Дэвид Куаммен

Межвидовой барьер: неизбежное будущее человеческих заболеваний и наше влияние на него

© Захаров А.В., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

«Своевременная и пугающая».

Дуайт Гарнер, New York Times

«Дэвид Куаммен из той редкой породы научных журналистов, которые и путешествуют, и обладают писательским талантом».

Натан Вулф, Nature

«Полный приключений триллер, который рассказывают нам с линии фронта профилактики пандемических болезней».

Лиззи Уэйд, Wired

«[Мистер Куаммен] не просто один из лучших наших научных писателей, но и вообще один из лучших писателей… То, что он так и не выиграл Национальную книжную премию или Пулитцеровскую премию, — просто стыдно… Терпеливый рассказчик, великолепный наблюдатель. Его черный юмор — острый и проницательный».

Дуайт Гарнер, New York Times

«Куаммен как учитель — лучше, чем пророк Иеремия. Он успокаивает нас, когда может, но не стесняется в выражениях, когда нужно».

Джеффри Бёрк, Bloomberg

«Куаммен отлично балансирует между техническими терминами и жуткими, сразу цепляющими описаниями и сценами из своих личных бесстрашных путешествий. Но его истинный дар — писательство, он великолепно соединяет почтительность с причудливостью».

Хлоя Шама, Smithsonian

«Читать не менее интересно, чем «Эпидемию. Настоящую и страшную историю распространения вируса Эбола» Ричарда Престона… Дэвид Куаммен — один из лучших научных писателей».

Seattle Times

«Это пугающий, но интереснейший шедевр жанра научного репортажа, который читается, как детектив. Дэвид Куаммен зовет нас с собой, чтобы мы могли лучше понять СПИД, Эболу и другие болезни, у которых есть одно жуткое сходство: все они передались людям от диких животных. Объясняя эту растущую тенденцию, Куаммен не только предупреждает нас о болезнях, грозящих нам в будущем, но и заставляет задуматься о месте нас, людей, в экосистеме Земли».

Уолтер Айзексон, автор книги Steve Jobs

«Литературное крещендо».

Эйприл Дембоски, Financial Times

«Назвать Дэвида Куаммена одним из наших лучших научных писателей — значит принизить его. Он один из наших величайших писателей вообще… Работа автора — это медицинский триллер, завернутый в едва ли не самый элегантный язык и самые изощренные размышления, которые вы можете себе представить».

Хэмптон Сайдс, историк, автор бестселлеров и редактор журнала Outside

«Дэвид Куаммен снова это сделал. Его занимательная и ужасающая книга— это триллер в реальной жизни, исход которого важен для всех нас».

Элизабет Кольберт, автор книги Field Notes from a Catastrophe

«Дэвид Куаммен, возможно, мой любимый из ныне живущих научных писателей: дружелюбный, эрудированный, элегантный, невероятно забавный и глубоко гуманный».

Кэтрин Шульц, журнал New York

«Это произведение идет против рыночного тренда «одна-единственная гипотеза, тенденциозный подбор фактов, все очень аккуратненько подогнано», как для речи на конференции TED».

Эд Йонг, создатель блога Not Exactly Rocket Science на сайте National Geographic

«Крайне увлекательно… Рассказы [Куаммена] очень колоритны… В лучших моментах они заставляют задуматься и занервничать».

Алан Сипресс, Washington Post

«Самая жуткая книга, которую вы прочтете в этом году».

Daily Beast

«Это вам не типичные журналистские страшилки. Книга соединяет в себе тщательность настоящего расследования и напряженность детективного романа; увлекательнейшая работа, которая заставляет читателей думать над ответами еще до того, как будут подняты вопросы… Замечательное достижение».

Science

«Куаммен — яркий писатель и хороший детектив, который отслеживает болезни вплоть до их первого появления и происхождения, во многих случаях еще не подтвержденного».

Economist

«Амбициозное, энциклопедическое путешествие… Мистер Куаммен провел великолепную работу, продемонстрировав нам, что немалая часть научных знаний весьма условна и что инфекционные болезни таят в себе еще много неизвестного».

Ричард Престон, автор книги «Эпидемия. Настоящая и страшная история распространения вируса Эбола»

«Мастер представления даже самых сложных научных данных в удобоваримом виде, позволяющем не терять их смысл. Куаммен излагает основы зоонозной экологии и эпидемиологии с завораживающей ясностью».

Энни Готтлиб, журнал Scientist

Посвящается, как и всегда,

Бетси

И я взглянул, и вот конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли — умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными.

Откровение 6:8

Глава 1

Конь бледный

1

Вирус, ныне известный как Хендра, был не первой из новых страшных инфекций. Не был он и худшим. В сравнении с некоторыми другими он кажется относительно мелким и незначительным. Числовые показатели смертности были небольшими, когда он только появился, и остались такими же небольшими; географическое распространение было узким, да и последующие вспышки не унесли его далеко от места происхождения. Он впервые проявил себя близ Брисбена, в Австралии, в 1994 году. Поначалу заболевших было всего двое, а умер из них только один. Нет, подождите, поправка: заболели два человека, и один из этих людей умер. Были и другие жертвы, которые страдали и умирали; их набралось больше десятка. То были лошади, и их история — часть этой большой истории. Болезни животных и людей, как мы увидим, — две стороны одной медали.

Появление вируса Хендра не казалось чем-то пугающим или вообще достойным упоминания в новостях, — если, конечно, вы жили не на востоке Австралии. Ему не сравниться с землетрясением, войной, бойней в школе, устроенной одним из учеников, или цунами. Но он был особенным. Жутковатым. Сейчас о вирусе Хендра уже знают больше, — по крайней мере, австралийцы и ученые, изучающие болезни, — так что он кажется немного менее страшным, но все равно необычным. Он парадоксален: встречается очень редко, но при этом репрезентативен в определенном широком смысле слова. Именно по этой причине как раз с него можно начать разбираться в новой вирусной реальности, в которой сейчас живет эта планета, — реальности, которая привела к смерти более 30 миллионов человек с 1981 года. Реальности, включающей в себя явление, известное как зооноз.

Зооноз — это болезнь животных, которой могут заразиться люди. Таких болезней больше, чем вы думаете. Одна из них — СПИД. К ним же принадлежат и разнообразные виды гриппа. Если задуматься о них как о группе, то подтвердится старая дарвиновская истина (самая мрачная из всех его истин, хорошо известная, но которой так часто пренебрегают): человек есть животное, неразрывно связанное с другими животными своим происхождением и наследием, в болезни и в здравии. А если рассматривать их отдельно, — начав, например, с этого малоизвестного случая в Австралии, — это послужит полезным напоминанием, что ничто, в том числе и болезни, не появляется из ниоткуда.

2

В сентябре 1994 года среди лошадей, живущих в северном пригороде Брисбена, началась ужасная эпидемия. То были чистокровные верховые лошади, избалованные, лоснящиеся животные, которых разводили для скачек. Сам пригород назывался Хендра. Это маленький старый райончик, полный ипподромов, жокеев, обшитых вагонкой домиков, задние дворы которых переоборудовали в конюшни, газетных киосков, где продавались советы по ставкам на скачках, и маленьких кафешек с названиями вроде «Кормушка». Нулевым пациентом стала гнедая кобыла по имени Драма-Сириз, вышедшая со скачек на почетную пенсию; она была уже глубоко жеребая (то есть на большом сроке беременности).

Проблемы у Драма-Сириз начались на пастбище для отдыха в нескольких милях к юго-востоку от Хендры, куда лошадей отправляют между забегами. Она жила там как кобыла-производительница и осталась бы почти до родов, если бы не заболела. С ней не было ничего особенно плохого, — по крайней мере, так казалось поначалу. Она просто не очень хорошо выглядела, так что ее тренер решил, что лучше будет забрать ее на конюшню. Тренером был сообразительный маленький человечек по имени Вик Рейл — обаятельный, с зачесанными назад темно-русыми волосами и репутацией мошенника в мире местных скачек. Он был «крепким, как гвоздь, но симпатичным жуликом» — так отозвался о Викки один из его знакомых. Он многим не нравился, но никто не отрицал, что в лошадях он смыслит.

Забирать Драма-Сириз на специальном грузовике поехала подруга Рейла, Лиза Саймонс. Кобыла двигалась с большой неохотой. Казалось, что у нее болели ноги. Вокруг губ, глаз и челюсти все воспалилось. Когда Драма-Сириз привезли в скромную конюшню Рейла в Хендре, она по-прежнему мало двигалась и обильно потела. Надеясь выкормить ее и спасти хотя бы жеребенка, Рейл попытался насильно накормить ее тертой морковью и патокой, но она ничего не ела. После этой попытки Вик Рейл помыл руки, но, судя по всему, недостаточно тщательно.

Все это произошло в среду, 7 сентября 1994 года. Рейл позвонил своему ветеринару, долговязому Питеру Риду, трезвомыслящему, профессиональному врачу. Тот приехал и осмотрел кобылу. Для нее в конюшне оборудовали отдельный загончик из шлакоблоков с песчаным полом, неподалеку от других лошадей Рейла. Доктор Рид не обнаружил ни выделений из носа и глаз, ни признаков боли, но она казалась бледной тенью своей прежней крепкой фигуры. «Депрессия» — таков был его диагноз; на ветеринарном жаргоне это означает физический, а не психологический недуг. У нее были повышены пульс и температура. Рид заметил воспаление на морде. Открыв ей рот, чтобы осмотреть челюсти, он заметил остатки тертой моркови, которые она то ли не удосужилась, то ли не смогла проглотить, и сделал инъекции антибиотиков и обезболивающих. А потом уехал домой. Часа в четыре утра на следующий день ему позвонили. Драма-Сириз выбралась из загона, упала во дворе и умирает.

Рид спешно собрался и приехал на конюшню, но к тому времени Драма-Сириз уже умерла. Смерть вышла быстрой и жуткой. Лошади становилось все хуже; возбужденная, она выбралась из загона, пока дверь была открыта, несколько раз упала, разодрала ногу до кости, встала, снова упала во дворе, а затем конюх прижал ее к земле, чтобы уберечь от новых травм. В отчаянии она вырвалась, врезалась в кучу кирпичей, а затем конюх и Рейл общими усилиями снова прижали ее к земле; последний вытер с ее носа пенистые выделения, пытаясь помочь ей дышать, но она все равно вскоре умерла. Рид осмотрел тело, заметив прозрачную пену на ноздрях, но вскрытия проводить не стал, потому что Вик Рейл не мог позволить себе такого любопытства, — а еще, в общем говоря, потому, что никто не мог предвидеть вспышки заболевания, при которой любые подобные данные будут полезны. Труп Драма-Сириз бесцеремонно увезла та же компания, что и обычно, в ту же общую могилу, куда сбрасывают мертвых лошадей в Брисбене.

Причина смерти так и осталась невыясненной. Ее укусила змея? Или она съела какое-нибудь ядовитое растение на захудалом, неухоженном пастбище? Но все эти гипотезы внезапно развалились через тринадцать дней, когда заболели и другие лошади в той же конюшне. Они валились, словно костяшки домино. Нет, дело не в змеином укусе и не в ядовитой еде. Это что-то заразное.

Другие лошади страдали от лихорадки, респираторного дистресса, покраснения глаз, спазмов и неповоротливости; у некоторых из ноздрей и рта шла кровавая пена; у нескольких опухли морды. Рид видел, как одна лошадь лихорадочно пыталась промыть рот в ведре с водой. Другая билась головой о бетонную стену, словно обезумев. Несмотря на героические усилия Рида и остальных, в следующие несколько дней умерли еще двенадцать животных — одни в страшных мучениях, других усыпили. Рид позже сказал, что «оно поразило всех этих лошадей с невероятной скоростью», но в те первые моменты никто не разбирался, что это за «оно». Но что-то очень быстро убивало лошадей. На пике кризиса за двенадцать часов в агонии или от эвтаназии умерло семь животных. Семь павших лошадей за двенадцать часов — это ужас даже для закаленного, опытного ветеринара. Одна из них, кобыла по кличке Селестиал-Чарм, умерла в таких судорогах, что Рид даже не смог подобраться к ней, чтобы сделать укол милосердия. Еще одну лошадь, пятилетнего мерина, отослали из конюшни Рейла на другое пастбище для отдыха, на севере, но по прибытии у него были уже все признаки болезни, и его вскоре усыпили. Местный ветеринар провел вскрытие мерина и обнаружил кровоизлияния в органах. В это же самое время у другого мерина в Хендре, из конюшни, стоявшей по соседству с той, что принадлежала Рейлу, проявились те же самые симптомы, и его тоже пришлось усыпить.

Что стало причиной всей этой жути? Как оно передавалось от одной лошади к другой — да и вообще поражало их сразу в таких количествах? Одной из версий было загрязнение корма токсинами. Или, возможно, кто-то подмешал яд даже умышленно. Рид размышлял, не может ли это быть работой какого-нибудь экзотического вируса, например, того, что вызывает африканскую чуму лошадей (АЧЛ), которую в Африке южнее Сахары переносят мокрецы. Вирус АЧЛ поражает не только лошадей, но и мулов, ослов и зебр, но в Австралии случаев АЧЛ отмечено не было, к тому же он не передается непосредственно от лошади к лошади. Плюс ко всему, в сентябре в Квинсленде прохладно, и местные мокрецы обычно неактивны и не кусаются. Так что АЧЛ — не вариант. Тогда, может быть, какой-нибудь другой странный микроб?

— Я никогда не видел, чтобы вирус делал что-то подобное, — говорил Рид. Весь тот период в целом он весьма сдержанно называл «довольно травматичным временем». Он продолжал лечить страдающих животных всеми доступными средствами, учитывая сомнительный диагноз: антибиотиками, обильным питьем, антишоковыми средствами.

Тем временем заболел сам Вик Рейл и его конюх. Поначалу казалось, что у них просто грипп — очень тяжелый грипп. Рейл лег в больницу, там ему стало хуже, и после недели в палате интенсивной терапии он умер. У него отказали органы, он не мог дышать. Вскрытие показало, что его легкие были наполнены кровью и другими жидкостями, а исследование на электронном микроскопе выявило какой-то вирус. Конюх, добродушный парень по имени Рэй Анвин, просто переболел дома и выжил. Питер Рид, хотя он работал с теми же самыми больными лошадьми, у которых из носа шла кровавая пена, вообще не заболел. Они с Анвином рассказали мне свои истории, когда я много лет спустя нашел их в Хендре, сделав несколько звонков.

В «Кормушке» мне сказали: «А, Рэй Анвин? Да, скорее всего, он работает у Боба Брэдшоу». Я нашел конюшню Боба Брэдшоу и встретил на подъездной дорожке человека, оказавшегося Анвином; он нес зерно в ведре. Тогда он был уже мужчиной средних лет, с желтовато-рыжими волосами и усталыми, печальными глазами. Его немного смущало внимание от незнакомца; к нему и до меня приходило немало врачей, официальных лиц из службы здравоохранения и местных репортеров. После того как мы сели и разговорились, он признался, что, конечно, не нытик, но здоровье у него с тех самых пор какое-то «кривое».

Когда вспышка лошадиной болезни достигла пика, в дело вмешался губернатор Квинсленда, отправив на конюшню ветеринаров и другой персонал из Департамента первичного сектора (отвечавшего за скот, природные ресурсы и сельское хозяйство штата), а также сотрудников квинслендского Минздрава. Ветеринары из ДПС начали проводить вскрытия — или, если проще, резать лошадей на куски в поисках улик — прямо на маленьком дворике Вика Рейла. Вскоре там повсюду валялись отрезанные головы и ноги, в канаву стекала кровь и другие жидкости, подозрительные органы и ткани упаковывали в сумки. Другой сосед Рейла, коллега-конник Питер Халберт, вспоминал об ужасающем зрелище, развернувшемся в соседнем дворе, когда мы с ним пили растворимый кофе у него на кухне. Пока закипал чайник, Халберт вспоминал мусорные контейнеры, которыми пользовались работники ДПС.

— Уличные мусорные баки на колесах, в них были лошадиные головы и ноги… Сахарку положить?

— Нет, спасибо, — ответил я, — мне черного.

— …лошадиные ноги, головы, кишки и все остальное закидывали в эти мусорные баки. Это… было… ужасно.

В середине дня, добавил он, слухи уже разлетелись по всей округе, и приехали телевизионщики с камерами.

— Ох! Это было просто жутко, дружище.

Потом приехала и полиция и огородила весь участок Рейла лентой оцепления, словно место преступления. Может быть, это все подстроил кто-то из его врагов? Изнанка мира скачек весьма неприятна, — возможно, даже более неприятная, чем в любом другом бизнесе. Питеру Халберту задавали каверзные вопросы — не мог ли Вик отравить своих лошадей, а потом и себя?

Пока полиция проверяла версии о саботаже и мошенничестве со страховкой, медики строили свои гипотезы. Одна из них — во всем виноват хантавирус. Группа этих вирусов уже давно известна вирусологам после эпидемий в России, Скандинавии и некоторых других странах, но в те времена о них говорили особенно громко — всего год тому назад, в 1993-м, новый хантавирус убил десять человек в регионе Четырех Углов[1] на юго-западе США. Австралия, что естественно, с настороженностью относится к любым экзотическим заболеваниям, пересекающим ее границы, и эпидемия хантавируса в стране была бы куда худшей новостью (правда, для людей), чем африканская чума лошадей. Так что сотрудники ДПС собрали образцы крови и тканей мертвых лошадей и отправили их в холодильниках в Австралийскую лабораторию здоровья животных, учреждение строгого режима, известное своей аббревиатурой AAHL (Australian Animal Health Laboratory; произносится «Аал») и расположенное в городке Джелонг к югу от Мельбурна. Команда микробиологов и ветеринаров провела тщательный анализ образцов; они хотели выявить в них микробы, вырастить их в культуре и выяснить, ими ли вызвана эта болезнь.

Они нашли вирус. Это оказался не хантавирус и не вирус АЧЛ. Это было что-то совсем новое; микроскопист AAHL раньше таких вирусов не видел, но размером и формой они напоминали представителей семейства парамиксовирусов. Этот новый вирус отличался от известных парамиксовирусов двойным рядом шипиков. Другие ученые из AAHL секвенировали часть вирусного генома и, введя последовательность в огромную базу данных вирусов, обнаружили слабое совпадение с одной из подгрупп парамиксовирусов. Визуальные впечатления микроскописта, похоже, подтвердились. Совпадение обнаружилось с морбилливирусами, группой, в которую входят вирусы чумы копытных и чумы плотоядных, а также вирус человеческой кори. Таким образом, новый образец из Хендры был классифицирован и получил имя, основанное на предварительной идентификации: морбилливирус лошадей (equine morbillivirus, EMV), или, грубо говоря, лошадиная корь.

Примерно в это же время специалисты AAHL провели анализ образцов тканей, взятых из почки Вика Рейла во время вскрытия. В этом образце тоже обнаружился точно такой же вирус, что подтвердило, что морбилливирус лошадей поражает не только лошадей. Позже, когда выяснилось, насколько же этот вирус уникален, от названия EMV отказались и микроб получил название по месту, где его обнаружили: вирус Хендра.

Обнаружение нового вируса стало лишь первым шагом для разрешения загадки Хендры, не говоря уж о понимании болезни в целом. Второй шаг — найти, где прячется этот вирус. Где он существовал, пока не начал убивать лошадей и людей? Ну, а дальше следовал третий шаг — и новая группа вопросов: как вирус выбрался из своего тайного укрытия? Почему здесь? Почему сейчас?

После нашего первого разговора в одном из кафе Хендры Питер Рид отвез меня на несколько миль к юго-востоку, через реку Брисбен, на то самое пастбище, где заболела Драма-Сириз. Оно располагалось в районе Кэннон-Хилл, который когда-то был пасторальной равниной, окруженной городом, а сейчас превратился в процветающий пригород чуть в стороне от шоссе M1. Бывшее пастбище застроено домами на аккуратных прямых улочках. От прежнего пейзажа не осталось почти ничего. Но в конце одной улицы был перекресток с круговым движением, который назывался «площадью Каллиопы». Посреди него стояло старое дерево — крупнолистый фикус, под которым кобыла, должно быть, пряталась от свирепого субтропического австралийского солнца.

— Вот оно, — сказал Рид. — Вот это чертово дерево.

Он имел в виду, что именно на нем собирались летучие мыши.

3

Инфекционные болезни окружают нас повсюду. Инфекционные болезни — это своеобразный натуральный цемент, который скрепляет одно существо с другим, один вид с другим в сложных биофизических структурах, которые мы называем экосистемами. Это один из базовых процессов, изучаемых экологами, — вместе с хищничеством, конкуренцией, разложением и фотосинтезом. Хищники — сравнительно крупные создания, которые поедают добычу снаружи. Патогены (болезнетворные микробы, в том числе вирусы) — сравнительно мелкие создания, которые поедают добычу изнутри. Инфекционные болезни могут казаться ужасными и отвратительными, но в обычных условиях они так же естественны, как то, что львы делают с антилопами-гну и зебрами, а совы — с мышами.

Но условия не всегда бывают обычными.

Точно так же, как и у хищников, у патогенов есть «любимые» жертвы, к которым они привыкли. Лев может иногда повести себя неожиданным образом, — скажем, убить корову вместо антилопы или человека вместо зебры, — и точно так же и патоген способен найти для себя новую цель. Может произойти любая случайность или аберрация. Обстоятельства меняются, а вместе с ними меняются потребности и возможности. Когда патоген перепрыгивает с животного на человека и ему удается обосноваться в организме, вызвав болезнь или даже смерть, результат такого «прыжка» называется зоонозом.

Зооноз — это довольно специфический термин, неизвестный большинству людей, но он помогает прояснить биологические сложности, которые стоят за зловещими заголовками о свином гриппе, птичьем гриппе, SARS и прочих новых болезнях в целом, угрозе глобальной пандемии. Он помогает нам понять, почему медицине и здравоохранению удается победить одни ужасные заболевания, вроде оспы и полиомиелита, но не удается справиться с другими ужасными заболеваниями, например, лихорадкой денге или желтой лихорадкой. Он сообщает нам кое-что важное о происхождении СПИДа. Это слово будущего, которое будет часто звучать в XXI веке.

Эбола — это зооноз. И бубонная чума тоже. И так называемый «испанский грипп» 1918–1919 гг., источником которого стала дикая водоплавающая птица; через промежуточных носителей — домашних животных (утку на юге Китая? свинью в Айове?) он передался людям, убил почти 50 миллионов человек, после чего ушел в небытие. Собственно, любой человеческий грипп — это зооноз. Равно как и оспа обезьян, бычий туберкулез, болезнь Лайма, лихорадка Западного Нила, геморрагическая лихорадка Марбург, бешенство, хантавирусный кардиопульмональный синдром, сибирская язва, лихорадка Ласса, лихорадка Рифт-Валли, окулярный токсокароз, японская речная лихорадка, боливийская геморрагическая лихорадка, кьясанурская лесная болезнь и странное новое заболевание — вирусный энцефалит Нипах, который убивал свиней и работников свиноферм в Малайзии. Все эти болезни — результат действия патогена, который может передаваться людям от других животных. СПИД — это заболевание зоонозного происхождения, вызываемое вирусом, который, добравшись до людей благодаря нескольким случайным происшествиям в Западной и Центральной Африке, теперь передается между миллионами людей. Такая форма пересечения видового барьера — частое, а не редкое явление; примерно 60 процентов всех человеческих инфекционных заболеваний либо постоянно переходят от животных к людям, либо перешли от них недавно. Некоторые из них, — например, бешенство, — хорошо нам знакомы, широко распространены и до сих пор убивают людей тысячами, несмотря на то, что человечество веками пытается бороться с этими болезнями, международные организации устраивают кампании, направленные на устранение или контроль над ними, а ученые довольно хорошо понимают механизм их работы. Другие же болезни новые и проявляются необъяснимо спорадическим образом: убивают нескольких жертв (как Хендра) или несколько сотен (как Эбола[2]) там и тут, а потом исчезают на много лет.

Но есть и обратные примеры. Например, оспа — это не зооноз. Она вызывается вирусом, который в естественных условиях заражает только людей. (Лабораторные условия — это совсем другой вопрос; вирусом иногда в качестве эксперимента заражали приматов или других животных, обычно для исследования вакцин.) Именно поэтому глобальная кампания по искоренению оспы, созданная Всемирной организацией здравоохранения (ВОЗ), в 1980 году увенчалась успехом. От оспы удалось избавиться, потому что вирусу, который не может жить и размножаться нигде, кроме человеческого тела (или тщательно наблюдаемого лабораторного животного), просто некуда было деваться. Точно так же обстояли дела и с полиомиелитом, вирусным заболеванием, которое поражало людей тысячелетиями, но (по парадоксальным причинам, среди которых — улучшение санитарных условий и более поздний контакт детей с вирусом) превратилось в опасную эпидемическую угрозу в первой половине XX века, особенно в Европе и Северной Америке. В США проблемы с полиомиелитом достигли пика в 1952 году, когда эпидемия убила более трех тысяч человек, в основном детей, и парализовала (по крайней мере, частично) еще двадцать одну тысячу. Вскоре после этого широкое распространение получили вакцины, разработанные Джонасом Солком, Альбертом Сейбином и вирусологом Хилари Копровским (подробнее о его противоречивой карьере — позже), и от полиомиелита удалось избавиться почти по всему миру. В 1988 году ВОЗ и несколько организаций-партнеров запустили международную программу по полному искоренению болезни и она увенчалась успехом — заболеваемость снизилась на 99 процентов. Америка, Европа и Австралия заявили о полной ликвидации полиомиелита. По данным на 2011 год, небольшое число случаев полиомиелита наблюдается лишь в пяти странах: Нигерии, Индии, Пакистане, Афганистане и Китае[3]. Кампания по искоренению полиомиелита, в отличие от других благонамеренных и щедро финансируемых глобальных инициатив по здравоохранению, может завершиться полным успехом. Почему? Потому что вакцинация миллионов людей — это недорогой, простой и стопроцентно эффективный процесс, а кроме людей, вирусу полиомиелита скрыться негде. Он не зоонозный.

А вот зоонозные патогены скрыться могут. Именно поэтому они настолько интересны, сложны и приносят столько проблем.

Оспа обезьян — это болезнь, похожая на натуральную оспу; она вызывается родственником вируса оспы. Она по-прежнему угрожает жителям Центральной и Западной Африки. Оспа обезьян имеет одно важнейшее отличие от натуральной оспы: ее вирус может заражать не только людей, но и других приматов (отсюда название), а также некоторых млекопитающих, в том числе крыс, мышей, белок, кроликов и луговых собачек. Желтая лихорадка, которая тоже заразна и для обезьян, и для людей, вызывается вирусом, который передается от жертвы к жертве — в том числе от обезьян к людям — через укусы определенных видов комаров. Это более сложная ситуация. Первое, что из нее следует, — люди, скорее всего, и дальше будут болеть желтой лихорадкой, если только ВОЗ не уничтожит всех комаров или не перебьет всех уязвимых для инфекции обезьян в тропической Африке и Южной Америке. Бактерия-возбудитель болезни Лайма отлично умеет прятаться в белоногих мышах и других мелких млекопитающих. Эти патогены, конечно, скрываются не сознательно. Они живут там, где живут, и передаются так, как передаются, потому что эти варианты срабатывали для них раньше, давая возможности для выживания и размножения. По холодной дарвиновской логике естественного отбора эволюция превращает случайности в стратегию.

Самая неочевидная стратегия — прятаться в так называемом естественном резервуаре. Резервуар (некоторые ученые предпочитают термин «естественный носитель») — это живой организм, который переносит патоген, долгое время может хранить его в себе, но при этом практически (или вообще) не болеет. Когда болезнь вдруг исчезает между вспышками (как вирус Хендра в 1994 году), ее возбудитель должен ведь куда-то деваться, правильно? Может быть, возбудитель вообще исчез с лица земли, но, скорее всего, нет. Может быть, он полностью вымер в конкретном регионе и появится лишь после того, как ветер и «счастливая» случайность занесут его обратно. А может быть, он до сих пор прячется где-то поблизости, в каком-нибудь естественном резервуаре. В грызуне? Птице? Бабочке? Летучей мыши? Оставаться незамеченным в естественном резервуаре, пожалуй, проще всего, когда биоразнообразие высоко, а экосистема остается сравнительно нетронутой. Верно и обратное: экологические потрясения приводят к появлению болезней. Потрясите дерево, и из него что-нибудь выпадет.

Почти все зоонозные заболевания вызываются одним из шести видов патогенов: вирусами, бактериями, грибками, протистами (небольшими сложными существами, например, амебами; раньше они носили не очень точное название «простейшие»), прионами или червями. Коровье бешенство вызывается прионом — неверно свернутой белковой молекулой, которая заставляет неверно сворачиваться и другие молекулы, подобно «льду-девять», заразной воде из великолепного романа Курта Воннегута «Колыбель для кошки». Сонная болезнь, распространенная в Африке южнее Сахары, вызывается протистом Trypanosoma brucei, который передается между дикими млекопитающими, домашним скотом и людьми посредством укусов мухи цеце. Сибирская язва вызывается бактерией, которая может годами жить в почве в спящем состоянии, а затем, когда ее выкапывают, заражает людей через пастбищных животных. Токсокароз — это легкая зоонозная болезнь, вызываемая круглыми червями; вы можете заразиться ею от вашей собаки. Но, к счастью, как и собаке, вам помогут лекарства-антигельминтики.

Наибольшую проблему составляют вирусы. Они быстро эволюционируют, на них не действуют антибиотики, они зачастую трудноуловимы, разнообразны в своем действии, смертность от них бывает невероятно высока, а сами они при этом дьявольски просты, — по крайней мере, в сравнении с другими живыми или квазиживыми существами. Эбола, лихорадка Западного Нила, геморрагическая лихорадка Марбург, SARS, оспа обезьян, бешенство, боливийская геморрагическая лихорадка, лихорадка денге, желтая лихорадка, Нипах, Хендра, геморрагическая лихорадка с почечным синдромом (возбудитель, названный в честь корейской реки, дал название хантавирусам), чикунгунья, аргентинская геморрагическая лихорадка, болезнь Борна, грипп и ВИЧ (ВИЧ-1, который стал главной причиной пандемии СПИДа, и менее распространенный ВИЧ-2) — все это вирусные заболевания. Полный список намного длиннее. Есть, например, вирус с весьма колоритным названием «обезьяний пенистый вирус» (SFV), который заражает обезьян и людей в Азии, пересекая видовой барьер в тех местах, где люди близко контактируют с наполовину прирученными макаками (например, в буддийских и индуистских храмах). Среди людей, которые посещают эти храмы, кормят макак и заражаются SFV, есть и туристы из других стран. Кое-кто уносит с собой не только фотографии и воспоминания. По выражению выдающегося вирусолога Стивена С. Морза, «у вирусов нет средств передвижения, но многие из них объехали весь мир»[4]. Они не могут бегать, ходить, плавать или ползать. Но они находят, на ком можно ездить.

4

Изолировать микроб из Хендры было задачей вирусологов, которые работали в лабораториях строгого режима в AAHL. «Изолировать» в данном случае означает «найти немного вируса и вырастить его в бÓльших количествах». Изолят превращается в живую, контролируемую популяцию вируса, потенциально опасную, если ему удастся сбежать, но полезную для исследования. Частицы вируса настолько малы, что увидеть их можно только с помощью электронной микроскопии, которая их убивает, так что в процессе изоляции их присутствие нужно обнаруживать косвенным образом. Начинается все с небольшой частички ткани, капли крови или другого образца, взятого у жертвы болезни. Вы надеетесь, что эта частичка содержит вирус. Этот инокулюм, словно щепотку дрожжей, помещают в культуру живых клеток в питательной среде. А затем запускают инкубатор и ждут. Зачастую не происходит ничего. Если вам повезет, то что-нибудь произойдет. Вы поймете, что добились успеха, когда вирус обильно размножится и заявит о себе, нанеся видимые повреждения клеткам культуры. В идеальном случае он образует бляшки, большие отверстия в культуре; каждое такое отверстие является местом поражения вирусом. Этот процесс требует терпения, опыта, невероятно дорогих точных приборов, а также тщательнейших мер предосторожности против загрязнения (оно может исказить результаты) или случайной утечки (вы можете заразиться сами, подвергнуть опасности коллег или даже вызвать панику в целом городе). Лабораторные вирусологи — обычно нешумные люди. Вы не встретите их в барах, где они, размахивая руками, громко хвастаются, какая опасная у них профессия. Они обычно сосредоточенные, аккуратные и малоподвижные, как физики-ядерщики.

А вот искать, где вирус живет в «диком» виде, — совсем другое дело. Это работа на природе, и там труднее контролировать риски, — примерно, как при ловле медведей гризли для переселения. Нет, люди, которые ищут вирусы в природе, как и лабораторные специалисты, нешумны и небеспечны — они не могут себе этого позволить. Но они работают в более шумной, беспорядочной, непредсказуемой среде: в живой природе. Если есть причина полагать, что тот или иной новый вирус, поразивший людей, является зоонозным (а большинство вирусов именно таковы), поиск может завести вас в лес, болото, на посевное поле, в старое здание, канализацию, пещеру или даже на пастбище для лошадей. Охотник на вирусы — это полевой биолог, скорее всего, обладающий продвинутой подготовкой в человеческой медицине, ветеринарии, экологии или каком-то сочетании трех этих дисциплин; это человек, которого интересуют вопросы, ответы на которые можно найти, ловя и осматривая животных. Юм Филд, долговязый мужчина с тихим голосом, идеально подходит под это описание. Когда он заинтересовался вирусом Хендра, ему было тридцать с небольшим.

Филд вырос в провинциальных городках на побережье Квинсленда: от Кейрнса до Рокгемптона. В детстве он любил природу, лазал по деревьям, гулял по лесу, а каникулы проводил на молочной ферме дяди. Его отец работал детективом в полиции — так что не стоит слишком удивляться, что сын отчасти пошел по его стопам, хотя занимается не людьми, а вирусами. Филд получил степень бакалавра ветеринарии в Квинслендском университете в Брисбене и подрабатывал волонтером в приюте для животных, помогая лечить раненых диких животных. Окончив университет в 1976 году, он работал в ветеринарной клинике в Брисбене, а потом объездил весь штат в качестве сменщика (или, как выражаются в Австралии, «местоблюстителя»). За это время ему довелось лечить немало лошадей. Но он понял, что дикая природа привлекает его намного больше, чем домашние животные и скот, так что в начале 90-х Филд вернулся в Квинслендский университет, на этот раз — за степенью доктора экологии.

Он изучал охрану дикой природы, и вскоре ему понадобилась тема для диссертации. Поскольку одичавшие кошки (домашние кошки, сбежавшие от владельцев и обосновавшиеся в природе) наносят значительный урон австралийской природе, убивая небольших сумчатых и птиц и служа источниками болезней, Филд организовал исследование популяций одичавших кошек и их воздействия на природу. Когда случилась вспышка заболевания в конюшне Вика Рейла, он отлавливал кошек и надевал на них ошейники с радиопередатчиками. Один из научных руководителей Филда, ученый, работавший с Департаментом первичного сектора, спросил Филда, не будет ли ему интересно изменить тему проекта. Департаменту требовался ученый для изучения экологической стороны нового заболевания.

— Так что я забросил одичавших кошек, — сказал мне Филд, когда я много лет спустя встретился с ним в Институте исследования животных, учреждении ДПС близ Брисбена, — и начал искать естественные резервуары вируса Хендра.

Он начал поиски с показательного случая — первой умершей лошади, ее истории болезни и места проживания. То была Драма-Сириз, беременная кобыла, которая заболела на пастбище в Кэннон-Хилле. Единственное, что ему было известно, — что этот вирус принадлежит к группе парамиксовирусов, а другой ученый из Квинсленда несколько лет тому назад нашел новый парамиксовирус в грызунах. Так что Филд расставил ловушки вокруг пастбища и стал ловить в них всех мелких и средних позвоночных: грызунов, поссумов, бандикутов, пресмыкающихся, земноводных, птиц, даже одичавших кошек, — после чего брал у них кровь. С особым подозрением он относился именно к грызунам. Все образцы крови он отправлял в лабораторию ДПС, чтобы их проверили на антитела к вирусу Хендра.

Проверка на антитела отличается от изоляции вируса примерно тем же, чем отпечаток ботинка отличается от самого ботинка. Антитела — это молекулы, которые вырабатываются иммунной системой носителя после появления незваного биологического гостя. Они имеют особую форму, предназначенную, чтобы соединяться с конкретным вирусом, бактерией или другим микробом и выводить его из строя. Их специфичность и тот факт, что они остаются в кровеносной системе и после того, как незваного гостя удалось изгнать, делают их ценной уликой, сообщающей о том, что вы больны или болели ранее. Именно такую улику и надеялся найти Юм Филд. Но у грызунов из Кэннон-Хилла не нашлось антител к вирусу Хендра. Ни у каких других животных — тоже, и он не мог понять, почему. Либо он ищет не там, где надо, либо там, где надо, но не так, либо неудачно выбрал время. Пожалуй, настоящая проблема — это действительно время, подумал он. Драма-Сириз заболела в сентябре, с тех про прошло полгода, а он ведет поиски в марте, апреле или мае. Он подозревал, что «появление либо вируса, либо носителя» на пастбище в Кэннон-Хилле «носит сезонный характер», и сейчас, скорее всего, не сезон. Проверка кошек, собак и крыс, живших по соседству с конюшней Рейла, тоже не дала результатов.

Сезонный характер вируса — это одна возможность. Но была и другая — более короткий цикл появления и исчезновения. Летучие мыши, например, по ночам в огромных количествах слетались на пастбище Кэннон-Хилл, чтобы поесть, но днем возвращались спать в свои гнезда. Питер Рид слышал от одного жителя Кэннон-Хилла, что в темные часы «летучих лисиц в небе чуть ли не больше, чем звезд». После этого Рид сообщил в AAHL, что стоило бы присмотреться к летучим мышам, но, похоже, его сообщение не дошло куда следует. Юм Филд и его помощники, искавшие естественный резервуар, зашли в тупик, и лишь в октябре 1995 года одно прискорбное событие дало им новую полезную информацию.

Молодой фермер Марк Престон, который выращивал сахарный тростник близ города Маккей, милях в шестистах к северу от Брисбена, испытал приступ сильных судорог. Жена отвезла его в больницу. Симптомы Престона были особенно тревожными, потому что это стало для него второй тяжелой болезнью всего за год. В августе 1994 года он пережил таинственную болезнь — головные боли, рвота, ломота в шее, затем предварительный диагноз «менингит неизвестного генеза», от которой он полностью выздоровел. Или, по крайней мере, так всем показалось. Менингит — это общий термин, которым называется любое воспаление оболочек, окружающих головной и спинной мозг; он может вызываться бактерией, вирусом или даже неожиданной реакцией на лекарство, а проходит иной раз таким же необъяснимым образом, как и начинается. Выздоровев, Престон как ни в чем не бывало продолжил жить и работать на своей ферме, где вместе с женой Маргарет, ветеринаром, практиковавшим на дому, выращивал сахарный тростник и держал жеребцов-производителей.

Что означали судороги Марка Престона — рецидив того самого непонятного менингита? После поступления в больницу у него начался тяжелый энцефалит — воспаление мозга — того же неясного генеза. С помощью лекарств удавалось сдерживать судороги, но врачи видели настоящие бури на его энцефалограмме. «Он оставался в глубоком бессознательном состоянии с постоянно повышенной температурой, — гласил медицинский отчет, — и умер через 25 дней после госпитализации»[5].

Сыворотка крови, взятая у Престона во время его последней болезни, дала положительный анализ на антитела к вирусу Хендра. И сыворотка крови, которую взяли год назад, во время первого таинственного приступа, тоже дала положительный результат, когда ее решили проверить. Его иммунная система уже тогда боролась с болезнью. Посмертное исследование мозговой ткани, а также другие тесты подтвердили присутствие вируса Хендра. Получается, этот вирус напал на Престона, затем успокоился, около года прожил в организме в латентной форме, а потом снова активизировался и убил его. Это было страшно, причем совсем по-новому.

Где Престон подхватил эту заразу? Следователи, собиравшие всю историю по крупицам, узнали, что в августе 1994 года на ферме Престонов умерли две лошади. Марк Престон помогал жене ухаживать за ними во время внезапного смертельного заболевания и ассистировал ей во время вскрытий. Ткани, которые Маргарет Престон взяла у тех лошадей во время вскрытия, тоже дали положительный анализ на вирус Хендра. Однако несмотря на то, что Маргарет Престон тоже контактировала с вирусом, она осталась здоровой, — точно так же, как и Питер Рид, работавший на конюшне Вика Рейла несколько недель спустя. Оба ветеринара остались совершенно здоровыми и возник логичный вопрос — насколько заразен на самом деле этот вирус? А случай с Престоном, который произошел на таком расстоянии от первой вспышки, заставил экспертов задать и еще один, весьма тревожный вопрос: насколько далеко он распространился? Если принять расстояние от Хендры до Маккея за радиус потенциального распространения и нарисовать круги с этим радиусом вокруг мест обеих вспышек, то внутрь кругов попадут около 10 миллионов человек — почти половина населения Австралии.

Насколько велика на самом деле проблема? Как широко распространен вирус? Одна группа ученых, которую возглавлял инфекционист Джозеф Маккормак и которая базировалась в брисбенском госпитале, где умер Вик Рейл, рассматривала вопрос предельно широко. Они провели скрининг сыворотки крови пяти тысяч лошадей в Квинсленде, — похоже, вообще всех лошадей, у которых им позволили взять анализ, — и 298 человек, которые контактировали с больными вирусом Хендра. Ни у людей, ни у лошадей антител к вирусу не обнаружилось. После этих отрицательных результатов, представляется мне, сотрудники служб здравоохранения вздохнули с облегчением, а вот ученые озадаченно нахмурились. «Похоже, для передачи инфекции от лошадей к людям требуется очень близкий контакт» — к такому выводу пришла группа Маккормака[6]. Но этот вывод отрицал очевидное. Если требуется «очень близкий контакт», то почему тогда Маргарет Престон пережила своего мужа? На самом деле, дела обстояли вот так: чтобы заболел человек, требуется очень близкий контакт, плюс чтобы ему очень не повезло, плюс, возможно, еще пара каких-то факторов — и никто не знал, что это могут быть за факторы.

Но случай с Марком Престоном дал ценную информацию Юму Филду — вторую точку на карте, вторую точку на временном графике. Вирус Хендра в Маккее в августе 1994 года — и вирус Хендра на пастбище Кэннон-Хилл и в конюшне Рейла в сентябре 1994 года. Филд поехал в Маккей и продолжил работу по тому же методу: ловил животных, брал у них кровь и отправлял сыворотку на анализ. Но антител опять не обнаружилось. Еще он взял кровь у раненых или каким-то иным образом ослабленных диких животных, которых выхаживали в неволе, прежде чем выпустить (если возможно) обратно в природу. Людей, которых занимаются этим выхаживанием, в Австралии называют «опекунами»; эти добросердечные зоологи-любители объединены в некое подобие организации. Обычно они делятся по видам: есть опекуны кенгуру, птиц, поссумов и летучих мышей. Юм Филд знал об опекунах еще с тех пор, как сам работал ветеринаром; по сути, он и сам был таким опекуном, работая в юности в приюте для животных. Теперь же он с помощью опекунов собирал у животных анализы.

Но, черт возьми, вирус Хендра не нашелся и у них.

В январе 1996 года, когда поиски естественного резервуара зашли в тупик, Филд принял участие в «мозговом штурме», устроенном официальными лицами и учеными; его туда вызвал начальник из ДПС. Что они делают не так? Как можно лучше выбрать цель приложения усилий? Где вирус Хендра нанесет следующий удар? Скаковая индустрия Квинсленда могла понести многомиллионные убытки, жизни людей подвергаются опасности. То была неотложная проблема для управленцев и пиарщиков, а не только медицинская загадка. На том собрании озвучили один интересный метод расследования: биогеографию. Казалось очевидным, что естественный резервуар (или резервуары), что бы это ни было за животное, должен обитать и в Маккее, и в Кэннон-Хилле — или, по крайней мере, находиться там какую-то часть года, в том числе в августе и сентябре. Это указывало на животных, которые либо широко распространены по всему Квинсленду, либо путешествовали по всему штату. Участники собрания (отчасти руководствуясь генетическими данными, которые говорили, что локальных штаммов вируса нет, — соответственно, это сам вирус передвигается и преодолевает межвидовой барьер) склонялись ко второй из двух возможностей: резервуаром служит весьма подвижное животное, которое может преодолевать сотни миль вверх и вниз по побережью Квинсленда. Это, в свою очередь, навело подозрения на птиц и… летучих мышей.

Филд и его коллеги сразу отмели «птичью» гипотезу по двум причинам. Во-первых, они не знали никаких других парамиксовирусов, передающихся от птиц к людям. Во-вторых, млекопитающее просто казалось более вероятным вариантом естественного резервуара, учитывая, что вирус поражает людей и лошадей. Сходство одного животного-носителя с другим — это важный предсказательный фактор, определяющий, с какой вероятностью патоген может преодолеть межвидовой барьер. Летучие мыши, — конечно же, млекопитающие. И они очень подвижны. Кроме того, летучие мыши, как все знают, являются переносчиками по крайней мере одного страшного вируса — бешенства, хотя на тот момент считалось, что в Австралии бешенство искоренено. (Чуть позже будет обнаружено немало других вирусов, передающихся людям от летучих мышей, в том числе и в Австралии, но в 1996 году эта связь не казалась такой очевидной.) На собрании Филд получил новое задание: изучить летучих мышей.

Легко сказать. Ловить летучих мышей во время перелетов или даже в местах ночевок куда сложнее, чем ставить капканы на грызунов и поссумов на лужайке. Самые заметные и дальше всех путешествующие летучие мыши в Квинсленде — это так называемые летучие лисицы, представители четырех видов рода Pteropus. Это крупные, величественные создания с размахом крыльев около метра или даже больше. Летучие лисицы обычно ночуют в мангровых лесах, на поросших чайных деревом болотах или высоко в ветвях тропических лесов. Для их поимки потребуются особые инструменты и методы. Прежде чем начать подготовку, Филд сначала обратился к «опекунам». Эти люди уже держали летучих мышей в неволе. В Рокгемптоне, к северу от Маккея, он среди прочих раненых животных нашел в питомнике бавеанскую летучую лисицу (Pteropus alecto). Бинго: в крови, взятой у летучей лисицы, нашлись антитела к вирусу Хендра!

Но одного удачного момента для такого привередливого ученого, как Юм Филд, было мало. Да, теперь он знал, что бавеанские летучие лисицы могут заражаться вирусом Хендра, но это вовсе не значит, что они служат резервуаром — или, тем более, единственным резервуаром, — из которого болезнь передалась лошадям. Он с коллегами продолжил поиски. В следующие три недели антитела обнаружились у всех трех других видов: сероголовой летучей лисицы, очковой летучей лисицы и австралийской летучей лисицы. Кроме того, команда ДПС проверила старые образцы крови летучих лисиц, хранившиеся в архиве уже лет десять. И там тоже обнаружились характерные молекулярные следы вируса Хендра. Это показало, что рукокрылые являлись носителями вируса Хендра задолго до того, как он поразил лошадей Вика Рейла. А потом, в сентябре 1996 г., через два года после вспышки в колючей проволоке запуталась беременная самка сероголовой летучей лисицы.

Два плода-близнеца родились мертвыми, а ее саму пришлось усыпить. Эта летучая лисица не только дала положительный анализ на антитела: именно она стала первым рукокрылым, из организма которого удалось изолировать вирус Хендра. Вирус обнаружился в ее околоплодной жидкости, и он оказался неотличим от вируса Хендра, который нашли в лошадях и людях. Это, несмотря на всю необходимую научную осторожность, дало возможность назвать летучих лисиц как «вероятный» естественный резервуар для вируса Хендра.

Чем больше Филд с коллегами искали, тем больше находили улик, связанных с вирусом Хендра. После первых исследований летучих мышей в дикой природе антитела к вирусу Хендра обнаружились примерно у 15 процентов из них. Этот параметр — процент представителей популяции, у которых обнаружено либо заболевание, либо свидетельство того, что они болели в прошлом, — называется серопревалентностью. Серопревалентность — это основанная на ограниченной выборке оценка, которая позволяет получить представление о том, какой процент всей популяции перенес болезнь. Чем больше команда проводила анализов, тем больше росла серопревалентность. Через два года, проверив 1043 летучих лисицы, Филд и компания сообщили, что серопревалентность вируса Хендра равна 47 процентам. Проще говоря, почти половина крупных летучих мышей, летающих по Восточной Австралии, являлись носителями этого вируса в настоящее время или переносили его в прошлом. Казалось, что вирус Хендра должен вот-вот пролиться на всех дождем.

Ученые публиковали свои находки в научных журналах вроде Journal of General Virology и The Lancet, но кое-какие данные просочились и в газеты. Одна из них вышла с заголовком «Летучие мыши — носители опасного вируса, индустрия скачек под угрозой». Оцепленная конюшня Рейла и заваленная расчлененными лошадьми территория — просто великолепные кадры для телекомпаний, которые лишь подогревали интерес к теме. Некоторые репортажи были на самом деле точными и здравыми, но не все, и уж точно ни один из них не смог успокоить публику. Люди встревожились. После того как летучих лисиц объявили естественным резервуаром, да еще и с высокой серопревалентностью, их репутация, и без того уже подмоченная похожими проблемами в прошлом, еще сильнее испортилась. Летучих мышей никогда особенно не любили, но теперь в Австралии их невзлюбили особенно.

Один выдающийся тренер скаковых лошадей изложил мне свои взгляды на эту тему на ипподроме в Хендре в солнечный субботний день во время перерыва между скачками.

— Вирус Хендра! — взорвался он, едва я упомянул этот микроб. — Они не должны его допускать!

«Они» — это некие государственные служащие.

— Они должны избавиться от летучих мышей! Эти летучие мыши вызывают болезнь! Они висят вниз головой и срут на себя!

(«Это вообще возможно? — подумал я. — Кажется маловероятным с биологической точки зрения.)

— А еще они срут на людей! Все перевернули с ног на голову — это люди должны срать на них! Зачем они вообще нужны? Надо от них избавиться! Почему этого еще не сделали? Потому что сентиментальные «зеленые» не позволяют! — ворчал он.

Мы сидели в «Баре для своих», куда пускают только профессионалов, связанных со скачками; меня туда впустили, потому что я сопровождал Питера Рида.

— Государство должно защищать людей! Защищать ветеринаров, таких, как наш друг Питер! Бу-бу-бу, бу-бу-бу и еще бу-бу-бу!‥

И так далее. Этот тренер, легенда австралийских скачек, был невысоким, задиристым, как бойцовый петух старичком лет восьмидесяти, с зачесанными назад седыми волосами. Я был гостем в его клубном доме, так что обязан был проявить уважение — ну, или, по крайней мере, определенное снисхождение. (К тому же, справедливости ради, этот разговор состоялся вскоре после того, как от вируса Хендра умер еще один человек — доктор Бен Каннин, ветеринар из Квинсленда; он заразился, когда лечил больных лошадей. Смертельный риск для конников и экономический риск для всей скаковой индустрии Австралии был, несомненно, очень высок.) Когда я мягко намекнул, что хочу процитировать слова этого тренера в книге, он немного смягчился, но суть его слов осталась прежней.

К «сентиментальным зеленым» он относил и опекунов летучих мышей. Но даже эти мягкосердечные активисты испугались, когда ознакомились с накапливавшимися данными. Их беспокоили две вещи, которые приходилось как-то балансировать: с одной стороны, вирус еще сильнее испортит репутацию летучих мышей и начнутся призывы к их истреблению (вроде тех, что прозвучали из уст старого конника); с другой стороны, они сами могут заразиться, ухаживая за летучими мышами. Эта «другая сторона» стала совершенно новой проблемой. Им пришлось крепко задуматься о своих обязательствах. В конце концов, они же любят летучих мышей, а не вирусы. Относятся ли вирусы к дикой природе? Большинство людей считают, что нет. Несколько опекунов попросили взять у них кровь на антитела, и с этой просьбы началась широкомасштабная программа, которую быстро организовала и возглавила Линда Селви, молодой врач-эпидемиолог из Квинслендского университета.

Селви обратилась в организации опекунов дикой природы на юго-востоке Австралии, и ей удалось найти 128 опекунов летучих мышей, которые согласились сдать анализ — или даже настоятельно об этом просили. Вместе со своими помощниками Селви взяла кровь у участников программы и попросила их заполнить небольшую анкету. Анкеты показали, что многие из этих людей поддерживали длительный близкий контакт с летучими лисицами — кормили их, держали на руках, часто получали царапины или укусы. Один опекун получил укус в ладонь от летучей лисицы с положительным анализом на вирус Хендра. Самым неожиданным результатом исследования Селви стал процент носителей антител среди опекунов летучих мышей: он оказался нулевым. Несмотря на месяцы и годы близких контактов, несмотря на царапины, укусы, контакты со слюной и кровью, ни у одного человека не обнаружилось иммунологических свидетельств заражения вирусом Хендра.

Доклад Селви был опубликован в октябре 1996 года. Тогда она была аспиранткой. Позже она возглавила отдел заразных заболеваний в министерстве здравоохранения Квинсленда. Когда мы встретились за чашечкой кофе в шумном брисбенском кафе, я спросил ее:

— Кто вообще эти опекуны летучих мышей?

— Я не знаю, как их описать, — ответила Селви. — Ну, наверное, люди, которые очень любят животных.

— И мужчины, и женщины?

— В основном женщины, — сказала она и осторожно предположила, что у бездетных женщин больше времени и желания заниматься подобным «суррогатным материнством». Обычно они забирают животных домой, где устанавливают большую удобную клетку, в которой летучие мыши могут спать, когда за ними не ухаживают. Мне казалось удивительным, что настолько близкие отношения между летучими мышами и людьми, особенно учитывая такой высокий уровень серопревалентности у животных, не привели ни к единому случаю заболевания у людей. Ни один из 128 опекунов, участвовавших в исследовании Селви, не имел антител к вирусу.

— Что это сказало вам о природе вируса? — спросил я у нее.

— Что ему требуется некий усилитель, — ответила она, намекая на лошадей.

5

Давайте ненадолго отвлечемся и вспомним о болезни под названием ящур. О ней слышали все. Все смотрели фильм «Хад»[7]. Но большинство людей даже не подозревает, что с натяжкой ящур можно назвать зоонозом. Вирус, вызывающий ящур, принадлежит к группе пикорнавирусов — той же самой, к которой относится полиовирус и некоторые вирусы, похожие на те, что вызывают у людей простуду. Но люди редко заражаются ящуром и симптомы обычно ограничиваются сыпью на ладонях, ступнях или слизистой оболочке рта. Куда чаще и тяжелее болезнь протекает у парнокопытного домашнего скота — коров, овец, коз и свиней. (Дикие парнокопытные — олени, лоси, антилопы — тоже для нее уязвимы.) Главные клинические проявления — повышение температуры, хромота и везикулы (небольшие пузырьки) во рту, на носу и на ногах. У самок во время лактации сосцы иногда покрываются волдырями, которые затем лопаются и превращаются в язвы. Это плохо и для матери, и для детеныша. Смертность от ящура сравнительно низкая, но вот заболеваемость (распространение болезни среди популяции) обычно высока. Это значит, что болезнь очень заразна. Скот заболевает, нарушается режим питания и из-за этого падает производительность, что для ферм с большими объемами продукции и небольшими прибылями означает катастрофу. Из-за этих убытков и скорости распространения инфекции ящур с коммерческой точки зрения часто приравнивают к смертельному заболеванию: заразившиеся стада просто уничтожают, чтобы вирус не распространился и дальше. Никто не захочет покупать животных, которые могут быть носителями инфекции, так что доходы от экспорта падают до нуля. Коровы, овцы и свиньи не стоят ничего — хотя нет, даже меньше, чем ничего: они превращаются в дорогостоящую обузу. «С экономической точки зрения это самая важная в мире болезнь животных», — сообщает один авторитетный источник. И добавляет: «Эпидемия ящура в США принесла бы убытки в 27 миллиардов долларов из-за упущенных продаж и рынков»[8]. Вирус передается при прямом контакте, через фекалии, через молоко и даже через аэрозоли. Он может перелететь с одной фермы на другую, если воздух влажный, а ветер дует в нужную сторону.

Ящур по-разному действует на животных разных видов. Овцы обычно переносят инфекцию бессимптомно. У коров развиваются явные признаки заболевания и они могут передавать его друг другу при непосредственном контакте (например, когда трутся носами) или вертикально (от коровы к сосущему теленку). А вот свиньи — уникальный случай: они выделяют намного больше вируса, чем другой домашний скот, делают это в течение большего времени и распространяют вирус с каждым выдохом. Они вычихивают его, выфыркивают, выхрюкивают, высапывают, отрыгивают и откашливают. Одно экспериментальное исследование показало, что воздух, выдыхаемый свиньями, содержит в тридцать раз больше вируса ящура, чем выдохи зараженных коров или овец, а по воздуху вирус может разлетаться на несколько миль. Вот почему свиней считают «усиливающими» носителями этого вируса.

Усиливающий носитель — это живое существо, в котором вирус или другой патоген размножается и от которого распространяется в невероятном изобилии. На это невероятное гостеприимство могут влиять некий аспект физиологии носителя или его иммунная система, или история взаимодействия с этим микробом, или вообще бог знает что. Усиливающий носитель превращается в промежуточное звено между естественным резервуаром и каким-нибудь другим несчастным животным, другой жертвой, которой для заражения необходимы более высокая доза или более близкий контакт. Это явление можно объяснить с точки зрения порогов. Усиливающий носитель имеет сравнительно низкий порог заражения, но при этом выделяет огромную дозу вируса — достаточно большую, чтобы преодолеть более высокий порог у другого животного.

Не каждый зоонозный патоген требует усиливающего носителя, чтобы успешно заразить человека, но некоторым, очевидно, он нужен. Каким? Как действует этот процесс? Инфекционисты занимаются в том числе и этими вопросами. А пока что эта концепция остается гипотетическим инструментом. Линда Селви не упоминала о парадигме ящура, когда использовала слово «усилитель» в нашем разговоре о вирусе Хендра, но я понял, что она имеет в виду.

Тем не менее… почему лошади? Почему не кенгуру, вомбаты, коалы или потору? Если роль усилителя играет лошадь, то внимания заслуживает один очевидный факт: лошади — не коренной, а экзотический вид для Австралии. Впервые их завезли сюда европейские поселенцы всего двести лет назад. Вирус Хендра, — скорее всего, древний вирус, судя по строению его генома, прочитанного молекулярными эволюционными биологами. Дальний родственник морбилливирусов, он, скорее всего, очень долго обитал в Австралии и никто его не беспокоил. Летучие мыши — тоже древняя часть местной фауны; палеонтологическая летопись Квинсленда показала, что мелкие рукокрылые обитали там в течение как минимум 55 миллионов лет, а летучие лисицы, скорее всего, появились в регионе в раннем миоцене, около 20 миллионов лет назад. Люди добрались туда позже — время их присутствия измеряется всего лишь десятками тысячелетий. Если точнее, люди обитают в Австралии с тех пор, как первопроходцы, предки австралийских аборигенов, прибыли туда из Юго-Восточной Азии, храбро перебираясь с острова на остров в простеньких деревянных лодках через Южно-Китайское море и Малые Зондские острова, и заселили северо-западное побережье острова-континента. Это случилось по крайней мере сорок тысяч лет назад, возможно, и намного раньше. Итак, трое из четырех главных действующих лиц в этом сложном «спектакле» — летучие лисицы, вирус Хендра и люди, — скорее всего, сосуществовали в Австралии примерно с эпохи плейстоцена. А вот лошади там появились в январе 1788 года.

То была совсем небольшая перемена по сравнению со всем тем, что случилось позже. Первые лошади прибыли на кораблях Первого флота, которым командовал капитан Артур Филлип. Он должен был основать британскую колонию для преступников в Новом Южном Уэльсе. После пятимесячного путешествия по Атлантическому океану Филлип остановился в голландском поселении близ мыса Доброй Надежды, чтобы запастись провизией и скотом, а затем направился от Африки на восток. Он обогнул Землю Ван-Димена (ныне Тасмания) и пошел на север вдоль восточного побережья Австралии. Капитан Джеймс Кук уже побывал на этом континенте, «открыв» его, но первыми европейскими поселенцами стала именно группа Филлипа. В месте, располагавшемся неподалеку от современного Сиднея, он нашел отличную природную гавань, и его тюремные «ковчеги» высадили на берег 736 преступников, 74 свиньи, 29 овец, 19 коз, 5 кроликов и 9 лошадей — двух жеребцов, четырех кобыл и трех жеребят. До этого дня летописи — ни исторические, ни палеонтологические — не содержали ни единой записи о присутствии рода Equus в Австралии. Не было и никаких устных преданий (по крайней мере из тех, которыми удалось поделиться с большим миром) об эпидемиях вируса Хендра среди австралийских аборигенов.

Итак, 27 января 1788 г. все элементы наконец-то собрались вместе: вирус, естественный резервуар, усиливающий носитель и уязвимые люди. А теперь появляется новая загадка. Лошадей капитана Артура Филлипа отделяет от лошадей Вика Рейла 206 лет. Почему вирус так долго ждал, чтобы проявить себя? Или, может быть, он уже проявлялся ранее, даже часто, но никто просто не знал, что это такое? Сколько случаев заражения вирусом Хендра в течение двух с лишним столетий неверно диагностировали, записывая причиной смерти, скажем, укус змеи?

Ответ ученых: «Мы не знаем, но работаем над этим».

6

Вирус Хендра в 1994 году стал лишь одним из ударов в барабанной дроби плохих новостей. В последние пятьдесят лет эта дробь звучит все громче, настойчивее и быстрее. Где и когда началась эта современная эра новых зоонозных заболеваний?

Обозначать только одну начальную точку будет несколько искусственно, но хорошей кандидатурой станет вирус Мачупо, поражавший жителей боливийских деревень в 1959–1963 гг. Тогда, конечно, он еще не назывался вирусом Мачупо, да и вообще не было известно, что это вирус. Мачупо — это название маленькой реки, протекающей в низинах на северо-востоке Боливии. Первый описанный случай заболевания прошел почти незамеченным — то была тяжелая, но несмертельная лихорадка, которой переболел местный фермер. Это случилось в сезон дождей 1959 г. В следующие три года в том же регионе отмечались случаи этой болезни, в том числе намного более тяжелые. Среди симптомов — высокая температура, озноб, тошнота и рвота, ломота в костях, носовые кровотечения и кровоточивость десен. Болезнь назвали El Tifu Negro («черный тиф», по цвету рвоты и стула); к концу 1961 года она поразила 245 человек, а смертность составила около 40 процентов. Она продолжала убивать людей, пока не удалось изолировать вирус, идентифицировать естественный резервуар и достаточно хорошо разобраться в динамике передачи, чтобы разрушить ее с помощью профилактических мер. Невероятную помощь оказали мышеловки. БÓльшая часть научной работы была проведена в трудных полевых условиях наспех собранной командой из американцев и боливийцев, включавшей в себя упорного молодого ученого по имени Карл Джонсон, не стеснявшегося в выражениях и зачарованного опасной красотой вирусов. Он и сам подхватил эту болезнь и едва от нее не умер. Все это случилось еще до того, как Центры по контролю и профилактике заболеваний США (CDC) отправили из штаб-квартиры в Атланте хорошо экипированные отряды; Джонсон и его коллеги придумывали инструменты и методы прямо на ходу. Карл Джонсон, переживший ту лихорадку в панамском госпитале, позже сыграл огромную, влиятельную роль в долгой саге о новых патогенах.

Если составить краткий список ярких и пугающих событий этой саги, произошедших в последние десятилетия, то, кроме Мачупо (боливийской геморрагической лихорадки), в него можно включить геморрагическую лихорадку Марбург (1967), лихорадку Ласса (1969), Эболу (1976 — в этих событиях тоже принимал заметное участие Карл Джонсон), ВИЧ-1 (предположения появились в 1981 году, сам вирус изолирован в 1983), ВИЧ-2 (1986), вирус Син Номбре (1993), вирус Хендра (1994), птичий грипп (1997), вирусный энцефалит Нипах (1998), лихорадку Западного Нила (1999), SARS (2003) и свиной грипп, которого очень опасались, но ничего особенного так и не произошло (2009). Это драматический сериал, еще сильнее кипящий и кишащий вирусами, чем несчастная кобыла Вика Рейла, носившая это имя.

Можно, конечно, назвать этот список последовательностью прискорбных, но не связанных между собой событий — независимых несчастий, которые случились с нами, людьми, по неведомым причинам. Если смотреть с такой точки зрения, то Мачупо, ВИЧ, SARS и прочие заболевания — это стихийные бедствия или, как выражаются в английском языке, «деяния Бога» в переносном (или даже прямом) смысле, ужасные беды того же рода, что землетрясения, извержения вулканов и падения метеоритов; мы можем оплакивать их жертвы, как-то бороться с последствиями, но вот избежать — нет. Это пассивный, почти стоический взгляд. А еще он неправильный.

Не обманывайте себя: все эти вспышки заболеваний, возникающие одна за другой, взаимосвязаны. И они не просто происходят с нами — они незапланированное последствие того, что мы делаем. Они слияние сразу двух кризисов, поразивших нашу планету: экологического и медицинского. Их совместные последствия превращаются в череду странных и жутких новых заболеваний, которые появляются из неожиданных источников и вызывают глубокое беспокойство и дурные предчувствия у ученых, которые их изучают. Как эти заболевания перепрыгивают с животных на людей и почему в последние годы это происходит все чаще? Давайте сразу без прикрас: вызванные человеком экологические проблемы приводят к близким контактам с человеческой популяцией, а человеческая технология и поведение помогают этим патогенам все шире и быстрее распространяться. На эту ситуацию влияют три фактора.

Первый: деятельность человека приводит к разрушению (слово я подбирал очень тщательно) природных экосистем с катастрофической скоростью. Мы все знаем об этой проблеме в общих чертах. Вырубка лесов, строительство дорог, подсечно-огневое земледелие, охота на диких животных и употребление их в пищу (когда так делают африканцы, мы презрительно называем их добычу «bushmeat», а вот в Америке это просто «дичь»), расчистка лесов под пастбища, добыча минералов, заселение городов, расширение пригородов, химическое загрязнение, утечка удобрений в океан, избыточная добыча морепродуктов в океане, изменения климата, международный экспорт товаров, для производства которых требуется что-то из вышеперечисленного, и прочие «цивилизованные» вмешательства в природу — все это разрывает экосистемы на части. Само по себе явление не ново. Люди давным-давно всем этим занимались, используя простые инструменты. Но сейчас, когда людей уже семь миллиардов, и в их распоряжении есть современная техника, последствия от этой деятельности быстро накапливаются, достигая критической точки. Тропические леса — не единственные экосистемы, подвергающиеся опасности, но они самые богатые и сложно структурированные. В таких экосистемах живут миллионы видов живых существ, большинство из них — неизвестные науке, не классифицированные или, по меньшей мере, почти неизученные.

Второй: среди этих миллионов неизвестных существ есть вирусы, бактерии, грибы, протисты и другие организмы, многие из которых являются паразитами. Студенты-вирусологи сейчас говорят о «виросфере», огромном мире организмов, который по численности, пожалуй, превышает все другие группы. Многие вирусы, например, обитают в лесах Центральной Африки, паразитируя на грибах, животных, протистах или растениях; все они связаны экологическими отношениями, которые ограничивают их численность и географическое распространение. Эбола, Марбург, Ласса, оспа обезьян и предки вирусов иммунодефицита человека — лишь мизерная частичка того, что там еще есть, мириад еще не открытых вирусов, которые, возможно, живут в еще не открытых носителях. Вирусы могут размножаться только в живых клетках других организмов. Обычно они обитают в одном виде животного и растения, с которым у них устанавливаются очень близкие, долгие и часто (но не всегда) комменсальные отношения — зависимые, но безвредные. Вирусы не живут независимо. Они не вызывают суматохи. Они, может быть, иногда убивают нескольких обезьян или птиц, но их трупы быстро поглощаются лесом. Мы, люди, чаще всего этого даже не замечаем.

Третий: но вот теперь, из-за разрушения естественных экосистем такие микробы все чаще и чаще выбираются во внешний мир. Когда деревья срубают, а живших под ними животных уничтожают, населявшие их микробы разлетаются, словно каменная крошка от взорванного здания.

У паразитического микроба, изгнанного из среды обитания, лишенного привычного носителя, остается лишь два варианта: найти нового носителя, новый вид носителей… или вымереть. Дело не в том, что они сознательно атакуют нас, а просто в том, что мы сами лезем повсюду, что мы слишком доступны. «Если посмотреть на мир с точки зрения голодного вируса, — писал историк Уильям Макнил, — или даже бактерии, мы представляем собой совершенно потрясающую кормовую базу: миллиарды человеческих тел, причем в довольно недавнем прошлом нас было вполовину меньше. Всего за 25 или 27 лет наша численность удвоилась. Потрясающая цель для любого организма, который может адаптироваться для вторжения в нас»[9]. Вирусы, особенно те, геном которых состоит из РНК, а не ДНК, что делает их более склонными к мутациям, умеют адаптироваться очень хорошо и быстро.

Все эти факторы привели не только к новым инфекциям и драматичным маленьким вспышкам болезней, но и к новым эпидемиям и пандемиям, самой ужасной, катастрофической и печально знаменитой из которых является та, что вызвана штаммом вируса, известным как группа M ВИЧ-1. Именно этот штамм ВИЧ (вместе с дюжиной других) стал причиной большинства случаев СПИДа в мире. С тех пор, как болезнь обнаружили три десятилетия назад, она уже убила 30 миллионов человек; ныне инфицировано примерно 34 миллиона[10]. Несмотря на такое широкое распространение, большинство людей не знает о судьбоносном сочетании обстоятельств, благодаря которым ВИЧ-1 группы M выбрался из далекого уголка африканского леса, где прятался его предок — безвредная с виду болезнь шимпанзе, — и стал частью истории человечества. Большинство людей не знает, что истинная, полная история СПИДа началась не с американских гомосексуалистов в 1981 году и не с нескольких больших африканских городов в начале 1960-х, а еще на полвека раньше, в верховьях лесной реки Санга на юго-востоке Камеруна. Еще меньше слышали о поразительных открытиях, которые буквально за несколько последних лет добавили подробностей, совершенно преобразивших эту историю. Об этих открытиях вы прочитаете позже (в главе «Шимпанзе и река»). Сейчас достаточно будет отметить, что даже если бы тема заболеваний, передавшихся от животных людям, ограничивалась только СПИДом, она все равно заслуживала бы серьезного внимания. Но, как уже упоминалось выше, эта тема намного шире: она включает в себя другие пандемии и катастрофические болезни прошлого (чума, грипп), настоящего (малярия, грипп) и будущего.

Не стоит и говорить о том, что болезни будущего вызывают сильнейшее беспокойство и медиков, и ученых, и официальных лиц. Нет никаких причин предполагать, что СПИД останется уникальным явлением нашего времени, единственной глобальной катастрофой, вызванной странным микробом, пришедшим к нам из другого животного. Некоторые знающие и мрачные прогнозисты даже говорят, что следующая катастрофа неизбежна. (Если вы калифорнийский сейсмолог, то катастрофа для вас — это землетрясение, которое опрокинет в море Сан-Франциско, но в эпидемиологическом мире так называют смертоносную пандемию.) Будет ли она вызвана вирусом? Откуда придет следующая катастрофа — из тропического леса или с рынка на юге Китая?[11] Убьет ли вирус 30 или 40 миллионов человек? Главной разницей между ВИЧ-1 и внезапной катастрофой может оказаться то, что ВИЧ-1 убивает жертв очень медленно, а вот большинство других новых вирусов работают быстро.

Я использую термины «новый» (emerging) и «появление» (emergence), словно они уже широко распространены, — может быть, это так и есть. По крайней мере, среди экспертов это в самом деле так. CDC даже выпускает ежемесячный журнал Emerging Infectious Diseases, посвященный этой теме. Но вот четкое определение слова «появление» (emergence) может все же быть полезным. В научной литературе их есть несколько. Я предпочитаю следующее: новое заболевание (emerging disease) — это «инфекционное заболевание, заболеваемость которым возрастает после первого появления в новой популяции носителей». Ключевые слова здесь, конечно, «инфекционное», «возрастает» и «новые носители». Возрождающееся заболевание (re-emerging disease) — это болезнь, «заболеваемость которой возрастает в уже существующей популяции носителей в результате долгосрочных изменений в эпидемиологических условиях». Возрождение туберкулеза становится серьезной проблемой, особенно в Африке, потому что туберкулезная бактерия использует новую возможность: заражает больных СПИДом, иммунная система которых не работает. Желтая лихорадка возрождается среди людей всякий раз, когда комарам вида Aedes aegypti снова позволяют переносить вирус между зараженными обезьянами и здоровыми людьми. Лихорадка денге, которая тоже переносится укусами комаров, а в качестве естественного резервуара использует обезьян, возродилась в Юго-Восточной Азии после Второй мировой войны; среди главных причин — рост урбанизации, путешествия на более далекие расстояния, плохой контроль над сточными водами, неэффективная борьба с комарами и другие факторы.

Появление и преодоление межвидового барьера — это разные, но связанные друг с другом концепции. Преодоление межвидового барьера — это термин, которым пользуются экологи-эпидемиологи для обозначения момента, когда патоген переходит от носителя одного биологического вида к носителю другого. Это конкретное событие. Вирус Хендра передался Драма-Сириз (от летучих мышей), а потом Вику Рейлу (от лошадей) в сентябре 1994 г. А появление — это процесс, тренд. СПИД появился в конце XX в. (Или в начале XX в.? К этому вопросу я еще вернусь.) Преодоление межвидового барьера ведет к появлению заболевания, если чужеродный микроб, заразив нескольких носителей нового вида, преуспевает в их организмах и получает возможность передаваться между ними. В этом смысле, в самом строгом смысле, вирус Хендра не «появился» в человеческой популяции. Он просто один из кандидатов.

Не все, но большинство новых заболеваний — зоонозные. Откуда еще браться патогену, если не из другого организма? Нет, конечно, некоторые новые патогены действительно, похоже, появляются прямо из окружающей среды, и им не требуется естественный резервуар. Например, бактерия, получившая ныне название Legionella pneumophila, появилась в 1976 г. из охлаждающей башни системы кондиционирования в филадельфийской гостинице, вызвав первую известную вспышку болезни легионеров, убившую тридцать четыре человека[12]. Но такой сценарий намного менее типичен, чем зоонозный. Микробы, заражающие живых существ одного вида, — более вероятные кандидаты на заражение живых существ другого вида. Это подтвердили и обзорные исследования, проведенные в последние годы. В одном из них, опубликованном двумя учеными из Эдинбургского университета в 2005 г., рассматривалось 1407 известных видов человеческих патогенов; оно показало, что 58 процентов из них — зоонозные. Из полного числа в 1407 лишь 177 можно считать новыми или возрождающимися. Три четверти этих новых патогенов — зоонозные. Проще говоря, покажите мне странную новую болезнь, и я, скорее всего, скажу вам, что это зооноз.

Параллельное исследование, которое провела возглавляемая Кейт Джонс команда из Лондонского зоологического общества, было опубликовано в журнале Nature в 2008 г. Эта группа рассмотрела более трехсот «событий» с участием новых инфекционных заболеваний (они использовали сокращение EID, от emerging infectious disease), произошедших в 1940–2004 г. г. Их интересовали меняющиеся тенденции и возможные закономерности. Хотя их список событий не был связан со списком патогенов, составленным учеными из Эдинбурга, Джонс с коллегами обнаружили практически такой же процент зоонозных инфекций: 60,3 %. «Более того, 71,8 % из этих зоонозных EID-событий были вызваны патогенами, жившими в дикой природе», а не в домашних животных[13]. В качестве примера они приводили вирусный энцефалит Нипах в Малайзии и SARS на юге Китая. Более того, доля эпидемических событий, связанных с дикими животными, а не домашним скотом, со временем лишь растет. «Зоонозы от диких животных — это самая значительная и растущая угроза для здоровья человечества из всех новых инфекционных заболеваний, — сделали вывод авторы. — Наши данные подчеркивают критическую необходимость наблюдения и идентификации новых потенциально зоонозных патогенов в популяциях диких животных для прогнозирования новых EID». Звучит вполне резонно: «Давайте приглядывать за дикими животными. Тесня их, загоняя их в угол, истребляя и поедая их, мы получаем от них болезни». Это даже кажется вполне выполнимой задачей. Но, указывая на необходимость наблюдения и прогнозирования, мы одновременно указываем и на неотложность проблемы, и на неудобную реальность — мы еще столько всего не знаем.

Например: почему кобыла Драма-Сириз вообще заболела на том пастбище? Может быть, потому, что укрылась под тем фикусом и съела немного травы, забрызганной жидкостью[14] летучих мышей? Как Драма-Сириз передала свое заболевание другим лошадям в конюшне Вика Рейла? Почему Рейл и Рэй Анвин заболели, а вот трудолюбивый ветеринар Питер Рид — нет? Почему Марк Престон заболел, а Маргарет Престон — нет? Почему вспышки в Хендре и Маккее случились в августе и сентябре 1994 года — близко по времени, но на таком большом расстоянии друг от друга? Почему опекуны летучих мышей ни разу не заразились, проводя месяцы и годы буквально в обнимку с летучими лисицами?

Эти локальные загадки вируса Хендра — всего лишь миниатюрные версии больших вопросов, которые задают Кейт Джонс с ее командой, ученые из Эдинбурга, Юм Филд и многие другие исследователи по всему миру. Почему странные новые болезни появляются именно тогда, там и так, а не в другое время, в другом месте и иначе? Чаще ли это происходит сейчас, чем в прошлом? Если да, почему и как мы навлекаем на себя эти недуги? Можно ли обратить вспять или хотя бы замедлить развитие этих тенденций до того, как нас накроет новая разрушительная пандемия? Можно ли это сделать, не подвергая ужасным карам всех многочисленных зараженных животных, с которыми мы делим планету? Динамика очень сложная, возможностей очень много, и, хотя наука работает медленно, все мы хотим поскорее получить ответ на самый большой вопрос: какая ужасная болезнь, какого неожиданного происхождения и с какими неминуемыми последствиями появится следующей?

7

Во время одной из поездок в Австралию я заглянул в Кейрнс, ароматный курортный городок примерно в тысяче миль к северу от Брисбена, чтобы поговорить с молодым врачом-ветеринаром. Я уже не помню, как нашел ее, потому что она очень настороженно относилась к любой шумихе и попросила не упоминать ее имя в печати. Но она согласилась поговорить со мной о своей встрече с вирусом Хендра. Встреча была короткой, но в двух ипостасях: сначала она была врачом, потом пациентом. В то время она была единственной известной выжившей жертвой вируса Хендра в Австралии, не считая конюха Рэя Анвина, который тоже заразился и выздоровел. Мы поговорили в офисе небольшой ветеринарной клиники, где она работала.

Энергичной голубоглазой молодой женщине было двадцать шесть лет; она красила темные волосы хной и заплетала их в тугой пучок. На ней были серебряные сережки, шорты и красная рубашка с коротким рукавом и логотипом клиники. Компанию нам составила дружелюбная бордер-колли — она подталкивала меня под руку, требуя внимания каждый раз, когда я пытался что-то записать. Моя собеседница рассказала мне о ночи в октябре 2004 года, когда ее вызвали к больной лошади. Владельцы беспокоились, что десятилетний мерин выглядит «как-то неважно».

Мерина звали Брауни, она это запомнила. Он жил на семейной ферме в Литл-Малгрейве, милях в двадцати к югу от Кейрнса. Собственно, она запомнила не только имя лошади, но и всю ту ночь, полную ярчайших впечатлений. Брауни был метисом квортерхорса и чистокровной верховой. Он не участвовал в скачках, нет — он был просто домашним любимцем. У владельцев фермы была дочь-подросток, и она просто обожала Брауни. В восемь часов вечера конь еще чувствовал себя нормально, но затем ему вдруг стало плохо. Владельцы заподозрили колики, боли в желудке, — может быть, он съел какую-нибудь ядовитую траву. Часов в одиннадцать вечера они позвонили в ветеринарную клинику, где дежурила героиня нашей истории. Она тут же запрыгнула в машину; когда она приехала, Брауни уже был в тяжелейшем состоянии — лежал, тяжело дыша и трясясь в лихорадке.

— Я измерила пульс и температуру — и то, и другое зашкаливало, — рассказала она мне, — а из носа шла кроваво-красная пена.

Быстро осмотрев его и проверив показатели, она подошла ближе к коню, и, когда тот чихнул, «на мои руки попало немало кровавой слизистой пены». Девочка и ее мама уже были перепачканы кровью в попытках облегчить страдания Брауни. Сейчас он уже едва мог поднять голову. Ветеринар была очень заботливой и профессиональной; она не стала ничего скрывать и сообщила, что конь умирает. Зная о своем долге, она сказала: «Я собираюсь его усыпить». Она убежала в машину, достала раствор для эвтаназии и все необходимые инструменты, но, когда вернулась, Брауни уже был мертв. В агонии у него снова шла пузыристая красная пена из ноздрей и рта.

— Вы были в перчатках? — спросил я.

— Нет. Согласно протоколу, перчатки нужно было надевать для посмертного осмотра, но не при работе с еще живыми животными. Но здесь одно очень быстро перешло в другое.

Я была одета так же, как и сейчас. Пара туфель, короткие носки, синие шорты и рубашка с коротким рукавом.

— Хирургическая маска?

— Нет, что вы.

Знаете, в лаборатории все эти меры предосторожности принять легко. А когда на дворе двенадцать ночи, льет дождь, вы работаете в темноте, делая операцию при свете фар, а рядом в истерике рыдает целая семья, с обязательными мерами предосторожности бывает трудновато. А еще… я просто не знала.

Она имела в виду, что не знала, с чем именно столкнулась, приехав на вызов.

— Я даже не предполагала, что это инфекционное заболевание.

Она тут же начала оправдываться, потому что правильность ее действий была поставлена под сомнение. Провели даже целое расследование, ее допрашивали, подозревая халатность. Ее оправдали, — собственно, она потом даже подала собственную жалобу на то, что ее не предупредили об опасности, — но карьере такие разбирательства в любом случае на пользу не идут и, скорее всего, именно поэтому она согласилась говорить только на условиях анонимности. Она хотела рассказать историю, но потом больше не хотела к ней возвращаться.

Через несколько минут после смерти Брауни она надела сапоги, длинные брюки и перчатки до плеч и провела вскрытие. Владельцы хотели знать, не съел ли Брауни какую-нибудь ядовитую траву, которая могла представлять опасность для других лошадей. Она разрезала брюхо Брауни и обнаружила, что его кишечник в порядке. Ни заворота кишок, ни других признаков закупорки желудочно-кишечного тракта, которые могли вызвать колики, не обнаружилось. В процессе «…мне на ногу попало немного жидкости из брюшной полости. Проводя вскрытие лошади, невозможно не испачкаться», — объяснила она. Затем она заглянула в грудную клетку, сделав небольшой надрез между четвертым и пятым ребром. Если это не колики, значит, проблемы с сердцем, решила она, и эта догадка сразу же подтвердилась.

— Сердце было значительно увеличено. Легкие были влажными и полными смешанной с жидкостью кровью, в грудной полости тоже была жидкость. Значит, умер он от сердечной недостаточности. Это все, что я могла сказать после вскрытия. Я не могла определить, инфекционное это заболевание или нет.

Она предложила взять образцы ткани для лабораторного анализа, но владельцы отказали ей. Хватит информации, хватит расходов. Брауни, конечно, жалко, но они просто закопают труп бульдозером.

— А летучие мыши на этой ферме были? — спросил я.

— Летучие мыши там повсюду.

«Там» — это на севере Квинсленда, не только в Литл-Малгрейве.

— Выйдите сейчас на задний двор — там их будет не меньше пары сотен.

Весь город Кейрнс и его окрестности — просто идеальное место для проживания летучих мышей: теплый климат, множество фруктовых деревьев. Но последовавшее расследование не выявило каких-либо обстоятельств, указывавших на близкое общение Брауни с летучими мышами.

— Они не могли объяснить заражение этой лошади ничем иным, кроме случайности.

Брауни был погребен под десятью футами земли, от него не осталось образцов крови или тканей, его даже «инфицированным» назвали только задним числом, по описанной клинической картине.

Сразу после вскрытия врач тщательно вымыла руки по локоть, обтерла ноги, а потом поехала домой, чтобы принять бетадиновый душ. Она держит дома большие запасы бетадина, одного из антисептиков, применяемых врачами, как раз для таких случаев. Она хорошо отмылась, как положено хирургу, и легла спать, завершив события тяжелой, но не слишком необычной ночи. Лишь через девять-десять дней у нее начались головные боли и недомогание. Врач заподозрил грипп, простуду или, может быть, тонзиллит.

— Я часто болею тонзиллитом, — рассказала она. Врач выписал ей антибиотики и отправил домой.

Она пролежала дома целую неделю с симптомами, напоминавшими грипп или бронхит: боль в горле, сильный кашель, мышечная слабость, утомляемость. В какой-то момент старший коллега спросил, не могла ли она заразиться вирусом Хендра от умершей лошади. Она училась ветеринарии в Мельбурне, в более умеренном климате, прежде чем переехать в тропический Кейрнс, и этот вирус практически не упоминался в учебной программе. Он был слишком малоизвестным, слишком новым, а в Мельбурне его распространение угрозой не считалось. Лишь два из четырех видов летучих лисиц, служивших естественным резервуаром, распространены настолько далеко к югу и, судя по всему, никакого беспокойства они не вызывали. Она поехала в госпиталь на анализ крови, потом сдала еще один и у нее действительно обнаружились антитела к вирусу Хендра. К этому времени она уже вернулась на работу. Она заразилась и смогла выздороветь.

Когда она примерно год спустя встретилась со мной, она чувствовала себя хорошо — разве что выглядела немного усталой и довольно встревоженной. Она отлично понимала, что случай с Марком Престоном — заражение при вскрытии лошади, выздоровление, период хорошего самочувствия, а затем рецидив — говорит, что не нужно считать, что вирус покинул ее навсегда. За ее здоровьем следили представители медицинских служб штата; если снова вернутся головные боли, если у нее случится головокружение или судороги, если начнется покалывание по ходу нервов, если она начнет кашлять или чихать, она тут же должна об этом сообщить.

— Я до сих пор посещаю специалистов по контролю над инфекционными заболеваниями, — рассказала она. — Меня регулярно взвешивают представители Департамента первичного сектора.

Они систематически берут у нее анализы крови на антитела; их уровень странным образом то понижается, то повышается. Недавно он снова повысился. О чем это говорит — о рецидиве или о приобретенном сильном иммунитете?

Неопределенность, сказала она мне, пугает больше всего.

— Из-за того, что о болезни еще мало что известно, мне не могут даже сказать, есть ли какой-либо риск для здоровья в будущем.

Как она будет себя чувствовать через семь лет? Через десять[15]? Какова вероятность рецидива? Марк Престон внезапно умер через год. Рэй Анвин жаловался, что здоровье у него «кривое». Молодая врач из Кейрнса просто хочет знать для себя ответ на тот же вопрос, что задаем мы все: что дальше?

Глава 2

Тринадцать обезьян

8

Еще одно преодоление межвидового барьера случилось через год с небольшим после событий на ферме Вика Рейла, на этот раз — в Центральной Африке. В верховьях реки Ивиндо на северо-востоке Габона, недалеко от границы с Республикой Конго, есть небольшая деревенька под названием Майибу-2, своеобразное поселение-сателлит, расположенное всего в миле вверх по реке от деревни Майибу. В начале февраля 1996 г. восемнадцать жителей Майибу-2 вдруг заболели после того, как разделали шимпанзе и поели его мяса.

Симптомы включали в себя высокую температуру, головную боль, рвоту, субконъюнктивальное кровоизлияние, кровоточивость десен, икоту, боль в мышцах, першение в горле и кровавый понос. Всех больных решением деревенского старосты эвакуировали вниз по реке, в госпиталь города Макоку, столицы провинции. На карте расстояние от Майибу-2 до Макоку — меньше восьмидесяти километров, но вот путешествие на пирÓге по извилистой реке Ивиндо заняло семь часов. Лодка лавировала туда-сюда между стенами леса по обоим берегам. Четверо больных были уже при смерти, когда их доставили в госпиталь, и через два дня умерли. Тела доставили обратно в Майибу-2 и похоронили согласно традиционным церемониям, без каких-либо профилактических мер, которые могли бы предотвратить передачу неизвестного заболевания. Пятый больной сбежал из госпиталя, пешком добрался обратно до деревни и там умер. Вскоре начались вторичные случаи заболевания среди тех, кто ухаживал за первыми жертвами — их близких и друзей, — а также среди тех, кто погребал тела. В конечном итоге заболел 31 человек, 21 из которых скончался: смертность составила почти 68 процентов.

Эти факты и цифры были собраны командой ученых-медиков из Габона и Франции, которые добрались до Майибу-2 во время вспышки. Среди них был энергичный француз по имени Эрик Леруа, получивший образование в Париже, ветеринар и вирусолог, базировавшийся в Франсвильском международном центре медицинских исследований (CIRMF), расположенном в скромном городке Франсвиль на юго-востоке Габона. Леруа и его коллеги нашли эболавирус в образцах тканей некоторых пациентов и пришли к выводу, что съеденная обезьяна была заражена Эболой. «Шимпанзе, судя по всему, был нулевым пациентом, от которого заразились восемнадцать человек — первичные случаи», — писали они[16]. Кроме того, расследование показало, что шимпанзе не был убит деревенскими охотниками: обезьяну нашли мертвой в лесу и принесли в деревню.

Через четыре года я сидел у костра в верховьях реки Ивиндо с дюжиной местных жителей, которые работали лесничими в длительной наземной экспедиции. Эти люди, в большинстве своем — из деревень на северо-востоке

Габона, работали уже не одну неделю, прежде чем к их походу присоединился я. Они носили тяжелые мешки по джунглям и каждый вечер разбивали простенький лагерь для биолога Майка Фэя, который был буквально одержим своей миссией. Фэй — необычный человек даже по стандартам тропических полевых биологов: с мощным телосложением, упрямый, свободный духом, умный и всем сердцем преданный делу сохранения природы. Его предприятие, окрещенное «ТРАНСЕКТА», — пешая биологическая экспедиция на две тысячи миль, проходящая через самые дикие сохранившиеся леса Центральной Африки. На каждом шагу он собирал данные; кучи слоновьего навоза и следы леопардов, замеченных шимпанзе и ботанические идентификаторы, и тысячи маленьких примечаний — все скрупулезно заносилось в водонепроницаемые желтые блокноты мелким леворуким почерком; его помощники несли за ним компьютеры, спутниковый телефон, специальные инструменты и дополнительные батареи, а также палатки, пищу и медицинские припасы для него и для себя.

До северо-востока Габона Фэй добрался примерно на 290-й день пешей экспедиции. Он пересек Республику Конго с полевой командой, состоявшей из опытных конголезских лесников, в основном из бамбенджелле (одна из низкорослых африканских народностей, которых иногда называют пигмеями), но через габонскую границу их не пропустили. Так что в Габоне Фэю пришлось искать новую команду. Он набрал помощников в основном в лагерях золотодобытчиков в верховьях реки Ивиндо. Судя по всему, тяжелая работа, которую он предлагал, — прорубать проходы в джунглях и носить увесистые мешки, — показалась им предпочтительнее, чем копаться в экваториальной грязи в поисках золота. Один из сопровождающих работал не только носильщиком, но и кашеваром — каждый вечер он варил целый котел риса или фуфу (крахмалистого блюда из кассавы[17], чем-то напоминающего съедобный клейстер) и заправлял его странноватым коричневым соусом. Среди ингредиентов попеременно значились томатная паста, сушеная рыба, консервированные сардины, арахисовое масло, замороженное мясо и пили-пили (острый перец); шеф-повар считал все эти ингредиенты вполне совместимыми в любом сочетании. Но никто не жаловался. Голодны были все и постоянно. Единственное, что было хуже большой порции этого варева под конец дня, после изматывающих переходов по джунглям, — маленькая порция. Меня в эту группу отправил журнал National Geographic; я должен был идти по следам Фэя и описывать его работу и путешествие. Я периодически присоединялся к нему на десять дней тут, на две недели там, потом сбегал обратно в Соединенные Штаты, лечил ноги (мы все время ходили в сандалиях) и писал очередную статью из серии.

Каждый раз, когда я возвращался к Фэю, приходилось изыскивать какой-нибудь новый способ добраться, в зависимости от того, насколько далеко он забрался и насколько необходимы ему были припасы. Он ни разу не отклонился от избранного изначально зигзагообразного маршрута, так что я сам должен был его искать. Иногда я летел на самолете малой авиации, иногда плыл на моторной лодке-долбленке вместе с главным логистом и квартирмейстером Фэя, японским экологом Томо Нишихарой. Мы с Томо забирались в каноэ вместе с припасами, собранными для следующего этапа перехода: мешками свежего фуфу, риса и сушеной рыбы, ящиками сардин, растительного и арахисового масла, пили-пили и пальчиковых батареек. Но даже на долбленке не всегда можно было добраться туда, где нас ждали Фэй и его команда, оголодавшие и перепачканные. В этот раз, когда путешественники пересекали большой лес под названием Минкебе, мы с Томо с грохотом спустились прямо с неба на огромном 13-местном вертолете Bell-412, который за большие деньги зафрахтовала армия Габона. Полог леса, в остальных местах плотный и непрерывный, здесь подчеркивался несколькими крупными гранитными скалами, возвышавшимися над всем вокруг на высоту в несколько сотен футов, напоминая гору Эль-Капитан, окруженную зеленым туманом. На вершине одного из таких инзельбергов[18] располагалась посадочная площадка, которую указал нам Фэй. Она была в шестидесяти километрах к западу от Майибу-2.

Тот день для команды выдался сравнительно простым — им не приходилось пересекать болота, встречаться с растениями, которые могут запросто рассечь кожу, или бежать от стада слонов, разозленных попыткой Фэя заснять их на видео со слишком близкого расстояния. Они уже разбили бивуак и ожидали вертолета. И вот им подвезли припасы — в том числе даже немного пива! В общем, в лагере установилась спокойная, дружелюбная атмосфера. Я быстро узнал, что двое помощников Фэя (их звали Тони M’Бот и Софиано Этук) жили в Майибу-2 и помнили вспышку Эболы в деревне.

Общительный Тони, худой и намного более говорливый, чем его друг, согласился со мной пообщаться. Он говорил по-французски, а скромный Софиано, с телосложением бодибилдера, хмурым лицом, короткой бородкой и нервным заиканием, сидел молча. Софиано, по словам Тони, видел, как умер его брат и почти вся семья брата.

Я только познакомился с ними, так что тем вечером особенно много информации мне добыть не удалось. Через два дня мы отправились в следующий переход — по лесу Минкебе, на юг от инзельбергов. Дел было по горло, идти пешком по джунглям, где нет даже тропинок, очень тяжело, и к ночи мы все устали (особенно они, потому что им пришлось трудиться куда больше, чем мне). Впрочем, примерно на полпути, после трудного недельного перехода, общих страданий и совместных обедов Тони, наконец, достаточно потеплел ко мне, чтобы подробнее рассказать о том, что помнит. Его воспоминания в основном соответствовали докладу команды CIRMF из Франсвиля, не считая мелких расхождений в цифрах и подробностях. Но его взгляд был куда более личным.

Тони называл произошедшее l’épidémie, «эпидемией». Это произошло в 1996 году, да, сказал он, примерно в то же время, когда французские солдаты прибыли в Майибу-2 на надувной лодке Zodiac и встали лагерем неподалеку от деревни. Было неясно, для чего сюда приехали солдаты: по серьезному делу — восстановить старый аэродром? — или просто поразвлечься. Они периодически стреляли из ружей. Может быть, предположил Тони, у них с собой было и какое-то химическое оружие. Он упомянул эти подробности, потому что считал, что они могут быть связаны с эпидемией. Однажды деревенские мальчишки отправились на охоту с собаками. Охотиться они собирались на дикобразов. Но вместо дикобразов добыли шимпанзе — нет, его не убили собаки. Его уже нашли мертвым. Они принесли шимпанзе в деревню. Обезьяна уже начала гнить, сказал Тони, ее живот распух, и пахло от нее ужасно. Тем не менее люди очень обрадовались мясу. Они разделали шимпанзе и съели его. А затем буквально через два дня заболели все, кто прикасался к мясу.

Их рвало, началась диарея. Некоторых увезли вниз по реке на моторной лодке в госпиталь в Макоку. Но чтобы перевезти всех больных, топлива не хватило. Слишком много больных, недостаточно лодок. Одиннадцать человек умерли в Макоку. Еще восемнадцать — в деревне. Из Франсвиля быстро прибыли особые доктора, да, сказал Тони, одетые в белые костюмы и шлемы, но они никого не спасли. У Софиано в семье умерли шестеро. Одна из них, его племянница, — прямо у него на руках. Но сам Софиано не заболел. «Нет, и я тоже не заболел», — добавил Тони. Причина болезни была непонятной, ее окружали мрачные слухи. Тони подозревал, что французские солдаты отравили шимпанзе своим химическим оружием и не убрали его, чтобы мясо животного отравило жителей деревни. Так или иначе, выжившие очень хорошо усвоили урок. В Майибу-2 больше не едят шимпанзе.

Я спросил о мальчиках, которые пошли на охоту.

— Они умерли, все мальчишки умерли, — сказал Тони. — Собаки не умерли.

Видел ли он раньше такую болезнь, такую эпидемию?

— Нет, — ответил Тони. — C’etait le premier fois[19]. Никогда.

— Как вы готовили шимпанзе? — спросил я.

— В нормальном африканском соусе, — ответил Тони, словно это дурацкий вопрос. Я представил себе куски шимпанзе в арахисовом соусе с пили-пили, которые ложками раскладывали по фуфу.

Кроме супа из шимпанзе, мое внимание привлекла еще одна резко выделяющаяся деталь. Тони упомянул ее в первом нашем разговоре. Среди хаоса и ужаса, творившегося в деревне, они с Софиано увидели что-то очень странное: кучу из тринадцати мертвых горилл в близлежащем лесу.

Тринадцать горилл? Я не спрашивал о мертвых диких животных. Он рассказал об этом сам. Конечно же, анекдотические свидетельства[20] обычно довольно расплывчаты, неточны, иногда вообще ложны, даже если это рассказ человека, видевшего все своими глазами. Фраза «тринадцать мертвых горилл» на самом деле могла обозначать, что их двенадцать, или пятнадцать, или просто много — слишком много, чтобы измученный мозг мог их сосчитать. Люди умирали. Память постепенно расплывается. Фраза «Я их видел» могла обозначать именно это, а могла — и что-то другое. Например: «Мой друг их видел, он мой близкий друг, я доверяю его словам, как собственным глазам». Или, может быть: «Я слышал это от человека, которому доверяю». Рассказ Тони, как мне показалось, принадлежал к первой эпистемологической категории: правдивый, но не совсем точный в мелочах. Я верил, что он сам видел этих мертвых горилл, в количестве примерно тринадцати. Может быть, они валялись просто рядом, а не кучей; может быть, он даже действительно пересчитал их. Образ тринадцати трупов горилл, распростертых на куче листьев, выглядел аляповато, но правдоподобно. Дальнейшие исследования показали, что гориллы очень уязвимы для Эболы.

Научные данные — это совсем другая категория, практически во всем отличная от анекдотических свидетельств. Научные данные не блистают поэтическими гиперболами и двусмысленностями. Они точны и поддаются подсчету. Тщательно собранные, строго отсортированные, они могут получить неожиданный смысл. Вот зачем Майк Фэй ходил по Центральной Африке со своими желтыми блокнотами: он искал большие закономерности, которые могут появиться при рассмотрении массы маленьких данных.

На следующий день мы пошли по лесу дальше. До ближайшей дороги по-прежнему оставалось около недели пути. То была идеальная среда обитания для горилл, хорошо структурированная, богатая их любимой растительной пищей и почти нетронутая людьми: ни тропинок, ни лагерей, ни следов присутствия охотников. Здесь должно быть полно горилл. И в недавнем прошлом так и было: перепись популяции обезьян Габона, составленная двадцать лет тому назад двумя учеными из CIRMF, гласила, что в лесу Минкебе живет примерно 4171 горилла. Тем не менее за все время хождения по самым глухим чащобам мы так и не увидели ни одной гориллы. Отсутствие горилл и каких-либо следов их жизнедеятельности было странным — настолько странным, что Фэй счел это очень важным. Именно такие закономерности — положительные или отрицательные — он и надеялся найти с помощью своей методологии. В течение всей «Мегатрансекты» он записывал в блокнот каждое увиденное гнездо горилл, каждую кучку помета горилл, каждый стебель, который грызла горилла, а также слоновий навоз, следы леопардов и прочие подобные следы животных. После того, как мы вышли из леса Минкебе, он просуммировал свои данные. На это понадобилось несколько часов; он закрылся в своей палатке, занося последние данные наблюдений в ноутбук. А потом он вышел.

В последние четырнадцать дней, сообщил мне Фэй, мы нашли 997 куч слоновьего навоза и ни кусочка помета гориллы. Мы прошли мимо миллионов стеблей высоких травянистых растений, в том числе тех (из семейства марантовых), чью питательную сердцевину гориллы поедают, словно сельдерей; но ни на одном из этих стеблей он не нашел отпечатков зубов горилл. Мы не слышали ни одного крика горилл с битьем себя в грудь, не видели ни единого гнезда горилл. Все очень напоминало любопытное происшествие с собакой Баскервилей — безмолвным псом, который предоставил Шерлоку Холмсу красноречивые отрицательные улики, дав понять, что здесь что-то не так. Гориллы, когда-то водившиеся в Минкебе в изобилии, исчезли. Вывод был очевиден: что-то их убило.

9

Переход межвидового барьера в Майибу-2 был не изолированным событием. Он был частью целой серии вспышек заболевания, случившихся в Центральной Африке, — и закономерность до сих пор найти так и не удается. Болезнь когда-то называли геморрагической лихорадкой Эбола, а сейчас в английском языке закрепилось более простое название — «эболавирусная болезнь» (Ebola virus disease). Серия длится с 1976 г. (первое задокументированное появление эболавируса) по настоящее время, захватив немалую часть континента — от Кот д’Ивуара на западе до Судана и Уганды на востоке. Четыре основных штамма вируса, проявившиеся во время этих событий, коллективно известны как эболавирусы. Если брать более мелкие масштабы, то концентрация событий в одном Габоне была довольно высокой: три меньше чем за два года, причем все три — довольно близко друг от друга географически. Эпизод в Майибу-2 был вторым из трех.

Первая вспышка случилась в декабре 1994 г. в лагерях золотодобытчиков в верховьях Ивиндо — там же, где Майк Фэй позже нанимал рабочих-габонцев. Эти лагеря расположены примерно в двадцати пяти милях вверх по течению от Майибу-2. Не менее тридцати двух человек заболело, демонстрируя типичные симптомы Эболы: высокая температура, головные боли, рвота, диарея, кровотечения. Источник найти было трудно, хотя один из пациентов вспоминал, что убил шимпанзе, который забрел в их лагерь и вел себя как-то странно. Возможно, это животное было заражено и, само того не желая, принесло инфекцию голодным людям. По другому свидетельству, первым заболел человек, который нашел мертвую гориллу, принес немного мяса в лагерь и поделился с другими. Он умер, как и другие, кто притрагивался к мясу. Примерно в то же время появились сообщения о том, что в лесу видели мертвых шимпанзе и горилл. Если говорить в общем, то добытчики (и их семьи — эти лагеря, по сути, представляли собой маленькие деревни) одним своим присутствием, потребностями в еде, крове и топливе побеспокоили лесной полог и животных, обитавших там.

Больных тогда, как и позже из Майибу-2, перевезли вниз по реке в главный госпиталь Макоку. Затем пошла волна вторичных случаев вокруг госпиталя и в близлежащих деревнях. В одной из этих деревень жил нганга, традиционный целитель, чей дом, возможно, стал точкой передачи болезни между одним из тех, кто заразился в лагере золотодобытчиков и пришел за народным средством, и неудачливым местным жителем, который хотел вылечиться от чего-то не настолько сурового, как Эбола. Возможно, целитель даже передал этот вирус собственными руками. Так или иначе, к тому времени, когда вспышка закончилась, заразилось сорок девять человек и двадцать девять из них умерли — смертность составила почти 60 процентов.

Через год случилась вспышка в Майибу-2, вторая из серии. А еще через восемь месяцев ученые из CIRMF и других учреждений получили информацию о третьей вспышке, неподалеку от города Бове[21] в центральной части Габона.

События в Бове, судя по всему, начались тремя месяцами ранее, в июле 1996 г., когда в лагере лесорубов под названием SHM, милях в сорока к северу от Бове, умер охотник. По симптомам у него ретроспективно диагностировали Эболу, но его случай не вызвал никакой тревоги. Через шесть недель в том же лагере загадочно умер еще один охотник. Затем третий. Что за мясо поставляли в этот лагерь? Скорее всего, самую разную дичь — мартышек, дукеров[22], кустарниковых свиней[23], дикобразов, возможно — даже человекообразных обезьян (хотя это незаконно). И, опять-таки, ходили слухи о мертвых шимпанзе в лесах — именно мертвых, а не убитых. Три первых случая у людей казались независимыми друг от друга, — похоже, каждый из охотников получил вирус из дикой природы. Но потом третий охотник усугубил проблему, став не только жертвой, но и распространителем.

Его ненадолго госпитализировали в Бове, но он сбежал оттуда и, скрываясь от медиков, отправился в ближайшую деревню, где попросил помощи у нганги. Несмотря на все усилия целителя, охотник умер, а потом умер нганга и его племянник. Начался каскад. В октябре и последующие месяцы вокруг Бове стало появляться все больше случаев — это говорило о том, что болезнь уже передавалась и от человека к человеку. Нескольких пациентов перевезли в госпитали в Либревиле, столице Габона, и они умерли там. Габонский врач, проводивший процедуры одному из этих пациентов, заболел сам и, не доверяя здравоохранению родной страны, улетел на лечение в Йоханнесбург. Сам врач выжил, но вот медсестра-южноафриканка, ухаживавшая за ним, заболела и умерла. Так эболавирус выбрался за пределы Центральной Африки. Всего за время этой вспышки, охватившей Бове, Либревиль и Йоханнесбург, заразилось шестьдесят человек, сорок пять из которых умерли. Смертность? Вы и сами легко подсчитаете ее в уме.

Среди этой неразберихи из случаев и подробностей выделяются несколько схожих факторов: нарушение нормальной жизни леса на месте вспышки, смерть не только людей, но и обезьян, вторичные случаи, которые случились после контакта в госпитале или через народных целителей и высокая смертность — от 60 до 75 процентов. Шестьдесят процентов — это невероятно много для любой инфекционной болезни (за исключением бешенства); скорее всего, это даже выше, например, чем смертность от бубонной чумы в средневековой Франции в худшие времена «Черной смерти».

За годы, прошедшие с 1996-го, вспышки Эболы еще не раз поражали людей и горилл в регионе, окружавшем Майибу-2. Одна из областей, пострадавших особенно сильно, лежит вдоль реки Мамбили, на северо-западе Конго, неподалеку от границы с Габоном, — это еще одна зона густых лесов, включающая в себя несколько деревень, национальный парк и Лосси, недавно созданный заповедник для горилл. Мы с Майком Фэем обошли пешком и эту область в марте 2000 г., всего за четыре месяца до встречи возле инзельбергов в Минкебе. В то время область водосбора Мамбили, где гориллы водились в изобилии, резко контрастировала с пустым лесом Минкебе. Но через два года, в 2002-м команда ученых, работавших в Лосси, начала находить трупы горилл, и у некоторых из них был положительный анализ на антитела к эболавирусу. (Положительный анализ на антитела — менее убедительное доказательство, чем найденный живой вирус, но все же говорит о многом.) Через несколько месяцев 90 процентов горилл, за которыми они наблюдали (130 из 143 особей), исчезли без следа. Сколько из них просто сбежали? Сколько умерли? Проведя довольно свободную экстраполяцию подтвержденных смертей и исчезновений на всю территорию, за которой они наблюдали, ученые опубликовали статью в Science под громким (но слишком самоуверенным) заголовком: «Эпидемия эболы убила 5000 горилл».

10

В 2006 г. я вернулся на реку Мамбили, на этот раз с командой, которую возглавлял Уильям Б. (Билли) Кареш, тогда — директор Полевой ветеринарной программы в Обществе охраны природы Нью-Йорка (сейчас он занимает похожую должность в EcoHealth Alliance). Билли Кареш — ветеринар и авторитетный эксперт по зоонозам. Он странствующий полевой специалист, выросший в Чарльстоне, штат Южная Королина, на передачах Марлина Перкинса[24]; его обычная рабочая форма — голубая рубашка, бейсболка в сеточку и борода. Эмпирист по природе, он говорит тихо, едва двигая губами, и избегает категорических заявлений, словно у него от них болят зубы. Часто он ходит с хитрой улыбкой, словно его забавляют все чудеса нашего мира и разнообразные проявления человеческой глупости. Но вот в поездке на Мамбили не было ничего забавного. Он приехал, чтобы стрелять в горилл, — не пулями, а дротиками с транквилизатором. Он собирался взять у них кровь и проверить ее на антитела к эболавирусу.

Нашим пунктом назначения был комплекс Моба-Баи, группа естественных полян близ восточного берега верхнего течения Мамбили, недалеко от заповедника Лосси. Слово баи в франкофонной Африке означает болотистый луг, часто — с солонцами, окруженный со всех сторон лесом, словно потайной сад. Кроме Моба-Баи, тезки этого комплекса, неподалеку располагались еще три или четыре. Гориллы (и другие дикие животные) часто приходят на баи — там всегда много воды и солнечно, а под открытым небом растут богатые натрием осока и астры. Мы ехали в Мобу вверх по течению Момбили на перегруженной лодке-долбленке, которую толкал мотор в 40 лошадиных сил.

В лодке размещалось одиннадцать человек и целая куча оборудования. У нас был холодильник, работавший на газу, две морозилки на жидком азоте (для сохранения образцов), тщательно упакованные шприцы, иглы, пробирки и инструменты, медицинские перчатки, костюмы химзащиты, палатки и брезент, рис, фуфу, консервированный тунец, консервированный горошек, несколько ящиков плохого красного вина, множество бутылок воды, пара складных столов и семь белых пластиковых кресел, которые можно ставить одно на другое. С помощью этих инструментов и роскошной провизии мы разбили полевой лагерь на противоположном берегу от Мобы. В нашей команде были эксперт-следопыт Проспер Бало, несколько ветеринаров, специализирующихся на диких животных, другие лесные проводники и повар. Проспер работал в Лосси до и во время вспышки. Под его руководством мы должны были обойти баи вдоль и поперек — места, богатые сочными растениями и ранее знаменитые десятками горилл, которые собирались там каждый день, чтобы поесть и отдохнуть.

Билли Кареш дважды, еще до вспышки Эболы, бывал в этих местах, чтобы уточнить базовые данные о здоровье горилл. В 1999 году он за день увидел шестьдесят две гориллы. В 2000 он вернулся и попытался подстрелить нескольких транквилизаторами.

— Каждый день, — рассказывал он мне, — в каждом баи я видел по меньшей мере по семейству.

Он не хотел мешать жизни животных, так что «жертвами» его транквилизаторов стали всего четыре обезьяны. Он взвесил их, осмотрел, ища симптомы очевидных заболеваний (например, фрамбезии, бактериальной кожной инфекции), и взял анализы крови. У всех четырех обезьян анализы на антитела к Эболе оказались отрицательным. На этот раз все было по-другому. Ему нужна была сыворотка крови обезьян, переживших массовое вымирание 2002 года. Начиная экспедицию, мы ожидали многого. Шли дни, и нам начало казаться, что не выжил вообще никто.

Ну, точнее, выжили, но совсем мало — недостаточно, чтобы стрельба дротиками по гориллам (это всегда непростое мероприятие, причем рискованное и для «охотника», и для «жертвы») дала более-менее стоящие данные. Наша стоянка в Мобе длилась целую неделю. Каждый день рано утром мы пересекали реку, тихо ходили от одного баи к другому, прячась в густой растительности по краям полян, и терпеливо ждали, пока придут гориллы. Но гориллы не приходили. Часто нам приходилось мокнуть под дождем. Когда было солнечно, я читал толстую книгу или дремал, лежа прямо на земле. Кареш стоял, держа наизготовку духовое ружье, заряженное дротиками с тиллетамином и золазепамом — лучшими транквилизаторами для горилл. В другие дни мы ходили по лесу, следуя за Проспером Бало, который искал следы горилл — и не находил ни единого.

Утром второго дня, идя по болотистой тропинке к баи, мы видели следы леопардов, слонов, буйволов и признаки деятельности шимпанзе, но ни единого следа горилл. На третий день, так и не увидев ни одной гориллы, Кареш сказал: «Мне кажется, они умерли. Тут прошла Эбола». Он решил, что здесь остались лишь немногие счастливцы, которые не заразились или оказались достаточно стойкими к болезни, чтобы выжить. С другой стороны, сказал он, «именно эти-то нас и интересуют», потому что у них могут быть антитела. На четвертый день Кареш и Бало пошли отдельно от нас и сумели найти одного-единственного растерянного самца гориллы по громкому стуку в грудь и отчаянным крикам. Они незаметно подползли к нему на расстояние девять метров, скрываясь в густом подлеске. Обезьяна вдруг поднялась и встала прямо перед ними; видна была только одна голова.

— Я мог убить его, — позже признавался Кареш. — Просто грохнуть.

То есть выстрелить ему между глаз, а не обездвижить дротиком в бок. Кареш не спустил курок. Горилла снова громко закричала и убежала.

В моих записках на шестой день значится: «Ни одной, ни фига, ни хрена нет горилл». Наш последний шанс был на седьмой день; Бало и Кареш несколько часов преследовали еще пару животных по болотистому лесу, но даже увидеть их не смогли. Горилл в окрестностях Моба-Баи стало совсем мало, а те, кто все же выжили, стали ужасно боязливы. Дождь тем временем продолжался, палатки уже были перемазаны грязью, а вода в реке прибывала.

Когда мы не ходили по лесу, а сидели в лагере, я говорил с Карешем и тремя ветеринарами Общества защиты животных, базировавшимися в Африке. Одним из них был Ален Ондзи, долговязый, стеснительный конголезец, который учился на Кубе, хорошо знал испанский, французский и несколько центральноафриканских языков. Он очень забавно опускал голову и хихикал, когда его дразнили или веселили. Главной задачей Ондзи было получать сообщения о мертвых шимпанзе или гориллах в любом месте страны, как можно скорее ехать туда и собирать образцы тканей для анализа на эболавирус. Он описывал мне инструменты и процедуры, необходимые для решения этой задачи. К тому моменту, как он добирался до трупа, тот уже разлагался; к тому же, пока не было доказано обратное, он должен был считать, что ткани просто кишат Эболой. Его рабочая одежда состояла из костюма химзащиты с вентилируемым капюшоном, резиновых сапог, фартука и трех пар перчаток, скотчем приклеенных к запястьям. Первый надрез для сбора образцов — довольно опасное предприятие, потому что труп, вполне возможно, заполнен изнутри газами и может взорваться. В любом случае мертвые обезьяны были обычно сплошь покрыты насекомыми-трупоедами — муравьями, маленькими мушками, даже пчелами. Ондзи рассказал, как один раз три пчелы с трупа взбежали по его рукам, пролезли под отворот капюшона, побегали по его голому телу, а потом ужалили, пока он работал с образцами. Может ли эболавирус передаваться через пчелиные жала? Никто не знает.

— Пугает ли вас эта работа? — спросил я у Ондзи.

— Уже нет, — ответил он.

— Почему вы ею занимаетесь? — спросил я. — Почему вы ее любите?

(А работу он явно любил.)

— Ca, c’est une bonne question[25], — ответил он, опустил голову и захихикал. Потом добавил уже спокойнее: — Потому что она помогает мне применять на практике то, чему я научился, учиться новому, и, возможно, она даже спасла несколько жизней.

Еще в команде была Патрисия (Триш) Рид, которая приехала в Африку работать биологом пятнадцать лет назад, изучала лихорадку Ласса и СПИД, перешла в CIRMF в Франсвиле, приобрела некоторый опыт полевой работы в Эфиопии, а потом получила степень доктора ветеринарной медицины в Университете Тафтса в Бостоне. Вернувшись в CIRMF, она стала изучать вирус, поражавший мартышек, но потом полевой ветеринар из Общества защиты животных погибла в авиакатастрофе — ее самолет разбился на далеком габонском аэродроме. Кареш взял Рид на замену погибшей.

Ее работа, объяснила Рид, заключалась в изучении инфекционных заболеваний, угрожающих здоровью горилл; Эбола — всего лишь самое экзотичное из них. Другие болезни — в основном человеческие и хорошо известные, а гориллы уязвимы для них из-за близкого генетического сходства с нами: туберкулез, полиомиелит, корь, пневмония, ветрянка и так далее. Гориллы могут заразиться ими, если больные люди гуляют по лесу, кашляют там, чихают или справляют нужду. Любые преодоления межвидового барьера в обратном направлении — от людей к животным — называются антропонозом. Знаменитым горным гориллам, например, угрожают такие антропонозные инфекции, как корь, которую заносят экотуристы, приезжающие, чтобы полюбоваться ими. (Горные гориллы — это находящийся на грани исчезновения подвид восточных горилл, которые живут на крутых склонах гор Вирунга в Руанде и соседних землях. Западная горилла из лесов Центральной Африки, живущая только в низинах, более многочисленна, но нельзя сказать, что этому виду опасность не угрожает совсем.) Их среду обитания уничтожают лесорубы, за ними самими охотятся — их мясо употребляют в пищу, так что заразные заболевания могут столкнуть западных горилл с нынешнего уровня сравнительной многочисленности (около ста тысяч особей) и привести к ситуации, в которой маленькие изолированные популяции будут с трудом бороться за жизнь, как горные гориллы, или вовсе вымрут.

Но леса Центральной Африки все еще огромны в сравнении с маленькими склонами гор Вирунга, где живут горные гориллы; кроме того, к западным гориллам в их родную, почти непролазную среду обитания экотуристы обычно не ездят. Так что корь и туберкулез — не худшие их проблемы. «Я считаю, что Эбола, без всякого сомнения, представляет самую большую угрозу для западной гориллы», — говорила Рид.

Эболавирус у горилл, объяснила она, представляет такую сложность не только из-за своей свирепости как таковой, но и из-за недостатка данных.

— Мы не знаем, ходил ли он здесь раньше. Мы не знаем, выживают ли они после него. Но нам нужно знать, как он распространяется среди групп. Нам нужно знать, где он.

А вопрос «где» — это на самом деле два разных вопроса. Как широко вирус Эбола распространен по Центральной Африке? Какой вид является его естественным резервуаром?

На восьмой день мы собрали вещи, загрузили их в лодки и уплыли вниз по течению в Мамбили, так и не собрав ни одного образца крови. Нашу работу сорвал тот самый фактор, из-за которого она стала так важна: полное отсутствие горилл. Еще одно странное происшествие с собакой в ночи[26]. Билли Кареш подобрался близко к одной горилле, но не смог подстрелить ее транквилизатором, и сумел отследить еще двух благодаря зорким глазам следопыта Проспера Бало. Другие же, многие десятки, которые облюбовали эти баи и часто тут бывали раньше, либо сбежали в неизвестном направлении, либо… умерли? Так или иначе, когда-то горилл здесь было много, а теперь не стало вообще.

Вирус тоже куда-то исчез. Но мы знали, что он всего лишь скрывается.

11

Где скрывается? В течение почти четырех десятилетий естественный резервуар Эболы оставался одной из самых мрачных загадок мира инфекционных заболеваний. Эта тайна и попытки ее разгадать тянутся еще с первого известного ученым появления эболавируса в 1976 году.

В том году в Африке случились сразу две вспышки, независимо друг от друга, но почти одновременно: одна — на севере Заира (ныне Демократическая Республика Конго), другая — на юго-западе Судана (сейчас это территория Республики Южный Судан), в четырехстах восьмидесяти километрах от первой. Хотя вспышка в Судане началась немного раньше, события в Заире получили большее освещение — отчасти потому, что в честь небольшой заирской речки Эболы назвали и сам вирус.

Эпицентром вспышки в Заире стал небольшой госпиталь католической миссии в деревне Ямбуку, в районе, известном как Зона Бумба. В середине сентября врач-заирец сообщил о двух с лишним десятках случаев тяжелого нового заболевания — не обычной малярийной лихорадки, а чего-то более жуткого и красного — с кровавыми рвотой и диареей и кровотечениями из носа. Четырнадцать пациентов умерли, говорилось в телеграмме, отправленной врачом в столицу Заира Киншасу, а состояние остальных остается тяжелым. К началу октября миссионерский госпиталь в Ямбуку закрылся по весьма печальной причине — большинство сотрудников умерли. Международная команда из ученых и врачей, подчиненная лично министру здравоохранения Заира, прибыла туда несколько недель спустя, чтобы изучить неизвестную болезнь и дать советы по контролю над ее распространением. Эта группа, в которую входили представители Франции, Бельгии, Канады, Заира, ЮАР и США (в том числе девять врачей из отделения CDC в Атланте), стала известна как Международная комиссия. Возглавлял ее Карл Джонсон — тот самый американский врач и вирусолог, который работал с вирусом Мачупо в Боливии в 1963 г. и едва выжил, заразившись этой болезнью. Тринадцать лет спустя, все такой же энергичный и целеустремленный, нисколько не смягчившийся ни из-за близкой встречи со смертью, ни из-за карьерного роста, он возглавлял Особый отдел патогенов в CDC.

Джонсон помог разрешить кризис с болезнью Мачупо, обратив внимание на экологическую составляющую, или, если проще, задав вопрос: где живет вирус, когда не убивает боливийских крестьян? В том случае на вопрос удалось ответить легко: местный вид мышей приносил вирус Мачупо в дома и амбары. Благодаря мышеловкам вспышку удалось погасить. Сейчас, в отчаянные, непонятные дни октября и ноября 1976 г. на севере Заира, столкнувшись с другим невидимым и неопознанным убийцей, жертвами которого уже стали сотни людей, Джонсон и его коллеги нашли время, чтобы задать такой же вопрос и о вирусе Эбола: откуда он вообще взялся?

К тому времени они уже знали, что этот патоген — совершенно точно вирус. Эти знания они получили из клинических образцов тканей, отправленных на изучение в зарубежные лаборатории, в том числе и CDC. (Джонсон перед тем, как вылететь в Заир, лично возглавил работы по изоляции патогена в CDC.) Они знали, что этот вирус похож на вирус Марбург, еще один смертоносный патоген, обнаруженный девятью годами ранее; электронные микрографы показали, что он такой же волокнистый и извилистый, словно замученный ленточный червь. Но лабораторные анализы еще и показали, что вирус Эбола достаточно отличается от вируса Марбург, чтобы его можно было признать новым вирусом. В конце концов, эти два червеобразных вируса, Эбола и Марбург, отнесли к новому семейству — Filoviridae, филовирусы.

Группа Джонсона понимала, что новый патоген, вирус Эбола, должен жить в каком-то животном — в каком-то другом, кроме человека, — с которым может довольно мирно сосуществовать, не вызывая тяжелых заболеваний. Но вопрос о резервуаре был не таким важным, как более неотложные вопросы, например, как прервать передачу вируса от человека к человеку, как помочь пациентам выжить, как покончить с эпидемией. «Экологическое расследование было ограниченно в масштабах», — позже сообщила команда, и результаты этого расследования были нулевыми[27]. Нигде, кроме людей, не удалось найти ни следа вируса Эбола. Но, оглядываясь назад, можно сказать, что эти отрицательные данные получились довольно интересными, — по крайней мере, список исследованных видов. Они растерли в кашицу 818 постельных клопов, собранных в деревнях, пораженных Эболой, но не нашли в них вируса. Потом проверили комаров. Тоже ничего. Взяли кровь у десяти свиней и одной коровы — и в них Эболы тоже не было. Они поймали 123 грызуна, в том числе 69 мышей, 30 крыс и 8 белок, но ни один из них не оказался носителем вируса. Наконец, они «изучили внутренности» шести мартышек, двух дукеров и семи летучих мышей. Эти животные тоже оказались чисты.

Члены Международной комиссии были отрезвлены увиденным. «За последние 30 лет в мире не было ни одной настолько драматичной и потенциально взрывной эпидемии новой острой вирусной болезни», — предупреждали они в докладе[28]. Смертность в 88 процентов, отмечали они, выше, чем у какого-либо известного заболевания, не считая бешенства (почти 100 процентов у пациентов, которых не начали лечить до того, как появились симптомы). Комиссия дала шесть неотложных рекомендаций заирским официальным лицам, в том числе по мерам безопасности на местном уровне и по эпидемиологическому наблюдению по всей стране. Но вот о поисках естественного резервуара ничего не говорилось. Это был научный вопрос, несколько более абстрактного толка, чем конкретные действия, предложенные администрации президента Мобуту. С этим нужно будет подождать.

Ожидание длилось и длилось.

Через три года после Ямбуку Карла Джонсона и нескольких других членов Комиссии все еще занимал вопрос резервуара. Они решили попробовать снова. Ресурсов на организацию экспедиции, посвященной только поискам животного, в котором скрывается Эбола, у них не было, так что они присоединились к программе по изучению оспы обезьян в Заире, которую координировала Всемирная организация здравоохранения. Оспа обезьян — тяжелая болезнь, хотя и не такая жуткая, как лихорадка Эбола, и ее тоже вызывает вирус, который прячется в естественных резервуарах; в то время ее резервуар был еще неизвестен. Так что устроить поиски сразу и того, и другого казалось логичным решением: один и тот же набор образцов можно было изучить с помощью двух разных наборов инструментов. Полевая команда снова собрала животных из деревень и окружающих их лесов в Зоне Бумба, а также в других областях на севере Заира и на юго-востоке Камеруна. На этот раз благодаря охоте, расстановке ловушек и щедрым наградам, которые платили местным жителям за поимку живых зверей, удалось достать более полутора тысяч животных, представлявших 117 видов. Были там мартышки, крысы, мыши, летучие мыши, мангусты, белки, панголины, бурозубки, дикобразы, дукеры, птицы, сухопутные черепахи и змеи. У каждого животного взяли кровь, а также образцы тканей печени, почек и селезенки. Все эти образцы, разложенные по отдельным пробиркам и глубоко замороженные, отправили в CDC на анализ. Удастся ли вырастить из этих образцов живой вирус? Или хотя бы найти антитела к Эболе в сыворотке крови? Джонсон и его соавторы с подкупающей прямотой сообщили на страницах The Journal of Infectious Diseases об отрицательных результатах: «Не найдено ни одного свидетельства заражения вирусом Эбола»[29].

Один из факторов, особенно затрудняющих поиск резервуара Эболы, — преходящая природа заболевания среди людей. Оно может полностью исчезнуть и не проявлять себя годами. Это, конечно, очень хорошо для общества, но вот для науки создает проблемы. Вирусные экологи могут искать Эболу где угодно, в любом представителе любого вида, живущего в любом африканском лесу, но это слишком уж огромные стога сена для маленькой вирусной иголочки. Самое многообещающее место и время для поиска — районы, где прямо сейчас от лихорадки Эбола умирают люди. А от этой болезни люди перестали умирать довольно надолго, — по крайней мере, о них ничего не было известно медикам.

После вспышки в Ямбуку в 1976 г. и двух небольших эпизодов в Заире и Судане между 1977 и 1979 гг. эболавирусы почти пятнадцать лет не показывались в Африке. Возможно, судя по ретроспективному анализу, в начале 1980-х были какие-то разрозненные случаи, но не было никаких подтвержденных вспышек инфекции, которые требовали бы немедленного реагирования. И во всех вышеупомянутых случаях цепь инфекции разрывалась или, как еще говорят, выгорала. Выгорание — это концепция, особенно важная для таких смертоносных и средних по заразности патогенов. Этот термин означает, что несколько человек умерло, еще несколько — заразилось, из этих нескольких кто-то умер, но кто-то и выздоровел, и патоген не продолжил распространяться. Происшествие разрешилось само по себе, не потребовав привлечения «ударных частей» ВОЗ, CDC и других экспертных центров. А затем, после перерыва Эбола вернулась в виде вспышек в Майибу-2 и других регионах Габона, и, еще более пугающим образом, в городе под названием Киквит.

Киквит — город в Заире, который находится примерно в трехстах милях от Киншасы. У него есть несколько важных отличий от Ямбуку, Майибу-2 и лагеря дровосеков неподалеку от Бове: там живут двести тысяч человек, есть несколько госпиталей, и он, в отличие от вышеупомянутых местечек, связан с внешним миром. Но, как и они, Киквит полностью окружен лесом.

Первым больным, обнаруженным во время вспышки в Киквите, стал 42-летний мужчина, который работал в этом лесу или неподалеку от него и, скорее всего, как-то его побеспокоил. Он возделывал несколько полосок расчищенной земли — сажал кукурузу и кассаву и жег древесный уголь примерно милях в пяти к юго-востоку от города. Где он брал дрова, как обеспечивал освещенность для огорода? Скорее всего, рубил деревья. Он заболел 6 января 1995 года и через неделю умер от геморрагической лихорадки.

К тому времени он успел заразить как минимум трех родственников (все они умерли) и нескольких знакомых — десять из них умерли в ближайшие недели. Кто-то из этих знакомых, похоже, занес инфекцию в городской роддом, где заразился кто-то из лаборантов, а оттуда вирус попал в главный госпиталь Киквита. Лаборант, которого лечили в главном госпитале, заразил нескольких врачей и медсестер, которые сделали ему операцию (подозревая перфорацию кишечника, характерную для тифа, они вскрыли ему брюшную полость), а также двух итальянских монахинь, которые помогали ухаживать за ним. Лаборант умер, монахини умерли, а местные власти предположили, что это эпидемическая дизентерия; из-за этого неверного диагноза вирус продолжил распространяться среди пациентов и сотрудников других госпиталей в районе Киквита.

Не все были согласны с гипотезой о дизентерии. Один врач из Министерства здравоохранения считал, что симптомы напоминают вирусную геморрагическую лихорадку — то есть Эболу. Эта отличная догадка была быстро подтверждена образцами крови, которые доставили в штаб CDC в Атланте 9 мая: они содержали эболавирус. К концу вспышки, в августе умерло 245 человек, в том числе 60 сотрудников госпиталей. Полостные операции на пациентах с Эболой, если вы подозреваете, что они на самом деле больны чем-то другим (например, у них желудочное кровотечение из-за язвы), — очень рискованная работа.

Тем временем в июне в поисках резервуара в Киквит прибыла еще одна международная команда. Группа состояла из представителей CDC, заирского университета, Медицинского исследовательского института инфекционных заболеваний Армии США (USAMRIID, бывшей лаборатории биологического оружия, переквалифицированной на исследование заболеваний и биозащиту) в Мэриленде, а также товарищ из Датской лаборатории вредителей, который вроде как хорошо разбирался в грызунах. Они начали работу на месте, где пересечение межвидового барьера, казалось, можно было отследить — в угольной яме и на полях к юго-востоку от города, которые принадлежали первой жертве, несчастному 42-летнему мужчине. За следующие три месяца, работая в этом и других местах, они поймали в сети и ловушки тысячи животных — в основном мелких млекопитающих и птиц, а также несколько пресмыкающихся и земноводных. Все ловушки ставили в лесах и саваннах, за границей города. В самом Киквите команда поймала летучих мышей возле миссии Святейшего Сердца Иисуса Христа. Они усыпили всех пойманных животных, взяли у них кровь и извлекли селезенку (в некоторых случаях — и другие органы, в частности, печень и почки), после чего заморозили образцы. Кроме того, они взяли кровь у собак, коров и ручных обезьян. Всего им удалось собрать 3066 образцов крови и 2730 селезенок; все эти материалы они отправили в CDC на анализ. Образцы крови обработали радиацией, чтобы убить все вирусы, а потом протестировали на антитела к эболавирусу, использовав лучший из доступных на тот момент молекулярных методов. Селезенки перевезли в лабораторию с уровнем биобезопасности 4 (BSL-4), новый объект, каких не было во времена, когда Карл Джонсон только начинал свою работу (он выступил в качестве одного из разработчиков этого революционного дизайна) — с многочисленными шлюзами, отрицательным атмосферным давлением, сложными фильтрами и персоналом, работающим в космических скафандрах; в такой зоне изоляции с эболавирусом можно было работать, не рискуя (по крайней мере, теоретически) случайно выпустить его на свободу. Никто не знал, есть ли вирус хоть в одной из этих селезенок из Заира, но с каждой из них нужно было обращаться так, словно он там есть. Селезенки размололи в мелкую кашицу, смешали ее с клеточной культурой и попытались вырастить из них вирус.

Ни одна из селезенок ничего не дала. На клеточных культурах не появилось ни одного вирусного пятна. Все анализы на антитела тоже оказались отрицательными. Эболавирус снова преодолел межвидовой барьер, устроил хаос, а потом исчез, не проявившись нигде, кроме организмов больных и умерших. Он был словно Зорро, словно Болотный Лис[30], словно Джек Потрошитель — опасный, невидимый, прячущийся неизвестно где.

Трехмесячная работа большой команды в Киквите не закончилась полной неудачей; даже отрицательный результат хорошо проведенного исследования все равно сужает зону возможностей. Но напряженная работа снова обернулась разочарованием. Может быть, ученые просто приехали в Киквит слишком поздно — через пять месяцев после того, как заболел угольщик. Может быть, из-за наступившего сезона засух животное-резервуар мигрировало или скрылось, или уменьшилось в численности. Может быть, уменьшилась численность самого вируса, и слабую остаточную популяцию оказалось невозможно обнаружить даже в естественном резервуаре. Киквитская команда не могла сказать точно. Самым важным аспектом опубликованного доклада, не считая длинного списка животных, у которых не обнаружили эбола-вирус, стало ясное изложение трех ключевых предположений, которыми они руководствовались.

Во-первых, они предполагали (основываясь на более ранних исследованиях), что резервуаром служит млекопитающее. Во-вторых, они отметили, что эпидемии лихорадки Эбола в Африке всегда связаны с лесами. (Даже городская эпидемия в Киквите началась с угольщика, работавшего в лесу.) Соответственно, можно было смело предположить, что резервуаром является лесное животное. В-третьих, они указали, что вспышки Эболы происходят довольно спорадически — между эпизодами часто проходят годы. Эти промежутки говорят о том, что заражение человека от животного-резервуара — редкое событие. А это, в свою очередь, говорит о двух возможных вариантах: либо сам резервуар — редкое животное, либо это животное редко контактирует с людьми.

Больше никаких выводов команда из Киквита сделать не смогла. Их статья вышла в 1999 г. (вместе с целой серией докладов об Эболе в специальном приложении к Journal of Infectious Diseases) и в ней был сделан решительный негативный вывод. Прошло двадцать три года, а резервуар еще так и не нашли.

12

— Нам нужно знать, где он, — сказала Триш Рид. Она имела в виду два вопроса об эболавирусе и его местонахождении, остававшиеся без ответов. Первый вопрос — экологический: в каком живом существе он скрывается? Это вопрос резервуара. Второй вопрос — географический: насколько он распространен в Африке? На этот вопрос, скорее всего, невозможно будет ответить, пока не удастся найти животное-резервуар и установить его распространение по Африке. Ну, а пока единственными данными, говорившими о местонахождении эбо-лавируса, оставались нанесенные на карту точки, где случались вспышки среди людей.

Давайте посмотрим на эту карту (стр. 53). В 1976 г., как я уже упоминал, эболавирус впервые «появился на сцене», вызвав драматические события в Ямбуку и кризис чуть меньших масштабов на юго-западе Судана; тем не менее и там умер 151 человек. Эпицентром суданской вспышки стал город неподалеку от заирской границы, в пятистах милях к северо-востоку от Ямбуку. Первыми заболели сотрудники хлопковой фабрики, под крышей которой гнездовались летучие мыши, а пол кишел крысами. Смертность была ниже, чем в Заире, «всего» 53 процента, и лабораторный анализ показал, что суданский вирус имеет достаточно генетических отличий от заирского, чтобы получить собственное видовое обозначение. Этот вид на тщательно продуманном таксономическом наречии стал позже известен как эболавирус Судан. Официально он называется просто вирусом Судан; это, конечно, не так страшно, как Эбола, но все равно создает впечатление опасного, яростного убийцы. Та версия, которую Карл Джонсон нашел в Ямбуку, — та, что изначально получила название «эболавирус» и до сих пор так называется без дополнительных уточнений, — принадлежит к виду эболавирус Заир. Это может показаться довольно запутанным, но точные современные названия необходимы для того, чтобы не запутаться. Сейчас известно пять видов эболавируса[31].

В 1977 г. маленькая девочка умерла от геморрагической лихорадки в миссионерском госпитале в деревне Тандала на северо-западе Заира. Образец крови, взятый после смерти и отправленный в незамороженном виде в CDC, показал наличие эболавируса, но не в клеточных культурах, а после того, как его ввели живым морским свинкам и обнаружили, что вирус размножается в их организмах. (То было на самой заре современных полевых кампаний против новых вирусов, и приходилось немало импровизировать с методами, чтобы компенсировать сложности например, с сохранением живого вируса в замороженном виде в тропических условиях.) Карл Джонсон опять-таки был среди членов лабораторной команды; это казалось вполне логичным продолжением его работы с первой вспышкой, случившейся всего год назад и в двухстах милях к востоку. Но девятилетняя девочка, умершая в Тандале, осталась изолированным случаем. Ни ее родные, ни друзья не заболели. Не было даже гипотезы о том, как именно она заразилась. В вышедшем позже докладе (Джонсон выступил одним из соавторов) лишь расплывчато упоминались родные места девочки: «Контакт с природой близок, деревни располагаются на полянах среди густых тропических лесов или на берегах рек в саванне[32]». Что она сделала — потрогала мертвого шимпанзе? Вдохнула немного мочи какого-нибудь грызуна в пыльном сарае? Коснулась губами ядовитого лесного цветка?

Через два года снова проявил себя и вирус Судан, заразив рабочего на той же хлопковой фабрике, на которой появился в первый раз. Рабочего госпитализировали, там он заразил еще одного пациента, и к тому времени, как вирус перестал рикошетом летать по госпиталю, умерло двадцать два человека. Смертность опять-таки была высокой (65 процентов), хотя и не такой, как у вируса Эбола. Вирус Судан, похоже, был не таким смертоносным.

Затем прошло еще целое десятилетие, прежде чем филовирусы снова заявили о себе — в иной форме и необычном месте: в Рестоне, штат Виргиния.

Вы знаете об этом случае, если читали книгу Ричарда Престона «Эпидемия: настоящая и страшная история распространения вируса Эбола», в которой он рассказывает в том числе об эпидемии похожего на Эболу вируса среди азиатских обезьян в карантинном центре для лабораторных животных в городке Рестон, который находится на противоположном от Вашингтона берегу реки Потомак. Отношение экспертов по филовирусам к книге Престона неоднозначное, но нет никаких сомнений, что она сделала больше, чем любая научная статья или газетная заметка, чтобы прославить эболавирусы и сделать их по-настоящему пугающими для широкой публики. А еще, как признался мне один эксперт, «целый дождь из финансирования» пролился на вирусологов, «которые до этого не видели ни цента за свою работу над этими экзотическими патогенами!» Если этот вирус смог уничтожить приматов, сидящих в клетках в ничем не примечательном офисном здании в Виргинии, он ведь может с таким же успехом вырваться на свободу где угодно и убить кого угодно, правильно?

Вышеупомянутый объект назывался Рестонским отделением карантина для приматов, которым владела компания Hazelton Research Products, одно из подразделений Corning. Несчастными жертвами стали макаки-крабоеды (Macaca fascicularis), которых часто используют для медицинских исследований. Их привезли авиарейсом с Филиппин. Судя по всему, они привезли с собой и филовирус — смертоносного «зайца», точно так же, как испанцы, когда-то завезшие оспу в Новый Свет из Европы. Две макаки были мертвы уже по прибытии, но после такого тяжелого путешествия в этом не было ничего необычного. Но в следующие несколько недель в карантинном здании умерло множество обезьян, и вот это уже было необычно. В конце концов, тревогу все же забили, а патоген распознали как эболавирус — какой-то эболавирус, пока еще не определенный. Прибыла команда USAMRIID, похожая на спецназовцев в костюмах химзащиты, и убила всех оставшихся макак. Затем Рестонское отделение карантина для приматов опечатали и стерилизовали с помощью газообразного формальдегида. Если вы хотите леденящих душу подробностей — почитайте Престона. Эксперты весьма встревожились, потому что этот эболавирус, похоже, передавался от обезьяны к обезьяне воздушно-капельным путем; одной утечки из здания может хватить, чтобы его унесло на улицы Вашингтона. Для кого он смертелен: только для макак или для людей тоже? Несколько сотрудников карантинного здания получили положительные анализы на антитела, но — можно вздохнуть с облегчением — никаких симптомов у них не обнаружилось. Лабораторное изучение показало, что вирус похож на Эболу, но, как и вирус Судан, отличается от него в достаточной мере, чтобы получить собственное видовое наименование. Его стали называть вирусом Рестон.

Несмотря на имя, вирус Рестон имеет, скорее всего, филиппинское происхождение, а не виргинское. Дальнейшее расследование, проведенное в экспортных обезьяньих питомниках близ Манилы, на острове Лусон, показало, что там тоже случился массовый падеж животных, большинство из которых было заражено вирусом Рестон; кроме того, антитела к вирусу обнаружили у двенадцати человек, но никто из этих филиппинцев не болел. Так что, основываясь на случае в США в 1989 г. и ретроспективном расследовании на Лусоне, можно, к счастью, сказать, что вирус Рестон не вызывает заболеваний у людей — только у обезьян. Но есть и плохая новость: никто не понимает, почему.

Не считая вируса Рестон, эболавирусы в дикой природе оставались чисто африканским явлением. Но следующая вспышка, в ноябре 1992 г. добавила на карту Африки еще одну точку. В лесном заповеднике в Кот д’Ивуаре, на западе Африки, начали умирать шимпанзе. Заповедник, национальный парк Тай, расположенный неподалеку от границы Кот д’Ивуара с Либерией, — один из последних девственных тропических лесов в этой части Африки. Там жило множество животных, в том числе и несколько тысяч шимпанзе.

За одной из стай этих шимпанзе в течение тринадцати лет следил швейцарский биолог Кристоф Бёш. В 1992 г. Бёш с коллегами заметили неожиданное снижение популяции — одни шимпанзе умерли, другие исчезли, — но причины найти не удалось. Затем, в конце 1994 г. за короткое время обнаружились еще восемь трупов, а другие животные из стаи исчезли. Два трупа шимпанзе, подвергшихся лишь умеренному разложению, вскрыли и осмотрели ученые из заповедника Тай. В одном из них, как оказалось, был патоген, похожий на Эболу, хотя сразу заметить это было невозможно. Во время вскрытия 34-летняя швейцарская аспирантка, которая надела перчатки, но не халат и маску, заразилась. Как? Никакого очевидного судьбоносного момента не было — у нее не соскользнул скальпель, она не уколола шприцем куда-то не туда. Скорее всего, кровь шимпанзе попала на небольшую царапинку на коже — или же несколько капелек осели у нее на лице. Через восемь дней у нее начался озноб.

Она приняла противомалярийное лекарство. Не помогло. Ее перевезли в клинику в Абиджане, столице Кот д’Ивуара, и продолжили лечить от малярии. Лихорадка не отступала. На пятый день начались рвота и понос, затем сыпь по всему телу. На седьмой день ее перенесли в медицинский самолет и отправили в Швейцарию. Теперь на ней была маска — равно как и на враче и медсестре, сопровождавших ее. Но никто не знал, что с ней. Среди рассматриваемых гипотез были лихорадка денге, хантавирусная инфекция и брюшной тиф, не отбросили и вариант с малярией. (Эболы в первоначальном списке не было, потому что в Кот д’Ивуаре не было отмечено ни одного случая.) В Швейцарии ее госпитализировали в изолированную комнату с двойными дверями и отрицательным давлением, после чего взяли анализы на целый список ужасных болезней, в том числе лихорадку Ласса, геморрагическую лихорадку Крым-Конго, чикунгунью, желтую лихорадку, геморрагическую лихорадку Марбург и — да, геморрагическую лихорадку Эбола. На последнюю проводили целых три разных анализа: на вирус Эбола, на вирус Судан и на вирус Рестон. Положительных анализов не было. Антитела в этих тестах не распознали вируса в ее крови.

Лабораторные сыщики упорствовали в своих усилиях и разработали четвертый, более генерализированный тест, распознававший всю группу эболавирусов. Этот тест засветился при контакте с сывороткой ее крови — положительный результат, говоривший о присутствии антител к какому-то эболавирусу. Швейцарка стала первой в мире идентифицированной жертвой вируса леса Тай. У шимпанзе, которому она делала вскрытие, тоже взяли ткани на анализ и посмертно признали его второй жертвой.

В отличие от шимпанзе, она выжила. Через неделю она выписалась из госпиталя. Она потеряла пять с лишним килограммов, а позже у нее стали выпадать волосы, но в остальном ее здоровье было в норме. Швейцарка стала не только первой жертвой вируса леса Тай, но и первым известным человеком, который вывез эболавирусную инфекцию с африканского континента. Нет никаких причин считать, что она будет последней[33].

13

Эболавирусы продолжали преодолевать межвидовой барьер и в 1990-х, и в 2000-х годах; случаи были настолько спорадическими и беспорядочными, что полевые исследования оказались крайне затруднены, но при этом оставались достаточно частыми, чтобы ученые не теряли концентрации, а руководители медицинских служб — беспокоились. В 1995 г., после эпизода в Кот д’Ивуаре случилась вспышка эбола-вируса в Киквите, о которой вы уже читали. Через шесть месяцев после нее случилась еще одна, о которой вы тоже уже знаете, — в Майибу-2. Впрочем, об одном факте, связанном с Майибу-2, я все же умолчал: хотя эта деревня находится в Габоне, вспышка была вызвана заирским эбола-вирусом, который, судя по всему, распространен шире всех остальных. В лагере дровосеков близ Бове тоже проявился именно «исходный» вирус Эбола.

В том же 1996 г. вирус Рестон снова попал в Соединенные Штаты с новым грузом филиппинских макак. Отправил их тот же самый экспортный питомник близ Манилы, откуда первые больные обезьяны попали в Рестон, штат Виргиния, но на этот раз их местом назначения был коммерческий карантинный комплекс в Элис, штат Техас, неподалеку от Корпус-Кристи. Одно животное умерло, и после положительного анализа на вирус Рестон остальные сорок девять обезьян, находившиеся в той же комнате, были усыплены в качестве меры предосторожности. (Посмертный анализ у большинства из них оказался отрицательным.) Десятерых сотрудников, которые помогали разгружать клетки с обезьянами, тоже проверили на вирус, и у них анализы тоже были отрицательными, но из них никого не усыпили.

Следующим известным очагом вируса в Африке стала Уганда: неподалеку от Гулу, города на севере страны, в августе 2000 г. случилась вспышка вируса Судан. В те времена Уганда на севере имела общую границу с Суданом, так что то, что вирус как-то пересек эту границу, никого не удивило. Как он это сделал? Неизвестные животные, служившие резервуаром, либо мигрировали через границу, либо были распространены на территории обеих стран. Вот отличный пример того, почему так важно разгадать загадку естественного резервуара. Если вы знаете, какое животное является переносчиком определенного вируса и где оно живет — и не живет, — то можете предположить, где этот вирус может в следующий раз пересечь видовой барьер, а где, скорее всего, не пересечет. Вы хотя бы будете представлять, на чем сосредоточить бдительность. Если, скажем, резервуаром является грызун, который живет в лесах на юго-западе Судана, но не в пустынях Нигера, то козопасы Нигера могут расслабиться. Им и без этого есть о чем беспокоиться.

В Уганде, к сожалению, вирус Судан передавался от деревни к деревне, из госпиталя в госпиталь, продвигаясь с севера страны к юго-западу. Умерло 224 человека.

Смертность, опять-таки, составила «всего» 53 процента, столько же, сколько и во время первой эпидемии в Судане в 1976 г. Такое точное совпадение, похоже, говорит о значительной разнице в вирулентности между вирусами Эбола и Судан. Эта разница, в свою очередь, может говорить о разных способах эволюционного приспособления к людям в качестве вторичных носителей (хотя случайность — тоже вполне возможное объяснение). Во время вспышки заболевания на смертность влияют многие факторы, в том числе рацион питания, экономические условия, состояние здравоохранения в целом и доступность медицинского ухода в регионе. Природную свирепость вируса трудно отделить от этих контекстных факторов. Впрочем, одно можно сказать точно: вирус Эбола кажется самым свирепым из четырех известных вам эбола-вирусов, если оценивать его воздействие на человеческую популяцию[34]. Вирус леса Тай пока что вообще нельзя расположить где-либо на этом спектре из-за отсутствия данных. Он заразил всего одного человека (возможно — двоих, есть еще один неподтвержденный более поздний случай), так что, возможно, вирус леса Тай не так склонен к преодолению межвидового барьера. Он может быть более смертоносным, а может — и менее; один случай, как один бросок игрального кубика, ничего не говорит о том, что может произойти, когда случаев станет больше. С другой стороны, вирус леса Тай, вполне возможно, пересекает межвидовой барьер чаще, чем мы думаем, заражает людей, но не вызывает у них никаких заметных заболеваний. Никто не проводил скрининга всего населения Кот д’Ивуара, чтобы полностью исключить такую возможность.

Роль эволюции в уменьшении вирулентности вируса леса Тай (или любого другого вируса) для людей — это очень сложный вопрос, на который очень трудно ответить, просто сопоставив проценты смертности. Летальность, возможно, вообще никак не связана с репродуктивным успехом и долгосрочным выживанием вируса, — а это как раз самые важные параметры для эволюции. Не забывайте: главная среда обитания эболавирусов — не человеческий организм, а организм животного-резервуара.

Как и другие зоонозные вирусы, эболавирусы, скорее всего, адаптировались к спокойной жизни в естественном резервуаре (или резервуарах), стабильно, но не обильно размножаясь и не вызывая особых проблем. Передаваясь людям, они обнаруживают новую окружающую среду, новый набор обстоятельств и зачастую вызывают смертельные разрушения. А один человек может заразить другого посредством прямого контакта с телесными жидкостями или иными источниками вируса. Но цепочка заражений эболавируса, по крайней мере, сейчас, когда я пишу эти строки, не продолжалась слишком долго и не уходила слишком далеко. Некоторые ученые используют термин «тупиковый носитель», в отличие от «носителя-резервуара», чтобы описать роль человечества в жизни и приключениях эболавирусов. Этот термин подразумевает вот что: все вспышки удавалось ограничить и остановить, и во всех ситуациях вирус заходил в тупик, не оставляя потомства. Естественно, не вся популяция вируса вообще, а эта конкретная линия вируса, та, что передалась людям, поставив свою судьбу на эту карту: все, ее больше нет, капут. С точки зрения эволюции, она проиграла. Она не сумела удержаться, превратившись в эндемическое заболевание человечества. Она не вызвала большой эпидемии. Эболавирусы, судя по всему, вполне подходят под это описание. Тщательное соблюдение медицинских процедур (барьерный уход — изоляторы, латексные перчатки, халаты, маски, одноразовые шприцы и иглы) обычно останавливает их. Иногда локальную вспышку могут остановить даже более простые методы. Это, скорее всего, происходило чаще, чем мы себе представляем. Совет: если ваш муж заразился эболавирусом, давайте ему еду, воду, любите его, можете молиться за него, но держитесь от него подальше, терпеливо ждите и надейтесь на лучшее, — а если он умрет, то не лезьте к нему в нутро руками. Лучше пошлите ему прощальный воздушный поцелуй и сожгите дом.

Разговоры о тупиковых носителях довольно популярны. Они подходят для обычного развития событий. Но стоит посмотреть на это и с другой стороны. Зооноз уже по определению — неординарное развитие событий, а масштаб последствий может быть экстраординарным. Каждое преодоление межвидового барьера напоминает лотерейный билет, купленный патогеном в надежде на приз — новую, грандиозную жизнь. Это шанс выйти за пределы тупика. Пойти туда, где никогда не был, стать тем, чем никогда не был. И иногда лотерея заканчивается большой победой. Вспомните хотя бы ВИЧ.

14

В конце 2007 г. на западе Уганды был обнаружен пятый эболавирус.

5 ноября 2007 г. Министерство здравоохранения Уганды получило сообщение о двадцати таинственных смертях в Бундибугио, отдаленном районе, расположенном возле горной границы с Демократической Республикой Конго (Заир получил новое название в 1997 г.) Неизвестная острая инфекция внезапно убила двадцать человек и подвергла опасности многих других. Может быть, это риккетсии[35], вроде тех, что вызывают брюшной тиф? Другой возможный вариант — эболавирус, но его поначалу считали не очень вероятным, потому что кровотечения наблюдались лишь у немногих пациентов. У умерших быстро собрали образцы крови, отправили их в штаб CDC в Атланте и проверили с помощью генерализированного теста, который мог найти любой эболавирус, и конкретных тестов на каждый из четырех известных типов. Все специфические тесты оказались отрицательными, но вот общий тест дал несколько положительных результатов. 28 ноября CDC сообщил властям Уганды: да, это эболавирус, но такой, с каким мы еще раньше не встречались.

Дальнейшие лабораторные анализы показали, что этот новый вирус по крайней мере на 32 процента отличается генетически от остальных четырех. Его назвали вирусом Бундибугио. Вскоре в Уганду прибыла полевая команда CDC, чтобы помочь справиться со вспышкой. Как и обычно в таких ситуациях, их усилия — и усилия национальных служб здравоохранения — были направлены на выполнение трех задач: уход за пациентами, попытки предотвратить дальнейшее распространение и расследование природы заболевания. В конечном итоге заразилось 116 человек, 39 из которых умерли.

Опять-таки как обычно, команда ученых позже опубликовала статью в научном журнале — на этот раз возвещавшую об открытии нового эболавируса. Первым автором значился Джонатан Таунер, молекулярный вирусолог из CDC, имевший опыт полевой работы в поиске естественных резервуаров. Он не только руководил лабораторными работами, но и поехал в Уганду, чтобы лично принять участие в работе оперативной группы. В статье Таунера содержалось очень интересное замечание, связанное с пятью эболавирусами: «Геномы каждого вида вируса отличаются друг от друга как минимум на 30–40 %; такой уровень разнообразия, скорее всего, говорит о различиях в экологических нишах, которые они занимают, и в их эволюционной истории»[36]. Таунер и его соавторы предположили, что некоторые ключевые различия между разными эболавирусами — в том числе и в летальности — могут быть связаны с тем, где и как они живут, где и как они жили в своих естественных резервуарах.

События в Бундибугио обеспокоили многих угандийцев, и они вполне имели право на беспокойство. Уганда добилась печального достижения: стала единственной страной на Земле, где наблюдались вспышки двух разных эболавирусов (вирус Судан в Гулу в 2000 г. и вирус Бундибугио в 2007 г.), а также вспышки эболавирусной болезни и геморрагической лихорадки Марбург, вызываемой другим филовирусом, в течение одного года. (Жутковатые обстоятельства вспышки лихорадки Марбург на золотом прииске Китака в июне 2007 г. — часть истории, которую я расскажу вам позже, когда до нее дойдет очередь.) Учитывая все эти злоключения, не стоит удивляться, что среди угандийцев к концу 2007 г. циркулировали самые разнообразные слухи, истории и страхи, которые лишь затрудняли поиск реальных случаев эболавируса.

Беременная женщина, у которой начались симптомы геморрагической лихорадки, родила младенца, а потом умерла. Малыш, оставшийся на попечении бабушки, вскоре тоже умер. Это печальная, но не необычная история: осиротевшие младенцы нередко умирают в суровых деревенских условиях. А вот что умерла и бабушка, уже интереснее. Большая обезьяна (шимпанзе? горилла?) якобы укусила домашнюю козу и заразила ее; козу потом забили на мясо, тринадцатилетний мальчик ее освежевал, и вскоре все его родные заболели. Или они съели мертвую обезьяну. Или не обезьяну, а летучую мышь. По большей части все эти истории не подтверждались, но сам факт того, что они циркулировали, и их общая тема говорили о том, что люди подсознательно понимают причины зоонозов: главной причиной болезни являются взаимоотношения людей и животных, как диких, так и домашних. В начале декабря, а потом в январе 2008 г. появились сообщения о подозрительной гибели животных (мартышек и свиней) в отдаленных районах страны. В одном из этих сообщений также говорилось о собаках, которые умирали после укусов больных обезьян. Это что, эпидемия бешенства? Или Эбола? Министерство здравоохранения отправило туда сотрудников для расследования и сбора образцов.

— А потом началась новая эпидемия — страха, — сказал доктор Сэм Окваре, комиссар по услугам здравоохранения, когда я посетил его в Кампале через месяц. Кроме прочих обязанностей, доктор Окваре еще и возглавлял национальную рабочую группу по Эболе. — Ее было сдержать труднее всего. Началась новая эпидемия — паники.

Это отдаленные места, объяснил он. Деревни, поселки, маленькие городки, окруженные лесом. Люди питаются в основном дичью. Во время вспышки в Бундибугио жителей этого региона избегали, как огня. Экономика встала. Никто не хотел принимать у них деньги, потому что боялись через них заразиться. Из большого города разбежались жители. Банк закрылся. Когда пациенты выздоравливали (если, конечно, им везло, и они действительно выздоравливали) и возвращались домой из больницы, «их тоже подвергали остракизму[37]. Их дома сжигали».

Доктор Окваре, худой мужчина среднего роста с тонкими усиками и длинными руками, постоянно жестикулировал, рассказывая о тяжелом годе Уганды. Вспышка в Бундибугио, говорил он, была «хитроумной», а не драматичной; она распространялась медленно и неспешно, а служба здравоохранения не понимала, в чем дело. Пять вопросов до сих пор оставались без ответов, и он перечислил эти вопросы. 1) Почему заболевала только половина членов каждой семьи? 2) Почему заболело так мало сотрудников госпиталей в сравнении с другими вспышками Эболы? 3) Почему болезнь так неравномерно распространялась по району Бундибугио, поражая одни деревни и обходя стороной другие? 4) Передавалась ли она половым путем? Затем он замолчал, пытаясь вспомнить пятый вопрос.

— Резервуар? — спросил я.

— Да, именно, — ответил он. — Какое животное служит резервуаром?

Вирус Бундибугио в Уганде стал последним пополнением в классификации и географии эболавирусов. Четыре из них разбросаны по Центральной Африке и покидали свои резервуары, чтобы убивать людей (а также шимпанзе и горилл) в шести разных странах: Южном Судане, Габоне, Уганде, Кот д’Ивуаре, Республике Конго и Демократической Республике Конго[38]. Пятый эболавирус, похоже, является эндемиком Филиппин, и его несколько раз заносили в США вместе с инфицированными макаками. Но как он попал на Филиппины, если эболавирусы ведут свое происхождение из Экваториальной Африки? Мог ли он перебраться туда одним большим прыжком, не оставив никаких следов по пути? От юго-запада Судана до Манилы — четыре тысячи пятьсот километров полета летучей мыши. Но ни одна летучая мышь не может столько пролететь без сна. Может быть, эболавирусы распространены более широко, чем мы думаем? Стоит ли ученым начать искать их в Индии, Таиланде и Вьетнаме[39]? Или вирус Рестон добрался до Филиппин точно так же, как вирус леса Тай добрался до Швейцарии и Йоханнесбурга — на самолете?

Если посмотреть на все это с точки зрения биогеографии (науки, изучающей, какие виды где живут на планете Земля) и филогении (исследования развития биологических видов со временем), одно можно сказать с уверенностью: нынешний уровень научных знаний об эболавирусах можно сравнить с маленькими пятнышками света на совершенно черном фоне.

15

Жители деревень, пораженных Эболой, — выжившие, потерявшие родных или перепуганные, но, по счастью, не пострадавшие, — по-своему объясняли этот феномен. Одно из объяснений было связано со злыми духами. Одно слово, которое объединяет множество верований и практик самых разных этнических и языковых групп и которым часто объясняют быструю массовую гибель взрослых: колдовство.

В качестве примера можно привести деревню Мекука, расположенную на северо-востоке Габона, в верховьях реки Ивиндо. Мекука — один из лагерей золотоискателей, в котором началась вспышка 1994 года. Через три года американский медик-антрополог Барри Хьюлетт отправился туда, чтобы узнать у самих жителей деревни, что они думали о болезни и как на нее реагировали. Многие местные жители ответили ему термином из языка бакола: Эбола — это эзанга, то есть какой-то вампир или злой дух. Когда одного из жителей деревни попросили объяснить подробнее, он сказал, что эзанга — это «плохие человекоподобные духи, которые вызывают у людей болезни», мстя за то, что они накапливают богатства и ни с кем не делятся. (Похоже, это объяснение не подходит для того охотника из верховий Ивиндо в 1994 г., который поделился зараженным мясом гориллы с друзьями, но все равно умер.) Эзанга можно даже призвать и натравить на определенную цель, словно наложив проклятие. Соседи и знакомые, завидуя богатству или власти, которые накапливает человек, могут наслать на него эзанга, и он станет глодать его внутренние органы, пока тот не заболеет и не умрет. Вот почему золотодобытчики и дровосеки так рискуют заболеть Эболой, объяснили Хьюлетту. Им завидуют, а они ни с кем не делятся.

Барри Хьюлетт расследовал вспышку в Мекуке ретроспективно, через несколько месяцев после ее завершения. Тема его по-прежнему интересовала и, беспокоясь, что более «цивилизованные» методы исследований и реагирования упускают нечто очень важное, он в конце 2000 г. отправился в Уганду, на место вспышки в Гулу. Там он обнаружил, что превалирующая среди жителей этническая группа, ачоли, тоже считает вирус Эбола работой сверхъестественных сил. Они верили в злых духов, которые называются гемо и иногда обрушиваются на людей, подобно ветру, неся с собой болезни и смерть. Эбола была далеко не первым их гемо. Ачоли, как узнал Хьюлетт, ранее уже пережили эпидемии кори и оспы, и объяснение было таким же. Несколько старейшин сказали Хьюлетту, что гемо может появиться из-за неуважения к духам природы.

После того как болезнь распознается как гемо, а не просто небольшая вспышка, культура ачоли предусматривает целую особую программу поведения, причем некоторые пункты из нее отлично подходят для борьбы с инфекционными заболеваниями, даже если вы верите, что их вызывают духи, а не вирусы. Вот некоторые из принимаемых мер: каждый больной отправляется на карантин в дом, стоящий далеко от других домов; выжившие после эпидемии (если такие есть) должны ухаживать за больными; передвижение жителей пораженной деревни ограничивается; все полностью воздерживаются от сексуальных отношений; запрещается есть гнилое или копченое мясо; общепринятый похоронный ритуал, при котором покойный лежит в открытом гробу и все по очереди подходят к нему для последнего «любовного прикосновения», отменяется[40]. Кроме того, запрещаются танцы. Традиционные меры предосторожности, предпринимаемые ачоли, скорее всего, внесли свой вклад в подавление вспышки в Гулу — вместе с мерами Министерства здравоохранения Уганды, «Врачей без границ» и ВОЗ.

— Нам есть, чему поучиться у этих людей, — однажды сказал мне Барри Хьюлетт, когда мы встретились в Габоне, — в плане реагирования на эпидемии.

— Современное общество потеряло доступ к древним, во многих случаях написанным кровью традиционным культурным знаниям, — добавил он. — Вместо этого мы рассчитываем только на врачей и ученых. Молекулярная биология и эпидемиология полезны, но полезны могут быть и другие виды знаний.

— Давайте послушаем, что говорят люди. Давайте узнаем, что происходит. Они уже давно знакомы с эпидемиями.

Хьюлетт — добродушный человек, профессор Университета штата Вашингтон с двадцатилетним опытом полевой работы в Центральной Африке. К тому времени, как я встретился с ним на международной эбола-вирусной конференции в Либревиле, мы уже оба побывали в другой деревне, пострадавшей от болезни, — Мбомо, расположенной в Республике Конго на западном краю национального парка Одзала. Мбомо находится недалеко от реки Мамбили и комплекса Моба-Баи, куда я ездил вместе с Билли Карешем, пытавшимся подстрелить транквилизатором гориллу. Вспышка во Мбомо началась в декабре 2002 г., — скорее всего, среди охотников, которые разделывали зараженных горилл или дукеров, — и распространилась по крайней мере на две соседние деревни. Между нашими поездками была серьезная разница: Хьюлетт побывал там во время эпидемии. Когда он вел свои расспросы, обстановка еще была накалена до предела.

Одного из первых пациентов, как узнал Хьюлетт, забрали из деревенской больницы, потому что его семья не поверила в диагноз Эболы и предпочла обратиться к традиционному целителю. После того как этот пациент умер дома, не получив медицинской помощи (целитель ему тоже не помог), началось веселье. Целитель объявил, что этого человека убили с помощью колдовства, а виновник — его старший брат, успешный человек, работавший в соседней деревне. Старший брат был учителем, потом его «повысили» до школьного инспектора, но он не поделился своим богатством с родными. Как и в случае с эзанга у народа бакола на северо-востоке Габона, все снова свелось к зависти, враждебности и обвинениям в колдовстве. Затем умерли еще один его брат и племянник, после чего оставшиеся родные сожгли дом старшего брата в Мбомо и отправили целый отряд, чтобы убить его. Их остановила полиция. Старший брат, которого теперь считали злым чародеем, сумел избежать мести. А затем в деревне вообще все покатилось под откос — от невидимого ужаса умирали все новые жертвы, но не было ни лекарства, ни удовлетворительных объяснений, и дошло до того, что подозревать стали всех, кто хоть сколько-нибудь выделялся из толпы.

Еще одним ингредиентом опасного «коктейля», заварившегося в Мбомо и вокруг него, стало мистическое тайное общество La Rose Croix, которое более известно нам с вами как розенкрейцеры. Это международная организация, которая существует уже не одно столетие, в основном занимаясь эзотерическими исследованиями, но в этом регионе Конго у нее была очень плохая репутация — почти как у колдунов. Четверо учителей в одной из близлежащих деревень были розенкрейцерами, или кто-то считал, что они розенкрейцеры, сейчас уже не узнать, — и эти учителя рассказывали детям о вирусе Эбола незадолго до того, как началась эпидемия. Из-за этого некоторые народные целители заподозрили, что учителя заранее — сверхъестественными методами — получили сведения об эпидемии. С этим надо что-то делать, правильно? За день до приезда Барри Хьюлетта с женой в Мбомо всех четверых учителей зарубили мачете, когда они работали на своих огородах.

Вскоре после этого болезнь поразила уже стольких местных жителей, что колдовство перестали считать правдоподобным объяснением. Альтернативной версией объявили эпидемию, или опепе — в Мбомо этот термин (позаимствованный из кÓта, одного из местных языков) примерно соответствовал гемо, о котором Барри Хьюлетту рассказывали ачоли. «Эта болезнь убивает всех», — сказал Хьюлеттам один из местных жителей, а из этого следует, что колдовство здесь ни при чем: колдуны убивают только отдельных людей или их семьи[41]. К началу июня 2003 г. в Мбомо и окрестностях деревни было зарегистрировано 143 случая, 128 человек умерли. Смертность составила 90 процентов — это очень сурово даже по меркам вируса Эбола.

Хьюлеттов очень интересовали местные объяснения, и они внимательно выслушивали каждого пациента, так что они услышали много такого, о чем не расскажет ни один эпидемиологический опрос. Одна из жительниц Мбомо сказала им: «Колдовство не убивает без причины, не убивает всех и не убивает горилл и других животных»[42]. Ах да, снова гориллы. Вот еще один ингредиент «коктейля» из Мбомо: все знали, что леса вокруг усеяны мертвыми обезьянами. Они умерли в заповеднике Лосси. Они умерли, судя по тому, что увидел Билли Кареш, в Моба-Баи. Трупы животных валялись и в окрестностях Мбомо. А колдовство, как говорила местная жительница, на горилл не действует.

16

Когда альфа-самец гориллы умирает от Эболы, это происходит вдали от глаз ученых и медиков. В лесу нет никого, кто видел бы его мучения, не считая разве что других горилл. Никто не меряет ему температуру, никто не смотрит горло. Когда от Эболы умирает самка гориллы, никто не измеряет частоту ее дыхания и не проверяет кожу на характерную сыпь. От вируса, возможно, умерли тысячи горилл, но ни один человек не стал свидетелем их смерти — даже Билли Кареш, даже Ален Ондзи. Удалось найти лишь немногочисленные трупы, некоторые из них дали положительный анализ на антитела к Эболе. Случайные свидетели — на территории распространения Эболы и во время вспышек — не раз сообщали о трупах животных, но, поскольку лес — это очень голодное место, до большинства из этих трупов ученым добраться не удалось. Все остальное, что нам известно о действии Эболы на горилл, — косвенные данные. Немалые части некоторых региональных популяций, в том числе в Лосси, Одзале и Минкебе, бесследно исчезли. Но никто не знает, как именно Эбола действует на организм гориллы.

С людьми все иначе. Цифры, которые я упоминал выше, дают возможность примерно оценить разницу: 245 смертельных случаев во время вспышки в Киквите, еще 224 — в Гулу, 128 — в Мбомо и окрестностях, и так далее. Всего от эболавирусной болезни с 1976 по 2012 гг. умерло примерно полторы тысячи человек — немного, если сравнивать с такими распространенными и безжалостными глобальными недугами, как малярия и туберкулез, или огромными волнами смерти, которыми пронеслись по человечеству различные виды гриппа, но достаточно, чтобы дать немало научных данных. Более того, врачи и медсестры видели, как умирали многие из этих полутора тысяч жертв. Так что медики довольно хорошо представляют себе симптомы и патологические эффекты, которые наблюдаются у людей, умирающих от эболавирусной инфекции. Они не совсем такие, как вы могли подумать.

Если вы, как и я, залпом прочитали «Эпидемию», когда она только вышла, или общались с людьми, для которых она стала главным источником знаний об эболавирусах, то вы, скорее всего, представляете себе что-то дико жуткое. Ричард Престон пишет очень хорошо и живо, очень тщательно собирает информацию, и он поставил перед собой задачу — сделать и без того ужасную болезнь сверхъестественно устрашающей. Вы, возможно, помните его рассказ о суданском госпитале, где вирус «перескакивал от койки к койке, убивая пациентов направо и налево»[43], вызывая помешательство и хаос и не только убивая пациентов, но и вызывая у них обильные кровотечения и разжижая органы, и, в конце концов, «люди растворялись в своих постелях». Скорее всего, вы вздрогнули от утверждения Престона, что вирус Эбола, в частности, «превращает практически все части тела в переваренную слизь, состоящую из частичек вируса»[44]. Наверное, вы не сразу перевернули страницу, прочитав, что после смерти труп, зараженный Эболой, «внезапно распадается», его внутренние органы разлагаются, «и происходит своего рода шоковое расплавление»[45]. Возможно, не все читатели поняли, что английское слово meltdown было использовано в качестве метафоры, обозначающей лавинообразное нарушение функций, а не реальное расплавление. А может быть, и нет. Позже, добавив к повествованию еще один филовирус, Престон упомянул жившего в Африке француза, который «полностью растворился под воздействием марбургвируса во время перелета на самолете»[46]. Возможно, вам особенно запомнилась одна фраза, которой Престон описал жертв в темной суданской хижине: «впали в терминальную кому, были неподвижны и истекали кровью»[47]. «Истекали кровью» — это уже не просто «у них шла кровь». Сразу представляется человеческое тело, из которого вытекает вся жидкость. Еще там говорилось, что глаза могут наполниться кровью, из-за чего жертва может ослепнуть, и не только. «Капельки крови выступают на веках: можно плакать кровью. Кровь из глаз стекает по щекам и отказывается сворачиваться»[48]. Маска красной смерти — что-то среднее между медицинским репортажем и книгой Эдгара Аллана По.

Я считаю себя обязанным сообщить вам, что не нужно верить всем этим описаниям буквально, — по самой меньшей мере, это вовсе не типичное развитие смертельного случая эболавирусного заболевания.

Показания экспертов, как устные, так и письменные, несколько умеряют пыл Престона в описании особенно вычурных явлений, не принижая при этом реальных ужасных страданий, которые переносят больные Эболой. Пьер Роллен, заместитель председателя Особого отдела патогенов в CDC, например, — один из самых опытных экспертов по эболавирусу. Он работал в Институте Пастера в Париже, прежде чем переехать в Атланту, и входил в состав оперативных групп во время многих вспышек Эболы и лихорадки Марбург за последние пятнадцать лет, в том числе в Киквите и Гулу. Когда я брал у него интервью в его офисе и сказал, что широкая публика считает, что это очень кровавая болезнь, Роллен дружелюбно перебил меня и сказал: «…Это полная чушь». Когда я упомянул описания в книге Престона, Роллен насмешливо сказал: «Они тают, от них остается только пятно на стене», — и раздраженно пожал плечами. — Мистер Престон может писать, что хочет, добавил Роллен, — если называет написанное художественной литературой». Но если вы утверждаете, что это реальная история, то должны рассказывать реальную историю, а он не рассказывал. Потому что когда везде жуть и течет кровища, так интереснее.

Некоторые пациенты действительно истекают кровью до смерти, — сказал Роллен, — но они не взрываются и не растворяются. Собственно, — добавил он, — часто употребляемый термин «геморрагическая лихорадка Эбола» не очень верно описывает эболавирусную болезнь, потому что у более чем половины пациентов кровотечения нет вообще. Они умирают от других причин, в том числе респираторного дистресса и отказа (но не «расплавления») внутренних органов.

Карл Джонсон, один из первопроходцев борьбы с Эболой, с чьей карьерой вы уже вкратце знакомы, отреагировал похоже, но еще более остро и со своей обычной прямотой. Мы разговаривали — на этот раз в моем офисе — во время одного из его периодических приездов в Монтану на рыбалку. Мы подружились и он даже немного объяснял мне, как нужно думать о зоонозных вирусах. Наконец я уговорил его дать мне интервью и, конечно же, разговор зашел и об «Эпидемии». Карл совершенно серьезно сказал:

— Кровавые слезы — это полная чушь. Ни у кого и никогда не было кровавых слез.

Более того, добавил Карл, «умирающие вовсе не похожи на бесформенные мешки со слизью». Джонсон согласился с Ролленом, что с кровавостью в книге явно переборщили.

— Хотите реально кровавую болезнь? — сказал он. — Посмотрите на геморрагическую лихорадку Крым-Конго. Эбола очень тяжелая, смертоносная болезнь, но далеко не самая кровавая.

В реальном мире, по данным научной литературы, список основных симптомов эболавирусной болезни следующий: боль в животе, высокая температура, головная боль, боль в горле, тошнота и рвота, потеря аппетита, артралгия (боль в суставах), миалгия (боль в мышцах), астения (слабость), тахипноэ (учащенное дыхание), конъюнктивит и диарея. Конъюнктивит — это, если что, покраснение глаз, а не кровавые слезы. Все эти симптомы наблюдаются при большинстве смертельных случаев. Дополнительные симптомы — боль в груди, гематемез (кровавая рвота), кровотечение из десен, кровавый стул, кровотечения из мест уколов, анурия (отсутствие мочи в мочевом пузыре), сыпь, икота и звон в ушах — проявлялись в меньшем числе случаев. Во время вспышки в Киквите у 59 процентов всех пациентов вообще не наблюдалось заметных кровотечений, и в целом наличие или отсутствие кровотечений ничего не говорило о том, умрет пациент или выживет. А вот учащенное дыхание, задержка мочи и икота, с другой стороны, — зловещие сигналы, говорящие о скором приближении смерти. У пациентов, которые все же страдали от кровотечений, обильной кровопотери не наблюдалось — за исключением беременных женщин, у которых случался выкидыш. Большинство умерших находились в состоянии ступора и шока. Проще говоря, смерть от эболавируса — это обычно тихий вздох, а не взрыв или всплеск.

Несмотря на все эти данные, собранные в скорбных, опасных условиях, когда главная задача — не заниматься наукой, а спасти жизни, даже эксперты не уверены, как именно убивает вирус.

— Мы не знаем механизма, — сказал мне Пьер Роллен. Он указывал на отказ печени, почек, затруднение дыхания, диарею; в конечном итоге казалось, что сразу несколько причин объединялись в неудержимый каскад. Карл Джонсон тоже был не уверен, но сказал, что вирус «прямо набрасывается на иммунную систему», отключая производство интерферона, белка, необходимого для иммунной реакции, чтобы «ничто не мешало размножению вируса».

Идея, что эболавирусы подавляют иммунную систему, в последнее время озвучивается и в научной литературе — вместе с предположениями, что это может вызвать катастрофический избыточный рост естественной популяции бактерий пациента, обычно живущих только в кишечнике или других местах, а также ничем не сдерживаемое размножение самого вируса. Неконтролируемый рост бактерий, в свою очередь, может привести к появлению крови в моче и фекалиях и даже, согласно одному источнику, «разрушению кишечника». Может быть, именно это Престон имел в виду, когда писал о разжижении органов и людях, растворявшихся в своих постелях. Если так, то он размывал грань между деятельностью самого эболавируса и тем, на что способны совершенно заурядные бактерии в отсутствие здоровой иммунной системы, которая сдерживает их численность. Но разве драматические истории не нравятся нам всем куда больше, чем запутанные?

Еще один аспект патологии эболавирусной болезни — явление, называемое диссеминированным внутрисосудистым свертыванием, или, сокращенно, ДВС-синдромом. Оно также известно как коагулопатия потребления (если, конечно, это вам поможет), потому что потребляет бÓльшую часть коагулянтов, причем делает это впустую. Билли Кареш рассказал мне о ДВС, пока мы плыли вниз по реке Мамбили после попыток выследить горилл. Диссеминированное внутрисосудистое свертывание, объяснил он, — это патологическое состояние крови, при котором нормальные факторы свертывания (коагулирующие белки и тромбоциты) вытягиваются из крови и формируют маленькие сгустки вдоль внутренней поверхности кровеносных сосудов по всему телу жертвы, так что для предотвращения утечки в других местах ресурсов просто не остается. В результате кровь может протечь из капилляров в кожу, формируя фиолетовые отметины, похожие на синяки (петехии); она может сочиться из сделанного иглой прокола, который все никак не заживает, или попасть в желудочно-кишечный тракт или мочу. Хуже того, массовое скопление маленьких сгустков в кровеносных сосудах может перекрыть приток крови к почкам или печени, вызвав отказ органов, часто наблюдаемый при Эболе.

По крайней мере, именно так понималась роль ДВС-синдрома в эбола-вирусной болезни в то время, когда Кареш рассказал мне о нем. В последнее время Карл Джонсон и другие стали задавать вопрос: не может ли отключение иммунной системы, которого каким-то образом добивается вирус, и последующий бурный рост бактерий послужить лучшим объяснением для некоторых явлений, которые раньше списывали на ДВС-синдром?

— Когда ДВС только открыли, бла-бла-бла, его считали ключом ко всему, что происходит во время геморрагической лихорадки, — сказал мне Джонсон, как всегда, весело отмахиваясь от общепринятых мнений. Сейчас, по его словам, в литературе о ДВС пишут намного меньше.

Эболавирус до сих пор остается во многих отношениях непонятым микробом, а эболавирусная болезнь — таинственным недугом, ужасным, неизлечимым, с ДВС или без него, с растворяющимися органами и кровавыми слезами или без них.

— Нет, она ужасная, — настаивал Джонсон. — Реально, реально ужасная.

Он увидел ее едва ли не раньше всех остальных, в особенно загадочных условиях — в Заире в 1976 году, когда у вируса не было еще даже имени. Но с тех пор она не изменилась.

— И, если честно, все в мире слишком ее боятся, включая мировое медицинское братство, чтобы действительно пытаться всерьез ее изучать.

Изучать ее воздействие на живых, страдающих людях — вот что он имел в виду. Для этого вам понадобится хорошо оборудованный госпиталь, лаборатория уровня биобезопасности BSL-4, преданные делу и отлично подготовленные профессионалы и правильные обстоятельства. Исследованием нельзя заниматься во время следующей эпидемии в миссионерской клинике в африканской деревне. Вирус Эбола нужно сначала поймать и поместить в тщательно контролируемые лабораторные условия — причем не в форме замороженных образцов. Нужно изучать инфекцию, которая свирепствует в чьем-то теле.

Такого добиться непросто.

— У нас в США пока что не было пациентов с Эболой, — добавил он. Но все когда-то бывает в первый раз[49].

17

Вторая делала вскрытие шимпанзе в Кот д’Ивуаре, эти двое несчастных подхватили инфекцию не во время африканских полевых работ, их не привозили домой в бессознательном состоянии на медицинском самолете. Они заболели из-за несчастных случаев в лабораториях. Оба они нанесли себе небольшие, но судьбоносные травмы, занимаясь исследованиями.

В Англии первый случай Эболы случился в 1976 г. В России — в 1996 (по крайней мере, из известных).

Английский инцидент произошел в британском Центре микробиологических исследований, скрытном экспертном учреждении, находящемся на территории тщательно охраняемого государственного комплекса, известного как Портон-Даун и расположенного недалеко от Стоунхенджа, на зеленых полях к юго-западу от Лондона. Представьте себе Лос-Аламос[50], только спрятанный в пасторальных зарослях Англии, а не в горах Нью-Мексико, и работающий с несколько иными стратегическими материалами — бактериями и вирусами, а не ураном и плутонием. В первые годы своего существования (он был основан в 1916 г.) Портон-Даун служил экспериментальной станцией для разработки химического оружия, в том числе горчичного газа; во время Второй мировой войны его ученые работали над биологическим оружием на основе сибирской язвы и ботулина. Но в конце концов, в Портон-Дауне, как и в USAMRIID, когда политические обстоятельства изменились, а правительства стали более щепетильны, акценты сместились на оборону — разработку контрмер против биологического и химического оружия. Для этой работы требовалась высочайшая техника безопасности и методики изучения опасных новых вирусов, и именно поэтому Портон-Даун предложил свою помощь в 1976 г., когда ВОЗ собирала полевую команду для расследования вспышки таинственной болезни на юго-западе Судана. В лабораторию прибыли замороженные образцы крови тяжелобольных суданских пациентов — и, по совпадению, примерно в то же время той волнительной осенью образцы крови из Ямбуку доставили в CDC. Полевая команда попросила сотрудников лаборатории ответить на вопрос: «Что это вообще такое?» Вирус тогда еще не имел имени.

Одного из сотрудников Портон-Дауна звали Джеффри Платт. 5 ноября 1976 г. во время эксперимента Платт наполнил шприц гомогенизированным препаратом печени морской свинки, зараженной суданским вирусом. Судя по всему, он хотел ввести эту жидкость другому подопытному животному. Что-то пошло не так и вместо этого он ткнул себя в большой палец.

Платт не знал, какой именно патоген только что попал в его организм, но понимал, что ничего хорошего ждать не стоит. Смертность от этого неопознанного вируса, как он наверняка знал, составляла более 50 процентов. Он тут же стащил медицинскую перчатку, погрузил руку в раствор гипохлорита натрия (отбеливателя, убивающего вирусы) и попытался выдавить пару капель крови. Ему это не удалось. Он даже прокола не увидел. Если прокола действительно не было — это хороший знак, но вот если маленькая дырочка уже затянулась, — плохой. Миниатюрность раны Платта, в свете последующих событий, говорит о том, что даже очень малой дозы эболавируса достаточно, чтобы вызвать инфекцию, — по крайней мере, если эта доза попадает прямо в кровь человека. Не каждый патоген настолько силен. Некоторым требуется довольно серьезный плацдарм. Эболавирусы сильны, но вот достают недалеко. Вы не можете подхватить их, дыша одним воздухом с больным, но если хоть немного вируса проберется через трещинку в коже (а на коже всегда есть трещинки)… да хранит вас Бог. Если пользоваться более научными терминами, то Эбола имеет низкую инфицирующую дозу, но очень заразна. Через шесть дней после этого укола Джеффри Платт заболел.

Поначалу он чувствовал только тошноту, усталость и боль в животе. Впрочем, учитывая все обстоятельства, к его недугу отнеслись с крайней серьезностью. Его положили в особое инфекционное отделение госпиталя близ Лондона, а там поместили в изолятор с пластиковыми стенами, где поддерживали отрицательное давление воздуха. В исторических записях об этом не говорится, но можно с уверенностью сказать, что медсестры и врачи, работавшие с ним, носили маски. Ему делали инъекции интерферона, чтобы стимулировать иммунную систему, и сыворотки крови выжившего пациента с Эболой (привезенной из Африки), чтобы снабдить организм антителами. На четвертый день у Платта подскочила температура и началась рвота. Это говорило о том, что вирус успешно развивается в его организме. В следующие три дня, кризисный период, он продолжал страдать от рвоты и диареи, а по коже пошла сыпь; он мало мочился, а рост грибка в горле говорил об отказе иммунной системы. Прогнозы были весьма мрачными. Все это время ему делали уколы сыворотки. Может быть, она и помогла.

На восьмой день рвота и диарея Платта прошли. Еще через два дня начала сходить сыпь, а грибок в горле удалось взять под контроль. Ему повезло — он получил лучший медицинский уход, к тому же, возможно, у него были хорошие гены. Вирус исчез из его крови, мочи и фекалий (хотя на какое-то время задержался в сперме; судя по всему, Платт пообещал врачам, что не станет подвергать никого риску). Его выписали из изолятора и, в конце концов, отпустили домой. Он потерял в весе, а во время долгого, медленного выздоровления у него выпали почти все волосы. Но, как и швейцарка-ветеринар, он выжил.

А вот российской исследовательнице в 1996 году уже не так повезло. Согласно российским источникам (в западной медицинской литературе ее имя не упоминается), ее звали Надежда Алексеевна Маковецкая. Она работала в институте вирусологии Министерства обороны над экспериментальным лекарством против эболавирусной болезни, получаемым из сыворотки крови лошадей. Лошади не восприимчивы к Эболе — в отличие от вируса Хендра, — поэтому их используют для производства антител. Проверка эффективности этого метода лечения требовала заражения и других лошадей. «Не знаю, как можно описать сложность работы с лошадью, зараженной вирусом Эбола», — так, сухо и сдержанно, выразился тогдашний глава Управления по биологической защите Министерства обороны России, генерал-лейтенант медицинской службы Валентин Евстигнеев[51]. Несомненно, он был прав. Лошади бывают нервными и беспокойными, даже если у них нет конвульсий. Кому захочется подойти к ней со шприцем? «Со здоровым-то животным справиться непросто, а нам приходилось работать в специальных средствах защиты», — сказал генерал Евстигнеев. Кого он имел в виду, говоря «мы», остается только догадываться. Он высокопоставленный офицер и военный чиновник, так что вряд ли лично натягивал латексные перчатки и делал инъекции лошадям. «Малейшая оплошность, прорыв перчатки — и последствия могли быть самыми печальными». Судя по всему, Маковецкая как раз и совершила эту «малейшую оплошность». Или, может быть, это не она ошиблась, а просто чувствительная лошадь не вовремя дернулась. «Она порвала защитные перчатки, но из-за того, что это произошло накануне новогодних праздников, она скрыла этот факт от руководства института», — без особой симпатии сообщил Евстигнеев. Что он имел в виду — она не хотела пропустить праздники, сидя на карантине? Он не упомянул ни шприца, ни царапины, ни пореза под разорванными перчатками, хотя явно произошло именно что-то такое. «В результате, когда женщина обратилась за помощью к врачу, было уже поздно». Подробности болезни и смерти Маковецкой остаются тайной[52].

Еще одна россиянка заразила себя Эболой в мае 2004 г., и об этом случае известно немного больше. 46-летняя Антонина Преснякова работала в секретном вирусологическом центре под названием «Вектор» (звучит, словно что-то из произведений Яна Флеминга) на юго-западе Сибири. В шприце Пресняковой была кровь морской свинки, зараженной вирусом Эбола. Игла проколола две перчатки и воткнулась в левую ладонь. Ее тут же отправили в изолятор, через несколько дней начались симптомы, а через две недели она умерла[53].

Эти три случая убедительно показывают нам, насколько опасно заниматься лабораторными исследованиями такого смертоносного, заразного вируса. Кроме того, они помогают лучше понять опасения, окружавшие события, которые могли привести к первому случаю Эболы в Америке. Они тоже произошли в 2004 году, за несколько месяцев до смерти Антонины Пресняковой.

18

Келли Уорфилд выросла в городке Фредерик, штат Мэриленд, неподалеку от Форт-Детрика, базы армии США, где проводятся исследования по медицине и биологической защите и базируется USAMRIID.

Она была умной и любознательной девочкой, а ее мать держала магазинчик чуть ли не у самых ворот Форт-Детрика. Келли стала помогать маме, еще учась в средней школе; впервые она познакомилась с учеными из института, исследовавшего болезни, когда они пришли в магазин, чтобы купить диетической колы, немного молока, жвачку «Никоретте», «Тайленол»… в общем, все то, чем обычно закупаются лучшие армейские вирусологи. В отличие от среднестатистических юных продавцов-консультантов, Келли с детства проявила немалые способности к науке. На летних каникулах в старших классах она работала в государственном институте стандартов и измерений. После первого курса института, а потом каждое лето вплоть до выпуска она работала лаборанткой в Национальном онкологическом институте, один из филиалов которого располагался в Форт-Детрике. Она получила диплом бакалавра молекулярной биологии и задумалась об аспирантуре. Примерно в это же время она прочитала недавно изданную книгу «Эпидемия».

— Я настоящая фанатка «Эпидемии», — много позже призналась мне Уорфилд. Она, конечно, не может ручаться за научную достоверность книги, но на нее «Эпидемия» оказала поистине гальванизирующий эффект. Она вдохновилась примером одного из главных персонажей, Нэнси Джакс — майора армии США и ветеринара-патологоанатома USAMRIID, которая была в составе оперативной группы, зачищавшей обезьянник в Рестоне. Уорфилд надеялась после аспирантуры вернуться в Форт-Детрик и поступить на работу ученым в USAMRIID — и, если получится, работать с вирусом Эбола.

Она стала искать докторантуру, где можно изучать вирусологию, и нашла хорошую программу в Бейлорском медицинском колледже в Хьюстоне. В Бейлоре исследованию вирусов был посвящен целый отдел, там работало две дюжины вирусологов, в том числе весьма известных, хотя никто из них не имел дела с такими опасными патогенами, как Эбола. Уорфилд нашла себе научного руководителя, устроилась к нему в лабораторию и стала изучать группу желудочно-кишечных вирусов — ротавирусы, которые вызывают у людей диарею. Ее диссертация была посвящена иммунной реакции на ротавирусную инфекцию у мышей. То была сложная и важная работа (от ротавирусов каждый год умирает до полумиллиона детей), хотя и не слишком драматичная. Она получила опыт использования лабораторных животных (особенно мышей) для моделирования человеческой иммунной реакции на вирусные инфекции и узнала кое-что о производстве вакцин. В частности, она изучала способ разработки вакцин, основанных на вирусоподобных частицах (ВПЧ), а не более общепринятый метод, при котором используется живой вирус, измененный с помощью направленной эволюции в лаборатории. ВПЧ — это, по сути своей, внешние оболочки вирусов, которые способны вызвать выработку антител (подготовить иммунитет), но лишены функциональных «внутренностей» и, следовательно, не способны ни размножаться, ни вызывать болезни. Вирусоподобные частицы — многообещающее направление в разработке вакцин против таких болезней, как Эбола, против которых вакцинация живым вирусом может быть слишком опасна.

Келли понадобилось определенное время, чтобы достичь своей мечты, но не слишком много, и она не теряла его зря. Окончив докторантуру, 26-летняя доктор Уорфилд начала работу в USAMRIID в июне 2002 года, буквально через несколько дней после выпускного вечера в Хьюстоне. Армейский институт нанял ее в том числе и благодаря ее опыту работы с вирусоподобными частицами. Она тут же записалась в Особую программу иммунизации, суровую серию инъекций, необходимых для допуска в лаборатории BSL-3. (В лабораториях BSL-3 ученые обычно работают над опасными, но излечимыми болезнями, многие из которых вызываются бактериями, например, сибирская язва или чума. Уровень BSL-4 зарезервирован для патогенов вроде вирусов Эбола, Марбург, Нипах, Мачупо и Хендра, от которых нет ни вакцины, ни лекарств.) Ей сделали прививки от кучи жутких вещей, с которыми она, может быть, когда-нибудь встретится в лаборатории, а может быть, и нет — лихорадки Рифт-Валли, венесуэльского лошадиного энцефалита, оспы и сибирской язвы, и все это за год.

От некоторых из этих вакцин может стать довольно плохо. Особенно Уорфилд не нравилась прививка от сибирской язвы.

— У-уф, ужас! — вспоминала она во время нашего долгого разговора в ее новом доме в пригороде Фредерика. — Это ужасная вакцина.

После всех этих потрясений иммунной системы, — а может быть, и из-за них, — у нее случился приступ ревматоидного артрита, который у нее в семье передается по наследству. Ревматоидный артрит — это иммунное заболевание, и лекарства, которые используются для его лечения, могут подавлять нормальную иммунную реакцию.

— В общем, после этого мне запретили делать прививки.

Тем не менее ей дали допуск в лаборатории уровня BSL-3, а вскоре — и BSL-4. Она начала работать с живым вирусом Эбола.

По большей части она занималась исследованиями ВПЧ, хотя помогала начальнику лаборатории и с другими проектами. Один из них — тестирование созданных в лаборатории антител, которые могли использоваться в лечении эболавирусной болезни. Эти антитела, разработанные частной компанией в сотрудничестве с USAMRIID, боролись с вирусом, цепляясь к клеточному белку, который используется для размножения вируса, а не к самому вирусу. Это была умная идея. Уорфилд снова использовала в качестве подопытных животных мышей; у нее был большой опыт обращения с ними и использования на них инъекций. Для эксперимента она ввела пятидесяти или шестидесяти мышам эболавирус, а затем в следующие дни делала им уколы экспериментальных антител. Выживут они или умрут? Мышей держали в прозрачных пластиковых клетках, похожих на кастрюли с высокими стенками, по десять мышей в каждой «кастрюле». Для работы на уровне BSL-4 важна методичность процедур и постоянная бдительность, и Уорфилд отлично это знала. Ее методичные процедуры для этого эксперимента были следующими: наполнить шприц раствором антител, достаточным для десяти доз, а затем сделать инъекции десяти мышам в одной «кастрюле» — одним шприцем, одной иглой. Возможность перекрестной инфекции ее не беспокоила — мыши ведь все равно уже заражены одним и тем же штаммом Эболы. Уколы нескольким мышам одним и тем же шприцем экономили время, а время, проведенное в лаборатории уровня BSL-4, прямо пропорционально росту стресса и риска, потому что обстановка там очень тяжелая.

Представьте, в каких условиях приходилось трудиться Келли Уорфилд. Она работала в лаборатории уровня BSL-4, известной как AA-5, в которую ведет коридор из шлакоблоков в самой безопасной зоне здания USAMRIID, за тремя герметичными дверьми и плексигласовым окошком. На ней был синий виниловый защитный костюм (она и коллеги называли их просто «синие костюмы», а не «скафандры» или «химзащита») с полностью закрытым капюшоном, прозрачным защитным стеклом и вентиляционной трубкой. К этой трубке был подсоединен желтый шланг, свисавший с потолка — по нему шел свежий фильтрованный воздух. Еще на ней были резиновые сапоги и две пары перчаток — латексные перчатки под более толстыми автоклавными, приклеенными к запястьям изолентой. Даже несмотря на толстые перчатки, руки оставались самой уязвимой частью ее тела; их нельзя было защитить виниловым костюмом, потому что руки должны сохранять подвижность. Ее рабочим столом была стальная тележка, похожая на госпитальную каталку, — ее легко и убирать, и передвигать. Если вы не очень любите свою работу, то вряд ли согласитесь пойти в такое место.

Она была одна в лаборатории AA-5, именно в такой обстановке, в половине шестого вечера 11 февраля 2004 года. Эксперимент с Эболой она выполняла в конце дня, потому что раньше у нее были другие дела. Одна «кастрюля» с мышами стояла у нее на тележке вместе с пластиковой чашей и блокнотом, а больше там практически никаких приборов и материалов и не было. То была последняя клетка с мышами на сегодня. Она наполнила шприц и аккуратно сделала инъекции девяти мышам, одной за другой — хватала каждого зверька за шкирку, переворачивала вверх брюхом, ловко и быстро втыкала иглу в живот, чтобы не вызвать еще бÓльших страданий у уже и без того обреченных, зараженных Эболой мышей. После каждой инъекции она пересаживала мышь в чашу, чтобы отделить обработанных зверьков от еще не обработанных. Оставалась одна мышь. Может быть, она уже немного подустала. Случайности случаются. Именно из-за самой последней мыши начались проблемы. Сразу после инъекции она вдруг оттолкнула задней лапой иголку, и она воткнулась прямо в основание левого большого пальца Келли Уорфилд.

Рана — если рана вообще была — казалась всего лишь легкой царапиной.

— Поначалу я даже не думала, что иголка проколола перчатки, — сказала она. — Больно не было. Вообще.

Она спокойно и дисциплинированно убрала последнюю мышь в клетку, отложила шприц и сжала себе ладонь. Под перчатками появилась кровь.

— А это значило, что я все-таки укололась.

Мы сидели в ее столовой мягким сентябрьским днем, и она в подробностях описывала мне те события. Дом, в котором она жила вместе с мужем, армейским врачом, и маленьким сыном, был светлым, веселым и обжитым: детские игрушки на холодильнике, большой зеленый задний дворик, две собаки — метисы пуделя, а на кухонной стене висел огромный плакат с надписью: «Не входить без вентилируемого костюма». Сегодня на ней были красный пиджак и жемчужные серьги, а не синий винил.

Она вспомнила, как метались ее мысли: от немедленного «О боже, я это сделала» до трезвого понимания, что именно она сделала. Она не ввела себе живой вирус Эбола — или, если и ввела, то совсем небольшую дозу. В шприце не было вируса Эбола — только антитела, которые совершенно безвредны. Но игла побывала в десяти мышах, зараженных Эболой, прежде чем уколоть ее. Если кончик иглы подхватил хоть несколько частичек Эболы и принес их с собой, она, возможно, получила маленькую дозу. И она отлично знала, что даже маленькой дозы достаточно. Она быстро отсоединила желтый шланг и вышла из лаборатории BSL-4 через первые герметичные двери, которые вели в шлюз, оборудованный химическим душем. Она полила себя из душа, облив синий костюм противовирусным раствором.

Потом она прошла через вторую дверь, в раздевалку, известную как «Серая сторона». Она быстро, как только могла, сбросила сапоги, синий костюм и перчатки, оставшись только в медицинском костюме. По стационарному телефону она позвонила двум близким подругам, одной из которых была Диана Негли, начальник лаборатории BSL-4. Было уже время ужина, а то и позже, и Негли не взяла трубку дома, так что Уорфилд оставила ей пугающее, отчаянное сообщение на автоответчике, суть которого заключалась в следующем: несчастный случай, я укололась иголкой, пожалуйста, вернись на работу. Другая подруга, коллега по имени Лиза Хенсли, еще не ушла с работы; она ответила на звонок и сказала: «Отмывайся. Я уже спускаюсь». Уорфилд начала оттирать руки бетадином, потом промыла их водно-солевым раствором, потом снова начала оттирать — так лихорадочно, что расплескала воду по всему полу. Хенсли быстро пришла к ней на «Серую сторону» и сделала несколько срочных звонков, чтобы сообщить о ситуации другим людям, в том числе врачам из медицинского дивизиона, занимавшимся несчастными случаями; Уорфилд все это время продолжала отмываться бетадином. Минут через пять-десять, поняв, что она сделала с раной уже все, что могла, Уорфилд сняла медицинский костюм, приняла обычный душ с водой и мылом и оделась. Хенсли сделала то же самое. Но когда они попытались выйти с «Серой стороны», герметичная дверь не открылась. Электронный замок не реагировал на их ключи-карты. Уорфилд, под завязку накачанная адреналином, перепуганная, не желавшая терпеть ни секунды, вскрыла дверь с помощью ручного вспомогательного механизма. В здании тут же зазвучал сигнал тревоги.

Слухи быстро разошлись по институту, и в коридоре уже собралась небольшая толпа. Уорфилд, не обращая внимания на взгляды и вопросы, пошла прямиком в медицинский дивизион. Там ее отвели в маленькую комнатку, дежурный врач — гражданская женщина — допросила ее об обстоятельствах несчастного случая, а затем провела «медосмотр», ни разу, правда, ее даже не коснувшись.

— Она словно боялась, что я уже больна Эболой, — вспоминала Уорфилд.

Инкубационный период эболавируса измеряется днями, а не часами или минутами. Вирусу нужно как минимум два дня, а обычно — больше недели, чтобы обосноваться в организме, обильно размножиться, вызвать симптомы и сделать человека заразным. Но врач «с гражданки», похоже, не знала об этом — или ей было все равно.

— Она вела себя так, словно я прокаженная.

Врач отправилась на совещание с коллегами. После этого глава медицинского дивизиона отвел Уорфилд в свой кабинет, посадил ее в кресло и мягко сообщил следующий рекомендуемый шаг: ее посадят в «Тюрягу».

«Тюряга» в USAMRIID — это медицинский изолятор, предназначенный для ухода за больным, заразившимся любыми опасными патогенами, а также для защиты других от распространения этой инфекции. Она состоит из двух палат, похожих на больничные; палаты размещены за герметичными дверьми и еще одним химическим душем. С утра в день нашего разговора, получив для меня разрешение на экскурсию по USAMRIID, Уорфилд сводила меня в «Тюрягу», описав ее достоинства с язвительной гордостью. Снаружи — большая главная дверь с надписью «Изолятор. Посторонним вход воспрещен». Эта комната, расположенная где-то в глубине лабиринта коридоров USAMRIID, носит номер 537. Все остальные люди — медики, ухаживающие за пациентом, и верные, храбрые друзья — должны сначала пройти через дверь поменьше в раздевалку, где на стеллажах лежат стопки сложенных хирургических костюмов, а потом через герметичную стальную дверь — в шлюз с душем. По ту сторону душевой кабинки — еще одна стальная дверь. Две герметичные двери никогда не открываются одновременно. Пока у пациента нет никаких симптомов инфекции, к нему в «Тюрягу» пускают посетителей, одетых в хирургический костюм, халат, маску и перчатки. Если заражение у пациента подтверждается, то палата превращается в активную зону BSL-4, в которой врачи и медсестры (все, больше никаких посетителей) обязаны носить синие защитные костюмы. После посещения медики тщательно отмываются в душе и оставляют хирургические костюмы в мешке для стерилизации в автоклаве.

Уорфилд вела меня за собой. Нам разрешили пройти через душевую в уличной одежде, потому что в изоляторе никого не было. Когда она захлопнула за собой первую стальную дверь, запустив процесс герметизации, я услышал шипение, и мои уши сразу ощутили изменения.

Она попала в эту палату примерно в полдень 12 февраля 2004 года, на следующий день после несчастного случая, предварительно написав завещание и медицинские указания (пожелания о принятии медицинских решений до конца жизни, если она уже будет не в состоянии принимать их самостоятельно) с помощью военного юриста. Ее муж был в Техасе на курсе углубленной военной подготовки, и она сообщила ему о ситуации по телефону. Собственно, она говорила с ним по телефону почти всю прошлую ночь, ища поддержки в часы ужаса и страха. В какой-то момент она сказала ему: «Если я заболею, пожалуйста, пожалуйста, давайте мне как можно больше морфия. Я видела эту болезнь, — она видела, как Эбола убивает мартышек в лаборатории, но не людей, — и я знаю, что это очень больно». В ближайшие выходные он сумел прилететь к ней из Техаса, и они провели день святого Валентина в палате, держась за руки через латексные перчатки. Нет, через маску они не целовались.

Инкубационный период эболавирусной болезни, как я уже упоминал, длится не менее двух дней, но может занимать и более трех недель. Отдельные истории болезни, конечно, бывают разными, но на тот момент верхним пределом считался срок в двадцать один день. Эксперты считали, что если контактный по Эболе пациент за это время не заболел, значит, он уже не заболеет вообще. Соответственно, Келли Уорфилд засадили в «Тюрягу» на двадцать один день.

— В этой «Тюряге» действительно было, как в тюрьме, — сказала она. А потом поправилась: — Как в тюрьме, а еще при этом ждешь смерти.

Еще одним отличием от тюрьмы были анализы крови. Каждое утро ее подруга Диана Негли, сертифицированный флеботомист, которая достаточно знала об Эболе, чтобы осознавать риск, которому подвергается, прокалывала Уорфилд вену и брала немного крови. В обмен она приносила пончик и стаканчик латте. Утренние визиты Негли были самой приятной частью дня. В первую неделю Негли ежедневно брала по пятьдесят миллилитров крови, довольно большой объем (больше трех столовых ложек), что позволяло проводить сразу несколько анализов плюс замораживать немного для хранения. Один из анализов, где использовалась методика ПЦР (полимеразной цепной реакции), знакомая любому микробиологу, искал в ее крови частицы РНК Эболы (генетической молекулы вируса, эквивалента нашей ДНК). Этот тест, который может поднять громкую тревогу, но иногда ненадежен, давая ложноположительные результаты, проводили на каждом образце дважды. Другой тест проверял уровень интерферона, присутствие которого может говорить о вирусной инфекции. Третьим анализом проверяли изменения свертываемости крови, чтобы как можно раньше заметить развитие синдрома диссеминированного внутрисосудистого свертывания, катастрофического явления, когда кровь течет, хотя уже не должна. Уорфилд просила медиков брать у нее столько крови, сколько нужно. Она вспоминала, как говорила им: «Если я умру, я хочу, чтобы вы узнали обо мне все, что сможете, — точнее, не о ней самой, а об эболавирусной болезни. — Храните все образцы. Анализируйте все, что получится. Пожалуйста, пожалуйста, заберите что-нибудь из моего тела, если я умру. Я хочу, чтобы вы знали больше». То же самое она сказала и семье: если случится самое худшее, позвольте им провести вскрытие. Пусть они соберут всю возможную информацию.

Уорфилд знала: если она умрет, то ее тело не вынесут из «Тюряги» через дверь номер 537. После вскрытия ее отправят в автоклав, стерилизующую печь, после которой ее родным уже не на что будет смотреть в открытом гробу.

Все анализы в первую неделю были нормальными и обнадеживающими — за единственным исключением. Второй ПЦР-тест одного из образцов крови в какой-то день оказался положительным. У нее в крови вирус Эбола.

Но тест ошибся. Предварительный результат перепугал Уорфилд, но эту ошибку вскоре исправили другими анализами. Упс, извините, ничего не было. Не обращайте внимания.

Потом переполох начался, когда начальники USAMRIID вспомнили, что Уорфилд страдает от ревматоидного артрита, лекарства от которого подавляют иммунную систему.

— Начались жаркие споры, — рассказала она мне. Некоторые большие шишки из института были удивлены и разгневаны, хотя о ее заболевании было хорошо известно, и оно было записано в ее медицинской карте. — Они устраивали телеконференции с разными экспертами. Всем очень хотелось знать, почему человек с ослабленным иммунитетом вообще работает в лаборатории уровня BSL-4.

На самом деле никаких доказательств того, что ее иммунная система работает как-то не так, не было. Командир USAMRIID ни разу не навестил ее в «Тюряге» — даже через стекло, — но отправил электронное письмо, в котором сообщил, что отменяет ее допуск в лаборатории BSL-4 и конфискует ключ-карту. Это был «плевок в лицо», который лишь усугубил ее страдания и тревогу, вспоминала Уорфилд.

Через две с лишним недели вампирских кровопусканий и обнадеживающих анализов Уорфилд постепенно уверилась в мысли, что все-таки не умрет от Эболы. Она была слабой и усталой, вены ее тоже устали, так что она попросила свести ежедневные анализы к необходимому минимуму. Как-то вечером, раздеваясь, она немало перепугалась, увидев красные пятна на руке; неужели у нее скоро начнется характерная для Эболы сыпь? Она видела похожие пятна на обезьянах, зараженных в лаборатории. Уорфилд не спала всю ночь, только и думая о пятнах, но они вскоре исчезли. На случай проблем со сном ей выдавали «Амбиен». Если она хотела позаниматься физкультурой, в ее распоряжении был велотренажер. У нее был телевизор, компьютер с доступом в интернет и телефон. Шли недели, и ужас ее ситуации постепенно уступал место хорошим новостям и скуке.

Она не сошла с ума благодаря помощи матери и нескольких близких друзей (которые часто навещали ее), мужа (который не мог ее навещать), отца (он не навещал ее, чтобы у ее сына остался хоть один близкий родственник на случай, если все остальные заразятся, попадут на карантин и умрут), а также постоянному нервному смеху. Ее сыну Кристиану тогда было всего три года, и из-за возрастных ограничений в USAMRIID его не пускали. Так или иначе, Уорфилд решила, что он еще слишком маленький, чтобы в точности знать, что случилось; они с мужем просто объяснили Кристиану, что мамы не будет три недели, потому что она занимается «особой работой». Ей установили видеосвязь, как в настоящей тюрьме, чтобы она могла видеться и общаться с близкими на воле. Привет, это я, Келли, в прямом эфире из Эболавиля, как прошел ваш день? Диана Негли не только каждое утро носила ей пончики и кофе: каждую пятницу вечером она, прилагая героические усилия, тайком протаскивала ей бутылочку пива. Поначалу еда была проблемой, потому что своего кафетерия в USAMRIID не было, но потом военные поняли, что у них есть достаточно свободных средств, чтобы организовать в «Тюрягу» доставку еды. После этого Уорфилд каждый вечер могла заказывать блюда из лучших ресторанов Фредерика: китайских, мексиканских, пиццерий… И она делилась этой едой с навещавшими ее друзьями — с той же Негли, которая садилась прямо под камерой, где ее не было видно, открывала окошко защитного костюма и ела. Вся эта богатая углеводами утешительная еда вдохновила Уорфилд и ее друзей, и они придумали игру под названием «Из-за Эболы ты…», заканчивая эту фразу. Из-за Эболы ты толстеешь. Из-за Эболы ты глупеешь. Из-за Эболы у тебя начинается диабет, потому что ты переедаешь шоколадного мороженого. Из-за Эболы ты начинаешь ценить даже самые маленькие радости и улыбаться им.

Утром 3 марта 2004 года дверь номер 537 открылась, и Келли Уорфилд вышла из «Тюряги». Ее мама и Кристиан (которому выдали особое разрешение) сидели в зале ожидания вниз по коридору. Она отвезла сына домой, а днем вернулась в USAMRIID, где друзья и коллеги устроили ей вечеринку по случаю освобождения — с едой, поздравлениями и воздушными шариками. Через несколько месяцев, после периода лишения доступа, целой батареи анализов и тестов иммунной системы, довольно унизительного режима переподготовки и наблюдения и недолгой, но упорной борьбы, она снова вернулась в лаборатории уровня BSL-4, чтобы снова щекотать хвост дракону, который вполне мог убить ее.

— Вы вообще думали о том, чтобы не возвращаться к работе с Эболой? — спросил я.

— Нет, — ответила она.

— Почему вы так любите эту работу?

— Не знаю, — сказала она и начала размышлять вслух. — Нет, серьезно, почему Эбола? Она убивает, может быть, пару сотен человек в год.

Она имела в виду, что Эбола — не из тех болезней, что имеют большое глобальное значение, и, если не принимать во внимание зловещие сценарии, описываемые некоторыми людьми, вряд ли когда-либо таковой станет. Но вот с научной точки зрения Эбола весьма привлекательна. Уорфилд, например, очень интересовал тот факт, что такой простой организм может быть настолько смертоносным. Его геном крохотный, производит лишь десять белков, отвечающих за всю структуру, функционирование и самовоспроизводство. (Вирус герпеса, например, раз в десять сложнее генетически.) Но, несмотря на маленький геном, вирус Эбола невероятно свиреп. Он может убить человека за семь дней.

— Как может что-то такое маленькое и простое быть настолько чертовски опасным?

Уорфилд задала вопрос, и я ждал, пока она сама на него ответит.

— Вот что действительно для меня интересно.

Ее подросший сын Кристиан, милый первоклассник, как раз вернулся домой из школы. Келли Уорфилд уделила мне почти весь свой день, и времени оставалось всего на один вопрос. Хотя она молекулярный биолог, а не эколог, я все же упомянул две неразгаданные загадки жизни Эболы в дикой природе: естественный резервуар вируса и механизм преодоления межвидового барьера.

Да, это очень интригует, согласилась она.

— Он появляется, убивает столько-то людей, но прежде чем ты успеваешь туда приехать и хоть в чем-то разобраться, он исчезает.

— Снова исчезает в лесах Конго, — сказал я.

— Исчезает, — сказала она. — Да. Откуда он пришел и куда ушел?

Но эти вопросы — вне области ее компетенции.

19

Представьте себе лабораторию уровня BSL-4 — не обязательно AA-5 в USAMRIID, можно и любую другую из тех немногих в мире, что изучают этот вирус. Подумайте о близости, об упорядоченности работы, об уверенности. Вирус Эбола живет в этих мышах — размножается, заполоняет их кровеносные системы. Вирус Эбола заморожен в этой пробирке. Вирус Эбола в чашке Петри, формирует бляшки среди человеческих клеток. Вирус Эбола в этом шприце — опасайтесь его иглы. А теперь представьте себе лес на северо-востоке Габона, чуть к западу от верховий реки Ивиндо. Вирус Эбола везде — и нигде. Вирус Эбола где-то здесь, но не учтен ни одной статистикой. Вирус Эбола, скорее всего, совсем рядом, но никто не может сказать, в каком насекомом или млекопитающем, или птице, или растении он скрывается. Вирус Эбола не находится в вашей среде обитания. Это вы сейчас в его среде обитания.

Именно так чувствовали себя Майк Фэй и я, когда шли через лес Минкебе в июле 2000 года. Через шесть дней после моего прилета на вертолете мы ушли далеко от инзельбергов и плелись на юго-запад, руководствуясь компасом Фэя, среди огромных деревьев, колючих лиан, переплетшихся огромными узлами, маленьких ручейков и прудов, небольших холмиков, разделяющих водосборы ручьев, болот, окруженных грязью и заросших колючими кустарниками, падающих фруктов, больших, как шары для игры в бочче[54]; дорогу нам периодически перебегали кочевые муравьи, над головами сновали группы мартышек, мы видели множество лесных слонов и леопардов и практически никаких следов пребывания человека, а звуковое сопровождение обеспечивал примерно триллион квакающих лягушек. Животное-резервуар Эболы, скорее всего, тоже было где-то здесь, но мы бы его не узнали, даже если бы посмотрели ему прямо в глаза. Мы лишь могли принимать все возможные меры предосторожности.

На одиннадцатый день перехода один из помощников Фэя увидел на земле молодую чубатую мартышку, еще живую, но уже почти при смерти; из ее ноздрей шла кровь. Возможно, она просто соскользнула с высокого дерева, упала и разбилась насмерть. Или… она чем-то больна, может быть, даже Эболой, и спустилась вниз умирать. Исполняя указания Фэя, помощник к ней даже не притронулся. Трудолюбивые банту и пигмеи, помогавшие Фэю в походе, очень хотели поесть какой-нибудь дичи, но он запретил охоту в заповеднике, — а во время перехода через Минкебе его указания повару были еще более строгими: ни в коем случае не корми нас ничем, что найдешь на земле мертвым. Той ночью мы съели по очередной порции коричневой похлебки, как всегда, приготовленной из мороженого мяса и консервированных соусов и поданной с растворимой картошкой-пюре. Я отчаянно надеялся, что умирающей мартышки в этой похлебке не было.

Через день, сидя у костра после ужина, Фэй помог мне все-таки вытащить показания из Софиано Этука, более робкого из двоих выживших в Майибу-2. Я уже слышал всю историю — в том числе и о смерти близких Софиано — от говорливого Тони M’Бота, но сам Софиано, здоровенный, застенчивый малый, не сказал еще ни слова. А вот сегодня он наконец-то заговорил. Фразы были рублеными из-за сильного заикания; периодически он вообще замолкал, и казалось, что он дальше и не продолжит, но когда Софиано все же говорил, то говорил быстро.

Он направлялся в лагерь золотоискателей, дальше вверх по реке. И задержался в Майибу-2, чтобы побыть с семьей. Той ночью одна из его племянниц почувствовала себя плохо. Все подумали, что это малярия. Ничего особенного. На следующее утро ей стало хуже. Потом заболели и другие. У них начались рвота и понос. А потом они умерли.

— В моей семье умерли шестеро, — сказал Софиано. Тони верно назвал число, но вот с родственными отношениями напутал. Умерли его дядя, брат, овдовевшая золовка и три ее дочери. Потом пришли люди в белых костюмах и взяли все под контроль. Один из них, заирец, видел такую болезнь раньше. В Киквите. Двадцать врачей умерло в Киквите, сказал им заирец. Это очень, очень заразная болезнь. Если на тебя сядет муха, которая до этого сидела на трупе, ты умрешь, сказали они.

— Но я держал на руках племянницу. Ей в руку вставили трубку, катетер для капельницы. Он засорился, рука племянницы распухла. А потом что-то хлопнуло, и ее кровь забрызгала мне всю грудь, — вспоминал Софиано. — Но я не заболел. «Ты должен принимать лекарство, — сказали мне врачи. — Ты должен отсидеть здесь двадцать один день на карантине». Идите к черту, подумал я. Я не принял лекарства. После того, как моих родных похоронили, я ушел из Майибу-2. Я поехал в Либревиль и остановился там у другой сестры, — признался Софиано. — Потому что боялся, что врачи будут трепать мне нервы.

То был наш последний вечер в лесу перед пополнением припасов — мы должны были встретиться с перевозчиками примерно в четырех или пяти милях впереди, там, где маршрут Фэя пересекал дорогу. Эта дорога вела на восток, в Макоку. Некоторые из помощников Фэя собирались покинуть его там. Они были измождены и сыты дорогой по горло. Другие же остались с ним: хотя они тоже устали, но им была очень нужна работа, или они считали, что даже это лучше, чем добывать золото, или эти причины добавлялись к еще одной — им было по-настоящему интересно участвовать в таком безумном и потрясающем предприятии. Между ними и конечной точкой путешествия Фэя — Атлантическим океаном — лежало еще полгода трудного пешего пути по лесам и болотам.

Софиано остался. Он переживал и худшие времена.

20

Когда я пишу эти строки, естественный резервуар (или резервуары) Эболы так и не был обнаружен, хотя некоторые подозреваемые есть. Этим вопросом занимались несколько разных групп ученых. Самая авторитетная, выгодно расположенная и настойчивая из них — команда Эрика Леруа из CIRMF, работающая в габонском городе Франсвиль. Как уже упоминалось ранее, Леруа был одним из этих людей в белых таинственных костюмах, врачей, что прибыли сразу после того, как стало известно о вспышке в Майибу-2. Хотя ему с коллегами мало кого удалось спасти (а может, и вообще никого, насколько помнит Тони M’Бот) в Майибу, эти события преобразили самого Леруа. Он получил образование иммунолога, ветеринара и вирусолога и до 1996 г. изучал воздействие другого вируса (ВИО, о котором позже мы поговорим намного подробнее) на иммунную систему мандрилов. Мандрилы — это большие, похожие на бабуинов обезьяны с красными носами, большими синими костными бороздами на лице; они часто кривляются, из-за чего становятся похожи на мрачных, гневных клоунов. А еще Леруа интересовала иммунная физиология летучих мышей. Но потом случилась Эбола в Майибу-2.

— Это, можно сказать, воля судьбы, — сказал мне Леруа, когда я посетил его во Франсвиле.

Вернувшись в CIMRF после вспышки в Майибу-2, он стал подробнее изучать Эболу. Вместе с коллегой-иммунологом он рассмотрел молекулярные сигналы в образцах крови, взятых во время эпидемии. Они нашли доказательства того, что медицинские результаты для конкретного пациента — выздоровеет он или умрет — могут зависеть не от полученной дозы вируса Эбола, а от того, начинают ли клетки крови больного быстро производить антитела, реагируя на инфекцию. Если нет, то почему нет? Потому, что сам вирус каким-то образом быстро отключает иммунную систему, нарушая нормальную последовательность молекулярных взаимодействий, связанных с производством антител? Может быть, вирус убивает людей (эта версия сейчас считается основной), сначала создавая иммунную дисфункцию, а потом уже размножаясь и заполоняя организм, что и приводит к разрушительным эффектам? Леруа и его коллега-иммунолог вместе с группой соавторов опубликовали свою статью в 1999 г., после чего он заинтересовался и другими аспектами Эболы: экологией и эволюционной историей.

Экология вируса Эбола включает в себя вопрос о резервуаре: где он скрывается между вспышками? Другой экологический вопрос — преодоление межвидового барьера: по какому пути и в каких обстоятельствах вирус передается другим животным, в частности, обезьянам и людям? Задать такой вопрос — одно дело, но вот найти данные, которые помогут на него ответить, — совсем другое. Как ученому изучать экологию настолько скрытного патогена? Леруа и его команда отправились в лес, в те места, где недавно находили трупы горилл и шимпанзе, зараженных Эболой, и начали ловить там всех животных, что попадались под руку. Они искали гипотезу. Эбола может прятаться в одном из этих животных, но в каком из них?

За время нескольких экспедиций в пораженные Эболой районы Габона и Республики Конго в 2001–2003 гг. группа Леруа поймала, убила, расчленила более чем тысячу животных и взяла у них образцы крови и внутренних органов. Их улов включал в себя 222 птицы разных видов, 129 мелких наземных грызунов (бурозубок и других грызунов) и 679 летучих мышей. В лаборатории в Франсвиле они проверили эти образцы на следы Эболы с помощью двух разных методов. Один из методов предназначался для поиска специфических антител к Эболе, которые должны были появиться у животных, организм которых среагировал на инфекцию. Другой метод — использование ПЦР для поиска генетического материала (точно такой же метод использовали для тестирования Келли Уорфилд). Леруа очень большое внимание уделил популяции рукокрылых (они составили две трети его коллекции), и, как выяснилось, не зря: в трех видах он обнаружил следы заражения вирусом Эбола.

Все они были крыланами, довольно большими и тяжеловесными — подобно летучим лисицам, укрывающим в Австралии вирус Хендра. Один из этих видов, молотоголовый крылан (Hypsignathus monstrosus), — самая крупная летучая мышь в Африке, размером примерно с ворону. Люди охотятся на них и едят. Но в этом случае доказательства, связывающие летучих мышей с вирусом, оказались значительными, но не неопровержимыми. У шестнадцати летучих мышей (в том числе четырех молотоголовых крыланов) нашлись антитела. У тринадцати летучих мышей (опять-таки, в том числе и молотоголовых крыланов) ПЦР-тест обнаружил следы генома Эболы. Всего двадцать девять образцов — лишь малая доля из всей выборки. Да и даже среди этих двадцати девяти результаты были сомнительными: ни одна из летучих мышей не дала положительного анализа сразу по обоим методам. У шестнадцати летучих мышей с антителами не нашлось РНК Эболы, и наоборот. Более того, Леруа и его команде не удалось найти живого вируса Эбола ни в одной летучей мыши — и ни в одном другом животном, которое они вскрыли.

Впрочем, при всей своей сомнительности эти результаты выглядели весьма драматично, когда Леруа с коллегами опубликовали их в конце 2005 г. То было краткое письмо чуть длиннее страницы, но вышло оно на страницах Nature, одного из самых авторитетных научных журналов в мире. Заголовок гласил: «Крыланы как резервуар вируса Эбола». Сам текст был куда более осторожен в выражениях — авторы утверждали, что летучие мыши трех видов «могут служить резервуаром» вируса. Некоторые эксперты отреагировали так, словно вопрос уже разрешен раз и навсегда, другие же решили не спешить с суждениями.

— Единственное, чего не хватало, чтобы с уверенностью объявить летучих мышей резервуаром, — сказал мне Леруа во время нашего разговора через десять месяцев после той публикации, — так это изоляции вируса. Живого вируса у летучих мышей.

Шел 2006 год. С тех пор этого сделать так и не удалось, хотя, конечно, нельзя сказать, что никто не пытался[55].

— Мы по-прежнему ловим летучих мышей и пытаемся изолировать вирус из их органов, — сказал он.

Но вопрос резервуара, подчеркнул Леруа, — лишь один из аспектов Эболы, который интересовал его. С помощью методов молекулярной генетики он исследовал его филогению — родословную и эволюционную историю всех филовирусов, в том числе вируса Марбург и разнообразных эболавирусов. Он хотел узнать о естественном цикле жизни вируса, как он размножается в своем естественном резервуаре (или резервуарах) и удерживатся в этих популяциях. А данные о естественном цикле помогут узнать, как именно вирус передается людям, — отследить момент перехода межвидового барьера. Как это происходит — непосредственно (например, когда люди едят крыланов) или через промежуточного носителя?

— Мы не знаем, может ли человек непосредственно заразиться от летучей мыши, — сказал он. — Мы только знаем, что человек может непосредственно заразиться от мертвой человекообразной обезьяны.

Если понять динамику передачи — в том числе сезонные факторы, географическую закономерность вспышек болезни и обстоятельства, из-за которых животные-резервуары или их выделения входят в контакт с обезьянами и людьми, — то службы здравоохранения получат шанс предсказать и даже предотвратить некоторые вспышки. Но здесь мы наталкиваемся на порочный круг: чтобы собрать больше данных, нужно больше эпидемий.

Эболу трудно изучать, объяснил Леруа, из-за характера вируса. Он редко проявляет себя, болезнь протекает быстро — человек либо умирает, либо не умирает всего за несколько дней, каждая вспышка поражает лишь несколько десятков или сотен человек, причем эти люди обычно живут в далеких районах — далеко от исследовательских госпиталей и медицинских институтов, далеко даже от его родного CIRMF. (От Франсвиля до Майибу-2, например, два дня пути по дорогам и рекам.) Затем вспышка либо гаснет сама по себе, заходя в тупик, либо сдерживается с помощью вмешательства специалистов, и вирус исчезает, словно отряд партизан.

— Тут ничего не поделать, — сказал Леруа. Обычно он человек спокойный и терпеливый, но здесь даже он не может скрыть растерянности. Он, конечно, имел в виду, что ничего нельзя поделать — только пытаться, работать дальше, собирать образцы в лесу, реагировать на новые вспышки. Никто не может предсказать, где и когда вирус Эбола нанесет следующий удар. — Вирус сам решает, когда ему проявиться.

21

Географическое распространение вспышек Эболы среди людей, как я уже упоминал, — довольно спорный вопрос. Все знают, как оно выглядит на карте, но эксперты никак не согласятся, что же это означает. Споры идут конкретно о заирском эболавирусе, который чаще всего называют Эболой и который проявляется чаще всех в разных уголках Африки — и, соответственно, требует больше всего объяснений. Первое его известное появление в современную эпоху — Ямбуку (1976), затем Тандала (1977), затем лагеря золотодобытчиков в верховьях Ивиндо (1994), Киквит (1995), Майибу-2 (1996), Бове (конец 1996), северная граница Габона с Республикой Конго (2001–2002), Мбомо (2002–2003), затем снова Мбомо (2005) и два появления недалеко от реки Касай в Демократической Республике Конго (2007–2009). Кажется, что вирус Эбола совершенно беспорядочно скачет по Центральной Африке. Что происходит? Этот паттерн случаен, или у него все же есть причины? А если есть, то какие?

Сейчас есть два подхода к ответу на этот вопрос. Я называю их «волновым» и «корпускулярным» — такая маленькая пародия на классический спор о природе света, является ли он волной или частицей. В XVII в., как вы наверняка хорошо помните из школьных учебников по физике, Христиан Гюйгенс утверждал, что свет состоит из волн, а Исаак Ньютон возражал, что из частиц. Оба проводили эксперименты, подтверждающие их точку зрения. Лишь квантовой механике два с лишним столетия спустя удалось объяснить, что «частица или волна» — это не дихотомия, которую можно разрешить, а необъяснимый дуализм, или, по крайней мере, результат ограниченности различных методов наблюдения.

Сторонники корпускулярной теории Эболы считают ее старым и повсеместно распространенным в лесах Центральной Африки вирусом, а каждую вспышку среди людей — независимым событием, у которого есть некая непосредственная причина. Например, кто-то находит зараженный труп шимпанзе, а сам шимпанзе заразился, съев какой-нибудь фрукт, который до этого кусало животное-резервуар. Последующая вспышка болезни среди людей — это результат местного случайного события, и, соответственно, каждая вспышка — это корпускула, частица, отдельная от всех прочих. Ведущим сторонником этого взгляда является Эрик Леруа.

— Я считаю, что вирус присутствует среди нас все время внутри естественных резервуаров, — говорил он мне. — И иногда передается от резервуаров другим видам.

Волновая теория, напротив, утверждает, что Эбола не была распространена в Центральной Африке долгое время — это довольно новый вирус, который появился от вируса-предка? — возможно, в Ямбуку, — и постепенно продвигался к другим местам, где его обнаруживали. Локальные вспышки — это не независимые события, они являются частью некоего волнового явления. В последние десятилетия вирус раздвигает границы распространения, заражая новые популяции животного-резервуара в новых местах. С этой точки зрения, каждая вспышка является локальным событием, которое можно объяснить более масштабной причиной — прибытием волны. Главный сторонник волновой идеи — Питер Уолш, американский эколог, который много работал в Центральной Африке, специалист по математическим теориям, объясняющим экологические факты.

— Мне кажется, этот вирус распространяется от носителя к носителю в естественном резервуаре, — сказал Уолш, когда я попросил его объяснить, куда и как распространяется вирус. То был еще один разговор в Либревиле, оживленном габонском городе с несколькими тихими местечками. Через него рано или поздно проезжают все исследователи Эболы. — Скорее всего, это животное-резервуар обладает большой популяцией и не слишком много двигается с места на место. По крайней мере, оно не уносит вирус слишком далеко.

Уолш не берется назвать животное, которое играет роль резервуара, но оно должно быть сравнительно многочисленным и относительно привязанным к месту. Грызун? Небольшая птица? Летучая мышь, не летающая на большие расстояния?

Доказательства по обе стороны этой дихотомии разнообразны и интригующи, хотя и не полностью убедительны. Одно из этих доказательств — генетические различия среди вариантов эболавируса, которые обнаружили (или которые оставили следы) в людях, гориллах и других животных в разное время и в разных местах. Эболавирус в целом мутирует со скоростью, сравнимой с другими РНК-вирусами (то есть достаточно быстро), и количество различий между разными штаммами вируса Эбола может стать очень важной информацией о его происхождении во времени и пространстве. Питер Уолш и два его соавтора опубликовали в 2005 г. статью, где с помощью генетических данных и географического анализа показали, что все известные варианты эболавируса произошли от предка, очень похожего на вирус, обнаруженный в Ямбуку в 1976 г.

Соавторами Уолша стали Лесли Рил, уважаемый медицинский эколог и теоретик из Университета Эмори, и талантливый молодой коллега Роман Бик. Они вместе представили карты, графики и семейные древа, показывавшие сильную корреляцию между тремя видами расстояний: от Ямбуку (в милях), от события 1976 года (во времени) и от общего, похожего на вирус Ямбуку предка (в генетических различиях). «Вместе взятые, наши результаты явно указывают на вывод, что [вирус Эбола] постепенно распространялся по Центральной Африке от точки происхождения близ Ямбуку в середине 1970-х гг.», — писали они[56]. Название статьи одновременно являлось ее кратким изложением: «Волнообразное распространение эболавируса Заир». Это может быть, а может и не быть новый патоген, — по крайней мере, новый для этих мест. (Другие данные, опубликованные позже, говорят, что филовирусам, вероятно, уже много миллионов лет.) Но, возможно, что-то случилось, и довольно недавно, из-за чего вирус изменился и стал поражать людей и обезьян. «При таком сценарии характерная структура филогенетического дерева, сильная корреляция между датами вспышек и расстоянием от Ямбуку, а также корреляция между генетической и географической дистанцией могут быть истолкованы как результат движущейся со стабильной скоростью волны [эболавирусной] инфекции». Одно из последствий этой движущейся волны, по их словам, — масштабное вымирание человекообразных обезьян. Некоторые региональные популяции были практически уничтожены, — например, гориллы в лесу Минкебе, заповеднике Лосси или территории, окружавшей Моба-Баи, — потому что Эбола налетела на них, словно цунами.

Вот так выглядит волновая гипотеза. Корпускулярная гипотеза использует практически те же самые данные, но выстроенные иначе, и приходит к выводу, что все эти вспышки — отдельные и независимые друг от друга, а не часть движущейся волны. Группа Эрика Леруа тоже собрала дополнительные данные, в том числе образцы мышц и костей горилл, шимпанзе и дукеров, найденных мертвыми недалеко от мест вспышек среди людей. В некоторых трупах (особенно горилл) они обнаружили следы заражения вирусом Эбола, и генетические различия в вирусах, поразивших отдельных животных, были небольшими, но значительными. Кроме того, они изучили ряд образцов человеческих тканей, взятых во время вспышек в Габоне и Конго в 2001–2003 гг., и обнаружили восемь разных вариантов вируса. (Разница между ними была меньшей, чем различия между пятью видами эболавируса.) Подобные различия между вирусами, предположили они, нужно рассматривать в контексте сравнительно стабильного генетического характера. Разница между вариантами говорит о долгой изоляции в отдельных регионах, а не о накатывающей волне нового единообразного вируса. «Таким образом, вспышки Эболы, скорее всего, не являются одной большой волной, распространяющейся по бассейну Конго, как предполагали другие, — писала команда Леруа, явно подразумевая гипотезу Уолша, — а вызваны многочисленными эпизодами заражения человекообразных обезьян от животного-резервуара»[57].

Это кажущееся противоречие между корпускулярной гипотезой Леруа и волновой гипотезой Уолша, как мне кажется, объясняется тем, что они просто спорят о разных вещах. Недопонимание могло быть вызвано общением по неофициальным каналам и определенным чувством конкуренции в той же степени, что и неоднозначными результатами в опубликованных статьях. Уолш, если предельно упрощать, предлагает следующее: по Центральной Африке идет волна вируса Эбола, которая заразила новое животное-резервуар или резервуары. Затем, обосновавшись в новом носителе, по словам Уолша, вирус начал там и тут перескакивать на популяции обезьян и людей. Результат этого процесса выражается цепочкой вспышек заболевания среди людей, которые совпадают с массовой гибелью шимпанзе и горилл, словно вирус распространяется именно среди популяций обезьян в Центральной Африке. Во время нашего разговора в Либревиле Уолш, впрочем, настаивал, что никогда не утверждал о волне смертности среди горилл, когда одна их группа заражает другую. Волна Эболы, объяснял он, перемещается среди популяций животного-резервуара, а не обезьян. Обезьяны действительно умирают массово и в разных местах, и в какой-то степени ситуация усугубляется передачей вируса от обезьяны к обезьяне, но общая картина говорит, что вирус обосновался в какой-то другой, до сих пор не идентифицированной группе животных, с которой обезьяны часто контактируют. Леруа, с другой стороны, представил свою корпускулярную гипотезу «многочисленных независимых заражений» в качестве диаметральной противоположности не вышеизложенной идее Уолша, а гипотезе о непрерывной волне заболевания среди обезьян.

Иными словами, один ученый воскликнул: «Яблоки!» Другой возразил: «Нет, не апельсины!» Кто-то из них может быть прав или неправ, но их аргументы направлены не совсем друг против друга.

Итак… Свет — это волна или частица? Уклончивый, современный, квантово-механический ответ: да. Кто прав насчет эболавируса: Питер Уолш или Эрик Леруа? Возможно, и здесь лучший ответ — да. Уолш и Леруа, в конце концов, написали совместную статью, с Романом Биком и Лесом Рилом в качестве умелых примирителей; они предложили логичный гибрид из своих взглядов на семейное древо вариантов эболавируса (как потомков вируса, найденного в Ямбуку) и молотоголового крылана и два других вида летучих мышей как сравнительно новый естественный резервуар. Но даже в этой статье некоторые вопросы остались без ответа, в том числе следующий: если летучие мыши лишь недавно заразились вирусом Эбола, почему они не болеют?

Четыре соавтора договорились и насчет нескольких других базовых вещей. Во-первых, крыланы могут быть резервуаром вируса Эбола, но не обязательно единственным резервуаром. Может быть, здесь замешано другое животное — более древний резервуар, давным-давно адаптировавшийся к вирусу. (Если это так, то где скрывается это животное?) Во-вторых, они согласились, что от эболавирусной болезни умерло слишком много людей, но горилл от нее умерло намного больше.

22

После бесплодных поисков возле Моба-Баи на северо-западе Конго Билли Кареш, я, эксперт-следопыт Проспер Бало и другие члены нашей команды отправились в обратный трехчасовой путь по реке Мамбили на пирÓге. Мы не привезли ни одного образца замороженной крови горилл, но тем не менее я был рад возможности поучаствовать в поисковой экспедиции. Добравшись до низины Мамбили, мы свернули в один из ее притоков, нашли хорошее место для высадки, а потом поехали по грунтовой дороге в город Мбомо, в окрестностях которого вирус Эбола убил 128 человек во время вспышки 2002–2003 гг.

Именно в Мбомо Барри Хьюлетт, приехавший буквально на следующий день после того, как четверых учителей зарубили насмерть, видел, как жители начали подозревать друг друга в смертоносном колдовстве. Мы остановились у небольшого госпиталя, U-образного комплекса из низких бетонных зданий, которые окружали неасфальтированный дворик — на вид все напоминало простенький мотель. Каждая комната, маленькая, похожая на монашескую келью, выходила окнами, закрытыми жалюзи, прямо во двор. Пока мы стояли на жаре, Ален Ондзи сказал мне, что главный врач Мбомо, доктор Катрин Атсангандако, в прошлом году заперла пациента с Эболой в одной из этих «келий», и еду и воду ему приносили через окно. Заболевший был охотником и, скорее всего, заразился, когда свежевал или переносил мясо убитого животного. Он так и умер за этими жалюзи; печальная, одинокая кончина, но драконовские карантинные меры, как считалось, предотвратили новую вспышку заболевания.

Доктора Катрин сегодня в городе не было. Единственным, что говорило о ее твердой руке, был плакат с надписью большими красными буквами:

«ATTENTION, EBOLA!

NE TOUCHONS JAMAIS

NE MANIPULONS JAMAIS

LES ANIMAUX TROUVES

MORTS EN FORET»

«Внимание, Эбола! Пожалуйста, не трогайте и не переносите животных, найденных мертвыми в лесу».

А еще Мбомо — это родной город Проспера Бало. Мы побывали у него дома — прошли по узкому переулку, потом по заросшей травой тропинке; гаревой дворик был аккуратно подметен, а под пальмой для нас уже расставили деревянные стулья. Мы познакомились с его женой Эстель и несколькими из его многочисленных детей. Его мама предложила нам пальмового виски. Дети отпихивали друг друга, соперничая за внимание отца; другие родственники собрались, чтобы познакомиться с гостями издалека, и мы сделали несколько групповых фотографий. Во время этого веселого общения я задал несколько осторожных вопросов и узнал, как Эбола повлияла на жизнь Эстель и ее семьи в тот мрачный период 2003 года, когда Проспер уехал.

Ее сестра, два брата и ребенок умерли во время эпидемии, а саму Эстель подвергли остракизму из-за того, что умерли ее родственники. Никто не хотел продавать ей еду. Никто не хотел трогать ее денег. Чего именно все боялись — инфекции или черной магии, — мы так и не поняли. Ей пришлось скрываться в лесу. Она бы и сама умерла, добавил Проспер, если бы он не научил ее мерам предосторожности, которые узнал от доктора Леруа и других ученых, когда в то время помогал им с поиском зараженных животных: стерилизуй все отбеливателем, мой руки и не прикасайся к трупам. Но сейчас тяжелые дни уже прошли, и Эстель, улыбчивая молодая женщина, радостно обнималась с Проспером.

У Проспера тоже были воспоминания о вспышке Эболы. Он оплакивал родных Эстель, но были у него и собственные утраты. Он показал нам свою книгу-сокровище, что-то типа семейной библии — только вот на самом деле это был полевой справочник по ботанике, — на последних страницах которой был список имен: Аполлон, Кассандра, Афродита, Одиссей, Орфей и еще почти двадцать. То были гориллы, целая группа, которую он хорошо знал, за которыми каждый день с любовью наблюдал в заповеднике Лосси. Кассандра была его любимицей, сказал Проспер. А Аполлон — альфа-самцом. «Sont tous disparus en deux-mille trois», — сказал он. («Все исчезли в две тысячи третьем»), во время вспышки. На самом деле, впрочем, они не все disparus: он и другие следопыты пошли по последним следам группы и нашли по пути шесть трупов горилл. Он не сказал, чьи именно трупы. Кассандра, лежащая мертвой среди других, сплошь покрытая мухами? Было очень тяжело, сказал он. Он потерял всю свою семью горилл и нескольких членов человеческой семьи.

Проспер долго стоял, держа в руках книгу и показывая нам имена. Он эмоционально понимал то же самое, что знают ученые, изучающие зоонозы, благодаря тщательным наблюдениям, моделированию и собранным данным. Люди и гориллы, лошади, дукеры и свиньи, мартышки, шимпанзе, летучие мыши и вирусы: все мы плывем в одной лодке.

Глава 3

Ничего не появляется из ниоткуда

23

Рональд Росс приехал на запад из Индии в 1874 году, чтобы учиться медицине в лондонском госпитале Св. Варфоломея. Изучением малярии он занялся позже.

Росс был истинным сыном Британской империи. Его отец, генерал Кэмпбелл Росс, шотландский офицер, происходивший из Хайленда, служил в Британской Индийской армии во время восстания сипаев и сражался в яростных схватках против горных племен. Рональд уже бывал раньше «дома» в Англии — учился в закрытой школе близ Саутгемптона. Он хотел стать поэтом или художником, или, может быть, математиком, но он был старшим из десяти детей, от него ждали, что он станет достойным наследником рода, так что отец решил, что он должен служить в Индийской медицинской службе (ИМС). После пяти ничем не примечательных лет обучения в госпитале Св. Варфоломея Росс провалил вступительный экзамен в ИМС — не слишком-то выдающийся старт для будущего нобелевского лауреата по медицине. Впрочем, два факта из его юности все же предвещали ему большое будущее: в школе он выиграл математический приз, а во время обучения медицине диагностировал у женщины малярию. То был необычный диагноз: малярия в Англии была практически незнакома даже возле болот Эссекса, где жила пациентка. Истории неизвестно, верен ли был диагноз Росса, потому что он напугал ее рассказом о смертоносной болезни, и она исчезла, — скорее всего, сбежала обратно в долины Эссекса. Так или иначе, Росс через год снова пришел на экзамены в ИМС, со скрипом их сдал, и его отправили служить в Мадрас. Там-то он и стал замечать комаров. Они раздражали его, потому что в огромном изобилии водились в его бунгало.

Росс не стал «медицинским детективом» уже в юном возрасте. Он много лет пробовал то одно, то другое, как полагается нерешительному эрудиту. Он писал стихи, пьесы, музыку, плохие романы и составлял, как ему казалось, революционные математические уравнения. Его медицинские обязанности в мадрасском госпитале, включавшие, помимо прочего, лечение хинином солдат, болевших малярией, занимали от силы пару часов в день, так что у него оставалось много времени на внеурочные занятия. И в конце концов, среди этих занятий обозначился интерес к малярии. Что ее вызывает — миазматические испарения, как считалось традиционно, или какой-то заразный микроб? Если микроб, то как он передается? Как болезнь можно контролировать?

После семи лет ничем не выдающейся службы он отправился в увольнительную в Англию, где отучился на курсах здравоохранения, научился пользоваться микроскопом, нашел жену и увез ее с собой в Индию. На этот раз его отправили в маленький госпиталь в Бангалоре. Он стал рассматривать в микроскоп мазки крови солдат, страдающих от лихорадки. Росс вел интеллектуально изолированную жизнь, вдали от научных обществ и коллег-ученых, но в 1892 году с запозданием узнал, что французский врач и микроскопист Альфонс Лаверан, работавший в Алжире, а потом в Риме, обнаружил маленькие паразитические существа (ныне известные как протисты, или простейшие) в крови больных малярией. Эти паразиты, как считал Лаверан, вызывают заболевание. Во время следующего визита в Лондон, заручившись помощью выдающегося наставника, Росс и сам увидел «лаверановы тельца» в крови больных малярией и стал сторонником идей Лаверана.

Лаверан узнал важную истину: малярия вызывается микробами, а не плохим воздухом. Но более масштабный вопрос оставался без ответа: как эти микробы размножаются в человеческом организме и как передаются от одного носителя к другому? Может быть, они переносятся через воду, которую мы пьем, как холера? Или через укусы насекомых?

Открытие цикла жизни малярийных паразитов, важную роль в котором играют комары, принесло Рональду Россу Нобелевскую премию по медицине 1902 г., и оно достаточно знаменито в анналах медицинской истории, чтобы не останавливаться на нем подробно. Это сложная история — и потому, что жизненный цикл паразитов оказался просто невероятно запутанным, и потому, что у Росса, который и сам был весьма сложным человеком, было множество вдохновителей, конкурентов, врагов, неверных идей (не меньше, чем верных) и отвлекающих от дел споров. Впрочем, достаточно будет упомянуть два существенных пункта, которые соединяют его историю с нашей темой — зоонозами. Во-первых, Росс описал цикл жизни малярийных паразитов, которые заражали не людей, а птиц. Птичья малярия отличается от человеческой, но послужила для него великолепной аналогией. Во-вторых, он применил к болезни методы прикладной математики.

24

Цифры могут быть важным аспектом понимания инфекционных заболеваний. Возьмем, к примеру, корь. На первый взгляд, в ней нет ничего математического. Она вызывается парамиксовирусом и проявляет себя как респираторная инфекция, обычно сопровождающаяся сыпью. Она приходит и уходит. Но эпидемиологи обнаружили, что у вируса кори, как и у других патогенов, есть минимальная критическая численность популяции носителей и, если популяция ниже этого минимума, он не может существовать сколько угодно в качестве эндемичной, циркулирующей инфекции. Этот параметр называют критической плотностью населения (КПН), и он важен для динамики распространения заболевания. Критическая плотность населения для кори составляет примерно пятьсот тысяч человек. Это число отражает характеристики, специфические для этой болезни: эффективность передачи вируса (контагиозность), вирулентность (измеряемая смертностью) и пожизненный иммунитет после перенесенного заболевания. Любое изолированное сообщество численностью менее полумиллиона человек может периодически переживать вспышки кори, но через сравнительно короткое время вирус вымрет. Почему? Потому что он израсходует свои возможности найти восприимчивых носителей. Практически все взрослые и старшие дети в популяции уже будут обладать иммунитетом после того, как перенесут заболевание, а количество младенцев, рождающихся каждый год, будет недостаточно, чтобы вирус постоянно циркулировал среди населения. Но вот когда популяция превысит порог в пятьсот тысяч, недостатка в уязвимых новорожденных не будет.

Еще один важнейший аспект вируса кори состоит в том, что он не является зоонозным. Если бы он был зоонозным — циркулировал еще и в животных, которые живут недалеко от человеческих поселений или внутри них, — тогда вопрос о критической пороговой плотности вообще бы не стоял. Никакой минимально необходимой численности населения вообще бы не было, потому что вирус всегда был бы где-то рядом, в другом источнике. Но не стоит забывать, что корь, которая не циркулирует в других животных, является близким родственником вирусов, которые в них циркулируют. Корь принадлежит к роду Morbillivirus, к тому же, что чума плотоядных и чума копытных; а в семейство Paramyxoviridae, охватывающее этот род, входят еще вирусы Хендра и Нипах. Хотя корь обычно не передается от людей другим животным, ее эволюционная «родословная» говорит о такой передаче когда-то в прошлом.

Возьмем другой пример: коклюш. Критическая пороговая плотность для него немного отличается от таковой для кори, потому что это другая болезнь, вызываемая микробом с другими характеристиками — контагиозностью, вирулентностью, периодом заразности и так далее. КПП для коклюша составляет около двухсот тысяч человек. Подобные соображения привели к очень интересным математико-экологическим выкладкам.

Математик Даниил Бернулли, уроженец Голландии и представитель целой семьи математиков, стал, пожалуй, первым, кто применил математический анализ к динамике распространения болезней, причем задолго до того, как микробные теории заболеваний (их была целая куча, а не просто одна «микробная теория») стали общепризнанными. В 1760 г., работая профессором в Базельском университете в Швейцарии, Бернулли опубликовал статью об оспе, в которой оценивал затраты и выгоды от всеобщей иммунизации от этой болезни. Его карьера была долгой и эклектичной; он писал математические работы на множество самых разных тем в физике, астрономии и политической экономике — от движения жидкостей и колебания струн до измерения рисков и идей по поводу страхования. Исследование оспы кажется практически аномалией среди прочих интересов Бернулли, но и в нем рассматривалась идея расчета рисков. Он показал, что если привить всех жителей страны небольшими дозами оспенного материала (тогда еще не было известно, что это вирус, — просто «какая-то заразная штука»), это несет с собой и риски, и выгоды, но выгоды перевешивают риски. Риск состоял в том, что искусственная прививка иногда — хотя и в редких случаях — вела к смертельному случаю заболевания. Чаще, впрочем, прививка приводила к развитию иммунитета. То была индивидуальная выгода от разового действия. Чтобы оценить коллективную выгоду от коллективных действий, Бернулли рассчитал количество жизней, которое будет ежегодно спасено, если оспу полностью искоренить. Его уравнения показали, что результатом массовых прививок будет увеличение продолжительности жизни среднего человека на три года и два месяца.

Ожидаемая продолжительность жизни при рождении в конце XVIII в. не была слишком высокой, и даже три года и два месяца были весьма внушительной цифрой. Но, поскольку реальные последствия оспы не являются средним арифметическим у людей, которые ею заболевают, и людей, которые остаются здоровыми, Бернулли также представил свои результаты в куда более выразительном виде. Среди когорты из 1300 новорожденных, рассчитал он, используя доступные ему статистические таблицы смертности от всех известных причин, 644 доживут по крайней мере до двадцати пяти лет, если в обществе не будет оспы. Но если оспа останется эндемичным заболеванием, то двадцать пятый день рождения отпразднуют лишь 565 из этих младенцев. И официальные лица, и обычные люди, представив себя среди семидесяти девяти детей, смерть которых можно было бы предотвратить, оценили силу математических аргументов Бернулли.

Работа Бернулли, в которой для понимания болезни был использован математический подход, стала первой в своем роде, но последователей-современников у нее не нашлось. Почти век спустя врач Джон Сноу использовал статистические таблицы и карты, чтобы продемонстрировать, какие именно источники воды (в их числе — печально знаменитая колонка на Брод-стрит) заражали людей во время лондонской эпидемии холеры 1854 г. Сноу, как и Бернулли, не мог знать, что за вещество или существо (в данном случае — бактерия Vibrio cholerae) вызывает болезнь, которую он пытался понять и контролировать. Тем не менее результатов он добился выдающихся.

Затем, в 1906 г., после того как Луи Пастер, Роберт Кох, Джозеф Листер и другие убедительно доказали участие микробов в развитии инфекционных заболеваний, английский врач по имени У. Г. Хамер высказал очень интересную точку зрения о «тлеющих» эпидемиях в серии лекций, прочитанных для Королевской коллегии врачей в Лондоне[58].

Хамера особенно интересовал вопрос, почему такие болезни, как грипп, дифтерия и корь, действуют циклически — в начале эпидемий случаев много, потом они идут на спад, а через какое-то время — снова в рост. Ему казалось любопытным, что интервал между вспышками каждой конкретной болезни оставался практически неизменным. Цикл, который Хамер рассчитал для кори в Лондоне (население города тогда составляло пять миллионов), длился около восемнадцати месяцев. Каждые полтора года город захлестывала новая волна кори. Логика подобных циклов, подозревал Хамер, состояла в том, что эпидемия обычно шла на спад, когда в популяции оставалось слишком мало уязвимых (не обладающих иммунитетом) людей, чтобы и дальше подпитывать ее, и следующая вспышка начиналась, как только рождалось достаточно новых потенциальных жертв. Кроме того, важно здесь не просто число уязвимых людей, а плотность уязвимых людей, умноженная на плотность заразных. Иными словами, важней всего — контакт между двумя группами. Выздоровевшие и обладающие иммунитетом вообще не важны: они — лишь прокладка между группами, помеха для распространения заболевания. Длительность эпидемии зависит от вероятности встречи между людьми, которые заразны, и людьми, которые могут заразиться. Эта идея стала известна как «принцип массового действия»[59]. Она имела полностью математические обоснования.

В том же 1906 г. шотландский врач по имени Джон Браунли предложил альтернативный взгляд, расходящийся с гипотезой Хамера. Браунли работал клиницистом и администратором госпиталя в Глазго. В статье, отправленной в Эдинбургское Королевское общество, он составил графики резких взлетов и падений числа случаев заболеваний от недели к неделе или от месяца к месяцу на основе эмпирических описаний эпидемий нескольких заболеваний — чумы в Лондоне (1665), кори в Глазго (1808), холеры в Лондоне (1832), скарлатины в Галифаксе (1880), гриппа в Лондоне (1891) и других, — а потом сопоставил их с гладкими синусоидальными кривыми, составленными на основе математического уравнения. Это уравнение выражало предположение Браунли о причинах роста и спада эпидемий, и, поскольку оно хорошо соответствовало эмпирическим данным, он счел это достаточным доказательством верности своих предположений. Все эпидемии начинаются, утверждал он, после «приобретения организмом высокой степени заразительности (infectivity)» — внезапного увеличения передаваемости или эффективности заражения, которая затем так же быстро снижалась[60]. Спад эпидемии, который обычно не является таким же внезапным, как начало, является результатом именно «потери заразительности» болезнетворного организма. Чумная бактерия отстреливает весь свой заряд. Вирус кори замедляется или ослабляется. Грипп присмиревает. Пагубная сила покидает их, словно воздух, выпущенный из воздушного шарика. Не тратьте время, беспокоясь о количестве или плотности уязвимых людей, советовал Браунли. Течение эпидемии определяет «состояние микроба», а не характер человеческой популяции[61].

Схема Браунли, конечно, была весьма изящной, но другие ученые не совсем понимали, что он имеет в виду под «заразительностью». Это синоним контагиозности — количество заразившихся от одного больного?

Или же это синоним вирулентности? Или некоего сочетания того и другого? Была у схемы и другая проблема: вне зависимости от того, что именно Браунли имел в виду под заразительностью, он был не прав, утверждая, что ее естественный спад ведет к окончанию эпидемии.

Так сказал великий специалист по малярии, Рональд Росс, в статье 1916 г., в которой он представил собственный математический подход к эпидемиям. Росс к тому времени уже получил Нобелевскую премию и рыцарское звание и выпустил свой magnum opus «Профилактика малярии», в котором на самом деле речь шла о понимании болезни в научном и историческом контексте, а не только о ее профилактике. Росс понимал, что из-за сложности паразита и живучести переносчиков малярию, скорее всего, нельзя будет «искоренить раз и навсегда»[62], — по крайней мере, до тех пор, пока цивилизация не достигнет «намного более высокого состояния». Соответственно, снижение заболеваемости малярией должно быть постоянной и неотъемлемой частью кампаний по здравоохранению.

Тем временем Росс все больше внимания уделял своим математическим интересам, которые включали в себя теорию заболеваний, более обобщенную, чем его работы о малярии, и «теорию происшествий», еще более обобщенную, чем теория заболеваний[63]. Под «происшествиями» он, судя по всему, имел в виду любые события, которые проходят через всю популяцию: слухи, страхи или микробные инфекции, которые воздействуют на отдельных людей по очереди.

Он начал статью 1916 г., выразив удивление, что «на тему эпидемий было проделано так мало математической работы»[64], и отметил без ложной (или какой-либо другой) скромности, что он сам стал первым, кто применил априорный математический подход (то есть начал с составленных заранее уравнений, а не с реальной статистики) в эпидемиологии. Он вежливо упомянул «отличную» работу Джона Браунли, а затем раскритиковал ее, отбросив идею Браунли о потере заразительности и предложив вместо нее собственную теорию, поддержанную математическим анализом. Теория Росса состояла в следующем: эпидемии идут на спад, когда — и потому что — плотность распределения уязвимых людей в популяции падает ниже определенной границы. Посмотрите, сказал он, как замечательно мои дифференциальные уравнения подходят к тем же самым наборам эпидемических данных, что собрал доктор Браунли. Гипотетическая «потеря заразительности», описанная Браунли, не нужна, чтобы объяснить резкий спад эпидемии — будь то холера, чума, грипп или что-нибудь еще. Необходимо лишь, чтобы количество уязвимых людей упало ниже критической точки, а потом — та-дам! — заболеваемость резко снижается, и худшее уже позади.

Априорный подход Росса, возможно, был рискованным для такого раннего этапа изучения малярии, а поведение его — довольно высокомерным, но результаты он дал полезные. Его идея об уязвимых людях выдержала испытание временем, пройдя через десятилетия теоретических работ об инфекционных заболеваниях, и легла в основу современного математического моделирования. Он оказался прав и в том, что малярию очень трудно будет искоренить «раз и навсегда». Хотя меры контроля, предложенные им, оказались эффективны для снижения заболеваемости малярией в одних странах (Панама, Маврикий), в других они особенно ничем не помогли (Сьерра-Леоне, Индия) или же помогли, но лишь временно. Несмотря на все почести, на все математические навыки, агрессивные амбиции и прилежную, граничившую с одержимостью работу, Рональд Росс так и не сумел победить малярию — или даже предложить стратегию, благодаря которой можно будет одержать абсолютную победу. Возможно, он даже понимал, почему: потому что это сложнейшая болезнь, глубоко переплетенная с общественными, экономическими и экологическими соображениями человечества, проблема, которую невозможно решить даже средствами дифференциального исчисления.

25

Когда я в 2007 г. впервые писал статью о зоонозных заболеваниях для National Geographic, мне дали понять, что малярия к ним не принадлежит. Нет, сказали мне, не включайте ее в свой список. Малярия — это трансимиссивная болезнь, да, в том смысле, что от одного носителя к другому ее переносят насекомые. Но переносчики не являются носителями инфекции; они принадлежат к иной экологической категории, чем, скажем, резервуары, и по-иному переживают присутствие патогена. Передача малярийных паразитов от комара к человеку — это не преодоление межвидового барьера, а нечто куда более целенаправленное и обыденное. Переносчики инфекции ищут ее носителей, потому что им от носителей нужны какие-то ресурсы (в большинстве случаев — кровь). А вот резервуары не стремятся к преодолению межвидового барьера; оно происходит случайно, и они никакой выгоды от этого не получают. Следовательно, малярия — это не зооноз, потому что те четыре вида малярийных паразитов, которые заражают людей, заражают только людей. У обезьян свои собственные виды малярии. И у птиц тоже. Человеческая малярия — эксклюзивно человеческая. Так мне сказали, и на тот момент это казалось правдой.

Четыре типа малярии, к которым относились эти утверждения, вызываются протистами видов Plasmodium vivax, Plasmodium falciparum, Plasmodium ovale и Plasmodium malariae; все они принадлежат к одному и тому же разнообразному роду Plasmodium, объединяющему почти двести видов. Большинство остальных плазмодий заражают птиц, пресмыкающихся или млекопитающих (но не человека). Четыре известных вида, которые заражают людей, переносятся от человека к человеку комарами рода Anopheles. Цикл жизни этих четырех паразитов потрясающе сложен и включает в себя многочисленные метаморфозы и последовательную смену различных форм: бесполая стадия, известная как спорозоит, попадает в кожу человека после укуса комара и перемещается в печень; затем вторая бесполая стадия, известная как мерозоит — она выходит из печени и начинает размножаться в эритроцитах; следующая стадия называется трофозоитом — он питается и растет внутри клеток крови, «отъедается» до шизонта, а затем лопается, выпуская новые мерозоиты, которые размножатся в крови и вызовут приступ лихорадки; после этого начинается половая стадия — гаметоциты, которые делятся на мужские и женские. Они появляются после следующего цикла поражения эритроцитов, массово распространяются по кровеносной системе и попадают в желудки комаров, когда те в следующий раз пьют кровь у человека. Далее следует оплодотворенная половая стадия, оокинета, которая прячется в слизистой оболочке кишечника комара; все оокинеты вызревают в своеобразное подобие мешочка с яйцами, полными спорозоитов; а затем из мешочка снова вырываются спорозоиты и перемещаются в слюнные железы комаров, где прячутся, готовые броситься вниз по хоботку комара в тело нового носителя. Если вы сумели все это быстро прочитать и понять с первого раза, у вас есть перспективы в биологии.

Это сложнейшее сцепление жизненных форм и многоэтапных стратегий обладает высочайшей адаптивностью, и, по крайней мере с точки зрения комаров и носителей заболевания, с ним очень трудно бороться. Оно демонстрирует способность эволюции с течением времени создавать потрясающе сложные структуры, тактические методы и способы преображения. Тем же, кто предпочитает теории эволюции креационизм, стоит ненадолго задуматься: зачем Богу было затрачивать столько усилий, чтобы придумать малярийных паразитов?

Plasmodium falciparum — это худшая из четырех плазмодий с точки зрения воздействия на здоровье человека, и именно на нее приходятся примерно 85 процентов случаев малярии в мире — и еще больший процент смертей. Эта форма болезни, известная как тропическая малярия, убивает более полумиллиона человек ежегодно, в основном детей в Африке южнее Сахары. Некоторые ученые предполагают, что высокая вирулентность P. falciparum вызвана тем, что она сравнительно нова для людей и не так давно перекинулась на нас с другого животного-носителя. Это предположение заставило ученых исследовать ее эволюционную историю.

Конечно, ничего не появляется из ниоткуда, и, поскольку мы, люди, — относительно новый вид приматов, логичным было бы полагать, что наши древнейшие инфекционные болезни пришли к нам, слегка изменившись под действием эволюции, от других животных-носителей. Мы всегда понимали, что различия между зоонозными и незоонозными заболеваниями слегка искусственны и в основном зависят от времени. По строгому определению, зоонозными патогенами (на долю которых, как я упоминал, приходится около 60 процентов всех наших инфекционных заболеваний) называются такие, которые в настоящее время и многократно передаются между людьми и другими животными, а другая группа инфекций (40 процентов, в том числе оспа, корь и полиомиелит) вызывается патогенами, которые, очевидно, перешли к нашим предкам от каких-то других животных в прошлом. Возможно, сказать, что все человеческие болезни — зоонозные, будет уже слишком, но зоонозы действительно являются свидетельством инфернальной, примитивной взаимосвязи между нами и другими носителями инфекции.

Малярия — замечательный тому пример. В семейном древе Plasmodium, как показала молекулярная филогенетика в последние два десятилетия, четыре вида, которые поражают людей, находятся не на одной и той же ветви. Они находятся в более близком родстве с другими видами Plasmodium, заражающими других животных, чем друг с другом. На таксономическом жаргоне их называют полифилетическими. Кроме разнообразия рода как такового, это говорит еще и о том, что каждая из четырех плазмодий перекинулась на человека независимо друг от друга. Среди вопросов, занимающих исследователей малярии, есть и следующий: с каких животных они перешли на человека и когда?

Тропическая малярия, вносящая такой большой и печальный вклад в смертность и страдания по всему миру, привлекла особое внимание. Ранние молекулярные исследования показали, что у P. falciparum есть близкий общий предок с двумя видами птичьих плазмодиев, и, соответственно, этот паразит перебрался к людям от птиц. Следствие из этой идеи, основанное на логической дедукции, но не имеющее прямых доказательств, следующее: переход, скорее всего, случился всего пять или шесть тысяч лет назад, совпав с распространением земледелия. Тогда появились первые постоянные человеческие поселения — деревни с полями, — и люди впервые стали жить достаточно большими и плотными группами. Подобные группы людей необходимы для поддержания новой инфекции, потому что у малярии (как и у кори, но по другой причине) есть критическая пороговая плотность, и она отмирает в данном районе, если носителей слишком мало. Простые оросительные работы, вроде копания канав и запруживания рек, могли повысить вероятность передачи, создав отличную среду для обитания и размножения комаров Anopheles. Еще одним фактором могло стать одомашнивание курицы, случившееся около восьми тысяч лет назад в Юго-Восточной Азии, потому что одним из двух вышеупомянутых птичьих плазмодиев был Plasmodium gallinaceum, заражающий домашнюю птицу.

Предположение о птичьем происхождении тропической малярии было выдвинуто в 1991 г., сравнительно давно для этой отрасли, и в последнее время оно не выглядит таким уж убедительным. Недавнее исследование показало, что ближайший известный родственник P. falciparum — это P. reichenowi, малярийный паразит, заражающий шимпанзе.

Plasmodium reichenowi был найден в диких и живущих в неволе (но родившихся в дикой природе) шимпанзе в Камеруне и Кот д’Ивуаре, что говорит о его широком распространении среди шимпанзе в Центральной и Западной Африке. Его генетическое разнообразие довольно широко — шире, чем у P. falciparum, что говорит о том, что это, скорее всего, довольно древний организм, по меньшей мере, древнее, чем P. falciparum. Более того, все известные варианты P. falciparum являются отростками большого ответвления P. reichenowi на семейном древе Plasmodium. Эти данные собрала команда ученых, которую возглавлял Стивен Рич из Массачусетского университета, предположивший, что P. falciparum произошел от P. reichenowi после того, как перешел от шимпанзе к людям. По словам Рича и его группы, преодоление межвидового барьера, скорее всего, произошло всего один раз, — возможно, давно, еще три миллиона лет назад, а возможно, совсем недавно, десять тысяч. Какой-то комар укусил шимпанзе (заразившись гаметоцитами P. reichenowi), а затем человека (заразив его спорозоитами). Трансплантированный штамм P. reichenowi, даже оказавшись в незнакомом носителе, все-таки сумел выжить и размножиться. Спорозоиты превратились в мерозоиты, затем снова в гаметоциты, наполнившие кровеносную систему первой жертвы-человека, а потом нашли себе нового комара-переносчика. На этом комаре плазмодий отправился дальше, заразив других людей, собиравших пищу в лесу. Где-то по пути мутации и адаптации достаточно изменили его, чтобы P. reichenowi превратился в P. falciparum.

Такой сценарий говорит нам, что крупные земледельческие поселения не были обязательны, чтобы болезнь закрепилась среди людей, потому что подобных поселений в Африке не существовало ни десять тысяч, ни тем более три миллиона лет назад. Группа Рича, судя по всему, считала фактор земледелия необязательным. Генетические доказательства, представленные ими, были достаточно убедительны. Среди соавторов Рича значились светила антропологии, эволюции и медицины. Эта статья вышла в 2009 г. Но на этом история не закончилась.

Другая группа, которую возглавляли французский антрополог Сабрина Криф и малярийный генетик Ананиас Эскаланте, в 2010 г. опубликовала альтернативную версию. Да, соглашались они, P. falciparum, возможно, действительно состоит в более близком родстве с P. reichenowi, чем с любыми другими известными плазмодиями. И да, похоже, он перешел к людям относительно недавно. Но посмотрите: мы нашли еще одного носителя P. falciparum — носителя, в котором этот паразит развился еще до того, как перескочил на людей: бонобо.

Бонобо (Pan paniscus) иногда называют карликовыми шимпанзе. Это скрытный зверь, его численность и зона распространения довольно малы; бонобо редко можно увидеть в западных зоопарках, а еще (хотя, к сожалению, его мясо считается настоящим деликатесом у народа монго в южном бассейне реки Конго) он является очень близким родственником человека. В дикой природе он распространен вдоль левого берега реки Конго, в лесах Демократической Республики Конго, а вот обыкновенные шимпанзе (Pan troglodytes), более знакомые нам и обладающие более мощным телосложением, живут лишь на правом берегу большой реки. Проверив образцы крови сорока двух бонобо, живущих в заповеднике на окраине Киншасы, группа Криф обнаружила, что четверо животных заражены паразитами, генетически неотличимыми от P. falciparum. Самое правдоподобное объяснение, по словам группы Криф, следующее: тропическая малярия первоначально передалась от бонобо к людям, и это произошло примерно в последние 1,3 миллиона лет. (Ученые, критиковавшие работу Криф, предложили другое объяснение: бонобо, живущие в маленьком заповеднике, расположенном так близко к Киншасе, заразились от комаров, которые принесли P. falciparum от людей — совсем недавно, в последние годы или десятилетия.) У бонобо с положительным анализом на P. falciparum не было никаких явных признаков заболевания и присутствовал низкий уровень паразитов в крови, что говорит скорее в пользу гипотезы древней ассоциации. К этим описательным и аналитическим результатам команда Криф добавила гипотезу и оговорку.

Гипотеза: если бонобо переносят форму P. falciparum, настолько похожую на человеческую, то эти паразиты до сих пор передаются между бонобо и людьми. Иными словами, тропическая малярия может быть зоонозным заболеванием — в самом строгом смысле слова. Люди в лесах ДРК могут регулярно заражаться P. falciparum из крови бонобо, и наоборот.

Оговорка: если это так, то великая мечта об искоренении малярии становится еще менее осуществимой. Криф и компания не углублялись в подробности, но эту фразу вполне можно прочитать и так: мы не сможем убить последнего паразита, пока не убьем (или не вылечим) всех бонобо.

Но подождите! Еще одно исследование, посвященное происхождению P. falciparum, было опубликовано в конце 2010 г. и указывало на нового кандидата в «дочеловеческие» носители — западную гориллу. Эта статья попала на обложку Nature; первым автором значился Вэйминь Лю, а большой вклад в работу внесла лаборатория Беатрис Хан, тогда работавшей в Алабамском университете в Бирмингеме. Хан хорошо известна в кругах исследователей СПИДа — именно она отследила происхождение ВИЧ-1 от шимпанзе, — а еще она разработала «неинвазивные» методики сбора образцов у приматов без необходимости поимки животного. Проще говоря, вам не нужен шприц, полный крови, если можно собрать немного помета. Образцы фекалий иногда могут дать необходимый генетический материал — не только для вируса, но и для простейшего. Воспользовавшись этой техникой для поиска ДНК плазмодия, Лю, Хан и их коллеги сумели собрать намного больше данных, чем все другие ученые. Группа Криф анализировала анализы крови сорока девяти шимпанзе и сорока двух бонобо, большинство из которых жили в неволе или в пределах заповедника, а вот группа Лю исследовала образцы фекалий почти трех тысяч диких обезьян, в том числе горилл, бонобо и шимпанзе.

Они обнаружили, что в западных гориллах плазмодии довольно широко распространены (заражено около 37 процентов популяции), и некоторые из этих паразитов горилл почти неотличимы от P. falciparum. «Это говорит нам о том, — с уверенностью написали ученые, — что человеческая P. falciparum происходит от горилл, а не от шимпанзе, бонобо или древних людей»[65].

Более того, добавили они, вся генетическая линейка P. falciparum у людей формирует «монофилетическую линию внутри ответвления P. falciparum у горилл»[66]. Или, если проще: человеческая версия — это одна веточка на целой большой ветви плазмодий горилл, что говорит нам, что она стала результатом одного-единственного преодоления межвидового барьера.

Один комар укусил одну зараженную гориллу, заразился сам, а потом укусил одного человека. Этот второй укус доставил паразита новому хозяину, и его оказалось достаточно для зооноза, который до сих пор ежегодно убивает более полумиллиона людей[67].

26

Математика для меня похожа на язык, на котором я не говорю, но восхищаюсь его литературой в переводе. Словно русский Достоевского или немецкий Кафки, Мусила и Манна. Я старательно изучал и математический анализ, и латынь, но понял, что особых способностей ни к тому, ни к другому у меня нет, так что я остался глух и к тайной музыке дифференциальных уравнений, и к тайной музыке «Энеиды» в оригинале. В общем, я невежда, чужак. Вот почему вы должны верить мне, когда я говорю, что еще две частички математической теории болезней, появившиеся в начале XX в., когда все опасались эпидемий малярии и других тяжелых заболеваний, не только важны, но и интригуют, а понять их можем даже мы с вами. Одна из них появилась в Эдинбурге, другая — на Цейлоне.

Первая частичка вошла в состав статьи 1927 г. под названием «A Contribution to the Mathematical Theory of Epidemics» («Вклад в математическую теорию эпидемий») У. О. Кермака и А. Г. Маккендрика. Из этих двух соавторов более запоминающаяся история жизни у Уильяма Огилви Кермака. Он шотландец, как Росс и Браунли, и изучал математику и химию, прежде чем начать карьеру ученого со статистического анализа удоев молочных коров. Каждый поэт когда-то должен услышать своего первого соловья, верно? После удоев Кермака ждала недолгая служба в Королевских ВВС, затем он стал работать на «гражданке» промышленным химиком, а в 1921 г. присоединился к лаборатории Королевской коллегии врачей в Эдинбурге, где работал над химическими проектами, пока один из экспериментов не завершился взрывом прямо у него перед лицом. Брызги едкой щелочи ослепили его. Ему было всего двадцать шесть лет. Но вместо того, чтобы превратиться в инвалида и нытика, он стал теоретиком. Собравшись с силами, он продолжил научную работу с помощью студентов, которые читали ему вслух, и коллег, которые восхищались его поразительной способностью проводить вычисления в уме. Занятия химией привели Кермака к поискам новых противомалярийных средств. Математика увлекла его темой эпидемий.

В это время Андерсон Грэй Маккендрик, доктор медицины, служивший в Индийской Медицинской службе (опять-таки, как и Росс), стал заведующим лабораторией Королевской коллегии врачей и, соответственно, в каком-то смысле начальником Кермака. Но они отлично сработались, не обращая внимания ни на какие иерархии. Слепота не лишила Кермака ненасытного любопытства, и позже он работал над самыми разными темами, например, сравнительной смертностью в городах и сельской местности Великобритании или рождаемостью у женщин в Шотландии, но совместная с Маккендриком статья 1927 г. стала его самым важным вкладом в науку.

Точнее, вклада было сразу два. Сначала Кермак и Маккендрик описали взаимодействие трех факторов во время типичной эпидемии: скорости распространения инфекции, темпов выздоровления и смертности. Они предположили, что выздоровление после болезни обеспечивает пожизненный иммунитет (как, скажем, в случае с корью), и изложили динамику весьма эффективной английской прозой.

Одно (или более) зараженное лицо попадает в общество людей, более или менее уязвимых к рассматриваемой болезни. Болезнь распространяется от больных к еще не болевшим контактным путем. Каждое зараженное лицо переносит болезнь, а затем его вычеркивают из числа больных — оно либо выздоравливает, либо умирает. Вероятность выздоровления или смерти с каждым днем болезни меняются. Вероятность, что больной заразит здорового, тоже зависит от стадии болезни. Когда эпидемия распространяется, количество незатронутых ею членов общества уменьшается.

Выглядит, как математический анализ, зашифрованный словами, и так на самом деле и есть. Среди вихря математических выкладок они вывели три дифференциальных уравнения, описывающих три класса членов общества: уязвимые, зараженные и выздоровевшие. Во время эпидемии один класс переходит в другой по простейшей схеме: S → I → R, а смертельные случаи исключаются из общей картины, потому что выпадают из популяционной динамики. Уязвимые лица контактируют с болезнью и заражаются, зараженные либо выздоравливают (и получают иммунитет), либо исчезают из модели, так что численность каждого класса постоянно меняется. Вот почему Кермак и Маккендрик воспользовались дифференциальным исчислением. Я, конечно, должен был внимательнее относиться к матанализу в старших классах школы, но даже я понимаю (и вы тоже), что dR/dt = γI просто значит, что количество выздоровевших людей в популяции в данный момент равняется количеству зараженных, умноженному на средние темпы выздоровления. Вот так мы считаем R, «выздоровевших» (recovered). Уравнения для S («уязвимые», susceptible) и I («зараженные», infected) тоже выглядят сложновато, но понятно. Все это вместе стало известно как модель SIR. Она стала удобным инструментом для работы с эпидемиями, и ею до сих пор пользуются теоретики болезней.

В конце концов, эпидемия заканчивается. «Почему она заканчивается?» — спрашивают Кермак и Маккендрик.

Одна из важнейших проблем эпидемиологии — убедиться в том, заканчивается ли эпидемия только после того, как в популяции вообще не остается уязвимых лиц, или же взаимодействие разнообразных факторов заразности, выздоровления и смертности может привести к ее окончанию, даже если в незатронутой части общества до сих пор осталось много уязвимых лиц[68].

Они подводили читателей ко второй из этих двух возможностей: что эпидемия может закончиться, потому что ее развитие было подавлено тем или иным взаимодействием между заразностью, смертностью и выздоровлением (обеспечивающим иммунитет).

Вторым их важным вкладом стало признание существования четвертого фактора, «пороговой плотности» популяции уязвимых лиц. Этот порог — количество лиц, которое, при определенных показателях заразности, выздоровления и смертности, делает возможной эпидемию. Итак, плотность, заразность, смертность и выздоровление — четыре фактора, взаимосвязанные между собой так же тесно, как тепло, трут, искра и топливо. Если все четыре фактора присутствуют в критическом количестве, они порождают огонь — эпидемию. Уравнения Кермака и Маккендрика указывают на обстоятельства, при которых может разгореться такой огонь, на то, сколько он может гореть и когда, в конце концов, потухнет.

Одно важное следствие из их работы было указано ближе к концу статьи: «Небольшой рост заразности может привести к большой эпидемии»[69]. Это тихое предупреждение с тех пор разносится громким эхом. Это важнейшая истина, которую медики напоминают нам, словно одержимые, во время каждого сезона гриппа. Есть и второе следствие: эпидемии заканчиваются не потому, что все люди, уязвимые к болезни, либо умерли, либо выздоровели. Они заканчиваются, потому что плотность уязвимых лиц в популяции становится слишком малой. У. Г. Хамер писал об этом в 1906 году, помните? Росс сказал то же самое в 1916-м. Но лишь статья Кермака и Маккендрика превратила этот постулат в рабочий принцип математической эпидемиологии.

27

Вторая эпохальная «частичка» теории заболеваний принадлежит Джорджу Макдональду, еще одному исследователю малярии, который любил математику (такие люди что, все шотландцы, что ли?), много лет работал в тропиках и, в конце концов, стал директором Института тропической гигиены имени Росса в Лондоне, основанного несколько десятилетий назад самим Рональдом Россом. Макдональд получил опыт полевой работы на Цейлоне (ныне Шри-Ланка) в конце 1930-х, вскоре после катастрофической эпидемии малярии 1934–1935 гг., когда переболела треть всего населения Цейлона, а погибло восемьдесят тысяч человек. Тяжесть эпидемии на Цейлоне удивила многих, потому что болезнь для острова была, в общем-то, не новой — небольшие вспышки возникали ежегодно, болели в основном маленькие дети. Но в 1934–1935 гг. кое-что изменилось: после нескольких лет почти полного отсутствия малярии пришла засуха, обеспечив комарам отличные условия для размножения (вода в реках застаивалась, а не текла постоянно), и их разросшаяся популяция перенесла малярию туда, где ею давным-давно не болели, и у большинства людей — особенно маленьких детей — не было приобретенного иммунитета. Вернувшись в Лондон, пятнадцать и двадцать лет спустя Джордж Макдональд пытался понять, почему и как возникают внезапные эпидемии малярии. В качестве метода он использовал математические расчеты, а в качестве примера для рассмотрения — Цейлон.

Как раз в то время, в середине 1950-х Всемирная организация здравоохранения начала кампанию по искоренению малярии во всем мире, а уже не просто стремилась контролировать или уменьшить число случаев в отдельно взятых странах. Высокая, широко разрекламированная цель ВОЗ — полная победа, никаких компромиссов — была отчасти вдохновлена появлением нового оружия, пестицида ДДТ, который, судя по всему, мог уничтожать популяции комаров и (в отличие от других инсектицидов, которые не оставляют смертоносных отложений) не давать им возрождаться. Другим важным элементом стратегии ВОЗ стало искоренение малярийных паразитов, живущих в людях, чтобы разорвать цикл заражения «человек-комар-человек». Этого собирались добиться с помощью лечения всех больных противомалярийными средствами, тщательного наблюдения с целью выявить все новые или рецидивирующие случаи, затем лечения и этих случаев — и так до тех пор, пока последний паразит не будет вытравлен из организма последнего больного. По крайней мере, такова была идея. Статьи Джорджа Макдональда предназначались для того, чтобы внести ясность и оказать помощь в этой работе. Одна из них, опубликованная в «Бюллетене ВОЗ» в 1956 г., называлась «Теория искоренения малярии».

В более ранней статье Макдональд упомянул, что «очень малые изменения необходимых факторов передачи» малярии в любом месте могут вызвать эпидемию[70]. Это подтверждало слова Кермака и Маккендрика о том, что небольшой рост «заразности» может вызвать большую эпидемию. Но Макдональд рассуждал более конкретно. Что это за необходимые факторы передачи? Он составил целый список, включая плотность популяции комаров в сравнении с человеческой, частоту комариных укусов, продолжительность жизни комаров, количество дней, необходимых малярийным паразитам для завершения жизненного цикла, и количество дней, когда зараженные люди остаются заразными для комаров. Некоторые из этих факторов были известными константами (жизненный цикл P. falciparum длится около тридцати шести дней, а человек может оставаться заразным до восьмидесяти дней), а некоторые — переменными, зависящими от обстоятельств: например, какой именно вид комаров Anopheles служит переносчиком и живут ли поблизости свиньи, которые отвлекают голодных комаров от людей. Макдональд составил уравнения, соответствовавшие его разумным предположениям о том, как все эти факторы могут взаимодействовать. Проверив уравнения на известных данных о цейлонской эпидемии, он обнаружил, что все неплохо сходится.

Это подтвердило точность его предположений. Он пришел к выводу, что пятикратного увеличения плотности популяции комаров Anopheles в сравнительно свободных от болезни регионах Цейлона в сочетании с условиями, которые продлили срок жизни этих комаров (дали им достаточно времени, чтобы укусить человека, заразиться и укусить другого человека), оказалось достаточно, чтобы запустить эпидемию. Одна переменная из многих увеличилась в пять раз — и огонь запылал.

Главным результатом вычислений Макдональда стало одно-единственное число, которое он назвал индексом репродукции. Этот индекс, по его словам, означает «количество заражений, распределенных по обществу как прямой результат наличия болезни у одного из его членов»[71]. Если точнее, это среднее количество вторичных заражений в начале эпидемии, когда одно зараженное лицо попадает в окружение, где никто не обладает иммунитетом и, соответственно, все уязвимы. Макдональд открыл ключевой параметр — судьбоносный, определяющий. Если индекс репродукции меньше 1, то болезнь исчезает сама по себе. Если он больше 1 (или, точнее, больше 1,0), то вспышка разрастается. А если он значительно больше 1,0, то бабах! — вот вам эпидемия. Индекс репродукции на Цейлоне, судя по доступным ему данным, составил около 10. Это довольно большое число. Достаточно большое, чтобы вызвать тяжелую эпидемию. Но, с другой стороны, для обстоятельств, возникших на Цейлоне, это число скорее было нижней границей. В качестве верхней границы Макдональд описал следующий случай: одного человека, который не получил лечения и остается заразным восемьдесят дней, в день кусают по десять комаров. Если эти комары проживают достаточно долго и получают достаточно возможностей, чтобы укусить человека, они могут заразить еще 540 человек. Индекс репродукции: 540.

Кампания ВОЗ по искоренению малярии провалилась. Более того, как выразился один историк, «она, по сути, уничтожила маляриологию. Превратила тонкую и важную науку, посвященную пониманию и управлению сложной природной системой — комарами, малярийными паразитами и людьми — в перестрелку из распылителей»[72]. После многих лет применения пестицидов и лечения больных, «здравократы» (healthocrats) увидели, как малярия возвращается со всей свирепостью в тех самых регионах — в Индии, Шри-Ланке (как к тому времени уже стал называться Цейлон) и Юго-Восточной Азии, — на которые было потрачено столько времени и сил. Кроме проблемы (довольно большой) с резистентностью к ДДТ, приобретенной комарами рода Anopheles, планировщики и инженеры ВОЗ, скорее всего, уделили недостаточно внимания другому соображению — небольших перемен, которые ведут к большим последствиям. Люди обладают огромными возможностями для заражения комаров малярией. Достаточно упустить буквально одного больного человека в рамках программы поиска и лечения, направленной на устранение малярийных паразитов в людях, а потом — чтобы его укусил один комар, и все начнется заново. Инфекция распространится, а когда ее индекс репродукции превышает 1,0, она распространяется быстро.

Если вы читали последнюю научную литературу об экологии болезней, которая содержит очень много математики и которую я вам очень не рекомендую, если, конечно, вы не очень заинтересованы темой или не страдаете от бессонницы, то видели, что индекс репродукции там мелькает практически везде. Это альфа и омега всей отрасли, точка, с которой начинается и которой заканчивается анализ инфекционных заболеваний. В уравнениях эта переменная обозначается R_0. (Да, признаюсь, использование R_0 в качестве обозначения индекса репродукции, а простого R в качестве обозначения выздоровления в модели SIR может немного сбить с толку. Это просто неловкое совпадение — и reproduction (репродукция), и recovery (выздоровление) начинаются на букву R). R_0 обладает объяснительной и в определенной мере предсказательной способностью. Этот параметр определяет границу между небольшим скоплением странных заболеваний где-то в тропической деревне, которые вспыхивают и исчезают, и глобальной пандемией. А разработал его Джордж Макдональд.

28

Plasmodium falciparum не единственный малярийный паразит, вызывающий беспокойство в мире. Вне Африки южнее Сахары большинство случаев малярии вызывается Plasmodium vivax, вторым по суровости из четырех плазмодиев, адаптировавшихся к заражению именно людей. (Другие два, P. ovale и P. malariae, намного более редки и менее вирулентны, вызывая инфекции, которые обычно проходят сами, без медицинского вмешательства.) P. vivax менее смертоносен, чем P. falciparum, но вызывает немало страданий, неудобств и потерянной производительности труда — он отвечает примерно за 80 миллионов случаев малярии (в основном, несмертельных) в год. Его происхождение недавно было установлено, — опять-таки, средствами молекулярной филогенетики, — и в работе снова участвовал Ананиас Эскаланте, ранее работавший в CDC, а сейчас — в Университете штата Аризона[73]. Эскаланте и его соавторы показали, что P. vivax не появился в Африке вместе с первыми людьми, как, похоже, «поступил» P. falciparum, а ожидал наших предков, когда они прибыли, чтобы колонизировать Юго-Восточную Азию. Данные показывают, что ближайшие родственники P. vivax — плазмодии, которые поражают азиатских макак[74].

Я не буду пересказывать здесь эти работы, потому что мы и так уже достаточно глубоко увязли, но все же хочу обратить ваше внимание на один небольшой аспект, который неизбежно ведет к интересному отступлению. Команда Эскаланте в 2005 г. сообщила, что P. vivax имеет недавнего общего предка с тремя разновидностями малярийных паразитов макак. Одна из этих разновидностей — Plasmodium knowlesi, паразит, который водится на Борнео и в Западной Малайзии и периодически заражает как минимум двух местных приматов — макака-крабоеда и свинохвостого макака. P. knowlesi занимает очень странное место в анналах медицины — его использовали для лечения нейросифилиса (сифилиса центральной нервной системы), которое в начале XX в. некоторое время проводилось при помощи малярийных лихорадок.

История здесь следующая. Доктор Роберт Ноулз был подполковником Индийской медицинской службы, который в 1930-х гг. служил в Калькутте и занимался исследованиями малярии. В июле 1931 г. он обнаружил незнакомый новый штамм малярийного паразита, полученный из ввезенной в страну мартышки. Он понимал, что это плазмодий, но он не был похож ни на один известный ему. Ноулз и его младший коллега, помощник хирурга по имени Дас Гупта, решили изучить его. Они ввели микроба мартышкам нескольких других видов и стали следить за прогрессом инфекции. Таинственный штамм оказался убийственным для макак-резусов — у них поднималась температура, в крови скапливалось множество паразитов, и они быстро умирали. А вот на индийского макака он практически не действовал. Кроме того, Ноулз и Гупта ввели плазмодия трем добровольцам-людям (слово «добровольцы» здесь можно поставить в кавычки — они вряд ли могли отказать), один из которых был местным жителем, поступившим в госпиталь для лечения укушенной крысой ноги. Бедняга очень тяжело заболел — не от укуса крысы, а от инъекции малярийного паразита. У подопытных обезьян и человека, как заметили Ноулз и Гупта, период лихорадки составлял одни сутки — в отличие от двух-и трехдневных циклов, характерных для человеческой малярии. Ноулз и Гупта опубликовали статью о необычном паразите, но не дали ему имени. Немногим позже другая команда ученых назвала его Plasmodium knowlesi в честь первооткрывателя.

А теперь сменим декорации и переместимся в Восточную Европу. Ознакомившись с научной литературой, румынский исследователь малярии по имени Михай Чукэ, имевший хорошие связи, заинтересовался свойствами и потенциальным применением Plasmodium knowlesi и написал одному из коллег Ноулза в Индии, запросив образец. Когда обезьянью кровь доставили, профессор Чукэ стал вводить дозы P. knowlesi пациентам с неврологическим сифилисом. Это было вовсе не так безумно, как звучит, хотя, пожалуй, даже для Румынии было слегка диковато, потому что последствия инфицирования P. knowlesi у людей были крайне малоизвестны. Тем не менее Чукэ просто следовал методикам терапии, эффективность которых была не просто доказана, но и вошла в научные каноны. Еще в 1917 г. венский невролог по имени Юлиус Вагнер-Яурегг начал вводить пациентам с поздней стадией сифилиса другие штаммы малярии — и не только избежал судебных преследований за врачебную халатность и обвинений в преступной глупости, но и получил Нобелевскую премию по медицине. Вагнер-Яурегг был из тех отталкивающих людей, что нередко становились знаменитыми в прошлые времена: носившим ницшеанские усики желчным антисемитом, выступавшим за «расовую гигиену» и насильственную стерилизацию душевнобольных. Однако его «пиротерапия» с использованием малярии реально помогла многим пациентам с нейросифилисом, которые в противном случае провели бы остаток дней в сумасшедших домах. В методе лечения, предложенном Вагнером-Яуреггом, была своя холодная — хотя нет, горячая — логика. Он работал, потому что микроб, вызывающий сифилис, очень чувствителен к температуре.

Сифилис вызывается спиральной бактерией (спирохетой) под названием Treponema pallidum. Бактерия обычно передается половым путем, после чего обосновывается в слизистых оболочках, размножается в кровеносных сосудах и лимфоузлах и, если пациенту особенно не везет, поражает центральную нервную систему, в том числе и мозг, вызывая перемены в характере, психозы, депрессию, деменцию и смерть. Все это происходит в отсутствие антибиотикотерапии; современные антибиотики легко лечат сифилис. Но в 1917 г. современных антибиотиков не было, а первое химическое лекарство, сальварсан (содержавшее мышьяк) не очень хорошо работало на поздних стадиях сифилиса, поразившего нервную систему. Вагнер-Яурегг решил эту проблему, когда заметил, что Treponema pallidum погибает в пробирке при температуре значительно выше 37 градусов Цельсия. Если поднять температуру крови больного на несколько градусов, понял он, то бактерию можно будет просто сварить до смерти. И он начал вводить пациентам Plasmodium vivax.

Он давал им пройти три или четыре приступа лихорадки, которая наносила мощные, если не смертельные удары трепонеме, а потом вводил пациентам дозы хинина, расправляясь с плазмодием. «Эффект был потрясающий; развитие поздних стадий сифилиса останавливалось, — вспоминал Роберт Десовиц, сам выдающийся паразитолог, а также талантливый писатель. — Учреждения малярийной терапии быстро распространились по Европе, эту же технику переняли и несколько центров в Соединенных Штатах. Десятки тысяч сифилитиков были спасены от верной мучительной смерти»[75]. Их спасла малярия.

Одно из этих европейских учреждений располагалось в Бухаресте, и заместителем директора в нем работал профессор Чукэ. У Румынии давняя история борьбы с малярией и, скорее всего, с сифилисом тоже, но Чукэ, похоже, считал, что Plasmodium knowlesi станет более пригодным оружием против нейросифилиса, чем другие виды этого паразита. Он сделал инъекции нескольким сотням пациентов и в 1937 г. сообщил о неплохих успехах. Программа лечения продолжалась еще лет двадцать, но затем возникла проблема. Последовательное прохождение P. knowlesi через нескольких людей-носителей подряд (им вводили инфицированную кровь, позволяли мерозоитам размножиться, а потом брали у пациентов новые образцы инфицированной крови) делало штамм Чукэ все более вирулентным — слишком вирулентным для комфортного использования. После 170 подобных прохождений Чукэ и его коллеги решили, что он стал уже слишком свирепым, и перестали его использовать. То был первый сигнал тревоги, но он пока оставался лишь лабораторным эффектом. (Прохождение через носителей было необходимо для восполнения запасов паразита, потому что его невозможно было разводить в чашке Петри или пробирке; но, с другой стороны, почти прямая передача от человека к человеку освобождала плазмодия от разнообразных эволюционных трудностей, с которыми приходилось бороться, когда он жил в комарах. Он стал, если угодно, эквивалентом футбольного вратаря среди простейших — прыгучего, с хорошей реакцией, но не способного нормально играть в поле.) Другие данные позже показали, что даже дикая форма P. knowlesi может быть опасна для человека.

В марте 1965 г. 37-летний американский геодезист, которого наняла Картографическая служба армии США, провел месяц в Малайзии, в том числе — пять дней в лесистой области к северо-востоку от столицы, Куала-Лумпура. По соображениям медицинской этики (а возможно, и по некоторым другим), имя геодезиста в научной литературе не указано, но его инициалы были BW. По одной из версий событий, BW работал по ночам, а днем спал. Хм-м, подождите-ка: странновато это для геодезиста. Это не Сахара, где дневная жара нестерпима, а вот ночью довольно прохладно, так что при свете луны действительно работать лучше. Это тропический лес. Почему геодезист выбрал для себя именно такой рабочий график и что он вообще там изучал (люминесцентных гусениц? популяции летучих мышей? природные ресурсы? радиоволны?), нигде не говорится, хотя есть определенные подозрения, что он был шпионом. Малайзия в то время только-только стала независимой и находилась под давлением Индонезии, где правил поддерживаемый коммунистами Сукарно, и, должно быть, это вызывало определенные опасения США; или, может быть (как гласит один слух), он подслушивал сообщения, передаваемые из Китая. Так или иначе, каковы бы ни были политические или картографические причины, этот геодезист-одиночка провел достаточно ночей в джунглях, чтобы его покусали малярийные комары. Вернувшись на авиабазу Трэвис в Калифорнии, он почувствовал себя плохо: озноб, высокая температура, потливость. Какой сюрприз! Через три дня BW перевезли в Клинический центр Национальных институтов здоровья в Бетесде, штат Мэриленд, и начали противомалярийную терапию. Врачи NIH, основываясь на внешнем виде паразитов в мазках крови, диагностировали Plasmodium malariae. Но этот диагноз оказался опровергнут, потому что цикл между лихорадками длился всего один день. А потом врачей ждал настоящий сюрприз: анализы показали, что он заражен P. knowlesi, обезьяньей малярией. Это считалось невозможным. «Этот случай, — писал один из врачей, участвовавших в лечении, — стал первым доказательством, что обезьянья малярия является настоящим зоонозом»[76].

Иными словами, иногда она поражает людей, хоть и является болезнью макак.

Но случай с BW считался аномалией — уникальной ситуацией, возникшей в странных обстоятельствах. Множество людей проводят ночи в малайзийских джунглях — жители местных деревень на охоте, например, — но очень немногие из них приезжают из Америки, чтобы заниматься геодезией или шпионажем, или еще там чем, и могут получить хороший медицинский диагноз, когда у них начинается лихорадка. Примерно так обстояли дела с Plasmodium knowlesi в следующие тридцать пять лет, пока семейная пара микробиологов из малайской части Борнео — Балбир Сингх и Джанет Кокс-Сингх — не начали изучать странные случаи малярии, происходившие в далекой общине в глубине Борнео.

29

Сингх и Кокс-Сингх добрались до Борнео кружными путями. Балбир родился в Западной Малайзии в семье сикхов из Пенджаба и получил высшее образование в Англии. Кандидатскую диссертацию он защитил в Ливерпуле. Джанет Кокс приехала в Ливерпуль из Белфаста — тоже для получения научной степени. Они познакомились в Ливерпульской школе тропической медицины в 1984 г. и их объединил в том числе общий интерес к малярии. (Ливерпульская школа тропической медицины — старое и славное заведение, и оно было вполне логичным выбором для обоих: сам Рональд Росс был там профессором после того, как покинул Индийскую медицинскую службу, и до того, как основал Институт Росса в Лондоне.) Через несколько лет, уже поженившись, Сингх и Кокс-Сингх вместе с двумя маленькими дочерьми вернулись на родной (для него) Восток, — точнее, в Келантан, на восточное побережье Западной Малайзии. А потом, в 1999 году, когда им предложили заняться научной работой в новой медицинской школе, они перебрались в Саравак, один из двух штатов Малайзии, расположенных на Борнео, и открыли лабораторию в Саравакском Малайзийском университете в Кучинге, экзотическом старом городе на реке Саравак. В середине XIX в. там располагался дворец раджи Брука. Через этот город проезжал Альфред Рассел Уоллес. Это очаровательное место, если вы любите маленькие гостиницы в узких переулках, торговлю с речных лодок и джунгли Борнео, подступающие прямо к заднему двору. Название «Кучинг» означает «кошка», отсюда прозвище «Кошачий город», а на воротах китайского квартала там восседает огромный бетонный кот. Сингх и Кокс-Сингх, впрочем, перебрались туда не ради местного колорита. Они охотились за малярией. Вскоре после переезда они узнали о странных данных, поступающих из Капита, поселения, стоящего на верхнем притоке реки Раджанг в Сараваке.

Капит — административный центр области Капит, населенной преимущественно ибанами, народом, который живет в традиционных длинных домах, плавает по рекам на лодках-долбленках, охотится в лесу и возделывает рис и кукурузу на огородах вдоль опушки леса. Plasmodium vivax и P. falciparum — самые часто встречающиеся малярийные организмы в Сараваке; на третьем месте идет P. malariae, вызывающий небольшой процент случаев. В крови эти три паразита легко отличить друг от друга — достаточно посмотреть на мазок крови в микроскоп; именно так малярию диагностируют уже десятилетиями. Но статистика показалась какой-то перекошенной: бÓльшая часть всех случаев P. malariae, как узнали Сингх и Кокс-Сингх, приходится на Капит. Почему? В этой области до странности высокая заболеваемость этим конкретным видом малярии. Кроме того, большинство случаев в Капите достаточно тяжелы и требуют госпитализации — в отличие от мягкой, едва заметной формы болезни, обычно вызываемой P. malariae. Опять-таки: почему? Кроме того, жертвами в области Капит становились в основном взрослые, у которых должен быть иммунитет после предыдущих заболеваний, а не дети, у которых иммунитета нет и которые обычно и заражаются P. malariae. Что там творится?

Балбир Сингх добрался на лодке до Капита и взял образцы у восьми пациентов: через прокол подушечки пальца он сделал мазки крови на фильтровальной бумаге. Вернувшись в Кучинг, он вместе с молодым ассистентом Анандом Радхакришнаном подверг образцы молекулярному ПЦР-анализу, который к тому времени стал новым стандартом в диагностике и малярии, и других заболеваний; он намного более точно идентифицирует микроорганизмы, чем разглядывание зараженных клеток крови в микроскоп.

ПЦР-амплификация фрагментов ДНК, за которой следует секвенирование (чтение генома) этих фрагментов, — это намного более глубокий процесс, чем микроскопия. Он позволяет ученому заглянуть еще ниже уровня клеточной структуры и буквально буква за буквой прочитать генетический код. Этот код записан нуклеотидами, компонентами молекул ДНК и РНК. Каждый нуклеотид состоит из азотистого основания, соединенного с молекулой сахара и одной или несколькими частями фосфорной кислоты. ДНК больше всего напоминает спиральную лестницу, которую поддерживают две извилистые нити, а азотистые основания как раз и служат ступеньками, соединяющими эти нити. ДНК состоит из четырех оснований — молекулярных компонентов, которые называются аденин, цитозин, гуанин и тимин и сокращенно обозначаются A, C, G и T, — маленькие фишки в огромной игре в генетический скрэббл. Вы наверняка уже все это слышали в передачах канала «Discovery», но именно самые элементарные вещи стоит повторять снова и снова, потому что генетический код — это одна из важнейших улик, по которым микробиологи сейчас распознают патогены. В молекуле РНК, которая служит для трансляции ДНК в белки (а также, как мы увидим позже, выполняет и некоторые другие функции), тимин заменяется другим основанием — урацилом; соответственно, «слова» в этом варианте скрэббла составляются из букв A, C, G и U.

Сингх и Кокс-Сингх с помощью Радхакришнана искали фрагменты ДНК и РНК, характерные для паразитов-плазмодиев в целом — и им удалось найти такие фрагменты. Только вот они не принадлежали ни P. malariae, ни P. vivax, ни P. falciparum. Они были чем-то новым — или, по крайней мере, чем-то менее знакомым и более неожиданным.

Дальнейшие анализы и сопоставления показали, что пять из восьми пациентов из Капита были заражены Plasmodium knowlesi. И, что было не менее неожиданно, случаи не группировались среди жителей одного и того же дома. Отсутствие группировки говорило о том, что эти люди не передавали паразита друг другу через комаров. Каждый пациент, похоже, получил его от комаров, которые кусали макак.

30

Факультет медицины и здравоохранения в Саравакском Малайзийском университете располагается в элегантном небоскребе, до которого всего десять минут на такси от больших новых гостиниц и старых зданий рынка на набережной Кучинга. Я нашел Балбира Сингха, приятного, дружелюбного человека в возрасте немного за пятьдесят, в его кабинете на восьмом этаже, окруженного книгами, бумагами и трофеями, выигранными в гольф. У него была темная, седеющая борода, на голове он носил фиолетово-черный тюрбан, а на шее висели очки для чтения. Хотя на следующий день они с женой собирались уехать из города, чтобы встретиться с работниками службы здравоохранения из других областей Борнео, они все же согласились уделить мне немного времени. Открытие, что малярия у жителей Капита вызывается P. knowlesi, произошло относительно недавно и его влияние на методы лечения малярии и в Малайзии, и в других странах, было неоспоримо, так что они были рады пообщаться.

Мы с Балбиром Сингхом спустились на лифте, перешли улицу и сели за столик в его любимом скромном кафе с южноиндийской кухней. Он угостил меня бирьяни[77] и рассказал о своем дедушке, сикхе из Пенджаба, который эмигрировал в Малайзию, а потом — о своей жизни в Ливерпуле. Я узнал о том, как P. knowlesi успешно и совершенно бессимптомно живет в макаках-крабоедах, обитающих в лесном пологе. Я услышал о каком-то геодезисте, который на самом деле был шпионом и скрывался где-то в малайзийском лесу, но он говорил очень быстро, еда была очень вкусная, так что эту часть рассказа я понял лишь много позже. Когда мы вернулись в его кабинет, Сингх с такой же стремительностью пересказал историю о Юлиусе Вагнере-Яурегге и малярийной пиротерапии сифилиса, профессоре Чукэ, который в тех же целях использовал в Румынии Plasmodium knowlesi, а затем — снова о таинственном американском геодезисте, который заразился обезьяньей болезнью в лесу. Сингх показал мне на своем компьютере фотографии домов народа ибан в верховьях реки Раджанг. Там живут восемь разных этнических групп, но в основном все же ибаны, сказал он. Вот длинный дом, в котором может жить от пяти до пятидесяти семей. Отлично подходит для забора крови — не нужно ходить из дома в дом. А вот еще одна типичная сцена: видите вон ту зелень, думаете, что это трава, правильно? Но это не трава, это заливное поле. Рис. Еще они выращивают кукурузу. В сезон сбора урожая люди ночами сидят в хижинах возле полей, чтобы отгонять макак, пытающихся что-нибудь стащить. Они не стреляют в животных, потому что пули слишком дорогие, а мяса макак-крабоед дает очень мало. Кроме того, в некоторых длинных домах существуют табу: если убьешь мартышку, ее дух придет мстить в чрево твоей беременной жены, и ребенок родится ужасно уродливым. Мартышки смелые и настойчивые, но их надо как-то отгонять с заливных полей, — судя по всему, люди размахивают руками, кричат и стучат в горшки и кастрюли. Жители деревни проводят в полях две-три ночи подряд. Конечно же, их кусают ночные лесные комары, в том числе Anopheles latens, основной вид-переносчик P. knowlesi в этих местах.

— Так что с контролем здесь проблемы, — сказал он. — Как такое контролировать?

Заражаются и мужчины, и женщины. Чтобы добыть себе пропитание, они ходят в лес, где полно и макак, и комаров.

Он показал мне увеличенные изображения микроскопных слайдов с человеческими клетками, инфицированными малярией. Мне они показались просто кружкáми и точками. А для него это были трофозоиты, шизонты, гаметоциты. Он говорил быстро. Да, P. knowlesi легко перепутать с P. malariae, если вы ищете именно последнего, согласился я. Неудивительно, что методы молекулярной геномики дали нам возможность лучше их различать. Неудивительно, что эту зоонозную малярию так долго неверно диагностировали. А потом мы спустились вниз, чтобы навестить его жену в лаборатории.

Джанет Кокс-Сингх — невысокая женщина с короткими каштаново-черными волосами и изящными чертами лица, а в ее речи не слышно практически никаких признаков белфастского акцента. Она сидела на скамейке в лаборатории, недалеко от ПЦР-машины, за собственным большим монитором, под стеллажами, на которых лежали коробки, полные образцов крови на фильтровальной бумаге, засохшие и тщательно упакованные, — драгоценный архив сырья, из которого они с мужем получили бÓльшую часть своих данных. Представьте себе сушеную ДНК…

— Мы разработали ПЦР-метод и теперь можем делать мазки крови на фильтровальной бумаге, а потом заниматься эпидемиологией малярии в очень далеких местах, — рассказала мне Кокс-Сингх. Область Капит в штате Саравак — это в самом деле очень далекое место.

Неподалеку прямо на полу стояли несколько больших баков с жидким азотом для перевозки замороженных образцов — более трудоемкий метод перевозки крови в лабораторию, не совсем устаревший, но для целей Сингхов вполне хватает и методики с фильтровальной бумагой. После первой поездки вверх по реке, когда Сингх проколол восемь пальцев и взял восемь образцов крови, которые показали наличие P. knowlesi, они с Кокс-Сингх продолжили сбор данных, побывав в госпитале Капита и длинных домах, расположенных поблизости. А еще они расширили диапазон поисков, делегировав сбор крови. Они отправили наборы фильтровальной бумаги в другие регионы Саравака вместе со специально подготовленными помощниками и получили от них мазки крови — засохшие, но важные. С помощью старомодного дырокола (тщательно простерилизованного, чтобы избежать контаминации) они выбили из каждого мазка по два бумажных кружочка и пропустили эти кружочки через ПЦР-машину. Два жестких кружочка содержали примерно двадцать микролитров крови — как раз достаточно, чтобы получить ДНК. Затем ДНК нужно было избирательно амплифицировать, чтобы работать с ней. Кокс-Сингх начала описывать мне конкретный метод, который они использовали, «вложенную ПЦР», нарисовав диаграмму на обратной стороне журнальной статьи. Небольшие субъединицы, полторы тысячи нуклеотидов, рибосомная ДНК. Я внимательно разглядывал рисунки. Получив амплифицирован-ный продукт, они отправляют его в лабораторию на континент для генетического секвенирования. Результаты секвенирования представляют собой длинную цепочку букв генетического кода, больше всего напоминающую ругательство, которое кто-то пытается произнести, задыхаясь от гнева (ACCGCAGGAGCGCT!‥); эту цепочку вводят в огромную сетевую базу данных, чтобы найти совпадения. Именно так они идентифицировали P. knowlesi в тех первых образцах, объяснила она, а с тех пор — и во многих других.

Ее муж снял со стеллажа коробку и открыл ее.

— Это наша коллекция мазков крови, — тихо, гордо сказал он. Борнео находится в стороне от проторенных путей, и, полагаю, немногие научные журналисты добираются сюда. В коробке лежала аккуратная папка с пластиковыми конвертами, в каждом конверте — кусочек пористой бумаги размером не больше визитной карточки, на каждой бумажке — по темно-красному, почти черному пятну. Рядом с центром темного пятна на бумажке, которую я рассмотрел ближе, виднелась идеально круглая маленькая дырочка. Сделанный дыроколом кружочек, которого здесь не хватало, уже рассказал ученым свои секреты. ДНК-конфетти.

В первые два года работы с населением Капита, в которой используются кружочки из фильтровальной бумаги и ПЦР, команда Сингха и Кокс-Сингх (как и у любых ученых, у них есть помощники и коллеги) обнаружила 120 случаев малярии, вызванной P. knowlesi. Если бы использовались прежние диагностические предположения и методы, большинству больных поставили бы диагноз P. malariae, легкую форму малярии, и, соответственно, они не получили бы никакой медицинской помощи. И страдали бы — или и того хуже. После правильного диагноза и агрессивного лечения лекарствами вроде хлорохина они выздоровели. Статья, описывавшая результаты, была опубликована в авторитетном британском журнале The Lancet, и в ней представили убедительные доказательства того, о чем подозревали еще после странного случая с геодезистом BW: малярия P. knowlesi — зоонозное заболевание.

В процессе поисков, длившихся с 2001 по 2006 гг., команда нашла сотни новых случаев P. knowlesi, в том числе 266 в Сараваке, 41 — в Сабахе (втором из двух штатов Малайзии, расположенных на Борнео) и 5 — в Западной Малайзии, к северо-востоку от Куала-Лумпура, — возможно, где-то недалеко от тех мест, где в 1965 году заразился BW. Кроме того, они нашли P. knowlesi у большинства макаков-крабоедов, у которых сумели взять кровь, подтвердив, что эти мартышки являются резервуаром.

Что печальнее, команда нашла четыре смертельных случая у людей — четыре пациента с малярией обратились в госпиталь, получили неверный диагноз P. malariae (основанный на старой методике микроскопии), потом у них развились тяжелые симптомы, и они умерли. Ретроспективный анализ их образцов крови с помощью ПЦР показал, что все четверо страдали от P. knowlesi. Эти откровения говорили не только о том, что P. knowlesi — зоонозное заболевание, но еще и о том, что люди умирали из-за того, что об этом не знали врачи и микроскописты. Статью, в которой Кокс-Сингх, Сингх и их коллеги представили доказательства четырех смертей, сказала она мне, сначала отказались публиковать.

— Потому что мы говорили, что эта…

Муж договорил за нее:

— …эта болезнь убивает.

— Эта болезнь убивает, — повторила она. — И им это не понравилось.

Под «ними» она имела в виду анонимных рецензентов из The Lancet. Редакторы этого журнала, принявшие их первую статью, отказались публиковать вторую по совету этих рецензентов, отчасти потому, что неопровержимых доказательств причины смерти этих четверых не существовало. Их и не могло существовать, потому что Кокс-Сингх и Сингх работали с архивными образцами крови и восстанавливали истории болезни по записям в медицинских картах, чтобы разобраться в болезнях четырех человек, чьи тела вскрыть для обследования уже невозможно.

— В общем, с этой статьей у нас возникли проблемы.

Но в конце концов, статью приняли для публикации в другом хорошем журнале, и, когда она вышла в начале 2008 г., поднялась немалая шумиха. Сущность статьи выражалась в названии, которое было далеко от скромности и невинности: «Plasmodium knowlesi Malaria in Humans Is Widely Distributed and Potentially Life Threatening» («Малярия, вызываемая у людей Plasmodium knowlesi, широко распространена и, возможно, опасна для жизни»).

Научная деятельность — это работа, которая выполняется в лабораториях и в поле, но еще это общение, проходящее посредством журнальных страниц. Участие в этом разговоре, даже в эпоху электронной почты, особенно важно для ученых, живущих на заметном расстоянии от большинства своих коллег. Собственно, по этой причине Сингх и Кокс-Сингх затем выпустили третью статью еще в одном журнале, изложив там свои открытия, приведя обзор предыдущих знаний и сделав несколько конкретных рекомендаций. Перед статьей стояла пометка «Мнение» — редакторы проявили осторожность, — но на самом деле это было нечто намного большее: очень информативный обзор, глубокомысленное эссе, предупреждение. Других соавторов в списке не было: Кокс-Сингх и Сингх говорили вместе, одни. Статью напечатали незадолго до нашей встречи, и у меня с собой была копия.

Малярия Plasmodium knowlesi, писали они, не новая инфекция для человечества. Она уже довольно давно поражает людей, но ее не замечали. Три азиатских примата служат носителями-резервуарами: макак-крабоед, свинохвостый макак и полосатый лангур. Другие мартышки, вполне возможно, тоже могут скрывать в себе этого паразита. Передача от мартышки к мартышке (и от мартышки к человеку) происходит посредством комаров, которые принадлежат к близкородственной группе видов: Anopheles leucosphyrus и их кузенам, в том числе Anopheles latens в Борнео. Anopheles latens — это лесной комар, который обычно кусает макак, но может укусить и человека, если возникнет необходимость и представится возможность. Люди все глубже проникают в леса Борнео — убивают и прогоняют макак, рубят дрова, поджигают лес, сажают огромные плантации масличных пальм и огораживают маленькие делянки для огородов, — и тем самым предлагают себя как альтернативных носителей, так что и необходимости, и возможностей прибавилось. (Леса на Борнео в последние десятилетия подвергаются интенсивной вырубке; сейчас лесом покрыто уже менее 50 процентов площади острова, а людей на нем живет уже около 16 миллионов человек. Кокс-Сингх и Сингх не приводили этих фактов, но явно имели их в виду.) Учитывая все эти обстоятельства, Кокс-Сингх и Сингх написали: «Возможно, мы готовим почву для смены носителя P. knowlesi, подобно той, что, как предполагается, произошла у P. vivax»[78]. Под «сменой носителя» они имели в виду переход от макак на людей.

Те же опасения они выразили и в разговоре со мной.

— Получается, это мы создали отличную нишу, которую заняли knowlesi? — спросила Кокс-Сингх. Под «нишей» она имела в виду, конечно, нишу экологическую. — Что будут делать комары? Если мы лишим их среды обитания, адаптируются ли комары к другому, не лесному образу жизни?

Она позволила этим словам повисеть в воздухе, помолчала, потом заговорила снова.

— Я искренне считаю, что мы достигли критической точки. И мы должны быть внимательны. Нужно очень, очень тщательно наблюдать за ситуацией, — сказала она. — И надеяться, что ничего не произойдет.

Но, конечно же, она отлично знала, что что-то всегда происходит. Вопрос только в том, что именно и когда.

31

Через несколько месяцев и даже лет после моего разговора с Балбиром Сингхом и Джанет Кокс-Сингх я по-прежнему раздумывал о Plasmodium knowlesi. Я вспомнил любопытный факт, который сообщили мне ученые: в отличие от других малярийных паразитов, P. knowlesi способен размножаться в нескольких разных видах приматов. Его пристрастия в теплокровных носителях довольно эклектичны. Он заражает макак-крабоедов, свинохвостых макак и полосатых лангуров, особенно их не беспокоя. Иногда он заражает людей, вызывая малярию, в том числе тяжелую. Как выяснилось в лаборатории, он заражает макак-резусов и быстро их убивает. Дальнейшие эксперименты показали, что он может заражать самых разных приматов, в том числе игрунок из Южной Америки, африканских бабуинов и другие виды азиатских макак. В общем, что касается носителей на бесполом этапе его жизненного цикла — стадиях от спорозоита до гаметоцита, которые протекают в кровеносной системе и печени приматов, — этого паразита можно назвать специалистом широкого профиля. Такие универсалы обычно хорошо приспосабливаются к меняющимся экологическим условиям.

Еще я вспомнил живописную иллюстрацию из той обзорной статьи (стр. 151) — нарисованную от руки карту региона, на которой изображались Индия, Юго-Восточная Азия и архипелаг, в центре которого располагается Борнео. На первый взгляд, карта показывает ареал распространения комаров Anopheles leucosrphyrus и макак-крабоедов. Сплошная линия обозначает ареал комаров; отдельным кружком обведены юго-запад Индии и Шри-Ланка, а остальную карту, подобно чудовищной, размером с континент, амебе, накрывает еще одна бесформенная петля. Эта большая «амеба» накрывает Бутан, Мьянму и половину Бангладеш, штаты на северо-востоке Индии, включая Ассам, юг Китая, в том числе Юньнань, Хайнань и Тайвань, Таиланд, Камбоджу, Вьетнам, Лаос, всю Малайзию, все Филиппины и почти всю Индонезию, вытягиваясь к востоку за Бали и Сулавеси. Внутри этой области, по моим приблизительным подсчетам, живет примерно 818 миллионов человек — практически девятая часть всего человечества попадает в область распространения комаров Anopheles leucosphyris. Ареал макаки-крабоеда тоже был отмечен на карте: пунктирная линия, окружающая практически ту же область, что и у комаров, но немного поменьше.

Будет ли слишком большим преувеличением сказать, что все эти 818 миллионов человек рискуют заразиться малярией P. knowlesi? Пожалуй, будет. Во-первых, макаки-крабоеды распределены по этой огромной территории очень неравномерно; они живут в основном в пограничных средах обитания, на стыке леса и ландшафта, созданного человеком. Во-вторых, опасность для человека зависит от многих факторов — не только от географического распространения комаров и мартышек. Она зависит от того, вылетают ли эти комары из леса, чтобы кусать людей, и заходят ли люди в лес, чтобы быть укушенным. Остались ли на этой территории обширные леса, и если нет, то как на это реагируют комары. Что происходит, когда лес вырубают: вымирают комары или адаптируются? Еще опасность зависит от того, сможет ли паразит достаточно хорошо обосноваться в человеческой популяции, чтобы мартышки в качестве носителей ему больше не требовались. Сможет ли он колонизировать нового переносчика и передаваться через какой-нибудь другой вид комаров — тот, который охотнее ищет людей в длинных домах, деревнях и городах. Иными словами, все зависит от случайности, экологии и эволюции.

Знания о малярии, вызываемой P. knowlesi, в основном благодаря усилиям Сингха и Кокс-Сингх, начинают распространяться. Труднее понять, распространяется ли сам паразит. В журналах появляются отчеты, сообщающие о нескольких изолированных случаях в Юго-Восточной Азии. Один мужчина из Бангкока провел несколько недель в лесах на юге Таиланда, и комары кусали его на рассвете и закате. Молодой солдат из Сингапура проходил военную подготовку в лесу, полном комаров и макак. Пять случаев отмечено на Палаване, лесистом острове, входящем в состав Филиппин. Австралиец, работавший на Калимантане (индонезийская часть Борнео) неподалеку от опушки леса, позже обратился за медицинской помощью в госпиталь Сиднея. Финский турист провел месяц в Западной Малайзии, в том числе пять дней в джунглях без противокомарной сетки, и заболел по возвращении в Хельсинки. Были случаи в Китае и Мьянме. Все они дали положительный анализ на P. knowlesi. Никто не знает, сколько еще случаев не было отмечено или опознано.

Мы, люди, — сравнительно юный вид приматов, и наши болезни тоже еще молоды. Мы позаимствовали наши проблемы у других живых существ. Некоторые из этих инфекций, например, вирусы Хендра и Эбола, посещают нас лишь изредка и быстро заходят в тупик. Другие же, например, грипп и ВИЧ, обосновались в нас, передаются от человека к человеку и в целом добились огромного, обширного, стойкого успеха в новой среде обитания — нас. Plasmodium falciparum и Plasmodium vivax, которые появились в других приматах, тоже смогли этого добиться.

Plasmodium knowlesi, может, сейчас переживает переходный (или перешагивающий?) период и его будущих планов мы не знаем. Это, в конце концов, протист, у протистов не бывает планов. Они лишь реагируют на обстоятельства. Возможно, этот плазмодий адаптируется к меняющимся тенденциям среди носителей-приматов — меньше мартышек, больше людей, — точно так же, как адаптировались другие его кузены-плазмодии.

А пока что он служит отличным напоминанием о ключевом для любого зооноза факте: важно не только, откуда берется инфекция, но и куда она потом направляется.

Глава 4

Ужин на крысиной ферме

32

В конце февраля 2003 г. SARS сел в самолет из Гонконга и отправился в Торонто.

О его прибытии в Канаду особо не объявлялось, но затем, через несколько дней, он сам заявил о себе. Он убил 78-летнюю пожилую женщину, которая занесла его в страну, затем, через неделю — ее взрослого сына и распространился по госпиталю, в котором его лечили. Он довольно быстро заразил несколько сотен жителей Торонто, из которых тридцать один умер. Одной из заразившихся стала 46-летняя филиппинка, которая работала в Онтарио медсестрой; она прилетела на родину, чтобы побыть с семьей на Пасху, почувствовала себя плохо на следующий день (но по-прежнему оставалась активной, ходила по магазинам и гостила у друзей) и запустила новую цепочку инфекций на острове Лусон. Итак, SARS совершил путешествие через полмира и обратно на двух самолетах всего за шесть недель. Если бы обстоятельства были иными, — если бы он не так долго задержался в Торонто, если бы кто-нибудь улетел оттуда на Лусон, в Сингапур или Сидней, — болезнь совершила бы кругосветное путешествие намного быстрее.

Сказать «SARS сел в самолет» — это, конечно, метонимия и персонификация. И то, и другое запрещено авторам статей в научных журналах, но разрешено писателям вроде меня. И вы знаете, что я имею в виду: на самом деле, в самолет в обоих случаях садились несчастные женщины, зараженные неким патогеном. 78-летняя жительница Торонто и более молодая медсестра остались анонимными в официальных отчетах — сообщили только их возраст, пол, профессию и инициалы (как и в случае с BW, геодезистом, переболевшим малярией) по соображениям медицинской этики. Что же касается патогена — он был идентифицирован и получил имя лишь через несколько недель после начала эпидемии. Поначалу, на такой ранней стадии, никто не знал, что это: вирус, бактерия или что-нибудь еще.

За это время он уже успел добраться до Сингапура, Вьетнама, Таиланда, Тайваня и Пекина. Сингапур превратился в еще один эпицентр. В Ханое американский бизнесмен китайского происхождения, который занес инфекцию из Гонконга, заболел так тяжело, что его осмотрел лично доктор Карло Урбани, итальянский паразитолог и эксперт по инфекционным заболеваниям, который работал представителем ВОЗ. Через десять дней бизнесмен умер; через месяц умер и доктор Урбани. Урбани умер в госпитале в Бангкоке, куда прилетел на конференцию по паразитологии, в которой так и не смог принять участия. Его работой восхищались в ВОЗ; его смерть стала сигналом о появлении целой закономерности: высокая заболеваемость и летальность наблюдались среди медиков, встречавшихся с этой новой болезнью, которая, казалось, процветает в госпиталях и умеет прыгать по небу.

Она добралась до Пекина по крайней мере на двух видах транспорта; один из них — рейс 112 компании China Airlines из Гонконга, приземлившийся 15 марта. (Второй путь в Пекин недуг нашел в автомобиле — заболевшая женщина приехала в столицу из провинции Шаньси ради хорошего лечения; как она заразилась и кого заразила сама — это уже другое ответвление нашей истории.) Рейс CA112 вылетел из Гонконга со 120 пассажирами на борту, в том числе мужчиной, у которого была высокая температура и все более сильный кашель. За три часа, что самолет летел до Пекина, достаточные для заражения дозы микробов от него получили двадцать два пассажира и два члена экипажа. От них болезнь разнеслась по семидесяти с лишним больницам в одном только Пекине — да, семидесяти, — поразив почти четырехсот медиков, а также других пациентов и близких, которые их навещали.

Примерно в то же время официальные лица в штаб-квартире ВОЗ в Женеве издали глобальное предупреждение о случаях необычного легочного заболевания во Вьетнаме и Китае. (Канаду и Филиппины не упомянули, потому что эти случаи были обнаружены чуть позже.) Во Вьетнаме, гласило заявление, эпидемия началась с одного-единственного пациента (того самого, которого осматривал Карло Урбани), который был «госпитализирован для лечения тяжелого, острого респираторного синдрома неизвестного происхождения»[79]. Запятая после слова «тяжелого» говорит о том, что три этих прилагательных и одно существительное еще не являлись «официальным» именем заболевания. Через несколько дней, когда обнаружились еще несколько вспышек в разных местах, ВОЗ обратилась с еще одним тревожным публичным заявлением, на этот раз — экстренной рекомендацией по безопасности в путешествиях. Описательная фраза уже превратилась в полноценное имя. «За последнюю неделю, — гласило заявление, — ВОЗ получила сообщения о более чем 150 возможных случаях тяжелого острого респираторного синдрома (SARS), атипичной пневмонии, причина которой пока еще не установлена». В рекомендации цитировали слова тогдашнего генерального директора ВОЗ, Гру Харлем Брунтланн, и слова эти были суровы: «Этот синдром, SARS, теперь является угрозой для здравоохранения всего мира»[80]. Нам лучше всем работать вместе, добавила Брунтланн (и поскорее, подразумевалось в ее словах), чтобы найти вызывающий болезнь патоген и остановить его распространение.

Два аспекта SARS, которые делали его особенно угрожающим, — заразность (особенно во время медицинского ухода) и летальность, которая была намного выше, чем у известных форм пневмонии. А еще одной зловещей чертой нового микроба, чем бы он ни был, стало его умение проникать в самолеты.

33

Гонконг был не местом происхождения SARS, а всего лишь воротами, выпустившими его в большой мир… и располагавшимися очень близко к месту происхождения. Все это явление началось тихо, несколькими месяцами ранее, в самой южной провинции материкового Китая, Гуандуне, который славится процветающей коммерцией и характерными кулинарными практиками и к которому Гонконг прирос, словно моллюск-прилипала к брюху кита.

Гонконг, бывшая британская колония, в 1997 г. вошел в состав Китайской Народной Республики, но на особых условиях, сохранив собственное законодательство, капиталистическую экономику и определенную степень политической автономии. Специальный административный район Гонконг, включающий в себя Цзюлун и другие материковые районы, а также собственно остров Гонконг и еще несколько прибрежных островов, граничит с Гуандуном, и между ними идет бойкая торговля и обмен гостями. По земле эту границу ежедневно пересекают более четверти миллиона людей. Впрочем, несмотря на хорошие коммерческие отношения и привилегии для посетителей, официальные лица Гонконга редко напрямую контактируют со столицей провинции Гуандун, Гуанчжоу, 9-миллионным[81] городом, который находится примерно в двух часах пути от границы. Политическая переписка фильтруется через национальное правительство в Пекине. Это же ограничение, к сожалению, действует и на научные и медицинские учреждения, например, Гонконгский университет с его отличной медицинской школой и Институт респираторных заболеваний Гуанчжоу. Отсутствие непосредственного общения, а также нежелание работать совместно и делиться клиническими образцами, стало причиной проблем и задержек в борьбе с SARS. Проблемы, в конце концов, удалось разрешить, но задержки сыграли очень большую роль. Когда инфекция впервые перешла границу между Гуандуном и Гонконгом, почти никакой информации вслед за ней не последовало.

Через Гуандун протекает река Чжуцзян (Жемчужная), и все побережье, в которое входят Гонконг, Макао, Гуанчжоу и новая пограничная метрополия Шэньчжэнь, а также Фошань, Чжуньшань и другие окружающие их города, носит общее название «дельта Жемчужной реки». 16 ноября 2002 г. 46-летний мужчина из Фошаня пожаловался на высокую температуру и проблемы с дыханием. Он был первым, кто заразился этой новой болезнью, — по крайней мере, насколько можно судить по эпидемиологическому расследованию. Образцов его крови и слизистых оболочек для дальнейшего анализа не сохранилось, но, судя по тому, что с него началась целая цепочка заражений (его жена, тетя, навестившая его в больнице, муж и дочь тети), он действительно болел именно SARS. Его имя тоже осталось неизвестным; единственное, что сообщалось, — он был «служащим местного правительства»[82]. Единственным значительным фактом его биографии было то, что он помогал готовить блюда, ингредиенты которых включали курятину, мясо домашних кошек и змей. Змеи — вполне обычный элемент кухни Гуандуна. Это провинция ненасытных, небрезгливых мясоедов, и список животных, которых здесь считают деликатесами, вполне можно перепутать с перечнем ассортимента зоомагазина или жильцов зоопарка.

Через три недели, в начале декабря похожие симптомы обнаружились у повара из ресторана в Шэньчжэне. Он готовил на воке и, хотя в его обязанности не входил забой и потрошение диких животных, он определенно нарезáл сырое мясо. Заболев в Шэньчжэне, он поехал домой, в город Хэюань, и обратился в Хэюаньский городской народный госпиталь. Там он заразил как минимум шесть медиков, прежде чем его перевели в госпиталь в Гуанчжоу, примерно в двухстах километрах к юго-западу. Один молодой врач, который вместе с ним ехал в Гуанчжоу в машине «скорой помощи», тоже заразился.

Вскоре после этого, в конце декабря и начале января новые случаи похожей болезни обнаружились в Чжуншане, в шестидесяти милях к югу от Гуанчжоу и немного к западу от Гонконга, на другом берегу Жемчужной реки. В следующие несколько недель там было отмечено двадцать восемь случаев. Симптомы включали головную боль, высокую температуру, озноб, ломоту в мышцах, тяжелый постоянный кашель, кровавую мокроту и постепенное разрушение легких, которые теряли эластичность и наполнялись жидкостью, вызывая кислородное голодание, в некоторых случаях приводившее к отказу органов и смерти. Тринадцать заболевших в Чжуншане были медиками, а по крайней мере еще один — поваром, который готовил блюда из змей, лис, цивет (небольших млекопитающих, дальних родственников мангустов) и крыс.

Власти Гуандуна заметили скопление случаев в Чжуншане и отправили туда команды «экспертов», чтобы помочь с лечением и профилактикой, но на тот момент экспертом по борьбе с этой таинственной, неопознанной болезнью назвать нельзя было никого. Одна из этих команд подготовила рекомендательные документы по новому недугу, назвав его «атипичной пневмонией» (или, по-китайски, фэйдянь)[83]. Именно эта фраза, распространенная, но расплывчатая, была через несколько недель использована ВОЗ в глобальном предупреждении. Атипичная пневмония — это любая легочная инфекция, которая вызывается не несколькими известными возбудителями, например, бактерией Streptococcus pneumoniae. Этот знакомый ярлык скорее принижал, а не акцентировал уникальность и потенциальную тяжесть болезни, появившейся в Чжуншане. Эта «пневмония» была не просто атипичной: она была аномальной, свирепой, страшной.

В рекомендательном документе, который разослали по организациям здравоохранения и госпиталям по всей провинции (но сохранили в секрете), также перечислялись характерные симптомы и рекомендуемые меры по сдерживанию дальнейшего распространения. Эти рекомендации были недостаточны и появились слишком поздно. В конце месяца торговец морепродуктами, недавно побывавший в Чжуншане, лег в одну из больниц Гуанчжоу и запустил цепь заражений, которая обошла кругом весь мир.

Этого торговца звали Чжоу Цзофэн, и он стал первым «суперраспространителем» эпидемии SARS. Суперраспространитель — это пациент, который по той или иной причине непосредственно заражает намного больше людей, чем типичный зараженный пациент. R_0 (важная переменная, которую ввел в математические модели заболеваний Джордж Макдональд) — это среднее количество вторичных инфекций, вызываемых первично инфицированными в начале эпидемии, но суперраспространители намного превосходят это среднее значение. Соответственно, присутствие суперраспространителя — это ключевой практический фактор, который может остаться незамеченным при обычном математическом моделировании. «Популяционные прикидки R_0 могут скрыть значительный индивидуальный разброс в заразности, — писал Джеймс Ллойд-Смит с коллегами в журнале Nature, — что было подчеркнуто во время всемирной эпидемии тяжелого острого респираторного синдрома (SARS) рядом «суперраспространительных событий», при которых некоторые заболевшие стали причиной необычно большого количества вторичных заражений»[84]. Легендарным суперраспространителем была Тифозная Мэри[85]. Важность этой концепции, как отмечал Ллойд-Смит с соавторами, состоит в том, что если суперраспространители существуют и могут быть идентифицированы во время вспышки заболевания, то необходимы, в первую очередь, контрольные меры для изоляции этих людей, а не более широкие, применимые для целых популяций. Напротив, если вы посадили на карантин сорок девять пациентов, но пропустили пятидесятого, а он оказался суперраспространителем, то ваши усилия по контролю пошли прахом, и начинается эпидемия. Но этот полезный совет озвучили лишь ретроспективно, в 2005 году, слишком поздно, чтобы применить его к торговцу рыбой Чжоу Цзофэну в начале 2003-го.

Никто, похоже не знает, где именно Чжоу подхватил инфекцию, хотя, скорее всего, не от морепродуктов. Рыба и морские ракообразные никогда не считались возможными резервуарами для патогена, вызывающего SARS. Чжоу владел магазином на большом рыбном рынке, и, возможно, его сфера деятельности пересекалась и с другими рынками живого товара, где торговали домашними и дикими птицами и млекопитающими. Каким бы ни был источник, инфекция закрепилась, поразила его легкие, вызвала кашель и лихорадку, и 30 января 2003 г. он обратился в госпиталь в Гуанчжоу. Он пролежал в этом госпитале лишь два дня, заразив за это время не менее тридцати медиков. Его состояние ухудшилось, и его перевезли в другой госпиталь, специализировавшийся на случаях атипичной пневмонии. Еще два врача, две медсестры и водитель «скорой помощи» заразились во время транспортировки: Чжоу хватал ртом воздух, его рвало, и по всей машине разлетались брызги мокроты. Во втором госпитале ему провели интубацию, чтобы спасти от удушья. Интубация — это процедура, при которой в рот вставляют гибкую трубку и через глотку заводят ее в бронхи, чтобы помочь пациенту дышать. Это событие — еще одна важная деталь, объясняющая, как SARS удалось настолько эффективно распространиться по госпиталям всего мира.

Интубация — это простая процедура, по крайней мере, в теории, но ее довольно трудно выполнить в условиях рвотных рефлексов, плевков и отхаркиваний пациента. Особенно тяжело пришлось с Чжоу, дородным мужчиной, получившим дозу успокоительных и метавшимся в лихорадке. Хотя болезнь еще не была опознана, врачи и медсестры, похоже, уже примерно представляли себе опасность, которой подвергаются. Они тогда уже знали, что эта атипичная пневмония, эта болезнь намного более заразна и смертельно опасна, чем обычные пневмонии. «Каждый раз, когда они пытались вставить трубку, — писал Томас Абрахам, ветеран-корреспондент, базировавшийся в Гонконге, — их встречало целое «извержение» кровавой мокроты». Абрахам продолжает:

«Она забрызгала пол, оборудование, лица и халаты медиков. Они знали, что мокрота очень заразна, и в нормальных обстоятельствах они бы как можно скорее побежали отмываться. Но перед ними лежал пациент в критическом состоянии, тяжело дышавший и дергавший ногами, в его горло была наполовину вставлена трубка, а изо рта летели брызги мокроты и крови. Никто из них просто не мог уйти»[86].

В этом госпитале от Чжоу заразились двадцать три врача и медсестры, а также восемнадцать пациентов и их родственников. Еще заболели девятнадцать членов его семьи. Чжоу получил у медиков Гуанчжоу прозвище «Ядовитый король». Он выжил после болезни, а вот многие из тех, кто получил болезнь от него — прямо или косвенно, через длинную цепочку контактов, — нет.

Одним из вторичных случаев стал 64-летний врач Лю Цзяньлунь, профессор нефрологии в учебной больнице, где поначалу лечили Чжоу. Похожие на грипп симптомы начались у профессора Лю 15 февраля, через две недели после контакта с Чжоу, а потом ему стало лучше — достаточно хорошо, решил он, чтобы не отменять планы и поехать на свадьбу к племяннику в Гонконг. 21 февраля они сели на автобус в Гуанчжоу, проделали трехчасовой путь через границу, провели вечер с семьей, а потом заселились в большую, средней руки гостиницу «Метрополь», облюбованную бизнесменами и туристами, в гонконгском районе Цзюлун. Им выделили номер 911, напротив лифта в середине длинного коридора, и этот факт стал ключевым для дальнейших эпидемиологических расследований.

В ту ночь в отеле «Метрополь» случились две судьбоносные вещи. Состояние профессора ухудшилось, и в какой-то момент он не то чихнул, не то кашлянул, не то (зависит от того, какой из версий событий вы верите) его вырвало в коридоре девятого этажа. Так или иначе, он исторг из себя значительную дозу патогена, вызвавшего его болезнь, — достаточно, чтобы заразить как минимум шестнадцать других постояльцев и одного посетителя гостиницы. Соответственно, профессор Лю стал вторым известным суперраспространителем в этой эпидемии.

Среди постояльцев на девятом этаже была 78-летняя пожилая женщина из Канады. Я уже упоминал о ней раньше. Она приехала повидаться с семьей, а потом провела несколько дней в «Метрополе» вместе с мужем — это было предусмотрено пакетом услуг авиакомпании. Она остановилась в номере 904, практически напротив номера профессора Лю. Вместе они были в гостинице лишь одну ночь — 21 февраля 2003 г. Может быть, они вместе проехались в лифте. Может быть, прошли друг мимо друга в коридоре. Может быть, вообще в глаза друг друга не видели. Этого не знает никто, даже эпидемиологи. Известно лишь, что на следующий день, когда профессор проснулся, ему было так плохо, что ни о какой свадьбе и речи быть не могло, и он вместо этого обратился за помощью в ближайшую больницу. 4 марта он умер.

Через день после того, как профессор Лю покинул гостиницу «Метрополь», уехала и пожилая канадка. Зараженная, но еще не проявлявшая никаких симптомов, она, судя по всему чувствовала себя совершенно нормально. Она села в самолет, направлявшийся в Торонто, и SARS вышел в большой мир.

34

Второй путь международного распространения из гостиницы «Метрополь» вел в Сингапур. Молодая женщина по имени Эстер Мок 25 февраля вернулась из шопинг-тура в Гонконге с высокой температурой. Предыдущие четыре ночи она с подругой провела в номере 938 в «Метрополе», примерно в двадцати шагах от номера профессора Лю.

По возвращении в Сингапур температура у Мок не спадала, затем начался кашель. 1 марта она обратилась к врачам в больнице «Тан-Ток-Сенг», крупном государственном учреждении, располагавшемся в блестящих новых зданиях чуть к северу от центра города. Рентген грудной клетки показал затемнения[87] в правом легком, и Мок госпитализировали с диагнозом «атипичная пневмония». Одним из врачей, осматривавших ее, была Бренда Анг, старший консультант по инфекционным заболеваниям, которая также возглавляла службу инфекционного контроля в «Тан-Ток-Сенге». Впрочем, когда Эстер Мок прибыла в госпиталь, никакой тревоги не подняли.

— В то время, — рассказала мне позже Бренда Анг, — мы не знали, что это.

Анг согласилась пересказать мне эту историю по памяти через шесть лет после событий и, хотя она и предупредила, что воспоминания у нее довольно обрывочные, некоторые места она, похоже, запомнила с абсолютной точностью. Мы встретились в переговорной комнате в маленькой отдельной постройке на живописной территории «Тан-Ток-Сенга»; в этой комнате временами проводили собрания сотрудников и лекции для студентов-медиков, но в ближайший час она была нашей. Анг была невысокой, искренней женщиной, одетой в лиловое платье с рисунком. Соблюдая медицинскую этику, она не назвала имени Эстер Мок — говорила лишь о «молодой женщине», которая стала «нулевым пациентом». Как консультант по инфекционным заболеваниям, доктор Анг осматривала нулевого пациента самостоятельно. Ей помогал ординатор (молодой врач, проходивший специализированную подготовку); он взял мазок из зева Мок для выращивания в культуре. На ординаторе не было маски, сказала мне Анг. Никто в «Тан-Ток-Сенге» поначалу не носил масок, работая с зараженными этой инфекцией, но, в отличие от самой Анг, ординатор заболел.

Его болезнь, отмеченная драматичными осложнениями, началась позже. Пока же Анг и ее коллеги боролись со все более усугублявшейся пневмонией Эстер Мок, не подозревая, что молодая женщина становится еще одним суперраспространителем заболевания, которое тогда еще не было опознано и не получило имени.

Поначалу Мок положили в открытую палату с близко стоящими друг к другу койками, недалеко от других пациентов и сотрудников больницы, которые свободно приходили и уходили. Через несколько дней, когда ей стало трудно дышать самой, ее перевели в отделение интенсивной терапии. Казалось очень необычным, объяснила мне Анг, что такая молодая женщина так тяжело страдает от пневмонии, — собственно, настолько необычным, что в пятницу той недели, когда врачи из других сингапурских госпиталей пришли в «Тан-Ток-Сенг» на еженедельный большой обход, Анг с коллегами представила на обсуждение случай атипичной пневмонии. Узнав о симптомах и истории болезни, врач из Сингапурского главного госпиталя сказал: «Как странно, у нас тоже случай атипичной пневмонии, тоже молодая женщина, и она тоже недавно вернулась из Гонконга». Проверив данные, они узнали, что в Сингапурском главном госпитале лежит подруга Эстер Мок, которая жила с ней в номере 938 в «Метрополе». То был момент пугающего осознания.

В следующие несколько дней в «Тан-Ток-Сенг» поступило еще несколько пациентов с атипичной пневмонией, почти все (или вообще все) были связаны с Эстер Мок. Первой стала ее мать. Через три дня пастор ее церкви, который навестил Эстер в госпитале, чтобы помолиться за нее, снова туда вернулся, но уже как пациент. Затем пришел ее отец, у которого в мокроте обнаружились частички крови. Затем ее бабушка с материнской стороны, потом дядя. К середине месяца все они лежали в «Тан-Ток-Сенге». И, когда проблемы семьи Мок уже начали вызывать немалую тревогу, до Бренды Анг дошла новая зловещая новость. В четверг, 13 марта, администратор сообщил ей, что четыре медсестры из палаты, где лежала Мок, заболели. Четыре медсестры, заболевшие в один день, — это даже близко не нормально.

— Для меня это был определяющий момент, — сухо сказала Анг. Я сидел рядом с ней и быстро записывал. — Все ускорялось.

Похожие события развивались и по всему миру, не только в «Тан-Ток-Сенге», но Анг с коллегами об этом еще не знали. В Женеве практически в то же самое время ВОЗ издала обращение о «тяжелом, остром респираторном синдроме неизвестного происхождения». Официальные лица Министерства здравоохранения Сингапура быстро об этом узнали; затем им сообщили о трех случаях атипичной пневмонии (Эстер Мок, ее подруга и еще один пациент), которые появились одновременно и происхождение которых можно отследить до отеля «Метрополь» в Гонконге. Теперь случай с Мок стал частью намного большей общей картины. Кто-то из министерства, похоже, позвонил исполнительному директору «Тан-Ток-Сенга», и тот созвал собрание всего старшего руководства госпиталя. Исполнительный директор, председатель медицинского совета, директор службы медсестер, сама Анг как глава инфекционного контроля и другие — все они, по словам Анг, собрались в этой комнате, чтобы обсудить, что происходит.

— Собрались в этой комнате? — переспросил я.

— В этой комнате, — подтвердила она. — В этой самой комнате.

Тогда исполнительный директор сказал собравшимся: «Похоже, у нас эпидемия. И нам надо организовываться».

Доктору Лео И Сину, который имел опыт работы со вспышкой энцефалита Нипах, поручили принять особые меры. Министерство здравоохранения сообщило руководителям «Тан-Ток-Сенга»: готовьтесь к новым случаям, потому что мы видим симптомы у новой группы заболевших — друзей и родственников первой группы. Лео И Син привел систему в движение. Возле одной из палат они установили палатку для проверки пациентов и поставили там рентгеновский аппарат, чтобы проверять легкие поступающих. Большинство пациентов клали в обычные палаты, но самых тяжелобольных сразу отправляли в интенсивную терапию. Когда первое отделение интенсивной терапии заполнилось, еще два отделения пришлось переоборудовать для ухода исключительно за больными SARS. Изоляция и барьерный уход были важными мерами контроля, хотя Анг с коллегами до сих пор не знали, чтÓ именно изолируют.

— Не забывайте, — сказала она, — все это время у нас не было диагностических тестов.

Она имела в виду тесты, которые проверяют наличие или отсутствие инфекционного патогена, — потому что этот патоген на тот момент еще не идентифицировали.

— Мы исходили чисто из эпидемиологических данных — был ли контакт с кем-то из первых пациентов.

По сути, они играли вслепую и ва-банк.

В пятницу на той неделе, 14 марта, в гостинице «Вестин» должен был состояться ежегодный званый ужин с танцами, которого с нетерпением ждали все сотрудники госпиталя. Прошло все практически по плану, хотя Бренда Анг и некоторые коллеги, сидя за полупустыми столами, удивлялись: где Лео И Син, где тот, где этот? Они отсутствовали по весьма уважительной причине — работали в госпитале не покладая рук, переставляя койки и другую мебель, чтобы подготовиться к экстренным мерам. Сама Анг присоединилась к работам в субботу с утра.

Как глава службы инфекционного контроля, Анг приказала всем сотрудникам одеваться в халаты, перчатки и маски высокой фильтрации N95 — те, что плотнее прилегают к лицу, чем обычные хирургические. Но ей пришлось бороться с дефицитом припасов, а потом и с инфляцией на черном рынке: маски N95 в Сингапуре подорожали с двух до восьми долларов за штуку. Тем не менее они делали все, что могли. 23 марта, когда болезнь уже получила международно признанное название, «Тан-Ток-Сенг» стал специализированным SARS-госпиталем в Сингапуре, и в него перевели всех пациентов с этим диагнозом из других госпиталей. Посещения ограничили. Все сотрудники носили маски, перчатки и халаты.

Впрочем, еще до введения мер изоляции и защиты состоялось еще одно суперраспространительное событие — в кардиологическом отделении. Женщина средних лет с многочисленными проблемами со здоровьем, в том числе диабетом и сердечной недостаточностью, поступила в одну из открытых палат; там она заразилась от одного из врачей, который, в свою очередь, ранее заразился от Эстер Мок. Затем у нее случился сердечный приступ, и ее перевели в кардиологию. Симптомы атипичной пневмонии у нее еще не проявились, — по крайней мере, не настолько, чтобы их можно было заметить на фоне коронарного синдрома. В отделении ей провел интубацию дежурный кардиолог, которому ассистировал ординатор. И снова, как и в случае с «Ядовитым королем» в Гуначжоу, интубация поспособствовала широкому распространению. В конце концов, в кардиологическом отделении заразилось двадцать семь человек, включая пятерых врачей, тринадцать медсестер, одного специалиста по УЗИ, двух ЭКГ-техников, одного работника обслуживающего персонала и пятерых посетителей. Этот список я нашел в более позднем докладе. Рассказ Бренды Анг вышел более личным. Она вспоминала, что врач-кардиолог тогда была беременна; она была в маске, когда делала интубацию, но все равно заболела, правда, сумела выздороветь. Ординатор, стоявший неподалеку, не надел маску.

— Этот парень заразился и унес болезнь домой. Его мама… — сказала Анг. — Его мама ухаживала за ним и тоже заразилась.

— Они выжили?

— Нет.

— Никто из них? — спросил я.

— Это было ужаснее всего. Молодой врач, ему было всего двадцать семь. И его мама тоже умерла.

Был и другой заразившийся молодой врач, ординатор Бренды Анг — помните его? — который брал мазок из горла Эстер Мок. Его история — это история понимания, что этот синдром вызывается каким-то очень заразным микробом, может быть — бактерией, может быть — вирусом, который быстро распространяется при контакте «лицом к лицу», особенно в толпе или в интимной обстановке. Через несколько дней после обследования Мок, где он ассистировал Анг, ординатор сел в самолет. Он полетел на конференцию по инфекционным заболеваниям в Нью-Йорк, до которого из Сингапура лететь двадцать часов, и там ему стало плохо. Прежде чем вылететь домой через Франкфурт, он позвонил коллеге в Сингапуре и сообщил, что заболел. Коллега сообщил об этом сингапурским властям, те предупредили ВОЗ, ВОЗ предупредила немецкие власти, и врача сняли с самолета во Франкфурте и отправили на карантин. Он провел почти три недели во франкфуртском госпитале вместе с женой и тещей, которые к тому времени тоже заболели. Один член экипажа самолета — всего один — тоже заболел. В отличие от ординатора-кардиолога, который помогал при интубации, все пациенты во Франкфурте выжили.

В Сингапуре медики и официальные лица делали все возможное, чтобы остановить дальнейшую передачу. Они ввели строгие меры, действовавшие далеко за пределами госпиталей — карантин вероятных заболевших, штрафы и тюремные сроки для нарушителей карантина, закрытие большого публичного рынка, закрытие школ, ежедневное измерение температуры у таксистов, — и со вспышкой удалось покончить. Сингапур — атипичный город, в котором порядок поддерживается твердой рукой (и это мягко сказано), так что он оказался вполне способен справиться с атипичной пневмонией — даже такой угрожающей. 20 мая 2003 г. одиннадцать человек отдали под суд и оштрафовали на 300 долларов за плевки на улице.

К середине июля, когда госпиталь «Так-Ток-Сенг» покинул последний пациент с SARS, переболело более двухсот человек. Тридцать три из них умерли, в том числе отец Эстер Мок, ее пастор, мать и дядя — именно в таком порядке. Сама Эстер выжила.

35

И умершие, и выжившие явно чем-то заразились, — но чем?

Пока болезнь распространялась по разным странам, ученые на трех континентах работали в своих лабораториях с образцами тканей, крови, мокроты, фекалий и других важных и неаппетитных материалов, взятых у различных пациентов, и пытались изолировать и идентифицировать патоген, ставший причиной заболевания. Само название, появившееся в тот ранний период, «тяжелый острый респираторный синдром», говорит о том, что об этом микробе знали только по его эффектам, по его действию, словно по следам большого невидимого зверя. Эбола — это вирус. Хендра — это вирус. Нипах — это вирус. А вот SARS — это синдром.

Поиски патогена, вызывающего SARS, шли самые лихорадочные, но им мешали противоречивые сигналы и ложные следы. Во-первых, симптомы слишком напоминали грипп — или, если точнее, грипп в самом худшем его варианте. Одна из форм гриппа в худшем варианте называется «птичьим гриппом» и вызывается вирусом, обозначаемым H5N1; с ним, в частности, лет шесть тому назад столкнулся Гонконг, немало перепугавшись: восемнадцать человек заразились от домашней птицы. Восемнадцать не кажется слишком уж большим числом, пугало скорее то, что из этих восемнадцати шестеро умерли. Власти отреагировали очень быстро, приказав закрыть все рынки с живой птицей и убить всех кур в Гонконге — полтора миллиона обреченных, кудахчущих несушек, — а затем не открывать их семь недель для обеззараживания. Благодаря этой драконовской реакции и тому, что H5N1 не очень хорошо передается от человека к человеку — только от птиц к людям, — со вспышкой 1997 года в Гонконге удалось быстро покончить. Но в феврале 2003 г., как раз тогда, когда из Гуандуна по электронной почте и SMS начали поступать тревожные слухи о «странной заразной болезни»[88], в Гонконге снова вспыхнул птичий грипп. Он совершенно отличался от SARS, но в то время понять это было нелегко.

Грипп убил 33-летнего мужчину и поразил (но не убил) его 8-летнего сына. Скорее всего, он же убил и его 7-летнюю дочь, которая умерла двумя неделями ранее от похожей на пневмонию болезни во время семейной поездки в Фуцзянь, китайскую провинцию к северо-востоку от Гуандуна. Возможно, девочка слишком близко общалась с китайскими курами; ее брат, как он вспоминал позже, действительно так делал. Мазки из носа и отца, и сына дали положительный результат на H5N1, что вполне могло значить, что вспышка в Гуандуне тоже может быть вызвана птичьим гриппом. Так что ученые проверили образцы SARS на вирус H5N1. Но то был ложный след.

Другой ложной идеей стало предположение, что SARS может вызываться одним из видов хламидий, разнообразной группой бактерий, включающей в себя в том числе два вида, связанных с респираторными заболеваниями у людей (и еще один, наиболее популярный у подростков, который передается половым путем). Одна из «респираторных» хламидий — зоонозная, передается от птиц (в частности, ручных попугаев). В конце февраля очень высокопоставленный китайский микробиолог обнаружил нечто похожее на хламидии в некоторых образцах SARS и, основываясь на его шатких доказательствах, — а также августейшем положении в китайской науке, — хламидийную гипотезу с распростертыми объятиями приняли медицинские официальные лица в Пекине. По крайней мере один не менее именитый китайский ученый не согласился, утверждая, что если бы SARS вызывала хламидия, то пациентам помогали бы антибиотики, — а они не помогали. Но он работал в Гуандуне, в Институте респираторных заболеваний, и в Пекине его слушать не желали.

Ученые в лабораториях тем временем рассматривали и другие варианты из довольно-таки обширного списка: чума, риккетсиозы (в том числе тиф), болезнь легионеров, несколько видов бактериальной пневмонии, сезонный грипп, E. coli в крови, хантавирусы Старого и Нового Света и т. д. Отчасти задачу затрудняло то, что в погоне за патогеном SARS ученые не знали, что именно ищут: что-то знакомое, что-то вроде бы новое, но похожее на знакомое, или что-то совсем новое.

Была и еще одна возможная категория: что-то знакомое ветеринарам, но совершенно новое как человеческая инфекция. Иными словами, новый зооноз.

Лабораторная методология, которую я описал выше, — использование ПЦР для поиска узнаваемых фрагментов ДНК или РНК, а также молекулярных анализов на антитела или антигены, — подходит только для поисков того, что уже знакомо, или, по крайней мере, для того, что похоже на что-то знакомое. Подобные тесты, по сути, дают вам положительный, отрицательный или примерный ответ на конкретный вопрос: «Это оно или нет?» А вот искать совершенно новый патоген труднее. Микроб невозможно найти по молекулярной сигнатуре, если вы не знаете, что это за сигнатура. Так что ученому в лаборатории приходится прибегать к более старому, менее автоматизированному подходу: выращивать микроб в клеточной культуре, а потом смотреть на него в микроскоп.

В Гонконгском университете, стоящем на склоне высокого холма, возвышающегося над центром города, команда, возглавляемая Маликом Пейрисом, довела этот процесс до плодотворного окончания. Пейрис, уроженец Шри-Ланки, получил образование микробиолога в Оксфорде; он тихий, рассудительный человек с тонкими короткими черными волосами. В основном он известен как исследователь гриппа; в Гонконг он переехал в 1995 г., незадолго до пугающих событий с птичьим гриппом, и у него были основания считать именно птичью инфлюэнцу главной причиной событий в Гуандуне. «Первой нашей мыслью было, что вирус H5N1 получил способность передаваться от человека к человеку», — сказал он репортеру в 2003 году[89]. Но после проверки образцов SARS на H5N1, а также на других возможных «подозреваемых», они ничего не нашли и сделали вывод, что имеют дело с каким-то новым вирусом.

Тогда они сосредоточились на попытках вырастить его в культуре. Для этого, в первую очередь, было необходимо предоставить таинственному созданию среду из живых клеток, в которой оно сможет размножаться до тех пор, пока не нанесет этим клеткам достаточный урон, проявив тем самым себя. Эти живые клетки должны принадлежать к одной из «бессмертных» линий (как, например, знаменитые клетки HeLa, полученные у несчастной женщины по имени Генриетта Лакс) — то есть размножаться до тех пор, пока их что-то не убьет. Команда Пейриса предложила новому микробу пять разных клеточных линий, которые ранее оказывались хорошим «домом» для знакомых респираторных патогенов: клетки из почки собаки, из крысиной опухоли, из легких человеческого зародыша, полученного при выкидыше, и других. Результата это не дало. Не было отмечено никаких признаков повреждения клеток — и, соответственно, признаков роста вируса. Тогда они попробовали еще одну линию, полученную из почечных клеток зародыша макаки-резуса. Получилось! К середине марта они отметили «цитопатический эффект» в культуре обезьяньих клеток; это означало, что в них начало что-то размножаться и уничтожать их, переходя от клетки к клетке. Еще через несколько дней ученым с помощью электронного микроскопа удалось получить изображение круглых вирусных частиц, окруженных короной из шипиков. Это оказалось настолько неожиданным, что одному из микроскопистов даже пришлось, по сути, обратиться к полевому справочнику: он пролистал большую книгу микрофотографий вирусов в поисках совпадений, как вы или я искали бы неизвестную вам птицу или полевой цветок. Совпадение нашлось среди группы, известной как коронавирусы; их самая заметная характеристика — корона из узловатых белков, окружающих каждую вирусную частицу.

Итак, с помощью выращивания в культуре удалось установить, что в тканях пациентов с SARS, — по крайней мере, некоторых из них, — присутствует неизвестный коронавирус, но это еще не означало, что он является причиной заболевания. Чтобы определить причинно-следственную связь, команда Пейриса ввела сыворотку крови пациентов с SARS (которая содержала антитела) в культуру с новым вирусом. Она подействовала, словно святая вода, которой окропили ведьму. Антитела распознали вирус и дали сильную реакцию. Меньше чем через месяц, основываясь на этих данных, а также других тестах, подтвердивших гипотезу, Пейрис с коллегами издали научную статью, осторожно объявив, что новый коронавирус — «возможная причина» SARS[90].

Они оказались правы, и вирус стал известен как SARS-коронавирус, получив некрасивую аббревиатуру SARS-CoV. То был первый из обнаруженных коронавирусов, вызывающих серьезные болезни у людей. (Несколько других коронавирусов вызывают у людей простудные заболевания. Еще несколько — гепатит у мышей, гастроэнтерит у свиней и респираторные инфекции у индеек.) SARS-CoV звучит совсем не зловеще. В прежние дни новый патоген получил бы более живописное, гео-графичное название вроде «вирус Фошань» или «вирус Гуанчжоу», и все бы говорили: «Остерегайтесь, у него Гуанчжоу!» Но к 2003 году все уже понимали, что такая номенклатура — очерняющая, неприятная и вредная для туризма.

Несколько других команд, независимо друг от друга работавших над изоляцией патогена, вызывающего SARS, получили примерно такой же ответ примерно в то же время. В США над этим работала группа в штаб-квартире CDC в Атланте, с длинным списком международных партнеров. В Европе трудились ученые из нескольких исследовательских институтов, рассеянных по Германии, Франции и Нидерландам. В Китае небольшой отряд усердных, способных и почтительных ученых изолировал коронавирус и сфотографировал его за несколько недель до группы Пейриса. К сожалению, этим китайским ученым не повезло: они работали в Академии военно-медицинских наук, и на них давил авторитет августейшего пекинского научного светила, продвигавшего теорию хламидий, так что первыми объявить о своем открытии они не сумели. «Мы были слишком осторожны, — позже сказал один из них. — Мы прождали слишком долго»[91].

Следующим логичным шагом для Малика Пейриса и его команды — после опознания вируса, секвенирования части генома и определения его положения в семейном древе других коронавирусов — стали поиски его происхождения. Он же не мог появиться на пустом месте. Но каковы его естественная среда обитания, цикл жизни, естественный носитель? Один из ученых в той команде, молодой биолог по имени Лео Пун, затронул эту тему во время разговора со мной в Гонконге.

— Данные, найденные в человеческих образцах, — сказал Пун, — говорили о том, что этот вирус для людей новый. Я имею в виду, что люди раньше этим вирусом не заражались. Так что он, похоже, пришел от каких-то животных.

Но от каких животных — и как именно инфекция передалась людям? На этот вопрос можно было ответить, лишь отправившись в леса, на улицы, на рынки, в рестораны на юге Китая, чтобы собрать доказательства. Подталкивая его к этой теме, я спросил:

— Вы участвовали в полевой работе?

— Нет, я молекулярный биолог, — ответил он. Это, наверное, было примерно то же самое, что спросить Джексона Поллока, красит ли он дома, но Лео Пун правильно понял мой вопрос. Он был только рад отметить чужие заслуги. Нет, это был другой ученый, вспыльчивый парень по имени Гуань И, с инстинктами эпидемиолога и яйцами, как у медной мартышки, перешел китайскую границу, заручился сотрудничеством местных официальных лиц и собрал мазки из глоток, анусов и клоак животных, продававшихся на самом большом рынке живого товара в Шэньчжэне. Именно эти образцы заставили Лео Пуна (который проводил молекулярный анализ), Малика Пейриса, самого Гуань И, а потом и ученых и медиков со всего мира обратить внимание на небольшое млекопитающее — цивету.

36

Не стоит удивляться, что в густонаселенной стране, где живет 1,3 миллиарда голодных ртов, едят змей. Не стоит удивляться и рецептам собачатины в кантонской кухне. Приготовленная на воке кошка в таком контексте кажется, к сожалению, чем-то неизбежным, а не шокирующим. Но «civet cat» (Paguma larvata) на самом деле кошкой не является. Ее научное название — гималайская цивета, и она принадлежит к инфраотряду виверрообразных, включающего в себя мангустов. Блюда из таких необычных диких животных, особенно в дельте Жемчужной реки, связаны скорее не с ограниченными ресурсами, острой необходимостью или древними традициями, а с процветающей торговлей и сравнительно недавно возникшими трендами в демонстративном потреблении. Специалисты по китайской культуре называют их «Эрой Дикого вкуса».

Один из таких наблюдателей — Карл Таро Гринфельд, который в 2003 г. работал редактором Time Asia в Гонконге, руководил освещением эпидемии SARS в этом журнале, а вскоре после этого написал о ней целую книгу, China Syndrome («Китайский синдром»). Прежде чем стать редактором, Гринфельд много лет писал о «новой Азии» как журналист и неплохо знал, чем местные жители наполняют свои желудки. По его словам,

«…жители юга Китая всегда лакомились куда бÓльшим числом разных видов животных, чем чуть ли не любой другой народ на Земле. Во время «Эры Дикого вкуса» диапазон, масштаб и количество блюд из диких животных расширились настолько, что можно было смело сказать: там едят все, что ходит по земле, плавает в море или летает по небу»[92].

«Дикий вкус» (по-китайски евэй) считался способом добиться хорошей репутации, процветания и славы. Употребление в пищу диких животных, объяснил Гринфельд, — это лишь один из аспектов этого показушного, высококлассного потребления; богатые китайцы могли, например, спонсировать бордель, где за стеклом, словно на витрине, стоит целая тысяча женщин. Но кулинарная мода ведет свое прямое происхождение от более ранних традиций приготовления причудливых блюд, натуральных лекарств и экзотических афродизиаков (например, из пениса тигра), — она лишь подняла это на новый уровень. Один чиновник сообщил Гринфельду, что в одном только Гуанчжоу работают две тысячи ресторанов «Дикого вкуса». За час, который Гринфельд провел в кабинете, чиновник выдал еще четыре лицензии на открытие таких ресторанов.

Эти заведения общественного питания получали ингредиенты на «мокрых рынках» провинции Гуандун, огромных базарах, где стоят ряды и ряды лотков с живыми зверями, которых предлагают на мясо, — например, «Чатоу» в Гуанчжоу и «Дунмэнь» в Шэньчжэне. «Чатоу» заработал в 1998 г. и за пять лет превратился в один из крупнейших рынков диких животных во всем Китае — особенно много там было млекопитающих, птиц, лягушек, черепах и змей. Между концом 2000 и началом 2003 г. команда ученых, базировавшихся в Гонконге, следила за перечнем диких животных, выставляемых на продажу на «Чатоу», «Дунмэне» и двух других крупных рынках в Гуандуне. По сравнению с предыдущим подобным исследованием, проведенным в 1993–1994 гг., команда обнаружила некоторые изменения и новые тенденции.

Во-первых, увеличился сам по себе объем торговли дикими животными. Во-вторых, увеличились и объемы трансграничных сделок, как легальных, так и не очень, по ввозу в Южный Китай животных из других стран Юго-Восточной Азии. На рынках появлялись мясистые, но драгоценные представители краснокнижных видов, — например, калимантанские гигантские черепахи и бирманские черепахи. В-третьих, на рынках появились и животные, выращенные в неволе коммерческими заводчиками. Некоторые виды лягушек и черепах стали разводить на фермах. По слухам, даже змей разводили на фермах. Небольшие циветовые фермы, расположенные в центральных регионах Гуандуня и Цзянси (соседней провинции), помогали удовлетворить спрос на это животное. Собственно, бÓльшая часть трех популярных видов диких животных — гималайской циветы, китайского барсука и свиного барсука, — которых продавали на рынках, поступала туда именно с ферм. Доказательством этому предположению, сделанному учеными, стало то, что животные выглядели сравнительно хорошо откормленными, не ранеными и смирными. Если бы их поймали в диком виде, то, скорее всего, у них были бы раны от капканов и другие признаки отчаяния и жестокого обращения.

Но даже если с ферм их и привозили здоровыми и крепкими, на рынках условия были, мягко говоря, не целебными. «Животные сидят в тесных помещениях, зачастую близко контактируют с другими дикими или домашними животными, например, кошками и собаками, — писали гонконгские ученые. — Многие либо больны, либо имеют открытые раны и не получают даже элементарного ухода. Животных часто забивают прямо на рынке, в нескольких специализированных палатках». Открытые проволочные клетки, поставленные друг на друга, давали одним животным возможность пачкать других своими продуктами жизнедеятельности. То был настоящий зоологический бедлам. «Рынки представляют собой крайне удобную среду, в которой болезни животных могут перебраться на других носителей, в том числе людей», — почти походя отметили авторы[93].

Гуань И, храбрый микробиолог из Гонконгского университета, пришел на рынок «Дунмэнь» в Шэньчжэне и убедил продавцов разрешить ему взять мазки и анализы крови у некоторых животных. Как именно ему это удалось, до сих пор загадка. Обаятельный характер? Красноречивые аргументы? Четкие научные объяснения неотложности ситуации? Хотя, несомненно, помогла и толстая пачка гонконгских долларов, которую он захватил с собой. Он сделал анестезию двадцати пяти животным, одному за другим, сделал мазок слизистых оболочек, анальных отверстий, взял кровь, а потом повез образцы обратно в Гонконг для анализа. Свиные барсуки оказались чистыми. Китайские зайцы — тоже. И обыкновенные бобры. И домашние кошки. Еще Гуань взял анализы у шести гималайских цивет, и вот они как раз чистыми не были — у всех шести нашелся коронавирус, похожий на SARS-CoV. Кроме того, положительный анализ на вирус дал один образец фекалий енотовидной собаки (дикого представителя семейства псовых, больше всего похожего на перекормленную лису с енотовой окраской). Но в целом данные практически однозначно указывали на цивет.

Об этом открытии, первом конкретном указании на то, что SARS является зоонозным заболеванием, было объявлено на пресс-конференции Гонконгского университета 23 мая 2003 г. На следующий день South China Morning Post, ведущая англоязычная газета Гонконга, вышла с огромным заголовком на первой полосе (в добавление ко всем остальным новостям о SARS): «Ученые обнаружили, что со вспышкой SARS связаны циветы». Жители города к тому времени уже знали, что SARS передается от человека к человеку воздушно-капельным путем, а не только через соки и плоть диких животных. В предыдущих выпусках Morning Post и других гонконгских газетах печатали статьи, сопровождавшиеся живописными фотографиями людей в хирургических масках — вот парочка, целующаяся прямо в масках, вот работник больницы в маске и прозрачном шлеме, вот красавица-модель на автомобильном шоу, одетая в маску с рекламой машины, а также сотрудников госпиталей и военных, проводивших дезинфекцию в костюмах химзащиты. Департамент снабжения Гонконга разослал 7,4 миллиона масок школьникам, медицинскому персоналу и сотрудникам здравоохранения, работающим на первой линии; среди широкой публики спрос тоже был большой. В Circle K, сети круглосуточных магазинов, продали почти миллион масок; в Sa Sa Cosmetics — полтора миллиона. Цены на маски выросли вчетверо. Впрочем, хотя все уже знали, что вирус передается от человека к человеку, всем было не менее интересно узнать о его зоологическом источнике.

Объявление о циветах на пресс-конференции, а не посредством публикации в научном журнале, было неортодоксальным, но не беспрецедентным шагом. Публикация в журнале заняла бы больше времени из-за редакторской работы, рецензирования уже сверстанных планов на печать, и ожидания выхода. Такая спешка объяснялась не только беспокойством за безопасность граждан, но и, вполне возможно, научной конкуренцией. CDC в Атланте два месяца тому назад проявил точно такую же спешку, объявив — так же, на пресс-конференции, — что его ученые идентифицировали новый коронавирус как вероятную причину SARS. В заявлении CDC не упоминалось, что Малик Пейрис и его команда нашли тот же вирус и подтвердили его связь с SARS за три дня до них. Это заявление о первенстве, оставшееся незамеченным для мира в целом, скорее всего, раззадорило ученых из Гонконгского университета, и именно поэтому они решили раструбить об открытии Гуань И при первой же возможности, чтобы обскакать своих конкурентов из Атланты и других мест.

Первым (и непосредственным) последствием открытия Гуань И стал запрет на продажу цивет, введенный китайским правительством. Вместе с циветами, — очевидно, на всякий случай, — государство запретило продажу еще пятидесяти трех видов животных на рынках «Дикого вкуса». Запрет, конечно же, привел к немалым убыткам, а заводчики и торговцы животными подняли такой шум, что в конце июля, после официальной оценки рисков его отменили. Отмену объяснили тем, что другая группа ученых провела скрининг гималайских цивет и не нашла у них вообще никаких признаков SARS-подобного вируса. Новая рекомендация звучала так: цивет, выращенных на ферме, продавать можно, а вот торговля животными, пойманными в диком виде, запрещена.

Гуань И был немало раздосадован тем, что в его открытии усомнились. Но он настойчиво шел вперед по научным каналам, представив подробное объяснение и обосновывающие его данные (таблицы, цифры, секвенированный геном) в статье, опубликованной в октябре в Science. Лео Пун и Малик Пейрис, его коллеги по Гонконгскому университету, тоже вошли в длинный список соавторов. Гуань И с компанией очень тщательно подбирали выражения, отметив, что заражение цивет вовсе не означает, что циветы являются естественным резервуаром вируса. Циветы могли заразиться «от другого, пока еще неизвестного животного, которое является настоящим природным резервуаром»[94]. Они, возможно, играют роль усилителя (как те зараженные вирусом Хендра лошади в Австралии). Главный вывод, согласно Гуань И и его коллегам, состоит в том, что «мокрые рынки» вроде «Дунмэня» и «Чатоу» дают возможность SARS-подобным коронавирусам «размножаться и передаваться новым носителям, в том числе и людям, и это критически важно с точки зрения здравоохранения».

К моменту выхода этой статьи эпидемию SARS 2003 г. удалось остановить; всего заразилось 8098 человек, из которых 774 умерли. Последний случай отследили и изолировали 15 июня на Тайване. Гонконг объявили «свободным от SARS». Сингапур и Канаду тоже объявили «свободными от SARS». Собственно, весь мир вроде как был «свободен от SARS». Если совсем точно, это означало, что в данный момент времени SARS не болеет ни один человек. Но вирус искоренить не удалось. Это зооноз, и ни один ученый, занимающийся болезнями, не сомневался, что вызывающий его патоген по-прежнему скрывается в одном или нескольких резервуарах — гималайской цивете, енотовидной собаке, еще где-нибудь, — в Гуандуне, а может быть, и еще где-то. Люди праздновали окончание эпидемии, но наиболее информированные из них праздновали довольно сдержанно. SARS-CoV не ушел, он только прячется. И может вернуться.

И в конце декабря он вернулся. Словно вторичный толчок после землетрясения, в Гуандуне обнаружился новый случай. Потом — еще три. Одной из пациенток была официантка, контактировавшая с циветой. 5 января 2004 г., в день, когда был подтвержден первый случай, власти Гуандуна снова изменили решение: они приказали убить всех гималайских цивет, содержащихся на фермах и рынках провинции, и уничтожить трупы. Дикие циветы — это уже другой вопрос, который тогда решили не разрешать.

На фермы цивет отправились отряды по уничтожению из Департамента лесничества (который регулирует торговлю дикими животными) и Департамента здравоохранения. В последующие дни более тысячи содержавшихся в неволе цивет были задушены, сожжены, сварены заживо, убиты током или утоплены. Все очень напоминало средневековый погром, убийство сатанинских кошек. Кампания по уничтожению, похоже, разрешила проблему раз и навсегда, и люди успокоились. Это чувство спокойствия продержалось примерно год, а потом другие ученые показали, что сомнения в том, что циветы являются резервуаром, вполне обоснованы, что тщательно подобранные формулировки Гуань И оказались верны и что история на самом деле чуть глубже и сложнее. Ой-ой, циветы — не резервуар SARS. Проехали, хорошо?

37

О диких гонконгских циветах мне рассказал Лео Пун. Мы сидели в небольшой комнате для собраний у лифта на верхнем этаже здания медицинского факультета Гонконгского университета и смотрели сверху вниз на блестящие здания банков и другие небоскребы, высившиеся над Центральным районом подобно обсидиановым пикам. Внизу, за ними, по ту сторону бухты Виктория, виднелись шумные улицы, рыночные лотки, переулки, магазинчики, лапшичные, новостройки и достопримечательности Цзюлуна — в том числе и бывший отель «Метрополь», стерилизованный и переименованный, где остановился я. Я и представить себе не мог, что хоть какое-то дикое животное может жить в такой неспокойной атмосфере рядом с людьми, машинами и бетонными возвышениями, но только потому, что я видел сам город Гонконг. Дикие циветы? О да, на Новых Территориях, заверил меня Пун. Эти так называемые «Новые Территории» (новыми они были для британских колониальных властей, которые в 1898 г. взяли их в аренду у Китая на девяносто девять лет) — менее развитая часть Специального административного района Гонконг, от Баундери-стрит на северном краю Цзюлуна до границы Гуандуна, плюс окрестные острова с лесами, горами и заповедниками, которые обозначены на карте зеленым. Даже в двадцать первом веке там до сих пор могут жить дикие гималайские циветы.

— Да они за городом повсюду! — сказал Пун.

После окончания эпидемии его команда из Гонконгского университета начала отлавливать животных в поисках коронавируса. Сначала они сосредоточились на циветах, отловив и взяв образцы почти у двух дюжин. У каждого животного они взяли мазки фекалий и со слизистой оболочки глотки — чик-чик, спасибо большое, — а потом отпустили обратно на гонконгские просторы. Каждый образец был проверен с помощью ПЦР-методологии с использованием так называемых «консенсусных праймеров» — неспецифических молекулярных затравок, которые амплифицируют фрагменты РНК, общие для нескольких коронавирусов, а не только те, что уникальны для SARS-подобного коронавируса, найденного Гуань И в его циветах.

— И сколько же вы нашли коронавирусов? — спросил я.

— Вообще не нашли, — ответил он. И это говорило о том, что циветы не являются резервуаром SARS-коронавируса. — Мы были очень разочарованы.

Но разочарование в науке нередко предшествует озарению. Если не циветы, то кто?

— Мы выдвинули гипотезу: если это животное — это неопознанное существо — является естественным резервуаром для SARS, оно должно быть довольно широко распространено.

Так что они начали отлавливать в нескольких лесных зонах всех диких и одичавших животных, что удавалось найти. Список получился весьма богатым и разнообразным: от макак-резусов до дикобразов, от ужей до горлиц, от диких кабанов до черных крыс и даже как минимум одной китайской кобры. Опять-таки, практически все результаты ПЦР-анализов оказались отрицательными. Практически. Лишь у трех видов животных из сорока четырех обнаружилось заражение хоть каким-то коронавирусом. Все три были летучими мышами.

Лишь у одного вида обнаружилась высокая превалентность (большинство анализов оказались положительными — вирус обнаружился в их фекалиях): у маленьких, хрупких существ под названием никобарские длиннокрылы.

Пун дал мне копию статьи, которую опубликовал (опять-таки в соавторстве с Гуань И и Пейрисом) в Journal of Virology в 2005 г., примерно через год после уничтожения поголовья цивет. Он сразу объяснил мне, чтÓ именно нашел.

— Этот коронавирус летучих мышей очень отличается от SARS, — сказал Пун. То есть он не утверждал, что нашел резервуар SARS-CoV. — Но это первый коронавирус, найденный у летучих мышей.

То есть он нашел важную улику.

Вскоре после этого международная команда из китайских, американских и австралийских ученых опубликовали еще более красноречивое исследование, основанное на коллекции образцов, собранных в Гуандуне и еще трех китайских провинциях. Эта команда, которую возглавлял китайский вирусолог Вэньдун Ли, включала в себя Юма Филда, лаконичного австралийца, нашедшего резервуар Хендры, и двух нью-йоркских ученых из Consortium for Conservation Medicine. В отличие от гонконгских ученых, Ли сосредоточился конкретно на летучих мышах. Команда отлавливала диких животных, брала у них кровь, мазки со слизистой оболочки глотки и фекалий, а потом анализировала дублированные материалы в двух независимых лабораториях в Китае и Австралии; эта двойная проверка лишь укрепила уверенность в их результатах. В образцах был обнаружен коронавирус, который, в отличие от найденного Лео Пуном, очень напоминал SARS-CoV, выделенный у болевших людей. Его назвали «SARS-подобный коронавирус». Анализ показал, что этот SARS-подобный вирус особенно широко распространен в нескольких видах летучих мышей, принадлежащих к роду Rhinolophus, или подковоносов. Подковоносы — хрупкие маленькие существа с большими ушами и выростами вокруг носов, некрасивыми, но практичными, — похоже, они как-то помогают им направлять ультразвуковой писк. Они гнездятся в основном в пещерах, которых на юге Китая очень много, а по ночам охотятся на мотыльков и других насекомых. Этот род довольно разнообразный и включает в себя около семидесяти видов. Исследование Ли показало, что SARS-подобный вирус переносят три вида летучих мышей: длинноухий подковонос, карликовый подковонос и подковонос Пирсона. Если вы окажетесь на юге Китая и увидите этих животных в меню, возможно, лучше будет заказать вегетарианскую лапшу.

Высокая превалентность антител к вирусу у подковоносов в сравнении с нулевой у диких цивет стала важным открытием. Но и это еще не все. Команда Ли тоже секвенировала фрагменты вирусного генома, полученного из образцов фекалий. Сравнительный анализ этих фрагментов показал, что SARS-подобный вирус в разных образцах обладает значительным генетическим разнообразием — намного бÓльшим, чем у всех изолятов SARS-CoV, выделенных у людей. Этот вирус, похоже, довольно давно жил в популяции летучих мышей, мутировал, менялся, дивергировал. Собственно, все разнообразие мутаций, отмеченное в человеческом SARS-вирусе, помещалось внутри разнообразия летучих мышей. Такое «матрешечное» взаимоотношение лучше всего отобразить в виде семейного древа. Ли и компания нарисовали такое древо. Оно послужило иллюстрацией к статье, опубликованной в журнале Science. Человеческий SARS-вирус был единственной веточкой, тонкой и маленькой, среди целой группы ветвей, изображавших вирусы летучих мышей.

Что это значило? Это значило, что подковоносы являются резервуаром, — возможно, даже единственным резервуаром — SARS-CoV. Это значило, что циветы, похоже, служили усилителем, а не резервуаром во время эпидемии 2003 г. Это значило, что никто точно не знал, что именно произошло той зимой в Гуандуне, из-за чего началась эпидемия, хотя Ли с коллегами выдвинули предположение. («Зараженный груз летучих мышей, который по несчастливой случайности возник рядом с видом, который оказался восприимчивым и сыграл роль усилителя, — писали они, — мог привести к преодолению межвидового барьера и созданию цикла заражений на рынке, где постоянно появлялись восприимчивые животные»[95]. Заражение по ассоциации. Среди восприимчивых животных могли быть не только гималайские циветы, но и енотовидные собаки, китайские барсуки, да кто угодно. На мясо там продают самых разных животных.) Это значило, что можно перебить хоть всех цивет в Китае, но SARS все равно будет среди нас. Это значило, что вирус существовал — вместе со своими экологическими ограничениями и возможностями — в рамках культуры, где «зараженный груз летучих мышей» может запросто прибыть на мясной рынок. Это значило, что едоки должны опасаться. А еще это значило, что требуются новые исследования.

38

Алексей Хмура — молодой американский ученый с мягким нравом, безупречной внешностью, разнообразным опытом и эклектичными вкусами. Он вырос в Коннектикуте, бросил университет, путешествовал, работал пекарем, выучился на шеф-повара, потом занялся реставрацией мебели, а через десять лет снова поступил в университет и занялся экологией. Когда я познакомился с ним, он работал администратором в Consortium for Conservation Medicine (программе Wildlife Trust, который с тех пор переименовали в EcoHealth Alliance) и собирал данные для докторской диссертации по экологии зоонозных заболеваний в Южной Азии, в особенности SARS. Для этого он собирал образцы тканей у летучих мышей. Он пригласил меня посмотреть на его работу. В обговоренный день он встретил мой самолет в Гуанчжоу и, полагаю, дуриан должен был стать для меня первым сигналом о том, что он безрассудный едок.

Едва приехав из аэропорта, мы с Хмурой присоединились к группе его друзей в Университете Сунь Ятсена и отведали самый вонючий в мире фрукт. Дуриан — это огромная шипастая штука, похожая на иглобрюха, проглотившего футбольный мяч; после вскрытия перед едоком предстает несколько кусков клейкой жирной мякоти, обычно от восьми до десяти, и крайне неприятный букет. На вкус мякоть напоминает ванильный заварной крем, а пахнет трусами человека, которого вы очень не хотите знать. Мы ели прямо руками, хлюпая жижей между пальцами. Это было еще до ужина, вместо пива с арахисом. А потом мы пошли в ресторан, где Хмура заказал нам блюдо из застывшей свиной крови — нарезанной мелкими кубиками и из-за этого похожей на печенку — с пророщенной фасолью и острым красным перцем. Под конец вечера моя рубашка насквозь промокла от пота. Добро пожаловать в Китай. Но мне очень хотелось узнать то же, что знал Алексей Хмура, поживиться плодами его ненасытного любопытства, и, если это необходимо, я был готов съесть вместе с ним что угодно.

На следующий день мы полетели в город Гуйлинь, на северо-западе от Гуанчжоу, расположенный в речной долине, знаменитой карстовыми горами и пещерами. Горы возвышались над долиной, словно фрикадельки на тарелке; они сплошь поросли лесом и были усыпаны естественными пещерками, желобами, ямами и нишами, выветрившимися в нестойком карстовом известняке. Хорошее место для туриста, если вы хотите полюбоваться видами, и для летучей мыши, если вы хотите устроить тут гнездо. Мы пришли не любоваться видами.

Но прежде чем началась работа с летучими мышами, Алексей сводил меня на продовольственный рынок, чтобы показать, что сейчас можно купить в Гуйлине официально. Ходя по узким улочкам между лотками, я видел зелень, разложенную аккуратными пучками. Фрукты лежали аккуратными горками. Грибы выглядели весьма загадочно. Красное мясо продавалось в основном шматками, ломтями и кусками; торговки, вооруженные острыми мясницкими ножами, стояли за фанерными столами. Сомы, крабы и угри медленно плавали в вентилируемых аквариумах. Лягушки-быки мрачно жались друг к другу. Печально, конечно, было смотреть, как мы приговариваем животных к смерти, чтобы удовлетворить свою жажду мяса, но это место не казалось более странным или зловещим, чем любой другой мясной рынок. В этом-то все и дело. То была разница между «до» и «после» — после того, как SARS обуздал аппетиты евэй. В последние годы, рассказал мне Алексей, здесь больше не торгуют дикими животными. В 2003 году — и даже в 2006, когда он впервые побывал на «мокрых рынках» южного Китая, — все было совсем иначе.

На рынке «Чатоу» в Гуанчжоу, например, он видел аистов, чаек, цапель, журавлей, оленей, аллигаторов, крокодилов, диких свиней, енотовидных собак, белок-летяг, разных змей и черепах, множество лягушек, а также домашних собак и кошек, которых продавали на мясо. Циветами не торговали — к тому времени их уже демонизировали и зачистили. Приведенный им список далеко не полон — он просто перечислил то, что запомнил, украдкой разглядывая прилавки. Еще можно было купить бенгальскую кошку, китайского мунтжака, сибирского колонка, барсука, китайскую бамбуковую крысу, агаму-бабочку и китайскую жабу, а также множество других пресмыкающихся, земноводных и млекопитающих, в том числе и два вида крыланов. Весьма эпикурейское меню. И, конечно же, птиц: египетскую цаплю, колпиц, бакланов, сорок, огромный выбор уток, гусей, фазанов и голубей, ржанок, пастушков, погонышей, коростелей, камышниц, бекасов, соек и несколько видов ворон. Один китайский коллега Алексея рассказал мне, что о торговле птицами и летучими мышами ходит пословица: «Жители Южного Китая готовы съесть все, что летает по воздуху, кроме самолета». Сам он был северянином.

После вспышки SARS и шумихи с циветами местные правительства (скорее всего, под определенным давлением Пекина) закрутили гайки, приняв новые ограничения на торговлю дикими животными на рынках. «Эра Дикого вкуса» не закончилась — ее просто загнали в андеграунд.

— В Китае до сих пор есть куча людей, которые считают, что свежее мясо диких животных полезно для дыхательной системы, для потенции, да для чего угодно, — говорил Алексей. Но теперь отслеживать эти сделки, не говоря уж об измерении объема торговли, было почти невозможно. Рыночные торговцы стали очень осторожны, и с особенной осторожностью они относились к явным чужакам вроде Алексея, человека с западной внешностью, с трудом говорящего по-китайски. Мясо диких животных по-прежнему можно было купить, в этом сомнений никаких не было, но только из-под прилавка или с черного хода, или с фургона, который останавливается на определенной улице ровно в два часа. Если вы сейчас хотите отведать бирманской черепахи или мунтжака, то вам нужно знать кого-то, кто знает еще кого-то, заплатить кучу денег, а договариваться обо всем подальше от людных мест.

Сам Алексей, как я узнал за нашими обедами и на прогулках, весьма необычно относился к мясоедству, — по крайней мере, необычно для американца. Он не обрушивался на евэй с резкой критикой. Он не осуждал употребление в пищу животного — практически любого животного, — если оно не добыто нелегальным способом, не принадлежит к краснокнижным видам и не заражено пагубными микробами, которых он здесь изучал. Однажды вечером, когда мы сидели у кастрюли с маленькими рыбками и ростками бамбука и хрустели рыбьими головами и хребтами, пережевывая их, я попытался разговорить его, заставить сформулировать четкие правила. Полагаю, мои вопросы были очевидны и просты.

— Каких животных вы не станете есть, Алексей? Назовите мне виды, от которых точно откажетесь. Приматы? Съедите ли вы мартышку?

Не моргнув глазом, он ответил «да», но с оговоркой: если мясо будет аппетитным на вид.

— А как насчет человекообразных обезьян? Если вы поедете в Африку, станете ли есть гориллу или шимпанзе?

— Вот здесь я уже черту не проведу, — ответил он. — Вопрос на самом деле прост: есть мясо или не есть мясо, и все. Вам придется проверить меня, поставив передо мной тарелку с человечиной.

Это могло прозвучать отвратительно, провокационно или просто по-дурацки, но не прозвучало, потому что он совершенно искренне, откровенно и логично пытался ответить на мой гипотетический вопрос. Выбор пищи для него нисколько не зависит от таксономии. В Нью-Йорке, по его словам, он питается в основном фруктами.

Следующие несколько дней мы провели, отлавливая летучих мышей в Гуйлине и вокруг него. В карстовых пещерах обнаружилось множество гнездовий. Главной трудностью было определить, какие именно пещеры используются прямо сейчас. Для поиска хороших мест и помощи в поимке и заборе образцов Алексей пригласил с собой нескольких студентов-китайцев, в том числе молодого эколога Гуанцзянь Чжу из Восточно-китайского педагогического университета в Шанхае. Гуанцзянь был настоящим экспертом в обращении с летучими мышами; он очень цепко, но аккуратно держал маленьких, хрупких зверьков, пока те пытались выпутаться из сети, укусить его и улететь. Он был маленьким, стройным и сильным, ловко лазал по горам и не боялся лезть в любую пещеру — отличный набор качеств для изучения диких летучих мышей. Ян Цзянь, другой студент, хорошо знал местность и провел нас к пещерам. На третий день мы вчетвером доехали на такси до окраин Гуйлиня и, вооружившись сетями и сачками, пошли по узкой деревенской дорожке. На охоту за пещерными летучими мышами обычно выходят ранним вечером, чтобы поймать их в момент, когда они выбираются на поверхность, чтобы поесть.

Вдали садилось тусклое солнце, закрытое гуйлиньским смогом; выйдя из деревни, мы прошли по цитрусовой роще, потом по гороховому полю, потом продрались через высокие сорняки и поднялись по едва заметной, больше похожей на тоннель тропинке по заросшему лианами, колючками и бамбуком склону холма. Вскоре мы дошли до отверстия в склоне — небольшого, не крупнее двери в старый погреб. Гуанцзянь и Цзянь спустились в него и исчезли; за ними последовали и мы с Алексеем. Внизу обнаружилась небольшая «прихожая», а в ее дальней части — узкий проем, похожий по форме на ухмылку, который вел дальше. Мы проползли в него на животах и, перемазавшись в грязи, оказались во второй маленькой пещере. Да, это не для тех, кто страдает клаустрофобией. Мы пересекли эту пещерку, потом съехали на задницах сквозь еще один маленький проем в третью пещеру (мне этот процесс стал напоминать переваривание в многочисленных желудках коровы), которая оказалась шире и глубже. Мы сидели высоко над полом, словно на карнизе окна второго этажа. Маленькие летучие мыши хлопали крыльями прямо перед нашими лицами. «В какой из них прячется смертельный вирус?» — задумался я.

Летучие мыши повсюду, отлично. Но как мы сможем хоть одну поймать, сидя на карнизе так высоко от пола? Я не понимал. Хотя, с другой стороны, я вообще мало что видел. В свете налобного фонаря я мог разглядеть только узкий карниз из неровного известняка на пологой стене пещеры; поудобнее устроившись на нем, я стал ждать, что будет дальше. А дальше, к моему удивлению, произошло следующее: Алексей и Гуанцзянь повесили сетку-невидимку на отверстие, через которое мы сюда пробрались, закрыв нас внутри — вместе с летучими мышами. Воздух был теплым и уютным. М-м-м, ням-ням. Маленькие создания тут же начали врезаться в сетку и запутываться в ней, словно мухи в паутине. Выход закрыт, никуда им от нас не деться. Сейчас мы — это паук.

Алексей и Гуанцзянь быстро извлекали летучих мышей из сетки, клали каждую в хлопчатобумажную сумочку и передавали сумочки мне. Моя работа заключалась в развешивании сумочек, словно свежевыстиранного белья, на горизонтальном шесте, который я расположил между двух камней. Похоже, летучие мыши чувствуют себя спокойнее и комфортнее всего, когда откуда-нибудь свисают — даже если свисают они в сумках. Цзянь тем временем спустился вниз пещеры и размахивал сачком, пытаясь поймать летучих мышей в полете (и тихо ругаясь на них по-английски, когда не получалось).

В этот момент мне пришла в голову ужасная мысль: мы ищем в этих зверьках SARS-подобный коронавирус, дышим одним с ними воздухом в замкнутом пространстве, но при этом ни на ком из нас нет маски. Даже хирургической маски, не говоря уж о N95.

— Но почему? — спросил я у Алексея.

— Это, пожалуй, примерно то же самое, что не пристегиваться ремнем безопасности, — ответил он, имея в виду, что наш контакт с летучими мышами — это просчитанный, допустимый риск. Вы летите в незнакомую страну, прыгаете в аэропорту в такси, очень торопитесь, не знаете местного языка — и в машине обычно нет ремня, правильно? Вы же не выскочите из машины, чтобы подождать следующего такси, верно? Нет, вы поедете.

У вас важные дела. Возможно, вы погибнете по пути в город, но скорее всего — нет. В таких обстоятельствах придется согласиться с повышенным риском. То же самое и в китайской пещере с летучими мышами. Если вы действительно хотите защититься от вируса, то вам нужно надеть не только маску, но и полный тайвековый[96] комбинезон, перчатки и очки — а может быть, даже герметичный капюшон с фильтром, и поддерживать давление в костюме с помощью специального вентилятора. Это не очень практично, — сказал Алексей.

— А, — ответил я и продолжил развешивать сумки с летучими мышами.

Трудно было с этим не согласиться. Но потом я подумал: «А что, подхватить SARS — это практично?»

Вернувшись в лабораторию в Гуйлине, Алексей организовал целый конвейер по сбору образцов. Главным сборщиком был Гуанцзянь, Цзянь помогал, а сам Алексей вмешивался в особенно деликатные моменты; все трое надели синие латексные перчатки. Гуанцзянь вытаскивал каждую летучую мышь из сумки, держа осторожно, но твердо. Он взвешивал их, измерял и определял вид, а Цзянь записывал данные. Rhinolophus pusillus, карликовый подковонос. Rhinolophus afifnis, азиатский подковонос. Hipposideros larvatus, обыкновенный листонос. У каждого животного Гуанцзянь брал мазки изо рта и анального отверстия и передавал их Цзяню; тот отламывал наконечники ватных палочек и складывал в пробирки для сохранения.

Затем подходил Алексей и прокалывал иголкой маленькую вену возле хвоста летучей мыши — совсем небольшой укол, который давал одну-две капли крови. У таких маленьких животных, объяснил он, нельзя брать пять миллилитров шприцем, как у мартышек или цивет, — вы выкачаете у этой несчастной летучей мыши всю кровь. Двух капель достаточно для получения двух образцов-дубликатов, каждый из которых будет отдельно проверяться на вирус. Цзянь собирал кровь маленькой пипеткой, каплю за каплей, и выпускал эти капли в буферный раствор. Один полный набор образцов крови и мазков отправлялся в Шанхай, другой — в Нью-Йорк.

Трое ученых работали очень слаженно, все задачи были распределены заранее и доведены почти до автоматизма. Этот автоматизм снижал риск уколоть друг друга, вызвать слишком большой стресс у летучей мыши, неуклюже или слишком долго проводя процедуру, или потерять данные. После сбора образцов летучих мышей выпускали живыми из окна на третьем этаже — ну, почти всех. Было несколько случайных смертей — как часто бывает при отлове и обращении с дикими животными. В тот вечер из двадцати пойманных летучих мышей две умерли. Одна — карликовый подковонос, малюсенький, с землеройку, который мгновенно умер еще в пещере, получив удар ободом сачка от Цзяня. Если уж эту летучую мышь обратно не выпустишь, решил Алексей, нужно ее по крайней мере вскрыть и получить максимум данных.

Я смотрел через его плечо, как он работает с маленькими ножницами: прокалывает кожу, а потом делает надрез вверх на груди крохотной летучей мыши. Он разорвал шкурку пальцами — достаточно оказалось лишь слегка потянуть, — обнажив крупные грудные мышцы, красновато-фиолетовые, словно говяжья вырезка. Телосложением зверек напоминал Майти Мауса[97]. Алексей разрезал летные мышцы, затем кости — они были такие хрупкие, что не оказали никакого сопротивления ножницам. Острым шприцем он взял немного крови прямо из сердца. Потом вырезал печень и селезенку и разложил по разным пробиркам. Для этих задач, заметил я, аналогия с ремнем безопасности уже не работала: кроме синих перчаток, Алексей надел еще и маску N95. Тем не менее выглядело все совсем не драматично. Лишь позже я узнал о связи между карликовым подковоносом и открытием группы Вэньдун Ли. Карликовый подковонос — один из видов летучих мышей, который может быть резервуаром вируса.

Закончив работу по сбору крови и органов, Алексей бросил останки летучей мыши в полиэтиленовый пакет. Туда же после вскрытия отправились и останки второго животного.

— Куда их потом девают? — спросил я. Он показал на ящик биологической защиты, специально сконструированный для опасного биоматериала.

— Но если бы это была еда, — добавил он, — мы бы выбросили их сюда.

Он показал на простую мусорную корзину, стоявшую у стены. Это стало очередным напоминанием о наших дискуссиях за ужином и сложном вопросе о проведении черты: где заканчиваются съедобные животные и начинаются неприкосновенные? Где заканчиваются безопасные и начинаются зараженные? Где заканчивается обычный мусор и начинаются опасные биоматериалы? Он снова напомнил, что подобные границы, особенно на юге Китая, проводятся очень произвольно и расплывчато.

39

Через несколько дней мы поехали в город Липу, милях в семидесяти к югу от Гуйлиня — там располагалась крысиная ферма, очень интересовавшая Алексея. Поездка на довольно-таки роскошном автобусе — там даже были ремни безопасности и предлагали бутилированную воду — заняла два часа. На автовокзале в Липу, пока мы ждали нашего местного «связного», я увидел знак с ограничениями безопасности. Надписи были только на китайском, но по иллюстрациям я сумел понять, что именно запрещено провозить на борту автобусов Липу — Гуйлинь: бомбы, фейерверки, бензин, алкоголь, ножи и змей. У нас ничего из списка с собой не было.

Вскоре на белом фургоне приехал господин Вэй Шанчжэн — невысокий, коренастый, дружелюбный человек, который легко и часто смеялся, особенно после своих же высказываний — не потому, что он считал их забавными, а просто потому, что очень радовался жизни. По крайней мере, у меня сложилось именно такое впечатление: переводчиком для нас служил Гуанцзянь, а сам он постоянно улыбался. Мы забрались в его фургон и проехали шесть миль до деревеньки к северо-востоку от Липу; там господин Вэй свернул на узкую дорожку и проехал через ворота, на которых каллиграфическим почерком было написано: «Маленький домик в поле, ферма по разведению бамбуковых крыс». За воротами обнаружился дворик, с трех сторон окруженный зданиями из шлакоблоков. Два крыла здания были заполнены невысокими бетонными загончиками. В загонах сидели серебристо-серые существа с маленькими глазками и приплюснутыми мордами, похожие на гигантских морских свинок: китайские бамбуковые крысы. Господин Вэй провел для нас экскурсию.

Загоны были чистыми и хорошо орошаемыми, в каждом стояло по блюду с водой, общему для четырех животных. Китайская бамбуковая крыса обитает на юге Китая, а хорошо пожеванные бамбуковые стебли в некоторых клетках говорили о том, что ее рацион питания вполне соответствует наименованию. Передние зубы у них похожи на бобровые и очень подходят для пережевывания бамбука, но вот по поведению бамбуковая крыса больше похожа на кошку. Господин Вэй поднял одну за шкирку, перевернул и осторожно ткнул зверька в здоровенную мошонку. Не делайте так с бобрами! Крыса же даже почти не шелохнулась. В других загонах мы видели взрослых крыс, молодых особей, самку, выкармливавшую двух детенышей размером с мышей, и немало совокуплений. Они охотно размножаются, объяснил господин Вэй. Он держал в основном самок, а также несколько хороших самцов-производителей. В прошлом месяце он продал двести крыс, а сейчас собирался расширять ферму и строить новые загоны. Он уже крупнейший заводчик бамбуковых крыс на всем юге Китая! — с восторгом рассказал он нам. Да, на всем юге Китая, а может быть, и не только. После расширения, когда на ферме можно будет держать сразу пять тысяч животных, он, возможно, станет крупнейшим заводчиком бамбуковых крыс во всем Китае! Он рассказывал это все не для того, чтобы похвастаться, а просто восхищаясь причудами судьбы. Дела шли хорошо. Жизнь шла отлично. Он смеялся — ха-ха-ха! — от мысли о том, как хороша жизнь. Он знаменит! — сказал он нам. Его показывали по китайскому телевидению! Его можно даже найти в Google! Он решил заняться разведением бамбуковых крыс в 2001 г., когда потерял работу на фабрике и решил попробовать что-нибудь новое.

Предприимчивый, изобретательный, господин Вэй держал на ферме еще и две пары угрожающих на вид дикобразов, которые насупленно сидели в больших загонах в дальней части одной комнаты. Он решил диверсифицировать производство. Он начал разводить дикобразов, и — да, их потомство тоже будут продавать на мясо. Особый продукт для особых случаев, предназначенный для совсем уж богатых и пресытившихся эпикурейцев. Пара дикобразов стоит 1000 долларов, сказал господин Вэй. Поднимать их и тыкать в мошонки он не стал.

Я заметил несколько шприцов, лежавших возле загона.

— Вы беспокоитесь за здоровье крыс? — спросил я.

— Да, очень, — сказал господин Вэй, — особенно из-за вирусов. Они невидимы. Они опасны. А если животные болеют, ферма не может работать.

Он показал нам, как делает инъекцию в голень болеющей крысе. Он не сказал, что в шприце за лекарство, но, скорее всего, это был антибиотик (абсолютно бесполезный против вирусов), а не свежеразработанная вакцина от SARS, которую уже производили в достаточном количестве, чтобы привить целую ферму бамбуковых крыс. Но, по крайней мере, животные господина Вэя не будут на момент продажи болеть распространенными бактериальными инфекциями. Что с ними случится потом — в клетках, где они будут сидеть на «мокром» рынке или складе рядом с другими животными, где на них будут кашлять и пачкать в моче и нечистотах летучие мыши, циветы или енотовидные собаки, — уже совсем другой вопрос.

После экскурсии господин Вэй настоял, чтобы мы остались на ужин. Он приказал семье закатить целую пирушку. Мы сидели за низким столиком на маленьких стульчиках вокруг электроплитки, на которую пожилая матушка господина Вэя взгромоздила огромную кастрюлю. В кипящий бульон она бросила кусочки нарезанной свинины, утятины, какой-то похожий на картофель корнеплод, зимние опята, ростки фасоли, бок-чой и зелень растения из семейства вьюнковых. Она перемешала все ингредиенты, потом добавила соли. Рагу приготовилось быстро и оказалось очень сытным; мы все переложили по несколько кусочков в миски с рисом. На отдельном подносе она подала нам жареное мясо бамбуковой крысы.

Мясо крысы оказалось нежным, деликатным, немного сладковатым и со множеством косточек и ребрышек. Я узнал, как правильно есть крысятину: прямо руками, обсасывая косточки досуха, а потом вежливо складывая на стол возле миски — или, как вариант, можно бросить на пол (так предпочитал поступать отец господина Вэя, обнаженный по пояс старик, сидевший слева от меня), где их соберет тощий кот, дремлющий под столом. Кастрюля была обжигающе горячей. Господин Вэй, идеальный гостеприимный хозяин, принес несколько больших бутылок охлажденного пива «Лицюань», лучшего напитка провинции Гуйлинь. После нескольких стаканов я проникся духом ужина и съел еще несколько кусочков бамбуковой крысы.

Я постепенно начал понимать Алексея: если ты мясоед, — значит, ты мясоед, и какой тогда смысл во всяких тонких разграничениях? А если собираешься есть бамбуковую крысу, решил я, то лучше съесть ее прямо здесь, на ферме — до того, как несчастное животное отправят на рынок, где оно будет сидеть среди множества других животных и наверняка заболеет. «Дикий вкус» не обязательно приправлять вирусом.

40

Не считая «вторичных толчков» в начале 2004 г., SARS больше не возвращался… по крайней мере, пока. Известные события вспышки 2003 г. до сих пор интерпретируются. Многое остается неизвестным, многие вопросы — без ответа. Летучие мыши — единственный естественный резервуар SARS-подобного коронавируса? Если да — то какие летучие мыши? Коронавирус, обнаруженный в карликовых подковоносах, — прямой предок SARS-CoV, найденного у людей? Если да, то как произошло первое преодоление межвидового барьера? Единственная передача — от одной летучей мыши одной цивете — или несколько? А от цивет к людям — сколько было случаев, сколько независимых преодолений межвидового барьера? Может быть, на рынке была целая клетка зараженных цивет, которых распродали по одной, распространив инфекцию по разным направлениям? Что именно произошло на девятом этаже гостиницы «Метрополь»? Профессора Лю вырвало в коридоре, или он просто чихнул, или кашлянул — или просто подышал? Как вирус эволюционировал, пройдя через организмы 8098 человек? Какую роль уникальная кулинарная культура Южного Китая сыграла в доставке опасного патогена в Гонконг, откуда он распространился по миру? Куда отправляются бамбуковые крысы господина Вэя после того, как их увозят с фермы «Маленький домик в поле»? Как с ними обращаются, среди каких других животных, в каких клетках они сидят, чьими выделениями перемазываются, прежде чем добраться до ресторанов Гуйлиня, Гуанчжоу и Шэньчжэня? Почему одни люди, зараженные этим вирусом, становятся суперраспространителями, а другие — нет? Каково значение коэффициента R_0 для SARS? Когда вирус появится снова? Алексей Хмура — лишь один ученый из многих, кто пытается пополнить новыми данными досье, в котором хранятся эти вопросы.

В научной литературе с весны 2003 г. появилось немало статей о SARS. Большинство этих статей узкоспециализированные — в них рассказывается о молекулярной эволюции, взаимоотношении резервуаров или эпидемиологии, — но в некоторых задаются и более общие вопросы: «Что делает этот вирус таким необычным? Чему мы научились на примере SARS?» Одна из мыслей, звучащих в таких статьях, формулируется примерно так: «Человечеству очень повезло»[98]. События могли развиваться намного хуже. В 2003 г. случилась всего лишь вспышка, а не глобальная пандемия SARS. Восемь тысяч случаев для инфекции с таким взрывным распространением — это сравнительно мало; умерло 774 человека, а не 7 миллионов. Везение было лишь одним из нескольких факторов, которые ограничили масштабы возможного бедствия. Другим стала скорость и точность лабораторной диагностики — поиска и идентификации вируса, — выполненной Маликом Пейрисом, Гуань И, их партнерами в Гонконге и коллегами-конкурентами в США, Китае и Европе. Третьим — быстрота и эффективность изоляции больных, отслеживания контактов и карантинных мер, предпринятых на юге Китая (после смятения и отрицания в первые дни), Гонконге, Сингапуре, Ханое и Торонто; и, наконец, важнейшую роль сыграли и усилия по контролю распространения инфекции внутри госпиталей, — в частности, тех, которыми руководила Бренда Анг в «Тан-Ток-Сенге». Если бы вирус попал в другой большой город — не с таким жестким и строгим управлением, полный бедняков, не обладающий первоклассными медицинскими учреждениями, — то он вполне мог сбежать из изоляции и поразить куда бÓльшую часть человечества[99].

Еще один фактор, возможно, ключевой, непосредственно связан с тем, как SARS-CoV воздействует на человеческий организм: симптомы проявляются до, а не после того, как человек становится заразным. Головные боли, высокая температура, озноб, возможно, даже кашель предшествуют выделению больших доз вируса в направлении других людей. Даже среди некоторых суперраспространителей в 2003 г. наблюдалось то же самое явление. Такой порядок событий позволил распознать, госпитализировать и изолировать многих больных SARS до того, как они достигли пика заразности. Минусом стало то, что первыми жертвами волны вторичных инфекций стали больничные работники; плюсом — то, что инфекцию в основном распространяли все же не люди, чувствовавшие себя достаточно хорошо, чтобы поехать на работу в автобусе или метро. Во время вспышки SARS этот фактор стал потрясающе важным — то было не просто везение, а настоящее спасение. У гриппа и многих других болезней порядок другой: период высокой заразности предшествует появлению первых симптомов. Перевернутая закономерность: опасность, а потом предупреждение. Возможно, именно поэтому пандемия гриппа 1918–1919 гг. принесла миру столько страданий и смертей: больные были наиболее заразны еще до того, как у них появлялись самые очевидные и тяжелые симптомы болезни. Микроб распространялся быстрее, чем страх перед ним. И не забывайте: эта печально знаменитая всемирная пандемия случилась в эпоху до глобализации. Сейчас по планете все передвигается намного быстрее — в том числе и вирусы. Если бы SARS тоже подчинялся этой перевернутой закономерности — заразность, потом симптомы, — то его появление в 2003 г. не стало бы историей об удаче и эффективной реакции системы здравоохранения. Все было бы намного, намного мрачнее.

Эта намного более мрачная история еще ждет своего часа — и, возможно, она будет рассказана не об этом вирусе, а о каком-нибудь другом. Когда придет Следующая Большая Беда, она, скорее всего, будет подчиняться именно этой перевернутой закономерности: сначала период заразности, потом заметные симптомы. И это позволит ей носиться по городам и аэропортам, словно ангелу смерти.

Через два дня после ужина на крысиной ферме я встал рано утром, распрощался с Алексеем Хмурой и улетел на самолете из Гуйлиня обратно в Гуанчжоу. Несколько часов я провел в аэропорту, заплатив больше юаней за сандвич с ветчиной и два стаканчика латте, чем потратил за неделю, обедая в кафе и лапшичных Гуйлиня. Потом я сел в следующий самолет. В соседнем со мной ряду сидели два молодых японских туриста, милая парочка, скорее всего, возвращавшаяся из романтического отпуска, проведенного в гостиницах, парках, торговых центрах, ресторанах, на рынках и людных улицах Гуанчжоу или других городов на юге Китая. Они незаметно заняли свои места и устроились поудобнее в ожидании короткого перелета до Гонконга. Может быть, они были немного испуганы своей же смелостью и радовались, что возвращаются домой, в куда более аккуратную и опрятную страну; может быть, они еще хорошо помнили сводки новостей о SARS. Я не стал приставать к ним с вопросами. Я бы, наверное, их даже не заметил, если бы на них не были надеты медицинские маски.

Да, подумал я. Если бы все было так просто…

Глава 5

Олень, попугай и соседский паренек

41

Хотя тревожные звонки в последние десятилетия звучат все чаще, появление новых зоонозных болезней — это вовсе не новшество нашей эпохи. Три истории отлично проиллюстрируют эту идею.

Ку-лихорадка. За шестьдесят лет до Хендры, за шестьдесят лет до того, как в этом пригороде Брисбена стали умирать лошади Вика Рейла, практически в том же месте обнаружили другой патоген, тоже впервые преодолевший межвидовой барьер. Он не был вирусом, хотя в какой-то степени вел себя похоже. Это была бактерия, но не похожая на большинство других бактерий. (Обычная бактерия имеет несколько очевидных отличий от вируса: это клеточный организм, а не субклеточная частица; она намного больше вируса; она размножается делением, а не с помощью вторжения в клетку и захвата ее механизмов генетического копирования; и, наконец, обычно ее убивают антибиотики.) Этот новый микроб вызывал болезнь, напоминавшую не то грипп, не то тиф. Первые известные случаи произошли в 1933 г. — заболели работники скотобойни в Брисбене, забивавшие на мясо коров и овец. Врачи, лечившие заболевание, сначала назвали его «скотобойной лихорадкой»[100], но потом оно получило новое, менее конкретное имя, которое прижилось: Ку-лихорадка. Пока что давайте не будем задумываться о происхождении названия. Самое примечательное в Ку-лихорадке то, что даже сейчас, в эпоху антибиотиков, из-за своей аномальной биологии она до сих пор способна устраивать всякую чертовщину.

Пситтакоз. Примерно в то же самое время, что и Ку-лихорадка, в 1930-х, в новостях начался шум о другом странном бактериальном зоонозе. Он тоже был связан с Австралией, но получил глобальное распространение; до США он, судя по всему, впервые добрался с грузом зараженных попугаев из Южной Америки. Это случилось в конце 1929 г., как раз в рождественский сезон, когда было модно дарить попугаев. Одной из несчастных получательниц стала Лиллиан Мартин из Аннаполиса, штат Мэриленд, которой муж подарил попугая, купленного в балтиморском зоомагазине. Птица умерла на Рождество (плохой знак), а через пять дней заболела и сама миссис Мартин. Пситтакоз — это медицинское название недуга, поразившего ее; он передается от птиц (особенно отряда Psittaciformes, попугаеобразных) людям, вызывая лихорадку, боль в мышцах, озноб, пневмонию, а иногда и смертельный исход. «Попугайная лихорадка» — под таким названием болезнь стала известна в США в начале 1930-х гг., когда люди, контактировавшие с нездоровыми импортными птицами, начали заболевать — особенно в штате Мэриленд. «Попугайная лихорадка поразила троих в Аннаполисе» — вполне типичный заголовок тех времен; так называлась статья в The Washington Post от 8 января, посвященная Лиллиан Мартин и двум ее близким родственникам. Через три дня в той же Washington Post вышла новая статья: «Жительница Балтимора умерла от попугайной болезни». В следующие несколько месяцев пситтакоз стал поводом для беспокойства по всей стране; он вызвал такую реакцию (возможно, избыточную), что один комментатор назвал все это «публичной истерией», сравнимой со средневековыми самобичеваниями и кострами на Иванов день[101].

И, наконец, болезнь Лайма. Это, похоже, более новая версия феномена «жуткой новой бактерии». В середине 1970-х гг. две внимательные мамы из города Лайм, штат Коннектикут, недалеко от пролива Лонг-Айленд, заметили, что не только у их детей, но и у многих других, что живут поблизости, диагностирован ювенильный ревматоидный артрит. Такая концентрация случаев просто не могла возникнуть по совпадению. После того как о случившемся узнали в департаменте здравоохранения Коннектикута и Школе медицины Йельского университета, ученые заметили, что вместе с артритом отмечается характерная сыпь на коже — красное кольцо, расходящееся от одной точки, — которая иногда наблюдается после укусов клещей. Клещи рода Ixodes, которых обычно называют «оленьими клещами», в изобилии водились в лесах восточного Коннектикута и окрестных территорий. В начале 1980-х гг. микробиолог Вилли Бургдорфер нашел новую бактерию в кишечниках клещей Ixodes, которая, как он подозревал, может быть возбудителем заболевания. То была спирохета, длинный спиральный микроб, напоминавший других спирохет из рода Borrelia. После того как дальнейшие исследования подтвердили ее роль в артритоподобном синдроме, бактерию назвали Borrelia burgdorferi в честь главного первооткрывателя. Болезнь Лайма сейчас — одна из самых распространенных клещевых болезней в Северной Америке, а заболеваемость ею растет быстрее, чем чуть ли не любой другой инфекционной болезнью, особенно в Новой Англии, Средне-Атлантических штатах и Висконсине. (В России заболеваемость сравнительно небольшая. За 2019 год — 39 заболевших, в 2020 — до 5 заболевших. — Прим. науч. ред.) Часть проблемы состоит в том, что цикл жизни Borrelia burgdorferi очень сложен, и в нем участвуют далеко не только клещи и люди.

Болезнь Лайма, пситтакоз, Ку-лихорадка — три эти заразы очень различаются в своих проявлениях, но у них есть два общих свойства. Все три — зоонозные, все три — бактериальные. Они служат нам напоминанием, что не любой злостный, упрямый новый микроб — это вирус.

42

Попугайную болезнь обнаружили еще в 1880 г., когда швейцарский врач Риттер описал вспышку похожего на тиф заболевания в семье; семь человек заболели, трое из них умерли. Поскольку болезнь имела черты пневмонии, что говорит о воздушно-капельном распространении, доктор Риттер назвал ее «пневмотифом», но имя, по сути, было дано наугад. Он не смог найти причину болезни, но сумел определить, откуда она распространилась по дому: из рабочего кабинета. Единственное, чем этот кабинет выделялся среди прочих комнат, — в нем стояло около дюжины птичьих клеток, в которых сидели попугаи и вьюрки[102].

Более крупная вспышка случилась в Париже в 1892 г., когда двум торговцам животными привезли пятьсот попугаев из Буэнос-Айреса. Заразились сами торговцы, несколько их клиентов, потом их родственники, знакомые и один из лечащих врачей. Шестнадцать человек умерли. Вскоре болезнь объявилась в Германии, Нью-Йорке и универсальном магазине (где продавали и птиц) в Уилкс-Барре, штат Пенсильвания. В 1898 г. болезнь вспыхнула на ежегодной выставке Берлинского союза любителей канареек, показав, что попугаи и их родственники — не единственные птицы, способные переносить микроб «попугайной лихорадки», чем бы он ни был. (Канарейки принадлежат к отряду воробьинообразных, а не попугаеобразных.) Полдюжины заводчиков канареек заболели, и, как выразилась одна берлинская газета, «трое умерли в мучениях»[103].

Затем наступило затишье — если не в заболеваемости, то, по крайней мере, во внимании, которое получала болезнь. Первая мировая война, за которой сразу последовала великая эпидемия гриппа, дали человечеству в избытке смертей и болезней, так что горя и страхов у них хватало. 1920-е гг. были намного более веселыми и беззаботными, а потом они закончились. «1929 год стал поворотной точкой в возрождении интереса к этиологии пситтакоза у людей», — гласит одна историческая справка по заболеванию[104]. Этиология, вот в чем суть. Вспышки приходят и уходят. 1929 год, не считая биржевого краха и общего упадка настроения, отличался тем, что случаев попугайной лихорадки стало столько, что поиски причины заболевания превратились в острую необходимость.

Лиллиан Мартин из Аннаполиса стала первой заболевшей в этой новой волне, и, хотя она в результате выздоровела, другим не так повезло. The Washington Post продолжала отслеживать историю, сообщая о смертях от попугайной лихорадки в Мэриленде, Огайо, Пенсильвании, Нью-Йорке, а еще — в немецком Гамбурге. 13 января главный врач США отправил телеграммы главам служб здравоохранения в девяти штатах, запросив помощи в отслеживании ситуации. Через две недели, когда появились сообщения о случаях в Миннесоте, Флориде и Калифорнии, президент Гувер объявил эмбарго на ввоз попугаев. Директор бактериологического бюро департамента здравоохранения Балтимора, делавший вскрытия заболевшим птицам, заболел и умер. Сотрудник Гигиенической лаборатории, входившей в состав Службы здравоохранения США, заболел и умер. Этот лаборант помогал ученому Чарльзу Армстронгу с экспериментами по передаче болезни между птицами в подвале лаборатории. Рабочие условия были, мягко говоря, неидеальными: две маленькие подвальные комнатки, заполненные перепуганными попугаями, которых держали в мусорных баках, затянутых сверху проволочной решеткой; повсюду летали перья и птичий помет, а шторы регулярно смачивали антисептиком, чтобы сдерживать воздушно-капельную передачу. Да, это вам не BSL-4. Чарльз Армстронг заболел, но не умер. Девять работников Гигиенической лаборатории, которые вообще не входили в подвал с птицами, тоже заболели. Директор лаборатории, поняв, что по зданию свободно курсирует микроб, вызывающий пситтакоз, вообще запер ее на замок. Затем он спустился в подвал, усыпил хлороформом всех оставшихся попугаев, а также морских свинок, голубей, обезьян и крыс, участвовавших в тех же экспериментах, и выбросил трупики в мусоросжигательную печь. Этого смельчака-администратора, не стеснявшегося лезть в гущу событий, описанного в одном источнике как «высокого, с угловатым, как у Линкольна, лицом»[105], звали доктор Джордж Маккой. По причинам, объяснимым только чудесами иммунной системы и причудами судьбы, доктор Маккой не заболел.

Эпидемия пситтакоза 1930 г. постепенно шла на спад, и сопутствующая ей пситтакозная паника — тоже, пусть и медленнее. 19 марта исполняющий обязанности министра ВМС США издал общий приказ по флоту — всем морякам избавиться от попугаев. Джордж Маккой снова открыл Гигиеническую лабораторию, Чарльз Армстронг выздоровел, и поиски причины заболевания продолжились.

43

Примерно через месяц виновника удалось найти. Им оказалась маленькая бактерия с необычными свойствами, чем-то похожая на микроба, вызывающего тиф (Rickettsia prowazekii), так что она получила название Rickettsia psittaci. Откуда она взялась? В начале эпидемии 1930 г. источником больных птиц назвали Аргентину; эмбарго президента Гувера закрыло болезни этот путь в Штаты. Но затем латентный пситтакоз обнаружили в некоторых коммерческих питомниках Калифорнии, где разводили длиннохвостых попугаев для внутреннего рынка, а это означало, что американские заводчики держали у себя эндемический резервуар инфекции и распространяли ее путем торговли с другими штатами. Так что было выдвинуто предложение уничтожить все зараженные стаи, а затем восстановить популяцию с помощью здоровых птиц из Австралии. Это казалось логичным по двум причинам. Во-первых, волнистый попугайчик, птица, которую мы в Америке называем «длиннохвостым попугаем» (parakeet), имеет австралийское происхождение, широко распространена там в диком виде и называется у них «budgerigar». Во-вторых, сама Австралия (несмотря на обилие птиц из семейства попугаевых) считалась свободной от пситтакоза. Если заводчики создадут стаи заново из здоровых диких птиц, то у американских покупателей уже не будет риска заразиться пситтакозом. По крайней мере, именно такой была идея.

Пара американских ученых, несмотря на эмбарго, получила разрешение ввезти груз из двухсот австралийских волнистых попугайчиков, пойманных в окрестностях Аделаиды. Они хотели провести эксперимент — заразить импортированных птиц, чья иммунная система не сталкивалась с американским штаммом пситтакоза. Но когда одна из птиц вскоре по приезде умерла, ученые, вскрыв ее, обнаружили бактерии Rickettsia psittaci. Еще они заметили, что и некоторые другие птицы, на вид здоровые, являлись латентными переносчиками этой инфекции, как и попугаи калифорнийских заводчиков. Это открытие вызвало новые опасения — что еще может прятаться в других птичниках, зоопарках и зоомагазинах по всей Америке? А также ясно дало понять, что Австралия совсем не так «чиста», как казалось.

И тут на сцене появился Фрэнк Макфарлейн Бёрнет, великий австралийский ученый. Бёрнет был сложным, одаренным, своенравным человеком и одной из важнейших фигур в истории изучения инфекционных заболеваний. Позже он получил рыцарское звание, Нобелевскую премию и множество других почестей, но имя в изучении зоонозов он сделал себе задолго до этого. Он родился в 1899 г., вторым из семи детей, в школе был необщителен и упрям, читал Герберта Уэллса, не одобрял неглубоких моральных взглядов отца, предпочитал коллекционирование жуков другим, требующим более активного общения с людьми занятиям, презирал соседей по комнате, прочитал в энциклопедии о Чарльзе Дарвине (и тот стал его героем), заставил себя (несмотря на отсутствие спортивных талантов) стать неплохим игроком в крикет, а в аспирантуре стал агностиком. Карьера в церкви ему не светила, к юриспруденции он относился неоднозначно, так что выбрал медицину. Он сначала прошел врачебную подготовку в Мельбурне, но, поняв, что просто не может сочувствовать пациентам, уехал в Лондон и стал там кандидатом наук по вирусологии. Отказавшись от преподавательского места в Лондонском университете, он вернулся в Австралию и занялся научными исследованиями. Он был националистом, истинным австралийцем. На склоне лет, уже прославленный и увенчанный лаврами, Бёрнет нисколько не смягчился — он публиковал ворчливые разглагольствования на самые разные темы, в том числе об эвтаназии, убийстве младенцев-инвалидов, правах аборигенов на землю, контроле популяции, рекламе табака, французских ядерных испытаниях в Тихом океане, бесполезности попыток вылечить рак и достоинствах (невысоких, по его мнению) молекулярной биологии (в отличие от его собственной дисциплины, микробиологии). Бёрнет получил Нобелевскую премию в 1960 г. за открытие механизма искусственной иммунотолерантности. Но свою роль в изучении зоонозных заболеваний он сыграл намного раньше. Еще в 1934 г., работая микробиологом в Институте медицинских исследований Уолтера и Элизы Холл в Мельбурне, он заинтересовался пситтакозом.

По примеру коллег-американцев, Бёрнет заказал себе ящик попугаев и какаду из Аделаиды. Он обнаружил, что треть из них заражены. Затем он заказал еще дюжину из Мельбурна. По крайней мере девять из них оказались возможными носителями. Еще две дюжины из Мельбурна — и новые положительные анализы. Вот вам и миф об Австралии как догреховном Эдеме, свободном от пситтакоза.

Но если дикие птицы в стране заражены этой бактерией, как вышло, что люди, держащие у себя волнистых попугайчиков и души не чающие в говорящих какаду, вообще не болеют? Причина, как предположил Бёрнет, — это не какой-то волшебный иммунитет, а невежество и недостаточное диагностирование. Австралийские врачи просто не распознают пситтакоз, даже когда он хрипит им прямо в лицо. Чтобы проверить свою догадку, Бёрнет начал искать случаи человеческих заболеваний, которые выглядели как пситтакоз, но могли быть диагностированы как грипп или тиф. Он вместе с помощником нашел семнадцать человек с лихорадкой, кашлем, головной болью, пневмонией и так далее, которые контактировали с домашними птицами — либо волнистыми попугайчиками, купленными у заводчиков, либо с другими попугаями и какаду, недавно пойманными в дикой природе. Самым интересным примером для него стала группа из двенадцати человек, заразившихся от одной партии больших желтохохлых какаду.

Этих птиц — всего их было сорок девять — купил у птицелова один житель Мельбурна, рабочий, который приторговывал птицами в качестве дополнительного источника дохода. Бёрнет назвал этого человека «мистер Икс», сохранив, по медицинской традиции, его анонимность. Мистер Икс держал живой товар в маленьком темном сарайчике на заднем дворе. Первым признаком болезни среди птиц через несколько недель после переселения в его «птичник» стала смерть восьми или девяти из них. Но к тому времени мистер Икс не терял времени зря: он успел продать семь птиц жителям своего района, а потом отправил двенадцатилетнего сына на местный рынок, выдав ему еще двадцать. Сын, дочь, жена и теща мистера Икс заболели. Пятеро соседей и еще три человека, все — жившие в домах с какаду, купленными у мистера Икс или его сына, тоже заболели, некоторые из них — тяжело. Никто не умер. Сам мистер Икс в этот раз вообще не заболел; возможно, потому, что в мире нет справедливости, но, скорее всего, потому, что, контактируя с Rickettsia psittaci за время торговли птицами, сумел приобрести иммунитет.

Макфарлейна Бёрнета, биолога и врача, интересовали не только люди, но и птицы. И бактерии. Он знал, что большие желтохохлые какаду гнездятся в дуплах деревьев, откладывают по два-три яйца, а птицеловы обычно похищают их из дупел незадолго до того, как они оперяются. Бёрнет подозревал, что почти все детеныши заражаются бактерией еще птенцами, до того, как покидают гнездо (или их оттуда забирают). «Если молодых какаду после поимки держать в хороших условиях, — писали они с соавтором, — они остаются здоровыми и не представляют угрозы для людей»[106]. Точно так же и в дикой популяции превалентность инфекции может быть высокой, но здоровье птиц от нее страдает мало, и она не оказывает заметного влияния на смертность. «С другой стороны, когда птиц селят в тесноте, не обеспечивают достаточным питанием и освещением, латентная инфекция проявляет себя». Бактерия размножается и «выделяется в больших количествах». Она вылетает из клеток вместе со сброшенными перьями, частичками помета и пылью. Она передается по воздуху, словно Моисеева чума. Люди вдыхают бактерии и заболевают. Бёрнет понимал, что никто из официальных лиц Австралии не сможет запретить продажу какаду или даже настоять, чтобы их содержали в более гуманных условиях.

Но именно эти меры сейчас необходимы, угрюмо добавил он. А потом занялся другой болезнью.

44

Этой другой болезнью была Ку-лихорадка. Помните тех брисбенских мясников в начале тридцатых, которые страдали от таинственного лихорадочного недуга, похожего на тиф? Работа по расследованию этих случаев сначала досталась Эдварду Деррику, новоиспеченному директору микробиологической лаборатории в Министерстве здравоохранения Квинсленда. Он ввел кровь заболевших морским свинкам, убедился, что после этого инфекция передается от одной свинки другой, и заявил о существовании «отдельной клинической сущности», нового патогена, который не распознается ни одним стандартным лабораторным анализом на тиф, бруцеллез и другие известные похожие заболевания[107]. Но он не смог рассмотреть этот новый патоген в микроскоп и не смог вырастить его в пробирке. Заподозрив, что это вирус, он обратился за помощью к Макфарлейну Бёрнету.

В октябре 1936 г. Деррик отправил Бёрнету образец печени морской свинки, зараженной патогеном, который свирепствовал среди работников скотобоен. С помощью этого образца Бёрнет и его ассистент продолжили распространение инфекции, заразив других морских свинок и мышей. Как и Деррик, Бёрнет и его ассистент проверили животных на наличие бактериальных патогенов, но ничего не обнаружили. Так что они заподозрили наличие «фильтрующегося вируса», микроба, настолько мелкого, что он мог пройти сквозь мелкую сетку специального фильтра для бактерий[108]. Они взяли маленький мазок из кашицы, сделанной из селезенки зараженной мыши, создали из него препарат для микроскопа и заглянули в объектив. Через тридцать лет Бёрнет вспоминал: «Самые значительные открытия обычно приходят к вам постепенно, в течение дней или недель. Но вот открытие, что Ку-лихорадка — это риккетсиоз, стало исключением. Его можно датировать с точностью до минуты»[109]. Он увидел маленькие, похожие на палочки «включения» в некоторых клетках селезенки. Чтобы присмотреться получше, он сделал еще один мазок и приготовил новый препарат селезенки. На этом препарате палочек оказалось намного больше: одни — в клетках селезенки, другие — в свободном плавании. «С этого момента у меня не было никаких сомнений о природе патогена, вызывающего Ку-лихорадку»[110]. Это еще одна новая риккетсия, понял он, не слишком отличная от той, которая вызывает попугайную лихорадку.

В своих воспоминаниях Бёрнет с характерной прямотой рассказал, как болезнь получила свое название:

«С номенклатурой возникли проблемы. Местные власти возражали против названия «скотобойная лихорадка», которое использовали врачи в ранний период обнаружения болезни. В одном из своих ежегодных докладов я назвал ее «квинслендской риккетсийной лихорадкой», что казалось вполне приемлемым мне, но не уважаемым людям, которых беспокоила репутация Квинсленда. Деррик, находившийся практически в отчаянии, поскольку название «болезнь X» уже было занято недугом, ныне известным как «энцефалит долины Муррея», в результате придумал «Q-лихорадку» (Q — первая буква слова query, «вопрос»). Впрочем, в мире довольно долго считали, что Q на самом деле означает Queensland, и лишь после того, как обнаружилось, что болезнь распространена по всему миру, она наконец получила свое полноправное название — Ку-лихорадка»[111].

Для научного биномиального названия Деррик предложил Rickettsia burnetii, чтобы воздать должное Бёрнету как первооткрывателю микроба. Родовое название Rickettsia позже изменилось из-за таксономической ревизии, но вот часть, посвященная Бёрнету, осталась прежней.

Тем временем в девяти тысячах миль от Австралии этот патоген тоже попал под пристальное внимание ученых, хоть и совершенно иным путем: два бактериолога из лаборатории «Рокки-Маунтин» в Гамильтоне, штат Монтана, обнаружили его в клещах, живущих в местечке Найн-Майлз, лагере Гражданского корпуса охраны окружающей среды в горах к северо-западу от Мизулы. Они не искали скотобойную лихорадку. Гордон Дэвис, первый из двоих «охотников», принес клещей в лабораторию для исследования экологии двух других болезней — пятнистой лихорадки Скалистых гор и туляремии. Посадив клещей на морских свинок, он обнаружил у одной из свинок болезнь, которую не смог идентифицировать. Некоторое время ее называли просто «болезнь Найн-Майлз»[112]. Геральд Кокс, который пришел в лабораторию через год, помог Дэвису изолировать ее и понял, что это, скорее всего, риккетсия. Затем вмешался еще один человек — эксперт по инфекционным заболеваниям и влиятельный администратор Национальных институтов здоровья, начальник Кокса, Дэвиса и их коллег в лаборатории «Рокки-Маунтин». Его звали доктор Ролла Дайер. Доктор Дайер был человеком упертым, но не до крайности. Он скептически отнесся к заявлению Кокса, что «болезнь Найн-Майлз» вызывает риккетсия, и решил лично приехать в его лабораторию в Монтане, чтобы все проверить. Кокс показал ему препарат через микроскоп. Дайер сменил гнев на милость, признал его открытие и задержался в Гамильтоне, чтобы помочь Коксу с работой, достаточно надолго, чтобы и самому подхватить Ку-лихорадку. Через десять дней после возвращения в Вашингтон он почувствовал «острую боль в глазных яблоках», за которой последовал озноб, а затем лихорадка и ночная потливость в течение недели[113]. Возможно, в зоонозных болезнях все-таки есть какая-то высшая справедливость. Но, скорее всего, нет — дело лишь в высокой заразности Ку-лихорадки: к тому времени ей заразился и Макфарлейн Бёрнет. И он, и Ролла Дайер выздоровели.

Что же касается Геральда Кокса, он оказался оправдан историей, когда в 1948 г. патоген признали достаточно отличным от всех других риккетсий, чтобы выделить его в отдельный род и переименовать в Coxiella burnetii, в честь Кокса и Макфарлейна Бёрнета. Это имя бактерия носит и по сей день.

«Нет другой болезни, про которую рассказывают столько же странных историй, сколько про Ку-лихорадку»[114], — писал Бёрнет в небольших мемуарах, опубликованных в 1967 г. Во-первых, по его словам, лихорадка установила «мировой рекорд» по подтвержденным лабораторным инфекциям: заболели не только он с Дайером, но и два секретаря в Институте Уолтера и Элизы Холл. (Возможно, он был не прав, проигнорировав данные о лабораторных заражениях пситтакозом.) Во-вторых, он отметил высокую заболеваемость так называемым «балканским гриппом» во Вторую мировую войну, особенно среди немецких солдат в Греции и новозеландцев в Италии. Кроме того, корабль с американскими солдатами стал на якорь «на пару ночей близ Бари на юге Италии, прежде чем отправиться в путь», и почти половина из них заболели к тому моменту, как корабль добрался домой. «В конце концов, все эти эпизоды были подтверждены как случаи Ку-лихорадки». После войны исследования показали «невероятную гибкость C. burnetii как паразита: бактерия заражала молочных коров в Калифорнии, овец в Греции, грызунов в Северной Африке и бандикутов на своей «малой родине», в Квинсленде. Она передавалась от одного вида к другому по воздуху через крохотные частички, зачастую выделявшиеся из плаценты или молока заболевшей самки, а потом эти частички вдыхали, они попадали в легкие и активировались там; могла она попасть в кровь и напрямую, через укус клеща. Как и сказал Бёрнет, бактерия весьма гибкая.

«Один из самых странных эпизодов случился среди студентов, изучавших историю искусства, — не без энтузиазма вспоминал Бёрнет. — Примерно в 1950 г. в Италии заказали коллекцию копий античных статуй. Статуи привезли в ящиках, проложенных соломой, и распаковывали их всем классом. Большинство студентов заболели Ку-лихорадкой, но никто не знает, как оказалась заражена солома»[115]. «Все это, — писал Бёрнет, — положило начало широкому признанию Ку-лихорадки по всему миру». Он был прав.

Хотя сейчас уже известно, что Coxiella burnetii — это бактерия, а не аномальная форма жизни, средняя между бактериями и вирусами, она по-прежнему продолжает вредить здоровью — даже несмотря на изобретение и массовое производство антибиотиков в 1940-х гг. Совсем недавно, в 2007 г., Ку-лихорадка вызвала серьезные проблемы в развитой европейской стране, одинаково далекой и от Квинсленда, и от Монтаны: в Нидерландах.

45

В пятидесяти милях к юго-востоку от Утрехта, на плоских равнинах среди извилистых дорог голландской провинции Северный Брабант прячется маленькая деревенька Херпен. Это аккуратное местечко, в основном сложенное из красного кирпича: красные фермы на окраинах, красные домики на улицах, мощеные тротуары и красивая старая красная церковь. На территории ферм, скрывающихся за аккуратными живыми изгородями и садиками, располагаются целые поля пшеницы и кукурузы, которые выращивают на корм скоту, содержащемуся в длинных, невысоких загонах, — конечно же, из красного кирпича. Выглядит Херпен как типичная земледельческая деревня, но сейчас он превратился в «спальный район» для рабочих и подрядчиков строительного бизнеса. В полях лениво прогуливаются несколько рабочих лошадей, которым составляют компанию немногочисленные коровы, овцы и свиньи. Но главное внимание пока еще существующий сельскохозяйственный сектор уделяет производству козьего молока. Похоже, именно козы стали источником проблем в 2007 г.

Козы приносят потомство в обычный сезон окота, который может длиться от января до апреля. Большинство родов прошло успешно, но на некоторых фермах в провинции, в том числе как минимум одной в Херпене, у многих самок случились выкидыши в последний месяц беременности. Даже родившиеся в срок козлята выглядели слабыми и хилыми, и смертность среди них была выше обычного. Судя по всему, коз поразила какая-то инфекция, возможно, новая, и на нее обратили внимание ветеринары, попытавшись предотвратить выкидыши с помощью антибиотиков. Это не помогло. Широкая публика, впрочем, практически ничего не заметила.

Потом наступила теплая весна — намного теплее и суше обычного. В апреле, по воспоминаниям одного из жителей, «не выпало ни капли дождя»[116]. Еще до наступления лета земля вокруг деревни покрылась пылью. Потом задули ветра. А в начале мая заболели люди.

Местный врач по имени Роб Бесселинк, имевший практику в Херпене, отметил странное, похожее на грипп заболевание у нескольких своих пациентов: высокая температура, сильная головная боль, ломота в мышцах, одышка, кашель. Это что, бактериальная пневмония? «Мы начали лечить их, — позже вспоминал Бесселинк, — но оказалось, что они реагировали на получаемые антибиотики не так, как ожидалось». Он обсудил ситуацию с коллегой. «После первой недели мы сказали друг другу: здесь творится что-то странное. Ко мне обратились три или четыре человека с похожими симптомами, и у него было двое или трое». За две недели врачи приняли почти двадцать человек с этой болезнью, и двенадцать из них, которым не помогали антибиотики, пришлось госпитализировать.

Примерно в то же время в другой части Северного Брабанта до микробиолога Инеке Веерс, работавшей в местной медицинской лаборатории, дошли слухи о похожем скоплении случаев. Несмотря на обширную подготовку и опыт — Веерс была доктором медицины, кандидатом наук по микробиологии и уже двадцать один год работала диагностом инфекционных заболеваний, — эта болезнь оказалась для нее в новинку. Терапевт в одном из госпиталей упомянул, что врачи в последнее время приняли немало пациентов с атипичной, антибиотикорезистентной пневмонией. Веерс, случайно, не знает, что это может быть? Она не читала ничего о подобном синдроме? «Нет, ничего», — ответила она. Но предложила позвонить в муниципальную службу здравоохранения в Хертогенбосе, столице провинции, — может быть, официальные лица знают что-нибудь или смогут дать совет? Нет, они не слышали ни о чем подобном.

Через четыре дня Роб Бесселинк позвонил в ту же службу и сообщил о ситуации в Херпене. Затем, еще через две недели туда обратился еще один терапевт из Северного Брабанта. Этого скопления странных случаев, наконец, оказалось достаточно, чтобы полноценно на них отреагировать. Врачи взяли у пациентов анализы крови; одни отправили в ближайшую лабораторию, другие — в более специализированную, где сыворотку проверили на антитела. После некоторых удивленных раздумий на тему, какой именно микроб может вызывать такую «атипичную пневмонию», обе лаборатории все же нашли ответ: это Coxiella burnetii, патоген, вызывающий Ку-лихорадку.

О Ку-лихорадке в Нидерландах слышали, но в предыдущие пятьдесят лет она проявляла себя там очень редко. Несмотря на то, что бактерия, похоже, является эндемичной среди популяции домашнего скота, судя по данным изредка проводящихся исследований, она практически не вызывала заметных заболеваний у коров, овец или людей. Теперь же вспышка в Северном Брабанте привлекла внимание Национального института здравоохранения и экологии (чаще всего его называют по голландской аббревиатуре RIVM), расположенного близ Утрехта. Ученые предположили, что, возможно, высокая концентрация случаев выкидыша на фермах молочных коз, которые начались еще в 2005 г. и диагностически были связаны с Ку-лихорадкой, может быть связана и с заболеваниями у людей. Coxiella burnetii, как известно, может передаваться по воздуху. RIVM отправил своих сотрудников на юг, в деревню Херпен и ее окрестности, чтобы провести исследование. Кто-то должен был узнать, что происходит с подветренной стороны от коз.

46

Три года спустя я сам поехал из Утрехта в Херпен — в мрачный февральский день, когда серое небо и туман почти идеально сливались с таким же серым снегом на горизонте. Доктор Бесселинк принял меня по окончании своего рабочего дня в своем маленьком кабинете на главной улице деревни. Ему было под пятьдесят; когда он улыбался, на худом лице проступали маленькие морщинки. Одетый в черный спортивный пиджак, рубашку с цветочным узором и выцветшие джинсы, он куда больше напоминал соло-гитариста из рок-группы, чем можно было бы ожидать от деревенского врача в Голландии. Когда я спросил у него о Херпене, он практически сразу упомянул о крупном изменении, произошедшем на местных фермах в последние десятилетия: там стало намного больше коз.

На самом деле перемены начались еще в 1984 году, когда Европейское экономическое сообщество установило квоты на коровье молоко, из-за которых многим заводчикам молочных коров в Нидерландах пришлось сменить специализацию. Многие из них продолжили заниматься молоком, но перешли на доение коз. Мода на молочных коз лишь усилилась после 1997–1998 гг., когда вспышки классической чумы свиней (болезнь вызывается вирусом, но не является зоонозной) привели к массовому забою свиней, и многие свиноводы, пострадавшие от серьезных убытков и опасавшиеся рецидива, решили заняться другими животными.

— И они начали заводить коз, в довольно больших количествах, — сказал мне Бесселинк. Это случилось и в Северном Брабанте, и по всей стране. В 1983 г. в Нидерландах было всего 7000 коз, а к 2009 г. поголовье выросло до 374 000, из них 230 000 — молочных. Большинство из них жили в закрытых помещениях — круглый год сидели взаперти, как, например, в тех больших загонах из красного кирпича, которые я видел на окраине Херпена. Вы, возможно, могли бы подумать, что если держать коз в четырех стенах и под крышей, то вероятность чем-то от них заразиться сводится к минимуму. Но обстоятельства, связанные с методикой разведения коз в Нидерландах, как я узнал от Бесселинка и других, сложились таким образом, что C. burnetii смогли выбраться из этих загонов в весьма большом количестве, а потом разлететься по ветру.

Coxiella burnetii — это очень агрессивный микроб. Он не только вызывает выкидыш у коз, но и в огромных количествах концентрируется в тканях плаценты, которые выделяются при этих выкидышах. В одном грамме козьей плаценты после выкидыша может содержаться до миллиарда бактериальных частиц. Кроме того, они выделяются с молоком, мочой, фекалиями, а также при рождении нормальных, доношенных козлят.

Если предполагать, что все эти окоты и выкидыши случаются в загонах, как тогда эти бактерии выбираются на свободу? Очень просто, объяснил Бесселинк: козий помет и грязную солому собирают лопатами и используют для удобрения полей. А оттуда бактерии могут долететь до ближайшей деревни так же легко, как приятный осенний запах горящей кучи листьев.

Две козоводческие фермы поблизости от Херпена привлекли внимание ученых. Одна — большая, коммерческая, где жили почти четыре тысячи коз; в апреле там случилась целая волна выкидышей. Другая — «любительская ферма», где жило меньше десяти животных[117]. Команда ученых из RIVM в поисках источника вспышки заболевания побывала на обеих фермах, взяв образцы мочи, молока, навоза, соломы, которой устилали полы в загонах, насекомых из световой ловушки и воды из ведер для питья. Любительская ферма оказалась чистой. А вот почти все образцы с коммерческой фермы, кроме молока, мочи и воды, содержали Coxiella burnetii.

— На этой ферме обнаружилось очень много бактерий Coxiella, — вспоминал Бесселинк. Она располагалась всего в километре к югу от деревни — практически рядом. Фермеру и его родным пришлось выдержать немало нападок в следующем году.

— У него есть жена и дети, дети ходят в местную школу, и им трудно пришлось, потому что, конечно же, их обвиняли в том, что произошло, — сказал Бесселинк. Фермер не сделал ничего противозаконного — ему просто не повезло, может быть, он работал немного беспечно, но заплатил он за это потерянными доходами, подорванными силами и бессонными ночами. Деревенский доктор знает все о таких вещах. Детей фермера подвергли остракизму, да и козлята попали под подозрение — они же родились, окруженные целым облаком заразных микробов.

Арнаут де Брёйн, молекулярный биолог, занимавшийся наукой об эволюции, входил в команду, которую RIVM отправил в Херпен. Когда я встретился с ним в штаб-квартире института, окруженном высоким забором комплексе зданий в пригороде Утрехта, он был слегка небрит и одет в коричневую футболку с надписью «varsity team — north dakota»[118]. Де Брёйн — одаренный молодой человек с мрачным чувством юмора. На самом деле, как радостно рассказал мне де Брёйн, с его назначением все вышло очень забавно: его отправили на борьбу со вспышкой болезни только потому, что он изучал Ку-лихорадку как возможное оружие биотеррористов. (Бактерия привлекала немало мрачного интереса и в прошлом; в 1950-х гг. с ней работали исследователи биологического оружия в США и СССР[119], а сорок лет спустя, в 1995 г., японский культ «Аум Синрикё» обдумывал возможность устроить теракт в токийском метро с ее помощью, прежде чем в конечном итоге выбрать зарин.) Группа де Брёйна, работавшая над этим проектом — команда по «биологическим бедствиям», — разработала ПЦР-праймеры для обнаружения Coxiella burnetii в образцах. Так что когда в Северном Брабанте обнаружился рост заболеваемости, причем и среди коз, и среди людей, и местным властям нужно было срочно определить источник заражения, они попросили о помощи команду де Брёйна. Да, конечно, почему нет. Он с партнерами ухватился за шанс проверить свои новые молекулярные «игрушки» в полевых условиях. По совету ветеринаров, знавших о волне выкидышей на большой коммерческой ферме, они отправились туда.

— И фермер сказал нам: «Вот это безопасная зона, а вот это — небезопасная зона, потому что здесь стояли козы, у которых был выкидыш», — рассказал мне де Брёйн. — Так что мы собрали все возможные образцы. Смывы с поверхностей, воду из ведер для питья, мазки из козьих влагалищ. Что мы еще взяли? О, да много чего еще, например, насекомых из световой ловушки. Частички пыли, сено, навоз.

Он мрачно засмеялся.

— Мы нашли ее везде.

— Какие средства защиты вы носили? — спросил я. — Маски, респираторы?

— Да никаких, — ответил он и снова засмеялся — над своей глупостью и безответственностью начальства. — Но никто не заболел.

Может быть, ему с коллегами просто повезло. Так или иначе, фермер оказался неправ насчет того, где именно искать источники болезни.

— Мы нашли ее везде, — повторил де Брёйн. — Не было никакой «опасной» и «безопасной» зоны, потому что заражена была вся ферма.

Получив данные об этих образцах и из лабораторного анализа, по его словам, некоторые чиновники из министерства здравоохранения проявили излишнее рвение, делали слишком далеко идущие выводы.

— Они сразу сказали: «О, вот и источник!» А мы ответили: «Ну, это один из источников».

Но никто не стал проверять другие фермы по соседству, хотя Coxiella burnetii могли точно так же улетать по воздуху с любой из них. Надо бы проверить и их тоже, посоветовал де Брёйн. А его команда тем временем приступила к дальнейшему изучению вспышки.

Они собрали анализы крови у 443 жителей Херпена и окрестностей и у 73 из них нашли признаки заражения C. burnetii в недавнем прошлом; еще 38 перенесли это заболевание давно. Собрав данные анкетирования, ученые сопоставили положительные ответы по разным возможным формам контакта. Самым важным результатом анализа оказалось то, что прямой контакт с животными не являлся значительным фактором риска заражения.

И питье парного молока — тоже. Некоторые случаи, — но не большинство, менее 40 процентов, — были вызваны контактом с сельскохозяйственной продукцией — соломой, сеном, навозом. Основываясь на этих данных, команде удалось назвать наиболее вероятный источник Ку-лихорадки в регионе: «передача с помощью ветра»[120]. Высокая заболеваемость среди коз, волна выкидышей, удобрение полей навозом из загонов для окота, природа самой бактерии (подробнее об этом — ниже), сухая апрельская погода и восточный ветер — вот факторы, которые объединились, чтобы окутать облаком Coxiella burnetii деревню Херпен.

Сам де Брёйн, который помогал собирать и анализировать эти данные, отлично осознавал, насколько хорошо эта бактерия умеет летать. Позже, когда эпидемия продолжилась и в 2008-м, и в 2009-м г., он с куда большей настороженностью стал относиться к полевым работам.

— Я сказал: «Эй, мы никуда не поедем без защиты — мы лабораторные работники, у нас нет иммунитета».

Если вы фермер, объяснил он, у вас, возможно, уже развился иммунитет благодаря прежним контактам с Ку-лихорадкой — вы получали бактерию в малых дозах, которые не вызывали заметного заболевания. Таким иммунитетом, как выяснилось, обладают многие голландские фермеры и ветеринары, но не молекулярные биологи.

— Так что мы стали выезжать в масках.

Впрочем, в маске работать довольно неудобно — дышать тяжелее, очки запотевают, — и дольше, чем необходимо, носить средства защиты никто не хочет. Де Брёйна весьма забавляла абсурдность положения, в частности, произвольность границы между «непрактичным» и «безопасным».

Он вспомнил, как ездил на место еще одной крупной вспышки, на юге страны.

— Я приехал на ту ферму, и единственное место для парковки — прямо перед загоном. Открываю я дверь машины, а в загоне ветер завывает.

Он вылез из машины. Его обдало порывом ветра.

— А теперь, после этого мне надевать маску?

На этот раз мы засмеялись оба.

Эпидемия продолжалась — усугубилась в 2008 г., стала еще хуже через год. С мая 2007 г., когда поступили сообщения о первых случаях, до конца 2009 г. переболело 3525 человек, в основном — в Северном Брабанте. Инфекция обычно проявлялась в виде высокой температуры и пневмонии, иногда — гепатита. Не менее двенадцати человек умерли — не слишком высокая летальность по сравнению с некоторыми жуткими вирусами, но довольно-таки суровая, если учитывать, что это бактериальная инфекция, которая вроде как должна лечиться антибиотиками.

Целое скопление случаев в 2008 г. обнаружили в психиатрической клинике в городе Неймеген. После того как у троих пациентов началась атипичная пневмония, и их госпитализировали, муниципальная служба здравоохранения проверила пациентов, сотрудников и посетителей и обнаружила двадцать восемь случаев заражения C. burnetii. Откуда она взялась? На козоводческой ферме близ Неймегена прошла волна выкидышей, и мазки из родовых путей подтвердили Ку-лихорадку. Бактерии могло принести ветром от этих несчастных козлят. Но в данном случае имелась и другая, более вероятная возможность. Психиатрическая больница держала на своей территории небольшую отару овец. Во время сезона окота от одного из ягнят отказалась мать — и его «усыновила» пациентка. Она забрала его в свою палату и шесть раз в день кормила из бутылочки. С этим ручным ягненком играли и другие пациенты. Кто-то, похоже, решил, что это станет хорошей терапией, а потом ягненок дал положительный анализ на Ку-лихорадку.

На следующий день после разговора с Арнаутом де Брёйном я поехал на север, в Центральный ветеринарный институт, университетское учреждение недалеко от города Лелистад; одно из его отделений занимается в том числе изучением опасных зоонозных микробов. В Нидерландах происходило что-то, что вызывало последовательные вспышки заболевания, и это явно беспокоило не только врачей, работающих с людьми, но и ветеринаров. Отделение ЦВИ, спрятавшееся среди деревьев на второстепенной дороге, оказалось настолько незаметным, что мне пришлось два раза объехать район, чтобы найти его. Там меня поприветствовал Хендрик-Ян Руст, худой ученый-ветеринар в очках без оправы, одетый в простой синий свитер; он был таким высоким, что, наверное, спокойно прошел бы отбор в сборную Голландии по баскетболу. Мы с ним сразу же вышли на улицу, и он подвел меня к окну лаборатории уровня BSL-3, в которой вместе со своей ассистенткой выращивал C. burnetii. В маленькое окошко я увидел инкубаторы и вытяжку с отрицательным воздушным потоком, похожую на ту, что ставят над печью; она высасывала бактерии из окружающего воздуха, пока ассистентка работала за своим столом.

— В этом здании, — сказал мне Руст, — мы также работаем с вирусами лихорадки Западного Нила, лихорадки Рифт-Валли и ящура.

— Рифт-Валли? — переспросил я. — Ею болеют здесь, в Нидерландах?

— Пока нет, — ответил он.

Когда мы вернулись в кабинет, Руст набросал словесный портрет Coxiella burnetii, перечислив свойства, которые делают ее такой необычной и проблемной. Во-первых, это внутриклеточная бактерия; это значит, что она размножается внутри клеток носителя, как вирус, но с помощью других механизмов, и не в кровеносной системе или кишечнике, где до нее легче добраться иммунитету. Кроме того, у нее есть две формы бактериальных частиц — крупноклеточная и мелкоклеточная, с разными характеристиками, необходимыми для разных фаз существования. Крупноклеточная форма активно размножается внутри клеток-носителей, а потом превращается в мелкоклеточную, более прочную и стабильную. Мелкоклеточная форма, больше похожая на спору, оборудована всем необходимым для выживания во внешней среде. (Мелкоклеточная форма настолько мала, что, возможно, именно поэтому Макфарлейн Бёрнет и другие сочли ее «фильтрующимся вирусом», микробом настолько мелким, что он проходил через фильтры, не пропускавшие обычные бактерии.[121]) Она устойчива к высыханию, кислотам, высоким и низким температурам и ультрафиолетовому свету.

Она может жить в соленой воде больше шести месяцев. Неудивительно, что она так хорошо умеет путешествовать — не только от носителя к носителю, но и с места на место и даже с континента на континент.

— Кто-нибудь знает, откуда она взялась?

— Думаю, она была всегда, — ответил Руст.

Была всегда — где? Всегда и везде? В Монтане, где ее нашел Геральд Кокс, в Австралии, где ее нашел Макфарлейн Бёрнет, в Нидерландах, где вы нашли ее сейчас?

— Нет, не совсем везде, — сказал он. — В Новой Зеландии Coxiella burnetii не нашли. Пока.

Тогда почему же эта болезнь только в последнее время — с 2007 года — стала такой проблемой для Северного Брабанта? Когда я спросил у него об увеличении поголовья молочных коз, он отмахнулся от этой идеи как слишком простой, а потом показал на своем компьютере фотографии и диаграммы. На одной из фотографий было изображено огромное здание, напоминавшее железнодорожное депо и заполненное белыми козами.

— Дело в том, как они разводят коз.

— Ух ты.

— Огромные, огромные загоны.

— Да, большие загоны, — согласился я.

Потом он показал другой снимок — так называемый «загон с глубокой подстилкой», стандартный способ содержания сотен или даже тысяч молочных коз. Бетонный пол в таком загоне заглублен под землю с таким расчетом, чтобы в нем помещалось достаточно соломенной подстилки, чтобы несколько недель или даже месяцев впитывать козий помет и мочу. Это месиво постепенно увеличивается в объемах, и, подогреваемое гниением, представляет собой замечательную культуру для роста микробов. Туда регулярно, пока возможно, добавляют новую солому, до последнего откладывая очистку этой выгребной ямы.

— Слой навоза и соломы постепенно становится все глубже и глубже, — объяснял Руст, — и высота, на которой обитают животные, постепенно увеличивается.

Козы бродят по голень в собственных нечистотах, перерабатывая корм в молоко. Слой навоза растет, постепенно перегнивая, и в нем в невероятном изобилии поселяются C. burnetii, «живые и здоровые, там, глубоко». За то время, как подобный загон заполняется полностью, даже одна зараженная коза может заразить большинство, если не всех своих соседок. Потом коз выводят из загона, запускают машины, ценный навоз вывозят для удобрения полей, а по ветру разлетаются миллиарды бактериальных частиц в мелкоклеточной, стойкой форме.

Высокоинтенсивное разведение молочных коз в голландском стиле — вот один из нескольких факторов, стоящих за последними вспышками заболевания, сказал Руст. Второй фактор сопутствует первому: близость к людям. Нидерланды — это густонаселенная страна; на территории размером примерно с половину штата Индиана проживает 16 миллионов человек, и многие молочные фермы расположены недалеко от городов. Третий фактор — погода: да, очень сухая весна, стоявшая каждый год после 2007-го, несомненно, лишь усугубила воздушно-капельное распространение бактерий. Кроме того, Руст подозревал, что есть и четвертый фактор: возможно, сказал он, даже сама природа микроба изменилась. Эволюционная случайность привела к экологическому скачку.

Молекулярные данные показали, что один из генетических штаммов бактерии — один из пятнадцати, что удалось идентифицировать его команде, — стал доминирующим.

— На всех фермах в зоне высокого риска, — под этим определением он имел в виду Северный Брабант и несколько соседних территорий, — а также на двух молочных фермах вне ее, — которые, уточнил он, тоже дали положительный анализ, — в 90 процентах образцов содержится один и тот же генотип. Мы называем его CbNL-01.

«CbNL-01» выглядит сложной криптограммой, но на самом деле значение аббревиатуры очень простое: «Coxiella burnetii, Нидерланды, генотип № 1». Настолько доминирующее распространение говорит о том, что мутация в этом штамме, судя по всему, сделала его особенно агрессивным, эффективным, заразным и свирепым.

Официальные лица Нидерландов пытались справиться с этим кризисом, предлагая сильные, но непоследовательные регуляторные меры. В июне 2008 г., вскоре после вспышки заболевания среди пациентов психиатрической клиники в Неймегене, Ку-лихорадка стала «подлежащим регистрации» заболеванием молочных коз и овец; это означает, что ветеринары обязаны сообщать государственным структурам о любых волнах выкидышей. (Подлежащим регистрации заболеванием человека ее объявили еще в 1975 г.) Еще одно правило, изданное в тот же день, запрещало фермерам вывозить навоз из зараженных загонов или загонов с глубокой подстилкой после уведомления о вспышке заболевания. Почти через год, в апреле 2009 г., когда вспышки на козоводческих фермах продолжились, а заболеваемость среди людей лишь выросла, ввели программу обязательной вакцинации от Ку-лихорадки. Этот приказ охватывал всех молочных коз и овец на фермах, где содержится больше пятидесяти животных, а также на зоопарки и «контактные фермы» вроде той, что в Неймегене, где с зараженными животными может близко контактировать широкая публика. К ноябрю 2009 г. за государственный счет было привито более четверти миллиона коз и овец, но заболеваемость среди людей в тот год росла с тревожной скоростью, и в голландских СМИ звучали беспокойные нотки. Так что в начале декабря 2009 г. объявили запрет на разведение коз: никаких больше беременных коз и козлят до дальнейших указаний. Но эти меры оказались уже недостаточными и запоздалыми. Многих коз уже повязали. Через неделю, по совету экспертной группы, правительство объявило, что все беременные козы и овцы (в том числе и недавно получившие вакцину) на зараженных молочных фермах будут уничтожены.

На зачистку отправили ветеринарные команды. Один фермер, ожидавший забойщиков, сказал репортеру, что его животные меньше испугаются, если он останется с ними, но «…я не знаю, смогу ли на это смотреть»[122]. Конечным результатом стали примерно пятьдесят тысяч мертвых коз и десятки обозленных, раздосадованных фермеров, которым, конечно, компенсировали стоимость всех убитых животных, но не финансовые убытки, которые они понесут, восстанавливая поголовья, и не эмоциональный стресс.

— Это было тяжело и для ветеринаров, и для ветеринарных консультантов, — сказал мне Хендрик-Ян Руст, явно основываясь на собственном опыте.

Несмотря на все эти меры, несмотря на полное исчезновение беременных коз в Нидерландах, Ку-лихорадка вместе с ними не исчезла — не полностью, не сразу. Бактерия все еще пряталась где-то в дикой природе. В мелкоклеточной, стойкой форме она могла жить в зловонных отходах на фермах до пяти месяцев. А в крупноклеточной форме — размножаться в самых разных животных. Очень стойкая, но не слишком привередливая, она умеет приспосабливаться к самым разным носителям; ее находили не только у коз и овец, но и у коров, грызунов, крыс, амеб и клещей. Предприимчивый организм, и, как отметил Макфарлейн Бёрнет, весьма гибкий.

Со временем предпринятые меры все же возымели действие. Прошла еще одна весна, на этот раз — почти без родившихся, что вовремя, что преждевременно, козлят. Заболеваемость среди людей тоже пошла на убыль. К середине июля 2010 г. лишь у 420 голландцев была диагностирована Ку-лихорадка. Официальные лица высказывали сдержанный оптимизм и заявляли, что кризис в здравоохранении удалось взять под контроль. Врачи смогли слегка расслабиться. Молочные фермеры оплакивали потери. Но ученые знали, что Coxiella burnetii не исчезла. Она долго ждала идеальных условий — и будет ждать их снова.

47

Вернемся в Австралию. Умный, ворчливый Макфарлейн Бёрнет занимался не только Ку-лихорадкой и пситтакозом: он еще и размышлял об инфекционных заболеваниях в целом, причем с точки зрения скорее не медика, а биолога. В конце 1930-х гг. он написал книгу на эту тему; на первых страницах он воздал должное великим основателям бактериологии из XIX в., особенно Пастеру и Коху, которые наконец-то нашли рациональное объяснение тому, почему нужно пить чистую воду, избавляться от нечистот, не есть гнилую пищу и соблюдать стерильность при хирургических операциях. Панегирик закончился на второй странице, после чего Бёрнет заговорил уже по делу.

Эти великие ученые и их коллеги, писал он, «были в целом слишком заняты, чтобы думать о чем-либо, кроме болезней, вызываемых бактериями, и о том, как их можно предотвратить»[123]. Они уделяли мало внимания микробам как формам жизни и тому, «как их природа и деятельность вписываются в общую картину жизни». Большинство бактериологов получали медицинскую подготовку, — собственно, и сам Бёрнет тоже, прежде чем заняться бактериологическими исследованиями, — и «их интерес в общих биологических проблемах был довольно ограничен». Их волновало лечение и профилактика заболеваний, что, конечно, хорошо; но они не думали об инфицировании как о биологическом явлении, взаимоотношении между живыми существами, не менее фундаментально важном, чем другие подобные отношения — хищничество, конкуренция, детритофагия. Целью Бёрнета было исправить этот пробел. Он опубликовал «Биологические аспекты инфекционных заболеваний» в 1940 г.; книга стала эпохальным трудом на пути к современному пониманию зоонозов на густонаселенной, меняющейся планете.

Бёрнет не утверждал, что этот более широкий взгляд является его уникальным изобретением. Он понимал, что это целая тенденция, и очень полезная. Биохимики начали применять свои методы для решения вопросов, связанных с заболеваниями, и весьма успешно; повысился и интерес к организмам (даже одноклеточным) как высокоадаптивным существам с собственным циклом жизни в дикой природе. Он писал:

«Другие ученые, знающие о современных достижениях биологии, обнаружили, что об инфекционных заболеваниях можно с большой выгодой рассуждать с экологической точки зрения как о борьбе за существование между человеком и микроорганизмами, по своей сути похожей на многие другие типы межвидовой конкуренции в природе»[124].

Курсив мой. Рассуждения «с экологической точки зрения» и о «борьбе за существование» (прямая цитата из Дарвина) — это именно то, что предложил нам Бёрнет. Его книга — об экологии и эволюции патогенов.

Он предпочитал термин «паразиты», используя его в более широком смысле. «Паразитический образ жизни по сути своей схож с таковым у хищных плотоядных. Это всего лишь еще один способ добывать пищу из живых тканей», хотя у паразитов потребление происходит медленнее и в основном внутри жертвы[125]. Малые существа съедают больших, обычно — изнутри. Вот к чему я подводил в самом начале, когда писал о львах и антилопах, совах и мышах. Главная проблема, с которой сталкивается паразит в долгосрочной перспективе, как отмечал Бёрнет, — это вопрос передачи: как передавать потомство от одного носителя к другому? Для решения этой простой задачи появились самые разнообразные методы и свойства: массовое размножение, воздушно-капельный путь передачи, стойкие к окружающей среде этапы жизненного цикла (например, мелкоклеточная форма C. burnetii), прямая передача через кровь и другие телесные жидкости, влияние на поведение носителя (например, вирус бешенства заставляет зараженных животных кусаться), передача через промежуточных и усиливающих носителей, использование насекомых и паукообразных-переносчиков как способа передвижения и доставки. «Впрочем, совершенно ясно, — писал Бёрнет, — что каким бы способом паразит не передавался от одного носителя к другому, повышение плотности уязвимого населения будет способствовать его распространению от зараженных носителей к незараженным»[126]. Повышенная плотность: чем больше носителей, тем легче патогену процветать. Макфарлейн Бёрнет, возможно, читал ранние математические работы об инфекционных заболеваниях — дифференциальные уравнения Рональда Росса, статью Кермака и Маккендрика от 1927 г., — а может быть, и нет, но он излагал некоторые выводы из них простым английским языком, написав книгу, которая оказалась одновременно авторитетной и понятной.

Исправленную и дополненную версию «Биологических аспектов инфекционных заболеваний» переиздали в 1972 г. под названием «Естественная история инфекционных заболеваний». Хотя сейчас, конечно, даже дополненная версия кажется устаревшей (с тех пор появились новые заболевания, новые знания и новые методы), но в свое время она стала очень ценным вкладом в отрасль. Там не было никаких сложных математических моделей — лишь простой рассказ о том, чем занимаются специалисты по инфекционным болезням и чем они должны заниматься. А должны они, по мнению Бёрнета, думать об инфекционных патогенах с экологической и эволюционной точек зрения, а не только с медицинской.

Попугайная болезнь стала для него одним из образцовых примеров. Она привлекала его своей связью с Австралией (он считал ее местной болячкой), глобальным распространением, а также тем, что иллюстрировала его любимую точку зрения. «Как и многие другие инфекционные болезни, пситтакоз был изначально открыт как серьезное эпидемическое заболевание людей, но, когда мы постепенно начали понимать его природу, стало ясно, что эпидемическая фаза — всего лишь случайное и сравнительно необычное явление»[127]. То есть, если проще, бактерия просто живет своей жизнью, и заражение людей — всего лишь часть этой жизни, причем далеко не главная.

Бёрнет пересказал историю о волнистых попугайчиках, которых разводили в Калифорнии, диких австралийских какаду, заражение небогатых мельбурнских птицеводов от птиц из тесного маленького сарайчика мистера Икс. Пситтакоз, отмечал Бёрнет, обычно не очень заразен. Его эндемичная среда — популяции диких птиц, и он почти не приносит проблем. Можно вполне разумно предположить, что, «если бы эти какаду вели естественный образ жизни в дикой природе, у них ни за что бы не развились симптомы»[128]. Но вот птицелов, а потом посредник, мистер Икс, нарушили их естественный уклад жизни. «В неволе, в тесноте, в грязи, без физических нагрузок и солнечного света проявление любой латентной инфекции вполне ожидаемо». Именно стрессовые условия позволили Chlamydophila psittaci (под этим именем позже, после другой таксономической ревизии, стала известна Rickettsia psittaci) размножиться и вызвать болезнь.

Этот случай и другие похожие, писал Бёрнет, воплощают собой общую истину об инфекционных заболеваниях. «Это конфликт между человеком и его паразитами, который в неизменной среде обычно приходит к динамическому равновесию, пиковому состоянию, при котором оба вида могут выживать сколь угодно долго. Человек, однако, живет в среде, постоянно меняющейся из-за его деятельности, и немногие его болезни достигли такого же равновесия»[129]. Бёрнет был прав в своих глобальных идеях, в том числе и в этой: разрушение окружающей среды людьми вызывает эпидемии. Тем не менее он не смог предсказать конкретных вещей, которые случатся в будущем. Книга была опубликована в 1940 г. и, кроме пситтакоза, он рассматривал в ней еще несколько инфекционных заболеваний: дифтерию, грипп, туберкулез, чуму, холеру, малярию, желтую лихорадку. То были старые, всем известные, печально знаменитые болезни, которые довольно легко распознать, но которые еще недостаточно хорошо понимают. Наша современная эпоха новых вирусов осталась за пределами его «радара».

48

Бёрнет не упоминал болезнь Лайма, но, поскольку у нее есть одно важное общее свойство с Ку-лихорадкой и пситтакозом, я расскажу о ней. Самое главное в этой новой (или возвращающейся) инфекции — в том, что она вызывается не вирусом. Патоген, вызывающий болезнь Лайма, подобно Coxiella burnetii и Chlamydophila psittaci, — это аномальная, изобретательная бактерия.

С другой стороны, в отличие от Ку-лихорадки и пситтакоза, болезнь Лайма — очень противоречивая тема. Некоторая часть научного и медицинского сообщества, а также жертвы и предполагаемые жертвы, не могут даже прийти к согласию (особенно не могут прийти к согласию) о том, кто болен, а кто — нет. В 2009 г. в США было выявлено почти тридцать тысяч случаев болезни Лайма, а среднегодовой показатель за первое десятилетие XXI в. составил больше двадцати тысяч. Если вы живете в Америке, то, вполне возможно, знаете кого-то, кто переболел болезнью Лайма, или даже вы переболели ею сами. По любой возможной системе подсчета это самая распространенная трансмиссивная болезнь[130] в США. Но что такое эти тридцать тысяч в год — реальное общее количество заболевших американцев или лишь небольшая доля от настоящего числа случаев, большинство из которых остаются недиагностированными? Существует ли на самом деле так называемая «хроническая болезнь Лайма», которая умеет избегать обнаружения с помощью обычной диагностики, держится, несмотря на прописанное лечение антибиотиками, и вызывает ужасные страдания у людей, которые не могут убедить врачей или страховые компании, что на самом деле больны[131]? Действительно ли Borrelia burgdorferi прячется в организме, а потом каким-то образом активизируется?

Разногласия по этим вопросам тянутся повсюду, от кабинета терапевта до зала суда; болезнь Лайма, таким образом, стала не только самой распространенной инфекцией в своей категории, но и самой до странности политизированной. Например, в 2006 г. Американское общество инфекционных заболеваний (IDSA) в рекомендациях по лечению прямо заявило, что «хроническая болезнь Лайма» — это иллюзия. Вот точная формулировка: «Не существует убедительных биологических доказательств наличия симптоматической хронической инфекции B. burgdorferi у пациентов, прошедших рекомендованные курсы лечения от болезни Лайма»[132]. Рекомендованные курсы лечения (от двух до четырех недель приема антибиотиков, например, доксициклина или амоксициллина) полностью излечивают заболевание. А вот то, что IDSA осторожно назвало «пост-лаймовым синдромом», — уже совсем другой вопрос[133]. Авторы статьи подразумевали, что у таких людей просто не все в порядке с головой. Такое пренебрежительное отношение к возможности развития длительной болезни Лайма разозлило многих страдающих от загадочных симптомов пациентов, которые искренне считали, что у них именно хроническая болезнь Лайма, и их (по совету некоторых частных врачей, которые пошли против указаний IDSA) необходимо лечить высокими дозами антибиотиков, вводимыми внутривенно в течение намного более длительного периода — нескольких месяцев или лет. Подобное лечение, с точки зрения обычной медицины, может быть вредным для здоровья пациента. Кроме того, страховые компании тоже не горят желанием его оплачивать.

В конце 2006 г. генеральный прокурор Коннектикута Ричард Блюменталь (позже — сенатор США) открыл антитрестовское дело против IDSA и его рекомендаций по лечению болезни Лайма. Нет ли в них конфликта интересов? Блюменталь считал, что есть. Комиссия IDSA по рекомендациям для лечения болезни Лайма подорвала к себе доверие, заявил он, «позволив лицам с финансовыми интересами — в фармацевтических компаниях, диагностических тестах для болезни Лайма, патентах и консультационных договорах со страховыми компаниями — отбросить все противоречащие медицинские доказательства и мнения»[134]. Он, впрочем, подчеркнул, что под подозрением находится только процесс формулирования правил и рекомендаций, а не сами научные данные. Через два года IDSA и Блюменталь договорились о компромиссной сделке: рекомендации будут рассмотрены новой независимой комиссией. В 2010 г. независимая комиссия единогласно утвердила существующие рекомендации. Они тоже не обнаружили «убедительных доказательств существования хронической болезни Лайма»[135]. Более того, предупреждали они, долгосрочное лечение внутривенным введением антибиотиков хуже, чем просто бесполезно: оно может привести к смертоносным заражениям крови, тяжелым реакциям на лекарства, разрушению нормальной кишечной флоры (уничтожению полезных бактерий, которые помогают людям с пищеварением), последующей диарее после того, как ее место займут новые бактерии, а также появлению антибиотикорезистентных «супермикробов», которые угрожают не только пациентам, проходящим подобное лечение, но и всем нам.

Вся эта история усложняется еще и тем, что болезнь Лайма, конечно, выглядит новой проблемой, которую до 1975 г. не замечали, но она, скорее всего, существует уже довольно долго, причем не только в США, но и в Европе, и в Азии. Много десятилетий ее обнаруживали редко и, так сказать, по частям, симптоматически, не зная, что это единый синдром с единой причиной. Лишь в ретроспективе эти разрозненные части удалось объединить в цельную картину и дать ей имя.

«Доисторический период» заболевания начался в 1909 г., когда шведский дерматолог Арвид Афцелиус сообщил о заболевании женщины, укушенной овечьим клещом: у нее началась розовая сыпь, распространявшаяся концентрическими кругами. Афцелиус назвал болезнь erythema migrans («мигрирующая эритема») и написал о ней в немецком журнале, в основном посвященном сифилису, — эта болезнь тогда весьма беспокоила дерматологов. (Определенное сходство на самом деле есть: сифилис вызывается бактерией-спирохетой, а патоген болезни Лайма, Borrelia burgdorferi, тоже принадлежит к этой же группе спиралеобразных существ.) Афцелиус не утверждал, что знает причину появления сыпи, но в следующие двенадцать лет заметил такую же эритему еще у пяти пациентов. Другие европейские врачи тоже начали замечать подобные кольцевидные сыпи, сильно напоминавшие мишени с красной точкой в середине. В некоторых случаях сыпь ассоциировалась с укусом неизвестного членистоногого (насекомого, паука, клеща?) и часто сопровождалась более серьезными симптомами. Свен Хеллерстрём, еще один шведский дерматолог, в 1930 г. сообщил, что принимал пациента с характерной красной сыпью и менингитом. С годами Хеллерстрём обнаружил, что кольцевидная эритема, которая вызывается укусом клеща и иногда сопровождается менингитом, не такая уж и редкость в окрестностях Стокгольма.

Почти через двадцать лет после своего первого сообщения доктор Хеллерстрём пересек Атлантический океан и прибыл на медицинскую конференцию в Цинциннати, чтобы рассказать о своей работе. Причиной синдрома с сыпью и менингитом, заявил он, является спирохета. Поскольку спонсором конференции выступала Южная медицинская ассоциация, речь Хеллерстрёма была напечатана в Southern Journal of Medicine, издании, где обычно не публикуют работы шведских врачей. Публикации Афцелиуса, Хеллерстрёма и других не получили широкой известности, и, конечно же, тогда не было ни интернета, ни Google, ни PubMed, — никаких способов найти малоизвестную статью, нажав несколько кнопок. Тогда приходилось полагаться на хорошую память, широкую образованность и удачу.

И, в конце концов, они помогли. Прошло еще двадцать лет, и у Рудольфа Скрименти, еще одного дерматолога, практиковавшего в Милуоки, появился повод вспомнить о статье Хеллерстрёма, которую он читал еще студентом. В 1970 г. Скрименти стал первым врачом, сообщившим о случае erythema migrans в Америке. Его пациент, коллега-врач, был укушен клещом во время охоты на тетеревов в центральном Висконсине; сыпь распространялась от места укуса, в конце концов, покрыв почти всю грудь, правую подмышку и спину. Скрименти вылечил симптомы пенициллином. В кратком опубликованном отчете он повторил предположение Хеллерстрёма, что причиной болезни может быть спирохета, но Скрименти не смог ее обнаружить.

Все эти медицинские работы были доступны — хотя, конечно, чтобы их достать, приходилось покопаться, — когда врачи из Школы медицины Йельского университета услышали о скоплении случаев ювенильного артрита в Лайме, штат Коннектикут. Одним из этих врачей был Аллен Стир, аспирант из отдела ревматологии. Ревматология — это наука, изучающая заболевания суставов вроде ревматоидного артрита, который является аутоиммунным, а не инфекционным заболеванием. Стир отлично понимал, что скопления случаев ревматоидного артрита просто не может быть. Он не передается от одного пациента другому. Он не заражает людей через питьевую воду. Он не летает по воздуху, как Ку-лихорадка… или?‥

Стир с коллегами изучили случаи, о которых им сообщили, потом проделали собственную эпидемиологическую работу, нашли множество других случаев примерно в той же области, после чего дали синдрому название «артрит Лайма»[136]. Кроме того, группа Стила обратила внимание на ассоциированный синдром у немалой части пациентов: кольцевидную красную сыпь. Другие медики из Коннектикута и близлежащих районов штата Нью-Йорк тоже обнаружили это странное воспаление кожи и задумались. Оно вызвано укусом насекомого? Это, случайно, не та самая болезнь, erythema migrans, которую описывали в европейской литературе? Примерно в это время, летом 1976 г. полевой биолог Джо Дохан, работавший в лесу в нескольких милях к востоку от Лайма, снял со своей ноги клеща и бросил его в банку. Дохан заметил клеща, потому что этот клещ укусил его совсем не так, как другие, с которыми ему доводилось иметь дело раньше: ощущение напоминали слабый, но болезненный укол. Через три дня у него начала появляться сыпь. Красный круг постепенно рос, и он вспомнил недавно прочитанную статью о работе Аллена Стира. Он позвонил Стиру, записался к нему на прием, прошел медобследование и отдал ему клеща.

Найденный Доханом клещ относился к виду Ixodes scapularis, черноногих клещей (в Штатах их обычно называют «оленьими клещами»), широко распространенных на востоке и Среднем Западе США. Это стало важной, но противоречивой уликой в деле о болезни Лайма, которая одновременно привела к важным выводам и запутала ситуацию. Важные выводы появились первыми. Полевая работа в низине реки Коннектикут показала, что клещи Ixodes scapularis намного более распространены в рощицах и кустах на восточном берегу реки — там, где находится деревня Лайм, — чем на западном. Это открытие вкупе с гораздо более широким распространением случаев болезни на восточном берегу лишь усилило подозрение, что переносчиком действительно является «олений клещ»; к тому времени даже Стил и его коллеги-ревматологи уже отказались от термина «артрит Лайма» в пользу «болезни Лайма»[137].

Но потом ситуация начала медленно запутываться. Если «олений клещ» переносит патоген (каким бы он ни был) и заражает людей вроде Джо Дохана, кусая их, то логика должна быть простой: много заболевших людей — много клещей, много клещей — значит, в пригородных лесах на побережье Коннектикута водится много оленей. Правильно?

Нет. Это целая экосистема, сложная, как шахматы, а не простенькая настольная игра вроде шашек, и причинно-следственные связи здесь совсем не так прямолинейны. «Олений клещ», как показали дальнейшие исследования, ведет весьма сложную жизнь.

49

Вилли Бургдорфер тем временем совершил важнейшее открытие, обнаружив сам патоген. Он дал имя и биологическую идентификацию патогену, который вызвал таинственную вспышку болезни.

Бургдорфер родился и выучился на микробиолога в Швейцарии. У него была широченная челюсть, хитрая улыбка, большая, как у Нильса Бора, голова, а еще он очень интересовался медицинской энтомологией. Он написал докторскую диссертацию о переносимой клещами спирохете Borrelia duttonii, которая вызывает в Африке болезнь, известную как возвратный тиф. В рамках этого проекта Бургдорфер вскрыл буквально тысячи клещей, чтобы исследовать их внутренности. Кроме того, он изобрел быструю, практичную методику определения, является ли клещ переносчиком спирохеты: для этого нужно оторвать ему ногу и посмотреть в микроскоп на вытекшую телесную жидкость (гемолимфу). Переехав в США, в 1952 г. он поступил на работу в лабораторию «Рокки-Маунтин» в Гамильтоне, штат Монтана, — ту самую, где Геральд Кокс и Гордон Дэвис изучали Ку-лихорадку. Собственно, Дэвис поначалу был его научным руководителем, и пару лет Бургдорфер продолжал изучать спирохеты Borrelia (и разновидности возвратного тифа, которые они вызывают в Америке) в колониях клещей, которых Дэвис содержал в неволе. Одни ученые работают в лабораториях с дрозофилами, другие — с тщательно выведенными мышами; Дэвис и Бургдорфер же держали у себя клетки, кишевшие клещами.

Но потом ветер переменился: высокопоставленный администратор сообщил молодому Вилли Бургдорферу, что возвратный тиф — это «болезнь прошлого», и ее исследование больше не будет финансироваться государством, так что ему лучше будет подумать о смене специализации[138]. Сам Бургдорфер много позже вспоминал, что последовал этому совету лишь частично. Он сумел сохранить работу в лаборатории «Рокки-Маунтин» (которая осталась ведущим исследовательским учреждением, несмотря на географическое положение), занимаясь в основном чумой, пятнистой лихорадкой Скалистых гор и другими печально знаменитыми заболеваниями, а спирохетами, которых переносят клещи, занимался «в свободное время». Когда Гордон Дэвис ушел на пенсию, Бургдорфер получил от него в «наследство» лаборанта и колонии клещей. Все это стало отличной подготовкой для роли, которую ему было суждено сыграть в изучении болезни Лайма.

Почти через три десятилетия, незадолго до окончания его собственной карьеры, интерес, который Бургдорфер пронес через всю жизнь, вдруг приобрел важнейшее значение. К концу 1970-х Аллен Стир и другие начали подозревать, что болезнь, которую поначалу окрестили «артритом Лайма», на самом деле является переносимым клещами инфекционным заболеванием, которое поразило 512 пациентов, в основном на северо-восточном побережье и в Висконсине. Вскоре в CDC сообщили о сотнях новых случаев. Примерно в то же время семейный врач в Шелтер-Айленде, штат Нью-Йорк (этот городок находится напротив Лайма, на другой стороне пролива Лонг-Айленд), лечил пациентов с похожими историями болезни — необычными лихорадочными недугами, которые переносились клещами. В Шелтер-Айленде, небольшом, но не очень здоровом местечке, ходили и другие клещевые заболевания, так что болезнь Лайма была лишь одной из нескольких рассматриваемых гипотез. Затем партию клещей, собранных с низкой растительности в Шелтер-Айленде, отправили в лабораторию Бургдорфера в Монтане; тот вскрыл им брюшные полости и обнаружил, что более 60 процентов из них переносят какую-то спирохету. «После этого нам никогда больше не говорили: “Да бросайте вы этих спирохет”», — позже вспоминал Бургдорфер[139]. Спирохетология снова стала модной. В этих клещах жили маленькие спиралеобразные существа.

Когда Бургдорфер с коллегами напустили зараженных клещей на белых лабораторных кроликов, у кроликов развилась кольцеобразная сыпь на коже, которая волнами распространялась от места укуса, — точно такая же, как часто наблюдается и у пациентов-людей. Затем группа Бургдорфера вырастила спирохету из клещей в культуре и протестировала ее на антитела в сыворотке крови пациентов с болезнью Лайма. Положительные результаты анализов и кожная реакция кроликов доказали, что им удалось найти патоген болезни Лайма. Вот так Бургдорфер нашел себе, как он позже выразился, «место в центре Лайм-внимания»[140]. Когда другие ученые вскоре составили формальную идентификацию спирохеты, они назвали ее Borrelia burgdorferi — в его честь. У этой истории с изящными лабораторными опытами оставался лишь один недостаток: видовую принадлежность клещей определить так и не удалось.

50

С этим возникло два затруднения; одно из них более интересно для наших целей, чем другое. «Неинтересное» затруднение было связано с научным названием. Что за клещ переносил спирохету, вызывающую болезнь Лайма, в прибрежных регионах Новой Англии — Ixodes scapularis или же некий похожий, но еще не описанный вид, которому нужно дать собственное научное название? На какое-то время клеща-переносчика болезни Лайма назвали Ixodes dammini, но дальнейшие таксономические исследования показали ошибочность данного наименования, и в 1993 г. ему вернули прежнее имя — Ixodes scapularis. Это «перетягивание каната» — просто вопрос таксономической практики, отражение хронического конфликта между разделителями (теми, кто стараются выделить как можно больше видов и подвидов) и укрупнителями (теми, кто предпочитают, чтобы видов было меньше). Разделители временно восторжествовали, но победили в результате укрупнители.

Второе затруднение, которое имело более важные последствия, оказалось связано с менее формальным наименованием клеща. Ixodes scapularis в быту обычно называли черноногим клещом. Когда из него по ошибке выделили новый вид, этот вид получил другое неформальное (но не слишком распространенное) название, «северо-восточный олений иксодовый клещ Даммина». Эту неуклюжую фразу позже сократили до просто «оленьего клеща». Имя, конечно же, влияет на восприятие, и название «олений клещ» лишь укрепило неправильные представления об этом маленьком существе: это кровососущее, переносящее болезни членистоногое якобы связано с оленями, и только с ними. А вот и нет.

Название «олений клещ» привело к ошибочным, зацикленным рассуждениям. Если белохвостые олени — это животные-носители, кровью которых питаются «оленьи клещи», а «оленьи клещи» переносят болезнь Лайма и заражают ею людей, из этого должно логически следовать, что чем больше популяция оленей, тем выше заболеваемость среди людей. Это рассуждение действительно логично, но ошибочно. Силлогизм сам по себе правильный, только вот первый посыл слишком упрощен и вводит в заблуждение. «Оленьи клещи» вида Ixodes scapularis не питаются кровью оленей.

Эколог Ричард Остфельд немало сделал, чтобы избавиться от этого непонимания. Остфельд два десятилетия изучал одну экосистему в пригороде Нью-Йорка, в которой обитает Borrelia burgdorferi. Еще он рассмотрел исследования, сделанные в других местах, и (временами ошибочные) выводы, сделанные из них. Белохвостые олени, как он узнал, лишь отвлекают нас и вводят в заблуждение. Книга Остфельда Lyme Disease: The Ecology of a Complex System («Болезнь Лайма: экология сложной системы») вышла в 2011 г. «Предположение, что риск болезни Лайма тесно связан с популяцией оленей, было сделано на основе полевых исследований, которые начались вскоре после открытия бактериальной природы болезни Лайма и клещей-переносчиков этих бактерий», — писал он[141]. Эти исследования были очень тщательными и энергичными, отмечал он, но ученых, судя по всему, вело стремление как можно скорее найти простой ответ, который позволит принять меры по здравоохранению. Они «охотились на виновников — критический вид». В одной журнальной статье назвали белохвостого оленя «главным носителем» клеща[142]. В другом исследовании говорится, что олени — это «неотъемлемая часть» решения загадки с болезнью Лайма в Северной Америке. Еще одна обзорная статья, великолепная со всех других точек зрения, написанная врачом, отлично понимавшим все медицинские тонкости, пришла к тому же выводу в попытке объяснить, почему болезнь Лайма проявилась только в последние десятилетия: «Если спирохета Лайма существует так долго, почему же медицине стало известно о ней совсем недавно? На этот вопрос можно ответить всего одним словом: олени». Все были согласны в одном: олени, олени, олени. Этот ответ из одного слова указывал на прагматичное решение проблемы с болезнью Лайма: чем меньше белохвостых оленей, тем меньше будет зараженных клещей.

И это решение попробовали применить на практике. В одном из экспериментов на небольшом островке неподалеку от Кейп-Кода биологическая служба штата застрелила 70 процентов оленей; затем ученые оценили, как это повлияло на популяцию клещей, подсчитав количество маленьких незрелых клещей на одном из видов мышей. Результат: количество клещей на мышах оказалась по крайней мере таким же высоким, как до уничтожения оленей. После этого охоту на оленей с целью снижения популяции поощряли в некоторых районах Мэна, Массачусетса, Коннектикута и Нью-Джерси; ученые опять-таки наблюдали за тем, как это подействует на популяции клещей. Город Дувр, штат Массачусетс, например, недавно объявил первую охоту на оленей в окрестностях города, следуя рекомендациям местной комиссии по здравоохранению и Комитета по болезни Лайма. Охотники убили девятнадцать оленей (шестнадцать самок и трех самцов), после чего в одной дуврской газете уверенно заявили: «Чем выше количество оленей в регионе, тем выше вероятность передачи болезни Лайма людям»[143].

Ну… на самом деле — нет. Эта простая формула настолько же ложна, насколько и гипотеза о болотных испарениях, вызывающих малярию.

Главная предпосылка всех этих гражданских акций — в том, что на вышеупомянутых территориях развелось «слишком много» оленей, и именно это перенаселение является причиной того, что с 1975 г. болезнь Лайма поражает людей. И это даже в чем-то верно — там реально живет очень много оленей. Популяция оленей на северо-востоке США резко выросла (благодаря восстановлению лесов, отсутствию крупных хищников, сокращению охоты со стороны людей и другим факторам) по сравнению с трудными временами XVIII и XIX вв. Возможно, сейчас в Коннектикуте живет больше оленей, чем до Пекотской войны 1637 г. Но это изобилие белохвостых оленей, как показала работа Остфельда, скорее всего, вообще никак не влияет на риск подхватить болезнь Лайма, когда вы, например, прогуливаетесь по лесу Кокапонсет. Но почему?

«Любая инфекционная болезнь по сути своей является экологической системой», — писал Остфельд[144]. А экология — это сложно.

51

Рик Остфельд сидел в своем кабинете в Институте изучения экосистем имени Кэри в Миллбруке, штат Нью-Йорк. На стенах и двери висели бумажки с шутками о клещах. Он сказал мне, что по вопросу оленей и болезни Лайма является «еретиком». Но он — еретик с данными, а не тот, кто прислушивается к голосам откровения.

Остфельд — подтянутый, веселый мужчина за пятьдесят, с короткими темно-русыми волосами, в овальных очках. Главный объект его исследований — мелкие млекопитающие. Он изучает их взаимодействие, факторы, влияющие на их ареал и изобилие, эффект от их присутствия и отсутствия, микробов, которые они переносят. С начала 1990-х гг. он и его помощники из Института Кэри поймали десятки тысяч мелких млекопитающих в лесах Миллбрука и окрестных территорий — в основном мышей, бурундуков, белок и бурозубок, но иногда попадались даже животные покрупнее — опоссумы, скунсы и еноты. Поначалу его исследования не имели никакого отношения к болезни Лайма: он отслеживал популяционные циклы местного грызуна, белоногой мыши. Многие виды мелких млекопитающих демонстрируют популяционную цикличность: один год их встречается сравнительно мало, на следующий год они появляются в изобилии, еще через год — в еще большем изобилии, а потом снова скатываются к немногочисленности, словно ими управляет некий таинственный ритм. Многие экологи млекопитающих изучали такие циклы, пытаясь определить их причины. Что вызывает эти бумы и спады?

Остфельда больше интересовали последствия. Когда животное А размножается в необычайном изобилии, как это влияет на популяции животных Б, В и Г? В частности, ему было интересно, может ли высокая популяция мышей служить контролирующим фактором для популяции одной моли-вредителя, поедая их гусениц? Отлавливая животных, осматривая их и выпуская обратно на волю с бирками на ушах, он заметил, что их уши покрыты маленькими, как точки на бумаге, черными тельцами: личинками клещей. Мыши были заражены. Они поставляли кровь на обед незрелым стадиям развития Ixodes scapularis, которых Остфельд знал как черноногих (а не «оленьих») клещей. «Так меня заинтересовала экология болезни Лайма», — писал он в предисловии к книге[145].

За эти двадцать лет — животное к животному, клещ к клещу — Остфельд и его команда собрали огромный объем данных, и их работа все продолжается. Они используют ловушки Sherman (от компании H. B. Sherman из Таллахасси, очень уважаемого поставщика) с приманкой из овса, размещенные на земле в лесу. Большинство пойманных животных они выпускают живыми, предварительно осмотрев, чтобы проверить состояние здоровья и удалить с них клещей. Биологи, занимающиеся мелкими млекопитающими, — вроде Остфельда, — для которых протокол «поймай и выпусти» — это ежедневная рутина сбора данных, обычно очень хорошо — мягко, но эффективно — обращаются с живыми грызунами. Подчиненные Остфельда обнаружили, что примерно за минуту внимательного осмотра могут обнаружить до 90 процентов клещей на мыши. (Они измеряли тщательность полевых исследований следующим образом: после минутного осмотра забирали некоторых мышей в лабораторию и держали их в клетках до тех пор, пока все клещи не отвалятся и не упадут в стоящую под клеткой кастрюлю. Потом они искали клещей в мышином помете и другом мусоре — «неприятная и сложная задача», вспоминал Остфельд[146], — и сравнивали полное количество с тем, что удалось найти при полевом осмотре.) На бурундуках метод быстрого визуального осмотра работал почти так же хорошо. На других мелких животных, в том числе белках и бурозубках, клещей было больше, и они с трудом поддавались подсчету, но группа Остфельда все равно смогла сделать довольно точные прикидки.

Личинки клещей крохотного размера; и даже на масковых бурозубках, которые весят всего пять граммов (примерно столько же, сколько две десятицентовые монетки), в среднем можно найти около пятидесяти пяти клещей, как обнаружили ученые. Немалая степень заражения для такого маленького, изящного существа. Короткохвостые бурозубки, которые немного покрупнее, несли на себе в среднем по шестьдесят три клеща.

По прикидкам Остфельда (тоже сделанным на основе данных, полученных при отлове животных), на одном акре (около 4000 м^2) лесной территории вокруг Миллбрука живет около десяти короткохвостых бурозубок, так что клещей на них получается целая куча — леса, можно сказать, кишат кровожадными членистоногими, и это довольно-таки пугает — даже если местные черноногие клещи никогда в жизни не пробовали ничего, кроме крови бурозубок.

Только вот они пробуют не только ее. Цикл жизни клеща довольно сложен. Как и насекомые, черноногий клещ проходит метаморфоз: сначала две незрелые стадии (личинка и нимфа), потом взрослая особь. На каждом из этих этапов клещу требуется одна-единственная порция крови от носителя-позвоночного, чтобы запустить преобразования; взрослому клещу нужна еще одна порция крови, чтобы получить достаточно энергии и белков для размножения. В большинстве случаев носитель-позвоночное — млекопитающее, хотя клещи могут также жить на ящерицах или птицах, которые вьют гнезда на земле, например, бурых короткоклювых дроздах. Собственно говоря, черноногий клещ такой универсал, что его «меню» носителей включает более сотни североамериканских позвоночных, от малиновок до коров, от белок до собак, от сцинков до скунсов, от опоссумов до людей.

— Эти клещи невероятно эклектичны в своих вкусах, — сказал мне Остфельд.

Взрослая самка клеща зимует с животом, полным крови, а потом весной откладывает яйца, и из них к середине лета вылупляются личинки. И на незрелых стадиях, и на зрелой клещи не могут передвигаться слишком быстро или слишком далеко. Они не летают. Акробатическими умениями, как блохи или ногохвостки, они тоже похвастаться не могут. Они ползают, как маленькие черепашки. Но зато они «невероятно чувствительны» к химическим и физическим сигналам, по словам Остфельда, и таким образом «могут находить безопасные места для зимовки и носителей, испускающих углекислый газ и инфракрасное излучение»[147]. Они вынюхивают свою пищу. Они, может быть, и не слишком ловкие, но зато внимательные, всегда настороже и не упускают ни единой возможности.

Полный цикл жизни клеща длится два года и включает в себя три отдельных эпизода паразитического выпивания крови, каждый из которых может проходить на разном позвоночном-носителе. Акарологи (биологи, изучающие клещей) придумали замечательный возвышенный термин для процесса, когда клещ забирается на стебель травы или на край листа, вытягивает передние ноги, принюхивается к сигналам и готовится схватиться за нового носителя: «искание»[148]. Чем мельче клещ на том или ином этапе своей жизни, тем ниже к земле проходят искания. Именно из-за этого, как показали данные Остфельда и коллег, два вышеупомянутых вида бурозубок обеспечивают питанием почти 30 процентов всех личинок, найденных в исследуемой области. Второй по важности носитель личинок клеща — белоногая мышь.

Белохвостые олени, похоже, играют совсем иную роль. Они важны в основном для взрослых клещей — причем важна не столько их кровь: именно на них самцы черноногих клещей часто встречаются с самками. Белохвостый олень в коннектикутском лесу в ноябре чем-то напоминает забитый до отказа бар для холостяков в Нижнем Манхэттене вечером в пятницу. На одной несчастной лани может жить до тысячи взрослых черноногих клещей. Спаривание проходит довольно бесцеремонно: клещ-самец, разгуливающий по коже оленя, натыкается на сидящую неподвижно самку — она слишком занята питьем крови, чтобы обращать на что-то внимание. В общем, романтики в сексе паукообразных не ищите. После того как самка напьется, а самец наиграется, они спрыгивают с оленя, уступая место другим. Учитывая такую текучку, за четыре недели сезона размножения клещей один белохвостый олень может стать источником крови более чем для двух миллионов оплодотворенных яиц клещей. Если хотя бы половина из них выживет, один олень даст жизнь миллиону личинок.

Все эти данные и вычисления и превратили Рика Остфельда в еретика по вопросу значимости оленей для системы болезни Лайма. Господствующее предположение звучало так: чем больше оленей, тем больше клещей и, следовательно, тем выше риск заболевания.

— Но на самом деле, похоже, достаточно всего нескольких оленей для поддержания обильной популяции клещей, — рассказал он. Более важными факторами риска для местности вроде коннектикутского побережья, как оказалось, являются популяции белоногих мышей и бурозубок. Кто бы мог подумать?

Но подождите. Мы имеем дело с экологией и, следовательно, со сложными структурами, так что нужно рассмотреть еще два фактора. Один из них не меняется, другой — переменный. Неизменный факт состоит в том, что инфекция Borrelia burgdorferi не передается вертикально между черноногими клещами. Если проще: она не наследственная. Из миллионов личинок клещей, вылупившихся после того, как самки напились оленьей крови, ни одна не будет носителем B. burgdorferi — даже если и их мать, и олень были заражены. Младенцы-клещи приходят в этот мир чистыми и здоровыми. Каждое поколение клещей заражается заново. Обычно происходит следующее: личинка клеща подхватывает спирохету, когда питается кровью зараженного носителя — мыши, бурозубки, кого угодно. Потом она линяет и превращается в нимфу, и если нимфа получает свою порцию крови от незараженного носителя, она передает ему инфекцию через слюну, которая действует как антикоагулянт.

— Если бы млекопитающие не заражали клещей, — сказал Остфельд, — клещи бы потом не заражали млекопитающих.

Подобная взаимная заразность помогает поддерживать превалентность B. burgdorferi на высоком уровне и среди клещей, и среди носителей.

С неизменным фактом ненаследственности связан переменный фактор, который Остфельд и другие ученые называют «резервуарной компетентностью»[149]. Резервуарная компетентность — это вероятность, с которой данное животное-носитель, если оно заражено, передаст инфекцию кормящемуся клещу. Резервуарная компетентность разных видов животных различается, скорее всего, она зависит от силы иммунной реакции на патоген. Если иммунная реакция слаба, и в крови кишат спирохеты, этот вид будет очень «компетентным» резервуаром B. burgdorferi, передавая инфекцию большинству клещей, которые его укусят. Если же иммунная реакция сильная и эффективная, и уровень спирохет в крови низкий, то этот вид будет сравнительно менее компетентным резервуаром. Исследования группы Остфельда, проводившиеся на разных видах животных, от которых кормились клещи, показали, что белоногие мыши — это самый компетентный резервуар для спирохеты, вызывающей болезнь Лайма. Бурундуки с большим отставанием заняли второе место по компетентности, на третьем с небольшим отрывом — бурозубки.

А вот еще одно затруднение: белоногие мыши — не только очень компетентный резервуар; они к тому же очень плохо умеют себя очищать. Соответственно, большой процент клещей, сидящих у них на мордах и ушах, доживает до следующей стадии развития. Бурозубки, к сожалению для них, тоже плохо себя очищают, так что мыши и бурозубки вносят непропорционально большой вклад в питание, заражение, выживание и успешный метаморфоз личинок клещей. По этому показателю бурундуки отступили на третье место.

Немного менее важным, чем этот сравнительный рейтинг, является общее соображение: четыре этих маленьких млекопитающих играют очень большую роль во всей системе. Суммарная статистика, собранная Остфельдом и его командой, показала, что до 90 процентов всех зараженных клещей-нимф, которые занимаются «исканиями» следующего носителя на типичной лесной полянке в Миллбруке, штат Нью-Йорк, на стадии личинки получили питание (и, соответственно, заразились) либо от белоногой мыши, либо от бурундука, либо от короткохвостой бурозубки, либо от масковой бурозубки. Эти четыре вида не были источником пищи для 90 процентов всех нимф черноногих клещей, но из-за разницы в резервуарной компетенции и умении себя очищать они стали источником пищи для 90 процентов тех клещей, которые заражаются и представляют опасность для человека. Давайте повторим еще раз: четыре вида мелких млекопитающих стали источником пищи для девяти десятых всех клещей-переносчиков.

Так что забудьте о популяциях оленей. Да, белохвостые олени входят в экосистему болезни Лайма, но в качестве, если угодно, следового элемента, катализатора. Их присутствие важно, а вот их количество — нет. Маленькие млекопитающие намного более важны для определения риска болезни у людей. Большой урожай желудей, который приводит к взрывному росту популяции мышей и бурундуков, с куда большей вероятностью влияет на количество случаев болезни Лайма среди детей в Коннектикуте, чем любая деятельность охотников на оленей. Не считая того, что они помогают черноногим клещам (как зараженным, так и не зараженным) выживать, белохвостые олени не имеют почти никакого отношения к эпидемиологии болезни Лайма. Они не увеличивают превалентность заболевания в лесу. Они не передают спирохет людям или новорожденным клещам. Они — тупиковые носители, объяснил мне Остфельд.

С другой стороны…

— Мы, люди, — тоже тупиковые носители. Когда мы заражаемся, инфекция больше никуда не уходит. Она остается в нашем организме. Она не возвращается к клещам. Так что мы — некомпетентный резервуар, — сказал он. Мыши и бурозубки заражают клещей, клещи заражают нас, а вот мы не заражаем никого. Спирохета Borrelia burgdorferi, заражая человека, дальше никуда не уходит. Она не передается с чиханием или рукопожатиями. Она не улетает с ветром. Она не относится к ЗППП. С экологической точки зрения это, конечно, все очень интересно, только вот мало утешает тех, кто подхватил болезнь Лайма.

52

Остфельд знает и о человеческих страданиях — не только о потрясающих тонкостях круговорота Borrelia burgdorferi в американских лесах. Он показал мне статистику по графству Датчесс, штат Нью-Йорк (именно там располагаются Миллбрук и Институт Кэри), с 1986 по 2005 гг. Двадцатилетний тренд заболеваемости среди людей шел вверх, с заметными пиками в 1996 и 2002 гг. Жители графства страдали. В 1996 г. там обнаружили 1838 случаев болезни Лайма. После этого наступил резкий спад, а потом, в 2002 г. снова нашли почти две тысячи новых случаев.

Тем не менее на нее лучше смотреть как на экологический феномен, а не просто медицинскую проблему.

— Болезнь Лайма у людей существует, потому что мы, по сути, являемся случайными жертвами взаимодействия между клещами и дикими животными, — говорил Остфилд. — Мы — незваные гости в системе, где клещи и носители — естественные резервуары — передают бактериальные инфекции туда-сюда.

Одна из возможных причин пиков 1996 и 2002 гг., объяснил он, состоит в том, что в эти годы местные леса отличались особенным плодородием. Белоногие мыши обожают желуди, а поскольку мыши быстро размножаются и быстро достигают зрелости, популяция реагирует на изобилие еды повышенной плодовитостью. За изобилием желудей в лесу с задержкой примерно в два года следует значительный рост популяции мышей. От одной пары мышей в условиях обильного питания за год может получиться прибавка в популяции в пятьдесят — семьдесят пять особей. Больше желудей — больше мышей — больше зараженных клещей — больше болезни Лайма.

Графство Датчесс — безмятежное место для отдыха к востоку от гор Катскилл, всего в двух часах езды от Манхэттена по шоссе Таконик. Прекрасный пейзаж — покатые холмы, каменные стены, небольшие городки, старые придорожные закусочные, маленькие речки и ручейки, несущие дождевую воду в реку Гудзон, поля для гольфа и пригородные районы — в том числе с красивыми домами и обширными дворами, стоящими в тени лиственных деревьев и окруженными живыми изгородями или дикими кустарниками. Жилые зоны, даже торговые районы и гипермаркеты, богаты зеленью. Между участками, обжитыми человеком, тут и там располагаются парки, лесные участки и рощицы, где доминируют не люди, а дубы и клены. Подлесок этих рощиц богат мхом, прелой листвой, барбарисом, звездчаткой, обломками желудей, ядовитым плющом, дикими грибами, гниющими бревнами, болотцами — отличная среда обитания для тритонов, лягушек, саламандр, сверчков, мокриц, червей, пауков и подвязочных змей. И, конечно же, клещей — много-много-много клещей. За год до моего визита медицинские службы графства Датчесс зафиксировали еще 1244 случая болезни Лайма среди населения менее чем в триста тысяч человек. Этой цифры вполне достаточно, чтобы дважды подумать, прежде чем идти в лес.

Остфельд и его команда, впрочем, не могут позволить себе брезгливости — потому что именно в этих рощах они собирают свои данные. С утра в тот день я сходил в поход вместе с ним и несколькими его молодыми коллегами. Один из них — Джесси Браннер, постдокторант из Хелены, штат Монтана, бородатый, лысеющий; он проводил многолетнее исследование в поисках корреляции между заболеваемостью болезнью Лайма и видовым разнообразием в лесополосах разного размера. Другая — Шеннон Дюэрр, ассистентка из лаборатории Остфельда; она тогда страдала от болезни Лайма и принимала амоксициллин. Остфельд, как я заметил, в лесу заправил джинсы в носки, а работая с пойманными животными, надевал на руки перчатки. Джесси Браннер показал мне технику обращения с белоногой мышью, а потом протянул зверька мне.

Я взял мышь, как мне было указано, — осторожно, двумя пальцами, за шкирку. Ее глаза были темными и огромными, вытаращились от страха, поблескивали, как пульки от духового ружья. Уши были большими и бархатистыми, шерсть — серовато-коричневого цвета. На одном ухе я увидел несколько маленьких темных точек. Личинки клещей, объяснил мне Браннер; они лишь недавно сели на ухо и еще не начали пить кровь. В другом ухе я увидел черный комочек побольше, с булавочную головку. Эта личинка сидит на мыши уже достаточно долго и уже напилась крови. В это время года, объяснил мне Браннер, мышь, скорее всего, уже заразилась B. burgdorferi после укуса нимфы клеща. Напившаяся личинка, соответственно, в свою очередь заразилась от мыши. Так что я, скорее всего, держу в руках сразу двух зараженных носителей. Я очень внимательно слушал Браннера; мышь почувствовала, что я отвлекся от нее, вырвалась из моей хватки, упала на землю и сразу бросилась наутек, исчезнув в подлеске. Вот так цикл продолжился.

Днем, во время разговора в кабинете, я задал Остфельду практический вопрос: представьте, что вы отец маленьких детей, живете здесь, в Миллбруке, в доме своей мечты с тремя акрами лужаек и кустов. Как вы будете защищаться от болезни Лайма? Есть целый ряд отчаянных вариантов. Распыление пестицидов по всему графству? Уничтожение оленей во всем штате? Тысячи мышеловок (не Sherman, а тех, которые убивают), расставленных по всему лесу с сырными приманками и щелкающих, как безумные? Или, может быть, вы заасфальтируете двор и окружите его рвом, залитым нефтью? Будете ли вы надевать детям специальные противоклещевые носки, выпуская их погулять?

Нет, совсем нет.

— Мне нечего особенно бояться, — ответил Остфельд, — если я буду знать, что в округе есть здоровые популяции сов, лис, ястребов, хорьков, различных видов белок — компонентов экосистемы, которые могут регулировать популяцию мышей.

Иными словами, нужно биологическое разнообразие.

Вот так, почти походя, он рассказал мне о самом важном выводе, сделанном за двадцать лет исследований: риск болезни Лайма повышается с уменьшением количества видов животных в той или иной области. Почему? Скорее всего, из-за разницы в резервуарной компетенции между мышами и бурозубками (высокой) и почти всеми остальными позвоночными-носителями (низкой), которые могут жить с ними в одной среде обитания. Эффект от самых компетентных резервуаров снижается в присутствии менее компетентных альтернатив — если они есть. В лесополосах, где сохранился полный состав экологических «игроков» — хищников среднего размера вроде ястребов, сов, лис, хорьков и опоссумов, а также мелких конкурентов, например, белок и бурундуков, — популяция белоногих мышей и бурозубок сравнительно низкая, потому что ее рост сдерживают хищники и конкуренты. Соответственно, средняя резервуарная компетентность остается низкой. А вот если в лесу разнообразие не сохранилось, белоногие мыши и бурозубки начинают бесконтрольно размножаться. А там, где они процветают, эффективно передавая инфекцию клещам, которые их кусают, процветает и Borrelia burgdorferi.

Этот вывод привел Остфельда к другому интересному вопросу, непосредственно связанному со здравоохранением. На каких участках леса биоразнообразие меньше, чем на других? Или, с практической точки зрения: какие лесополосы, зеленые зоны и парки несут наибольший риск заражения болезнью Лайма?

Не забывайте: любая лесополоса, окруженная дорогами, зданиями и любыми другими рукотворными объектами, в определенной степени является экологическим островом. Ее сообщество наземных животных изолировано, потому что когда особи пытаются войти или выйти из такой экосистемы, их просто давят. (Птицы — это особый случай, но даже они подчиняются примерно тем же закономерностям.) Не забывайте и о том, что большие острова обычно обеспечивают большее разнообразие, чем маленькие. Биоразнообразие на Мадагаскаре больше, чем на Фиджи, а на Фиджи — больше, чем на Понпеях. Почему? Простой ответ — бÓльшая площадь суши и большее разнообразие сред обитания способствует выживанию большего количества видов. (Сложные подробности, стоящие за этим простым ответом, описываются научной отраслью, которая называется «биогеография». Рик Остфельд был с ней знаком, потому что биогеография сильно повлияла на экологическое мышление в 1970-х и 1980-х гг., а я написал о ней книгу в 1990-х.) Если применить этот принцип к графству Датчесс в штате Нью-Йорк, можно предсказать, что в небольших лесополосах и крохотных рощицах живет меньше разных видов животных, чем в большом лесу. Именно так и поступил Рик Остфельд: выдвинул гипотезу о связи биоразнообразия с площадью территории, а потом изучил реальные леса, чтобы проверить ее. К моменту моего визита в Миллбрук он уже мог сказать, что закономерность действительно подтверждается, а постдокторальная работа Джесси Браннера еще углубляла изучение темы.

А потом прошло время. Через пять лет после нашего разговора Рик Остфельд уже более уверенно рассуждал на эту тему, основываясь на двух десятилетиях постоянных исследований. Это стало важной темой в его книге о болезни Лайма. Уверившись в своих общих принципах, он стал лучше понимать, как эти принципы проявляются в различных условиях. Все его выводы сейчас тщательно дополнены оговорками, но самые основы вполне ясны.

В маленькой полоске леса в месте вроде графства Датчесс, скорее всего, живет лишь несколько видов млекопитающих, один из которых — белоногая мышь. Эта мышь — замечательный оппортунист: умеет отлично колонизировать и выживать, обильно размножается, в общем, если она куда-то пришла, то уже не уйдет. Если ее популяцию не сдерживают хищники и конкуренты, то она остается на сравнительно высоком уровне, а после большого урожая желудей увеличивается еще сильнее. Мыши захватывают маленькую рощицу, они там кишат, словно крысы на дороге из Гамельна. Клещей там тоже будет много. Клещи с удовольствием пьют мышиную кровь, и многие из них выживают, потому что белоногие мыши (в отличие от опоссумов, птиц-пересмешников и даже бурундуков) очень плохо очищают себя от личинок. И, поскольку мышь является очень компетентным резервуаром Borrelia burgdorferi — она и хранит, и переносит инфекцию, — большинство клещей заражаются.

В большом лесу, где живет больше разных животных и растений, динамика уже другая. Белоногой мыши приходится иметь дело с десятком разных хищников и конкурентов, так что ее популяция меньше, а другие млекопитающие являются менее компетентным резервуаром для спирохеты и не терпят на себе жаждущих крови больных личинок. В общем и целом зараженных клещей будет меньше.

Система весьма сложна, как Остфельд предупреждает уже в названии книги, но некоторые аспекты болезни Лайма понять довольно просто. «Мы знаем, что ходить по маленькой рощице, — писал он, — более рискованно, чем идти в большой лес. Мы знаем, что поход по дубовому лесу через два года после большого урожая желудей опаснее, чем поход в том же лесу после неурожая. Мы знаем, что леса, в которых живет много разных видов млекопитающих и птиц, безопаснее, чем те, в которых их живет мало.

Мы знаем, что чем больше в лесу опоссумов и белок, тем ниже риск болезни Лайма, и подозреваем, что то же верно в отношении сов, ястребов и хорьков»[150]. Что же касается белохвостых оленей, то они тоже играют свою роль, но она далеко не главная, так что не верьте всему, что вам говорят.

Некоторые люди считают, что «вся жизнь связана между собой», — это главная истина экологии, добавил Остфельд[151]. Нет, это не так. Это просто ничего не значащая банальность. Главный смысл науки — понять, какие живые существа ближе связаны между собой, чем другие, как именно они связаны и что будет, если эту связь изменить или нарушить.

53

Один из главных уроков истории с болезнью Лайма, как показал Рик Остфельд с колегами, состоит в том, что зоонозу легче преодолеть межвидовой барьер в условиях нарушенной, фрагментированной экосистемы, чем в условиях целой и разнообразной. Другой урок мало связан с работой Остфельда, и с ним нельзя ничего сделать на уровне мышеловок Sherman с приманкой из овса. Он основывается на более простом факте: на том, что Borrelia burgdorferi — бактерия.

Да, она довольно странная для бактерии. Например, когда против нее применяют антибиотики, B. burgdorferi отступает, принимая защитную, неуязвимую форму, похожую на цисту — ее называют «шаровидной формой»[152]. Шаровидную форму почти невозможно разрушить и очень трудно обнаружить. Пациент, который вроде как выздоровел после стандартного двух-четырехнедельного курса амоксициллина или доксициклина, может все равно скрывать в организме шаровидные формы и, соответственно, рискует рецидивом. Возможно, именно с помощью шаровидных форм можно объяснить синдром «хронической болезни Лайма», о котором так горячо спорят страдающие пациенты, врачи-диссиденты и IDSA. Или нет.

Не путайте сферопласты Borrelia burgdorferi с мелкоклеточной формой Coxiella burnetii, патогеном, вызывающим Ку-лихорадку; он тоже похож на цисту, но его подхватывают голландские ветры, перенося по стране от только что окотившихся коз. Никто не утверждает, — по крайней мере, пока, — что болезнь Лайма тоже переносится ветром. И сферопласты B. burdgorferi, и мелкоклеточная форма C. burnetii лишь дают нам понять, что даже в эпоху антибиотиков бактерии бывают хитрыми и стойкими. Эти микробы напоминают нам, что не обязательно быть вирусом, чтобы вызвать тяжелые, неподатливые, таинственные вспышки зоонозных заболеваний даже в XXI в.

Глава 6

Вирусы идут

54

Вирусы оставались невидимой тайной, подобной темной материи или Десятой планете, даже в середине XX в. Их деятельность несла за собой серьезнейшие последствия, но найти их не удавалось — как нейтрино. Вирусов не было среди микробных открытий Антони ван Левенгука, не обнаружили их и первопроходцы-бактериологи Пастер и Кох два столетия спустя. Да, Пастер работал с бешенством как болезнью и даже разработал вакцину, но он никогда не видел самого вируса бешенства и не совсем понимал, как действует болезнь. Точно так же и Уильям Горгас в 1902 г., истребив на Кубе комаров, избавил остров от желтой лихорадки, но так и не узнал, что же за патоген эти комары переносили. Они работали подобно охотникам с завязанными глазами, которые стреляют по уткам, ориентируясь по их кряканью. Даже вирус гриппа 1918–1919 гг., который убил почти 50 миллионов человек по всему миру, оставался призрачной загадкой, невидимой, не опознанной в то время. Вирусы невозможно было увидеть в оптический микроскоп, вырастить их в культуре с химическими питательными веществами или поймать, как бактерии, с помощью фарфорового фильтра. Их существование можно было лишь гипотетически предполагать.

Почему вирусы так неуловимы? Потому что они миниатюрны, просты, но изобретательны, аномальны, экономичны, а в некоторых случаях чудовищно хитры. Мнения экспертов расходятся даже по вопросу, являются ли вирусы живыми существами. Если нет, то по самой крайней мере они — механистическое упрощение самих принципов жизни. Они паразитируют. Конкурируют. Атакуют, избегают нападения. Борются. Они подчиняются тем же базовым императивам, что и другие живые существа — выживать, размножаться, сохранять свой вид, — и используют для этого сложнейшие стратегии, основанные на дарвиновском принципе естественного отбора. Они эволюционируют. Вирусы на современной Земле хорошо приспособлены к тому, что делают, потому что выжили только наиболее приспособленные.

У самого слова «вирус» намного более долгая история, чем у тех сущностей, что мы сейчас изучаем под этим названием. Оно происходит непосредственно от латинского virus, которое означало «яд, сок растений, вязкая жидкость». Где-то вы даже могли видеть латинское слово как обозначение для «ядовитой слизи». Самое первое известное упоминание слова «вирус» в английском языке в значении «болезнетворный патоген» датируется еще 1728 г., хотя в течение остального XVIII в., всего XIX-го и нескольких десятилетий XX-го не было четкого разделения между «вирусом» как расплывчатым термином, который означает любой болезнетворный микроб, и очень конкретной группой сущностей, которых мы называем вирусами сейчас. Еще в 1940 г. даже Макфарлейн Бёрнет иногда в разговорах называл микроб, вызывающий Ку-лихорадку, «вирусом», хотя к тому времени уже отлично знал, что это бактерия.

Деятельность вирусов была заметна задолго до того, как были открыты сами вирусы. Оспа, бешенство и корь были мучительно знакомы врачам в течение сотен и тысяч лет, а вот патогены, которые их вызывали, — нет. Острые заболевания и эпидемии объяснялись самыми разнообразными и изобретательными способами: в разное время их причинами называли миазматические испарения или «эффлювии», разлагающуюся материю и грязь, бедность, капризы Бога, злую магию, холодный воздух, мокрые ноги, а вот идея о заразных микробах проявилась в общественном сознании очень медленно. Примерно в 1840 г. немецкий анатом Якоб Хенле заподозрил существование заразных частиц — существ или веществ, — которые слишком малы, чтобы их можно было увидеть в световой микроскоп, но тем не менее могут передавать определенные болезни. Доказательств у Хенле не было, и его идея закрепилась далеко не сразу. В 1846 г. датский врач Петер Панум наблюдал эпидемию кори на Фарерских островах, далеком архипелаге к северу от Шотландии, и сделал несколько весьма проницательных выводов о том, как недуг передается от человека к человеку: между контактом с заболевшим и появлением первых симптомов была примерно двухнедельная задержка (сейчас мы называем это инкубационным периодом). Роберт Кох, учившийся у Якоба Хенле в Гёттингене, продвинулся дальше наблюдений и предположений в своих экспериментах 1870-х и 1880-х гг., открыв микробы-возбудители сибирской язвы, туберкулеза и холеры. Открытия Коха, Пастера, Джозефа Листера, Уильяма Робертса, Джона Бёрдона-Сандерсона и других подвели эмпирическую базу под вихрь идей конца XIX в., которые сейчас часто объединяют под названием «микробной теории» болезней, которая заместила собой прежние идеи о вредных испарениях, передающихся между людьми ядах, дисбалансе влаг, заразном гниении и колдовстве. Но микробы, с которыми работали Кох, Пастер и Листер (не считая гениальной догадки Пастера о бешенстве), были бактериями.

А бактерии вовсе не так непостижимы. Их видно в нормальный микроскоп. Их можно вырастить в чашке Петри (изобретении Юлиуса Петри, ассистента Коха), содержащей питательную среду — агар-агар. Они были больше в размерах и понятнее, чем вирусы.

Следующее важнейшее озарение пришло из агрономии, а не медицины. В начале 1890-х гг. русский ученый Дмитрий Ивановский из Санкт-Петербурга изучал мозаичную болезнь табака, которая вызывала немало проблем на табачных плантациях Российской империи. «Мозаичные» пятна на листьях, в конце концов, приводили к замедлению роста и увяданию, что снижало и производительность, и доходы табачников. Предыдущие работы показали, что это инфекционная болезнь — она передается от одного растения другому, если его смазать соком из зараженных листьев. Ивановский повторил эксперимент с заражением, но добавил еще один шаг. Он пропустил сок через фильтр Шамберлана, устройство, сделанное из неглазурованного фарфора с маленькими порами, которое очищает воду, не пропуская бактерии. Сообщение Ивановского, что «сок листьев, зараженных мозаичной болезнью табака, сохраняет инфекционные свойства даже после фильтрации»[153], стало первым в истории определением вирусов: заразные, но «фильтрующиеся», то есть настолько маленькие, что проходят даже там, где не могут пройти бактерии. Вскоре после этого голландский ученый Мартин Бейеринк независимо от Ивановского получил тот же самый результат, а потом пошел еще дальше. Разбавив отфильтрованный сок зараженного растения и обработав этим раствором другое растение, Бейеринк обнаружил, что зараза, чем бы она ни была, сохраняет полную силу даже после разбавления. Это означало, что она размножается в живых тканях второго растения, а это, в свою очередь, значит, что она не токсин — не ядовитое выделение, которое, например, производят некоторые бактерии. При уменьшении объема токсина уменьшается и его действенность — он не может спонтанно восстановить силу. А эта штука восстанавливала, но при этом в контейнере с фильтрованным соком сама по себе не росла. Ей нужно было что-то другое. Само растение.

В совокупности работы Дмитрия Ивановского, Мартина Бейеринка и еще нескольких коллег показали, что мозаичная болезнь табака вызывается некой сущностью, которая меньше бактерии, не видна в микроскоп и способна размножаться внутри — и только внутри — живых клеток. Собственно, это и есть самое простое описание вируса, хотя к тому моменту вирусов никто еще так и не увидел. Бейеринк предположил, что патоген мозаичной болезни табака жидкий и назвал его contagium vivium fluidum («заразной живой жидкостью»). Дальнейшие работы, в том числе проделанные с помощью электронного микроскопа, изобретенного в 1930-х гг., доказали его неправоту. Вирус — это не жидкость, а твердые, пусть и очень мелкие частицы.

Пока что мы говорили о растениях. Первый вирус животных обнаружили при изучении ящура, еще одной неприятнейшей проблемы сельского хозяйства. Коровы и свиньи легко передавали его друг другу, и их приходилось либо забивать, либо они умирали сами. Фридрих Лёффлер и Пауль Фрош, работавшие в университете на севере Германии, доказали в 1898 г., воспользовавшись тем же методом фильтрации и разбавления, что и Бейеринк, что возбудитель ящура тоже может проходить сквозь фильтры и размножается только в живых клетках. Лёффлер и Фрош даже отметили, что это может быть лишь один представитель целого класса патогенов, пока еще не открытых, и которые, возможно, даже заражают людей, вызывая такие болезни, как оспа. Но первой человеческой инфекцией, которая была признана вирусной, стала не оспа, а желтая лихорадка в 1901 г. Почти в то же самое время, когда Уильям Горгас решил практические проблемы с желтой лихорадкой на Кубе, уничтожив комаров, Уолтер Рид и его небольшая команда микробиологов доказала, что возбудитель заболевания действительно переносится комарами. Увидеть его, впрочем, они тоже не смогли.

Тогда ученые начали использовать термин «фильтрующийся вирус» — неуклюжее, но при этом более точное применение для старого слова, означавшего отраву. Ханс Цинссер, например, в своей книге «Крысы, вши и история» (1934), классической летописи медицинских поисков и открытий, заявил, что «его вдохновляет изучение так называемых фильтрующихся вирусных патогенов»[154]. Многие эпидемические болезни, писал Цинссер, «вызываются этим таинственным “чем-то”, например, оспа, ветрянка, корь, свинка, полиомиелит, энцефалит, желтая лихорадка, лихорадка денге, бешенство и грипп, не говоря уже о множестве важнейших недугов, поражающих царство животных». Цинссер понимал и то, что некоторые из этих болезней животных могут пересекаться с первой категорией — человеческими эпидемиями. Он высказал очень важное соображение: «Здесь, как и в случае с бактериальными болезнями, наблюдается оживленный обмен паразитами между людьми и животным миром»[155]. Цинссер не только имел подготовку микробиолога, но и умел смотреть на вещи шире. Еще восемьдесят лет назад он понимал, что вирусы, открытые совсем недавно, могут стать самыми устрашающими среди всех зоонозов.

55

Трудность выращивания вирусов in vitro скрыла их от ранних исследователей и сделала неуловимыми в лабораторных условиях, но еще она стала важной уликой для их сущности. Вирус не растет в питательной среде, потому что может размножаться только в живых клетках. На техническом жаргоне это называется «облигатный внутриклеточный паразит». Его размеры малы; мал и геном, который до крайности упрощен, обеспечивая лишь оппортунистическое, зависимое от других существование. У него нет собственных репродуктивных механизмов. Он прихлебатель. Он вор.

Насколько малы эти малые размеры? Среднестатистический вирус примерно в десять раз меньше среднестатистической бактерии. В метрической системе — именно так их измеряют ученые, — диаметр круглых вирусов составляет от 15 нанометров (пятнадцать миллиардных частей метра) до примерно 300 нанометров. Но не все вирусы круглые. Какие-то из них — цилиндрические, другие похожи на нити, третьи выглядят как футуристические здания, построенные плохим архитектором, или лунные посадочные модули. Впрочем, какова бы ни была их форма, их объем очень мал. Геномы, упакованные в такие маленькие контейнеры, тоже очень ограничены: от 2000 нуклеотидов до примерно 1,2 миллиона. Геном мыши, для сравнения, содержит около 3 миллиардов нуклеотидов. Для того, чтобы специфицировать аминокислоту, нужно три нуклеотидных основания, а чтобы сделать белок — в среднем 250 аминокислот (хотя некоторые белки намного больше). Гены именно этим и занимаются — производством белков; все остальное и в клетке, и в вирусе происходит благодаря вторичным реакциям. Так что геном, состоящий из всего двух тысяч кодовых букв, или даже 1300 (как у гриппа) или 30 000 (как у SARS), — это довольно-таки фрагментарный набор инструкций. Впрочем, даже с таким маленьким геномом, кодирующим всего восемь или десять белков, вирусы бывают очень ушлыми и эффективными.

Перед вирусами стоит четыре основных задачи: добраться от одного носителя до другого, проникнуть внутрь клетки этого носителя, использовать механизмы и ресурсы этой клетки для производства многочисленных копий себя, а потом выбраться — из клетки, из организма носителя, — и начать цикл заново. Структура и генетические возможности вирусов полностью заточены под эти задачи.

Сэр Питер Медавар, выдающийся британский биолог, получивший Нобелевскую премию в один год с Макфарлейном Бёрнетом, называл вирусы «плохой новостью, завернутой в белок»[156]. Под «плохой новостью» Медавар имел в виду генетический материал, который часто (но не всегда) приносит вред носителю, когда эксплуатирует его клетки для укрытия и размножения. Белковая обертка называется капсидом. Капсид служит двум целям: защищает внутренности вируса, когда им необходима защита, и помогает вирусу пробраться в клетку. Отдельная единица вируса, одна частица, находящаяся вне клетки, называется вирионом. Кроме того, капсид определяет внешнюю форму вируса. Вирионы Эболы и лихорадки Марбург, например, представляют собой длинные нити, из-за чего их объединили в группу, известную как филовирусы (filum — по-латински «нить»). Частицы других вирусов бывают сферическими или овоидными, или спиралевидными, или икосаэдрическими (двадцатигранными, как футбольные мячи, спроектированные Бакминстером Фуллером). Частицы ВИЧ-1 — шарообразные. Вирионы бешенства похожи на пули. Тарелка вирионов Эболы, перемешанных с вирионами Хендры, напоминала бы капеллини с легким соусом из каперсов.

Многие вирусы обертывают себя в еще один слой — оболочку, состоящую не только из белков, но и молекул липидов, позаимствованных у клеток носителя — в некоторых случаях оторванных от клеточной стенки в момент выхода вириона. Внешняя сторона оболочки вириона может быть украшена множеством колючкообразных молекулярных выступов-шипиков, напоминающих детонаторы на старых морских минах. Эти шипики играют важнейшую роль. Они специфичны для каждого вида вируса и обладают похожей на ключ структурой, которая подходит к молекулярным «замкам» на внешней поверхности клетки, выбранной целью вируса; вирион стыкуется с клеткой, словно «Союз» с «Аполлоном», и открывает себе дорогу внутрь. Специфичность шипиков не только определяет, каких именно носителей может заражать данный вирус, но и в какие именно клетки — нервные, желудочные, дыхательной системы — вирус умеет наиболее эффективно проникать и, соответственно, какую болезнь вызывать. Шипики, безусловно, полезны для вируса, но вместе с тем они являются его уязвимой точкой. Они представляют собой главную цель иммунной реакции зараженного носителя. Антитела, вырабатываемые лейкоцитами, — это молекулы, которые прилипают к шипикам и мешают вириону прикрепиться к клетке.

Капсид не нужно путать с клеточной стенкой или мембраной. Это просто аналогия. Вирусы с самого зарождения вирусологии получали негативные определения (не ловятся фильтром, не растут в питательной среде, не совсем живые), и самая фундаментальная негативная аксиома состоит в том, что вирион не является клеткой. Он функционирует не так, как клетка; он не обладает такими же возможностями или уязвимостями. Именно поэтому вирусы неуязвимы для антибиотиков — химических веществ, которые ценятся благодаря своей способности убивать бактерии (клеточные организмы) или, по крайней мере, замедлять их рост. Пенициллин работает, не позволяя бактериям строить клеточные стенки. Так же работают и его синтетические альтернативы, например, амоксициллин. Тетрациклин работает, вмешиваясь во внутренние метаболические процессы, с помощью которых бактерии вырабатывают новые белки для роста и размножения клеток. У вирусов нет ни клеточных стенок, ни метаболических процессов, так что убийственные эффекты всех этих лекарств на них не действуют.

Внутри вирусного капсида обычно нет ничего, кроме генетического материала, набора инструкций по созданию новых вирионов по тому же шаблону. Эти инструкции могут быть выполнены, только если попадут в живую клетку. Сам материал может представлять собой ДНК или РНК — в зависимости от семейства вирусов. И та, и другая молекулы умеют записывать и экспрессировать информацию; и у той, и у другой есть свои достоинства и недостатки. Герпесвирусы, поксвирусы и папилломавирусы содержат ДНК, равно как и полдюжины вирусных семейств, о которых вы и не слышали никогда, в том числе иридовирусы, бакуловирусы и гепаднавирусы (один из которых вызывает гепатит B). Другие, в том числе филовирусы, ретровирусы (самый печально знаменитый из них — ВИЧ-1), коронавирусы (SARS-CoV) и семейства, включающие возбудителей кори, паротита, Хендры, энцефалита Нипах, желтой лихорадки, лихорадки денге, лихорадки Западного Нила, бешенства, боливийской геморрагической лихорадки (Мачупо), аргентинской геморрагической лихорадки (Хунин), лихорадки Ласса, чикунгуньи, все хантавирусы, все вирусы гриппа и простуды, хранят свою генетическую информацию в форме РНК.

Разные свойства ДНК и РНК обуславливают одно из самых ключевых различий между вирусами: скорость мутации. ДНК — это двухцепочечная молекула, знаменитая «двойная спираль», и, поскольку две ее нити соединяются между собой благодаря очень специфическим взаимоотношениям между парами нуклеотидных оснований (аденин связывается только с тимином, цитозин — только с гуанином), она обычно исправляет ошибки в расположении оснований при копировании. Эти «ремонтные работы» проводятся ДНК-полимеразой, ферментом, который запускает сборку новой ДНК из отдельных нитей. Если аденин по ошибке появляется по соседству с гуанином, а не правильным «партнером», то полимераза обнаруживает эту ошибку, отступает назад на одну пару, исправляет неверное сочетание, а потом работает дальше. Так что скорость мутации большинства ДНК-вирусов довольно низкая. РНК-вирусы, которые кодируются одноцепочечной молекулой без коррекционных процедур, без четко сложившихся пар, без корректирующей полимеразы, могут мутировать в тысячи раз чаще. (Для полноты картины — существует небольшая группа ДНК-вирусов, которая кодирует свои гены на одной нити ДНК и мутирует гораздо чаще, как РНК-вирусы. Есть и небольшая группа двухцепочечных РНК-вирусов. Из каждого правила есть исключение. Но мы не станем обращать внимания на эти малозначительные аномалии, потому что тут и так уже все слишком сложно.) Главный вывод здесь настолько важен, что я, пожалуй, повторю его еще раз, более простыми словами. РНК-вирусы мутируют просто как не в себя.

Мутация обеспечивает новые генетические вариации. Вариации — это сырье, с которым работает естественный отбор. Большинство мутаций вредно, вызывает серьезные нарушения функций, и мутантные формы оказываются в эволюционном тупике. Но иногда мутация бывает полезной и адаптивной. И чем больше происходит мутаций, тем больше вероятность, что среди них попадутся хорошие. (С другой стороны, чем больше мутаций, тем больше вероятность и того, что среди них попадутся вредные, смертельные для вируса, так что скорость мутаций, при которой вирус остается жизнеспособным, все же ограничена.) Соответственно, РНК-вирусы эволюционируют быстрее, чем, пожалуй, любые другие организмы на Земле. Именно поэтому они так изменчивы, непредсказуемы и назойливы.

Питер Медавар, конечно, выразился весьма остроумно, но все-таки не каждый вирус — это «плохая новость, завернутая в белок»; по крайней мере, это плохая новость не для всякого зараженного носителя. Иногда новость бывает просто нейтральной. А иногда — даже хорошей: некоторые вирусы выполняют полезные функции для своих носителей. «Заражение» не всегда означает сколько-нибудь значительный ущерб; это слово означает лишь присутствие того или иного микроба. Чтобы достигнуть своей цели, вирусу вовсе не обязательно вызывать у носителя болезнь. В его интересах — лишь размножение и передача. Да, вирус входит в клетки. Да, он перехватывает управление их физиологическими механизмами, чтобы копировать себя. Да, иногда, покидая клетки, он их уничтожает — но, может быть, не так уж и много клеток, чтобы причинить реальный вред. Он может жить в своем носителе тихо и спокойно, не спеша размножаясь и передаваясь от одной особи к другой, не вызывая никаких симптомов. Взаимоотношения между вирусом и естественным резервуаром, например, как раз обычно вот такие мирные; иногда перемирие достигается после долгой ассоциации и многих поколений взаимного эволюционного приспособления: вирус становится менее вирулентным, носитель — более толерантным. Это как раз часть определения резервуара: у него нет симптомов. Не все взаимоотношения между вирусом и носителем столь же дружелюбны. Это особая форма экологического равновесия.

И, как и все формы экологического равновесия, она преходяща, условна, зависима. Когда происходит преодоление межвидового барьера, и вирус переходит к новому носителю, перемирие отменяется. Толерантность нельзя получить вместе с вирусом. Равновесие рушится. Начинаются совсем новые отношения. Попав к незнакомому носителю, вирус может оказаться невинным пассажиром, может доставить определенные неудобства, а может превратиться в настоящую чуму. Все зависит от обстоятельств.

56

Вирус, неформально известный как герпес B (а сейчас, уже точнее, как герпесвирус макак 1, поскольку его естественным резервуаром являются макаки), впервые привлек внимание медиков в 1932 г. после несчастного случая в лаборатории Нью-Йоркского университета. Молодой ученый Уильям Бребнер занимался исследованиями, связанными с вакциной от полиомиелита. Важную роль в этой работе играют обезьяны, и он выбрал для работы макаку-резуса (Macaca mulatta), принадлежащую к семейству мартышковых. Поскольку полиовирус тогда еще не удалось вырастить в культуре (в конце концов, это стало возможным, но только после того, как в культуре научились поддерживать жизнь в живых клетках), макаки-резусы обычно служили и инкубаторами вируса, и подопытными. Полиомиелит — это не зооноз; он сам по себе не может заражать никаких животных, кроме людей, но с помощью шприца его можно заставить размножаться в обезьянах. Экспериментатор брал полиовирус у одного животного, зараженного искусственным путем, и вводил его в головной или спинной мозг другого, поддерживая цепь заражений и наблюдая за действием, которое он оказывает на мартышек. И однажды, когда Уильям Бребнер делал укол очередной мартышке, она его укусила.

Укус был не слишком болезненным — осталась лишь небольшая ранка на безымянном пальце и мизинце левой руки. Бребнер обработал раны йодом, потом спиртом и продолжил работать. Мартышка выглядела нормальной и здоровой, хотя и довольно разозленной, и если даже она и была носителем полиомиелита, это Бребнера нисколько не побеспокоило. Вскоре после этого мартышка умерла (под действием эфирного наркоза во время другого эксперимента), вскрытие ей не делали.

Через три дня Бребнер заметил «боль, покраснение и небольшое воспаление» вокруг места укуса[157]. Еще через три дня его доставили в госпиталь «Бельвю». Симптомы развивались медленно — повышенная чувствительность лимфоузлов, спазмы в животе, паралич ног, неспособность к мочеиспусканию, покалывание и онемение рук, потом высокая температура и икота; через две недели ему стало уже очень плохо. Дыхание было затруднено, он посинел. Когда его поместили в аппарат искусственной вентиляции легких, у него начались конвульсии, и он потерял сознание. Изо рта и носа пошла пена. Через пять часов 29-летний Уильям Бребнер умер.

Что убило его? Полиомиелит? Бешенство? Коллега-ученый из той же лаборатории Нью-Йоркского университета, недавно окончивший медицинскую школу, но талантливый и амбициозный, помогал при вскрытии Бребнера, а затем занялся дальнейшим расследованием, взяв образцы головного и спинного мозга Бребнера, его лимфоузлов и селезенки. Этого ученого звали Альберт Брюс Сейбин — через четверть века он прославится, создав пероральную вакцину от полиомиелита. Сейбин с коллегой ввели эмульсию из мозга Бребнера обратно обезьянам, а также мышам, морским свинкам и собакам. Ни у кого из этих животных не развились симптомов, похожих на те, которыми страдал Бребнер. Но вот кролики после этих инъекций умерли. У них парализовало ноги, они умерли от дыхательной недостаточности, селезенка и печень были повреждены. Из тел кроликов Сейбин и его партнер извлекли фильтрованную эссенцию, которая могла вызывать такие же симптомы при введении другим кроликам. Они назвали его просто «B-вирус», в честь Бребнера[158]. Другие работы показали, что это герпесвирус.

Герпес B — это очень редкая, но тяжелейшая болезнь людей; смертность среди тех нескольких десятков людей, что заразились в XX в., до недавних прорывов в противовирусной фармацевтике, составляла 70 процентов, и даже сейчас снизилась лишь до 50. Даже если она не убивает, у выживших часто остаются неврологические нарушения. Это профессиональный риск для ученых и техников, которые работают с лабораторными макаками. Среди макак этот вирус распространен, но не представляет для них слишком большой опасности. Он прячется в нервных ганглиях и иногда проявляет себя, вызывая легкие ранки — обычно во рту или вокруг него, — похожие на язвочки, вызываемые простым герпесом у людей. Ранки у обезьян появляются и проходят. А вот герпес B у людей — нет. За десятилетия, прошедшие со смерти Бребнера, было диагностировано еще сорок два случая у людей — ученых, лабораторных техников и других, кто имеет дело с макаками, содержащимися в неволе.

Количество случаев среди людей начало быстро расти в эпоху лихорадочных исследований вакцины от полиомиелита в 1950-х гг., скорее всего, потому, что в работе стали использовать все больше макак-резусов. Условия содержания и обращения были примитивными по сравнению с современными стандартами медицинских исследований на приматах. С 1949 по 1951 г. на один-единственный проект в рамках работы, финансируемой Национальным фондом детского паралича (также известного как March of Dimes), ушло семнадцать тысяч мартышек. Фонд содержал своеобразный питомник для ввезенных обезьян в Южной Каролине, из которого один из ведущих исследователей ежемесячно заказывал по пятьдесят макак по 26 долларов за штуку. Никто точно не знает, сколько макак было «пожертвовано»[159] в лабораториях Альберта Сейбина и Джонаса Солка, не говоря уж о других ученых, но пик заболеваемости герпесом B пришелся на 1957–1958 гг., как раз когда работа над вакциной от полиомиелита достигла своего апогея. Большинство этих случаев приходится на США, оставшиеся — на Канаду и Великобританию; они находятся в тысячах миль от естественной среды обитания макак-резусов, но зато в них шли интенсивные медицинские исследования.

После пика в 1950-х гг. количество случайных заражений уменьшилось, возможно, потому, что лабораторные техники стали применять более тщательные меры предосторожности, например, надевать маски и перчатки и давать мартышкам транквилизаторы, прежде чем брать их в руки. В 1980-х случился второй небольшой пик заболеваемости герпесом B, коррелировавший с новым ростом числа экспериментов на макаках — на этот раз для исследования СПИДа.

Последний на данный момент случай произошел в Национальном центре исследований на приматах имени Йеркса в Атланте в конце 1997 г. 29 октября молодой женщине, работавшей с обезьянами, попала в глаз какая-то телесная жидкость макаки-резуса. Может быть, моча или фекалии, или слюна — никто точно не знает. Она протерла глаз бумажным полотенцем и продолжила работу, и лишь через час нашла время, чтобы промыть глаз водой. Но этого оказалось недостаточно. Она не сообщила об этом случае в отчетах, но через десять дней ее глаз покраснел и воспалился. Она отправилась в кабинет экстренной помощи, и дежурный врач прописал ей капли с антибиотиками. Ну, спасибо, добрый человек. Когда воспаление усугубилось, она обратилась к офтальмологу. Прошло еще несколько дней, она побывала у другого офтальмолога, и лишь после этого ее госпитализировали с подозрением на герпес B. Ей прописали сильные противовирусные лекарства. В это время мазки со слизистой оболочки глаз, отправленные в коммерческие лаборатории для анализа, тихо оттуда забрали — ничего, не обращайте внимания, мы их просто заберем. Их, пусть и с опозданием, все же сочли слишком опасными для лаборантов, не имеющих специальной подготовки.

Женщине стало немного лучше, и ее отпустили домой. Но на следующий день она проснулась с тяжелыми симптомами — боль в животе, задержка мочи, слабость в правой ступне, — и вернулась обратно. В конце месяца начались судороги. Затем — пневмония. Она умерла от дыхательной недостаточности 10 декабря 1997 г. Несмотря на то, что ее отец был врачом-инфекционистом, мать — медсестрой, а в центре Йеркса была куча специалистов, знавших о герпесе B, современной медицине не удалось ее спасти.

После этого трагического несчастного случая многие напряглись. Вероятность преодоления межвидового барьера, может быть, и низкая — в нормальных обстоятельствах даже очень низкая, — но вот последствия могут быть очень серьезными. Через несколько лет, когда у одиннадцати макак-резусов в «сафари-парке» в Англии анализ на антитела к герпесу B дал положительный результат, руководство решило уничтожить все поголовье. Это решение было обосновано тем, что Британский консультационный комитет по опасным патогенам недавно классифицировал герпес B как болезнь четвертого уровня биологической опасности, поместив ее в элитную компанию с Эболой, лихорадкой Марбург и вирусом, вызывающим геморрагическую лихорадку Крым-Конго. В национальных правилах указывалось, что любое животное, зараженное патогеном четвертого уровня, должно быть либо помещено в условия BSL-4 (скафандры, тройные перчатки, шлюзовые двери и так далее — не слишком-то практично для туристического парка, где смотрят на диких зверей), либо уничтожено. Конечно же, положительный анализ на антитела означает всего лишь, что эти одиннадцать мартышек контактировали с вирусом, а не то, что они заражены им сейчас или, тем более, могут заразить герпесом B других. Но эта научная тонкость не предотвратила резни. Охотники за один день убили всех 215 макак в сафари-парке из винтовок 22 калибра с глушителем. Через две недели другой зоосад в английской глубинке последовал их примеру, уничтожив сотни макак после того, как некоторые из них дали положительный анализ на антитела к герпесу B. Закон есть закон, и макаки (зараженные или нет) превратились в очень плохой актив. Более важный вопрос, поднятый приматологами, которые сочли массовое истребление животных отвратительным и необязательным, звучит так: действительно ли герпес B — болезнь четвертого уровня биологической опасности? Некоторые аргументы говорят о том, что это на самом деле не так.

Макака-резус — не единственная мартышка, переносящая герпес B. Тот же вирус нашли и у других азиатских мартышек, в том числе макака-крабоеда (Macadca fascicularis) в его естественной среде обитания в Индонезии. В дикой природе ни макаки-резусы, ни другие животные еще ни разу не заразили людей герпесом B — даже в ситуациях, когда люди очень близко контактируют с мартышками. Этому легких объяснений не найти, потому что все возможности явно есть. И макаки-резусы, и макаки-крабоеды — это животные-оппортунисты, которые особенно не боятся ни человека, ни рукотворной среды. Когда бензопилы и мачете людей изгнали их из естественной лесной среды обитания — в Индии, Юго-Восточной Азии, Индонезии, на Филиппинах, — они стали жить сбором мусора, воровством и попрошайничеством на окраинах цивилизации. Они живут где угодно, где могут найти еду и откуда их не выгоняют. Вы можете увидеть макак-резусов, прячущихся на парапетах правительственных зданий в Дели. Макаки-крабоеды воруют мусор из коридоров общежитий университета, расположенного неподалеку от Куала-Лумпура. А поскольку и индуизм, и буддизм проповедуют доброе отношение к животным в целом и другим приматам, в частности, особенно смелые макаки в изобилии заселили храмы, расположенные в их родных регионах — особенно те, что стоят достаточно близко к остаткам лесов.

В индуистских храмах им помогает сходство с богом-обезьяной Хануманом. Буддизм, по крайней мере, тот его вариант, что исповедуют в Японии, Китае и Индии, тоже имеет древние традиции почитания обезьян. Это видно по культовым изображениям и скульптурам, — например, знаменитое изваяние трех обезьян (не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле) возле храма Тосё-гу к северу от Токио. За множество поколений, за много веков макаки, живущие в этих местностях, ушли из леса и поселились в непосредственной близости от людей. Сейчас они стали талисманами множества храмов и святилищ; их балуют как учеников Ханумана или синтоистского божества Санно, в основном они живут подачками от паломников и туристов.

Одно из подобных мест — Лес обезьян Санге в центре Бали, расположенный среди зеленых склонов вулканов и огромных рисовых полей на самом живописном острове в мире. Здесь, в Санге, двести макак-крабоедов постоянно ждут возможности выпросить подачку у тысяч посетителей, которые ежемесячно проходят через храм и окружающий его лесок. Вот почему антрополог Лиза Джонс-Энгель из Вашингтонского университета и ее муж, врач Грегори Энгель, выбрали Санге для изучения контакта людей с герпесом B, переносимым обезьянами. Они знали, что обстоятельства здесь совсем иные, чем в лаборатории.

Остров Бали, где на площади буквально чуть больше Делавэра размещается почти 4 миллиона человек, — одно из самых густонаселенных мест на Земле, но при этом население размещено очень элегантно и изобретательно — высотные здания, террасы, ирригация, огораживания; там не так тесно и бедно, как в других густонаселенных тропических странах. На Бали живет большинство индонезийских индуистов; в основном Индонезия — мусульманская страна. Площадь маленького леса в Санге составляет около пятнадцати акров — достаточно тени и крова для макак, но вот естественных источников еды маловато. Так что макакам приходится жить на арахисе, бананах, холодном рисе, цветочных лепестках и других подарках и подношениях, получаемых от работников храма, туристов и прихожан-индуистов. Дорога, ведущая в лес, уставлена магазинчиками, где продают сувениры, одежду и еду для обезьян. Мартышки не стесняются принимать и даже требовать подачки. Они потеряли животный инстинкт личного пространства. Предприимчивые местные фотографы зарабатывают неплохие деньги на снимках с макаками. «А вот я на Бали, с мартышкой на голове. Очень милая, выпросила у меня шоколадку». Но иногда эти милые создания кусаются и царапаются.

Энгель, Джонс-Энгель и их коллеги собрали в этом месте два интересных набора данных. Сначала они исследовали популяцию обезьян, собрав у них анализы крови, а потом — работников Санге, устроив опрос и тоже взяв анализы крови. Полученные данные многое говорят о том, насколько масштабны возможности для преодоления вирусом межвидового барьера между азиатскими мартышками и людьми.

Команда взяла анализы крови у тридцати восьми макак — двадцати восьми взрослых и десяти детенышей. Они проверили сыворотку крови на антитела к герпесу B, тому самому вирусу, который убил Уильяма Бребнера и большинство людей, имевших несчастье им заразиться. Результат лабораторной работы был пугающим: превалентность антител к герпесу B среди взрослых макак-крабоедов в Санге равна 100 процентам. Все взрослые животные были заражены. Все взрослые животные либо когда-то были переносчиками вируса, либо (что более вероятно, поскольку это герпесвирус, способный долгое время пребывать в латентной форме) до сих пор ими являются. Среди детенышей распространение было меньше, судя по всему, потому, что они рождаются чистыми, а потом заражаются вирусом, общаясь со взрослыми особями.

С этими данными они сопоставили данные о людях, чтобы оценить возможности вируса преодолеть межвидовой барьер. Команда обнаружила, что почти треть всех продавцов, фотографов и других местных жителей, у которых они брали интервью, хоть раз в жизни, да кусала макака. Почти 40 процентов получали от них царапины. Некоторых кусали и царапали даже не по одному разу.

Это исследование проводилось только среди местных жителей — ученые даже не пытались подсчитывать укусы и царапины среди туристов, которые приезжают и уезжают. Они лишь дали примерную оценку: из Санге, скорее всего, ежегодно уезжают тысячи туристов, укушенных мартышками, а Санге — это лишь один обезьяний храм из нескольких, что есть на Бали. Вероятность заражения герпесом B в таких обстоятельствах кажется огромной.

Но до сих пор еще не было ни одного случая, по крайней мере, известного. Энгель, Джонс-Энгель и их соавторы писали, что на Бали «нет случаев» заражения людей вирусом, «как в обезьяньих лесах, так и в любых других нелабораторных условиях»[160]. Тысячи укусов, тысячи царапин, тысячи возможностей и ноль случаев (по крайней мере, ноль известных медикам случаев) заражения людей герпесом B. Если вам это кажется хорошей новостью, а не пугающей загадкой, то вы больший оптимист, чем я. Закончив читать их статью, я был немало озадачен и решил, что должен узнать обо всем лично.

57

Я еще толком не понял, что произошло, а меня уже завербовали помогать Лизе Джонс-Энгель и Грегори Энгелю ловить мартышек в святилище на северо-востоке Бангладеш.

Мы приехали в город Силхет, стоящий на берегу реки Сурма; как раз в этом регионе равнины Бангладеш начинают постепенно переходить в холмы. Холмы поднимаются к северу и превращаются в горы, за которыми лежат Ассам, Бутан и Тибет. Силхет — столица одноименной области, в нем живет полмиллиона человек и неизвестное число других приматов. Его улицы полны машин, которые как-то умудряются ездить, несмотря на почти полное отсутствие светофоров. Сотни зеленых мототакси, работающих на природном газе, и тысячи ярко раскрашенных велорикш, педали которых крутят измученные мужчины с худыми, коричневыми ногами, толкаются, соперничая за лучшие места с побитыми автобусами и еле ползущими автомобилями. Рано утром по улицам ездят еще и телеги-двуколки, перевозящие овощи на рынок. На крупных перекрестках возвышаются торговые комплексы и дорогие гостиницы, прячась за блестящим стеклом. Это процветающий город, один из богатейших в этой бедной стране, в основном — благодаря инвестициям и тратам эмигрантских семей, добившихся успеха в Великобритании. Они часто возвращаются обратно или, по крайней мере, присылают деньги. Многие магазины пряностей в Лондоне, как рассказал мне один человек, принадлежат бангладешским экспатам из Силхета.

Религиозный туризм тоже поддерживает местную экономику. Здесь немало святилищ. И именно эти святилища привлекли внимание не только паломников со всей Бангладеш, но и наше.

В первый день в Силхете мы осмотрели святое место, известное как Чашнипир-Маджар. Это маленькое здание с куполом, которое стоит на холмике, возвышающемся над людным районом; внизу его окружают бетонные стены, маленькие магазинчики, безликие дома, выходящие окнами на извилистые улочки. По длинной лестнице мы поднялись к святилищу, над которым нависали пять или шесть тощих деревьев; в высохших ветвях одного из них сидели обезьяны, тряся ветки, словно сумасшедшие моряки — такелаж корабля. Склоны холма были покрыты потрепанными кустарниками, мусором и могилами силхетских предков. Этот островок священной земли в сердце городского района трудно было назвать слишком зеленым, но облюбовавшие его животные, похоже, не возражали. Макаки сидели на крыше святилища, на деревьях, на крышах домов внизу, лазали по водосточным трубам и проводам, гуляли по лестницам и перилам, сновали среди могил. Осмотрев это место, через два дня мы вернулись рано утром, чтобы нарушить его покой.

Ловушка для мартышек была собрана и готова к работе. То был куб из алюминиевых трубок и нейлоновой сетки, большой как шкаф, специально построенный для этой цели; падающая дверца контролировалась удаленно, с помощью веревки. Вы садитесь поодаль, ждете, пока мартышка не зайдет внутрь, а потом достаточно дернуть за веревочку — дверь и закроется. Но не дергайте слишком рано. Не надо довольствоваться первым же животным, которое войдет в ловушку. Оптимальная методика ловли макак, как мне объяснили, состоит в том, чтобы поймать их как можно больше в первый раз, потому что эти звери очень умные и быстро учатся. Увидев, как поймали их сородичей, они станут избегать ловушки. Так что если вы держите в руках веревку, вы должны терпеливо ждать нужного момента, — когда в ловушке окажется как можно больше животных.

Мое задание было простым: когда дверца закроется, я должен подбежать к ней и подпереть ее ногой, чтобы пойманные макаки не сбежали. А потом начнется сложная часть: Грегори Энгель усыпит их, введя через шприц телазол, быстродействующее снотворное для животных. Как сделать инъекцию бьющейся в истерике мартышке? В данном случае — воткнуть шприц в бедро прямо через сетку. Профессор Мохаммед Мустафа Фироз, главный бангладешский помощник Энгеля и Джонс-Энгель, будет держать оборону. Ему помогут еще четверо студентов. Оборона — это тоже важно, потому что оставшиеся на свободе мартышки могут наброситься на людей в попытке освободить своих товарищей. И с этим «засадным полком» надо считаться. Лиза Джонс-Энгель, чей гений стоял за всем этим проектом, не могла войти на территорию, потому что к святым местам не пускают женщин; она ждала в близлежащем дворике вместе с несколькими ассистентками, чтобы взять у мартышек кровь. Раз, два, три: поймали, усыпили, взяли анализы. Что может быть проще?

Много чего может быть проще, вот что я вам скажу.

В ловушку сложили воздушный рис и бананы. Буквально через пару секунд на приманку уже клюнуло несколько мартышек. Они лазали по ловушке, и снаружи, и изнутри. Большинство, впрочем, держалось в отдалении. Но, похоже, среди них быстро разлетелся слух: они все больше возбуждались, с окрестных крыш прибегали все новые животные; их было, пожалуй, около сотни, они то с нервным любопытством глядели на нас, то с вожделением — на приманку. Мы сидели на ступеньках, притворяясь совершенно равнодушными и стараясь даже не смотреть в их сторону. Фироз держал веревку и терпеливо ждал, словно опытный рыбак, наблюдающий за поплавком. Он ждал и ждал, и вот в ловушку влезло нескольких самых больших макак. Один из них, большой самец с телосложением Шварценеггера и очень длинными клыками, возможно, был вожаком стаи. Он был смелым. И хотел урвать побольше. Вслед за ним в ловушку вошло еще несколько животных. Фироз потянул за веревку.

Дверь ловушки опустилась, поймав «Шварценеггера» и еще шесть макак. И началось светопреставление.

58

Может быть, вы уже подумали: подождите-ка, священные обезьяны в исламской стране? 90 процентов населения Бангладеш — мусульмане, в основном — традиционалисты-сунниты. Разве в исламе не запрещены изображения и тотемизм? Разве эти обезьяньи храмы не должны быть индуистскими или буддистскими?

Да, вы правы, но есть исключение — суфийские святилища на северо-востоке Бангладеш, в том числе и в Силхете. Чашнипир-Маджар — это как раз суфийское святое место.

Суфизм в регионе зародился семьсот лет назад — его туда принес набожный завоеватель Хазрат Шах Джалал. Его практикуют и шииты, и сунниты, но это более мистическая, эзотерическая ветвь ислама, чем общепринятые шиизм и суннизм. По легенде, Шах Джалал пришел с запада, из Мекки, через Дели, в сопровождении 360 учеников. Силхет тогда был браминским царством, но силы его уже были подорваны, а правил им племенной вождь. Шах Джалал либо победил вождя в бою, либо (в зависимости от версии, которую вам расскажут) испугал его и обратил в бегство. Одного из сопровождающих Шах Джалала звали Чашнипир, он был этаким колдуном-геологом, которому приказали найти место для нового царства суфиев, где почва будет такой же, как священная земля в Мекке. Именно таким местом и стал Силхет. Шах Джалал и его последователи обосновались в регионе и обратили большинство его жителей в суфизм. Шах Джалал правил долго, до самой своей смерти, и был здесь похоронен. Его мавзолей, ныне входящий в большой комплекс мечетей в северном районе города, до сих пор привлекает паломников со всей Бангладеш. Сомневаюсь, что туда пускают обезьян.

Но есть в городе и другие святые места, получившие имена от других, менее славных героев-основателей. Они отличаются от нормальных исламских мечетей; это маджары, места почитания святых, которые, возможно, прямо там и похоронены (подобно Шах Джалалу). Поскольку подобное почитание можно вполне назвать идолопоклонством — смертного исподволь приравнивают к Богу, — подобные суфийские маджары оскорбляют букву исламского закона, как его понимают сунниты или шииты. Это гетеродоксия, или, если проще, ересь. На юге, в Дакке, столице страны, вы таких святилищ не найдете.

А в недавнее время некоторые маджары в Силхете преобразились снова. Среда обитания макак начала сокращаться после увеличения пахотных земель и урбанизации, так что мартышки нашли себе убежище в святилищах. Поначалу они, наверное, воровали еду или собирали мусор. Но постепенно стали почти ручными. Они научились выпрашивать еду, и с ними мирились, их терпели, а потом работники святилищ постепенно с ними подружились. Несколько маджаров, в том числе и Чашнипир, превратились в обиталища мартышек.

Люди приходили поклониться святым, радовались встрече с макаками, давали щедрую милостыню, а потом возвращались снова — иногда даже в больших количествах и издалека, для праздников с пирами и молитвами.

В макаках привлекала новизна. Они были популярны. Они стали, простите уж мою безбожную душу, отличной бизнес-моделью для религиозного учреждения. Некоторые паломники верили, что если мартышка взяла еду из ваших рук, то на ваши молитвы ответят. В большей части исламского мира такое сочли бы святотатством, но вот в Силхете это стало священной традицией.

59

Мустафа Фироз — профессор зоологии в Университете Джахангирнагара в Саваре, немного к северу от Дакки. Он очень добрый человек, прилежный ученый и набожный мусульманин, хотя и не суфий. Они с доктором Джонс-Энгель, конечно же, получили разрешение на отлов обезьян в Чашнипир-Маджаре, объяснив свои научные намерения и заверив, что ни одно животное не пострадает. Официальных лиц это объяснение удовлетворило, а вот самих макак — нет: увидев, что мы поймали в ловушку одного из их главных самцов и еще полдюжины сородичей, в том числе самку с младенцем, они просто с катушек слетели.

Пленники в ловушке запаниковали и стали биться о стены и потолок клетки. Снаружи клетки почти восемьдесят макак спустились с ветвей, проводов и крыш и, визжа и стуча зубами, стали носиться вокруг нас, пытаясь прийти сородичам на помощь. Фироз и его студенты были готовы и заранее вооружились большими палками. Сейчас они угрожающе размахивали этими палками, стучали ими по земле, кричали, чтобы отогнать макак. Я держал дверь ногой, как было указано, чтобы ловкие пальцы мартышек не смогли ее открыть. Оставшихся на свободе животных запугать оказалось нелегко. Они уворачивались от палок, отходили назад, прыгали вокруг нас, а потом заорали еще сильнее и снова двинулись назад, словно адские летучие обезьяны из «Волшебника Изумрудного города». Грегори Энгель тем временем подошел к ловушке, вооруженный шприцем, и сумел через сетку воткнуть «Шварценеггеру» иглу в бедро, а потом нажал на поршень. Ловко сработано — и вряд ли входит в обычный круг обязанностей семейного врача из Сиэтла.

Через несколько секунд ярость «Шварценеггера» резко пошла на спад. Мартышка неуклюже зашаталась, потом обмякла. Она не проснется как минимум полчаса.

Энгель быстро перешел к остальным. Но это оказалось довольно сложно — шесть макак прыгали в клетке во всех направлениях, а за спиной бесновались еще несколько десятков. Он сделал уколы двум животным, потом заправил шприцы новой порцией телазола. Никто не хотел, чтобы его поцарапали или укусили.

— Схвати кого-нибудь за хвост, если можешь! — крикнул он мне. — Прижми к сетке!

Ага, ну да. Я изобразил попытку схватить обезьяну за хвост, но я, в отличие от остальных присутствующих, был полным профаном, к тому же мне очень не хотелось подставлять руки под когти и зубы животных, переносящих герпес B.

Через несколько минут Энгелю каким-то образом все же удалось сделать инъекции всем пяти взрослым мартышкам, попавшим в ловушку. Когда мы открыли дверцу, подросток и младенец тут же сбежали, но вот остальные пять лежали пластом, словно были мертвецки пьяны.

Мы сложили их в брезентовую сумку.

— Бегите, скорее! — сказал Энгель, и два студента снесли их вниз по лестнице и очень аккуратно перебросили сумку через стену, где пучок одурманенных обезьян ловко поймала Джонс-Энгель. Она оделась в традиционную бангладешскую одежду — камиз (длинную блузу), сальвар (шаровары) и широкий платок-дупатту, — которую всегда носила во время полевых работ из уважения к чувствам местных жителей, и добавила к ансамблю медицинскую маску и перчатки. Она отвела носильщиков по переулку в маленький дворик, куда пускали женщин; там уже расставили столы и разложили по ним ватные палочки, пробирки, блокноты и шприцы. Начался сбор данных.

Лиза Джонс-Энгель — сильный, прямолинейный человек, у нее огромный опыт работы с азиатскими приматами. Она обожает своих подопечных, но не романтизирует их. Пока она вместе с ассистентками брала кровь и мазки изо рта, ее муж, Фируз, студенты и я пошли обратно к святилищу для нового отлова. Теперь, когда мы уже показали свои методы и нехорошие намерения, трудно было предсказать, как поведет себя стая.

— Если мартышки за последние полчаса уже продумали план атаки, — сказала нам Лиза, — просто бегите.

60

Герпес B пугает людей до усрачки, — сказала она мне через несколько дней. Мы уже вернулись в Дакку, и после очередного долгого рабочего дня они с Грегори и я распили по маленькой стопочке виски Balvenie в моем номере. Лиза была крайне настойчива.

— Из-за герпеса B мартышек убивают целыми стаями… — она имела в виду массовые истребления в сафари-парках и подобные события, — просто уничтожают. Герпес B в этом плане похож на Эболу.

То есть это не только страшный и сильный вирус: его еще и совершенно неправильно понимают.

Герпес B и Эбола — это, конечно же, совершенно разные болезни. Но она права: между ними есть и определенные сходства. Оба этих вируса смертельно опасны для отдельных людей, но не для человечества в целом, потому что их сдерживает низкая заразность. У них нет никаких сверхъестественных способностей. Люди для вирусов — тупиковые носители. Люди ничего не знают об их реальных свойствах, и им представляются какие-то совершенно нереальные риски. Но есть, конечно, и различия: Эбола знаменита на весь мир, а герпес B мало кому известен. Ну, если вы не работаете в лаборатории с мартышками или в сафари-парке.

Уничтожение содержащихся в неволе макак, настаивала Лиза, — это совершенно неоправданная мера (даже если популяция переносит вирус), если вероятность заражения человека крайне мала. А положительный анализ на антитела вообще не может служить доказательством реального присутствия вируса в организме.

Она вспомнила о недавнем случае: всего три месяца тому назад лабораторную колонию макак в одном французском университете приговорили к уничтожению. Некоторые из этих животных были уже двадцать пять лет знакомы изучавшим их этологам. Колония была известна своими интересными поведенческими паттернами. Тысяча приматологов из Международного приматологического общества и других научных групп подписали петицию, в которой выступали против поголовного истребления. «Слушайте, не делайте этого, — умоляли они. — Вы на самом деле не понимаете, что вообще значат эти результаты». Университетский совет, впрочем, уже принял решение и в одно августовское воскресенье, прежде чем ученые и зоологи успели хоть что-то сделать, всех макак перебили.

Насколько бы ни был опасен герпес B для людей, вероятность его передачи от мартышки к человеку, похоже, очень низка. По крайней мере, именно об этом говорят результаты исследований в Лесе обезьян Санге на Бали. Лиза и Грегори обнаружили высокую превалентность вируса среди тамошних макак и большое количество укусов людей макаками, но ни единого случая заражения герпесом B. Если заболевания на Бали временами и случаются, то, очевидно, медики о них ничего не знают — или же принимают герпес B за какой-нибудь другое ужасное заболевание вроде полиомиелита или бешенства; последнее на Бали является серьезной проблемой из-за распространенности заболевания среди собак, живущих на острове. Никто не знает, вывозил ли кто-либо герпес B за пределы леса Санге. Возможно, никто не вывозил.

Другие данные, опубликованные десятью годами ранее другой группой ученых, тоже подтверждают предположение, что герпес B очень трудно передается людям. В этом исследовании ученые проанализировали анализы крови 321 сотрудника лаборатории, которые имели дело с живыми приматами или клетками приматов в культуре. Большинство из них работали с макаками. Многих из них кусали, царапали или обрызгивали. Тем не менее ни один образец из собранных 321 не дал положительного анализа на контакт с герпесом B. Судя по всему, вирусу нелегко преодолеть межвидовой барьер, и он не вызывает малозаметных, бессимптомных заболеваний у людей, которые находятся в тесном контакте с мартышками.

В истории медицины, начиная с Уильяма Бребнера, известно лишь сорок три случая, когда контакт между макакой и человеком привел к заражению. Да, большинство из этих сорока трех случаев закончились плачевно. Но за тот же период времени произошли тысячи, а может быть, и миллионы других контактов макаки и человека — в лабораториях, в лесах, в обезьяньих храмах, в чашках Петри — царапины, укусы, плевки, случайные уколы, брызги мочи, — при которых герпес B не преодолел межвидовой барьер. Почему? Судя по всему, этот вирус не готов.

Можно выразиться иначе: экология дала возможности, но эволюция еще ими не воспользовалась. А может быть, и не воспользуется никогда.

61

Кровь, которую брали у макак, пойманных нами в Чашнипир-Маджаре, проверяли и на наличие еще одного вируса. Лиза Джонс-Энгель и ее команда недавно переключили на него основное свое внимание. Это мой любимый микроб, потому что у него очень колоритное название: обезьяний пенистый вирус. Нет, у зараженных носителей не идет пена изо рта. «Пенистой» частью названия вирус обязан своей склонностью заставлять клетки носителя соединяться одна с другой, формируя гигантские, неработающие мегаклетки, которые под микроскопом напоминают пузырьки пены.

Пенистых вирусов на самом деле целая куча, они все объединены в род Spumavirus. Некоторые из них заражают коров, кошек и лошадей. Еще их находили у горилл, шимпанзе, орангутанов, бабуинов, макак и других приматов; у всех них, судя по всему, это очень древние инфекции, которые эволюционировали вместе с носителями в течение примерно 30 миллионов лет — по одному виду обезьяньего пенистого вируса (SFV) на каждый вид обезьян. Может быть, именно поэтому они сейчас настолько безобидны. Одна команда, работавшая в Центральной Африке, сообщила, что SFV передается от приматов, за которыми охотятся на мясо (мандрилов, горилл и мартышек), самим охотникам. Вызывает ли SFV какую-нибудь болезнь — это уже другой вопрос, которым исследователи не занимались. Если и вызывает, то действует очень медленно и незаметно. С другой стороны, ВИЧ тоже действует медленно и незаметно. А SFV, как и ВИЧ, — ретровирус. Джонс-Энгель — не единственный ученый, который считает, что за обезьяньим пенистым вирусом нужно внимательно следить.

Тридцать лет назад ученые считали, что у нас, людей, тоже есть собственный пенистый вирус, наша собственная эндемичная версия, отличная от зоонозных пенистых вирусов, которыми мы заражаемся, кормя рисом священную мартышку или освежевывая гориллу с помощью мачете. Разрушительный в клеточных культурах, но безвредный для живых людей, человеческий пенистый вирус назвали «вирусом в поисках заболевания»[161]. Более поздние исследования с помощью продвинутых молекулярных методов, — в частности, генного секвенирования, — показали, что это, скорее всего, просто разновидность пенистого вируса, эндемичного для шимпанзе. Так или иначе, Лизу Джонс-Энгель и ее мужа интересует вовсе не этот вариант. Их беспокоят те версии, что живут в азиатских макаках.

Как и африканские SFV, азиатские вирусы, заражая людей, кажутся безвредными. Во время нашего разговора в Дакке Лиза выразилась более сдержанно:

— Обезьяний пенистый вирус, введенный другим приматам, не вызывает никаких известных заболеваний. Но вот если он преодолеет межвидовой барьер и попадет к людям… Только вот когда это произойдет, сказать сложно из-за ограниченности известных данных. Количество людей, которых мы обследовали, настолько мало, что мы пока не можем с уверенностью сказать, вызывает ли он болезнь у людей.

Они наблюдали слишком мало случаев, а время наблюдения было слишком кратким. Поскольку SFV — это ретровирусы, они вполне могут иметь очень долгий период латентности и медленно размножаться в организме, а затем внезапно выбираться из тайных убежищ и причинять серьезные разрушения.

Энгель и Джонс-Энгель занялись исследованиями в этом направлении после работы в храме Санге на Бали, где они делали анализ и на обезьяний пенистый вирус, и на герпес B. И, как и герпес B, обезьяний пенистый вирус, похоже, широко распространен в популяции — они нашли антитела к нему у большинства макак. Соответственно, это, скорее всего, «популярное» заболевание, которое передается от мартышки к мартышке при общении — опять-таки, как и герпес B. Но как часто оно передается людям?

Ученые не только отлавливали мартышек и брали у них анализы — они также взяли кровь у более чем восьмидесяти человек и проверили эти образцы с помощью тех же методов, что и у обезьян. У всех людей анализы были отрицательными, кроме одного — 47-летнего фермера с Бали. Этот человек жил неподалеку от Санге, часто бывал в храме, его один раз кусали и несколько раз царапали. Нет, сказал он им, он никогда не ел мяса мартышек. Нет, он не держит ручную мартышку. Подхватить вирус он мог только от агрессивных животных в храме. Оглядываясь назад, можно сказать, что самое удивительное в данных, собранных Джонс-Энгель и Энгелем на Бали, — именно то, что из восьмидесяти с лишним участников эксперимента заражен оказался всего один. С тех пор, впрочем, исследования в других странах (Таиланде, Непале, Бангладеш) показали, что обезьяний пенистый вирус передается людям активнее, чем можно было судить по первым результатам.

Но если он не вызывает никаких известных заболеваний — что с того?

Кроме очевидного ответа, что он может вызывать неизвестное заболевание, Энгель и Джонс-Энгель назвали еще одну причину, по которой они изучают этот вирус.

— Это маркер, — объяснил мне Грегори.

— Мы нашли маркер передачи, — вторила ему Лиза.

Они имели в виду, что присутствие SFV в популяции людей говорит о существовании условий для преодоления межвидового барьера самыми разными инфекциями. Если обезьяний пенистый вирус передался от ручной макаки человеку или нескольким людям, или, может быть, тысячам путешественников, проходящих через храм Санге, — значит, это могут сделать и другие вирусы, присутствие которых до сих пор не обнаружено, а воздействие на человеческий организм неизвестно.

— А почему это важно? — спросил я.

— Потому что мы ищем Следующую Большую Беду, — сказала Лиза[162].

62

Следующая Большая Беда, как я писал в начале книги, — это тема, на которую часто рассуждают ученые, изучающие болезни. Они думают о ней, говорят о ней и уже привыкли, что их часто спрашивают о ней. Когда они занимаются работой или обсуждают прошлые пандемии, Следующая Большая Беда (СББ) постоянно прячется где-то в глубине подсознания.

Последняя на данный момент Большая Беда — СПИД, и оценить, насколько она на самом деле большая (сколько принесет страданий, как далеко распространится), просто невозможно. Когда я пишу эти строки, 30 миллионов уже умерли, еще 34 миллиона больны, и конца эпидемии не видно. Полиомиелит тоже был большой бедой, по крайней мере, в Америке, где он стал особенно знаменит, сделав инвалидом одного из будущих президентов[163]. Кроме того, в худшие годы полиомиелит поражал сотни тысяч детей, парализовав и убив многих из них; он привлек внимание широкой публики подобно яркому свету фар, парализующему оленей, и заставил изменить основополагающие принципы финансирования и проведения крупномасштабных медицинских исследований. Самой большой из больших бед XX в. была эпидемия «испанки» 1918–1919 гг. До нее Большой Бедой для североамериканского континента стала оспа, которая добралась туда из Испании примерно в 1520 г. вместе с экспедиционным корпусом Эрнана Кортеса, завоевавшим Мексику. За два века до этого в Европе свирепствовала «Черная смерть», которая, вероятнее всего, была бубонной чумой. Даже если на самом деле «Черную смерть» вызвала не чумная бактерия, а другой таинственный патоген (как считают некоторые историки), в ее масштабах никаких сомнений быть не может. В 1347–1352 гг. эта эпидемия убила не менее 30 процентов всего населения Европы.

Мораль: если у вас большое и процветающее население, которое живет в тесном контакте друг с другом и уязвимо для новых микробов, приход новой СББ — лишь вопрос времени.

Стоит отметить, что большинство из этих Больших Бед, но не все (исключение — чума), были вызваны вирусами. Сейчас, когда современные антибиотики широко доступны, и смертоносность бактерий сильно сократилась, можно с уверенностью сказать, что Следующей Большой Бедой будет вирус.

Чтобы понять, почему некоторые вспышки вирусных заболеваний становятся большими, некоторые — очень большими, а другие появляются время от времени или вообще проходят, не причинив никаких бед, нужно рассмотреть два важных аспекта вируса: контагиозность и вирулентность. Это ключевые параметры, определяющие и судьбоносные — как скорость и масса. Вместе с несколькими другими факторами они определяют последствия любой вспышки заболевания. Ни то, ни другое не является абсолютной константой: они относительны. Они отражают связь вируса со своим носителем и окружающим миром в целом. Это параметры ситуации, а не только отдельно взятого микроба. Контагиозность и вирулентность: инь и ян вирусной экологии.

Вы уже немного читали о заразности в этой книге — в том числе видели и простое утверждение, что для выживания вирусу требуется размножение и передача. Размножение может происходить только внутри клетки носителя — по вышеописанным причинам. Заражение — это переход от одного носителя к другому, а заразность — это набор атрибутов, с помощью которых можно добиться заражения. Умеют ли вирионы группироваться в глотке или носовых пазухах носителя, вызывать раздражение, а потом вылетать вместе с кашлем или чиханием? Попав в окружающую среду, могут ли они хотя бы несколько минут выдержать обезвоживание и воздействие ультрафиолетового света? Могут ли они попасть в нового носителя, осев на его слизистых оболочках — в ноздрях, глотке, глазах, — после чего проникнуть внутрь клетки и снова размножиться? Если да, то такой вирус очень заразен. Он передается между носителями воздушно-капельным, или аэрогенным, путем.

К счастью, не всякий вирус так умеет. Если бы так передавался ВИЧ-1, мы бы с вами уже давно умерли. Если бы так передавался вирус бешенства, он стал бы самым ужасным патогеном на планете. Грипп хорошо приспособлен к воздушно-капельной передаче — именно поэтому новый штамм может разнестись по миру за несколько дней. Вирус SARS тоже передается этим же путем, — по крайней мере, через капельки жидкости, которые остаются висеть в воздухе, когда вы кашлянете или чихнете в коридоре гостиницы или салоне самолета, — и именно эта способность вкупе со смертностью в почти 10 процентов так напугала в 2003 году людей, которые лучше всего разбираются в инфекционных болезнях. Но другие вирусы используют другие способы передачи; каждый из них имеет свои преимущества и ограничения.

Название «фекально-оральный способ» звучит отвратительно, но на самом деле он довольно-таки широко распространен. Он хорошо работает для некоторых вирусов, потому что носители (в том числе и люди) часто вынуждены, особенно если плотность населения высока, употреблять пищу или воду, загрязненную экскрементами сородичей. Это одна из причин, по которой дети умирают от обезвоживания в лагерях для беженцев, даже если погода стоит дождливая. Вирус попадает в рот, размножается в животе или кишечнике, вызывает желудочно-кишечное расстройство, потом может попасть (а может и не попасть) в другие части тела и, наконец, бурным потоком выходит через анальное отверстие. Диарея для таких вирусов — часть эффективной стратегии распространения. Вирусы, передающиеся фекально-оральным путем, довольно стойки к воздействию окружающей среды, потому что им в некоторых случаях приходится по несколько дней проводить в грязной луже, пока отчаянная жажда не заставит кого-нибудь из нее напиться. Существует целая группа таких вирусов (их называют энтеровирусами), включающая полиомиелит и еще около семидесяти видов; они атакуют наш кишечник. Большинство этих энтеровирусов — уникальные человеческие инфекции, а не зоонозы. Судя по всему, им просто не нужны другие носители-животные, чтобы самовоспроизводиться в густонаселенном человеческом мире.

У вирусов, живущих в крови, механизм передачи более сложен. Обычно он требует участия третьей стороны — переносчика. Вирус должен обильно размножаться в крови носителя, чтобы вызвать тяжелую виремию (если проще — заполонить кровь вирионами). Переносчик (кровососущее насекомое или другое членистоногое) должно в поисках пищи найти носителя, укусить его, высосать вместе с кровью вирионы и унести их. Сам переносчик должен быть гостеприимным носителем, чтобы вирус размножился внутри него, и новые вирионы добрались до рта или хоботка, готовясь к выходу. Затем переносчик выделяет вирионы вместе со слюной, служащей антикоагулянтом, в кровь следующего носителя, которого кусает. Так передаются лихорадки — желтая, Западного Нила, денге. У этого способа есть как достоинства, так и недостатки.

Недостаток заражения через переносчика состоит в том, что оно требует адаптации сразу к двум очень разным средам: кровеносной системе позвоночного и пищеварительной системе членистоногого. Те свойства, которые полезны в одной среде, могут совсем не помочь в другой, так что вирус должен быть генетически готов к обеим. Достоинство этого способа — в том, что трансмиссивный вирус с помощью переносчика, активно ищущего новых носителей, может передвигаться на относительно большие расстояния. Капельки жидкости при чихании летят по ветру более или менее случайным образом, а вот комар может лететь и против ветра, целенаправленно выискивая жертву. Вот почему переносчики — такой эффективный метод заражения.

Вирусы, живущие в крови, бывают также гемоконтактными — передаются непосредственно через кровь при использовании шприцов или переливании. Но такие возможности — это скорее приятные бонусы, появившиеся совсем недавно, можно сказать, искусственно пришитые к древним вирусным стратегиям, сформированным эволюцией. Эбола и ВИЧ-1, вирусы очень разного характера, с очень разными адаптивными стратегиями, очень хорошо передаются через иглы шприцов. Равно как и вирус гепатита C.

В случае с Эболой передача от человека к человеку также возможна при контакте с кровью в интимных ситуациях, например, когда один из них ухаживает за другим. Для медсестры в конголезской клинике, у которой вся кожа на руках растрескалась, достаточно будет просто несколько минут вытирать с пола остатки кровавого поноса, чтобы заразиться. Впрочем, с точки зрения вируса, это экстраординарная стратегия. Обычная передача вируса Эболы — это способ, которым он передается от одной особи естественного резервуара (до сих пор неизвестного) к другой. Обычная передача позволяет вирусу поддерживать себя. Экстраординарная передача позволяет ему размножаться очень быстро, привлекать к себе много внимания, но быстро заводит в тупик. Передача между людьми с помощью окровавленных тряпок или нестерильных шприцов в африканских клиниках — не та стратегия, что способна обеспечить Эболе долгосрочное выживание. Это просто изредка встречающиеся аномалии, которые практически неважны (по крайней мере, пока) для эволюционной истории Эболы. Конечно, все может измениться.

Обычный способ передачи Эболы, вполне возможно, не является гемоконтактным. Если этот вирус, как подозревают (но пока что не смогли доказать) ученые, действительно обитает в крыланах Центральной Африки, то он может передаваться от одной летучей мыши к другой половым путем или во время вскармливания детеныша, или во время взаимного вычесывания взрослых особей, или через дыхание, или через укусы и царапины, или через любые другие формы близкого контакта. На данном этапе исследований Эболы мы можем только гадать. Капли мочи, падающие с одной летучей мыши на глаза другой? Слюна на фруктах, от которых все откусывают по очереди? Кровососущие клопы, паразитирующие на летучих мышах? Слюна на фруктах — неплохая гипотеза, объясняющая, как Эболой заразились шимпанзе и гориллы. Клопы летучих мышей (да-да, такие существуют) могут позволить нам представить специализированного паразита, которого я бы назвал Cimex ebolaensis. Но это все лишь предположения. Мы вообще можем узнать, что Эбола — это естественная инфекция африканских клещей, которые переносят их между крыланами, шимпанзе и гориллами. Это просто случайная мысль. Да, я только что выдумал переносимую клещами Эболу, не имея ни единого доказательства.

Половой путь передачи — хорошая схема для вирусов, которые плохо переносят внешнюю среду. При такой схеме им вообще не нужно в эту внешнюю среду выходить. Они почти никогда не подвергаются воздействию ни дневного света, ни сухого воздуха. Вирионы передаются от одного тела к другому с помощью прямого интимного контакта между клетками носителей, устилающими нежные поверхности гениталий и слизистые оболочки. Возможно, при этом помогает и трение (а не только сдавливание) поверхностей. Передача во время полового акта — это консервативная стратегия, которая снижает риск для жизни самих вирусов и лишает их необходимости укрепляться, чтобы пережить обезвоживание или солнечный свет. Но есть у нее и недостатки, в частности, возможностей для передачи гораздо меньше. Даже самые сильные и здоровые люди занимаются сексом реже, чем дышат. Так что вирусы, передаваемые половым путем, склонны к терпеливости. Они вызывают хронические инфекции и переживают долгие периоды латентности, перемежающиеся вспышками заболевания (как герпесвирусы), или размножаются медленно (как ВИЧ-1 и гепатит B), постепенно достигая критической массы, при которой все становится плохо. Подобная терпеливость внутри носителя дает вирусу больше времени, а носителю, соответственно, возможность совершить больше половых актов, чтобы заразить других.

Вертикальная передача — от матери к ребенку — еще один медленный, осторожный режим. Она может случиться во время беременности, родов или (у млекопитающих) через молоко во время вскармливания. ВИЧ-1, например, может передаться от матери к плоду через плаценту или новорожденному при прохождении родовых путей, или через грудное вскармливание; но каждый из этих способов нельзя назвать неизбежным, и вероятность передачи можно заметно снизить, приняв меры предосторожности. Краснуха вызывается вирусом, который способен передаваться и вертикальным, и воздушно-капельным путем, и она может убить плод или нанести ему серьезные повреждения, вызвав, например, пороки сердца, глухоту или слепоту. Вот почему девочкам до появления вакцины от краснухи советовали заразиться этим вирусом — перенести его в легкой форме и навсегда о нем забыть, получив пожизненный иммунитет, — еще до достижения детородного возраста. Впрочем, со строго эволюционной точки зрения вертикальная передача — не та стратегия, которая может обеспечить вирусу краснухи долгосрочную успешность. Выкидыш или слепой младенец с больным сердцем, скорее всего, станут тупиковыми носителями, такими же смертельными для краснухи, как конголезская медсестра — для Эболы.

Какой бы способ передачи ни предпочитал вирус — аэрогенный, фекально-оральный, гемоконтактный, трансмиссивный, половой, вертикальный или даже просто через слюну кусающегося животного, как бешенство, — этот фактор не существует независимо. Это лишь половина вышеупомянутого экологического «инь-ян».

63

А вот со второй половиной, вирулентностью, все несколько сложнее. Собственно говоря, вирулентность — это настолько переливчатая, релятивистская концепция, что некоторые эксперты вообще отказываются использовать это слово. Они предпочитают «патогенность»; это почти синоним, но не совсем. Патогенность — это способность микроба вызывать заболевание. Вирулентность — это степень способности инфекционного агента вызывать заболевание, особенно в сравнении с другими штаммами того же патогена. Говорить, что вирус вирулентен — это практически тавтология, в конце концов, и существительное, и прилагательное происходят от одного и того же корня. Но если «вирус» означает «ядовитая слизь», то вирулентность — это вопрос: насколько она ядовита? Вирулентность данного вируса в данном носителе может рассказать вам что-то об их совместной эволюционной истории.

Но что она вам рассказывает? Вот тут вопрос сложный. Большинство из нас слышали старую избитую фразу о вирулентности: «Первое правило успешного паразита — не убивать своего носителя». Один историк медицины связывает происхождение этой идеи с Луи Пастером, отмечая, что самый «эффективный» паразит, по мнению Пастера, — тот, который «живет в гармонии со своим носителем», и, следовательно, латентные инфекции нужно считать «идеальной формой паразитизма»[164]. Ханс Цинссер озвучил ту же идею в «Крысах, вшах и истории», заметив, что долгий период ассоциации между одним видом паразита и одним видом носителя приводит, благодаря эволюционной адаптации, к «более хорошей взаимной толерантности между незваным гостем и организмом, в который он вторгается»[165].

С ним был согласен и Макфарлейн Бёрнет:

«В общем говоря, когда между двумя организмами установились отношения «паразит-носитель», выживание вида-паразита лучше всего обеспечивает не уничтожение носителя, а развитие равновесного состояния, в котором паразит получает достаточно питания от носителя, чтобы расти и размножаться, но при этом не так много, чтобы убить носителя»[166].

На первый взгляд, это соображение действительно кажется логичным, и его до сих пор часто принимают как догму, по крайней мере, люди, которые не изучали эволюцию паразитов. Но даже Цинссер и Бёрнет, к их чести, поддерживали эту идею только с оговорками. Они, скорее всего, понимали, что «правило» — это всего лишь обобщение с важными, красноречивыми исключениями. Некоторые очень успешные вирусы убивают своих носителей. Летальность 99 процентов, которая держится долгое время, — вполне распространенное явление. Достаточно упомянуть два примера: бешенство и ВИЧ-1. Важнее не то, убивает ли вирус носителя, а то, когда он это делает.

«Болезнетворный организм, убивающий носителя быстро, создает для себя кризисную ситуацию, — писал историк Уильям Макнил в знаменитой книге 1976 г. «Эпидемии и народы», — потому что ему нужно каким-либо образом достаточно часто и достаточно быстро находить нового носителя, чтобы продолжать смену поколений»[167]. Макнил был прав, и ключевое слово здесь — «быстро». Главное — выбор времени. Болезнетворный организм, который убивает носителя медленно, но неотвратимо, не сталкивается с такими кризисами.

Где находится точка равновесия в этом динамичном взаимодействии между контагиозностью и вирулентностью? В каждом случае — по-разному. Вирус может добиться неплохого долгосрочного успеха, даже убивая всех, кого заражает, если ему удастся перейти к новому носителю до смерти старого. Вирус бешенства, например, поражает мозг зараженного животного, чаще всего, собаки, лисы, скунса или какого-нибудь другого хищного млекопитающего с острыми зубами, которое любит кусаться, — и делает его поведение агрессивным. Бешеное животное начинает кусать всех подряд. В это время вирус перемещается уже не только к мозгу, но и к слюнным железам, и передается укушенным жертвам — и ему уже неважно, что предыдущий носитель умер или его застрелил Аттикус Финч из старой винтовки.

Иногда бешенство поражает коров и лошадей, но мы об этом слышим редко, скорее всего, потому, что травоядные редко передают инфекцию через укусы. Несчастная бешеная корова может жалобно мычать и биться о стену, но она вряд ли побежит по деревенской улице, рыча и кусая прохожих. Иногда из Восточной Африки приходят сообщения о вспышках бешенства среди верблюдов, которые весьма пугают скотоводов, потому что дромадеры знамениты в том числе и тем, что очень любят кусаться. В одном из недавних репортажей с северо-востока Уганды сообщалось о бешеном верблюде, который бегал, как безумный, «прыгал и кусал других животных, а потом умер»[168]. В другом сообщении из Судана говорилось, что бешеные верблюды становятся легко возбудимыми, иногда бросаются на неживые предметы или кусают себя за ноги — это не наносит верблюдам особого вреда (точнее, на этом этапе им уже, по сути, все равно), но хорошо демонстрирует стратегию вируса. Даже человек на последней стадии мук, вызванных бешенством, может в теории передать вирус через укус. Пока что, по данным ВОЗ, такого не случалось никогда, но меры предосторожности все равно временами принимаются. Несколько лет назад один камбоджийский крестьянин заболел после укуса бешеной собаки. На последней стадии болезни у него начались галлюцинации, конвульсии, а потом все стало и того хуже. «Он лаял, как собака, — позже вспоминала его жена. — Мы надели на него цепь и заперли»[169].

ВИЧ-1, как и бешенство, почти неотвратимо убивает носителя. По крайней мере, убивал в ужасные десятилетия до появления комбинированной антиретровирусной терапии, а возможно (тут только время покажет), убивает и сейчас. Смертность среди некоторых категорий ВИЧ-положительных людей замедляется (в основном среди тех, у кого есть доступ к дорогим коктейлям из лекарств), хотя это вовсе не значит, что сам вирус сколько-нибудь смягчился. Вирусы иммунодефицита человека по своей природе — очень медленнодействующие; именно поэтому их относят к роду Lentivirus (от латинского lentus, «медленный») вместе с другими неторопливыми патогенами вроде вируса овец Мэди-Висна, вируса иммунодефицита кошек и вируса инфекционной анемии лошадей. ВИЧ-1 может циркулировать в кровеносной системе человека десять и более лет, постепенно размножаясь и прячась от защитных систем организма, меняясь в численности, неторопливо повреждая клетки, ответственные за иммунную функцию, а потом наступает фатальная стадия — СПИД. В этот период у вируса много времени и множество возможностей передаться от одного человека к другому; на ранних стадиях инфекции (когда виремия высока и еще не снизилась) вероятность дальнейших заражений особенно высока. Подробнее об этом — позже, когда мы дойдем до темы «как вирусы иммунодефицита человека впервые преодолели межвидовой барьер». Главная идея здесь вот в чем: эволюция может подтолкнуть ВИЧ к различным изменениям, различным адаптациям, различным новым склонностям, но среди этих адаптаций далеко не обязательно будет снижение летальности.

Самый знаменитый случай снижения вирулентности у вируса — это история с вирусом миксомы у австралийских кроликов. Это в буквальном смысле пример из учебника. Миксоматоз — это не зоонозное заболевание, однако он сыграл небольшую, но важную роль: помог ученым понять, как эволюция может влиять на вирулентность.

64

История началась в середине XIX в., когда честно заблуждавшемуся белому землевладельцу Томасу Остину пришла в голову гениальная идея — завезти в Австралию диких европейских кроликов. Остин был «страстным акклиматизатором»[170] — то есть любил переселять животных и растения в регионы, где их изначально не было; он же завез в Австралию воробьев. В 1859 г. ему на корабле привезли из Англии груз из двадцати четырех кроликов. Он был не первым, кто привез кроликов в Австралию, но стал первым, кто предпочел диких кроликов, а не ручных, давно одомашненных представителей вида Oryctolagus cuniculus. Он выпустил их в своем поместье в Виктории, самом южном штате материковой Австралии. Им не угрожали те же опасности, что на родине, они спокойно могли выживать в дикой природе и быстро размножались (они же, в конце концов, кролики), так что ввезенные Остином зверьки и их потомство начали плодиться как сумасшедшие. Если он привез их чисто ради для того, чтобы поохотиться на них с ружьем или собаками, то получил намного больше, чем рассчитывал. Всего за шесть лет на территории его поместья было убито более двухсот тысяч кроликов, а остальные разбежались во всех направлениях.

К 1880 г. они уже пересекли реку Муррей, вошли в Новый Южный Уэльс и по-прежнему продвигались дальше на север и запад; «кроликосферный фронт» надвигался со скоростью около ста десяти километров в год — весьма впечатляющая скорость, учитывая, что им нужно было временами останавливаться, чтобы принести и выкормить потомство. Шли десятилетия, ситуация лишь ухудшалась. К 1950 г. в Австралии было около 600 миллионов кроликов, конкурировавших с местными дикими и домашними животными за пищу и воду, и австралийцы отчаянно нуждались хоть в каких-то мерах борьбы.

В том году правительство одобрило использование поксвируса из Бразилии, вируса миксомы кроликов, которая заражала, но не причиняла слишком большого вреда бразильским кроликам. Там, на родной земле с привычными носителями, вирус вызывал небольшие язвочки на коже, которые оставались такими же маленькими или даже постепенно заживали. Но бразильский кролик — это животное из Америки, которое принадлежит к американскому роду Sylvilagus, а экспериментальные работы показали, что европейские кролики могут страдать от этого американского микроба куда сильнее.

Для европейских кроликов Австралии миксоматоз действительно оказался страшнее чумы: он выкосил 99,6 % зараженных животных, по крайней мере, во время первой вспышки. У них он вызывал не просто ранки, а большие язвы, причем не только на коже, но и во внутренних органах — достаточно тяжелые, чтобы животное умерло в течение двух недель. От кролика к кролику вирус переносили в основном комары, которых в Австралии более чем достаточно и которым пить кровь у новых жертв-млекопитающих — одно удовольствие. Передача вируса, похоже, была механической, а не биологической: вирионы путешествовали в каплях крови на хоботках комаров, а не заражали их желудочно-кишечный тракт и слюнные железы. Механическая передача — довольно неуклюжий метод трансмиссивного распространения, но он прост и в некоторых случаях эффективен.

После нескольких экспериментальных внедрений вирус миксомы утвердился в долине Муррея, вызвав, по одному выражению, «потрясающую эпизоотию», скорость и масштабность которой, «должно быть, не имеет себе равных за всю историю инфекционных заболеваний»[171]. Благодаря комарам и ветрам, переносившим их, вирус распространялся очень быстро. Груды из тысяч мертвых кроликов стали расти в Виктории, Новом Южном Уэльсе и Квинсленде. Все были рады, кроме тех, кто искренне сочувствовал кроликам, и тех, кто зарабатывал, промышляя дешевым мехом. Впрочем, всего за десять лет произошли два события: вирус сам по себе стал менее вирулентным, а выжившие кролики — более стойкими к нему. Смертность снизилась, и популяция кроликов снова начала расти. Это короткая, простая версия истории, которая дает нам красноречивый урок: эволюция снижает вирулентность и ведет к установлению той самой «более хорошей взаимной толерантности» между патогеном и носителем.

На самом деле все сложнее. Реальная история, которую восстановил с помощью тщательных экспериментов австралийский микробиолог Фрэнк Феннер с коллегами, звучит так: вирулентность быстро снизилась по сравнению с первоначальным экстремальным уровнем более 99 процентов, а потом стабилизировалась на более низком уровне, который все равно оставался чертовски высоким. Вы бы назвали, скажем, смертность «всего» в 90 процентов взаимной толерантностью? Я тоже нет. Это смертность уровня самого жуткого штамма вируса Эбола в глухой конголезской деревне. Но именно это и обнаружил Феннер. Он с коллегами изучал изменения в вирулентности, собирая образцы вируса в дикой природе и проверяя их на незрелом иммунитете здоровых кроликов, содержавшихся в неволе, а затем сравнивая разные образцы. Штаммов они нашли довольно много и для удобства анализа объединили их в пять категорий австралийского вируса миксомы по нисходящему уровню летальности. I категория — это оригинальный штамм со смертностью почти 100 %; II категория — штамм, убивавший больше 95; III категория, средняя из пяти, все равно убивала от 70 % до 95 % всех зараженных кроликов. IV категория была мягче, а самой мягкой (хотя и далеко не безвредной) была V категория, убивавшая меньше 50 процентов всех зараженных кроликов.

Каково было распространение штаммов этих пяти категорий среди зараженных кроликов? Собирая образцы в дикой природе, измеряя степень присутствия штаммов каждой категории и изменение этой степени со временем, Феннер и его коллеги надеялись ответить на несколько простых вопросов, главные из которых звучали следующим образом: становится ли вирус со временем более безвредным? Ведет ли эволюционное взаимодействие между кроликами и микробами к «более хорошей взаимной толерантности» Цинссера, которую здесь представляет V, самая мягкая категория? Научился ли вирус миксомы не убивать носителя?

На все эти вопросы ответ был один: нет. Через десять лет Феннер с коллегами обнаружили, что доминировать стал вирус миксомы III категории. Смертность от него составляла более 70 процентов, но тем не менее именно он содержался почти в половине всех собранных образцов. Самый смертоносный штамм (I категория) почти исчез, а самый мягкий (V категория) оставался довольно редким. Ситуация, похоже, стабилизировалась.

Или нет? Десять лет — это мгновение по эволюционным меркам, даже для существ, которые размножаются так быстро, как вирусы и кролики. Так что Фрэнк Феннер продолжил наблюдения.

Еще через двадцать лет он заметил значительные перемены. К 1980 г. вирус миксомы III категории попадался уже в двух третях, а не в половине всех собранных образцов. Он убивал часто, но не всегда, и процветал в дикой природе — настоящий эволюционный успех. А мягкий штамм, V категория, исчез полностью. Он не выдержал конкуренции. По той или иной причине он провалил дарвиновский тест; неприспособленные не выжили.

Что объясняет этот неожиданный результат? Фрэнк Феннер проницательно предположил, что дело здесь в динамическом отношении между вирулентностью и контагиозностью. Его сравнения одной категории с другой, для которых он использовал подопытных кроликов и комаров, показали, что эффективность передачи коррелировала с количеством вируса на коже кролика. Чем больше ранок — или чем дольше они держатся на коже, — тем больше вируса доступно. Чем больше вируса попадает на хоботки комаров, тем больше вероятность заражения другого кролика. Но чтобы вирус попал на хоботки, нужно, чтобы кролик был еще жив, чтобы по его организму циркулировала теплая кровь, — только тогда он будет представлять интерес для переносчика. Мертвые, холодные кролики не привлекают комаров. Феннер нашел точку равновесия между двумя крайностями — выздоровлением кролика и смертью кролика.

«Лабораторные эксперименты показали, что все полевые штаммы вызывают язвы, в которых содержится достаточно вируса для дальнейшей передачи», — писал он. Но штаммы с очень высокой вирулентностью (I и II категории) убивали кроликов «так быстро, что заразные язвы были доступны лишь в течении несколько дней». Более мягкие штаммы (IV и V категории) вызывали язвы, которые быстро заживали, добавил он, а потом дошел до главной мысли: «а штаммы III категории были очень заразны в течение всей оставшейся жизни умерших кроликов и в течении намного более длительного периода у кроликов, которые выжили»[172]. III категория на тот момент по-прежнему убивала около 67 процентов заразившихся ею кроликов. Вирус миксомы через тридцать лет после первого заражения нашел уровень вирулентности — довольно-таки смертоносный, скажу я вам, — который обеспечил ему оптимальную заразность. Он по-прежнему убивал большинство зараженных кроликов, но при этом гарантировал свое выживание с помощью непрерывного цикла заражений.

Первое правило успешного паразита? Судя по успеху вируса миксомы в Австралии, это вовсе не тот избитый штамп, который я цитировал выше. Вместо «не убивай своего носителя» оно звучит скорее, как «не сжигай мосты, пока не перешел их».

65

Кто устанавливает эти правила? Если вы не креационист, то наверняка понимаете, что ответ — никто. Откуда эти правила берутся? Из процесса эволюции. Это исторически успешные стратегии, высеченные эволюционными резцами из более широкой «глыбы» возможностей. Они держатся потому, что работают. О них писал еще Дарвин: потомство с изменениями, естественный отбор, адаптация. Единственный сюрприз, если это можно назвать сюрпризом, — в том, что вирусы эволюционируют точно так же, как и по-настоящему живые существа.

Примерно в то же время, когда Фрэнк Феннер опубликовал результаты тридцатилетнего анализа вируса миксомы, двое других ученых начали разрабатывать теоретическую модель взаимодействия носителей и паразитов. Они хотели точно сформулировать не только первое правило, но и некоторые другие. И они использовали для этого математический аппарат. Их звали Андерсон и Мэй.

Рой Андерсон — паразитолог и эколог со склонностью к математике, который сейчас работает в Имперском колледже Лондона. Он написал докторскую диссертацию о плоских червях, заражающих лещей. Роберт Мэй — австралиец, как Фрэнк Феннер или Макфарлейн Бёрнет, но при этом совсем другой. Он защитил докторскую диссертацию по теоретической физике, уехал в Гарвард, где преподавал прикладную математику, и где-то в пути заинтересовался динамикой популяций животных. Его наставником стал великолепный эколог Роберт Макартур, тогда работавший в Принстоне; он применил совершенно новый уровень математических абстракций и манипуляций к экологическому мышлению. Макартур умер молодым в 1972 г. Мэй, которого он лично выбрал преемником, перебрался в Принстон, стал там профессором зоологии и продолжил проект по применению математики в теоретической экологии[173]. Его первая опубликованная статья о паразитах называлась «Близость у шистосом»; в ней описывалась динамика заражения у другого вида плоских червей.

Сблизившись на почве общих интересов (экология, математика, плоские черви) и взаимодополняющих достоинств, Роберт Мэй и Рой Андерсон начали работать вместе — как Уотсон и Крик, как Мартин и Льюис, и представили первую версию своей математической модели заболеваний в 1978 г. В последующие двенадцать лет они развивали эту и смежные темы в серии статей, которые легко читались, были усеяны математическими формулами и привлекли широкое внимание коллег-ученых. Затем в 1991 г. они собрали все эти статьи (многое к ним добавив) в толстую книгу под названием «Инфекционные болезни человека». Они основали свою работу на той же концептуальной схеме, которой теоретики заболеваний пользовались вот уже шестьдесят лет, — модели SIR, изображающей потоки отдельных людей во время вспышки заболевания и переходы их из одного класса в другой: уязвимые (S), потом зараженные (I) и выздоровевшие (R). Андерсон и Мэй улучшили модель SIR во многих отношениях, сделав ее сложнее и реалистичнее. Самое главное улучшение заключалось во введении фундаментального параметра: размера популяции носителей.

Практически все прежние теоретики заболеваний — Рональд Росс в 1916 г., Кермак и Маккендрик в 1927-м, Джордж Макдональд в 1956-м — относились к размеру популяции как к константе. Это упрощало расчеты и казалось вполне практичным способом работы с реальными ситуациями. Например, если население города — двести тысяч человек, и там начинается вспышка кори, то в течение всей эпидемии сумма уязвимых, зараженных и выздоровевших людей будет все время равняться двумстам тысячам. Такое допущение предполагает, что население само по себе стабильно: рождаемость уравновешивает смертность, и даже эпидемия не может нарушить этой стабильности. Эпидемиологи и другие медики, даже те, кто хорошо разбирается в математике, обычно применяют именно такой подход.

Но вот Андерсону и Мэю это показалось слишком простым, слишком статичным. Они пришли из мира экологии, где размеры популяции постоянно меняются — это сложные и далеко идущие процессы. Давайте относиться к размеру популяции как к динамической переменной, предложили они. Давайте откажемся от искусственного допущения стабильности и признаем, что сама эпидемия болезни тоже может воздействовать на численность населения — убить бÓльшую его часть или снизить рождаемость, или повысить стресс в обществе, — например, из-за переполнения госпиталей, — что приведет к росту смертности от других причин. Может быть, подействуют сразу три этих фактора и некоторые другие. Их цель, писали Андерсон и Мэй, — «сплести вместе» два подхода, медицинский и экологический, в один практичный метод, который поможет понять (и предсказать) путь развития инфекционных болезней в популяции[174].

— Это привлекло внимание многих экологов, — рассказал мне один из выдающихся ученых этой отрасли — Лес Рил из Университета Эмори, работу которого о распространении Эболы среди горилл я упоминал ранее. — Экологи, которые искали, чем бы заняться в популяционной экологии, вдруг заинтересовались инфекционными заболеваниями.

Потом Лес сразу же поправился: конечно же, Мэй и Андерсон не изобрели экологический подход к болезням. Он существовал довольно давно, по крайней мере, со времен Макфарлейна Бёрнета. Но они сделали кое-что еще.

— Боб и Рой математизировали его. Причем математизировали очень интересным образом.

Математика бывает правильной, но скучной. Бывает сложной, безупречной и навороченной, но в то же время дурацкой и бесполезной. А вот математика Андерсона и Мэя не была бесполезной. Она была изящной и провокационной. Мне на слово можете не верить, но вот Лесу Рилу — поверьте. Или обратитесь к Science Citation Index, авторитетному индексу научного влияния, и посмотрите, как часто на статьи Андерсона и Мэя (или Мэя и Андерсона, как они периодически подписывались) ссылаются другие ученые.

Некоторые их статьи публиковались в самых авторитетных журналах — Nature, Science, Philosophical transactions of the Royal Society of London. Мою любимую их статью, впрочем, напечатали в более специализированном издании — Parasitology. Она называлась «Coevolution of Hosts and Parasites» («Совместная эволюция носителей и паразитов») и вышла в 1982 г. Началась она с того, что авторы отмахнулись от «не подкрепленных доказательствами утверждений» в учебниках по медицине и экологии, «что “успешный” паразитический вид эволюционирует, пока не станет безвредным для своего носителя»[175]. Чепуха и бессмыслица, сказали Андерсон и Мэй. На самом деле вирулентность паразита «обычно тесно связана с заразностью и временем, необходимым для выздоровления тем носителям, для которых болезнь не стала смертельной». Заразность и время выздоровления были двумя переменными, которые Андерсон и Мэй использовали в своей модели. Кроме них, они отметили еще три переменные: вирулентность (определенная как количество смертей, вызванных инфекционной болезнью), смертность от всех других причин и постоянно меняющаяся популяция носителя. Лучшей мерой эволюционного успеха, решили они, является базовый индекс репродукции инфекции — тот самый кардинальный параметр R_0.

Итак, они назвали пять ключевых переменных, а потом решили разобраться в их общем эффекте. Их интересовала динамика. Пришли они в результате к простому уравнению. В конце этой книги не будет раздела «Проверь себя» с вопросами по математике, но я все же решил, что вы захотите посмотреть на эту формулу. Готовы? Не дрожите, не бойтесь, не моргайте:

R_0= βN/(α + b + v)

А теперь простым человеческим языком: эволюционный успех микроба прямо пропорционален скорости его передачи среди членов популяции и обратно пропорционален (правда, довольно сложным образом) летальности, количеству выздоровлений от вызываемой им болезни и нормальной смертности от всех других причин. (Именно из-за того, что подобные фразы звучат настолько неуклюже и неточно, экологи предпочитают математику.) Так что первое правило успешного паразита звучит немного сложнее, чем «не убивай своего носителя». И даже сложнее, чем «не сжигай мосты, пока не перешел их». Первое правило успешного паразита — βN/(α + b + v).

А еще статья Андерсона и Мэя довольно живописна, потому что в ней обсуждают миксоматоз у австралийских кроликов. Они использовали свою модель для эмпирического случая и сопоставили теорию с фактами. Они описали пять категорий вирулентности, предложенных Фрэнком Феннером. Похвалили его методичную работу — сбор образцов в поле, затем лабораторные эксперименты. Упомянули комаров и открытые язвы. А затем, воспользовавшись данными Феннера и собственным уравнением, они подсчитали отношение между вирулентностью и успешностью. Они изложили результат в виде прогноза, основанного на модели: если взять такую заразность, такой процент выздоровлений, такую смертность, не связанную с этой болезнью, тогда… доминировать будет средняя степень вирулентности.

Вот же ж блин, так ведь и произошло на самом деле.

Совпадение показало, что их модель, даже в таком грубом и приближенном виде, может предсказывать и объяснять течение других вспышек заболевания. «Наш главный вывод, — писали Андерсон и Мэй, — состоит в том, что “хорошо сбалансированной” не обязательно является именно такая ассоциация между носителем и паразитом, в которой паразит причиняет мало вреда носителю[176]. Курсив их: не обязательно. Напротив, все зависит от обстоятельств. От конкретной связи между заразностью и вирулентностью, объяснили они. От экологии и эволюции.

66

Андерсон и Мэй были теоретиками, которые много работали с чужими данными. Еще один такой теоретик — Эдвард Холмс. В отличие от них, он специалист по вирусной эволюции, один из ведущих экспертов по этому вопросу. Он сидит в полупустом кабинете в Центре динамики инфекционных заболеваний, что в Университете штата Пенсильвания, в городке Стейт-Колледж среди пологих холмов и лиственных лесов центральной части штата Пенсильвания, и ищет закономерности изменения вирусов, изучая секвенции генетического кода. Проще говоря, он смотрит на длинные строчки, состоящие из пяти букв — A, C, T, G и U, которые соединяются в непроизносимые последовательности, словно напечатанные сумасшедшим шимпанзе. Кабинет Холмса аккуратно убран и аскетично обставлен: два стола, несколько стульев, и, по сути, все. Там мало книжных полок, мало книг, мало папок с бумагами. Комната мыслителя. На столе — компьютер с большим монитором. По крайней мере, все выглядело именно так, когда я к нему приехал.

Над компьютером висел плакат, прославляющий «Виросферу» — непостижимое общее число вирусов на Земле. Рядом с ним висел другой плакат — Гомер Симпсон в образе персонажа знаменитой картины Эдварда Хоппера «Полуночники». Что прославлял этот плакат — не знаю. Может быть, пончики.

Эдвард Холмс — англичанин, который приехал в центральную Пенсильванию после обучения в Лондоне и Кембридже. Он чуть-чуть таращит глаза, когда обсуждает ключевой факт или интересную идею, потому что хорошие факты и идеи вдохновляют его. Его круглая голова выбрита в тех местах, где еще не облысела. Он носит очки в проволочной оправе с толстыми металлическими «бровями», как на старых фотографиях Юрия Андропова. Несмотря на бритую голову, несмотря на гениальность, несмотря на сходство с Андроповым, Эдварда Холмса нельзя назвать аскетичным. Он живой, веселый, щедрый человек, который с удовольствием обсуждает по-настоящему важную тему: вирусы. Все зовут его Эдди.

— Большинство новых патогенов — РНК-вирусы, — сказал он мне, когда мы сели за стол под двумя плакатами. РНК-вирусы — в противоположность ДНК-вирусам или бактериям, или любым другим видам паразитов. Ему не нужно было перечислять конкретные РНК-вирусы, потому что у меня и так стоял перед глазами список: Хендра и Нипах, Эбола и Марбург, лихорадка Западного Нила, Мачупо и Хунин (боливийская и аргентинская геморрагические лихорадки), грипп, хантавирусы, денге, желтая лихорадка, бешенство и его родственники, чикунгунья, SARS-CoV и Ласса, не говоря уж о ВИЧ-1 и ВИЧ-2. Все они переносят свои геномы в РНК. На первый взгляд, в этой категории действительно непропорционально много гнусных зоонозных болезней, в том числе большинство самых новых и суровых. Некоторые ученые уже начали спрашивать, почему. Сказать, что Эдди Холмс написал целую книгу на эту тему, даже не будет метафорой. Книгу под названием The Evolution and Emergence of RNA Viruses («Эволюция и появление РНК-вирусов») в 2009 году опубликовало издательство Оксфордского университета, и именно она привела меня в его кабинет. Сейчас он излагал для меня главные подробности.

На самом деле, сказал Эдди, РНК-вирусов вообще существует жуткое количество, так что не стоит слишком удивляться, что многие из них поражают людей. РНК-вирусы есть в океане, в почве, в лесах и в городах; РНК-вирусы заражают бактерии, грибы, растения и животных. Возможно, все клеточные формы жизни на нашей планете уязвимы по меньшей мере для одного РНК-вируса, писал он в книге, хотя мы пока что не знаем точно, потому что только начали искать. Взгляда на его плакат с виросферой, на котором вселенная известных вирусов изображалась в виде ярко раскрашенной пиццы, оказалось вполне достаточно, чтобы подтвердить его слова. РНК-вирусы составляли почти половину всех «долек». Но они не просто широко распространены, добавил Эдди. Они еще и отлично эволюционируют. Они изменчивы. Быстро адаптируются.

У этого есть две причины, объяснил он. Дело не только в большом количестве мутаций, но и в огромном размере популяции.

— Если взять вместе одно и другое, то получится больше адаптивных изменений.

РНК-вирусы быстро размножаются, создавая большую популяцию (высокий титр) вирионов во всех носителях. Иначе говоря, они часто вызывают острые инфекции, которые идут недолго, но тяжело, а потом исчезают. Они либо быстро уйдут, либо убьют вас. Эдди назвал это «стратегией бумов и спадов». При острой инфекции больной еще и активно распространяет вирус — через кашель, чихание, рвоту, кровотечение, диарею, — что способствует новым заражениям. Подобные вирусы пытаются перегнать иммунную систему носителя, взяв все необходимое от организма и сбежав до того, как его защитные системы их уничтожат. (Лентивирусы, в том числе ВИЧ, здесь являются исключением — они используют другую стратегию.) Быстрое размножение и высокая степень мутации обеспечивают им обилие генетических вариантов. После того как РНК-вирус попадет в нового носителя — или даже в носителя нового биологического вида, — это разнообразие сослужит вирусу хорошую службу, давая ему множество шансов адаптироваться к новым обстоятельствам, каковы бы они ни были. В некоторых случаях ему адаптироваться не удается, в других он добивается большого успеха.

Большинство ДНК-вирусов ударяются в другую крайность. Скорость мутации у них низка, а размер популяции сравнительно мал. Их стратегия самовоспроизведения «пошла по пути упорства», как выразился Эдди. Упорство и скрытность. Они прячутся и ждут. Они прячутся от иммунной системы, а не пытаются ее перегнать. Они засыпают и прячутся в определенных клетках, почти не размножаясь (или вообще не размножаясь), иногда — в течение многих лет. Я знал, что он говорит о вирусах вроде варицеллы-зостер — классического ДНК-вируса, который сначала вызывает у людей ветряную оспу, а потом десятилетия спустя может проявляться как опоясывающий лишай. Недостаток ДНК-вирусов, по словам Эдди, состоит в том, что они не могут так же легко адаптироваться к носителям другого биологического вида. Они слишком стабильны. Закоснелы. Сохраняют верность тому, что работало раньше.

Стабильность ДНК-вирусов обусловлена структурой генетической молекулы и ее размножением — ДНК-полимераза собирает каждую новую нить, а потом проверяет ее правильность. А вот фермент, который используется РНК-вирусами, «склонен к ошибкам».

— Это очень хреновая полимераза, — не без юмора сказал Эдди. Она ничего не проверяет, не возвращается назад, не исправляет ошибочное расположение нуклеотидных оснований A, C, G и U. Почему? Потому что геномы РНК-вирусов крохотные, от двух до тридцати тысяч нуклеотидов, намного меньше, чем у ДНК-вирусов.

— Чтобы сделать новый фермент, нужно больше нуклеотидов — геном большего размера, содержащий больше информации, — объяснил Эдди. — «Новый фермент» — такой, который работает так же хорошо, как ДНК-полимераза.

А почему геномы РНК-вирусов такие маленькие? Потому что их процесс самокопирования настолько неаккуратен, что если им дать больше информации для репликации, то они накопят слишком много ошибок и вообще перестанут работать. Это своеобразный замкнутый круг: РНК-вирусы могут иметь только маленькие геномы из-за того, что у них слишком большая скорость мутации, а скорость мутации у них большая потому, что они могут иметь только маленькие геномы. Собственно, у этого явления даже есть красивое научное название: парадокс Эйгена. Манфред Эйген — немецкий химик и нобелевский лауреат, изучавший химические реакции, которые приводят к самоорганизации длинных молекул — процессу, в результате которого может возникнуть жизнь. Его парадокс описывает ограничение размеров таких самовоспроизводящихся молекул; при превышении этой границы из-за скорости мутации возникает слишком много ошибок, молекулы перестают размножаться и умирают. РНК-вирусы, ограниченные парадоксом Эйгена, компенсируют ошибки копирования, создавая огромные популяции и добиваясь быстрой и частой передачи от носителя к носителю. Они не могут никак обойти парадокс, но они смогли превратить нестабильность из недостатка в достоинство. Они создают множество разных вариаций, и эта вариативность позволяет им быстро эволюционировать.

— ДНК-вирусы могут создавать геномы куда бÓльших размеров, — сказал Эдди. — В отличие от РНК-вирусов, они не ограничены парадоксом Эйгена. Они даже умеют захватывать гены носителей и встраивать их в свои структуры — это помогает им обмануть иммунную систему носителя. Они могут дольше жить в организме, их вполне устраивают более медленные способы передачи, — например, половой или вертикальный. И, что важнее всего, при размножении они умеют исправлять ошибки копирования, что снижает скорость мутации.

— РНК-вирусы так не умеют. У них другой набор ограничений и вариантов. Они не могут снизить скорость мутации и не могут увеличить свои геномы. Они, можно сказать, застряли.

Представьте, что вы вирус, который вот так вот «застрял». Вам не гарантирована долгосрочная безопасность, вам нельзя терять времени, вам нечего терять, зато вы хорошо умеете адаптироваться к новым обстоятельствам. Вот мы и подошли к вопросу, который меня больше всего интересовал.

— Они нередко перепрыгивают от носителя к носителю, — сказал Эдди.

Глава 7

Небесное воинство

67

Откуда же «прыгают» эти вирусы? От животных, в которых долго жили, нашли в них безопасное укрытие, а может быть, и просто застряли. Говоря более научным языком, из естественных резервуаров.

А что это за животные? Некоторые виды чаще служат резервуарами зоонозных вирусов, перескакивающих на людей, чем другие. Хантавирусы передаются от грызунов. Лихорадка Ласса — тоже от грызунов. Желтая лихорадка — от мартышек. Оспа обезьян, несмотря на название, передается, похоже, в основном от белок. Герпес B — от макак. Грипп — от диких птиц к домашним, а потом уже к людям, иногда сначала задерживаясь в свиньях для перестройки. Корь, возможно, изначально передалась нам от одомашненных овец и коз. ВИЧ-1 пришел к нам от шимпанзе. Так что происхождение зоонозов довольно разнообразное. Но немалая часть всех жутких новых вирусов, которые я упоминал, а также некоторые из тех, которые я не упоминал, перепрыгнули на нас от летучих мышей.

Хендра: от летучих мышей. Марбург: от летучих мышей. SARS-CoV: от летучих мышей. Бешенство людям обычно передается от домашних собак, — потому что у бешеных собак куда больше возможностей укусить человека, чем у бешеных диких животных, — но одним из главных его резервуаров являются летучие мыши. Вирус Дювенхейдж, «кузен» бешенства, передается людям прямо от летучих мышей. Переносчиками кьясанурской лесной болезни служат клещи, которые заражают людей, получив ее от нескольких видов диких животных, в том числе и от летучих мышей. Эбола: вполне возможно, от летучих мышей. Вирус Мененгл: от летучих мышей. Вирус Тиоман: от летучих мышей. Малаккский вирус: от летучих мышей. Резервуаром лиссавируса австралийских летучих мышей, что, наверное, неудивительно, служат австралийские летучие мыши. И, хотя список и так уже длинный, немного угрожающий и требует спокойных объяснений, он будет неполным, если в него не добавить вирусный энцефалит Нипах, одну из самых драматичных РНК-вирусных болезней, выявленных в последние десятилетия. Она передается людям от свиней, а свиньям — от летучих мышей.

68

Дебют новой зоонозной инфекции часто вызывает смятение и тревогу, и Нипах исключением не стал. В сентябре 1998 г. в северном районе Западной Малайзии, близ города Ипох, начали заболевать люди. Среди симптомов — лихорадка, головная боль, сонливость и конвульсии. Жертвами были свиноводы и другие люди, как-то связанные по работе со свиньями. Один торговец свининой умер от энцефалита. В декабре, когда вспышка на севере пошла на убыль, появилось новое скопление случаев — к юго-западу от столицы Куала-Лумпур, на свинофермах в штате Негери-Сембилан. К концу года уже десять работников заболели, впали в кому и умерли. Правительство отреагировало быстро, но не совсем понимая, что на самом деле происходит. Поначалу считалось, что во всем виноваты комары и свиньи.

Комаров считали переносчиками, а свиней — естественным резервуаром. Но переносчиками и резервуаром чего? Причиной смерти работников, как предполагалось, являлся японский энцефалит.

Японский энцефалит (ЯЭ) — эндемическое заболевание для Малайзии и большинства стран Юго-Восточной Азии; каждый год им заболевают (в основном несмертельно) больше тридцати тысяч жителей региона. Вирус японского энцефалита принадлежит к тому же семейству, что и лихорадки Западного Нила, денге и желтая. Он трансмиссивный, переносится комарами от естественных резервуаров — домашних свиней и диких птиц. Антитела, найденные у некоторых заболевших малайзийских свиноводов, с виду подтверждали, что именно он вызвал эпидемию 1998 г., так что японский энцефалит привлек немало тревожного внимания со стороны широкой публики и правительства. Чиновники из министерства здравоохранения раздумывали, сколько людей — и сколько свиней — нужно привить от этого заболевания.

В начале января в New Straits Times, крупнейшей англоязычной газете Малайзии, вышла статья под заголовком «Девочка — четвертая жертва энцефалита в Негери». 13-летняя девочка, имя которой в статье не назвали, помогала родителям на их свиноводческой ферме. Под этой статьей располагалась небольшая заметка, где говорилось, что министр здравоохранения Малайзии объявил кампанию по уничтожению комаров. Уничтожим комаров, избавимся от переносчика, остановим передачу ЯЭ, правильно? Да, но нет. Через день в той же газете вышла статья «Умерла девочка в Ипохе, предположительно от японского энцефалита». Суммарное количество смертельных случаев в Негери-Сембилан на юге и в Ипохе на севере выросло до тринадцати. Этот ребенок был еще совсем маленьким. Она скончалась дома, в километре от ближайшей свинофермы. «Свиньи часто являются носителями вируса», — отмечали в репортаже, имея в виду, конечно же, вирус ЯЭ[177]. Был ли там замешан какой-то другой вирус?

Возможно. Пока в новостях метали громы и молнии в адрес японского энцефалита, и правительство принимало меры по контролю над распространением этого заболевания, ученые из департамента медицинской микробиологии Университета Малайя (не «Малайзийского» — он сохранил свое историческое название) в Куала-Лумпуре смотрели на эту версию со все растущим сомнением. Они отлично разбирались в ЯЭ и некоторые аспекты происходящего не вписывались в его обычную картину. Не считая двух девочек, по которым подняли плач в газетах, почти все остальные недавние жертвы были взрослыми мужчинами, которые непосредственно участвовали в разведении, перевозке или забое свиней. Мало того, почти все эти взрослые мужчины были китайцами — то есть принадлежали к группе, доминирующей в малайзийской свиноводческой промышленности. Напротив, японский энцефалит, как уже давно известно, знаменит именно тем, что поражает в основном детей. Профессор Сай Кит Лам (или, для англоязычных друзей, «Кен» Лам), возглавлявший тогда департамент медицинской микробиологии в университете, публично заявил, что за время вспышки умерло слишком много взрослых, и это не сходится с обычным описанием ЯЭ. Да и смертность кажется до странности высокой — более 54 процентов. Может быть, это новый штамм вируса ЯЭ, более вирулентный, чем обычно, более агрессивный ко взрослым, менее часто поражающий людей посредством переносчиков-насекомых.

Или, может быть, это вообще другой вирус с другим способом передачи. Комары здесь явно не подходили. Что это за комар такой, который кусает только взрослых мужчин-китайцев, работающих на свинофермах?

Тем временем свиньи в Малайзии тоже заболели — у них началась своя эпизоотия неизвестно (или известно?) чего. Знакомой формой японского энцефалита эта болезнь опять-таки не являлась, потому что свиньи обычно переносят ЯЭ, не демонстрируя таких явных клинических симптомов. Они бывают и усилителями, и резервуарами ЯЭ: превалентность заражения среди свиней может повысить превалентность и среди комаров, которые затем кусают людей. У беременных свиноматок, зараженных ЯЭ, бывают выкидыши или мертворожденные детеныши, но ничего подобного заболеванию, появившемуся в Малайзии, раньше никто не видел. Были с гипотезой японского энцефалита и другие проблемы. Новое человеческое заболевание среди работников свиноводческой индустрии было неврологическим, вызывающим энцефалит и другие проблемы с нервной системой, а вот свиной недуг был и неврологическим, и респираторным. Для свиней он был очень заразным, судя по всему, распространяясь воздушно-капельным путем. На одной ферме за другой, сначала в больших городах в окрестностях Ипоха, а потом и на юге, в Негери-Сембилан, свиньи начали кашлять, дрожать, лаять, жалобно хрипеть, падать с ног, а в некоторых случаях даже умирать.

Летальность среди свиней, впрочем, была намного меньше, чем среди людей. Поначалу симптомы напоминали так называемую классическую чуму свиней — вирусную инфекцию, которую еще иногда называют «свиной холерой». Но эту гипотезу быстро отмели. Чума свиней — это не зооноз, люди ею не болеют. Тогда, может быть, какой-нибудь особенно злобный штамм японского энцефалита? Болезнь распространялась от одной свинофермы к другой, сопровождаясь дружным хором кашляющих свиней — люди слышали ее заранее и ожидали с ужасом. «Ее стали называть одномильным лающим кашлем, — рассказал один из приглашенных австралийских экспертов, — потому что этот кашель на самом деле было слышно за целую милю. Люди заранее знали, что болезнь пришла в их район»[178]. Она передавалась между свиньями через чиханье. А еще переносчиками служили грузовики, перевозившие свиней с фермы на ферму. Вскоре она перебралась и через границу: в начале 1999 г. малайзийских свиней вывезли в Сингапур и болезнь поразила работников скотобойни. Всего заболело одиннадцать сингапурцев. Благодаря высококачественной медицинской помощи, предоставленной городом-государством, умер из них только один.

Никто до сих пор не понимал, чтÓ же это было. БÓльшая часть лабораторной диагностики в Малайзии проводилась либо Министерством здравоохранения, либо (для образцов, взятых у свиней) в национальном ветеринарном исследовательском институте в Ипохе. Ученые в Университете Малайя, особенно в департаменте медицинской микробиологии Кена Лама, следили за кризисом внимательно, но тихо. Главным клиническим вирусологом в департаменте работал Пол Чуа. Он активно использовал «мокрые» лабораторные методы, в том числе выращивание вирусов в культуре и микроскопию. Сазали Абу-Бакар был молекулярным вирусологом — он рассматривал вирусные геномы точно так же, как Эдди Холмс, в качестве последовательностей чистого кода: ACCAAACAAGGG, буква за буквой. Какое-то время Чуа и Абу-Бакар не могли ничего сделать, разве что читать газетные статьи, говорить с коллегами и делать предположения, потому что у них не было образцов крови, тканей или спинномозговой жидкости — главных материалов для лабораторной диагностики.

А потом они вдруг их получили. Эпидемия в Негери-Сембилан, не так и далеко от столицы, продолжалась, и пациенты начали поступать в том числе и в медицинский центр Университета Малайя. Этих пациентов лечили, некоторые из них умерли, и Пол Чуа получил образцы, взятые с трех тел. Одной из жертв стал 51-летний свиновод из деревни Сунгай-Нипах. Он поступил в госпиталь с высокой температурой, спутанностью сознания и подергиваниями в левой руке. Через шесть дней он умер.

Чуа и его доверенный ассистент изолировали вирус из образца из Сунгай-Нипаха, вырастив его в линии лабораторных клеток, изначально позаимствованных из почки африканской мартышки. Вирус тут же начал наносить повреждения культуре, и эти повреждения не были похожи на японский энцефалит. Отдельные клетки увеличивались, соединяясь в большие перепончатые пузыри со множеством ядер. Чуа позвал своего коллегу Абу-Бакара посмотреть.

— Очень необычно, — вспоминал Абу-Бакар, когда я брал у него интервью в его кабинете в Куала-Лумпуре. Я познакомился с ним на конференции, посвященной вирусу Нипах, и он согласился побеседовать со мной более детально. Пол Чуа к тому времени уже ушел из университета на должность в Министерстве здравоохранения, а место главы департамента медицинской микробиологии занял сам Абу-Бакар (молодые студенты называют его «профессор Сазали»). — Мы все пришли к выводу, что видим в клеточной культуре что-то необычное.

Следующим логичным шагом, сказал профессор Сазали, стало рассмотреть вирус в хороший электронный микроскоп. Клеточные культуры отлично демонстрируют коллективное действие вируса — повреждения клеток видны даже невооруженным глазом, — но вот для того, чтобы увидеть отдельные вирионы, нужна электронная микроскопия.

— Но, к сожалению, в то время в стране не было хороших электронных микроскопов.

Тот, что стоял в университете, был уже старым и тусклым. Малайзия — это «азиатский тигр», в стране работает много способных и хорошо образованных ученых, но вот некоторых технологических ресурсов ей все еще не хватает.

Так что глава департамента, Кен Лам, обратился к старым знакомым в США и организовал Полу Чуа командировку. Чуа сложил замороженные образцы в сумку и отправился в Америку. Проведя немало часов в дороге, он добрался до Форт-Коллинза, штат Колорадо. В местном филиале CDC, где расположен отдел трансмиссивных заболеваний, он вместе с учеными из CDC рассмотрел образцы из Сунгай-Нипаха в лучший электронный микроскоп. Вируса японского энцефалита в образцах не было. Они увидели нечто похожее на толпу парамиксовирусов с длинными нитями, напоминающих по структуре рыбий скелет. Малайзийская корь? Смертоносная свиная свинка? С этой предварительной идентификацией Чуа отправился в штаб-квартиру в CDC в Атланте, к ученым, изучавшим парамиксовирусы. Они провели анализ образцов на различные антитела и получили предварительный положительный результат на антитела к вирусу Хендра. Но затем, секвенировав часть вирусного генома, они узнали, что это совершенно новый микроб: не Хендра, просто что-то довольно сильно на него похожее. Пол Чуа с коллегами назвали его вирус Нипах, по родной деревне того 51-летнего фермера. Позже болезнь получила название «вирусный энцефалит Нипах».

69

Здесь сходятся сразу несколько историй. После того как малайзийские микробиологи узнали, что эпидемия вызвана вирусом, очень похожим на Хендру, Кен Лам позвонил другому коллеге, из Австралии. «Слушайте, у нас тут кое-что случилось», — сказал он. И это он еще очень мягко выразился. Проблема была в том, что он не знал, откуда это «кое-что» взялось и куда потом денется. Ему нужна была помощь эксперта. Экспертов по вирусу Нипах тогда еще не было, но эксперт по Хендре — это уже что-то. Через посредника просьба Лама добралась до Юма Филда, долговязого бывшего ветеринара, который открыл вирус Хендра в крыланах. Филд собрался очень быстро. Насколько он помнит, позвонили ему в четверг, а в понедельник он уже сидел в самолете до Куала-Лумпура.

Филд присоединился к международной команде, которую возглавлял один из старших ученых CDC; они собрались из Атланты и других мест, чтобы помочь малайзийским профессионалам преодолеть кризис. Первой задачей было уменьшить риск заражения у людей.

— В то время количество случаев среди людей росло, — позже рассказал мне Филд, когда мы встретились в Брисбене. — Что-то около пятидесяти новых случаев в неделю. На нас оказывали большое давление — общественное, политическое, — чтобы мы остановили передачу инфекции.

Для этого, добавил он, команде нужно было разобраться в самом вирусе и в том, как он ведет себя в свиньях.

Они начали работу с так называемых «горячих ферм», где инфекция все еще свирепствовала среди свиней, подобно пожару. «Горячую ферму» было легко определить на слух; именно Филд, как я уже писал выше, придумал название «одномильный лающий кашель». Филд и его команда хотели взять образцы у больных свиней, надеясь, что смогут получить из них тот же самый вирус, что Пол Чуа изолировал у фермера.

— Именно так и получилось, — сказал Филд. Они отправили образцы в Австралийскую лабораторию здоровья животных в Джелонге, и их коллеги изолировали точно такой же вирус, какой получил Пол Чуа. Последним доказательством совпадения стала работа команды Абу-Бакара в Куала-Лумпуре. Все это подтвердило, что свиньи являются усиливающим носителем вируса Нипах, который убивает людей. Но анализ не говорил ничего о том, где вирус Нипах может прятаться.

Правительство Малайзии тем временем объявило о массовом забое свиней, как зараженных, так и нет, на всех фермах, затронутых заболеванием. Некоторые свинофермы были брошены запаниковавшими, сбитыми с толку владельцами еще до открытия нового вируса. В некоторых областях местные жители бежали из домов; Сунгай-Нипах превратился в город-призрак. К концу эпидемии заразилось не менее 283 человек, и 109 из них умерли — смертность составила почти 40 процентов. Никто не хотел ни есть свинину, ни покупать ее, ни вообще иметь с ней дело. Свиней оставляли умирать от голода в загонах. Некоторые из них сумели вырваться на свободу и бегали по дорогам в поисках пропитания, словно одичавшие собаки. Поголовье свиней в Малайзии на тот момент составляло 2,35 миллиона, примерно половина из них жила на фермах, пораженных вирусом Нипах, так что ситуация угрожала перерасти во что-то похожее на средневековые сцены времен «Черной смерти»: стада зараженных голодных свиней, носящихся по заброшенным деревням. В сельскую местность выдвинулась целая фаланга забойщиков — военнослужащие, полицейские, ветеринары, — одетые в защитные костюмы, перчатки, маски и очки. Их задачей было застрелить, а затем похоронить или как-то иначе избавиться от более чем миллиона животных, причем быстро, чтобы вирус не распространился повсюду. Несмотря на все меры предосторожности, по крайней мере полдюжины солдат заразились.

— Легких способов убить миллион свиней не существует, — заметил по этому поводу Юм Филд.

Позже в разговоре он поправился: не миллион, а 1,1 миллиона свиней. Разница может показаться всего лишь мелкой ошибкой в округлении, сказал он мне, но если вам когда-либо приходилось убивать «всего лишь» сто тысяч свиней и избавляться от туш, закатывая их в яму бульдозерами, то вы хорошо запомните, что это значительная разница.

Филд вместе с международной группой, стараясь опередить забойщиков, побывали на фермах, которые были «горячими», но уже «охладились» — на фермах, куда инфекция пришла, а потом ушла. Взяв кровь у выживших свиней на этих фермах и проверив ее на антитела, они обнаружили, что вирус невероятно заразен, по крайней мере, для свиней, хотя не отличается экстраординарной вирулентностью. На «выздоровевших» фермах количество животных с антителами колебалось между 80 и 100 процентами. В общем, свиньи оказались намного более гостеприимными и толерантными носителями, чем несчастные австралийские лошади, заразившиеся Хендрой. Если бы вирус Нипах не был зоонозным, способным перекидываться на людей и убивать их, то, по словам Филда, он бы «лишь незначительно снизил производительность» малайзийского свиноводства.

— Интригующая мысль, — добавил он.

Я не совсем понял, но не подумал тогда спросить, что же так его заинтриговало в этой «альтернативной» версии вируса Нипах. Возможно, Филд имел в виду другие потенциальные зоонозы, которые тлеют, нераспознанные и пока что безвредные для людей, среди одомашненных животных. Сколько таких микробов заражают крупномасштабные животноводческие фермы по всему миру? Сколько РНК-вирусов добились высокой скорости эволюции (потому что они быстро делятся, часто мутируют, их популяции большие, а стада тоже большие) на наших промышленных фермах? Какова в таких условиях вероятность мутации, которая поможет им преодолеть межвидовой барьер? Сколько еще «Нипахов» ждут своей «вифлеемской звезды», чтобы родиться?

Может быть, Следующая Большая Беда появится на малайзийской свиноферме, потом переберется в Сингапур вместе с экспортными свиноматками, а потом из Сингапура разлетится по всему миру (на самолетах, как SARS) в легких туриста или стюардессы, которые съели порцию свинины мушу в одном из модных, жутко дорогих кафе на набережной неподалеку от гостиницы «Рафлз». Забудьте ненадолго о гималайских циветах и подумайте о промышленном животноводстве. Провести анализ ваших свиней, коров, кур, уток, овец или коз на любой вирус почти невозможно, пока вы не идентифицировали этот вирус (или, по крайней мере, его близкого родственника), а мы пока только начали свои попытки. Самый важный смысл эпидемии вируса Нипах, если следовать «интригующей мысли» Юма Филда, состоит в том, что завтрашний пандемический зооноз — это сегодняшнее «незначительное снижение производительности» животноводческой индустрии.

Эпидемия вируса Нипах дает нам и иную пищу для размышления — не такую важную, но тоже интригующую. И для этого мы вновь вернемся к теме летучих мышей.

70

Проведя три недели в Малайзии, Юм Филд покинул группу, занимавшуюся свиньями, и вместе с малайзийским ветеринаром Мод Йоб Джохарой и несколькими другими коллегами приступил к поискам источника вируса. В конце концов, именно поэтому его и попросили присоединиться к международной команде: у него уже был успешный опыт поиска резервуаров для похожего вируса, Хендры.

Проведя параллель с Хендрой, маленькая группа Филда сосредоточилась в основном на летучих мышах, которых в Малайзии великое множество: тридцать видов крыланов и около шестидесяти видов маленьких насекомоядных летучих мышей. Среди малайзийских крыланов есть в том числе два вида летучих лисиц, крупных животных с большим размахом крыльев, принадлежащих к тому же роду Pteropus, что и резервуары вируса Хендра в Австралии. Маленьких летучих мышей ловили с помощью сетей, расставляемых поблизости от мест их питания и гнездования. А вот для поиска летучих лисиц они воспользовались куда более оппортунистическим методом. В большинстве районов Малайзии охота на летучих мышей разрешена законом, так что Филд и Джохара ходили в лес вместе с охотниками и с их разрешения брали образцы у подстреленных животных. Некоторые охотники ходили на диких кабанов, так что ученые на всякий случай взяли образцы и у них, чтобы проверить, не перебрался ли вирус с домашних свиней на диких. Другая группа из международной команды тем временем собирала образцы у домашних собак, крыс, гигантских белозубок, кур, уток и голубей. Обе группы хотели получить ответ на один и тот же важнейший вопрос: где прячется этот вирус в большом мире, за пределами свиноферм?

Дикие кабаны, крысы, белозубки и птицы дали отрицательный анализ — ни вируса Нипах, ни антител к нему. У некоторых собак обнаружился положительный анализ на антитела, скорее всего, потому, что они жили близко от зараженных свиней или ели мясо умерших. Собаки, похоже, не слишком активно распространяли вирус как между собой, так и к людям (хотя некоторые данные говорят, что передача от собаки к человеку временами случалась). Анализ большинства летучих мышей тоже был отрицательным, не считая нескольких видов, два из которых заметно выделялись на фоне остальных, демонстрируя значительную превалентность антител к вирусу Нипах в популяции. Эти два вида — малая летучая лисица (Pteropus hypomelanus) и гигантская летучая лисица (Pteropus vampyrus). Сюрпризом это не стало, учитывая другие сходные свойства вирусов Нипах и Хендра. Но, с другой стороны, не стало это и неопровержимым доказательством того, что летучие мыши являются резервуаром. Антитела говорят лишь о контакте с вирусом, из чего можно сделать разные выводы; в образцах, собранных Филдом и Джохарой, живого вируса не нашлось.

Эта задача пала на плечи Пола Чуа, который вернулся в Малайзию после командировки в Форт-Коллинз и Атланту. В 1999 г., уже после всей шумихи, после того, как убили 1,1 миллиона свиней, и эпидемия среди людей пошла на убыль, Чуа и его команда посетили одну из колоний летучих лисиц и попробовали новую методику. Вместо того, чтобы отстреливать и вскрывать летучих мышей, они расстелили большие листы пластика под гнездовьями и собрали на них драгоценные капли мочи летучих мышей. Собирали они и образцы под излюбленными местами питания летучих мышей — обслюнявленные фрукты. В основном это были манго, но собрали они и местное лакомство под названием джамбу-аир (на английском языке его чаще называют «водяное яблоко»). Джамбу — невзрачный маленький фрукт в виде колокольчика, обычно розоватый или красный, достаточно сладкий и сочный, чтобы утолить жажду детей. Тщательно вырастив эти образцы в культуре, Чуа и его группа сумели получить три изолята вируса Нипах — два из мочи, один из куска джамбу. Вирус очень походил на штаммы, которые нашли у людей, подхвативших Нипах. Это доказало, что летучие лисицы — резервуар вируса Нипах; они передают болезнь свиньям, а те, в свою очередь, людям.

Но это еще не все. Работа Чуа дала нам правдоподобный сценарий для преодоления межвидового барьера. Как вирус попал от летучих мышей к свиньям? Для этого ему нужно лишь дерево со спелыми плодами манго или джамбу, нависающее над свинарником. Инфицированная летучая мышь ест джамбу и, как обычно, выплевывает мякоть, которая оказывается зараженной вирусом; мякоть падает вниз, к свиньям; одна свинья съедает ее и получает большую дозу вируса; вирус размножается в этой свинье и передается другим; вскоре заражается все стадо, а потом заболевают и люди, присматривающие за свиньями. Это в общем-то не такой и надуманный сценарий. Сельское хозяйство в Малайзии в ту пору было диверсифицировано, и фрукты служили приятным дополнением к доходам от животноводства, так что поблизости от многих свиноферм действительно росли манго, джамбу и другие фруктовые деревья. Вирус Нипах падал вниз в маленьких сладких упаковках. Какая свинья устоит перед подобным лакомством?

71

Малайзия действовала решительно: ужесточила правила сельского хозяйства, закрыла некоторые фермы, заставила фермеров убрать свинарники подальше от фруктовых деревьев и запустила кампанию социальной рекламы. Остерегайтесь вируса Нипах! Остерегайтесь свиней, которые дышат, как астматики! Тем не менее полностью избавиться от этого вируса оказалось не так-то просто. Через два года он снова появился в Бангладеш, региональном соседе Малайзии, мусульманской стране, где свиней очень мало.

Бангладеш является зоной особого риска для вспышек инфекционных заболеваний, и тому есть несколько причин, самая очевидная из которых — плотность населения. На территории примерно в 150 000 квадратных километров живет больше 150 миллионов человек — это самая густонаселенная страна в мире (не считая городов-государств вроде Сингапура или Мальты). Низкая высота над уровнем моря (в большинстве регионов — не больше десяти метров) и регулярные наводнения (из-за муссонных дождей и полноводных рек) усугубляют проблему с заболеваниями, передающимися через воду, например, холерой и бактериальной диареей, от которых в год умирают десятки тысяч жителей Бангладеш (особенно детей). Хотя статистика смертности от вируса Нипах намного скромнее, а механизмы действия совершенно другие, появление этого вируса в Бангладеш и тот факт, что (как вы увидите ниже) он иногда может передаваться от человека к человеку, заставили и ученых, и организации здравоохранения отнестись к ситуации очень серьезно. Любая инфекционная болезнь, которая эффективно передается воздушно-капельным путем, может просто выкосить Дакку (17 миллионов человек), другие крупные города и практически непрерывную цепь многолюдных деревень. Кроме того, большая эпидемия в Бангладеш может не только убить множество бангладешцев, но и даст любому вирусу замечательную возможность еще лучше адаптироваться к носителям-людям.

Первая вспышка вируса Нипах в Бангладеш в апреле и мае 2001 г. случилась в местечке под названием Чандпур, деревеньке в 600 жителей, расположенной в южных низинах. Тринадцать человек заболели, девять из них умерли, анализы крови подтвердили вирус Нипах, а потом проблема исчезла сама собой. В Бангладеш люди вообще часто умирают по той или иной причине, так что это скопление случаев не вызвало паники и не привлекло внимания исследователей. Откуда взялся вирус? Неизвестно. Если резервуаром снова служат летучие мыши, как вирус преодолел межвидовой барьер? Неизвестно. Был ли усиливающий носитель? Неизвестно. Известно только одно: свиньи точно не виноваты.

Когда команда эпидемиологов рассмотрела вспышку в Чандпуре несколько лет спустя, ей удалось обнаружить лишь два фактора риска, достойных упоминания. Некоторые жертвы жили вместе с другими жертвами или ухаживали за ними, что говорило о возможной передаче от человека к человеку — это что-то новенькое. И довольно многие из них контактировали с больной коровой. Коровой? В опубликованном докладе эпидемиологов, добросовестном, точном, хватающемся за любые улики, несколько раз упоминалось это животное. Если вирус процветает в малайзийских свиньях, почему бы ему не размножаться в бангладешских коровах? И такое может быть. Роль коровы так и осталась неопределенной.

В январе 2003 г. началась еще одна вспышка, в районе Наогаон, примерно в ста шестидесяти километрах к северу от Чандпура. Опять все то же самое: фебрильная температура, спутанность сознания, энцефалит, госпитализации, высокая смертность и ни одного правдоподобного объяснения, как этот вирус попал к людям. Хотя нет, одно все-таки было: через эту область прошло стадо свиней, которым, судя по всему, владели кочевники-погонщики, и некоторые жертвы энцефалита Нипах контактировали с этими свиньями. Ага. В докладах не говорилось ничего о том, что эти свиньи чихали, сипели, шатались и умирали, как в Малайзии, но они все равно вполне могли быть инфицированными и заразными. Бангладешские ученые все еще бились над загадкой первой и второй вспышек, когда в январе 2004 г. началась третья. Она поразила две деревни в округе Раджбари, чуть к западу от реки Падма (одного из рукавов Ганга), неподалеку от Дакки. Случаев опять-таки было мало, всего дюжина, но десять из двенадцати заболевших умерли. Была в данных и еще одна интересная закономерность: большинство из жертв были детьми — мальчиками в возрасте до пятнадцати лет.

На место прибыл еще один отряд эпидемиологов, включавший в себя американца Джоэла Монтгомери, проходившего последипломную практику в CDC. Они, как и любые эпидемиологи, прибыли с блокнотами, анкетами и инструментами для флеботомии, надеясь все же разобраться, что произошло. Они провели исследование «случай-контроль»: попытались идентифицировать источник вспышки и способ распространения болезни, сравнив поведение тех, кто заболел, и тех, кто избежал заболевания. Какая рискованная деятельность повышала возможность заразиться?

Конечно же, мальчики-подростки в Бангладеш, как и мальчики-подростки в любой другой стране, делают много всего рискованного и в результате раскраивают себе черепа, ломают руки, тонут, получают змеиные укусы, попадаются полиции, попадают под поезда… Но какие именно рискованные поступки приводят к заражению Нипах? Монтгомери с коллегами проверили разные возможности: рыбалка, охота, прикосновение к мертвым животным, игра в крикет, футбол, прятки, собирание с земли фруктов и последующее немедленное их поедание. Чем больше им удавалось набрать данных, тем важнее с виду становился пункт «прикосновение к мертвым животным»; несколько заболевших детей за неделю до того помогали хоронить мертвых кур и уток[179]. Судя по всему, дети играли с домашней птицей в похоронные ритуалы. Но, с другой стороны, многие незаразившиеся дети тоже трогали мертвых животных. Утки и куры оказались ложным следом. Видите, как трудно заниматься эпидемиологией в бангладешской деревне? Ни одна из вышеперечисленных детских забав, от похорон уток до игры в крикет, не имела значительно большей ассоциации с зараженными мальчиками (и умершими, и выздоровевшими), чем с их здоровыми ровесниками. Но один параметр все же резко выделялся: лазанье по деревьям.

Лазанье по деревьям? Загадочно. Хотя группа Монтгомери и сообщила о сильной корреляции, их результаты не объясняли, почему лазанье по деревьям делает юных бангладешцев уязвимыми для вируса Нипах. Ученые лишь выдвинули догадку: лазая по деревьям, они оказываются ближе к летучим мышам.

Через три месяца, в апреле 2004 г. официальным лицам Бангладеш стало известно об очередной новой вспышке — в округе Фаридпур, расположенном по соседству с Раджбари на правом берегу Падмы. Фаридпур и Раджбари, до которых можно добраться только на медленных паромах, — это те места, где городской шум Дакки и пригородов с их стремительно растущими бетонными зданиями сменяется илистыми дельтовыми низинами юга Бангладеш. Вдоль дорог тянутся рисовые поля. Пальмы и банановые деревья растут, словно сорняки на брошенном огороде. Из тридцати шести заболевших в Фаридпуре умерли двадцать семь. А социальная связь между заболевшими наводила на ту же пугающую мысль, что и вспышка в Чандпуре: некоторые люди подхватили инфекцию от других людей. Команда исследователей отметила, что передача от человека к человеку «повышает риск более широкого распространения этого высоколетального патогена». «В бедной, густонаселенной стране вроде Бангладеш смертельный вирус может быстро распространиться еще до введения эффективных мер сдерживания»[180]. Они выражались осторожно, но имели в виду примерно следующее: он может распространиться, как пожар по сухой траве.

Затем случилась очередная вспышка в Бангладеш, уже пятая за четыре года, на этот раз — в округе Тангайл, километрах в ста к северо-западу от Дакки. В январе 2005 г. заболело двенадцать человек, из которых умерло одиннадцать. Начало казаться, что Бангладеш находится под уникальной атакой этого убийственного заболевания, которое проявляет себя в начале каждого года. В Малайзии не случилось ни одной новой вспышки. В Индии, к северу от северо-западной границы Бангладеш, случилась одна. Больше нигде в мире вирус Нипах не встречался. В Тангайл тоже отправилась команда из Дакки и провела исследование «случай-контроль», пытаясь найти источник заражения. Возглавлял группу Стивен Лаби, американский врач и эпидемиолог из CDC, которого командировали в Дакку в качестве директора программы Международного центра исследования диарейных инфекционных заболеваний в Бангладеш (чаще всего его называют просто «Холерным госпиталем», хотя официальная аббревиатура — ICDDR,B[181]); там он работал в тесном сотрудничестве с бангладешским коллегой из Министерства здравоохранения, Махмудуром Рахманом.

Группа Лаби, как до них группа Монтгомери, опросила жителей, чтобы узнать, какой рискованной деятельностью занимались пациенты, которые заболели и умерли (или заболели и выздоровели), в отличие от соседей, которые остались здоровыми. За умерших отвечали их близкие родственники и друзья. Лазали ли они по деревьям? Некоторые — да, большинство — нет, как среди пациентов, так и среди здоровых людей из контрольной группы. Трогали ли они свиней? Нет, никто в Тангайле не прикасается к свиньям. Трогали ли они крыланов? Нет, никто не трогал. Трогали ли они уток? Да, трогали, но что в этом такого — их многие трогают. Трогали ли они больных кур? Ели гуаву? Ели бананы? Ели животных, которых забили во время болезни? Ели карамболы? Трогали кого-то, кто страдал от лихорадки и спутанности сознания, а потом умер?

Сами вопросы напоминали штрихи на эскизе картины по мотивам бангладешской деревенской жизни. Но ни один из этих вопросов — на этот раз даже о том, лазал ли кто-нибудь по деревьям, — не дал никаких статистически значимых различий между теми, кто заболел, а кто — нет. Лишь один вопрос, заданный командой Лаби, дал результат: «Пили ли вы недавно сырой сок финиковой пальмы?»

Гм… ну… да. Сок финиковой пальмы — это сезонный деликатес в деревнях на западе Бангладеш. Он течет по «венам» так называемого финика лесного, или сахарной финиковой пальмы (Phoenix sylvestris), и если ствол просверлить, то сок вытечет в подставленный глиняный горшок. Как и сок клена, он богат сахаром — судя по всему, даже еще богаче, потому что его не приходится долго и упорно выпаривать. Некоторые люди готовы заплатить немало бангладешских так за свежий, сырой сок финиковой пальмы. Добытчики торгуют им вразнос в ближайших деревнях или прямо на обочине, словно соседский мальчик с лимонадным лотком. Покупатели обычно приходят со своими стаканами или банками. Они выпивают сок прямо на месте или приносят домой, чтобы поделиться с родными. Самый лучший сок — красный, сладкий и прозрачный. Процесс естественной ферментации начинается очень быстро, и цена резко падает после десяти утра, когда сок уже не такой свежий. Примеси тоже снижают цену. А еще, как вы увидите ниже, примеси играют и другую важную роль.

Расследование в Тангайле выявило одно-единственное различие между больными и здоровыми: большинство заболевших пили сырой сок финиковой пальмы. А большинство здоровых соседей — не пили. История все усложнялась.

72

Я отправился на встречу со Стивом Лаби в ICDDR,B. Он высокий и худой, с короткими русыми волосами, в очках, серьезный, но не напыщенный, бывший студент философского факультета, который увлекся медициной и эпидемиологией, а потом решил заняться инфекционными заболеваниями в странах с низким уровнем доходов. В Бангладеш он приехал в 2004 г. Он очень хорошо знает страну. Ему постоянно сообщают о смертях, что получилось предотвратить, и он делает все возможное, чтобы повторить этот положительный опыт. По большей части он работает со знакомыми, «будничными» заболеваниями — пневмонией, туберкулезом и диареей, смертность от которых намного выше, чем от вируса Нипах. Бактериальная пневмония, например, убивает примерно девяносто тысяч бангладешских детей в возрасте до пяти лет в год. Бактериальная диарея — около двадцати тысяч новорожденных в год. Учитывая такие цифры, я спросил Лаби: зачем вообще обращать внимание на вирус Нипах?

Ради предусмотрительности, сказал он. Прямо как в поговорке — лучше известное зло, чем неизвестное, но ни то, ни другое в любом случае нельзя игнорировать. Вирус Нипах важен из-за того, что может из-за него произойти, и потому, что мы мало что знаем о том, как это может произойти.

— Это ужасный патоген, — сказал он, напомнив мне, что летальность среди жертв вируса Нипах в Бангладеш — больше 70 процентов. — У трети выздоровевших заметные неврологические поражения. Это плохая болезнь.

Причем примерно половина заболевших в Бангладеш, добавил он, заразилась вирусом от других людей — довольно-таки пугающая статистика, учитывая, что в Малайзии ничего подобного не наблюдалось.

Почему во время одних вспышек заражение от других людей стало важным фактором, а во время других — нет? Насколько стабилен вирус? Какова вероятность, что он эволюционирует в еще более заразную для людей форму? Бангладеш, как я уже говорил, — очень густонаселенная страна, там живет около тысячи человек на квадратный километр, и это число лишь растет. Население распределено довольно ровно по сельской местности; люди бедны, у них по большей части нет доступа к современной медицине, и они неумолимо наступают на последние остатки нетронутой дикой природы. Все это особенно повышает риск эпидемий в стране — как старых, всем знакомых патогенов, так и новых. Так что, конечно же, Нипах — это важная часть нашей работы, объяснил Лаби, несмотря на то, что цифры (пока что) малы.

Есть и еще одна причина, добавил он. Практически никто в мире толком не знает ничего об этом вирусе.

— Если мы не будем его изучать в Бангладеш, его вообще никто не будет изучать.

В Малайзии случилась только одна вспышка. В Индии — одна в 2001 г. и еще одна недавно[182]. А вот в Бангладеш к 2009 г. за восемь лет их случилось восемь (и еще несколько — уже после нашего разговора). Лабораторные анализы можно проводить где угодно, но лабораторные анализы ничего не скажут нам о том, как вирус Нипах ведет себя в природе.

— Если мы действительно хотим понять, как он переходит от резервуаров в дикой природе к людям и как люди заражают друг друга, изучать мы его должны здесь, — сказал он.

Чтобы понять, как он передается от резервуара в дикой природе к человеку, требуется точка отсчета: название биологического вида, который служит этим самым резервуаром. Что логично, учитывая имеющиеся данные из Малайзии и параллельные исследования вируса Хендра в Австралии, под подозрением оказались летучие мыши, — в частности, летучие лисицы. Единственная летучая лисица, живущая в Бангладеш, — огромный крылан под названием индийская летучая лисица (Pteropus giganteus). Лаби и его команда знали из предыдущих данных, что у летучих лисиц этого вида были положительные анализы на антитела к вирусу Нипах. Но как вирус попал от летучих мышей к людям без участия свиней? Так уж вышло, что индийские летучие лисицы любят сок финиковой пальмы. Владельцы деревьев жаловались, что слышали, как по ночам летучие мыши скачут по пальмам. Команда Лаби сообщала после своей работы в Тангайле: «Владельцы считали крыланов досадной помехой, потому что они часто пьют пальмовый сок прямо из трубки или глиняных горшков. Экскременты летучих мышей часто находят на стенках глиняных горшков или даже плавающими внутри. Иногда в горшках находят даже умерших летучих мышей»[183]. Но даже это не снижает спроса на сырой пальмовый сок.

В длинный список возможных факторов риска, с которым команда Лаби приехала в Тангайл для анкетирования, питье пальмового сока добавили чуть ли не случайно. Первыми, по словам Лаби, в регион прибыли социологи-антропологи; они относились к местным жителям с большим сочувствием, старались особенно не светиться, задавали открытые вопросы — не такие конкретные и поддающиеся учету, как эпидемиологи.

— И антропологи сказали: «Все заболевшие пили сок финиковой пальмы».

Потом приехали эпидемиологи и подтвердили эту гипотезу точными данными.

— Вспышка в Тангайле стала для нас моментом прозрения, — сказал он. Как часто бывает с прозрениями, в ретроспективе все показалось очевидным: да, употребление сырого сока финиковой пальмы — отличный способ заразиться вирусом Нипах.

Он объяснил мне контекст. Западный регион Бангладеш, в котором случается большинство вспышек, можно вполне назвать «поясом Нипаха». Все потому, что это заодно еще и пояс финиковых пальм. Летучие мыши живут много где, но именно на западе Бангладеш особенно много лесных фиников, сок которых ценят местные жители. Сбор урожая начинается в середине декабря, первой холодной ночью в то время года, которое в Бангладеш считается зимой. Сборщиков называют «гачи», древолазами, от бенгальского слова «гач» — «дерево». У пальм обычно есть владельцы, которые получают половину готового товара. Гачи — небогатые, независимые трудяги, обычно — сельскохозяйственные работники, для которых это сезонный приработок. Чтобы собрать сок, гачи забирается на дерево, срезает большую полоску коры близ кроны, чтобы осталась V-образная проплешина (через которую вытекает сок), вставляет в основание этой проплешины бамбуковую трубку, а на нее вешает маленький глиняный горшок. За ночь горшок постепенно наполняется соком. Незадолго до рассвета гачи снова залезает на дерево и забирает горшок свежего сока. Иногда ему удается собрать по два литра с дерева. Добыча! Эти два литра стоят почти двадцать так (0,24 доллара), если он сможет продать их до 10 утра. Он переливает сок из горшка в большой алюминиевый сосуд, перемешивая сок, фекалии летучих мышей (если есть), их мочу (если есть) и вирус (если есть) с одного дерева с соком (и его примесями) с других деревьев. А потом отправляется торговать. Некоторые гачи довольно легкомысленно относятся к риску загрязнения. Один гачи сказал одному из коллег Лаби: «Я не вижу никакой проблемы в том, что птицы пьют сок с моих деревьев. Потому что они пьют совсем мало сока. Я получу благословение Бога, давая летучим мышам и другим животным возможность пить пальмовый сок». Он получит благословение Бога, а вот его клиент получит энцефалит Нипах. Другие гачи, впрочем, работают аккуратнее, потому что прозрачный красноватый сок продается дороже, чем пенистый, липкий, с кучей утонувших пчел, птичьими перьями и дерьмом летучих мышей.

Стив Лаби ведет свое расследование в двух очень разных направлениях: одно — практичное, для немедленного применения, другое — долгосрочное и чисто научное. С практической точки зрения он и его команда разработали недорогие методы, с помощью которых гачи могут не подпускать летучих мышей к своим глиняным горшкам. Простенький экран, сделанный из плетеных обрезков бамбука и стоящий около десяти центов, отлично преграждает летучим мышам путь к глиняному горшку. Очень простая мера — и намного более гуманная, чем, например, закон о полном запрете на сбор сока финиковых пальм. С научной стороны, как сказал мне Лаби, несколько важнейших вопросов о вирусе Нипах до сих пор остаются без ответа. Как он воспроизводится в популяции летучих мышей? Почему и когда он преодолевает межвидовой барьер? От человека к человеку он передается легко или только в особых обстоятельствах? Это совершенно новый патоген, появившийся недавно, или же он убивал бангладешцев столетиями, оставаясь незамеченным?

Эти вопросы привели нас к следующему. Как изменения в природном ландшафте Бангладеш и плотности населения страны повлияли на крыланов, на вирус, который они переносят, и на вероятность преодоления межвидового барьера? Иными словами: что изменилось в экологии вируса Нипах? Если вы хотите получить более красноречивый ответ, сказал мне Лаби, можете поговорить с Джоном Эпштейном.

73

Красноречие — это хорошо, но полевая работа — еще лучше. На следующее утро я уехал из Дакки вместе с Джоном Эпштейном, направляясь к западу, к переправе через реку, по которой можно попасть в низины на юго-западе Бангладеш.

Эпштейн — эколог ветеринарных заболеваний из Нью-Йорка. Он тогда работал в организации Wildlife Trust, в программе Consortium for Conservation Medicine (в той же, что и Алексей Хмура; позже ее переименовали в EcoHealth Alliance). Вдобавок к степени доктора ветеринарной медицины Эпштейн также окончил магистратуру по специальности «здравоохранение» и обладает большим опытом в обращении с большими азиатскими летучими мышами. Он работал с Полом Чуа в Малайзии, отлавливая летучих лисиц в прибрежных мангровых лесах, иногда — стоя при этом по грудь в морской воде. Он возглавлял команду, которая нашла вирус Нипах у летучих лисиц в Индии после первой вспышки болезни в этой стране, а также входил в международную группу, обнаружившую, что летучие мыши являются резервуаром вируса SARS в Китае. Эпштейн крупный, коренастый человек, с короткой прической, в овальных очках; больше всего он похож на звезду школьного американского футбола, которая к сорока годам заметно посерьезнела. Он приехал в Бангладеш уже не в первый раз — для сбора данных, которые помогут понять, как, где и когда индийские летучие лисицы заражаются вирусом Нипах и переносят его.

Вместе с ним приехал Джим Десмонд, еще один американский ветеринар, новичок в организации; его Эпштейн учил «самому вкусному» — искать следы вируса Нипах в летучих мышах размером с ворон. Четвертым участником нашей экспедиции был Ариф Ислам, тоже ветеринар, один из немногих в Бангладеш, кто работает с дикими животными и зоонозными заболеваниями, а еще единственный из нас, кто хорошо говорил по-бенгальски. Ариф был ключевым участником группы: он мог и взять кровь из плечевой артерии летучей мыши, и вести переговоры с местными властями, и заказать для нас рыбное карри в местном ресторане.

Из пробок в Дакке мы выбрались только часам к девяти утра — тамошние автобусы трутся друг об друга, словно дружелюбные слоны, а зеленые мототакси лезут в любой открывшийся просвет, постоянно рискуя быть раздавленными. Наконец, дорога перед нами открылась. Мы поехали на запад, к реке, радуясь, что наконец-то выбрались из города. Позади нас низкое солнце тускло светило сквозь городской смог, оранжевое, словно окровавленный желток.

Мы перебрались на пароме в округ Фаридпур — сезон засух, уровень воды в реке Падма упал, — и поехали дальше по двухполосной дороге, проложенной среди рисовых полей. Мы остановились в городе Фаридпур, чтобы взять с собой еще двух помощников — Питу и Гопура, обладавших особыми навыками. Оба — невысокие, компактные и ловкие, как жокеи, умелые верхолазы и охотники на летучих мышей, которые уже несколько лет работали вместе с Эпштейном. Опыт по отлову летучих мышей они получили во время прежней браконьерской карьеры, но сейчас они уже работали совершенно законно. Посадив их в машину, мы свернули к югу и перекусили апельсинами и печеньем с пряностями. Мы пробирались сквозь маленькие городки, заполненные рикшами, автобусами и мотоциклами; здесь, на юго-западе, мало у кого были автомобили. Одна деревня, похоже, специализировалась на добыче, упаковке и транспортировке песка — ресурса, доступного в изобилии. То было время пересаживания риса, и мы видели, как мужчины и женщины, согнувшись в три погибели, выкапывают темно-зеленые побеги с грядок на дне реки, связывают их в снопы, переносят и аккуратно высаживают на заливные поля. На сухой земле мы видели небольшие грядки других культур: кукурузы, фасоли, злаков, — а иногда попадались небольшие рощи банановых деревьев или кокосовых пальм. Впрочем, чем дальше мы продвигались на юг, тем меньше было сухой земли. Прямо впереди лежали болота Сундарбан — мангровый лес в дельте Ганга, с многочисленными протоками, крокодилами и тиграми с мокрыми лапами, но так далеко мы забираться не планировали. Земля и без того уже была настолько плоской и низкой, а грунтовые воды подходили так близко к поверхности, что маленькие озерца со стоячей водой окружали все деревни и города, которые мы проезжали.

А еще на пути нам все чаще стали попадаться финиковые пальмы; их гладкие стволы были исчерчены полосками, по которым можно было проследить, где именно гачи добывали из них сок. В середине января сбор сока был в самом разгаре — идеальное время, если мы сами хотим попробовать стаканчик. Но мы отказались. Бангладешцы, как я узнал от Арифа, называют этот напиток каджул. Они считают его полезным для здоровья, — говорят, что он убивает паразитов в кишечнике. Но нужно пить его свежим, добавил Ариф. Если сок вскипятить, то он утратит не только вкус, но и целебные свойства. Да, сам он пил его в детстве, но с тех пор, как начал работать с вирусом Нипах, не берет в рот ни капли.

К вечеру мы добрались до города Кхулна, поселились в неплохой гостинице, а на следующий день отправились искать гнездовья летучих мышей — Ариф уже разведал несколько в своей предыдущей поездке. К западу от города низины, казалось, стали еще ниже, и воды там было в достатке — на заливных полях, в колодцах, в лагунах, в прудах, где выращивают креветок. Деревенские жители и их скот жили на клочках земли, до которых можно было добраться только пешком по гатям, а дорога шла по насыпям, материал для которых, судя по всему, собрали из ям, превратившихся в зеленые и коричневые пруды по сторонам этой дороги. Если вам здесь нужна возвышенность, придется строить ее самим. Там росло множество деревьев, но лесом это было назвать трудно — лишь скопления кокосовых пальм, бананов, папайи, тамариндов, твердолиственных деревьев, а также множество финиковых пальм; мы увидели, как на одну из них забирается гачи. Он был босым, а вокруг пояса обвязал страховочный трос, так что чем-то напоминал обычного электрика из любого американского городка. Одет он был в лунги (саронг, завязанный в узел на поясе) и тюрбан, а на плече висели плетеные ножны с двумя длинными изогнутыми ножами. Маленький мальчик, стоявший неподалеку на обочине, держал четыре красных глиняных горшка, готовых к сбору сегодняшнего урожая.

Летучие мыши тоже ночью будут готовы к сбору. Сейчас же они спали. Летучие лисицы, в отличие от насекомоядных летучих мышей и некоторых крыланов, спят не в пещерах, шахтах или старых зданиях. Они предпочитают деревья, с веток которых свисают, завернувшись в крылья, словно самые странные тропические фрукты. Мы побывали на четырех или пяти гнездовьях. Мы разглядывали кроны деревьев, где собирались спящие летучие мыши, говорили с местными жителями и изучали ландшафт под деревьями, но не нашли ни одного места, которое соответствовало бы строгим стандартам Эпштейна. Либо летучих мышей было слишком мало (сотня тут, сотня там), либо близстоящие деревья (или их отсутствие) мешали нормально натянуть сеть, либо что-то не так было на земле. В одной деревне несколько сотен летучих мышей устроили гнездовье на бобовых деревьях. Отличная группа для изучения, но есть нюанс: они висели прямо над большой зеленой лужей, которая, похоже, служила в деревне одновременно мусорной свалкой и выгребной ямой. Если мы будем собирать попавших в сети летучих мышей здесь, то сети, по подсчетам Эпштейна, опустятся прямо в воду, и ему придется прыгать туда и спасать их, чтобы они не утонули. Ну нет, пробормотал он. Лучше уж Нипах, чем содержимое этой жуткой лужи.

В конце концов, мы вернулись к месту, которое заприметили еще по дороге к Кхулне: заброшенному государственному складу на огороженной территории в несколько акров, где когда-то хранились материалы для строительства дорог. На заросшем травой дворе среди сараев и складов возвышалось несколько огромных деревьев карои, на которых висело четыре или пять тысяч летучих мышей. Судя по всему, это было их излюбленное гнездовье: огромные деревья, стены, защищающие от деревенского шума и мальчишек с рогатками, а каждый вечер в сумерках они могут спрыгнуть с веток, сделать величественный круг над рекой Рупса (еще один рукав в дельте Ганга) и отправиться на поиски еды в деревнях вокруг Кхулны. Отлично, решил Эпштейн, здесь и начнем.

Через день после встречи с местными властями они с Арифом получили разрешение пройти на этот старый склад посреди ночи. Вот почему я люблю работать в Бангладеш, сказал мне Эпштейн. Простая просьба, разумные люди, быстрый ответ. В какой-нибудь другой азиатской стране, ожидая чего-то подобного, вы бы очень быстро разочаровались.

Впрочем, прежде чем приступить к отлову летучих мышей, нужно было провести кое-какие дневные подготовительные работы. Мы забрались по длинной скрипучей бамбуковой лестнице на плоскую крышу заброшенного склада, стоявшего прямо рядом с деревьями карои, а потом Гофур и Питу полезли дальше. Они забрались высоко на одно из деревьев, ловкие, как матросы, лезущие в «воронье гнездо», и привязали к самой верхней ветке торчащую вертикально бамбуковую мачту. На этой мачте была установлена простенькая лебедка. Потом они повторили ту же процедуру на другом дереве, у дальнего конца склада; по завершении этих процедур они растянули между деревьями огромную сеть-невидимку.

Бесцеремонное вторжение на дерево, конечно же, побеспокоило летучих мышей. Сотни животных заворочались, проснулись, взлетели, сделали круг над рекой, вернулись и снова улетели, словно обломки корабля, которые носит туда-сюда огромной приливной волной. На фоне дневного неба они выглядели большими, как гуси, паря на восходящих потоках воздуха или лениво хлопая крыльями. Когда они пролетали прямо над нами, их можно было рассмотреть во всех подробностях — рыжий мех на теле, большие коричневые, почти прозрачные крылья, заостренные морды. Им, конечно, не понравилось, что их разбудили, но паники среди них не наблюдалось. Они выглядели потрясающе. Я уже раньше видел крыланов в Азии, но никогда — так много, так близко и в полете. Должно быть, я таращился на них, как дурачок, потому что Эпштейн тихо предупредил меня: «Держи рот закрытым, когда смотришь вверх». Вирус Нипах передается через мочу, напомнил он мне.

В гостинице мы поставили будильники на половину первого ночи и, проснувшись, занялись настоящей работой. Пока мы ехали в сторону склада по спящей Кхулне, Эпштейн провел для нас так называемый брифинг безопасности. Очки и кожаные перчатки сварщика для тех, кто будет непосредственно работать с летучими мышами, сказал он. Под кожаными перчатками — медицинские. Не снимайте шляп и не закатывайте длинные рукава. Держа в руках большую летучую мышь, крепко хватайте ее за затылок и сжимайте пальцами нижнюю челюсть, чтобы она вас не укусила. Избегайте укусов. Избегайте царапин. Если летучая мышь воткнет вам коготь в руку, поднимите руку высоко над головой; животное инстинктивно полезет наверх, а вам совсем не нужно, чтобы оно лезло по вашему лицу. Питу и Гофур снимут пойманных летучих мышей с сети, а потом передадут вам в руки. Возьмите голову одной рукой, конечности — другой, схватите их маленькие, но сильные лодыжки и запястья между пальцами — раз, два, три, четыре. Между пятью пальцами как раз четыре промежутка. Доверяйте Питу и Гофуру, они помогут. Вот так нужно обращаться с летучими лисицами, чтобы никто не пострадал. Положите каждую летучую мышь в наволочку — их будет держать Ариф, — потом завяжите наволочку, повесьте ее на ветку и возвращайтесь за следующей летучей мышью. Если вас поцарапают или укусят, то мы отнесемся к этому серьезно — как к возможному контакту с вирусом Нипах или бешенством. Мы промоем рану пять минут с мылом, потом обработаем ее хлоридом бензалкония, мощным противовирусным средством. Сразу после этого — тык! — вам сделают прививку от бешенства. Вы привиты от бешенства, Дэвид? (Да.) Когда вам в последний раз делали прививку, какой у вас титр антител? (М-м-м, не знаю.) Что касается вируса Нипах — неважно, от него все равно нет ни вакцины, ни лекарств. (Какое облегчение.) Кстати, я уже говорил: «Избегайте укусов»? Наши главные принципы: во-первых, наша безопасность, во-вторых, безопасность для летучих мышей. Давайте хорошо обращаться с летучими мышами, хорошо? (Эпштейн — прежде всего ветеринар и эколог.) Вопросы есть?

По большей части, слава богу, эти инструкции предназначались для Джима Десмонда, а не для меня. Ариф, Питу и Гофур были опытными профессионалами и вообще не нуждались ни в каких брифингах. Стажером был Десмонд, а я просто приехал посмотреть. Я не собирался брать в руки летучую мышь, сочащуюся вирусом Нипах, если этого можно как-то избежать.

За стеной складского комплекса, в еще одном заброшенном здании, Эпштейн оборудовал полевую лабораторию. Там посреди ночи он с командой готовил оборудование для дальнейшей работы: анестезии пойманных летучих мышей, сбора образцов крови и мочи у каждого животного, прокручивания на центрифуге пробирок с кровью, чтобы отделить сыворотку для аликвотирования, и замораживания всех образцов в транспортном контейнере с жидким азотом. В комнате бетонный пол, заколоченные окна, деревянный стол, покрытый пластиковой скатертью, и стерилизующая ванночка для ног, через которую мы обязательно должны проходить в резиновых сапогах. Эпштейн выдал всем респираторы, очки и медицинские перчатки (не латексные, не резиновые, а из нового на тот момент материала — нитрила), и мы переоделись. Они с Десмондом надели старые поношенные спецовки. Ариф облачился в новенький тайвековый комбинезон, чем-то напоминавший блестящие белые ползунки. Надень что-нибудь еще, когда сможешь, напомнил ему Эпштейн: эти летучие мыши ориентируются по зрению, а не по эхолокации, они тебя увидят. Десмонд примерил респиратор, и Эпштейн вскоре спросил:

— Дышать можешь?

— Ага.

— Хорошо. Тебе запрещается терять сознание. Это правило номер пять.

Я попытался вспомнить остальные четыре.

Прежде чем надеть собственную маску, Эпштейн весело сказал:

— Против новых вирусов эффективна только профилактика. Если ты уже заразился, сделать особо ничего нельзя.

Он протянул мне упаковку влажных салфеток, вроде тех, что раздают в самолетах, только вместо спирта они были пропитаны хлоридом бензалкония. О-о-о, спасибо. Было уже примерно 2:40 ночи, пора лезть на крышу.

— Так, — сказал он. — Все готовы?

74

Луны в небе не было. Мы крались в темноте, словно отряд охотников за привидениями, а потом по очереди забрались по бамбуковой лестнице. Крыша склада была страшновата и сама по себе — толевая кровля, которая уже пошла трещинами, старая и заброшенная; не было никакой гарантии, что она еще может выдержать вес человека. В очках, которые быстро запотели из-за воздуха, поднимавшегося из моего респиратора, я едва видел, куда идти. Хуже того, я даже толком не видел, где заканчивается крыша и начинается пустота. Я мог разглядеть разве что Арифа, который ходил в своем тайвековом костюме, бледный и полупрозрачный, словно Каспер, дружелюбное привидение. Так, в него мы, по крайней мере, не врежемся. Но за каждым шагом надо следить очень внимательно. Правило номер шесть, как я понял, звучит как «запрещается падать с крыши».

Летучие мыши разлетелись на ночные поиски еды. А мы будем прятаться здесь и ловить их, когда они вернутся — еще до наступления утра. Гофур и Питу уже повесили сеть — невидимую стену из мелкой сетки — в темноте где-то над нами, огромную, словно экран в автомобильном кинотеатре. Мы присели на крыше и стали ждать. Ночь оказалась довольно холодной, и впервые за все время, проведенное в Бангладеш, я даже замерз. Я лег на спину на толевой крыше, закутавшись в легкую куртку, и заснул. Первая летучая мышь влетела в сеть в 4:22.

Тут же зажглись фонари на шлемах, все сразу проснулись. Гофур опустил сетку с помощью лебедки, Эпштейн и Питу направились к животному, а я поковылял за ними, полуслепой в своих запотевших очках. Питу вытащил летучую мышь из сетки, и Эпштейн забрал ее, пользуясь именно той техникой, которую описал на брифинге: крепко схватил за голову, взял лапы в промежутки между пальцами — раз, два, три, четыре, — а потом бросил ее в мешок. Закрыть мешок, плотно перевязать его куском бечевки. Пойманные летучие мыши, как и змеи, похоже, ведут себя спокойнее, если их держать в мягкой ткани. Снова поднять сеть и повторить. Профессиональная работа команды Эпштейна весьма меня впечатлила.

До наступления утра, еще до того, как в местных мечетях зазвучал призыв к молитве, они поймали еще пять летучих мышей. Шесть летучих мышей за ночь — не слишком удачный улов по меркам Эпштейна (он в среднем собирает около десяти), но неплохой результат для нового места. Если изменить положение сетки и высоту мачт, то в следующие дни можно будет поймать и побольше. Но сейчас и этого хватит. На восходе мы слезли по лестнице вниз и вернулись в лабораторию. Здесь тоже все роли были четко распределены. От меня требовалось не путаться ни у кого под ногами и иногда помогать брать мазки.

Через три часа, когда все анализы крови и мазки были уже взяты, а пробирки сложены в контейнер, настало время выпускать летучих мышей. Каждую из них сначала напоили фруктовым соком, чтобы восстановить баланс жидкостей, нарушенный при взятии крови. Затем мы вернулись на заросший травой дворик под деревьями карои, где уже собралась небольшая толпа из местных жителей — мужчин, женщин и детей. (Местные отлично умели пробираться через стены складского комплекса, если внутри затевалось что-то интересное.) Эпштейн, снова надевший перчатки сварщика, выпустил пять летучих мышей, одну за другой, из мешков — поднял их высоко над головой, чтобы они не залезли ему на лицо, дал им высунуть ноги и крылья, потом осторожно ослабил хватку, когда они начали размахивать крыльями, и смотрел — мы все смотрели, — как животное, вспорхнув у самой земли, медленно поднималось наверх, лениво описывало круг и улетало прочь. В конце концов, сделав еще пару кругов над комплексом, сбитая с толку летучая мышь находила дорогу обратно к гнездовью, чуть более печальная, чем раньше, но умудренная опытом и практически не пострадавшая.

Прежде чем выпустить последнюю летучую мышь, Эпштейн произнес небольшую речь для собравшихся местных жителей (переводчиком был Ариф). Он поздравил их с большой удачей — что неподалеку от их деревни живет столько замечательных летучих мышей, которые полезны для фруктовых деревьев и других растений, и заверил, что и он, и его коллеги сделали все возможное, чтобы не навредить животным, изучая их здоровье. Затем он отпустил последнюю летучую мышь. Она тоже вспорхнула от земли и была такова.

Позже он сказал мне:

— Любая из этих шести летучих мышей могла быть заражена. Вот так это все и выглядит. Они на вид совершенно здоровы. Увидеть, что у них вирус Нипах, невозможно. Вот почему мы принимаем такие меры предосторожности.

Он снова вымыл ноги в стерильной ванночке, когда мы выходили из лаборатории, потом помылся у деревенской колонки. Маленькая девочка принесла ему мыло.

75

— Взаимосвязь — это ключ, — сказал мне Эпштейн на следующий день, когда мы сели, чтобы тихо поговорить. — Главное — понимать, как связаны между собой животные и люди.

Мы сидели в гостинице, помывшись и позавтракав после еще одной ночи, проведенной за ловлей летучих мышей, — нам удалось собрать образцы еще у пятнадцати животных. — Нельзя смотреть на новых микробов или резервуары, — сказал он, — так, словно они живут в вакууме. Это вопрос контакта с людьми, взаимодействия, возможностей. Вот где главный риск преодоления межвидового барьера.

В следующие полчаса он еще не раз повторил слово «возможность». Оно все возвращалось и возвращалось к нам.

— Многие эти вирусы, многие патогены, которые передаются из дикой природы домашним животным или человеку, уже давным-давно живут в диких животных, — сказал он. — Они не обязательно вызывают какие-либо заболевания. Они эволюционировали совместно со своими естественными носителями в течение миллионов лет. Они добились мирного сосуществования — размножаются медленно, но стабильно, беспрепятственно передаются в популяции, наслаждаются долгосрочной безопасностью, отказавшись от краткосрочных успехов в форме максимального размножения внутри каждого носителя. Эта стратегия работает. Но когда мы, люди, нарушаем это сосуществование, — когда сгоняем популяции носителей с насиженных мест, охотимся за ними ради мяса, вытаскиваем или выталкиваем их из экосистемы, вторгаемся в эти экосистемы или разрушаем их, — наши действия повышают этот риск.

— Патогены получают больше возможностей перепрыгнуть от естественного носителя к новому, — сказал он. Новый носитель может быть каким угодно (лошадь в Австралии, цивета в Китае), но очень часто им становится человек, потому что мы, люди, очень многочисленны и назойливы. Мы даем патогенам множество возможностей.

— Иногда не происходит ничего, — сказал Эпштейн. — Микроб преодолевает межвидовой барьер, но остается таким же безвредным для нового носителя, каким был для старого. (Обезьяний пенистый вирус?) В других случаях он вызывает тяжелейшие заболевания у небольшого количества людей, после чего заходит в тупик. (Хендра, Эбола.) В третьих случаях патоген добивается огромного долгосрочного успеха в новом носителе. Он изначально достаточно приспособлен, чтобы закрепиться в организме, а потом адаптируется еще лучше. Он эволюционирует, процветает, продолжает себя. История ВИЧ — это история вируса, который преодолел межвидовой барьер и мог зайти в тупик, но не зашел.

— Да, ВИЧ — это очень яркий пример, — согласился я. — Но есть ли какая-то причина, которая может помешать любому другому РНК-вирусу развить такой же потенциал? Например, вирусу Нипах?

— Никакой причины нет. Вообще, — сказал Эпштейн. — Во многом успешность патогена в новом носителе, как мне кажется, определяет случайность. Да, случайность в довольно большой степени.

Благодаря высокой скорости мутации и размножения, РНК-вирусы очень хорошо умеют адаптироваться, напомнил он мне, и каждое преодоление межвидового барьера — это новая возможность приспособиться и закрепиться. Мы, скорее всего, никогда не узнаем, как часто это происходит — сколько вирусов животных, никак себя не проявляя, передаются человеку. Многие эти вирусы не вызывают никаких заболеваний или вызывают новые заболевания, которые во многих частях мира, где система здравоохранения оставляет желать лучшего, принимают за старые заболевания.

— Штука тут вот в чем, — сказал он. — Чем больше у вирусов возможностей перейти на новых носителей, тем больше возможностей у них мутировать, когда они встречаются с новыми иммунными системами.

Их мутации случайны, но часты, и нуклеотиды в них объединяются мириадами самых разных способов.

— И рано или поздно один из этих вирусов наконец-то получает мутацию, которая позволяет ему адаптироваться к новому носителю.

Эта мысль о возможностях — очень важная идея, более сложная, чем может показаться на первый взгляд. Я слышал ее и от других ученых, изучающих болезни. Она очень важна, потому что отражает случайность всей этой ситуации; без нее мы были бы склонны к романтизации новых заболеваний, убеждая себя, что все эти новые вирусы атакуют людей целенаправленно. (Разговоры о «мести тропических лесов»[184] — одна из форм подобной романтизации. Да, метафора красивая, но слишком серьезно к ней относиться не нужно.) Эпштейн говорил, пусть и в довольно сдержанных формулировках, о двух различных, но взаимосвязанных аспектах зоонозного заражения: экологическом и эволюционном. Разрушение среды обитания, охота на диких животных, контакт людей с незнакомыми вирусами, которые скрываются в носителях-животных, — это экология. Эти процессы взаимодействия людей и других организмов и рассматриваются в текущем моменте. Скорость размножения и мутации РНК-вируса, разная успешность различных штаммов вируса, адаптация вируса к новому носителю — это уже эволюция. Она происходит внутри популяции некоего организма, реагирующего на свою окружающую среду в течение долгого времени. Одна из главных вещей, которую нужно знать об эволюции — и о ее главном механизме, естественном отборе, описанном Дарвином и его последователями, — то, что у нее нет целей. У нее есть только результаты. Считать иначе — значит впадать в телеологическое заблуждение, которое несет с собой эмоциональный посыл («месть тропических лесов»), но ведет нас не в ту сторону. Вот что хотел объяснить Джон Эпштейн. Не думайте, что у этих вирусов есть какая-то осмысленная стратегия, сказал он. Не думайте, что они замышляют что-то недоброе против человечества. «Все зависит от возможности». Они не преследуют нас. Мы сами к ним приходим — тем или иным способом.

— Но что такого в летучих мышах? — спросил я. — Почему так много зоонозных вирусов — или, по крайней мере, на вид так много — передается людям именно от отряда рукокрылых? Или я задаю неверный вопрос?

— Это хороший вопрос, — ответил он. — Но, по-моему, на него еще нет хорошего ответа.

76

Хорошего ответа, может быть, еще и нет, но попытки ответить на него все же предпринимаются. Я задавал тот же самый вопрос — почему летучие мыши? — экспертам по новым заболеваниям по всему миру. Один из них — Чарльз Калишер, выдающийся вирусолог, недавно покинувший пост профессора микробиологии в Университете штата Колорадо.

Калишер окончил Джорджтаунскую школу медицины с кандидатской степенью по микробиологии в 1964 г. Карьеру он начинал с классической лабораторной вирусологии — выращивал живые вирусы, заражал ими лабораторных мышей и клеточные культуры, рассматривал в электронные микрографы, решал, где их расположить в семейном древе; примерно такой же работой занимался Карл Джонсон с вирусом Мачупо, а до Джонсона — Фрэнк Феннер, Макфарлейн Бёрнет и другие. Калишер был не только преподавателем, но и долго работал в CDC, занимаясь там вирусами, которые переносят членистоногие (так называемыми арбовирусами — лихорадкой Западного Нила, лихорадкой денге, энцефалитом Ла-Кросс, которые переносят комары) и грызуны (в частности, хантавирусами). Как ученый, изучавший вирусы в переносчиках и естественных резервуарах более четырех десятилетий, но не уделявший пристального внимания именно рукокрылым, он, в конце концов, тоже пришел к тому же самому вопросу: почему так много новых болезней передаются нам от летучих мышей?

Чарли Калишер — невысокий человек с хитринкой в глазах, знаменитый среди коллег своими глубокими познаниями, едким юмором, презрением к помпезности, бесцеремонностью и (если вы сумеете пробиться через все эти «луковичные» слои) добрым сердцем. Он настоял, что перед серьезным разговором мы должны обязательно пообедать за его счет в его любимом вьетнамском ресторане в Форт-Коллинзе. Он был одет в рыбацкий свитер, хлопчатобумажные брюки и туристические ботинки. После обеда я поехал вслед за его красным пикапом в лабораторный комплекс Университета штата Колорадо, где он до сих пор вел несколько проектов. Он вытащил из инкубатора флакон с плоскими стенками, положил его под микроскоп, настроил фокус и сказал: «Смотрите, вот вирус Ла-Кросс». Я увидел обезьяньи клетки в питательной культуре, которая напоминала по цвету вишневый Kool-Aid; их атаковало что-то настолько маленькое, что заметить его можно было лишь благодаря нанесенным повреждениям. Врачи и ветеринары со всего мира присылают ему образцы тканей, объяснил Калишер, и просят у него вырастить вирус, содержащийся в них, и идентифицировать его. Ладно, хорошо. Это, в конце концов, дело его жизни — особенно хантавирусы у грызунов. А еще он недолго занимался и летучими мышами.

Мы прошли в его кабинет, который после его ухода на пенсию практически опустел — там остались лишь письменный стол, два стула, компьютер и несколько ящиков. Он откинулся назад в кресле, положил ноги на стол и начал свой рассказ: арбовирусы, CDC, хантавирусы у грызунов, вирус Ла-Кросс, комары и дружелюбная группа под названием «Клуб вирусологов Скалистых гор». Он затронул великое множество тем, но, зная о моих интересах, в конце концов, вернулся к важному разговору с коллегой, который состоялся лет шесть тому назад, вскоре после новостей о том, что SARS, новый коронавирус-убийца, обнаружили в китайской летучей мыши. Коллегой была Кэтрин Холмс, эксперт по коронавирусам и их молекулярной структуре, работавшая в Центре медицинских наук в Университете Колорадо в Денвере, немного вниз по шоссе от Форт-Коллинза. Чарли пересказал мне историю в живописной манере, с диалогами:

— Нам надо написать обзорную статью о летучих мышах и их вирусах, — сказал он Кей Холмс. — Этот коронавирус летучих мышей очень интересный.

Она была заинтригована, но отнеслась к идее не без сомнения.

— И о чем нам там писать?

— Ну, об этом, о том, еще о чем-нибудь, — расплывчато ответил Чарли. Идея пока что была на стадии формирования. — Может быть, об иммунологии.

— А что мы знаем об иммунологии?

— Я ни хрена не знаю об иммунологии, — ответил Чарли. — Давай спросим Тони.

Тони Шунтц, еще один друг и коллега, — иммунолог из Университета Северного Колорадо в Грили, который исследует реакцию на хантавирусы у людей и мышей. Тогда Шунтцу, как и Калишеру, еще не доводилось изучать рукокрылых. Но он здоровенный молодой парень, бывший спортсмен, который в колледже играл в бейсбол на позиции кетчера.

— Тони, что ты знаешь о летучих мышах?

Шунтц сначала решил, что Чарли имеет в виду фирму Louisville Sluggers[185].

— Их делают из ясеня.

— Эй, Тони. Я имею в виду летучих мышей.

Bats, которые машут крыльями, а не которыми машет Джо Ди Маджо[186].

— А-а. Не, ничего не знаю.

— Ты читал что-нибудь об иммунологии летучих мышей?

— Нет.

— Ты хотя бы видел статьи об иммунологии летучих мышей?

— Нет.

Чарли тоже не видел — не считая упоминаний об уровне антител, который подтверждал заражение. Похоже, никто не изучал тему глубоко, например, как именно реагируют на вирусы иммунные системы рукокрылых.

«Ну, и я говорю Кей:

— Давай напишем обзорную статью.

Тони такой:

— Да ты чего, с ума сошел? Мы же ничего не знаем!

— Так, она ничего не знает, ты ничего не знаешь и я ничего не знаю. Это же прекрасно. Мы совершенно непредвзяты.

— Непредвзяты? — переспросил Шунтц. — У нас даже информации нет никакой!

А я ответил:

— Тони, это никак нам не помешает».

Вот так работает наука. Но Калишер и его друзья не собирались хвастаться своим невежеством. Если мы ничего не знаем о той или иной области, сказал Чарли, давайте найдем людей, которые знают. Они обратились к Джеймсу Чайлдсу, эпидемиологу и эксперту по бешенству в Йельской школе медицины (и старому другу Чарли еще по работе в CDC), и Юму Филду, который к тому времени уже был в каждой бочке затычкой. Эта великолепная пятерка, которая могла похвастаться весьма разнообразными познаниями и полным отсутствием предвзятости, написала длинную статью, в которой рассматривалось сразу много тем. Редакторы нескольких журналов проявили интерес, но попросили сократить рукопись; Чарли отказался. В конце концов, статья вышла в первоначальном виде в более толстом журнале, под названием «Bats: Important Reservoir Hosts of Emerging Viruses» («Летучие мыши: важные естественные резервуары новых вирусов»). Это, в полном соответствии с первоначальным замыслом Чарли, был обзор — то есть пять соавторов не проводили никаких оригинальных исследований; они лишь подвели итог предыдущей работы, собрали вместе разрозненные результаты (в том числе неопубликованные данные, присланные другими учеными) и попробовали найти общие закономерности. И, как оказалось, сделали это очень вовремя. Статья стала отличным собранием фактов, идей и — там, где фактов было маловато, — наводящих вопросов. Другие ученые обратили на нее пристальное внимание.

— И тут, — сказал мне Чарли, — у меня вдруг начал без умолку трезвонить телефон.

Им прислали сотни, а может быть, и тысячи запросов на перепечатку, и они разослали PDF-файл с «Летучими мышами — важными естественными резервуарами» тысячам коллег по всему миру. Все хотели знать, — по крайней мере, все в данной конкретной области, — об этих новых вирусах и рукокрылых, в которых они прячутся. Да, что же такого в этих летучих мышах?

В статье было высказано несколько важных мыслей, уже первая из которых заставляет иначе смотреть на все остальные: летучих мышей очень, очень много, и они разные. Отряд Chiroptera (рукокрылые) включает в себя 1116 видов — 25 процентов всех известных видов млекопитающих. Или, если проще, каждый четвертый вид млекопитающих — летучая мышь. Подобное разнообразие может говорить о том, что в летучих мышах на самом деле прячется не больше вирусов, чем в других видах; их вирусная нагрузка пропорциональна их доле во всей популяции млекопитающих и поэтому просто кажется необычно большой. Может быть, отношение «вирусы на одну летучую мышь» не больше, чем у других млекопитающих.

Но, с другой стороны, оно может и быть больше. Калишер и компания рассмотрели несколько возможных причин, почему так может быть.

Летучие мыши не только разнообразны: они многочисленны и очень общительны. Многие виды устраивают огромные гнездовья, где в непосредственной близости друг от друга живут миллионы особей. Кроме того, это очень древний отряд, который эволюционировал до формы, мало отличающейся от нынешней, около 50 миллионов лет назад. Поскольку этот отряд такой древний, у него долгая история взаимоотношений с вирусами, и эта тесная взаимосвязь могла повлиять и на разнообразие вирусов. Когда от одного вида летучих мышей отделяется другой, их вирусы-пассажиры уходят вместе с ним, давая нам не только новые виды летучих мышей, но и новые виды вирусов. А изобилие летучих мышей в гнездовьях может помогать вирусам держаться в этих популяциях, несмотря на иммунитет, приобретаемый взрослыми животными. Помните концепцию критической пороговой плотности? Помните о кори, которая циркулирует как эндемичное заболевание в городах с населением более пятисот тысяч человек? Летучие мыши, скорее всего, чаще большинства других млекопитающих преодолевают эту пороговую плотность. Их стаи нередко огромны и чаще всего большие, так что у них всегда в достатке новорожденных, которые могут заразиться вирусом и поддержать его циркуляцию.

Этот сценарий предполагает, что вирус заражает каждую летучую мышь лишь ненадолго, а у переболевших особей остается пожизненный иммунитет — как с корью у людей. Есть и альтернативный сценарий: вирус, вызывающий у летучих мышей хроническую инфекцию, которая держится месяцами или даже годами. Если инфекция может перейти в хроническую форму, то долгая продолжительность жизни летучей мыши становится для вируса полезной. Некоторые маленькие насекомоядные летучие мыши живут по 20–25 лет. Такая долгая жизнь, если летучая мышь заражена и заразна, значительно расширяет возможности для передачи вируса другим летучим мышам. Или, если выражаться языком математики, параметр R_0 растет вместе с продолжительностью жизни летучей мыши с хронической инфекцией. А высокий параметр R_0, как вы уже знаете, всегда полезен для патогена.

Социальная близость тоже помогает. Многие виды летучих мышей просто обожают толпиться, — по крайней мере, во время сна или токования. Бразильские складчатогубы в национальном парке Карлсбадские пещеры, например, могут собираться по триста особей на тридцати квадратных сантиметрах. Такой плотности не выдерживают даже лабораторные мыши в переполненных клетках. Если вирус может передаваться при прямом контакте, через телесные жидкости или воздушно-капельным путем, то большие скопления животных значительно повышают шанс передачи. В условиях, подобных Карлсбадским пещерам, как отмечала группа Калишера, воздушно-капельным путем может передаваться даже бешенство.

Кстати, если уж говорить о воздушности: летучие мыши, как понятно из названия, летают, и это немаловажно. Среднестатистический крылан может пролететь за ночь десятки километров в поисках еды и не одну сотню километров за сезон, перемещаясь между гнездовьями. Некоторые насекомоядные летучие мыши пролетают до тринадцати тысяч километров между зимними и летними гнездовьями. Грызуны таких расстояний не преодолевают, да и более крупные млекопитающие — очень редко. Кроме того, летучие мыши перемещаются в трех измерениях, а не в двух: они высоко взлетают, низко пикируют, парят посередине, в целом занимают намного больший объем пространства, чем большинство животных. Ширина и глубина их перемещений весьма значительны. Повышает ли это вероятность того, что они — или переносимые ими вирусы — будут контактировать с людьми? Возможно.

А теперь перейдем к иммунологии летучих мышей. Группа Калишера смогла лишь поверхностно затронуть эту тему, несмотря на то, что одним из соавторов был Тони Шунтц, потому что по этой теме вообще мало кто что знает. В основном они задавали вопросы. Возможно ли, что холодные температуры, с которыми приходится иметь дело летучим мышам, впадающим в спячку, подавляют их иммунную реакцию, позволяя вирусам оставаться в крови? Или, может быть, антитела, которые нейтрализуют вирус, держатся у летучих мышей не так долго, как у других млекопитающих? А что насчет древности отряда рукокрылых? Вдруг этот отряд отделился от других млекопитающих до того, как иммунная система млекопитающих была закалена эволюцией и достигла того уровня эффективности, что мы видим у грызунов и приматов? Или, может быть, у летучих мышей другая «точка отсчета» для иммунного ответа, которая позволяет вирусам спокойно размножаться, пока они не приносят животному вреда[187]?

Ответ на эти вопросы, по словам группы Калишера, требует новых данных, которые будут получены из новых работ. И эту работу нельзя будет провести только с помощью изящных инструментов и методов молекулярной генетики, сравнивая длинные последовательности нуклеотидных оснований с помощью компьютерных программ. Авторы писали:

«Акцент — иногда даже полный акцент — на характеризации последовательностей нуклеотидов, а не самих вирусов, повел нас по неверной дороге в ущерб работе с настоящими вирусами»[188].

Статья была написана коллективом авторов, но это предложение звучит очень по-калишеровски. Чарли словно говорит нам: «Эй, люди! Нам нужно выращивать эти микробы дедовским способом, смотреть на них во плоти, чтобы понять, как они работают». А если мы не будем так делать, добавляют авторы статьи, «следующая катастрофическая зоонозная вирусная эпидемия — лишь вопрос времени»[189].

77

Чарли Калишер и его соавторы занимались не только общими принципами; они обсудили несколько связанных с летучими мышами вирусов и в подробностях: Нипах, Хендру, бешенство и его близких родственников (лиссавирусы), SARS-CoV и еще пару. Они упомянули Эболу и Марбург, но из осторожности не стали включать их в список вирусов, для которых уже доказано, что летучие мыши служат их резервуаром. «Естественные резервуары этих вирусов пока что не определены», — писали они о Марбурге и Эболе, и на момент публикации это было верно[190]. Их статья вышла в 2006 г. С тех пор в некоторых видах летучих мышей нашли фрагменты РНК вируса Эбола, а в других видах — антитела к нему. Но это еще не неопровержимое доказательство. Еще никому не удалось изолировать живой филовирус из тканей летучей мыши; попытки обнаружить Эболу и Марбург оставались безуспешными.

А затем в 2007 году вирус Марбург снова проявил себя — на этот раз среди шахтеров Уганды. Вспышка была совсем небольшой — заразилось четыре человека, из которых умер один, — но она дала возможность узнать о вирусе больше, отчасти благодаря быстрой реакции международной команды. Четверо заболевших работали в пещере Китака, недалеко от Национального парка королевы Елизаветы, в юго-западной части Уганды. Они добывали галенит (свинцовую руду), иногда попадалось и золото. Слово «шахта» привлекло внимание нескольких ученых из Особого отдела патогенов CDC в Атланте, потому что они уже тогда подозревали, что резервуар вируса Марбург, каким бы он ни был, может быть связан с пещерной средой. Во время нескольких предыдущих вспышек лихорадки Марбург врачам встречались пациенты, которые бывали в пещерах и шахтах или работали там. Так что члены международной экспедиции, прибывшие в пещеру Китака в августе 2007 г., были готовы спуститься под землю.

В группу входили ученые из CDC, Национального института заразных заболеваний (NICD) в ЮАР, а также штаб-квартиры ВОЗ в Женеве. CDC отправил уже знакомых нам Пьера Роллена и Джонатана Таунера, а также Брайана Аммана и Серену Кэрролл. Боб Сванепул и Алан Кемп из NICD прилетели из Йоханнесбурга, а Пьер Форменти представлял ВОЗ. Все они имели опыт работы с лихорадками Эбола и Марбург — входили в отряды реагирования на эпидемии, проводили лабораторные исследования, участвовали в полевых работах. Амман был териологом, особенно интересовавшимся летучими мышами. Когда я встретился с ним в штаб-квартире CDC, он рассказал мне, каково ему пришлось в пещере Китака.

Пещера служила гнездовьем для примерно сотни тысяч особей египетской летучей собаки (Rousettus aegyptiacus), главного подозреваемого в «укрывательстве» вируса Марбург. Члены команды, одетые в тайвековые костюмы, резиновые сапоги, очки, респираторы, перчатки и шлемы, дошли до шахты в сопровождении шахтеров, которые, как и обычно, были одеты лишь в футболки, шорты и сандалии. Земля была покрыта слоем гуано. Шахтеры хлопали в ладоши, чтобы распугивать низко сидящих летучих мышей. Летучие мыши в панике разлетались в стороны. Животные были довольно крупными, с размахом крыльев больше полуметра — не такими, конечно, огромными, как летучие лисицы в Азии, но все равно впечатляющими, особенно когда на вас в узком туннеле вылетает сразу сотня. Еще до того, как Амман успел понять, что происходит, ему в лицо врезалась летучая мышь, и он получил царапину над бровью. В Таунера тоже влетела летучая мышь, сказал Амман. У крыланов длинные, острые когти на пальцах крыльев. Позже из-за этого пореза Амману сделали прививку от бешенства, хотя больше его беспокоил вирус Марбург. «Ага, — подумал он, — отличное место, чтобы заразиться».

В пещере было несколько шахт, объяснил Амман. Главная шахта была в глубину около восьми футов. Из-за постоянной активной и шумной работы многие летучие мыши решили спать в другом месте «и переместились к так называемой шахте кобр». Это маленькая шахта, отходящая в сторону от основной, где…

Я перебил его.

— «Шахта кобр»… потому что там реально жили кобры?

— Да, там была черная лесная кобра, — ответил он.

Или, может быть, даже не одна. Пещера на самом деле была отличным обиталищем для змей: темная, с водой и множеством летучих мышей, на которых можно охотиться. В общем, шахтеры провели Аммана и Таунера в пещеру, мимо еще одной узкой шахты, которая вела в место под названием Дыра — яму глубиной три метра, в которую нужно спускаться на шесте; именно из этой ямы добывали руду. Американцы искали именно Дыру, но, следуя за проводниками, прошли мимо этой шахты и прошли лишних метров двести, к гроту с коричневой, теплой водой. Потом местные жители ушли, оставив Таунера и Аммана разбираться самих. Они спустились к коричневому озеру и обнаружили, что грот расходится на три коридора, каждый из которых перекрыт стоячей водой. Заглянув в эти коридоры, они увидели в них множество летучих мышей. Влажность была высокой, а температура — на шесть-восемь градусов выше, чем на улице. Очки запотели. Респираторы отсырели и почти перестали пропускать кислород. Они тяжело дышали и вспотели в своих наглухо застегнутых тайвековых комбинезонах, ощущения от которых были примерно, как от надетых мусорных пакетов, и к этому времени у них «голова уже немножко шла кругом», вспоминал Амман. Один из коридоров возле озерца, как казалось, сворачивал обратно, возможно, он был связан с шахтой кобр. Они не знали, насколько глубока в коридоре вода, а пространства между водой и потолком было слишком мало. Стоит ли туда лезть? Нет, решили они, такой риск не стоит возможных выгод. Форменти, коллега из ВОЗ, в конце концов, нашел их внизу и сказал: «Эй, ребята, Дыра — в эту сторону». Они выползли обратно и вернулись тем же путем, что пришли, «но к тому времени мы уже изнемогали, — сказал Амман. — Надо было выйти из пещеры и охладиться». То был первый их подземный поход в Китаке. Они в результате побывали там несколько раз.

Позже, в другой день команда исследовала мрачную, далекую пещеру, которую назвали Клеткой. Именно там работал один из заразившихся шахтеров незадолго до болезни. На этот раз Амман, Форменти и Алан Кемп из NICD отправились в самые дальние закоулки пещеры. В саму Клетку можно было попасть только одним способом — проползти в узкий зазор под одной из стен, нависавшей, словно застрявшая автоматическая дверь в гараже. Брайан Амман — человек крупный, ростом под метр девяносто и весом почти сто килограммов, и пролез он в эту дыру с большим трудом; шлем Аммана застрял, и пришлось затаскивать его отдельно.

— Залезаете в эту слепую комнату, — сказал он, — и первое, что видите, — сотни мертвых летучих мышей.

То были египетские летучие собаки, те самые животные, которые интересовали ученых, на разных стадиях гниения и мумификации. Кучи мертвых и разлагающихся летучих мышей казались плохим знаком, — возможно, даже опровержением гипотезы, что египетские летучие собаки являются резервуаром лихорадки Марбург. Если эти летучие мыши массово умирают от вируса, они не могут быть его резервуаром. С другой стороны, возможно, они умерли из-за того, что местные жители попытались выкурить их из пещеры огнем и дымом. Причину их смерти без дополнительных исследований определить было невозможно, и отчасти именно за этим команда прибыла сюда. Если эти летучие мыши действительно умерли от вируса Марбург, то подозрение с них снимут и перенесут на кого-то другого — на другую летучую мышь, или, может быть, грызуна, клеща или паука? Придется проводить новое расследование. Клещи, например, в изобилии водятся поблизости от гнездовий летучих мышей, ожидая возможности напиться крови. А потом, когда Амман и Кемп вытянулись в Клетке во весь рост, они обнаружили, что далеко не все животные в пещере мертвы. Множество летучих мышей кружились над их головами.

Двое ученых принялись за работу. Они сложили мертвых летучих мышей в мешки. Потом поймали несколько живых и тоже сложили в мешки. А потом снова легли на животы и пролезли в узкую дыру.

— Это было жутковато, — сказал мне Амман. — Я, пожалуй, никогда больше не стану такого делать.

Один маленький несчастный случай, добавил он, упадет сверху какой-нибудь большой камень — и все. Ты в ловушке.

Так, подождите минуточку, дайте-ка разобраться. Вы в пещере в Уганде, вокруг Марбург, бешенство и черные лесные кобры, под ногами у вас хлюпают тушки летучих мышей, еще живые летучие мыши влетают вам прямо в лицо, словно птицы из триллера Хичкока в лицо Типпи Хедрен, по стенам ползают клещи, жаждущие крови, вы едва можете дышать и мало что видите, и… У вас еще остается время и силы страдать от клаустрофобии?

— Уганда не слишком знаменита своими спелеологическими спасательными командами, — ответил он.

Всего за время этой экспедиции ученые собрали около восьмисот летучих мышей для вскрытия и сбора образцов; половина из них принадлежала к виду Rousettus aegyptiacus. Команда CDC с Таунером и Амманом в составе вернулась в пещеру Китака через семь месяцев, в апреле 2008 г. и собрала образцы еще с двухсот особей R. aegyptiacus, чтобы проверить, задержался ли вирус Марбург в популяции. Если да, то это станет убедительным доказательством того, что этот вид — действительно резервуар. Во время второй поездки они также пометили и выпустили более тысячи летучих мышей, надеясь, что, позже поймав их снова, они смогут оценить общую численность популяции. Зная численность, а также превалентность инфекции среди летучих мышей, у которых взяли образцы, можно примерно предположить, сколько зараженных летучих мышей гнездятся в Китаке в тот или иной момент времени. Таунер и Амман использовали ошейники из металлических бусин (которые вызывали меньший дискомфорт у летучих мышей, чем обычный метод — кольцевание), написав на каждом воротнике номер. Двух ученых ругали за это исследование «пометь и выпусти»; скептически настроенные коллеги утверждали, что это пустая трата времени, учитывая огромный размер популяции летучих мышей и крайне малую вероятность того, что хоть одну помеченную особь удастся поймать заново. Но, как выразился Амман, «мы настояли на своем, или как-то так», и, в конечном итоге, они пометили и выпустили 1329 летучих мышей.

Менее противоречивым во всех смыслах оказалось изучение образцов тканей и крови вскрытых летучих мышей. Образцы отправили в Атланту, и Таунер занялся поисками следов вируса Марбург. Через год вышла статья под авторством Таунера, Аммана, Роллена и их коллег из ВОЗ и NICD, в которой объявили о важных результатах. Все это ползание по пещерам, сбор образцов и лабораторная работа позволили добиться значительного прорыва в изучении филовирусов — и лихорадки Марбург, и Эболы. Ученые не просто нашли антитела к вирусу Марбург (у тринадцати из примерно шестисот крыланов, у которых взяли образцы) и фрагменты его РНК (у тридцати одного крылана): им удалось добиться кое-чего намного более сложного и убедительного. Антитела и фрагменты РНК, конечно, важны, но это те же самые вторичные доказательства, которые позволили установить предварительную связь между вирусом Эбола и летучими мышами. Команда сделала следующий шаг: ей удалось найти живой вирус.

В одной из лабораторий уровня BSL-4 в штаб-квартире CDC Таунер и его коллеги изолировали жизнеспособный, размножающийся вирус Марбург из тканей пяти разных летучих мышей. Более того, пять штаммов вируса оказались генетически разнообразны, что говорит о долгой истории присутствия и эволюции вируса в организмах египетских летучих собак. Эти данные плюс фрагменты РНК стали убедительным доказательством в пользу того, что египетские летучие собаки являются резервуаром, — возможно, даже единственным, — вируса Марбург. Изоляция вируса показала, что он действительно живет в летучих мышах. Судя по фрагментам РНК, вирус заражает примерно 5 процентов всей популяции летучих мышей. Если приложить эту цифру к примерной численности популяции летучих мышей в пещере Китака — около ста тысяч, — то получится, что из пещеры каждую ночь вылетают примерно пять тысяч летучих мышей, зараженных вирусом Марбург.

Интересная мысль: над нашими головами пролетают пять тысяч зараженных летучих мышей. Куда они летят? Как далеко до фруктовых деревьев, на которых они кормятся? На чей скот или в чьи огороды попадают их экскременты? Совет Джона Эпштейна звучит вполне разумно: «Держи рот закрытым, когда смотришь вверх». А гнездовье в Китаке, как отмечали Таунер с соавторами, — «лишь одна из множества пещерных популяций летучих мышей в Африке»[191].

Где еще вирус Марбург летает на крыльях этих летучих мышей? Ответ на этот вопрос мы получили летом 2008 г.

78

Астрид Йостен, 41-летняя голландка, в июне 2008 г. поехала с мужем в Уганду в «отпуск-приключение». Это был не первый их подобный отпуск, но последствия от него стали самыми тяжелыми.

Дома в Северном Брабанте (по совпадению — в том же регионе, который пострадал от Ку-лихорадки) Йостен работала бизнес-аналитиком в электрической компании. Она и ее супруг, финансовый менеджер, любили раз в год уезжать из Нидерландов, чтобы познакомиться с пейзажами и культурой других стран, особенно африканских. В 2002 году они слетали в Йоханнесбург и, едва выйдя из самолета, влюбились в континент с первого взгляда. Позже они побывали в Мозамбике, Замбии и Мали. В поездке 2008 года, забронированной через «приключенческое» турагентство, они собирались посмотреть на горных горилл в юго-западных высокогорьях страны, а также на других диких зверей и на угандийскую культуру. Они отправились на юг, к Непроходимому лесу Бвинди, где живут гориллы. В один из дней тур-оператор предложил дополнительный вариант: побывать в лесу Марамагамбо, главной достопримечательностью которого служит так называемая «Пещера питонов». Там жили иероглифовые питоны, ленивые и довольные, вырастающие до огромных размеров благодаря стабильной диете из летучих мышей.

Овдовевший муж Йостен, Яп Тааль — светлокожий, спокойный человек с бритой головой и в темных круглых очках. Большинство путешественников, рассказал мне Тааль за чашечкой кофе в ресторанчике на юго-западе Монтаны, отказались от этого предложения. Давайте пока не будем о том, как он оказался в Монтане. «Пещера питонов», — объяснил он, — это дополнение, не входившее в стоимость тура по Уганде».

— Но Астрид и я всегда говорили: может быть, ты здесь побываешь один раз в жизни, надо попробовать все, что можешь.

Они доехали до леса Марамагамбо, а потом прошли около полутора километров в горку, к небольшому пруду. Неподалеку, почти спрятанный подо мхом и прочей зеленью, словно крокодилий глаз, едва поднимающийся над поверхностью воды, прятался низкий, темный проем. Йостен и Тааль в сопровождении гида и еще одного клиента спустились в пещеру.

Идти было трудно: земля была каменистая, неровная, перепачканная гуано. Пахло тоже неприятно — прокисшими фруктами. Представьте себе какой-нибудь мрачный, опустевший бар с разлитым по полу пивом в три часа утра. Похоже было, что эту пещеру когда-то проложила речка — или, по меньшей мере, она в какой-то момент служила стоком для речных вод, — и часть потолка обвалилась, так что на земле остались булыжники и грубая галька. Все напоминало лунный пейзаж, удобренный гуано, словно толстым слоем ванильной глазури. На потолке сидело множество огромных летучих мышей, — наверное, не одна тысяча; они возбужденно шумели, обеспокоенные появлением незваных гостей, некоторые даже взлетали, делали круг и садились на новые места. Астрид и Яп низко опустили головы и следили за каждым своим шагом, стараясь не поскользнуться, готовые в любой момент подставить руку.

— По-моему, именно так Астрид и заразилась, — сказал мне Яп. — Оперлась рукой о камень, на котором был помет летучих мышей, а в этом помете оказался вирус. И он остался у нее на руке.

Может быть, она через час коснулась этой рукой лица или положила в рот леденец, или еще что-нибудь такое, «и вот так она и заразилась».

«Пещера питонов» в лесу Марамагамбо находится всего в пятидесяти километрах к западу от пещеры Китака. В ней тоже водятся египетские летучие собаки. Пятьдесят километров — это совсем небольшое расстояние, и особи из колонии в Китаке вполне способны — как позже доказало то самое исследование CDC с отметками — найти дорогу в «Пещеру питонов» и переночевать там.

Никто не предупреждал Йостен и Тааля о потенциальных опасностях, подстерегающих туристов в африканских пещерах с летучими мышами. Они ничего не знали о вирусе Марбург (хотя слышали об Эболе). Они провели в пещере всего десять минут. Увидели питона, большого и вялого. Потом ушли, продолжили путешествие по Уганде, побывали у горных горилл, прокатились на лодке и улетели в Амстердам. Через тринадцать дней после экскурсии в пещеру, уже дома, в Северном Брабанте, Астрид Йостен заболела.

Поначалу казалось, что это просто грипп. Но потом температура начала расти и расти. Через несколько дней начали отказывать органы. Врачи, зная ее историю болезни — в том числе и о ее недавнем визите в Африку, — заподозрили лихорадку Ласса или Марбург. «Что такое Марбург?» — спросил Яп. Брат Астрид поискал это название в «Википедии» и сказал ему: вирус Марбург убивает, это могут быть большие проблемы. Врачи перевезли ее в госпиталь в Лейден, где ей обеспечили лучший уход и изолировали от других пациентов. Затем началась сыпь и конъюнктивит, после них — кровотечения. Ее поместили в искусственную кому — это была необходимая мера для лечения более агрессивными дозами противовирусных препаратов. Прежде чем она потеряла сознание, совсем незадолго до этого, Яп прошел в изолятор, поцеловал жену и сказал ей: «Увидимся через несколько дней». Анализы крови, отправленные в лабораторию в Гамбурге, подтвердили диагноз: Марбург. Состояние ухудшилось. Органы постепенно отключались, в мозг поступало все меньше кислорода, начался отек, и вскоре врачи объявили о смерти мозга.

— Они поддерживали в ней жизнь еще несколько часов, пока не приехали родственники, — рассказал мне Яп. — А потом отключили аппарат жизнеобеспечения, и через пару минут она умерла.

Врачи, шокированные безрассудством Япа, который поцеловал жену на прощание, подготовили изолятор и для него самого, но он не понадобился.

— Они еще так много не знают о Марбурге и других вирусных инфекциях, — сказал он мне.

А потом — путешественник есть путешественник — он отправился в зимний поход в Йеллоустонский парк.

79

Новости о смерти Астрид Йостен разошлись широко. Она стала первым известным человеком, который покинул Африку с активной фи-ловирусной инфекцией и умер. В 1994 г. швейцарская студентка из Кот д’Ивуара выздоровела. Был ли еще кто-нибудь, кроме них, кто садился в Африке в самолет и покидал континент, когда в его организме уже размножались вирусы Эболы или Марбург? Если и был, то экспертам об этом неизвестно. Случай с Йостен подтвердил, что вирус Марбург может путешествовать в человеке, хотя, конечно, не так эффективно, как SARS, грипп или ВИЧ-1. В восьми тысячах километров от Африки, в Колорадо, эту новость услышала другая женщина и вздрогнула, заметив очевидное сходство. Она тоже бывала в «Пещере питонов».

Мишель Барнс — энергичная женщина возрастом под пятьдесят, голубоглазая и рыжеволосая, одна из семи детей в ирландской католической семье из Айовы. Она заядлая альпинистка и велосипедистка, туристка и путешественница; раньше она работала на Outward Bound, а сейчас служит временным управляющим (при необходимости исполняет обязанности в переходные периоды) и разруливателем проблем некоммерческих организаций. В день, когда я встретился с ней в офисе в центре города Боулдер, она была одета в красный свитер и шарф и выглядела совершенно здоровой и профессиональной. Рыжий цвет, весело объяснила она мне, не настоящий. Настоящий уже ушел. В начале 2008 года у нее начали выпадать волосы, а те, что не выпали, поседели «буквально за одну ночь». Это был один из менее значительных эффектов от таинственной болезни, которая чуть не убила ее в январе, вскоре после того, как она вернулась из Уганды.

Ее история оказалась очень похожей на ту, что Яп Тааль рассказал мне об Астрид, но с несколькими важными различиями, главным из которых, очевидно, было то, что Мишель Барнс осталась в живых. Другое отличие — в том, насколько же трудно оказалось получить правильный диагноз. Мишель и ее муж Рик Тейлор, глава строительной компании, были очарованы Африкой — так же, как Яп и Астрид. Они тоже уже бывали в Африке раньше, обычно — самостоятельно, без помощи туроператоров. Им тоже в этот раз захотелось посмотреть на горных горилл. И на этот раз все-таки пришлось обратиться к «приключенческому» турагентству, потому что разрешение на визит к гориллам можно получить только от этих компаний. В расписании путешествия значилась поездка с севера на юг по природным достопримечательности запада Уганды — опять-таки, как у Япа и Астрид, — а ее кульминацией должен был стать визит к большим обезьянам в Бвинди. Промежуточной остановкой стал Национальный парк королевы Елизаветы на восточном берегу озера Эдуард. Это более сухая, равнинная экосистема — классическая восточноафриканская саванна, полная львов, слонов и других крупных млекопитающих, которые собираются у водопоя на рассвете и закате. Днем в парке королевы Елизаветы невыносимо жаркое и яркое солнце, так что смотреть там особенно нечего. И в один из таких дней отдыха, когда им часов пять было нечего делать, гид объявил, что они пойдут в пещеру. Вместо львов и слонов их сегодня ждут питоны и летучие мыши.

Барнс и ее группа прошли то же самое расстояние по лесу Марамагамбо и вошли в ту же самую пещеру с неровным полом, залепленным гуано. По стенам, как она вспоминала, ползали большие мохнатые пауки. Потолок был низким, и спящие летучие мыши висели буквально в метре над головами людей. Некоторые летучие мыши летали туда-сюда, громко вереща. В пещере стоял кислый, ужасный запах. Приходилось карабкаться по склизким камням. Барнс — альпинистка, так что, как она объяснила мне, всегда очень внимательно следит, куда ставит руки. Нет, она не прикасалась к гуано. Нет, с ней не сталкивалась летучая мышь. Ее группа прошла немного в глубину пещеры и оказалась на своеобразном мезонине, с которого открывался вид на нижний «этаж». Сверху висели летучие мыши, снизу лежали два питона. Некоторые другие туристы быстро ушли. Они с Риком задержались, пытаясь хорошенько запечатлеть сцену в памяти.

— Когда мы снова увидим питонов и летучих мышей в пещере? — сказала она мне, потом быстро поправилась, едко добавив: — Уверяю вас, больше никогда.

Через двадцать минут они уже достаточно насмотрелись. Вот и все: никаких трагических случайностей, ничего драматичного.

— Я совершенно определенно не прикасалась к летучим мышам и не трогала гуано, по крайней мере, сознательно.

Они пришли обратно к своей машине, где гид уже приготовил для них обед. Перед едой Барнс использовала антисептик для рук, который взяла специально для таких случаев. К концу дня они вернулись в парк королевы Елизаветы — как раз к закату, чтобы посмотреть на более привлекательных обитателей Африки. То был конец декабря 2007 г., сочельник.

Домой они приехали на Новый год. Потом Мишель быстро уехала снова — в Айову, побывать у родителей. 4 января, уже прибыв в Су-Сити, она проснулась с ощущением, словно ей в голову кто-то забил гвоздь.

У нее ломило все мышцы, поднялась температура и началась жестокая, сверлящая головная боль. Подозревая, что ее могло укусить какое-нибудь насекомое, она попросила родителей осмотреть ее волосы и кожу головы.

— Конечно же, ничего они не нашли. А потом, днем, у меня на животе появилась сыпь.

Сыпь распространялась. К ломоте, болям, усталости и сыпи добавилась еще и спутанность сознания.

— В следующие двое суток я просто свалилась.

Она все еще принимала профилактические препараты от малярии, к этому добавила ципрофлоксацин и ибупрофен. Ни то, ни другое не помогло. Но она мужественно выдержала поездку, вернулась в Колорадо и обратилась в кабинет неотложной помощи неподалеку от своего дома в Голдене, где, скажем так, нечасто имели дело с вирусом Марбург. Врач взял у нее анализ крови, прописал обезболивающие и отправил ее домой. Анализ потом потеряли.

После этой неубедительной консультации, а также двух визитов к семейному врачу в следующие два дня, Мишель Барнс оказалась в госпитале в пригороде Денвера. Она страдала от обезвоживания, в крови почти не осталось лейкоцитов, началась почечная и печеночная недостаточность. Ее тут же окружила целая толпа врачей, задававших ей кучу вопросов. Одним из первых вопросов был следующий: вы вообще что делали четыре дня? Большинство людей, знаете ли, обращаются за медицинской помощью раньше, чем у них начинает отказывать сразу несколько органов. «Я терпела», — ответила Барнс. Ее разбросанные по всей стране сестры, одна из которых работала врачом на Аляске, собрались в госпитале — Мишель, конечно, обрадовалась этому, но как-то насторожилась. Им явно дали понять, что она может уже и не выздороветь. Сестра-врач, Мелисса, сыграла ключевую роль — она постоянно требовала от врачей Мишель информации и активных действий. Как раз тогда к команде присоединился доктор Норман Фуджита, специалист по инфекционным заболеваниям. Фуджита организовал для Мишель анализы на лептоспироз, малярию, шистосомоз и другие инфекции, которые можно подхватить в Африке, в том числе Эболу и Марбург. Все анализы, в том числе и на Марбург, оказались отрицательными.

Никто не знал, чем она больна, но все видели, что ей становится все хуже. Врачи в госпитале пытались стабилизировать ее состояние с помощью гидратации, антибиотиков и кислорода, облегчить страдание обезболивающими, надеясь, что ее организм выдержит натиск болезни, какой бы она ни была, и сумеет восстановиться. Кризис случился ночью 10 или 11 января — воспоминания Мишель весьма расплывчаты. Другая ее сестра тогда всю ночь сидела рядом с Мишель, явно боясь, что она потеряет сознание. Эта ночь запомнилась Барнс еще и потому, что ее переложили в педиатрическое отделение, потому что места в отделении интенсивной терапии не осталось.

— В общем, не знаю уж, почему, меня перевели в педиатрию. Я точно помню, что кто-то пришел и подарил мне плюшевого мишку.

В отличие от Астрид Йостен в Лейдене, в отличие от Келли Уорфилд в USAMRIID, Мишель Барнс вообще не помещали в изолятор. Иногда ухаживавшие за ней врачи и медсестры в качестве меры предосторожности надевали маски, но чаще — не надевали. Постепенно ее организм сумел восстановить силы, а ее органы (все, кроме желчного пузыря, который пришлось удалить) начали приходить в порядок. Возможно, плюшевый мишка помог даже лучше, чем антибиотики.

Через двенадцать дней она покинула госпиталь, все еще страдая от слабости и анемии и так и не получив диагноза. В марте она снова посетила Нормана Фуджиту, и он сделал анализ сыворотки ее крови на вирус Марбург. Опять отрицательный. Прошло еще три месяца, и Мишель — поседевшая, далеко не такая энергичная, как раньше, страдающая от болей в животе и с трудом способная хоть на чем-то сосредоточиться, — получила электронное письмо от знающего друга, журналиста, с которым они с Риком познакомились во время поездки в Уганду. Тот увидел в новостях статью и решил, что Мишель должна об этом узнать. В Нидерландах женщина умерла от вируса Марбург после отпуска в Уганде, во время которого посетила пещеру с летучими мышами.

В следующие двадцать четыре часа Барнс искала в «Гугле» всю доступную информацию об этом случае. По совпадению (наш мир все же такой маленький), она в 1990-х гг. сама три года прожила в Нидерландах, так что могла читать новости не только на английском, но и на голландском языке. Рано утром назавтра, в понедельник, она уже стояла на пороге кабинета доктора Фуджиты.

— Это неотложное дело. Я должна с вами поговорить, — сказала она. Фуджита впустил ее и выслушал новую информацию. Он был вежлив, но, как она подозревала, про себя наверняка закатывал глаза и думал: «Ну, отлично, еще одна пациентка, которая диагностировала сама себя по интернету». Но он все же согласился в третий раз сделать ей анализ на Марбург. Ее кровь отвезли в CDC, как и в прошлые два раза, и анализ снова оказался отрицательным; но на этот раз один из лаборантов, знавший, что пациентка побывала в пещере, где жили зараженные вирусом Марбург летучие мыши, еще раз проверил третий образец, а за ним и первый, с помощью более чувствительного и специфического анализа. Вуаля!

Новые результаты прислали Фуджите, тот позвонил Барнс и поздравил ее, хотя и весьма саркастическим образом: «Теперь вы почетный доктор по инфекционным заболеваниям. Вы провели самодиагностику, и анализ на Марбург оказался положительным».

80

После появления новости о смерти Йостен шум поднялся и в CDC. Вскоре после этого, в августе 2008 г. в Уганду отправили новую команду — на этот раз с участием ветеринара-микробиолога Тома Ксенжека, ветерана групп реагирования на зоонозные эпидемии; с ним отправились Таунер и Амман, а из ЮАР снова выписали Боба Сванепула и Алана Кемпа.

— Нам позвонили: «Поезжайте, исследуйте», — рассказал мне Амман. Теперь перед ними поставили задачу взять образцы у летучих мышей из «Пещеры питонов», где заразилась голландка (в эпидемиологических кругах ее имя не называли). Ее смерть и история болезни говорили о том, что масштабы ситуации меняются. То, что от лихорадки Марбург умирают жители Уганды — само по себе уже серьезно и тревожно, настолько, что туда немедленно отправили ученых из Атланты и Йоханнесбурга. Но если заболевают уже и туристы, разгуливающие без всякой защиты по живописным рассадникам вируса Марбург, чтобы полюбоваться на питонов, а потом садятся в самолеты и улетают на другие континенты, это уже не просто опасность для угандийских шахтеров и их семей, а международная угроза.

Команда собралась в Энтеббе и поехала на юго-запад. Они прошли тем же путем, что Йостен, Барнс и их мужья, добрались до той же пещеры, прятавшейся посреди лесной зелени. Но потом, в отличие от туристов, они оделись в тайвековые «пижамы», резиновые сапоги, респираторы и очки. На этот раз, памятуя о кобрах, они добавили к костюму еще и толстые кожаные противозмеиные брюки. И только потом они вошли в пещеру. Летучие мыши висели повсюду над головой, под ногами хлюпало гуано. Собственно, дождь из гуано был практически непрерывным, сказал мне Амман; если бы вы что-то оставили на полу, через несколько дней этот предмет уже покрылся бы плотным слоем. Питоны были ленивыми и робкими, как и любые сытые змеи. Один из них, по прикидкам Аммана, был в длину шесть метров. Черные лесные кобры (да, и они тут тоже попадались) держались в дальних уголках, подальше от оживленных мест. Таунер разглядывал питона, и тут Амман заметил на полу что-то блестящее.

На первый взгляд оно напоминало отбеленный до блеска позвонок, лежавший в куче экскрементов. Амман поднял этот предмет.

Это оказался не позвонок, а ожерелье из алюминиевых бусин с прикрепленным к нему номером. Один из тех самых ошейников, которые они с Таунером повесили на шеи пойманным летучим мышам в пещере Китака, другой пещере с вирусом Марбург, располагавшейся в пятидесяти километрах, три месяца назад. На жетоне было написано «K-31», что обозначало, что он принадлежал тридцать первой летучей мыши, которую они поймали и выпустили.

— И, конечно, я просто с ума сошел, — рассказал мне Амман. — Я кричал: «Да!» — и скакал повсюду. Мы с Джоном очень обрадовались.

Безумная радость Аммана на самом деле была вполне здравым приступом воодушевления, которое ученый чувствует, когда два маленьких кусочка с трудом добытых данных соединяются вместе и дарят ему откровение. Таунер понял его и тоже невероятно обрадовался. Представьте себе двух мужчин в темной каменной пещере, с фонарями на головах, которые отбивают друг другу «пять», не снимая нитриловых перчаток.

Найдя ошейник в «Пещере питонов», они одним махом оправдали свое исследование «пометь и выпусти».

— Мои подозрения, что эти летучие мыши перемещаются с места на место, оказались оправданы, — сказал Амман. — И перемещаются они не только по лесу, но и с одного гнездовья на другое. Перемещение одной летучей мыши (K-31) между двумя довольно далеко расположенными гнездовьями (Китакой и «Пещерой питонов») говорило о том, что вирус Марбург может в теории распространиться вообще по всей Африке, перемещаясь от одной колонии летучих мышей к другой. Он имеет возможность инфицировать (или реинфицировать) популяции летучих мышей последовательно, как на мигающей новогодней гирлянде. Успокаивающее предположение, что вирус строго локализован, оказалось опровергнуто. И, конечно же, не мог не прозвучать вопрос: почему вспышки вируса Марбург не случаются чаще?

Марбург — лишь один из нескольких вирусов, о котором можно задать такой же вопрос. Почему так редки вспышки Хендры? Нипаха? Эболы?

SARS? Если летучие мыши настолько многочисленны, разнообразны и подвижны, а зоонозные вирусы так широко в них распространены, почему эти вирусы не передаются и не закрепляются в людях чаще? Нас защищает какая-то таинственная сила? Или, как говорится, дуракам везет?

81

Возможно, отчасти от беспрерывного вирусопада нас защищает экологическая динамика самих вирусов. Да, у вирусов тоже есть экологическая динамика — как и у тех сущностей, в принадлежности которых к живой природе мы не сомневаемся. Я имею в виду, что они взаимосвязаны с другими организмами на макроуровне, а не только на уровне отдельных носителей и клеток. У вирусов есть географический ареал. Вирус может вымереть. Численность, выживание и распространение вируса полностью зависят от деятельности других организмов. Это и есть вирусная экология. В случае с Хендрой, если взять другой пример, именно меняющейся экологией вируса можно объяснить его появившуюся патогенность для людей.

Такой точки зрения придерживается австралийская женщина-ученый Рейна Плоурайт. Получив образование ветеринара, Плоурайт работала с домашними и дикими животными в Новом Южном Уэльсе и за рубежом — в Великобритании, Африке и Антарктике, — а затем поступила в Калифорнийский университет в Дэвисе, где получила магистерский диплом по эпидемиологии, а потом и защитила докторскую диссертацию по экологии инфекционных заболеваний. Она из той новой породы специалистов по болезням, которую я уже упоминал, ветеринаров-экологов, которые осознают тесную связь здоровья человека, диких животных, домашних животных и наших общих сред обитания. Для работы над докторской диссертацией Плоурайт вернулась в Австралию, чтобы исследовать динамику вируса Хендра в одном из его естественных резервуаров: австралийской летучей лисице. Она занималась сбором образцов на Северной территории, к югу от Дарвина, среди эвкалиптов и чайных деревьев Литчфилдского национального парка и вокруг него. Именно там одним ленивым утром 2006 г. я пообщался с ней; по северу Австралии пронесся циклон Ларри, залив землю дождями и подняв уровень воды в реках и ручьях. У нас выдалось немного свободного времени до ее следующей экспедиции по отлову летучих мышей среди муссонных разливов.

«С Хендрой вот какая интересная штука, — сказала мне Плоурайт, — это один из четырех новых вирусов, которые появились практически одновременно от одного и того же семейства летучих мышей — крылановых. Вскоре после вируса Хендра, дебютировавшего к северу от Брисбена в 1994 г., на побережье Квинсленда еще в двух местах в 1996 г. обнаружили лиссавирус австралийских летучих мышей; затем в 1997 году близ Сиднея появился вирус Мененгл, и, наконец, в сентябре 1998 г. в Малайзии нашли вирус Нипах».

— Четыре вируса, которые появились из одного семейства носителя за такое короткое время, — беспрецедентное событие, — сказала она. — Так что нам кажется, что в экологии семейства крылановых что-то изменилось — что-то, что способствует передаче болезней.

Юм Филд помог определить факторы, способствующие передаче вируса Нипах на свинофермах в Малайзии. Теперь, восемь лет спустя, Филд был одним из научных руководителей Плоурайт, которая искала похожие факторы для Хендры. Изменения среды обитания, что ей было известно, повлияли на размер популяции, ее распределение и миграционное поведение естественных резервуаров Хендры — не только австралийской летучей лисицы, но и ее собратьев по семейству: бавеанской летучей лисицы, сероголовой летучей лисицы и очковой летучей лисицы. Ее задача — узнать, как эти изменения, в свою очередь, повлияли на распределение, превалентность и вероятность преодоления межвидового барьера у вируса.

Проект Плоурайт, как и большинство современных экологических работ, сочетает в себе сбор данных в поле и математическое моделирование с помощью компьютера. Базовая концептуальная модель, объяснила она, «была разработана двумя ребятами, Кермаком и Маккендриком, еще в 1920-х». Она имела в виду модель SIR («уязвимые-зараженные-вы-здоровевшие»), которую я уже описывал ранее. Отдав дань своим интеллектуальным предшественникам, она начала рассказывать об уязвимых, зараженных и выздоровевших особях в данной популяции летучих мышей. Если популяция изолированная и недостаточно крупная, то вирус пройдет через нее, заражая уязвимых и превращая их в выздоровевших (с иммунитетом к повторному заражению), пока уязвимых вообще не останется. А потом он вымрет — точно так же, как вымирает корь в изолированной человеческой деревне. Рано или поздно вирус вернется — его снова занесет в популяцию заблудившаяся зараженная летучая мышь. Та самая аллегория с мигающей новогодней гирляндой, которую я использовал, говоря о вирусе Марбург. Экологи называют это метапопуляцией: популяцией популяций. Вирус избегает вымирания, заражая одну сравнительно изолированную популяцию летучих мышей за другой. Погибая в одном месте, он добирается до другого и продолжает свою «работу»; он может не держаться в одной популяции перманентно, но всегда хоть где-то, но есть. Лампочки на гирлянде мигают по очереди — никогда не горят все вместе, никогда не гаснут все вместе. Если популяции летучих мышей разделены таким расстоянием, что редко пересекаются между собой, тогда скорость нового заражения невысокая. Лампочки мигают очень медленно.

А теперь представьте одну из популяций летучих мышей внутри метапопуляции. Она прошла через последовательность SIR: все заразились, все выздоровели, вирус ушел. Но он ушел не навсегда. Проходят годы, рождаются новые летучие мыши, умирают старые, количество уязвимых особей снова растет и коллективная уязвимость популяции к вирусу снова увеличивается. Чем изолированнее популяция, тем больше времени проходит до возвращения вируса; чем больше времени, тем больше успеет родиться уязвимых особей; чем больше уязвимых особей, тем больше потенциал для взрывного распространения инфекции.

— И когда вирус снова возвращается, — сказала Плоурайт, описывая богоподобную роль математического моделиста, — вспышка получается намного более мощной.

Вот здесь метафора с новогодней гирляндой уже не работает: одна лампочка вдруг загорается ярко-ярко, словно сверхновая среди обычных звезд.

Плоурайт, конечно же, работала с цифрами, а не с аналогиями. Но ее цифры показывают примерно такой сценарий. И подобное моделирование действительно важно, потому что австралийские популяции летучих лисиц в последние десятилетия в самом деле стали более изолированными.

— Восточное побережье Австралии когда-то было одним большим непрерывным лесом, — рассказала она мне, — так что популяции летучих мышей были распределены в нем довольно равномерно.

Их колонии в старые дни были сравнительно мобильны. Пищевые ресурсы — в основном нектар и фрукты — были разнообразными, варьировались в зависимости от времени года, а найти их можно было почти в любом месте леса. Каждая группа летучих мышей, состоящая из нескольких сотен или, может быть, нескольких тысяч особей, вылетала кормиться по ночам, возвращалась днем и мигрировала каждый сезон в поисках богатой концентрации пищи. В течение всех этих перелетов отдельные летучие мыши иногда переходили из одной колонии в другую и, если были заражены, приносили с собой вирус Хендра. Небольшие группы постоянно перемешивались между собой и постоянно заражались заново. Именно такой, похоже, была ситуация и для австралийских летучих лисиц, и для других летучих лисиц, и для вируса Хендра со времен изначальных. А потом все изменилось.

Изменение среды обитания — это в Австралии древняя традиция, леса жгли еще аборигены, но в последние десятилетия расчистка земли стала намного более масштабной и механизированной, с менее обратимыми результатами, особенно в Квинсленде. Огромные территории древнего леса срубили или выкорчевали бульдозерами, чтобы освободить место для скотоводческих ферм и городских районов. Люди разбили фруктовые сады и городские парки, украсили дворы цветущими деревьями и, сами того не желая, создали привлекательные условия в городах и пригородах.

— И летучие мыши решили, что раз уж их естественная среда обитания исчезает, перепады климата усугубляются, а источники пищи становятся менее разнообразными, в городах жить будет легче.

Они теперь собираются более крупными колониями, летают в поисках пищи на более короткие расстояния, живут ближе к людям (и к лошадям, которых держат люди). Летучие лисицы в Сиднее, летучие лисицы в Мельбурне, летучие лисицы в Кейрнсе. Летучие лисицы на фиговых деревьях в Мортон-Бее, окружающих лужайку на севере Брисбена.

Я понял, к чему клонит Плоурайт, и попытался оформить последнюю мысль собственными словами. Значит, эти крупные колонии, — состоящие из менее подвижных, более урбанизированных, менее нуждающихся в длительных перелетах для поиска пищи летучих мышей, — заражают друг друга реже? И в течение этих длительных перерывов в колониях накапливается больше уязвимых особей? И, когда вирус все же появляется, болезнь распространяется более внезапно и быстро? Вирус более превалентен и многочислен?

— Именно. Именно так, — ответила она.

— И, соответственно, вероятность преодоления межвидового барьера тоже возрастает?

Я хотел быстро перейти к этому последнему откровению, но Плоурайт, которой еще только предстояло поймать много летучих мышей, собрать много данных, исследовать много параметров для моделирования, сдержала меня. Через пять лет после нашего разговора, уже написав кандидатскую диссертацию и став уважаемым экспертом по вирусу Хендра, она опубликовала свою работу и идеи в авторитетном журнале Proceedings of the Royal Society. Но тогда, среди дождей и паводков Северной территории, она говорила с осторожностью.

— Есть и такая теория, — сказала она.

82

Теории требуют проверки, и Рейна Плоурайт отлично об этом знала. Наука работает посредством наблюдений, предположений и проверок. Еще одно подобное предположение относится к эболавирусам. Если вы читали внимательно, то должны были заметить, что всего несколько страниц назад вместе с другими вирусами, для которых летучие мыши служат резервуарами — Хендра, Нипах и другие, — я упомянул и вирус Эбола. Сразу уточню: это лишь гипотеза, которая требует проверки новыми данными. К тому моменту, как я пишу эти строки, еще никто не смог изолировать каких-либо живых эболавирусов из организма летучих мышей, а изоляция вируса — это золотой стандарт для определения резервуара. Возможно, это случится довольно скоро, — по крайней мере, попытки уже делаются. Пока что гипотеза «Эбола в летучих мышах» стала более правдоподобной после того, как Джонатану Таунеру и его команде удалось изолировать из организмов летучих мышей вирус Марбург, близкого родственника Эболы. А еще примерно в то же время гипотеза укрепилась, пусть и немного, благодаря новым данным, добавленным в досье эболавирусов. Эти данные — история о маленькой девочке.

Эрик Леруа, вирусолог, который получил образование в Париже и перебрался в габонский город Франсвиль, где больше десяти лет гонялся за Эболой, возглавлял команду, которая реконструировала историю этой девочки. Их новые данные были получены не с помощью молекулярной вирусологии, а с помощью старомодной эпидемиологической детективной работы — интервью с выжившими, отслеживания контактов, поиска закономерностей. Завязкой стала вспышка вируса Эбола, случившаяся в деревне Луэбо, стоящей на реке Лулуа в южной провинции Демократической Республики Конго. В конце мая — ноябре 2007 г. более 260 человек перенесли болезнь, которая сильно напоминала или (в некоторых подтвержденных случаях) определенно являлась лихорадкой Эбола. Большинство из них умерли. Летальность составила 70 процентов. Леруа и его коллеги прибыли в страну в октябре в составе международной команды ВОЗ, работавшей вместе с Министерством здравоохранения ДРК. Леруа исследовал сеть передачи болезни, и вся она, как казалось, сходилась к одной 55-лет-ней женщине. В их докладе ее называли «пациентка A». Она, возможно, и не была первым заразившимся человеком, но стала первой, у кого инфекцию диагностировали. Эта женщина, престарелая по меркам конголезских деревень, умерла после того, как у нее начались лихорадка, рвота, диарея и кровотечения. Одиннадцать человек, близко контактировавших с ней (в основном родные, которые за ней ухаживали), тоже заболели и умерли. После этого и началась вспышка.

Леруа и его группе стало интересно, как же заразилась сама «пациентка A». До нее в деревне симптомов не было ни у кого. Так что исследователи расширили зону поисков, включив в нее и близлежащие деревни, которых оказалось довольно немало — и вдоль реки, и в близлежащем лесу. С помощью интервью и личных расследований они узнали, что деревни соединены между собой пешими тропами, а по понедельникам особенно много народа ходят в деревню Момбо-Мунен-2, где еженедельно устраивается большая ярмарка. А еще они узнали о ежегодном скоплении мигрирующих летучих мышей.

Летучие мыши обычно прилетали в апреле и мае и останавливались, прежде чем продолжить далекое путешествие; ночлег и пропитание они находили себе на диких фруктовых деревьях на двух островках посреди реки. В среднем, как рассказывали Леруа и его коллегам, через регион пролетают тысячи или десятки тысяч животных. Но в 2007 г. стая была особенно большой. Летучие мыши разлетались со своих гнездовий во все стороны. Иногда они кормились на плантации пальмового масла на северном берегу реки; плантация осталась еще с колониальных времен и сейчас была заброшена, но на оставшихся деревьях в апреле все еще росли плоды. Многие (или большинство) из животных принадлежали к видам Hypsignathus monstrosus (молотоголовый крылан) и Epomops franqueti (эполетовый крылан Франке) — двум из трех, у которых Леруа ранее нашел антитела к Эболе. Во сне летучие мыши висели на ветках очень близко друг к другу. Местные жители, которым хотелось мяса (или немного денег), охотились на них с огнестрельным оружием. Особенно ценились большие, мясистые молотоголовые крыланы. Одним выстрелом из дробовика можно было сбить несколько десятков летучих мышей. Многие из этих животных вскоре после смерти, еще окровавленные, попадали на еженедельную ярмарку в Момбо-Мунен-2, а оттуда покупатели уносили их домой, чтобы хорошенько пообедать.

Один мужчина, который регулярно ходил из деревни на ярмарку и часто покупал летучих мышей, похоже, переболел легкой формой Эболы. Ученые, в конце концов, назвали его «пациентом C». Он сам не охотился на летучих мышей, только покупал их мясо. В конце мая или начале июня, по воспоминаниям самого пациента C, у него проявились незначительные симптомы, в основном — высокая температура и головная боль. Он выздоровел, но на этом все не закончилось. «У пациента C была 4-летняя дочь (пациентка B), — позже сообщили Леруа и его коллеги, — которая внезапно заболела 12 июня и умерла 16 июня 2007 г. У нее были рвота, диарея и высокая температура»[192]. У девочки не было кровотечений, анализов на Эболу у нее не брали, но это самый правдоподобный диагноз.

Как она заразилась? Возможно, съела мясо крылана, который был переносчиком вируса. Каков риск заражения при употреблении в пищу мяса летучих мышей? Трудно сказать, трудно даже предположить. Если молотоголовый крылан — действительно резервуар Эболы, какова превалентность вируса в данной популяции? На этот вопрос ответа тоже нет. Таунер обнаружил, что превалентность вируса Марбург в египетских летучих собаках составляет 5 процентов, то есть каждая двадцатая особь может быть заразной. Если предполагать, что превалентность Эболы среди молотоголовых крыланов примерно такая же, то семья девочки оказалась не только голодной, но и невезучей. Возможно, они съели до этого девятнадцать летучих мышей и ничем не заболели. С другой стороны, если летучую мышь ели все, почему не заразились ни мама девочки, ни другие родственники? Возможно, ее отец, покупая мясо летучих мышей, заразился сам или измазался в зараженной крови, а потом нес дочку на руках (в тех местах это распространенная практика) по тропинке до самой деревни. Отец, пациент C, похоже, никого больше не заразил.

А вот от его маленькой дочери вирус передался. Ее тело, согласно местной традиции, омывала для похорон близкая подруга семьи. Этой подругой была 55-летняя женщина, которая стала пациенткой A.

«Таким образом, заражение могло произойти, когда пациентка A готовила тело для похоронной церемонии, — писали Леруа с соавторами. — Две другие участницы омовения, мать и бабушка умершей девочки, сообщили, что не контактировали с трупом, и у них не развилось никаких клинических признаков заболевания в следующие четыре недели»[193]. Судя по всему, они играли исключительно наблюдательную роль, не прикасаясь к девочке. А вот пациентка A прикасалась, добросовестно исполнив роль близкой подруги семьи, а потом вернулась к прежней жизни — точнее, к тому, что от нее осталась. Она продолжила вести активную общественную жизнь; еще 183 человека заразились Эболой и умерли.

Команда Леруа восстановила эту историю, а потом, пытаясь понять ее смысл, начала задавать вопросы. Почему отец заразил дочь и больше никого? Может быть, потому, что у него болезнь протекала в легкой форме — в организме вируса было мало, и он почти не выходил за его пределы. Но если его болезнь протекла легко, почему тогда его дочь болела так тяжело и умерла за четыре дня? Может быть, она умерла не от болезни как таковой, а от обезвоживания, вызванного рвотой и диареей? Почему был всего один случай преодоления межвидового барьера между летучей мышью и человеком? Почему пациент C остался уникальным — единственным, кто получил вирус непосредственно от резервуара? Может быть, он единственным и не был, а был лишь единственным, кто заметил болезнь. «На самом деле, вполне возможно, что от летучих мышей заразились еще несколько человек, — отмечала группа Леруа, — но обстоятельств, необходимых для дальнейшей передачи от человека к человеку, не сложилось»[194]. Они имели в виду тупиковые инфекции. Человек заболевает, страдает в одиночестве или на тщательно соблюдаемом расстоянии от опасающихся родственников и друзей (которые оставляют ему еду и питье под дверью и поскорее уходят) и умирает. А потом его без всяких церемоний хоронят. Эрик Леруа не знал, сколько несчастных жителей окрестностей Луэбо могли съесть летучую мышь, коснуться летучей мыши, заразиться Эболой, умереть от нее, после чего их бесцеремонно сбрасывали в яму, и от них никто больше не заразился. Среди ужасного смятения, вызванного эпидемией в далеких деревнях, количество подобных тупиковых случаев вполне могло быть немалым.

И это привело Леруа к важнейшему вопросу. Если обстоятельства, необходимые для дальнейшей передачи от человека к человеку, не сложились, — что это за обстоятельства? Почему вспышка в Луэбо не стала крупной? Почему трут не поджег поленья? В конце концов, эпидемия началась еще в мае, а команда ВОЗ приехала только в октябре.

83

Ключевой параметр здесь — именно передача от человека к человеку. Именно эта способность отличает странную, жуткую, локализованную, перемежающуюся, таинственную болезнь вроде Эболы от глобальной пандемии. Помните простое уравнение динамики развивающейся эпидемии, которое вывели Рой Андерсон и Роберт Мэй?

R_0= βN/(α + b + v)

В этой формуле β обозначает скорость передачи болезни. Если вы не математик и не грек, то на всякий случай уточню, что β — это греческая буква «бета». Здесь она является множителем выражения, стоящего в числителе дроби — это сильная позиция. Проще говоря, если β сильно меняется, то сильно меняется и R_0. А R_0, как вы, без сомнения, помните, — главный показатель, от которого зависит успешность эпидемии.

У некоторых зоонозных патогенов способность передаваться между людьми имеется уже по умолчанию — что-то вроде превентивной адаптации для распространения среди людей, несмотря на долгую историю обитания в другом биологическом виде. У SARS-CoV она была с самого начала, когда он в конце 2002-го и начале 2003 г. впервые проявился в Гуандуне и Гонконге. У SARS-CoV она до сих пор есть — вне зависимости от того, где и почему он сейчас прячется. У вируса Хендра ее нет. Хендра хорошо передается между лошадьми, но не между людьми. Конечно же, патоген может и приобрести эту способность, мутируя и адаптируясь в носителях-людях. Вы замечали тихий, но постоянный шум вокруг птичьего гриппа, штамма, известного как H5N1, в последние пару десятков лет? Все потому, что птичий грипп очень беспокоит специалистов, хотя людей от него умерло не так много. Свиной грипп периодически появляется и пропадает в человеческих популяциях (как, например, в 2009 г.), иногда вызывая тяжелую пандемию, а иногда (как в 2009-м) — не такую тяжелую, как ожидалось; но вот птичий грипп представляет совсем другую, намного более угрожающую категорию. Он беспокоит ученых, занимающихся гриппом, потому что они знают, что штамм H5N1:

а) невероятно вирулентен в людях, с высоким процентом летальности при небольшом количестве случаев, но

б) при этом пока что плохо передается от человека к человеку. Он, скорее всего, убьет вас, если вы его подхватите, но вы вряд ли его подхватите — если только не будете разделывать больную курицу. Большинство из нас не разделывает кур самостоятельно, и структуры здравоохранения по всему миру делают все возможное, чтобы удостовериться, что куры, которые попадают к нам в руки — мертвые, выпотрошенные, завернутые в пластик, — не заражены.

Но если H5N1 мутирует или рекомбинирует нужным образом, если адаптируется к передаче от человека к человеку, то вполне может стать самым смертоносным и быстрым убийцей с 1918 г.

Как патоген приобретает такую адаптацию? Процесс генетического перебора (с помощью мутации или иных методов) случаен. Игра в кости. Но обилие возможностей повышает вероятность того, что вирус выкинет нужную комбинацию — получит высокоадаптивное изменение. Чем больше бросков вы можете сделать до того, как придет пора закругляться, тем больше у вас возможностей победить. Вот, снова то самое слово Джона Эпштейна: возможность.

Когда мы вернулись в Дакку после ночной охоты на летучих мышей, я снова пришел к Эпштейну в ICDDR,B поговорить, потому что мне хотелось узнать больше о способности вируса Нипах передаваться от человека к человеку. Я поговорил с несколькими участниками программы Стива Лаби, в том числе с эпидемиологом Эмили Гарли, американкой, которая в детстве провела в Бангладеш несколько лет с отцом-дипломатом, а потом, повзрослев, вернулась в страну для работы в системе здравоохранения. Гарли около тридцати пяти лет, у нее кудрявые русые волосы, бледные, едва заметные веснушки и голубые глаза, которые широко открываются, когда она рассказывает о важных подробностях медицинских расследований. Она помогала изучить вспышку в районе Фаридпур в 2004 г., ту, в которой заразилось тридцать шесть человек, а умерло двадцать семь. Самым заметным аспектом вспышки в Фаридпуре стало то, что многие заболевшие, судя по всему, заразились после контакта с одним-единственным человеком, суперраспространителем, который сидел, словно паук, в центре целой паутины заражений.

Этот человек был религиозным лидером, почтенным главой неортодоксальной мусульманской секты, неформальной группы, которая, похоже, даже имени не имела, с небольшим числом фанатичных последователей в деревеньке Гухолаксмипур и ее окрестностях. В отличие от ортодоксальных мусульман, члены секты отказывались молиться пять раз в день и поститься в Рамадан, а иногда засиживались на всю ночь — мужчины и женщины вместе, молясь, куря сигареты (или что покрепче) и распевая песни. Их экстатические практики оскорбляли набожных собратьев по вере, так что когда лидер секты умер от непродолжительной таинственной болезни, а потом начали болеть и умирать его родные и последователи, соседи списали смерть на асмани-бала — проклятие небес.

Так, ладно, это одно возможное объяснение. Эпидемиологи предложили другое.

Когда группа Гарли прибыла в деревню, религиозный лидер уже умер и был похоронен, из его могилы сделали святилище, а вспышка была в самом разгаре. Она с коллегами выехала из Дакки в начале апреля, получив встревоженный, пусть и запоздавший вызов от главного врача округа Фаридпур, который сообщил им, что в округе умирают люди, и, похоже, причина смерти — Нипах. (Главный врач имел, по крайней мере, смутное представление об энцефалите Нипах — всего четыре месяца назад произошла вспышка в соседнем регионе, Раджбари.) Вскоре они добрались до Гухолаксмипура.

— Выглядело все очень драматично, — вспоминала Гарли. — На въезде в деревню нас встретила похоронная процессия с телом в белом саване. Ничего хорошего это не сулило.

Жители деревни начали выносить из домов своих коматозных родственников, умоляя новоприбывших помочь.

— В этой деревне было много больных.

Врачи договорились, что семнадцать человек доставят в окружной госпиталь в городе Фаридпур; там их положили вместе в небольшой пристройке в стороне от главного здания — импровизированном изоляционном отделении. В «отделении» была всего одна большая комната. Гарли и ее коллеги начали собирать образцы и записывать анамнезы. У некоторых пациентов были тяжелые респираторные симптомы.

— Один мужчина, — вспоминала Гарли, — сидел и говорил с нами, кашлял, кашлял и кашлял, но пересказал нам всю свою историю болезни, а на следующее утро умер.

— На вас были маски?

— Были.

У них были маски N95, простые и относительно дешевые, но эффективные против маленьких частиц — стандартная экипировка для подобных ситуаций. Если бы они знали, чего ожидать в Фаридпуре, то запаслись бы чем-нибудь получше, но Гарли жалела, в первую очередь, о том, что они не взяли достаточно N95, чтобы хватило не только им самим, но и местным медработникам. А потом, поскольку на дворе стоял сезон бурь, по городу пронесся сильнейший шквал, и отключилось электричество. Свет погас, и сотрудники закрыли все окна — «совсем не то, что нужно», мрачно усмехнулась Гарли. К утру в этой переполненной, удушливой комнате умер не только кашляющий мужчина, но и еще двое пациентов.

Гарли собрала анамнезы и, начав составлять эпидемиологический график, поняла, что «все, кто были в изоляторе, очень близко контактировали с человеком» — одним человеком, — «который умер от этой болезни пару недель назад». Она имела в виду пресловутого религиозного лидера. Эта закономерность сильно отличалась от других вспышек вируса Нипах, при которых большинство пациентов заражались непосредственно от источника в окружающей среде (больной домашний скот? вершины деревьев? гипотеза с пальмовым соком тогда еще не появилась), а не от других людей, а симптомы были в основном неврологическими, а не респираторными. Группа Гарли даже какое-то время сомневалась, что в Фаридпуре действительно вспышка именно вируса Нипах. Но потом образцы, которые отправили в Атланту, дали положительный анализ на вирус Нипах, и после этого из CDC на помощь Гарли с коллегами прибыла небольшая группа специалистов.

Расследование в Фаридпуре, в конце концов, дало нам новое понимание вируса Нипах как болезни, для которой передача от человека к человеку играет намного более важную роль, чем ранее представлялось. Из тридцати шести случаев двадцать два оказались связаны с религиозным лидером. Эти люди близко собирались вокруг него во время смертельной болезни. Скорее всего, они заразились через аэрозоли или через прикосновения, или через слюну, или еще каким-то непосредственным способом. Большинство случаев из оставшихся четырнадцати тоже с виду говорили о передаче от человека к человеку. Заболел рикша из окрестной деревни, который в сезон подрабатывал сборщиком сока финиковых пальм; за ним ухаживали его мать, сын, тетя и сосед, и все они тоже заболели. За тетей рикши ухаживал один из ее родственников из Гухолаксмипура, который навещал ее в госпитале; этим родственником как раз был религиозный лидер. Один из сектантов заболел, его состояние начало ухудшаться, и он нанял еще одного рикшу, чтобы тот довез его до госпиталя; дней через десять этот рикша тоже заболел и умер… И так далее.

Вирус Нипах распространялся горизонтально по деревне, словно слух, — не только со всех сторон, но даже сверху, с небес, словно божественное проклятие или кусок помета летучей мыши. А его кажущаяся вездесущность была подтверждена еще одной находкой сводной группы реагирования. Эта информация выглядела особенно пугающей. Ученые сделали смыв со стены госпитальной палаты, в которой лечили одного из пациентов пять недель назад, и с грязного каркаса койки, на которой этот пациент лежал. За все это время поверхности так ни разу и не почистили; не хватало ни хлорки, ни рабочих рук. Некоторые из смывов, как со стены, так и с койки, дали положительный анализ на РНК вируса Нипах. Повторю еще раз: фрагменты (по меньшей мере) вируса Нипах, оставшиеся от телесных жидкостей пациента, продержались в палате пять недель, незримо украшая собой комнату. Для санитара это загрязнение. А вот для вируса — возможность.

Еще я пообщался с Рашедой Хан, медиком-антропологом, которая работала недалеко от Эмили Гарли, вниз по тому же коридору. Хан — бангладешка, темноглазая, строгая и профессиональная. Ее работа — исследовать культурные и социальные факторы, которые влияют на события вроде вспышки болезни в Фаридпуре. Она ездила в Фаридпур и брала интервью у местных жителей на родном бенгальском языке, чтобы собрать данные о поведении и настроениях, а также узнать, кто и когда заразился. Она говорила об асмани-бала (это выражение она перевела как «проклятие, наложенное Аллахом» — более прямолинейный вариант, чем несколько других, которые я слышал) и о том, что из-за этой светлой идеи несколько человек отказались обращаться в больницу. Она помогла мне понять некоторые аспекты близкого межличностного общения, характерные для ее страны и важные в контексте передачи заболеваний.

— В Бангладеш, — сказала она, — физический контакт — совершенно обычное дело. Мы обнимаемся, постоянно держимся за руки.

Вы можете, даже просто идя по дороге, увидеть мужчин, которые идут, держась за руки. А если кто-то заболеет — особенно кто-нибудь почтенный, вроде лидера секты в Гухолаксмипуре, — из-за беспокойства физический контакт становится лишь интенсивнее. Последователи очень любили этого человека, считали, что он близок к Богу. Когда он лежал на смертном одре, люди приходили к нему, чтобы в последний раз его коснуться или прошептать молитву ему на ухо, или протереть его тело губкой, или предложить ему глоток молока или сока.

— Это один из здешних обычаев, — объяснила Хан. — Вливать воду в рот умирающему.

Многие подходили к его постели, наклонялись к нему, давали ему воды…

— …а он постоянно кашлял, — продолжила она. — Туман был повсюду на их…

По-моему, она собиралась сказать «лицах», но я по глупости перебил ее:

— Туман?

— Ага, слюна, — ответила Хан. — Кашель. Так что слюна была… Люди сказали нам, что он кашлял, а его кашель, слюна — на телах, на руках…

На этом она замолчала, позволив мне самому достроить общую картину. Затем добавила, что мытье рук, в отличие от держания за руки, не распространенный обычай в Бангладеш. Неудачливые последователи и родственники, скорее всего, уходили с последних аудиенций, испачканные слюной преподобного, а потом терли глаза, принимали пищу грязными руками или позволяли вирусу еще каким-то способом попасть в организм. Если вы не моете руки, вам может и сок финиковой пальмы не понадобиться.

84

В течение трех дней я несколько раз посетил ICDDR,B. Это комплекс зданий, скрывающийся за высокой стеной в Мохакхали, районе Дакки. Кроме Хан и Гарли, я пообщался с несколькими высокопоставленными администраторами и талантливыми молодыми учеными, от которых я узнал множество точек зрения и идей, связанных с вирусом Нипах. Но самый потрясающий момент случился, когда мое такси, пробравшись через сумасшедшее дорожное движение Дакки, подъехало не к тем воротам комплекса, я оказался немного дезориентирован и в результате вошел не в ту дверь, попав не в элегантное здание, в котором располагалась исследовательская программа Стива Лаби, а в старый Холерный госпиталь.

Заботливый бангладешец, заметив, что я заблудился, спросил, куда мне нужно, и показал, куда мне идти: нужно просто пройти больницу насквозь. Охранник открыл следующую дверь и отдал мне честь. Никто не попросил меня даже назвать себя. Я оказался незваным гостем в большой открытой палате, где стояли ряды из десятков коек. Некоторые из них были пустыми, незастеленными, с матрасами из красного или зеленого винила с отверстием для больничного судна посередине: холодные, практичные, готовые принять нового пациента. На многих других койках лежали худые, костлявые, страдающие пациенты, печальные люди с коричневой кожей — кто в одиночестве, кого тихо утешали родственники. И тут в огромную палату с людьми, которые с нетерпением ждали врача, вошел я, белый человек с чемоданом. Одна женщина поймала мой взгляд, потом что-то прошептала своему ребенку, которого держала за руку, и показала на меня. На улице подобный жест мог означать ленивое любопытство или, может быть, прелюдию к выпрашиванию милостыни, но здесь он явно говорил о надежде — глубокой надежде на избавление, направленной, правда, не туда, куда нужно. Я отвел глаза и пошел дальше, отлично осознавая, что у меня нет никаких навыков, знаний, подготовки или лекарств, которые могли бы помочь этой женщине и ее ребенку — от чего мне стало еще хуже. Новые коридоры, новые двери, новые охранники, отдающие мне честь, — и я в конце концов добрался туда, куда нужно, чтобы взять новое интервью.

Холерный госпиталь был основан в 1962 г. как клинический филиал Лаборатории исследования холеры; позже они оба вошли в состав ICDDR,B. Госпиталь бесплатно лечит более ста тысяч пациентов каждый год — не только от холеры, но и от кровавой дизентерии и других диарейных заболеваний. Большинство пациентов — дети до шести лет. Восемьдесят процентов этих детей поступают в госпиталь истощенными. Я не могу сказать вам, сколько из них выживают. Не могу даже сказать, сколько человек заболевают холерой в год, когда в сезон наводнений зараженная вода попадает в деревни и трущобы Бангладеш, потому что о большинстве случаев не сообщают врачам, и никакой системной статистики в стране не ведется. Могу лишь очень примерно предположить: миллион. Но я могу точно сказать, что Бангладеш — чудесная страна во многих отношениях, интересная, занимательная и одновременно приводящая в ужас богатого туриста, — особенно тяжела для жизни, если вы бедны. Причем неважно, в деревне вы живете или в городе, — бедному человеку здесь трудно сохранить здоровье. Тысячи людей, молодых и старых, умирают от холеры и других диарейных заболеваний, пневмонии, туберкулеза, кори. Заметьте, что ни одна из этих болезней не новая и не таинственная. По сравнению с ними вирусный энцефалит Нипах, — по крайней мере, пока — кажется мелким и незначительным.

Почему зоонозные болезни важны? Мне не раз задавали этот вопрос за те шесть лет, что я изучаю эту тему, и я сам не раз задавал его другим. (Один товарищ, уважаемый историк, с которым я познакомился на конференции, предложил мне забыть об Эболе и написать книгу об астме, которой страдают 22 миллиона американцев. Он и сам, кстати, был астматиком.) Если помнить о морбидности и смертности от старомодных инфекционных заболеваний — холеры, брюшного тифа, туберкулеза, ротавирусной диареи, малярии (не считая Plasmodium knowlesi), не говоря уже о хронических болезнях вроде сердечной недостаточности и рака, — зачем вообще уделять внимание этим «бутиковым» инфекциям, этим аномалиям, которые приходят к нам от летучих мышей, обезьян и еще бог знает от кого, и иногда убивают несколько десятков или сотен человек? Почему? Разве это не глупо — беспокоиться из-за нескольких болезней, которые интригуют ученых, новых, но сравнительно малораспространенных, пока скучные старые болезни продолжают истязать человечество? После прогулки по Холерному госпиталю, после того, как меня пригвоздил к месту полный надежды взгляд той женщины, я снова задал себе тот же вопрос: зачем вообще уделять столько внимания зоонозам? Что в общей картине страданий заставляет думать, что к ним нужно относиться так серьезно?

Это справедливый вопрос, но на него есть хорошие ответы. Некоторые из этих ответов — сложные и гипотетические. Некоторые — субъективные. Другие же — объективные и на редкость прямолинейные. И самый простой из этих ответов — одно слово.

СПИД.

Глава 8

Шимпанзе и река

85

О пандемии СПИДа мы все слышали много, но вот о том, что болезнь началась с одного-единственного зоонозного заражения, не говорит почти никто.

Вот, например, одна из частых отправных точек истории: осенью 1980 г. молодой иммунолог Майкл Готтлиб, доцент Медицинского центра Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, заметил странное сочетание инфекций у нескольких пациентов-мужчин. Пациенты — всего их набралось пять — вели активную гомосексуальную половую жизнь и страдали от пневмонии, которую вызвал обычно безвредный грибок, что тогда назывался Pneumocystis carinii. (Сейчас, после таксономических изменений, он известен как Pneumocystis jirovecii.) Этот грибок присутствует в буквальном смысле повсюду. Их иммунитет должен был легко справиться с ним. Но их иммунная система, судя по всему, не работала, и этот грибок заполнил их легкие. Все они страдали и от другой грибковой инфекции — орального кандидоза; если проще, у них был полный рот склизких грибков Candida, которые обычно проявляют себя таким образом у новорожденных, диабетиков и людей с нарушениями иммунитета, а не у здоровых взрослых. Анализы крови, взятые у нескольких пациентов, показали значительное истощение запасов определенного вида лимфоцитов (белых кровяных телец), играющего ключевую роль в регулировании иммунных реакций. Если говорить конкретнее, «сильнейшее понижение» численности наблюдалось среди лимфоцитов, вырабатываемых тимусом (чаще их называют T-клетками)[195]. Хотя Готтлиб отмечал и некоторые другие симптомы, эти три выделялись особенно: пневмоцистная пневмония, оральный кандидоз и дефицит T-клеток. В середине мая 1981 г. он с коллегой написал короткую статью, описывающую наблюдения. Они не делали предположений насчет причины. Они просто заметили странную, зловещую закономерность и решили, что нужно как можно быстрее о ней сообщить. Редактор The New England Journal of Medicine заинтересовался их статьей, но до издания пришлось бы подождать не менее трех месяцев.

Тогда Готтлиб обратился в еженедельную газету CDC, Morbidity and Mortality Weekly Report. Маленькая, меньше двух страниц, статья была опубликована в MMWR 5 июня 1981 г. под суховатым названием «Pneumocystis Pneumonia — Los Angeles» («Пневмоцистная пневмония в Лос-Анджелесе»). То было первое опубликованное медицинское предупреждение о синдроме, пока еще не имевшем имени.

Второй сигнал тревоги прозвучал месяц спустя, в той же газете CDC. Готтлиб заметил пневмоцистную пневмонию и кандидоз, а нью-йоркский дерматолог Элвин Фридман-Кин — другую, параллельную закономерность, связанную с другой болезнью: саркомой Капоши. Эта редкая и обычно не слишком агрессивная форма рака обычно поражала мужчин средних лет в Средиземноморье — из тех, что сидят в афинских кафе, пьют кофе и играют в домино. Саркома Капоши часто проявляется в виде фиолетовых узелков на коже. Примерно за три года Фридман-Кин и коллеги, с которыми он общался, обнаружили двадцать шесть случаев саркомы Капоши у молодых мужчин-гомосексуалов. У некоторых из этих пациентов была и пневмоцистная пневмония. Восемь из них умерли. Хм-м. Письмо Фридмана-Кина было опубликовано в Morbidity and Mortality Weekly Report 3 июля 1981 г.

Саркома Капоши играла заметную роль и в наборе клинических наблюдений, сделанных примерно в то же время в Майами. Симптомы у этой группы пациентов были похожими, а вот культурный профиль — совсем иным. Все двадцать больных, которых госпитализировали в период с начала 1980-го по июнь 1982 г., были эмигрантами с Гаити. Большинство из них прибыли в США недавно. Все они сообщили врачам, что гетеросексуальны и никогда не имели гомосексуальных контактов. Но сочетание их недугов было очень похожим на то, что Готтлиб отмечал у лос-анджелесских гомосексуалов, а Фридман-Кин — у нью-йоркских: пневмоцистная пневмония, кандидоз в глотке, плюс другие необычные инфекции, странные показатели лимфоцитов и агрессивная саркома Капоши. Десять гаитян умерли. Команда врачей, опубликовавших эти наблюдения, писала о «синдроме», который казался «поразительно похожим на синдром иммунодефицита, недавно описанный у американских гомосексуалистов»[196]. Эту раннюю связь с гаитянскими гетеросексуалами позже посчитали ложным следом и в разговорах о СПИДе в основном игнорировали. Ее было трудно подтвердить, основываясь только на данных опросов, и еще труднее интерпретировать. Привлекать к ней внимание даже показалось неполиткорректным. Но позже реальную важность этого открытия удалось понять, когда началась работа на уровне молекулярной генетики.

Еще одной «точкой отсчета» считался Гаэтан Дюга, молодой канадский бортпроводник, который получил славу «Нулевого пациента». Если вы хоть что-то слышали о начале эпидемии СПИДа, то просто не можете не знать этого имени. О Дюга писали как о человеке, который «вывез вирус из Африки и занес его в западное гей-сообщество»[197]. На самом деле это, конечно, не так. Но он сыграл большую, преступно беспечную роль в распространении вируса в 1970-х и начале 1980-х гг. Благодаря работе бортпроводника он практически бесплатно летал между крупными городами Северной Америки и предавался сибаритским увеселениям после каждого приземления, находя все новых партнеров, ведя разгульную жизнь сексуально ненасытного гея на пике «банной эпохи». Он был привлекательным, светловолосым, самовлюбленным, но очаровательным, даже, по некоторым мнениям, «красавчиком»[198]. По словам Рэнди Шилтса, автора книги And the Band Played On (в которой героическая исследовательская работа в немалой степени сочетается с бесцеремонной подгонкой фактов), сам Дюга считал, что за десять лет активной гомосексуальной жизни у него было не менее двух с половиной тысяч сексуальных партнеров. Дюга дорогой ценой заплатил за свою дерзость и аппетиты. У него проявилась саркома Капоши, он прошел курс химиотерапии, потом началась пневмоцистная пневмония и другие СПИД-ассоциированные заболевания, и в тридцать один год он умер от почечной недостаточности. В недолгий период между появлением саркомы Капоши и инвалидностью Гаэтан Дюга не сбавлял хода, но его, похоже, вел уже не гедонизм, а злоба; он занимался сексом с очередным новым знакомым в бане на углу Восьмой улицы и Говард-стрит в Сан-Франциско, а потом включал свет, — по крайней мере, так утверждает Рэнди Шилтс, — показывал язвы на коже и говорил: «У меня рак геев. Я умру, и ты тоже умрешь»[199].

В том же месяце, когда умер Дюга, в марте 1984 г., команда эпидемиологов из CDC опубликовала важнейшее исследование, посвященное роли сексуальных контактов в распространении болезни, которая тогда уже получила название СПИД. Название, но не объяснение. «Хотя причины СПИДа неизвестны, — писала группа авторов из CDC, которую возглавлял Дэвид Ауэрбах, — он может вызываться патогеном, который передается от человека к человеку таким же образом, как гепатит B»[200]. Гепатит B — это вирус, передающийся через кровь. Заразиться им можно в основном через сексуальный контакт, пользование общим шприцем при внутривенном употреблении наркотиков или переливание крови, зараженной вирусом. Это описание помогло в определенной степени понять, почему же вместе группируется такое странное сочетание симптомов. «Скопление случаев СПИДа, связанных гомосексуальными контактами, сообразуется с гипотезой инфекционного патогена», — добавили ученые из CDC. Это не токсичный химикат, не генетическая случайность, а микроб — вот что они имели в виду.

Ауэрбах и его коллеги собрали информацию о девятнадцати случаях СПИДа в Южной Калифорнии, взяв интервью у всех пациентов или, если те уже умерли, у их близких и друзей. Они пообщались с еще двадцать одним пациентом в Нью-Йорке и других американских городах, и на основе этих сорока историй болезни построили граф из сорока взаимосвязанных кружков, похожий на игрушку, сделанную из конструктора Tinkertoy; этот граф показывал, кто связан с кем половыми связями. Пациенты обозначались номерами и местом проживания, например «SF 1», «LA 6» и «NY 19». В центре графа, непосредственно связанный с восемью кружками и косвенно — со всеми остальными, располагался кружок, обозначенный «0». Ученые не называли его имени, но это был Гаэтан Дюга. Рэнди Шилтс в своей книге превратил довольно пресно звучавшее «Пациент 0» из статьи в куда более звучное «Нулевой пациент»[201]. Но есть одна вещь, которую не учитывает слово «Нулевой», которую игнорирует цифра «0», о которой ничего не скажет нам центральное положение кружка на графе: Гаэтан Дюга не породил вирус СПИДа. Любая вещь откуда-то берется, и он тоже заразился этой болезнью от кого-то. Самого Дюга заразил вирусом другой человек, скорее всего — половым путем, и это произошло не в Африке, не на Гаити, а где-то намного ближе к дому. Это стало возможным, потому что, как показывают новейшие данные, ВИЧ-1 добрался до Северной Америки, когда Гаэтан Дюга был еще подростком-девственником[202].

Добрался он и до Европы, хотя на этом континенте пока что далеко не ушел. Врач Грета Раск из Дании, которая работала в Африке, в 1977 г. улетела из Заира, как тогда называлась страна, и вернулась в Копенгаген для лечения заболевания, от которого страдала уже несколько лет. В Заире Раск сначала управляла небольшим госпиталем в далеком городке на севере страны, а потом работала главным хирургом в крупном учреждении Красного Креста в столице страны, Киншасе. Где-то в это время, — возможно, во время проведения операции без средств индивидуальной защиты (например, латексных перчаток), — она заразилась болезнью, тогда не имевшей ни описания, ни названия. Она чувствовала недомогание и усталость. Из-за постоянной диареи она потеряла в весе. Ее лимфоузлы увеличились и оставались увеличенными. Она сказала другу: «Я лучше уеду домой и умру там»[203]. В Дании анализы показали недостаток T-лимфоцитов. Ей было так тяжело дышать, что приходилось пользоваться бутылками с кислородом. Потом начались стафилококковые инфекции, а во рту обосновался грибок Candida. Грета Раск умерла 12 декабря 1977 г.; ее легкие к тому времени были заполнены Pneumocystis jirovecii, и, судя по всему, именно от этого она и скончалась.

Но так не должно было быть, — по крайней мере, по общепринятому мнению медиков. Пневмоцистная пневмония — обычно не смертельное заболевание. Должно было быть какое-то иное объяснение, и позже оно нашлось. Через девять лет образец сыворотки крови Раск дал положительный анализ на ВИЧ-1.

Все эти несчастные — Грета Раск, Гаэтан Дюга, пять пациентов из Лос-Анджелеса в докладе Готтлиба, пациенты с саркомой Капоши, о которых знал Фридман-Кин, гаитяне из Майами, тридцать девять (не считая Дюга) участников исследования Дэвида Ауэрбаха, — стали одними из первых, кому позже, ретроспективно, диагностировали СПИД. Но они не были первыми жертвами. Даже близко не первыми. Все они — средние точки в течении пандемии, обозначающие стадию, на которой медленно накапливающееся, почти незаметное явление внезапно пережило скачкообразный рост. Опять-таки, если выражаться сухим языком эпидемиологов-математиков, чья работа отлично описывает историю СПИДа, показатель R_0 рассматриваемого вируса значительно превысил 1,0 и началась эпидемия. Но настоящая начальная точка СПИДа находится в совсем другом месте, и прошло еще не одно десятилетие, прежде чем ученым удалось ее найти.

86

В первые годы после обнаружения новая болезнь довольно часто меняла названия и аббревиатуры. Сначала ее называли GRID («гей-ассоциированный иммунодефицит»). Это название оказалось слишком ограниченным, когда появились и гетеросексуальные пациенты: наркоманы, коловшиеся одной иглой, больные гемофилией, другие неудачливые натуралы. Некоторые врачи предпочитали ACIDS («синдром общественного приобретенного иммунодефицита»). Слово «общественный» в данном контексте означало, что люди приобрели его в обществе, а не в больницах. Более точная, хоть и неуклюжая формулировка, которую некоторое время предпочитала Morbidity and Mortality Weekly Report, газета CDC, звучала так: «Саркома Капоши и оппортунистические инфекции у ранее здоровых людей». К сожалению, аббревиатура вышла слишком уж громоздкой и не эффектной: KSOIPHP. В сентябре 1982 г. в MMWR впервые использовали название «синдром приобретенного иммунодефицита» (СПИД), оно в результате и прижилось.

Дать синдрому название было наименее трудной задачей. Куда важнее было определить его причину. Я чуть выше упомянул о «рассматриваемом вирусе», но не забывайте: в то время, когда статьи Готтлиба и Фридмана-Кина начали привлекать к себе все большее внимание, еще никто не знал, какой патоген вызывает такое сочетание загадочных смертоносных симптомов — и вообще, есть ли какой-то единственный патоген, который их вызывает. Вирус был лишь одной из догадок, пусть и правдоподобной.

Одним из ученых, выдвинувших эту догадку, был Люк Монтанье, тогда — малоизвестный молекулярный биолог из парижского Института Пастера. Монтанье в основном занимался вирусами, вызывающими рак, в частности, ретровирусами, которые вызывают опухоли у птиц и млекопитающих. Ретровирусы — это дьявольские твари, еще более коварные и настойчивые, чем среднестатистический вирус. Название дали им из-за способности запускать процесс трансляции генов в белки не так, как это обычно происходит у живых существ, а наоборот («ретро»). Вместо того, чтобы использовать РНК в качестве шаблона для трансляции ДНК в белки, ретровирус перерабатывает свою РНК в ДНК в клетке носителя; затем вирусная ДНК пробирается в ядро клетки и интегрируется в геном клетки носителя, что гарантирует репликацию вируса всякий раз, когда эта клетка делится. Люк Монтанье изучал ретровирусы в животных — курах, мышах, приматах — и раздумывал, не найдутся ли эти клетки и в человеческих опухолях. Еще одна пугающая возможность, которую он рассматривал, — что ретровирусом вызывается СПИД, новая болезнь, которая проявилась в Америке и Европе.

Тогда еще не было никаких доказательств того, что СПИД вообще вызывается вирусом. Но на это указывало три типа улик, и Монтанье описал их в своих мемуарах под названием «Вирус». Во-первых, распространение СПИДа среди гомосексуалов, связанных сексуальными отношениями, говорило о том, что это инфекционная болезнь. Во-вторых, распространение СПИДа среди наркоманов, которые кололи наркотики внутривенно, говорило о том, что это гемоконтактный патоген. В-третьих, распространение СПИДа среди больных гемофилией говорило о том, что этот гемоконтактный патоген избегал обнаружения в переработанных продуктах крови, например, факторах свертывания. Итак: патоген очень малых размеров, заразный, переносится в крови. «СПИД не мог вызываться обычной бактерией, грибком или простейшим, — писал Монтанье, — потому что эти микробы блокируются фильтрами, через которые проходят продукты крови, необходимые для выживания больным гемофилией. Оставался лишь один вариант — очень малый организм. Следовательно, патоген, вызывающий СПИД, мог быть только вирусом»[204].

Другие улики указывали на то, что это может быть ретровирус. Это, конечно, была совсем новая территория, но, с другой стороны, СПИД тоже был новой болезнью. Единственным известным человеческим ретровирусом в начале 1981 г. был так называемый вирус T-клеточной лейкемии человека (HTLV), недавно открытый под руководством умного, общительного, очень уважаемого и крайне амбициозного ученого по имени Роберт Галло, чья Лаборатория биологии опухолевых клеток входила в состав Национального онкологического института в Бетесде, штат Мэриленд. HTLV, как ясно из названия, атакует T-лимфоциты и может превращать их в раковые клетки. T-лимфоциты — это одна из трех главных разновидностей лимфоцитов иммунной системы. (Позже вирусу дали чуть более точное название, сохранив аббревиатуру HTLV: T-лимфотропный вирус человека.) Родственный ретровирус, вирус лейкоза кошачьих, вызывает иммунодефицит у кошек. Так что исследователи раковых вирусов не могли не заподозрить, что патоген СПИДа, который уничтожает иммунную систему человека, атакуя лимфоциты (в частности, подкатегорию T-лимфоцитов, известную как T-хелперы), тоже может быть ретровирусом. Группа Монтанье начала его искать.

Начали его искать и в лаборатории Галло. И эти двое были не одиноки в своих поисках. Другие ученые в других лабораториях по всему миру поняли, что найти причину СПИДа — это самая желанная, неотложная и, возможно, сулящая самые большие награды цель в медицинских исследованиях. К концу весны 1983 г. три команды, работавшие независимо друг от друга, сумели изолировать вирус-кандидат, и в журнале Science за 20 мая две из них объявили о своих находках. Группа Монтанье в Париже, анализируя клетки 33-летнего мужчины-гомосексуала, который страдал от лимфаденопатии (увеличения лимфоузлов), обнаружила новый ретровирус, который назвала LAV (lymphadenopathy virus, «вирус лимфаденопатии»). Группа Галло тоже нашла новый вирус, который Галло счел близким родственником Т-лимфотропного вируса человека (в то время уже нашли второй такой вирус, получивший наименование HTLV–II, а первый переименовали в HTLV–I), открытого им и его подчиненными. Он назвал новый микроб HTLV–III, поместив его в свой маленький «зоопарк». У французского LAV и американского HTLV было по меньшей мере одно очевидное сходство: и тот, и другой были ретровирусами. Но это семейство вирусов довольно обширно и разнообразно. Редакторская колонка в том же номере Science раструбила об открытиях Галло и Монтанье, дав вводящий в заблуждение заголовок: «Т-лимфотропный вирус человека связан со СПИДом», хотя LAV, открытый Монтанье, не был Т-лимфотропным вирусом человека. Упс, ошибочка вышла. Сам Монтанье знал, что это не так, но в его статье в Science грань между двумя понятиями была довольно размыта, а в редакторской колонке ее вообще убрали.

Впрочем, HTLV–III, открытый Галло, тоже оказался вовсе не HTLV — после того как его хорошо рассмотрели и правильно классифицировали. Он оказался почти неотличим от LAV Монтанье, замороженный образец которого Монтанье доставил в Бетесду лично, упаковав в сухой лед.

В общем, путаница началась еще с самого начала: что именно открыли, кто это открыл и когда. Эта путаница, орошенная конкурентным рвением, удобренная обвинениями и отрицанием, цвела десятилетиями. Были в этой истории и судебные иски, и споры из-за отчислений за патент на анализ крови на СПИД, который разработали с использованием вируса, выращенного в лаборатории Галло, но происходившего от исходного изолята Монтанье. (Контаминация между двумя разными экспериментами или двумя наборами образцов — частая проблема в лабораторной работе с вирусами.) Это была не мелкая склока. На кону, кроме денег, самолюбия и национальной гордости, кроме ускорения или замедления работы над лекарством или вакциной от СПИДа, стояла еще и Нобелевская премия по медицине; в конце концов, она досталась Люку Монтанье и его главной помощнице Франсуазе Барре-Синусси.

Тем временем третья команда ученых, которую возглавлял Джей Леви, глава лаборатории в Медицинской школе Калифорнийского университета в Сан-Франциско, тоже тихо, без шума, нашла вирус-кандидат в 1983 г., но опубликовала результаты лишь через год с лишним. К лету 1984 г., писал Леви, СПИДом заразилось «более 4000 человек по всему миру; в Сан-Франциско обнаружено более 600 случаев»[205]. Тогда эти цифры казались пугающе большими, но сейчас, в сравнении с более чем 30 миллионами умерших, они выглядят пронзительно малыми. Леви тоже нашел ретровирус. Его группа обнаружила вирус у 22 пациентов, больных СПИДом, и вырастила почти десяток изолятов. Поскольку микроб был СПИД-ассоциированным ретровирусом, Леви так его и назвал — ARV (AIDS-associated retrovirus). Он абсолютно верно предположил, что его ARV и LAV Люка Монтанье — просто разные варианты одного и того же эволюционирующего вируса. Они были очень похожи, но не слишком похожи. «Наши данные не могут быть последствием контаминации наших культур вирусом лимфаденопатии, — писал он, — потому что наша лаборатория не получала исходного изолята LAV»[206]. Звучала фраза весьма невинно, но за ней прятался завуалированный укол в сторону Роберта Галло.

Подробности этой истории, почти одновременного тройного открытия и его последствий, сложны, противоречивы, не всегда приятны и полны технических деталей; они похожи на рататуй из молекулярной биологии и политической борьбы, который выложили сушиться на солнце. Они уводят нас далеко от темы зоонозных заболеваний. Для нашей книги важно следующее: вирус, открытый в начале 1980-х гг. в трех разных местах под тремя разными названиями, оказался причиной СПИДа, что удалось убедительно доказать. А с наименованием разобрался в 1986 г. авторитетный комитет из ретровирусологов, который назвал этот микроб ВИЧ.

87

Следующий этап начался, что выглядит весьма уместно, с ветеринара. Макс Эссекс изучал ретровирусы обезьян и кошек. Майрон (Макс) Эссекс, доктор ветеринарной медицины и кандидат наук, — не просто обычный ветеринар, работающий с мелкими животными. (С другой стороны, в этой книге много великолепных ветеринаров, которые не только лечат животных со всей возможной заботой, но и занимаются наукой.) Эссекс — профессор факультета онкологической биологии в Гарвардской школе здравоохранения. Он работал, помимо прочего, над вирусом лейкемии кошачьих (FeLV), и вирусы, вызывающие рак, входили в широкий круг его интересов. Увидев, как FeLV уничтожает иммунную систему кошек, он еще в 1982 г., одновременно с Галло и Монтанье, заподозрил, что новый синдром иммунодефицита у людей может вызываться ретровирусом.

А потом одна из его учениц, аспирантка Филлис Канки, сообщила ему странную новость. Она тоже была ветеринаром, но над докторской диссертацией работала в Школе здравоохранения. Канки выросла в Чикаго, подростком подрабатывала на каникулах в зоопарке, а до того, как обратиться к ветеринарной медицине и сравнительной патологии, изучала биологию и химию. Летом 1980 г., еще собирая материал для диссертации, она работала в Новоанглийском региональном центре изучения приматов, который входил в состав Гарварда, но располагался в Саутборо, штат Массачусетс. Там она заметила странную проблему среди азиатских макак, содержавшихся в центре: некоторые из них умирали от таинственной иммунной дисфункции. Уровень T-хелперов в организме был очень низким. Они чахли от диареи или умирали от оппортунистических инфекций, в том числе Pneumocystis jirovecii. Это слишком напоминало СПИД. Канки позже сообщила об этом Эссексу, своему научному руководителю, и вместе с коллегами из Саутборо они начали искать, что же убивает этих мартышек. Основываясь в том числе на своих познаниях о вирусе лейкоза кошачьих, они предположили, что это может быть ретровирусная инфекция.

Взяв анализы крови у макак, они действительно обнаружили новый ретровирус и увидели, что он очень похож на вирус СПИДа. Поскольку на дворе стоял 1985 год, они использовали не совсем верное название, предложенное Галло (HTLV–III), вместо вскоре принятого и устоявшегося названия ВИЧ. Их обезьяний вирус тоже переименовали — по аналогии он превратился в вирус иммунодефицита обезьян, ВИО. Группа опубликовала пару статей в журнале Science, голодном до новых прорывов в изучении СПИДа. «Это открытие, — писали они, — может помочь разобраться в патологии заболевания или даже разработать вакцину, дав ученым модельное животное для исследований». Лишь в одном-единственном предложении в конце одной из статей, скромном, но важном замечании, которое словно вписали в последний момент, прозвучала гипотеза, что ВИО может помочь еще и ответить на вопрос о происхождении ВИЧ.

И он действительно помог. Филлис Канки провела лабораторный анализ образцов, взятых у макак, содержавшихся в неволе, а потом плотно занялась поисками того же вируса в дикой природе. Канки и Эссекс исследовали азиатских макак, проанализировав образцы крови, взятые у пойманных диких животных. Ни следа ВИО. Потом они проверили других диких азиатских мартышек — опять ни следа ВИО. Тогда они предположили, что макаки из Саутборо подхватили ВИО уже в неволе, контактируя с каким-то другим видом. Предположение было вполне резонным: в приматологическом центре одно время были «обезьяньи ясли», где иногда контактировали детеныши азиатских и африканских мартышек. Но тогда какая из африканских мартышек служила резервуаром? Откуда вообще взялся вирус? И как он может быть связан с появлением ВИЧ?

«В 1985 г. самая высокая заболеваемость СПИДом отмечалась в США и Европе, — позже писали Эссекс и Канки, — но пугающие сообщения из центральной Африки говорили о том, что ВИЧ-инфекция и СПИД широко там распространены, по крайней мере, в некоторых крупных городах»[207]. Подозрения постепенно смещались: местом происхождения вируса, вполне возможно, были не Азия, не Европа, не Соединенные Штаты, а Африка. В Центральной Африке живет множество приматов. Так что гарвардская группа раздобыла образцы крови обезьян, пойманных в дикой природе в Африке — в том числе шимпанзе, бабуинов и африканских зеленых мартышек. У шимпанзе и бабуинов ВИО-инфекция не обнаружилась, а вот у некоторых мартышек ее нашли. То было настоящее откровение. Антитела к ВИО обнаружились более чем у двух десятков обезьян, а у семи Канки удалось изолировать живой вирус. Это открытие тоже было опубликовано в Science, и поиски продолжились. Канки и Эссекс, в конечном итоге, обследовали тысячи африканских зеленых мартышек, пойманных в различных регионах Африки южнее Сахары или содержащихся в неволе в исследовательских центрах по всему миру. В разных популяциях положительные анализы на ВИО дали от 30 до 70 процентов особей.

Но мартышки не были больны. Они не страдали от иммунодефицита. В отличие от азиатских макак, африканские зеленые мартышки, «должно быть, развили в себе механизмы, которые мешают потенциально смертоносному патогену вызывать заболевание», — писали Эссекс и Канки[208]. Может быть, изменился и сам вирус. «В самом деле, некоторые штаммы ВИО, возможно, эволюционировали в сторону сосуществования со своими мартышками-носителями». Мартышки развивают в себе сопротивляемость, вирус развивает в себе меньшую вирулентность — подобная взаимная адаптация говорила о том, что ВИО живет в них уже очень долго.

Новый вирус ВИО, найденный в африканских зеленых мартышках, стал самым близким известным родственником ВИЧ. Но он был не очень близким; между ними на уровне генетического кодирования было немало различий. Сходство, по словам Эссекс и Канки, было «недостаточным, чтобы сказать, что ВИО — непосредственный предшественник ВИЧ у людей»[209]. Скорее всего, два этих вируса являлись соседними отростками одной филогенетической ветви, разделенные долгим временем эволюции и, скорее всего, некими существующими промежуточными формами. Где могут прятаться эти пропавшие «кузены»? «Возможно, подумали мы, такой вирус — промежуточный между ВИЧ и ВИО — можно найти у людей». Они решили поискать его в Западной Африке.

С помощью международной команды помощников Канки и Эссекс собрали анализы крови в Сенегале и других местах. Образцы пришли с кодированными подписями для слепой проверки в лаборатории; сама Канки не знала ни страны происхождения, ни даже того, человеческая это кровь или обезьянья. Она проверила все образцы с помощью тестов и на ВИО, и на ВИЧ. Несмотря на одну возможную ошибку, связанную с лабораторной контаминацией, ее команда нашла именно то, на что и рассчитывала: вирус, промежуточный между ВИЧ и ВИО. Когда коды расшифровали, Канки узнала, что положительные результаты были получены от сенегальских проституток. Оглядываясь назад, можно сказать, что это вполне ожидаемо. У проституток высокий риск заразиться любым вирусом, передаваемым половым путем, в том числе и новым, недавно преодолевшим межвидовой барьер. А плотность населения в сельской местности Сенегала, где живет много зеленых мартышек, обеспечивает достаточно частое взаимодействие между людьми и мартышками (животные грабят посевы, люди на них охотятся).

Более того, новый микроб, полученный у сенегальских проституток, не просто находился на полпути между ВИЧ и ВИО. Он больше напоминал штаммы ВИО, найденные у африканских зеленых мартышек, чем ВИЧ, обнаруженный Монтанье и Галло. Важная, но загадочная находка. Получается, существует два разных вида ВИЧ?

И тут в нашу историю снова возвращается Люк Монтанье. С Галло он конфликтовал на тему, кто же первооткрыватель ВИЧ, а вот с Эссексом и Канки общался более дружелюбно. С помощью тестов, предоставленных гарвардской группой, Монтанье с коллегами проверили кровь 29-летнего мужчины из Гвинеи-Бисау, маленькой страны, бывшей португальской колонии, с которой Сенегал граничит на юге. У него были симптомы СПИДа (диарея, потеря веса, увеличенные лимфоузлы), но отрицательный анализ на ВИЧ. Его госпитализировали в Португалии, а образец крови лично доставил в лабораторию Монтанье один португальский биолог. В лаборатории Монтанье сыворотка крови пациента снова дала отрицательный результат на антитела к ВИЧ. Но из культуры его лейкоцитов группе Монтанье удалось изолировать новый человеческий ретровирус, очень похожий на тот, что нашли Эссекс и Канки. У другого пациента, госпитализированного в Париже, но приехавшего из Кабо-Верде, островного государства, расположенного в стороне от западного побережья Сенегала, французская команда тоже нашла похожий вирус. Монтанье назвал новый микроб LAV-2. Позже, когда все «противоборствующие» стороны все же сошлись на термине «ВИЧ», этот вирус получил название ВИЧ-2, а первый, изначально обнаруженный, — ВИЧ-1.

Пути к открытию были довольно извилистыми, названия — многочисленными, и, может быть, вы даже не распознаете всех действующих лиц без программки, но эти подробности вовсе не тривиальны. Разница между ВИЧ-2 и ВИЧ-1 — это разница между неприятной болезнью, от которой страдают жители Западной Африки, и глобальной пандемией.

88

В конце 1980-х гг., когда Канки, Эссекс и другие ученые изучали ВИЧ-2, о его происхождении ходило немало споров. Некоторые усомнились в предположении, что он тесно связан с ретровирусом, которым болеют африканские обезьяны, и недавно произошел от него. Альтернативное мнение звучало так: этот ретровирус существует столько же, сколько существуют сами люди, а может быть, и дольше. Может быть, он уже был с нами, словно пассажир, неспешно плывущий по течению эволюции, когда мы откололись от наших родственников-приматов. Но эта версия оставляла без ответа важный вопрос: если этот вирус — древний паразит людей, который не замечали тысячелетиями, почему он вдруг превратился в такой опасный патоген?

Недавнее преодоление межвидового барьера казалось более правдоподобным объяснением. Тем не менее в 1988 г. возражения против идеи усилились, когда группа японских ученых секвенировала полный геном ВИО африканской зеленой мартышки. Животное привезли из Кении. Нуклеотидная последовательность ее ретровируса значительно отличалась от последовательности ВИЧ-1, но в той же степени она отличалась и от ВИЧ-2. Так что обезьяний вирус не выглядел более близким родственником одного человеческого вируса, чем другого. Это противоречило предположению, что ВИЧ-2 недавно произошел от вируса африканских зеленых мартышек. Комментарий в журнале Nature, которым сопровождалась японская статья, вышел под догматическим заголовком: «Человеческий вирус СПИДа [получен] не от мартышек»[210].

Путаница была вызвана двумя причинами. Во-первых, название «африканская зеленая мартышка» довольно расплывчатое. Оно объединяет несколько видов (которых также иногда называют саванновыми мартышками), живущих по всей Африке южнее Сахары — от Сенегала на западе и Эфиопии на востоке вплоть до ЮАР. В свое время все эти виды считали одним «супервидом» и объединяли под названием Cercopithecus aethiops. Сейчас же, когда разницу между ними понимают уже лучше, мартышки делятся на шесть отдельных видов рода Chlorocebus. «Африканская зеленая мартышка», которую исследовала японская команда, была из Кении, а это значит, что она, скорее всего, принадлежала к виду Chlorocebus pygerythrus (верветок)[211]. А вот в Сенегале живет другой вид, Chlorocebus sabaeus (зеленая мартышка). Ну, а теперь, увидев эти два названия, можете их смело забыть. Генетические различия между ВИО и ВИЧ-2 обусловлены вовсе не разницей между двумя видами африканских зеленых мартышек.

Дорога, по которой ученые пошли назад от ВИЧ-2, привела к совершенно другой мартышке: дымчатому мангабею. Это не один из шести видов рода Chlorocebus, даже близко. Он принадлежит к другому роду.

Дымчатый мангабей (Cercocebus atys) — дымчато-серое создание с темной мордой и руками, белыми бровями и выразительными белыми бакенбардами — не такими, конечно, пышными, как у многих других обезьян на континенте, но по-своему привлекательными; дымчатый мангабей чем-то напоминает щеголеватого пожилого трубочиста, тщательно следящего за прической. Дымчатые мангабеи живут на побережье Западной Африки, от Сенегала до Ганы, предпочитая болота и пальмовые леса; там они питаются фруктами, орехами, семенами, листьями, побегами и кореньями — эклектичные вегетарианцы, — и проводят немало времени на земле, передвигаясь на четырех ногах в поисках упавших лакомств. Иногда мангабеи выбираются из низин и грабят фермы и рисовые поля. На дымчатых мангабеев трудно охотиться в болотистых лесах, но из-за привычки искать еду на земле и любви к культурным растениям их легко поймать. Местные жители считают их назойливыми, но съедобными вредителями. А иногда, если они не слишком голодны, забирают осиротевших детенышей в качестве домашних животных.

Внимание исследователей СПИДа дымчатый мангабей привлек благодаря чистой случайности и эксперименту с проказой. Сбылась старая научная поговорка: иногда ты находишь намного больше, чем то, что искал.

Еще в сентябре 1979 г. ученые из центра исследования приматов в Нью-Иберии, штат Луизиана, к югу от Лафайета, обнаружили похожую на проказу инфекцию у одной из содержавшихся в неволе мартышек. Это показалось странным, потому что проказа — это человеческое заболевание, которое вызывается бактерией Mycobacterium leprae, и о случаях передачи этой бактерии другим приматам известно не было. Но вот перед учеными предстала прокаженная мартышка. Животное — самку дымчатого мангабея, которой было около пяти лет, — привезли из Западной Африки. Ученые звали ее Луизой. Не считая заболевания кожи, Луиза была здоровой. Записи показали, что ее еще не заражали никакой экспериментальной инфекцией. Ее использовали для исследования диеты и холестерина. В Нью-Иберии вообще не исследовали проказу, так что после того, как о болезни Луизы стало известно, ее перевезли в другое учреждение (тоже в Луизиане), где проказу исследовали: Региональный центр исследования приматов «Дельта», к северу от озера Пончартрейн. Ученые «Дельты» обрадовались, получив ее, и тому была одна очень хорошая практическая причина. Если Луиза заразилась проказой естественным путем, это значило (вопреки прежним предположениям), что болезнь может распространяться среди популяций дымчатых мангабеев. А если это правда, то дымчатый мангабей может стать ценной экспериментальной моделью для изучения проказы у людей.

Так что команда «Дельты» взяла инфекционный материал у Луизы и ввела его другому дымчатому мангабею, самцу. В отличие от Луизы, анналы науки не сохранили его имени, только кодовое обозначение: A022. Он стал первым в цепи экспериментально зараженных мартышек, которые, как выяснилось, болели не только проказой. Ученые из «Дельты» поначалу даже не догадывались, что A022 был ВИО-позитивен.

Проказа, которой была больна Луиза, легко закрепилась в A022, что было необычно, учитывая ранние неудачные попытки заразить обезьян человеческой проказой. Может быть, этот штамм Mycobacterium leprae оказался особенно хорошо адаптирован к мартышкам? Если да, то, может быть, он окажется успешен и в макаках-резусах? Это будет куда удобнее для исследований, потому что макаки-резусы на рынке живого товара для медицинских исследований были намного дешевле и доступнее, чем дымчатые мангабеи. Так что команда «Дельты» ввела четырем макакам-резусам инфекционные материалы, взятые у A022. У всех четырех началась проказа. Но для троих из четырех макак это стало наименьшей из их проблем. У трех несчастных мартышек развился еще и обезьяний СПИД. Они страдали хронической диареей и потерей веса и, в конце концов, зачахли и умерли.

Проведя анализ на вирусы, ученые обнаружили ВИО. Как три их макаки оказались ВИО-позитивными? Очевидно, через инокулюм проказы, полученный от дымчатого мангабея A022. Уникален ли он? Нет. Тесты других дымчатых мангабеев, содержавшихся в «Дельте», показали, что вирус среди них «эндемичен»[212]. Другие ученые вскоре тоже его обнаружили, причем не только у дымчатых мангабеев, содержавшихся в неволе, но и у диких особей. Тем не менее у дымчатых мангабеев (африканских мартышек), в отличие от макак-резусов (азиатских мартышек), не было никаких симптомов обезьяньего СПИДа. Они были инфицированы, но здоровы, что говорило о том, что у вируса долгая история взаимодействия с их видом. А вот у макак этот вирус вызвал болезнь — предположительно потому, что он для них оказался новым.

Линейка вирусов иммунодефицита обезьян все ширилась и усложнялась. Теперь было известно уже три варианта: один — у африканских зеленых мартышек, другой — у макак-резусов (который они, скорее всего, подхватили в неволе), третий — у дымчатых мангабеев. Чтобы легче идентифицировать и различать их, кто-то решил добавлять к аббревиатуре маленькие подписи в нижнем регистре. Вирус иммунодефицита обезьян в том виде, который он встречается у дымчатых мангабеев, назвали ВИОsm. Два остальных назвали соответственно ВИОagm (африканские зеленые мартышки) и ВИОmac (азиатские макаки). Это обозначение может показаться сложноватым как для понимания, так и просто для чтения, но оно будет играть ключевую роль, когда я расскажу о судьбоносном значении варианта, ставшего известным как ВИОcpz.

Сейчас достаточно будет рассказать о результате эксперимента с проказой в Луизиане. Один из ученых «Дельты», женщина по имени Майкл Энн Мерфи-Корб, вместе с молекулярными биологами из других учреждений изучила геномы ВИО дымчатых мангабеев и макак-резусов, чтобы создать примерное семейное древо. Их работа, опубликованная в 1989 г. (основным автором была указана Ванесса Хирш), показала, что и ВИОsm, и ВИОmac являются близкими родственниками ВИЧ-2. «Эти результаты говорят о том, что ВИОsm заразил содержащихся в неволе макак и людей в Западной Африке, — писали авторы, повесив на дымчатых мангабеев прародительское бремя, — после чего эволюционировал как ВИОmac и ВИЧ-2 соответственно»[213]. Собственно говоря, эти три штамма оказались очень похожими, что говорило о совсем недавнем их отделении от общего предка.

«Правдоподобная интерпретация этих данных, — добавили Хирш и соавторы, чтобы объяснить все еще проще, — звучит следующим образом: в последние 30–40 лет ВИО из западноафриканских дымчатых мангабеев (или близкородственного им вида) успешно заразил человека и эволюционировал как ВИЧ-2». Итак, это официально прозвучало: ВИЧ-2 — зоонозное заболевание.

89

Но что насчет ВИЧ-1? Откуда взялся великий убийца? На разгадку этой тайны ушло побольше времени. Вывод, что ВИЧ-1 — тоже зоонозная болезнь, казался логичным. Но какое животное служит его резервуаром? Где, когда и как произошло преодоление межвидового барьера? Почему последствия оказались намного более плачевными?

ВИЧ-2 менее заразен и менее вирулентен, чем ВИЧ-1. Молекулярные объяснения этой судьбоносной разницы пока еще таятся в глубинах геномов, но экологические и медицинские последствия весьма понятны и выразительны. ВИЧ-2 в основном распространен в странах Западной Африки — Сенегале, Гвинее-Бисау (в колониальные времена она называлась Португальской Гвинеей), а также в других местах, имеющих социальные и экономические связи с бывшей Португальской империей, в том числе в самой Португалии и юго-западной Индии. Люди, инфицированные ВИЧ-2, обычно несут в крови меньше вируса, реже заражают других при половых контактах и страдают от менее тяжелой или дольше развивающейся формы иммунодефицита. У многих из них вирус вообще не переходит в СПИД. А беременные женщины, больные ВИЧ-2, реже передают его своим детям. Вирус, конечно, все равно довольно суровый, но с ВИЧ-1 не идет ни в какое сравнение. ВИЧ-1 — болезнь, от которой страдают десятки миллионов людей по всему миру. ВИЧ-1 — это пандемия, чума. Чтобы понять, как и почему человечество постигла СПИД-катастрофа, ученым нужно было отыскать источник ВИЧ-1.

Мы снова возвращаемся в город Франсвиль на юго-западе Габона, в Международный центр медицинских исследований (CIRMF) — тот самый, в котором Эрик Леруа позже занимался исследованием Эболы. В конце 1980-х гг. молодая бельгийка Мартина Петерс около года работала младшим научным сотрудником в CIRMF — между получением диплома по тропической медицине и работой над докторской диссертацией. В CIRMF держали в неволе приматов, в том числе около сорока шимпанзе, и Петерс вместе с несколькими помощниками дали задание: взять у них анализы на антитела к ВИЧ-1 и ВИЧ-2. Почти у всех шимпанзе анализ был отрицательный — у всех, кроме двух. Оба исключения оказались очень молодыми самками, недавно отловленными в дикой природе. Таких детенышей шимпанзе, как и других осиротевших приматов, иногда часто держат (или продают) в качестве домашних питомцев после того, как убивают и съедают мать. Одну из них, двухлетку с огнестрельным ранением, доставили в CIRMF на лечение. Она умерла от ран, но анализ крови у нее взять все же успели. Другая, еще совсем младенец (ей было месяцев шесть), выжила. Сыворотка крови обеих дала сильную реакцию при тесте на ВИЧ-1 и менее сильную — на ВИЧ-2. Этот результат был интересным, но немного двусмысленным. Анализ на антитела — это косвенная оценка инфекции, сравнительно удобная и быстрая, но неточная. Более точный результат можно получить, обнаружив фрагменты вирусной РНК или, еще лучше, изолировав сам вирус, найдя его в целом виде и вырастив в большом количестве, чтобы его можно было точно идентифицировать. Мартине Петерс и ее помощникам удалось изолировать вирус из маленькой шимпанзе. И через двадцать лет, когда я побывал у нее в кабинете в одном из институтов на юге Франции, Петерс отлично помнила ту серию молекулярных тестов, с помощью которых обнаружили вирус.

— Мы особенно удивились, — сказала она, — потому что он оказался так похож на ВИЧ-1.

— Были ли какие-то более ранние предположения?

— Да. В то время мы уже знали, что ВИЧ-2, скорее всего, пришел от приматов Западной Африки, — сказала она, намекая на работу с дымчатыми мангабеями. — Но вот вируса, похожего на ВИЧ-1, в приматах еще не обнаружили. До сих пор этот вирус остается единственным, похожим на ВИЧ-1.

Ее группа в 1989 г. опубликовала статью, в которой объявила об открытии нового вируса и назвала его ВИОcpz. Они не трубили на весь мир, что нашли резервуар ВИЧ-1. Вывод из полученных данных звучал намного скромнее: «Звучали предположения, что ретровирус СПИДа у человека происходит от африканских мартышек. Однако это исследование и предыдущие исследования ВИО не поддерживают этого предположения». Главное осталось невысказанным: источником пандемического микроба могут быть шимпанзе, а не мартышки.

К тому времени, как я встретился с Мартиной Петерс, она работала директором по исследованиям в научно-исследовательском институте в Монпелье, красивом старинном городе недалеко от побережья Средиземного моря. Петерс — невысокая, светловолосая женщина в черном свитере, с серебряным ожерельем, немногословная, тщательно подбирающая слова.

— Какова была реакция на ваше открытие? — спросил я.

— ВИЧ-2 приняли сразу, — сказала она, имея в виду, что «приняли» идею его обезьяньего происхождения. — Но вот ВИЧ-1 приняли не так легко.

— Почему люди так сопротивлялись?

— Не знаю, почему. Может быть, потому что мы были молодыми учеными.

Статья 1989 г. почти не привлекла внимания, что в ретроспективе кажется очень странным, учитывая новизну и серьезность возможных выводов. В 1992 г. Петерс издала еще одну статью, где описывался третий случай ВИОcpz, на этот раз — у шимпанзе, привезенной в Бельгию из Заира. Все три ВИО-положительные обезьяны были «рождены в дикой природе», а потом пойманы (а не родились в неволе), но в цепочке доказательств все равно недоставало звена. Что насчет шимпанзе, которые до сих пор живут в дикой природе?

Инструменты молекулярной биологии, доступные в начале 1990-х, сильно затрудняли исследование диких обезьян (и делали его невозможным для большинства приматологов), потому что для диагностики необходимо было брать кровь. В свою очередь, отсутствие доказательств, полученных в дикой природе, лишь укрепило скептическое отношение ученых, изучавших СПИД, к идее связи между ВИЧ-1 и шимпанзе. В конце концов, если уж азиатские макаки, сидя в клетках, заразились ВИЧ-2 от африканских мартышек, с которыми контактировали, почему нельзя предположить, что и ВИО-положительные шимпанзе тоже заразились своим вирусом в клетках? Был и еще один повод для скептицизма: к концу 1990-х гг. анализы крови взяли почти у тысячи содержавшихся в неволе шимпанзе, но положительный тест на ВИОcpz дали только те три, что взяла Петерс. Два этих фактора — отсутствие доказательств из дикой природы и невероятная редкость ВИОcpz у шимпанзе, содержавшихся в неволе, — оставляли открытой и еще одну возможность: что и ВИЧ-1, и ВИОcpz произошли от одного общего предка в другом примате. Иными словами, может быть, эти три обезьяны заразились от каких-то еще неизвестных мартышек, и те же неизвестные мартышки заодно и «подарили» людям ВИЧ-1. Эту возможность нельзя было списывать со счетов, так что происхождение ВИЧ-1 оставалось загадкой в течение большей части десятилетия.

В это время ученые исследовали не только источник ВИЧ, но и его разнообразие в людях, обнаружив три крупных линии ВИЧ-1. Эти линии стали называть «группами». Каждая группа — это скопление штаммов, генетически отличающихся от других скоплений; внутри группы тоже есть определенные различия, потому что ВИЧ постоянно эволюционирует, но различия между группами были намного больше. То, что ВИЧ делится на группы, сулит нам довольно мрачные последствия, которые ученые осознавали только постепенно, а до представлений широких масс о СПИДе они и вовсе еще не дошли. Мы скоро о них поговорим, но сначала давайте обсудим разделение на группы как таковое.

Самая распространенная и зловещая из них — группа M. Группа M означает «main» («главная»), потому что именно она несет ответственность за большинство ВИЧ-инфекций в мире. Без группы M не было бы ни глобальной пандемии ВИЧ-1, ни миллионов умерших. Второй обозначили группу O; это сокращение обозначает «outlier» («сторонний»), потому что в нее входило лишь небольшое количество вирусных изолятов, которые в основном находили в регионах, расположенных в стороне от горячих точек пандемии: Габоне, Экваториальной Гвинее и Камеруне, на западе Центральной Африки. Когда в 1998 г. открыли третью группу, логичным названием для нее показалось N: «не M, не O», но между ними в алфавитной последовательности. (Несколько лет спустя новооткрытая четвертая группа получила название P.) Группа N была невероятно редкой: на момент открытия ее нашли лишь у двух жителей Камеруна. Группа M особенно рельефно выделяется на фоне очень редких групп N и O. Почему именно эта линия вируса, а не две (или три) других, так широко и смертоносно распространилась по планете?

Параллельные исследования ВИЧ-2, менее вирулентного вируса, тоже обнаружили отдельные группы, причем их было даже больше. Названия для них взяли из начала алфавита, а не из середины, и к 2000 г. были известны семь групп ВИЧ-2: A, B, C, D, E, F и G. (Восьмую группу, найденную позже, назвали H.) Опять-таки, большинство из них были невероятно редки, собственно, каждую из них представляли образцы, взятые всего у одного пациента. Группы A и B редкими не были, собственно, именно на них приходится большинство случаев заболевания ВИЧ-2. Группа A более распространена, чем группа B, особенно в Гвинее-Бисау и Европе. Группа B в основном встречалась в странах восточной части Западной Африки — Гане и Кот д’Ивуаре. Группы от C до H, несмотря на крайнюю немногочисленность, тоже были важны — для демонстрации разнообразия.

Начался новый век. Исследователи СПИДа раздумывали над списком различных линий вируса: семь групп ВИЧ-2 и три группы ВИЧ-1. Семь групп ВИЧ-2 пусть и различались между собой, все напоминали ВИОsm, вирус, эндемичный для дымчатых мангабеев. (Равно как и последнее на данный момент дополнение списка, группа H.) Все три вида ВИЧ-1 напоминали ВИОcpz, вирус шимпанзе. (Наиболее близкий родственник четвертой группы, P, — ВИО, найденный у горилл.) А вот и та самая идея, которая, когда вы ее осознаете, должна заставить вас содрогнуться: ученые считают, что каждая из этих двенадцати групп (восемь групп ВИЧ-2 и четыре — ВИЧ-1) произошла от разных независимых заражений. Двенадцать преодолений межвидового барьера.

Иными словами, человечество «подхватило» ВИЧ не один раз. Это случилось по крайней мере двенадцать раз — двенадцать раз, известных нам, и, скорее всего, еще много раз в более ранней истории. Таким образом, это не было каким-то сверхмаловероятным событием. Это не был один-единственный несчастный случай, который стал для человечества катастрофой — подобно комете, которая прилетела к нам рикошетом из глубин космоса, врезалась в Землю и уничтожила динозавров. Нет. Появление ВИЧ в кровеносных системах людей, напротив, было скорее частью небольшой тенденции. Из-за того, как именно человечество взаимодействует с африканскими приматами, оно, похоже, случается довольно часто.

90

А это вызывает несколько очень серьезных вопросов. Если вирус иммунодефицита обезьян передался людям по крайней мере двенадцать раз, почему пандемия СПИДа случилась лишь однажды? И почему случилась именно тогда, когда случилась? Почему не на несколько десятилетий или веков раньше? Эти вопросы переплетаются с тремя другими, более конкретными, менее спекулятивными, которые я уже упоминал: когда, где и как началась пандемия СПИДа?

Начнем с первого вопроса: когда. Мы знаем по данным Майкла Готтлиба, что ВИЧ добрался до мужчин-гомосексуалов в Калифорнии в конце 1980 г. По случаю с Гретой Раск мы знаем, что он прятался в Заире в 1977 г. Мы знаем, что Гаэтан Дюга на самом деле не «Нулевой пациент». Но если эти люди и эти места — не начальные точки пандемии, что тогда является начальной точкой? Когда судьбоносный штамм вируса, ВИЧ-1 группы M, попал в человеческую популяцию?

Две линии доказательств ведут нас к 1959 г.

В сентябре того года молодой работник типографии в английском Манчестере умер от странной болезни, похожей на отказ иммунной системы. Поскольку, прежде чем вернуться домой, к прежней работе, он два года служил в Королевском ВМФ, несчастный стал известен в медицинской литературе как «манчестерский моряк». Его здоровье пошло на спад после службы на флоте — служил он в основном у берегов Англии, но по крайней мере однажды добрался до Гибралтара. Он вернулся в Манчестер в ноябре 1957 г., уже страдая от некоторых симптомов, которые позже стали ассоциироваться со СПИДом — потери веса, лихорадок, назойливого кашля и оппортунистических инфекций, в том числе Pneumocystis jirovecii, но врач, проводивший вскрытие, не смог установить точной причины смерти. Этот врач сохранил небольшие образцы почек, костного мозга, селезенки и других тканей «манчестерского моряка», поместив их в парафин — это обычная процедура для патологоанатомических образцов, — и описал случай в медицинском журнале. Тридцать один год спустя, уже в эпоху СПИДа, вирусолог из Манчестерского университета проанализировал сохранившиеся образцы и посчитал, что нашел доказательства того, что моряк был заражен ВИЧ-1. Если бы он оказался прав, то смерть «манчестерского моряка» ретроспективно признали бы первым случаем СПИДа, описанным в медицинской литературе.

Но подождите. Перепроверка тех же самых образцов, которую провели двое ученых в Нью-Йорке несколько лет спустя, показала, что предыдущий положительный анализ, скорее всего, является лабораторной ошибкой. Костный мозг дал отрицательный результат. Материал из почек снова дал положительный анализ, но он оказался сомнительным: ВИЧ-1 эволюционирует быстро, а генетическая секвенция вируса, выделенного из почек, выглядела слишком современной, больше похожей на штаммы, ходящие сейчас, а не на те, которые могли существовать в 1959 г. Это говорило о том, что положительный анализ на ВИЧ стал результатом контаминации с каким-то современным штаммом. Вывод: «манчестерский моряк», возможно, и умер от отказа иммунной системы, но, скорее всего, ее причиной был не ВИЧ. Его случай — отличная иллюстрация того, как сложно бывает поставить ретроспективный диагноз «СПИД» даже в присутствии хороших на вид доказательств.

Вскоре после того, как ложный след из Манчестера оказался опровергнут, появился новый след — в Нью-Йорке. Шел 1998 год. Команда ученых из Рокфеллеровского университета, в которую входил в том числе Тофу Чжу, достала архивный образец из Африки, датированный тем же годом, что и образцы «манчестерского моряка» — 1959-м. На этот раз это были не ткани, а небольшая пробирка с плазмой крови, взятой у мужчины народности банту в Леопольдвиле, столице Бельгийского Конго (ныне Киншаса, столица Демократической Республики Конго), которая несколько десятилетий пролежала в морозилке. Имя и причина смерти этого мужчины остались неизвестными. Его образец уже проверяли во время более раннего исследования в 1986 г. вместе с другими 1212 образцами плазмы — и архивными, и новыми, — взятыми в различных местах Африки. Образец этого человека оказался единственным, который дал однозначно положительный тест на ВИЧ. Тофу Чжу с коллегами пошли дальше: взяв то, что осталось от исходного образца, они амплифицировали фрагменты вирусного генома с помощью ПЦР. Затем они секвенировали фрагменты, чтобы собрать из них генетический портрет вируса, которым был инфицирован пациент-банту. В своей статье, опубликованной в феврале 1998 г., они назвали секвенцию ZR59, зашифровав в названии Заир (как тогда была известна страна) и 1959 год. Сравнительный анализ показал, что ZR59 очень похож одновременно на подтипы B и D (более мелкие разделения в составе группы M ВИЧ-1), но находится где-то на полпути между ними, что говорило о том, что он должен сильно напоминать их общего предка. Иными словами, ZR59 стал настоящими «воротами» в прошлое, показав нам по-настоящему старую форму ВИЧ-1, а не современную контаминацию. Образец ZR59 стал доказательством того, что ВИЧ-1 присутствовал — эволюционировал, становился все более разнообразным — среди населения Леопольдвиля уже в 1959 г. Собственно, с его помощью удалось доказать даже не только это. Дальнейший анализ ZR59 и других секвенций, выполненный группой Бетти Корбер в Национальной лаборатории Лос-Аламос, дал следующий результат: ВИЧ-1 группы M мог попасть в человеческую популяцию примерно в 1931 г.

Целое десятилетие, от публикации Чжу в 1998 году вплоть до 2008-го, этот эпохальный результат оставался единственным. ZR59 был единственной известной версией ВИЧ-1 из образца, взятого раньше 1976 г. А потом кто-то нашел еще один. Этот образец стал известен как DRC60, и, скорее всего, вы можете уже расшифровать код сами: он был взят в Демократической Республике Конго (та же страна, другое название) в 1960 г.

DRC60 — это образец биопсии, фрагмент лимфоузла, вырезанный у живой женщины. Как и кусочки почки и селезенки «манчестерского моряка», его хранили в маленьком кусочке парафина. В таком виде он не требовал даже охлаждения, не говоря уже о заморозке. Он был инертным, как мертвая бабочка, и при этом менее хрупким. Его можно было просто засунуть на дальнюю полку и оставить там пылиться, что, собственно говоря, и было сделано. После сорока с лишним лет безвестности его извлекли из шкафчика с образцами в Университете Киншасы, и он подарил исследователям СПИДа новые озарения.

91

Университет Киншасы расположен на вершине холма близ окраины города, куда можно примерно за час добраться на такси по разбитым улицам, через смог и пробки из фургонов, автобусов и тележек, мимо уличных торговцев похоронными венками, киосков для зарядки мобильных телефонов, фруктовых рынков, мясных рынков, магазинов скобяных товаров, расположенных прямо на открытом воздухе, шиномонтажей и продавцов цемента, куч песка, гравия и мусора, мимо потрясающей обветшалости постколониальной столицы, созданной восемью десятилетиями бельгийского оппортунизма, тремя десятилетиями диктатуры и вопиющего воровства и десятилетием войны, но заполненной 10 миллионами амбициозных людей; некоторые из них — опасные бандиты (как и в любом городе), но большинство — дружелюбны, добродушны и оптимистичны. Университетский кампус на холме, который обычно называют «горой», зеленый и безмятежный, резко контрастирует с городом внизу. Студенты приходят сюда пешком от многолюдной автобусной остановки, чтобы учиться и сбежать от жизни внизу.

Профессор Жан-Мари Кабонго — главный патолог на патологоанатомическом факультете университета. Он невысок и опрятен, с пышными седеющими усами и бакенбардами, которые производят грозное впечатление, но оно быстро сходит на нет из-за его мягких манер. Когда я пришел в его кабинет на втором этаже здания, из которого открывается вид на поросшую травой площадь в тени акаций, он сразу признался, что не очень хорошо осведомлен об образце DRC60 и пациентке, от которой он был получен. Это очень старый случай, который произошел задолго до него. Да, это вроде бы женщина. Он не очень хорошо помнит, но может проверить старые записи. Он записал мои вопросы и предложил мне прийти через пару дней, когда он сможет получше подготовить ответы. Но потом я спросил его о комнате, где хранился образец DRC60, и он просиял. О, да, конечно, это я вам показать смогу.

Он принес ключ и открыл синюю дверь. Распахнув ее, он проводил меня в большую, освещенную солнцем лабораторию с белым кафелем на стенах и двумя длинными, низкими столами посередине. На одном из столов лежал старомодный гроссбух со свернувшимися от времени страницами — на мгновение мне представилась королевская канцелярия времен Диккенса. На дальнем подоконнике стоял ряд стаканов с жидкостями, интенсивность цвета в которых уменьшалась от одного стакана к другому, от желтого, как моча, до прозрачного, как водка. Самая желтая жидкость, объяснил мне профессор Кабонго, — метанол. Самая прозрачная — ксилол. «Мы используем их для подготовки образцов тканей», — сказал он. Органические растворители нужны, чтобы избавиться от воды; высушивание необходимо для долгосрочного хранения тканей. Метанол потемнел, потому что в нем уже обработали много образцов.

Он показал мне небольшую оранжевую пластиковую корзинку с крышкой на шарнире, размером и формой похожую на коробок спичек. Это «кассета», объяснил профессор Кабонго. Вы берете небольшой кусочек ткани из лимфоузла или какого-нибудь другого органа и кладете его в такую кассету, потом вымачиваете его в метаноле. После метанола образец проходит «купание» в нескольких промежуточных стаканах, и, наконец, его погружают в ксилол. Метанол вытягивает из образца воду, а ксилол вытягивает метанол, готовя образец к сохранению в парафине. «А вот это устройство, — сказал профессор Кабонго, показав на большую машину на одном из столов, — дает парафин. Вы достаете обработанный образец ткани из кассеты, а вот из этого крана вытекает поток теплого жидкого парафина. А потом он засыхает на образце, как кусок масла на хлебе. Теперь вы снимаете крышку с кассеты и подписываете на основании индивидуальный код, например, A90 или B71. Это архивный образец. «A» означает, что образец взяли при вскрытии (autopsy), а «B» — у живого человека при биопсии. Значит, кусочек лимфатического узла, который стал известен как DRC60, был обозначен B-что-то-там. Каждый закодированный образец записывается в гроссбух, а потом отправляется на склад».

— Склад? Какой склад? — спросил я.

В дальнем конце лаборатории был еще один дверной проем, завешенный синей шторой. Профессор Кабонго отодвинул штору, и я прошел за ним на склад образцов, узкий и тесный, уставленный стеллажами и шкафами. На этих стеллажах и в шкафах лежали тысячи запылившихся парафиновых пластинок и старые слайды микроскопов. Парафиновые кирпичики лежали стопками или в картонных коробках; некоторые из этих коробок были подписаны, некоторые — нет. Выглядело все, словно организованный хаос. Деревянный табурет был готов помочь любому неустанному, любопытному труженику науки, которому захочется порыться в образцах. Я, конечно, не собирался нигде рыться, но моя экскурсия внезапно дошла до кульминации. Здесь? Да, вот здесь, сказал профессор. Здесь несколько десятилетий пролежал образец DRC60. Он мог бы вполне добавить, не без местной гордости: до того, как стал «Розетским камнем» в изучении СПИДа.

92

Из кладовки за синей шторой этот образец и сотни других проделали длинный кружной путь — в Бельгию, а потом в США, оказавшись в результате в лаборатории молодого биолога из Аризонского университета. Майкл Воробей — канадец из Британской Колумбии, специализирующийся на молекулярной филогенетике. После магистратуры он отправился в Оксфордский университет, где получал стипендию Роудса; обычно это означает два года ненапряжной академической работы, которая сопровождается чаепитиями, хересом, игрой в лаун-теннис и прочим утонченным англофильством, а затем стипендиат возвращается к «нормальной» учебе или карьере. Воробей воспринял Оксфорд серьезнее: он остался там, написал докторскую диссертацию по эволюционной биологии на молекулярном уровне, а потом работал как постдокторант. В Америку он вернулся в 2003 г., став доцентом в Университете Аризоны и построив себе лабораторию уровня биобезопасности BSL-3 для работы с геномами опасных вирусов. Через несколько лет именно Воробей обнаружил ВИЧ в образце биопсии, взятом в Конго в 1960 г.

Воробей амплифицировал фрагменты вирусного генома, собрал их вместе, увидел, что они похожи на раннюю версию ВИЧ-1 и назвал эту секвенцию DRC60. Сравнив ее с ZR59, другим известным ранним штаммом, он пришел к драматичному выводу: вирус СПИДа появился у людей на несколько десятилетий раньше, чем считалось. Пандемия, возможно, началась с преодоления межвидового барьера еще в 1908 г.

Чтобы понять всю масштабность открытия Воробья и то, какой фурор оно произвело по сравнению с прошлыми идеями, вам нужно знать определенный контекст. По вопросу, когда именно ВИЧ-1 попал в человеческую популяцию, кипели нешуточные споры. В начале 1990-х преобладающим мнением, основанным на том, что было известно о ВИЧ-2 и дымчатых мангабеях, а также на некоторых других факторах, было следующее: ВИЧ-1 тоже пришел от африканского примата и, скорее всего, передался людям в двух отдельных случаях (группы M и O, единственные, которые были известны тогда) при разделке дикого мяса. Это предположение стало известно как «гипотеза раненого охотника». В обоих этих случаях некий мужчина (или женщина) разделывал тушу ВИО-положительного примата и заразился вирусом через открытую рану, — может быть, порез на ладони или царапину на предплечье, или ссадину на любом участке кожи, измазанном кровью животного. Могло быть достаточно и раны на спине, если охотник нес тушу домой, закинув на плечи. Или язвочки во рту, если часть мяса съели сырым. Важно только одно: контакт с кровью. «Гипотеза раненого охотника» была умозрительной, но правдоподобной. Она не плодила лишних сущностей, не была слишком сложной и не требовала никаких маловероятных допущений. Она подходила к известным фактам, хотя эти факты и были весьма обрывочны. Но потом, в 1992 г. появилась новая теория.

Эта теория была неортодоксальной и очень спорной: ВИЧ-1 якобы впервые попал к людям через загрязненную вакцину от полиомиелита, которую тестировали на миллионе ничего не подозревающих африканцев. Сама вакцина, согласно этой теории, превратилась в метод доставки СПИДа в организм. Кто-то, согласно этой теории, совершил потрясающую ошибку. Кто-то виноват. Научное высокомерие оказалось выше осторожности, и это привело к катастрофическим результатам. И, что самое жуткое, теория с вакциной от полиомиелита тоже казалась правдоподобной.

Вирусы, как вы уже видели, весьма хитроумны. Они лезут даже туда, куда их не просят. Лабораторные контаминации действительно существуют. Даже вирусное или бактериальное загрязнение вакцины на этапе производства тоже случалось. Еще в 1861 г. группа итальянских детей, которых привили от оспы материалом, полученным прямо из «вакцинной язвы», заболела сифилисом[214]. Вакцина от оспы, которую кололи детям в Кэмдене, штат Нью-Джерси, в начале XX века, оказалась загрязнена столбнячной палочкой, и девять привитых детей умерли от столбняка. Примерно в то же время партия дифтерийного антитоксина, приготовленная в Сент-Луисе с использованием сыворотки крови лошади, тоже оказалась заражена столбняком, и умерли еще семь детей. Тогда производители начали фильтровать вакцины; эта мера оказалась эффективна против бактериального загрязнения, но вирусы проходили и через фильтры. Иногда при производстве добавляли формальдегид, чтобы инактивировать вирус, из которого делали вакцину, и он вроде как должен был убивать и другие нежелательные вирусы, но это предположение не всегда оказывалось верным. Еще в середине XX в. некоторые партии вакцины Солка от полиомиелита оказались загрязнены вирусом SV40, эндемичным для макак-резусов. Присутствие SV40 в вакцинах несколько лет спустя вызвало горячие споры, когда появились подозрения, что этот вирус вызывает рак.

Существовали ли вакцины, загрязненные ВИЧ-1, и привело ли это к катастрофическим последствиям, — совсем другой вопрос. То, что вакцину действительно выдавали африканцам, это как раз несомненный факт. В 1957–1960 гг. родившийся в Польше американский ученый Хилари Копровский — менее известный конкурент Солка и Сейбина в деле разработки вакцины от полиомиелита — организовал выдачу своей вакцины-кандидата в восточных районах Бельгийского Конго и других близлежащих колониальных владениях. Сейчас эти области принадлежат Демократической Республике Конго, Руанде и Бурунди. Сам Копровский посетил Стэнливиль в 1957 г. и пообщался с врачами, которые позже стали руководителями испытаний. Доверчивые дети и взрослые выстраивались в очереди, — например, в долине Рузизи к северу от озера Танганьика, — чтобы получить пероральную дозу вакцины с ложечки или из пипетки. Раз, и готово. Следующий! Точное количество получивших вакцину неизвестно. Согласно одному рассказу, только в Леопольдвиле были привиты почти семьдесят пять тысяч детей. Неортодоксальная теория добавила к истории этих мероприятий еще два факта: во-первых, для производства вакцины Копровского вирус выращивали в клетках почек шимпанзе (а не мартышек, как при стандартной технике); во-вторых, по крайней мере некоторые партии этой вакцины были произведены с использованием почек шимпанзе, зараженных ВИОcpz.

Результатом применения этой испорченной вакцины, как утверждали некоторые, стало ятрогенное заражение (болезнь, вызванная последствиями медицинских процедур) неизвестного числа жителей Центральной Африки болезнью, позже ставшей известной как ВИЧ-1. Согласно этой идее, ставшей известной как «теория ОПВ (пероральной вакцины от полиомиелита)», один-единственный безрассудный ученый заразил СПИДом континент, а потом и весь мир.

Теория ОПВ приобрела широкую известность в 1992 г., когда журналист-фрилансер Том Кертис описал ее в длинной статье для журнала Rolling Stone. Статья Кертиса вышла под названием «Происхождение СПИДа: поразительная новая теория пытается ответить на вопрос “Деяние ли это Божье или дело рук человеческих?”» Некоторые ученые раздумывали над этой идеей и раньше, но об этом было мало что известно, и один из них познакомил с ней Тома Кертиса. Когда Кертис начал искать информацию, некоторые светила науки просто отмахивались от его вопросов, что говорило лишь о том, что теория, вполне возможно, действительно заслуживает внимания. Кертис даже добился довольно грубого ответа от главы Глобальной исследовательской программы ВОЗ по СПИДу, доктора Дэвида Хейманна: «Происхождение вируса СПИДа сейчас не представляет научного интереса»[215]. Он также процитировал слова другого эксперта, Уильяма Хэселтайна из Гарварда: «Это отвлекает внимание, это непродуктивно, сбивает с толку публику и, как мне кажется, лишь вводит в заблуждение, а не помогает найти решение проблемы»[216]. После публикации статьи юристы Хилари Копровского подали в суд на Кертиса и Rolling Stone за клевету, и в журнале выпустили «уточнение», где признавали, что теория ОПВ и роль Копровского являются всего лишь гипотезой, не подкрепленной данными. Но, хотя с Rolling Stone в конечном итоге справиться удалось, английский журналист Эдвард Хупер ухватился за теорию ОПВ и сделал ее расследование делом всей своей жизни, не дав ей исчезнуть в забвении.

Хупер потратил несколько лет на расследование темы, работая с потрясающим упорством (хотя временами ему и недоставало критического взгляда), и в 1999 г. выпустил книгу на тысячу страниц под названием The River: A Journey to the Source of HIV and AIDS («Река: путешествие к источнику ВИЧ и СПИДа»). «Река» Хупера была метафорой: она символизировала течение истории, потоки причин и следствий, от маленького истока до океана последствий. В прологе он рассказал о путешественниках викторианских времен, которые искали истоки Нила. Где начинается великая река — на озере Виктория, у Рипонских водопадов, или же у нее есть другой, неизвестный исток вверх по течению? «Споры по поводу истоков Нила, — писал Хупер, — странным образом напоминают другие споры полтора века спустя — долгие, непрекращающиеся дебаты по поводу происхождения СПИДа»[217]. Викторианские путешественники были неправы насчет истоков Нила — и, по словам Хупера, так же неправы и современные эксперты насчет начальной точки пандемии СПИДа.

Книга Хупера была огромной, очень подробной, с виду разумной, очень утомительной для чтения, но завораживающей в своих утверждениях, и она сумела привлечь к теории ОПВ внимание широкой публики. Некоторые исследователи СПИДа (в том числе Филлис Канки и Макс Эссекс) уже давно знали, что загрязнение вакцины вирусом иммунодефицита обезьян, попавшим в клетки мартышек, является, по крайней мере, теоретически возможным объяснением; они даже провели анализ линий клеток, используемых для производства вакцин, и не обнаружили никаких подобных проблем. Хупер, по примеру Тома Кертиса, превратил эту идею из предположения в прямое обвинение. Его широкая река информации и пароход аргументов так и не доказали основного утверждения, — что вакцина Копровского была сделана из клеток шимпанзе, загрязненных ВИЧ. Но его работа все же указывала на возможность, что вакцина могла быть сделана из клеток шимпанзе, которые могли быть заражены.

Но потом возможности уступили место фактам. Что произошло в действительности? Где доказательства? По призыву выдающегося эволюционного биолога Уильяма Хэмилтона, который считал, что теория ОПВ заслуживает серьезного расследования, Королевское общество устроило специальное собрание в сентябре 2000 г., чтобы обсудить тему в широком контексте. Хэмилтон был высокопоставленной фигурой, его любили и уважали; его ранние работы по теории эволюции легли в основу книг Эдварда Уилсона «Социобиология» и Ричарда Докинза «Эгоистичный ген». Он уговорил Королевское общество беспристрастно рассмотреть теорию ОПВ. Эдварда Хупера, пусть он и не был ученым, пригласили произнести речь. На собрание также прибыл Хилари Копровский, а также целый ряд ведущих исследователей СПИДа. Самого Уильяма Хэмилтона, однако, к тому времени уже не было в живых.

Он неожиданно умер в марте 2000 г. от кишечного кровотечения, заболев малярией во время исследовательской поездки в Демократическую Республику Конго. В его отсутствие коллеги по Королевскому обществу обсудили широкий круг вопросов, связанных с происхождением ВИЧ и СПИДа. Теория ОПВ была лишь одной темой из многих, хотя подразумевалось, что именно она стала определяющей для всей повестки дня. Подтверждают ли имеющиеся данные молекулярной биологии и эпидемиологии теорию загрязнения вакцины или опровергают ее? Из этого вопроса следовал другой: когда ВИЧ-1 впервые попал в человеческую популяцию? Если самые ранние случаи заражения случились раньше 1957 года, то они никак не могли стать результатом клинических испытаний вакцины Копровского. Решающим доказательством могли стать архивные положительные анализы на ВИЧ.

Вот почему образец DRC60 покинул Киншасу. После собрания Королевского общества один из участников, бельгийский врач Дирк Тёвен, вспомнил о ссылках на ранние патологические исследования в Конго, которые видел в архивных докладах из колониальных медицинских лабораторий. Тёвен выдвинул идею — и поделился ею с другими делегатами, — что ВИЧ-1 можно будет найти в тканях, которые хранятся в старых парафиновых блоках. Его предложение встретили со скептицизмом; собеседники сомневались, что хоть какие-то следы вируса могли пережить десятилетия тропической жары, простых условий хранения, административных переворотов и революций. Но Тёвен оказался упорным. Он нашел себе союзника, высокопоставленного конголезского бактериолога Жан-Жака Муйембе, и, получив одобрение от Министерства здравоохранения, Муйембе начал свои поиски. Он поехал в Университет Киншасы, осмотрел склад за синей шторой, упаковал 813 парафиновых плиток с образцами в обычный чемодан и привез их в Бельгию во время следующей служебной командировки. Там он передал трофей Дирку Тёвену. Тёвен, согласно предварительному договору о совместном исследовании, отправил образцы Майклу Воробью в Тусон.

Две линии нашего рассказа снова соединяются вместе. Воробей в аспирантуре познакомился и с Биллом Хэмилтоном в Оксфорде, и с медиками-биологами из Бельгии. Воробей и сам интересовался происхождением ВИЧ, и он сопровождал Хэмилтона в той самой фатальной последней поездке в Демократическую Республику Конго. Они поехали туда в январе 2000 г. во время хаотичного периода после гражданской войны, когда президента Мобуту Сесе Секо сменил Лоран Кабила. Хэмилтон хотел собрать образцы мочи и фекалий диких шимпанзе; эти образцы, как он надеялся, смогут подтвердить или опровергнуть теорию ОПВ. Воробей, со своей стороны, относился к теории ОПВ с большим скептицизмом, но хотел собрать больше данных, которые помогли бы изучить происхождение и эволюцию ВИЧ. Времена в ДРК стояли безумные, даже безумнее обычного, потому что две повстанческие армии, противостоявшие Лорану Кабиле, по-прежнему контролировали бÓльшую часть востока страны. Хэмилтон и Воробей прилетели в Кисангани (бывший Стэнливиль), региональную столицу в верховьях реки Конго, — тот самый город, в котором Копровский начал испытания своей вакцины. Тогда Кисангани был оккупирован войсками, поддерживаемыми Руандой, с одного берега, и войсками, поддерживаемыми Угандой, — с другого. Коммерческие авиарейсы туда не летали из-за войны, так что два биолога отправились в путь на маленьком чартерном самолете вместе с торговцем алмазами. В Кисангани они нанесли визит вежливости руандийскому полевому командиру, контролировавшему бÓльшую часть города, а потом быстро отправились в лес — там, среди леопардов и змей, было безопаснее. С помощью местных гидов они целый месяц собирали образцы фекалий и мочи диких шимпанзе, а когда настало время уезжать, Хэмилтон заболел.

Ни он, ни Воробей не подозревали, насколько тяжела болезнь, но они улетели первым же рейсом, который доставил их в Руанду. Оттуда они перебрались в Энтеббе, город в Уганде, где Хэмилтону диагностировали тропическую малярию, и он прошел курс лечения. Затем они отправились в Найроби, а из Найроби уже улетели в Хитроу. Тогда казалось, что худший период болезни Хэмилтона позади, он чувствовал себя намного лучше. Они выполнили свою миссию, все было хорошо. Один американский полевой биолог однажды рассказал мне, как чувствует себя в такие моменты: «Таковы правила игры: надо вернуться домой с данными». Его исследования тоже были довольно опасны — он потерпел кораблекрушение, голодал, чуть не утонул, его кусали змеи, но вот с малярией и автоматами Калашникова ему дела иметь не доводилось.

— Если ты рискуешь слишком сильно, то не возвращаешься домой, — сказал он. — А если рискуешь слишком мало, то не получаешь данных.

Хэмилтон и Воробей собрали данные, вернулись домой, а потом узнали, что холодильник, в котором хранились их драгоценные образцы, потерялся где-то в пути между Найроби и Лондоном.

Я съездил к Воробью в Тусон, и он рассказал мне всю эту историю.

— Все было хорошо, — сказал он, — только вот мы сдали в багаж шесть сумок, в том числе холодильник с образцами, а потом получили с карусели всего пять. Шестая, где были все образцы, пропала.

Его другу Хэмилтону на следующий день снова стало хуже, он отправился в госпиталь — и там началось катастрофическое кровотечение, возможно, вызванное противовоспалительными препаратами, которые он принимал от малярийной лихорадки. Воробей позвонил ему домой, и сестра Хэмилтона сообщила ему печальную новость: «Кто вы такой, почему вы звоните, Билл в реанимации!» Воробей тем временем ругался по международной связи с погрузчиком багажа из Найроби, который заверил его, что холодильник нашли и пришлют следующим же рейсом. Сумку действительно прислали — только вот это был чужой холодильник, набитый сандвичами.

— В общем, пока Билл умирал в больнице, разворачивалась и еще одна маленькая драма, — рассказал мне Воробей. Нужный холодильник все же прибыл в страну через два дня, но Хэмилтону уже было не до празднований. Он пережил не одну операцию и переливание крови, но после нескольких недель борьбы за жизнь все же умер.

Образцы фекалий конголезских шимпанзе, ради которых Хэмилтон пожертвовал жизнью, не дали ни одного положительного анализа на ВИО. Пара образцов мочи дала пограничный результат на антитела. Эти результаты не были ни достаточно ясными, ни достаточно драматичными, чтобы их можно было опубликовать. Хорошие данные берутся там, где вы их находите, — далеко не всегда там, где вы ищете. Через несколько лет, когда до Тусона добрались образцы из Киншасы — те самые 813 маленьких парафиновых пластинок с тканями, которые Жан-Жак Муйембе привез в Бельгию в чемодане, — Майкл Воробей был готов. Он нашел среди них DRC60, и этот образец рассказал неожиданную историю.

93

Поиск вирусной РНК в старых образцах тканей, сохраненных в парафине, — непростая задача даже для эксперта. Эти маленькие пластинки, по словам Воробья, оказались «просто жутью для молекулярного биолога». Проблемой было даже не то, что они пролежали сорок три года при комнатной температуре в пыльной экваториальной кладовке. Основную проблему представляли химикаты, которые использовались для фиксации тканей в 1960 году вместо метанола и ксилола, которые мне показал профессор Кабонго. В те времена патологоанатомы предпочитали так называемую смесь Буэна, сильный раствор, состоящий в основном из формалина и пикриновой кислоты. Смесь Буэна отлично сохраняет клеточную структуру тканей, подобно заливному из лосося, так что образцы можно легко нарезать на тонкие ломтики и рассматривать их под микроскопом; но вот для длинных органических молекул она настоящий ад. После обработки смесью Буэна от ДНК и РНК остаются лишь мелкие фрагменты, объяснил Воробей, и они формируют новые химические связи, так что «получается что-то вроде безнадежно перепутанной новогодней гирлянды, а не аккуратной последовательности шариков, с которыми так хорошо проводить опыты по молекулярной биологии». Поскольку процесс оказался очень трудоемким, он проанализировал всего 27 из 813 образцов, присланных из Киншасы. Среди этих двадцати семи он обнаружил один, фрагменты РНК в котором однозначно принадлежали ВИЧ-1. Воробей сумел преодолеть все трудности: умело распутал «гирлянду», составил вместе все фрагменты и собрал секвенцию нуклеотидных оснований, которую назвал DRC60.

На этом закончилась «мокрая» часть работы. «Сухая» работа, проведенная в основном на компьютере, заключалась в сравнении, нуклеотид за нуклеотидом, образцов DRC60 и ZR59. Кроме того, эти образцы сравнивались и с известными секвенциями ВИЧ-1 группы M, чтобы поместить их в семейное древо. Цель этих сравнений — определить, насколько заметны эволюционные различия. Насколько далеко друг от друга отстоят эти штаммы вируса? Эволюционные расхождения накапливаются в мутациях на нуклеотидном уровне (а также некоторыми другими способами, но здесь это неважно), а у РНК-вирусов вроде ВИЧ, как я уже объяснял, скорость мутации сравнительно высокая. Что не менее важно, средняя скорость мутации ВИЧ-1 известна — или, по крайней мере, ее можно с высокой степенью достоверности предположить, изучив много штаммов. Скорость мутации считается «молекулярными часами» вируса. У каждого вируса скорость мутации своя, и, следовательно, «молекулярные часы» тоже «тикают» с разной скоростью. Соответственно, разница между двумя вирусными штаммами может показать, сколько прошло времени с того момента, как они отделились от общего предка. Степень разницы, умноженная на скорость мутации, равна прошедшему времени. Именно так молекулярные биологи рассчитывают важный параметр, который называется «время до ближайшего общего предка» (TMRCA).

Пока все понятно? Отлично. А теперь глубоко вдохните. Благодаря этим крупицам понимания мы пересечем глубокий пролив сложных молекулярных терминов и доберемся до важного научного откровения. Поехали!

Майкл Воробей обнаружил, что DRC60 и ZR59, образцы, взятые у двух жителей Киншасы в течение буквально одного года, очень отличаются друг от друга. И тот, и другой, несомненно, принадлежали к одной и той же группе M ВИЧ-1; их невозможно было перепутать ни с группой N, ни с группой O, ни с вирусом шимпанзе ВИОcpz. Но в пределах группы M они разошлись очень далеко друг от друга. Насколько далеко? Одна секция генома на 12 процентов отличалась от той же секции в другом вирусе. А сколько нужно времени, чтобы достичь такой разницы? Лет пятьдесят, предположил Воробей. Или, если вы хотите более точной цифры, по его подсчетам, ближайший общий предок DRC60 и ZR59 датируется 1908 годом, плюс-минус небольшой допуск.

Получается, преодоление межвидового барьера случилось в 1908 году? Это намного раньше, чем кто-либо предполагал; таким открытиям самое место в авторитетных изданиях вроде Nature. Статья была издана в 2008 г., через сто лет после предполагаемого события; среди соавторов значились в том числе Жан-Жак Муйембе, Жан-Мари Кабонго и Дирк Тёвен. Воробей писал:

«Наша оценка времени расхождения с эволюционной временной шкалой, длина которой составляет несколько десятилетий, а также учитывая заметное генетическое расстояние между образцами DRC60 и ZR59, показывает, что эти вирусы происходят от общего предка, который циркулировал среди жителей Африки в начале XX в.»[218]

В разговоре со мной он выразился проще:

— Этот вирус был для людей не новым.

Работа Воробья стала непосредственным опровержением гипотезы ОПВ. Если люди болели ВИЧ-1 уже в 1908 г., то, очевидно, вирус никак не мог впервые попасть в организм человека во время испытаний вакцины, проведенных в 1958 г. Окончательное прояснение этого вопроса важно и само по себе, но это лишь часть вклада, сделанного Воробьем. Определение временных рамок первого заражения стало большим шагом к пониманию того, как началась и развивалась пандемия СПИДа.

94

Определение места первого заражения не менее важно; это удалось выяснить в другой лаборатории. Беатрис Хан немного старше Майкла Воробья, и ее работа по поискам происхождения СПИДа началась задолго до того, как Воробей нашел образец DRC60.

Хан, уроженка Германии, получила медицинское образование в Мюнхене, в 1982 г. переехала в США и три года проработала в лаборатории Роберта Галло, изучая ретровирусы. Затем она перебралась в Алабамский университет в Бирмингеме, где стала профессором медицины и микробиологии и одним из директоров центра исследования СПИДа, собрав под своей эгидой талантливых постдокторантов и аспирантов. (Она работала в Алабамском университете с 1985-го по 2011 г., и практически вся описанная здесь работа была проведена именно в этот период; позже она присоединилась к Перельмановской школе медицины в Пенсильванском университете в Филадельфии.) Главная цель разнообразных проектов Хан, как и у Воробья, — разобраться в эволюционной истории ВИЧ-1 и его родственников и предков. Самое подходящее описание для подобных исследований дал Воробей, когда я попросил его назвать свою отрасль работы: молекулярная филогенетика. Молекулярные филогенетики исследуют нуклеотидные последовательности ДНК или РНК различных организмов, сравнивают и сопоставляют их с той же целью, с которой палеонтологи изучают фрагменты окаменевших костей вымерших гигантских ящеров, — чтобы узнать форму генеалогического древа и эволюционную историю. Но Беатрис Хан, будучи врачом, поставила перед собой и другую цель: узнать, как именно гены ВИЧ-1 вызывают заболевание, и разработать новые методы лечения, профилактики, а может быть, даже полного излечения болезни.

За два десятилетия работы лаборатории Хан в Алабамском университете было издано немало очень интересных статей; во многих из них основным автором значился кто-то из младших исследователей, а Хан, как научный руководитель, стояла в списке последней. Именно так случилось и в 1999 г., когда Фен Гао опубликовал филогенетическое исследование ВИОcpz и его связи с ВИЧ-1. В то время было известно лишь три штамма ВИОcpz, полученных от шимпанзе, содержавшихся в неволе; статья Гао добавила к ним четвертый. Работа была опубликована в журнале Nature; в комментарии к ней говорилось, что это «самое убедительное на нынешний момент доказательство, что ВИЧ-1 передался людям от шимпанзе, Pan troglodytes»[219]. На самом деле Гао и его коллеги не просто отследили происхождение ВИЧ-1 до шимпанзе; анализируя вирусные штаммы, они сумели свести его к особям подвида, известного как черномордый шимпанзе (Pan troglodytes troglodytes); именно от него вирус иммунодефицита обезьян передался человеку и превратился в ВИЧ-1 группы M. Этот вид шимпанзе живет только на западе Центральной Африки, к северу от реки Конго и к западу от Убанги. Так что Гао в своем исследовании, по сути, обнаружил и резервуар, и географическую область, в которой впервые появился СПИД. То было великое открытие, что отразил и заголовок в журнале Nature: «От pan до пандемии». Фен Гао тогда был постдокторантом в лаборатории Хан.

Но, поскольку Гао, как и Мартина Петерс до него, основывал свои генетические сравнения на вирусах, полученных у обезьян, которые содержались в неволе, небольшие сомнения в существовании этой инфекции среди диких шимпанзе продержались еще несколько лет. А потом, в 2002 г. Марио Саньтяго с группой соавторов объявили в журнале Science о находке ВИОcpz у диких шимпанзе. Сантьяго был кандидатом наук и учеником Беатрис Хан.

Самым главным аспектом работы Сантьяго, за которую он заслуженно получил докторскую степень, стало то, что в процессе поиска ВИО у диких шимпанзе (он нашел вирус всего у одного животного из пятидесяти восьми протестированных) он изобрел методы этих самых поисков. Методы были «неинвазивными» — это означало, что ученому больше не нужно ловить шимпанзе и брать у него кровь. Ученому теперь достаточно всего лишь следовать за животными по лесу, вставать под ними, когда они справляют естественную нужду (или, что еще лучше, отправлять под желтый дождик кого-нибудь из полевых ассистентов), собирать образцы в маленькие пробирки и проверять их на наличие антител. Оказалось, что моча практически так же красноречива, как кровь.

— То был настоящий прорыв, — рассказала мне Беатрис Хан, когда мы встретились в ее лаборатории в Бирмингеме. — Мы не были уверены, что это сработает.

Но Сантьяго решил рискнуть, разработал свои методики, и они сработали. Самый первый образец ВИО-положительной мочи от дикого шимпанзе был получен в самом знаменитом в мире поселении этих обезьян — национальном парке Гомбе в Танзании, где Джейн Гудолл в 1960 г. организовала свой первый исторический исследовательский проект. Этот образец не имел такого же близкого сходства с ВИЧ-1, как тот, что нашел Фен Гао, и он был получен у другого подвида — швейнфуртовского шимпанзе (Pan troglodytes schweinfurthii). Но, так или иначе, это был ВИОcpz.

Преимущество сбора образцов в Гомбе, как рассказала мне Хан, заключалось в том, что эти шимпанзе не убегали от ученых. Они были дикими животными, но после четырех десятилетий работы Гудолл и ее последователей уже привыкли к присутствию человека. Для применения в других условиях метод анализа мочи был слишком непрактичным.

— Потому что, знаете ли, шимпанзе, которые не привыкли видеть людей, не подойдут к вам настолько близко, чтобы вы могли собрать их мочу.

Можно, конечно, собирать с земли их какашки, но фекалии, если их как-то не сохранять, совершенно бесполезны; свежие фекалии в изобилии содержат протеазы, пищеварительные ферменты, которые уничтожат любые следы присутствия вируса раньше, чем вы успеете донести их до лаборатории. Вот сдерживающие факторы, с которыми приходится иметь дело любому молекулярному биологу, изучающему диких животных: сравнительная доступность и некоторые другие параметры крови, дерьма и мочи.

Еще один юный чародей-ученик Беатрис Хан, Брэндон Кил, вскоре разрешил проблему с деградацией образцов фекалий. Для этого он применил жидкий стабилизатор под названием RNAlater, коммерческий продукт, который выпускает компания из Остина, штат Техас; он предназначен для сохранения нуклеиновых кислот в образцах тканей. Главное достоинство RNAlater в том, что его название одновременно является и буквальным описанием: вещество позволяет вам достать РНК из образца… но позже. Если оно работает с РНК в тканях, предположил Кил, почему бы ему не работать и с антителами в фекалиях? И оно действительно сработало — разве что ему с коллегами потом пришлось потрудиться, чтобы справиться с химическими осложнениями, возникающими при отделении антител от фиксирующего вещества. Эта методика значительно расширила масштабы сбора образцов у диких шимпанзе. Полевые ассистенты могли собирать буквально сотни образцов фекалий, складывать их в маленькие пробирки с RNAlater и отправлять их — без всякой заморозки — в далекие лаборатории, где ученые позже извлекали из них секреты.

— Если мы находим антитела, то знаем, что шимпанзе заражены, — объяснила мне Хан. — А потом мы находим шимпанзе, о которых заведомо знаем, что они заражены, и пытаемся извлечь из них вирусы.

Анализ на антитела прост и быстр. А вот ПЦР-амплификация и другие необходимые процедуры для поиска фрагментов вирусной РНК куда более трудоемки. Новые методы позволили Хан и ее группе сначала изучать большой набор образцов, а потом уже сосредотачиваться на небольшом их количестве. Они в буквальном смысле смогли найти иголку, да не в стоге сена, а в куче дерьма.

А еще они смогли расширить сферу исследований за пределы парка Гомбе. Снова вернуться к черномордым шимпанзе, животным, чей штамм ВИОcpz в наибольшей степени напоминал ВИЧ-1. Вместе с Мартиной Петерс из Монпелье и коллегами из Африки они собрали 446 образцов фекалий шимпанзе в различных лесах на юге и юго-востоке Камеруна, после чего Брэндон Кил провел лабораторный анализ. Тесты на ДНК показали, что почти все образцы получены от черномордых шимпанзе (правда, пара десятков принадлежала шимпанзе другого подвида, P. t. vellerosus, которые живут к северу от большой реки). Затем Кил начал искать вирус. И получил два неожиданных результата.

95

Чтобы узнать об этих результатах, я лично пообщался с Брэндоном Килом, который к тому времени уже завершил постдокторантуру под руководством Хан и занялся исследовательской работой в филиале Национального онкологического института в Фредерике, штат Мэриленд. Он по-прежнему изучал филогенетику вирусов и СПИД, возглавляя отдел вирусной эволюции. Его офис и лаборатория располагались на территории Форт-Детрика, за тем же забором, что и USAMRIID, где Келли Уорфилд изучала Эболу и после несчастного случая провела три недели в «Тюряге». На этот раз, поскольку я приехал один, солдаты на пропускном пункте обыскали днище машины, которую я взял напрокат, чтобы проверить, не установил ли я там бомбу, и только потом пропустили меня. Кил ждал меня у дверей своего здания, одетый в синюю рубашку и джинсы; черные волосы он зачесал назад и обработал муссом, а на лице виднелась двухдневная щетина. Он высокий молодой человек, крайне вежливый; он рос и учился в Юте. Сев за стол в его маленьком кабинете, мы стали изучать карту Камеруна.

Первым сюрпризом, который ждал его в образцах фекалий, стала высокая превалентность ВИОcpz в некоторых сообществах камерунских шимпанзе. Два сообщества, получивших наивысший «балл», по словам Кила, проживали в местах, известных как Мамбеле (неподалеку от перекрестка дорог с тем же названием) и Лобеке (в национальном парке). Все другие собранные образцы говорили о том, что ВИО-инфекция — довольно редкое явление, но вот образцы на юго-востоке Камеруна показали превалентность до 35 процентов. Однако даже там все было довольно «неровно», как выразился Кил.

— Мы могли собрать образцы у сотен шимпанзе, живущих на одном месте, и не получить ни одного положительного анализа.

Но вот стоит пройти немного к востоку, пересечь реку, снова собрать образцы, и превалентность резко подскакивает. Это было неожиданно. Особенно высокая заболеваемость обнаружилась в самом дальнем юго-восточном углу страны, где стекаются две реки, образуя клиновидный участок естественной государственной границы. Этот камерунский «клин» словно втыкается в территорию юго-восточного соседа, Республики Конго. А еще этот клин — горячая точка распространения ВИОcpz.

Второй сюрприз ждал Кила, когда он добыл фрагменты вируса из образцов, амплифицировал эти образцы, секвенировал их и скормил генетические секвенции программе, которая сравнивала новые полученные штаммы с другими известными штаммами ВИО и ВИЧ. Программа показывала свои сравнения в виде наиболее вероятной филогении — семейного древа. Кил вспоминал, как смотрел результаты одного шимпанзе, проходившего под кодовым именем LB7 — его фекалии были собраны в Лобеке.

— Мы были просто шокированы, — сказал он. — Вокруг моего компьютера собралось десять человек, и все хотели увидеть, на что же похожа эта секвенция.

Секвенция оказалась похожа на вирус СПИДа.

Когда компьютер обновил филогенетическое древо, изолят ВИОcpz от животного LB7 оказался отростком на той же маленькой веточке, на которой находились все известные человеческие штаммы ВИЧ-1 группы M. (Выражаясь научным языком, он принадлежал к той же кладе.) На тот момент это было «самым близким» совпадением, когда-либо найденным у дикого шимпанзе, сказал мне Кил.

— А потом мы нашли еще, понимаете? Чем глубже копали, тем больше находили.

Другие образцы, которые дали близкое сходство, тоже были взяты в той же самой маленькой области — на юго-востоке Камеруна. Пугающее, историческое откровение, которое взволновало Кила и его коллег.

— Как любит говорить Беатрис, такое невозможно придумать. Это слишком хорошо.

Их радость продержалась около десяти секунд, после чего все начали искать новые образцы и новые результаты. Если вы что и празднуете, то довольно сдержанно, объяснил мне Кил, — по крайней мере, до тех пор, пока вы не написали статью и не получили поздравительное письмо из редакции журнала Science.

Кил и его группы секвенировали целые геномы (а не только фрагменты) из четырех образцов, собранных в одной и той же местности, и снова провели генетический анализ. Новый ВИОcpz опять-таки оказался поразительно похож на ВИЧ-1 группы M. Сходство было таким близким, что не оставляло практически ни единого шанса, что какой-либо другой вариант, еще не открытый, может быть еще ближе. Лаборатория Беатрис Хан нашла географическое место зарождения пандемии.

96

Итак, уже известны где и когда. Эпидемия СПИДа началась с заражения одного человека от одного шимпанзе на юго-востоке Камеруна не позже 1908 г. (плюс-минус погрешность), и оттуда медленно, но неумолимо распространялась по миру. Остается лишь один вопрос: как?

Статья Кила была опубликована в Science 28 июля 2006 г. под названием «Chimpanzee Reservoirs of Pandemic and Nonpandemic HIV-1» («Шимпанзе — резервуары пандемических и непандемических штаммов ВИЧ-1»). Первым в списке авторов стоял Брэндон Кил, за ним шел обычный список соавторов, в том числе Марио Сантьяго, Мартина Петерс, несколько партнеров из Камеруна, а последней, как всегда, была Беатрис Хан. Данные были интересными, выводы — здравыми, формулировки — краткими и осторожными. Впрочем, под конец авторы все-таки не сдержались и сделали одно предположение:

«Мы продемонстрировали, что штамм ВИОcpzPtt, от которого произошел ВИЧ-1 группы M, принадлежит к вирусной линии, которая до сих пор встречается у обезьян вида P. t. troglodytes на юго-востоке Камеруна. Этот вирус, скорее всего, передавался локально. Оттуда он, похоже, по реке Санга (или другим притокам) добрался до реки Конго, а затем до Киншасы, где, скорее всего, и началась пандемия группы M»[220].

Но фраза «передавался локально» казалась слишком расплывчатой. Посредством какого механизма, в каких обстоятельствах? Как произошли эти ключевые события, как они разворачивались?

Сама Хан вместе с тремя соавторами ответила на эти вопросы еще в 2000 г., когда впервые высказала идею, что СПИД — зоонозное заболевание. «Правдоподобным механизмом передачи инфекции людям может служить непосредственный контакт с кровью и выделениями животных во время охоты, разделывания туш или другой деятельности (например, употребления в пищу сырого зараженного мяса»[221]. Она имела в виду «гипотезу раненого охотника». Позже она обратилась к этой гипотезе снова: «Самый вероятный путь передачи инфекции от шимпанзе к человеку — контакт с зараженной кровью и телесными жидкостями во время свежевания и разделывания дичи»[222]. Человек убивает шимпанзе, снимает шкуру, рубит на куски, и в это время происходит контакт крови с кровью через рану на руке. ВИОcpz пересекает межвидовой барьер от шимпанзе к людям, обосновывается в новом носителе и превращается в ВИЧ-1. Конкретных обстоятельств, конечно, мы никогда не узнаем, но сам механизм вполне правдоподобен и укладывается в известные факты. Некий вариант событий с раненым охотником, произошедших в лесу на юго-востоке Камеруна примерно в 1908 г., подходит и под данные Кила, и под расчеты Майкла Воробья. Но что дальше? У нас есть один человек, заразившийся на юго-востоке Камеруна.

— Если преодоление межвидового барьера случилось там, — спросил я у Беатрис Хан, — почему тогда эпидемия началась в Киншасе?

— Многие реки из того региона ведут в Киншасу, — ответила она. — И предположение — гипотеза — состоит в том, что вирус добрался туда именно в людях, а не в обезьянах. Это не обезьяна села в каноэ, чтобы нанести визит в Киншасу. Скорее всего, вирус туда принесли люди.

Да, есть, конечно, определенный небольшой шанс, что кто-то мог привезти в Киншасу живого зараженного шимпанзе прямиком из камерунского «клина», но, по словам Хан, «это крайне маловероятно». Скорее всего, вирус путешествовал именно посредством людей.

Сексуальные контакты в деревнях, по этой версии, поддерживали цепь инфекций, но едва-едва, и до резкой вспышки оставалось еще много времени. Когда кто-то умирал от иммунодефицита, его смерть ничем не выделялась среди смертей от прочих причин. Жизнь была тяжелой и полной опасностей, ожидаемая продолжительность жизни была недолгой и без этой новой болезни, и многие из первых ВИЧ-положительных людей, вполне возможно, умерли по другим причинам еще до того, как у них начинала отказывать иммунная система. Эпидемии не было. Но цепочка заражений не прерывалась. Показатель R_0 по-прежнему оставался больше 1,0. Вирус, похоже, путешествовал точно так же, как в основном тогда путешествовали и сами люди: по реке. Он выбрался из юго-восточной части Камеруна через верховья Санги, спустился к Конго, потом по реке

Конго добрался до Браззавиля и Леопольдвиля, двух колониальных городов на разных берегах озера, тогда еще известного как Стэнли-Пул.

— После того как вирус добрался до городов, — сказала Хан, — он получил возможность распространяться.

Но он по-прежнему двигался медленно, словно поезд, только-только отошедший от станции. В Леопольдвиле в 1908 г. жило меньше десяти тысяч человек, Браззавиль был и того меньше. Сексуальные нравы и динамичность отношений были не такими, как в захолустье, но пока что отличались еще не слишком сильно. Показатель R_0 по-прежнему держался где-то возле 1,0. Шло время, в города съезжалось все больше людей, которых привлекала возможность работать за жалование или продавать свои товары. Привычки и возможности менялись. В города приезжали не только мужчины, но и женщины, хотя и не в таком большом количестве, и довольно немалое их число занялось древнейшим ремеслом.

К 1914 г. в Браззавиле жило около шести тысяч человек, и он был «довольно тяжелым местом для миссионера», по словам одного шведского священника: «Сотни женщин, прибывших с верховий Конго, работают профессиональными проститутками»[223]. Мужское население включало в себя французских госслужащих, солдат, торговцев и рабочих, и, скорее всего, мужчин в городе было намного больше, чем женщин, потому что колониальная политика запрещала женатым мужчинам, прибывавшим на работу, брать с собой семьи. Такой половой дисбаланс привел к повышению спроса на коммерческий секс. Но формат сексуальных услуг в те ранние годы обычно отличался от того, что обычно представляется при слове «проститутка» — практически конвейерная эффективность, встречи вида «сунул, вынул и пошел» с большим количеством незнакомцев. Нет, то были одинокие женщины, которых на языке лингала называли ндумба, а по-французски фам либр, «свободными женщинами» (в отличие от жен и дочерей), которые оказывали своим клиентам множество самых разных услуг — от разговоров до секса, от стирки до готовки. У одной такой ндумбы могло быть всего два-три друга, которые регулярно посещали ее, поддерживая финансово. Другой вариант отношений — менажер, «домработница», которая жила с белым колониальным чиновником и занималась не только работами по дому. Да, это были коммерческие отношения, но они не были ни многочисленными, ни неразборчивыми, в общем, условий для широкого распространения заболевания, передаваемого половым путем, все еще не было.

На другой стороне озера, в Леопольдвиле, с численным неравенством полов все было еще хуже. Этот город был, по сути, трудовым лагерем, который контролировали администраторы-бельгийцы. Семьи там не приветствовались, и в 1910 г. мужчин в городе было в десять раз больше, чем женщин. Передвижение по окрестностям и вход в Леопольдвиль были ограничены, особенно для взрослых женщин, хотя некоторым женщинам удавалось достать фальшивые документы или скрываться от полиции. Для беспокойной девушки с живой фантазией, которую в деревне плохо кормили, да и обращались не лучше, работа ндумбой в Леопольдвиле могла казаться весьма привлекательным вариантом. Впрочем, даже в городе, где возбужденных мужчин было в десять раз больше, чем женщин, сексом за деньги все равно занимались не в борделях и не на улицах. У «свободных женщин» были особые друзья, клиенты, может быть, — даже несколько одновременно, но никаких головокружительных множественных сексуальных контактов по-прежнему еще не было. Один эксперт назвал это «проституцией с низким уровнем риска», — по крайней мере, с низким уровнем риска заразиться ВИЧ[224].

Еще в Леопольдвиле был оживленный рынок копченой рыбы. Там торговали слоновой костью, каучуком и рабами на экспорт, причем львиная доля доходов оседала в карманах белых концессионеров. Хотя между озером Стэнли и устьем реки располагались глубокий каньон и несколько непроходимых водопадов, отрезавших оба города от Атлантического океана, построенная в 1898 г. грузовая железная дорога пробила эту изоляцию и принесла с собой новые товары, оборот увеличился, в город начали съезжаться люди, и в 1920 г. Леопольдвиль стал новой столицей Бельгийского Конго вместо другого города вниз по реке. В 1940 г. его население составляло сорок девять тысяч человек. А потом начался демографический взрыв. Между 1940 г. и независимостью, объявленной в 1960-м, население города выросло почти на порядок, до почти четырехсот тысяч человек. Леопольдвиль превратился в Киншасу, африканский мегаполис двадцатого века, и жизнь в нем была уже совсем не такой, как в камерунской деревне. Десятикратный рост населения вкупе с соответствующими переменами в общественных отношениях многое объясняет в вопросе, почему ВИЧ «вдруг» начал распространяться. В 1959 г. вирусом был заражен мужчина, известный под кодом ZR59, а через год — женщина DRC60. К тому времени вирус уже настолько распространился, мутируя и меняясь, что DRC60 и ZR59 оказались заражены очень разными штаммами. Показатель R_0 уже намного превосходил 1,0, и новая болезнь начала распространяться — сначала по двум городам, а потом и за их пределы.

— Понимаете, — сказала Хан, — вирус просто оказался в нужном месте в нужное время.

Когда я прочитал статью Кила с данными о шимпанзе и их анализом в начале 2007 года, у меня отвисла челюсть, как в мультиках. Эти ребята нашли если не «нулевого пациента», то «нулевую точку». А когда я посмотрел на карту — рисунок 1 в статье Кила, где изображался камерунский «клин» и его окрестности, то увидел знакомые места. Деревню, в которой я ночевал. Реку, по которой поднимался на моторной пироге. Оказалось, что во время путешествий с Майком Фэем по бассейну Конго семь лет тому назад мы не только пересекли «страну Эболы», но и прошли очень близко от «колыбели СПИДа». Поговорив с Беатрис Хан, я решил снова туда вернуться — в целях собственного просвещения.

97

Мы выехали на восток из Дуалы в побитом, но надежном грузовике «Тойота» на рассвете, чтобы не застрять в пробках; наши пожитки лежали, спрятанные под брезентом, в кузове грузовика. Моис Чуйалё был моим водителем, Невиль Мба — посредником в Камеруне, а Макс Мвири из Республики Конго поехал с нами, чтобы помогать, когда мы въедем в его страну в рамках запланированного мной сумасшедшего кругового маршрута. Мы с Максом прилетели из Браззавиля прошлой ночью. Мы вчетвером очень хорошо пообщались, и нам не терпелось отправиться в путь после всей подготовительной суеты. Мы проехали мимо закрытых магазинов и рекламных щитов к восточной границе города, где было уже полно машин, накрытых голубой дымкой выхлопов из дизельных двигателей, а окраинные рынки уже открылись, и на них продавали буквально все, от ананасов до деталей телефонов. Шоссе N3 вело к Яунде, столице Камеруна, а оттуда мы собирались поехать дальше по другому широкому двухполосному шоссе.

Во время остановки в Яунде, примерно в полдень я познакомился с Офиром Дрори, главой необычной группы активистов под названием LAGA («Организация по защите последних человекообразных обезьян»), которая помогает государственным агентствам Центральной Африки проводить в жизнь законы по защите дикой природы. Я хотел пообщаться с Дрори, потому что знал, что LAGA уделяет особое внимание проблеме убийства обезьян на мясо. Дрори оказался худым израильтянином с темными, внимательными глазами и маленькой бородкой. Черная рубашка, черные джинсы, черные волосы, заплетенные в хвостик, и серьга в ухе делали его больше всего похожим на рок-музыканта или, по крайней мере, модного официанта из Нью-Йорка. Но человеком он оказался очень серьезным. В Африку Дрори приехал в восемнадцать лет в поисках приключений; он боролся за права человека в Нигерии, потом перебрался в Камерун, занимался горилла-журналистикой (или, может быть, он имел в виду герилья-журналистику?), после чего стал пламенным борцом с браконьерами. По словам Дрори, он основал LAGA, потому что антибраконьерские законы в Камеруне практически не соблюдаются, причем много лет. Сейчас группа обеспечивает техническую поддержку расследований, рейдов и арестов. В Камеруне разрешено охотиться для пропитания на дукеров и других животных, живущих в стране в изобилии и не защищенных Красной книгой, но вот человекообразные обезьяны, слоны, львы и несколько других видов защищены законом — и в последнее время эти законы постепенно начинают соблюдать. Преступников наконец-то начали арестовывать и сажать в тюрьмы за торговлю мясом обезьян и другой контрабандной дичью. Дрори дал мне выпуск газеты LAGA, в котором описывались усилия по борьбе с охотой на шимпанзе и горилл, и предупредил, чтобы я не верил мифу, что на обезьян охотятся исключительно голодающие местные жители. На самом деле, сказал он, местные жители едят дукеров или крыс, или белок, или мартышек, — если вообще едят мясо, — а вот всякие запретные деликатесы вроде конечностей шимпанзе, кусков слоновьего мяса, стейков из гиппопотама увозят в дорогие рестораны в городах — и закупочные цены у этих ресторанов настолько высоки, что оправдывают даже риск браконьерства и нелегальной перевозки.

— Настоящие деньги можно заработать только на редких видах, — объяснил он. — Тех, которые защищены законом.

Звучало все очень похоже на «Эру Дикого вкуса» на юге Китая.

В газете Дрори было написано о рейде на потайной склад на вокзале, которым пользовались как минимум три продавца; в комнате стояли шесть холодильников, и среди контрабандного товара обнаружилась рука шимпанзе. Другой налет — на наркоторговца, у которого в машине вместе с пятьюдесятью килограммами марихуаны обнаружилась молодая шимпанзе с пулевым ранением, — показал, что нелегальная коммерция может быть весьма разнообразной. А если мясо шимпанзе идет туда, куда идут деньги, то вместе с ним наверняка идут и вирусы шимпанзе.

— Если вы думаете об инфекциях, — сказал он, понимая, что именно о них я и думаю, — то они бывают не только в деревнях.

Любой шимпанзе, убитый на юго-востоке страны, в том числе и ВИО-положительный, может легко оказаться здесь, в Яунде, и его продадут на мясо в темном переулке или подадут в качестве блюда в каком-нибудь подпольном ресторане.

Мы выехали из города вскоре после полудня, направляясь дальше на восток, навстречу целой процессии из лесовозов, нагруженных до отказа пятью-шестью гигантскими стволами. Где-то тут, в редконаселенном уголке страны, вырубают старые леса. Примерно на закате мы добрались до города Абонг-Мбанг и остановились в лучшей местной гостинице — это значило, что там есть проточная вода, а на потолке в номере — лампочка. Рано утром на следующий день, примерно в часе езды от Абонг-Мбанга асфальтовая дорога закончилась, но лесовозы продолжали ехать нам навстречу — теперь по ржаво-красной глине. К полудню воцарилась экваториальная жара, а там, где нам попадались дождики, от дороги шел красный пар. В остальном же вокруг было настолько сухо, что красная глиняная пыль, которую поднимали проезжающие машины, оседала на придорожных деревьях подобно кровавому инею. Потом мы приехали к полицейской заставе, и нас ждал рутинный, но раздражающий обыск. Невиль справился великолепно: сделал два звонка влиятельным знакомым, отказался давать взятку, которой от нас ожидали, но мы тем не менее получили обратно паспорта всего через час. Этот парень крут, подумал я. Дорога сузилась еще сильнее, превратившись в оранжево-красную полоску земли чуть шире лесовоза, так что нам приходилось жаться к обочине всякий раз, когда мы встречали очередной грузовик, а с обеих сторон все ближе подступал лес. Примерно к полудню мы пересекли реку Кадеи, зеленовато-коричневую, медленную, уходящую в юго-восточном направлении; она напомнила нам, что сейчас мы уже в верховьях бассейна Конго. Деревеньки, через которые мы проезжали, становились все меньше и беднее на вид — совсем мало садов, почти нет скота, не торгуют ничем, кроме разве что бананов, манго или мисок с белыми чипсами из кассавы, сиротливо стоящих на столике, за которым никто не следит. Иногда дорогу перебегала коза или курица. Кроме лесовозов, нам стали попадаться и обычные грузовики с плоскими платформами, перевозящие доски; я вспомнил рассказы, что в таких грузовиках иногда тайком перевозят дикое мясо на черные рынки Яунде и Дуалы. (Фотограф и активист Карл Амманн рассказал об этой тактике, предъявив фотографию, сделанную на перекрестке дорог здесь, на юго-востоке Камеруна: водитель выгружал руки и ноги шимпанзе из моторного отсека своего лесовоза. Эта фотография была опубликована в книге Дейла Питерсона Eating Apes («Поедание человекообразных обезьян»); по подсчетам Питерсона, люди, живущие в бассейне Конго, ежегодно употребляют в пищу около 5 миллионов метрических тонн дичи. Немалая часть этого дикого мяса, — хотя никто точно не знает, какая, — выезжает из лесов контрабандой, на лесовозах.) Кроме грузовиков, на этой грунтовой дороге сегодня практически не было ни одной машины. К концу дня мы добрались до Йокадумы, городка с населением в несколько тысяч человек. Название города переводится как «Упавший слон», — скорее всего, первоначально оно означало место, где удалось добыть слона[225].

Мы нашли местное отделение Всемирного фонда дикой природы; там нас встретили два серьезных камерунца, Закари Донгмо и Ансон Нжифорти. Закари показал мне цифровую карту, на которой было указано распределение гнезд шимпанзе в юго-восточном регионе страны, в том числе в трех национальных парках — Бумба-Бек, Нки и Лобеке. Гнездо шимпанзе — это просто небольшая платформа из сплетенных веток, часто — в развилке небольшого дерева, как раз достаточных размеров, чтобы обезьяна могла на ней спокойно спать. Каждая обезьяна делает себе ночью такое гнездо; матери обычно спят в одном гнезде с младенцами. Подсчет этих гнезд, которые обычно остаются нетронутыми много недель после того, как их однажды использовали, помогает биологам приблизительно оценить популяцию шимпанзе. Закономерность на карте Закари была ясна: высокая плотность гнезд (и, соответственно, шимпанзе) в парках, низкая плотность — вне парков и вообще ни одного гнезда — вблизи дорог, ведущих к Йокадуме. Причина — вырубка лесов и охота. Лесорубы прокладывают в лесах дороги, по которым приходят охотники с огнестрельным оружием, и дикие животные отступают. Закари и Ансон объяснили, что торговля идет в основном неформальная, импровизированная.

— Чаще всего нелегальная торговля происходит при личных встречах, — сказал Ансон. — Приходит к вам браконьер и говорит: «У меня есть мясо».

В коммерческих процессах активно участвуют и женщины, добавил он: немалая часть продаж обеспечивается коробейницами, женщинами, которые ходят между деревнями и торгуют вразнос. В открытую они предлагают ткани или пряности, или другие «нормальные» товары, а из-под полы — дикое мясо. Коробейница покупает мясо прямо у охотника, часто расплачиваясь пулями или дробью, и продает любому, кто проявит интерес. Торговля идет довольно бойкая, у многих из этих женщин есть мобильные телефоны. А для вывоза мяса, сказал Ансон, используются самые разные трюки. Его, например, складывают в грузовики со стручками какао, одной из важных статей экспорта в регионе. Полицию и егерей иногда предупреждают заранее, так что они могут остановить грузовик и обыскать его, но не без риска для себя. Если вы остановите грузовик, потребуете разгрузить его, но не найдете никакой контрабанды, по словам Ансона, «…на вас могут подать в суд. Информация должна быть очень хорошей». Вот почему организация Офира Дрори оказалась такой полезной.

— Большинство браконьеров, — добавил Закари, — принадлежат к племени како, народу с севера страны, который любит дикое мясо. Многие из них перебрались сюда, на юго-восток, благодаря семейным связям или возможностям для охоты. Традиции местного племени бака, с другой стороны, запрещают есть обезьян, потому что их считают слишком похожими на людей. Собственно, в этих местах, как предположил Закари, человекообразных обезьян едят даже реже, чем в других регионах страны, не считая ритуального употребления частей тела обезьян народом баквеле во время церемонии инициации мальчиков-подростков.

Именно из этого комментария, сделанного походя, я впервые услышал о ритуале народа баквеле, который называется бека.

Мы задержались в Йокадуме на две ночи и один день — достаточно, чтобы я успел обойти немощеные улицы, полюбоваться бетонной статуей слона на главной площади города, сфотографировать несчастного панголина, которого готовились забить на мясо, и встретиться с одним товарищем, который рассказал мне больше о ритуале бека. Этот человек (его имя я опущу) написал небольшой доклад на эту тему, который отказалась публиковать его организация. Он подарил мне распечатку. Да, сказал он, народ баквеле, живущий тут, на юго-востоке, использует в своих церемониях мясо шимпанзе и горилл. Особенным спросом пользуются руки. Из-за этого, сказал он, «шимпанзе становится все меньше и меньше». Их стало так мало, что в качестве замены приходится использовать руки горилл.

В его докладе описывалась типичная церемония бека, с зарезанными овцами и курами, шеей сухопутной черепахи (потому что она формой напоминает пенис) и «юными девственницами», которые наблюдают за происходящим. Долгая прелюдия затягивается до четырех утра. Мальчика, который проходит инициацию, одевают в листья и дают ему наркотики, чтобы он не уснул. Всю ночь бьют барабаны, а потом, незадолго до рассвета, мальчика отводят в особую область леса, где он должен встретить двух шимпанзе. То, что происходит дальше, отчасти напоминает символическую постановку, отчасти — кровавую реальность. «Звонят в гонг, — говорил вождь баквеле, на основе рассказа которого и был написан доклад, — из леса звучит голос, и на него отвечают два шимпанзе. Первым выходит самец и касается головы мальчика. Потом, через несколько минут, выходит самка, и мальчик должен ее убить». На рассвете мальчик купается, а потом не спит до конца следующего дня, расхаживая туда-сюда в нетерпении; в конце концов, к нему приходит резник с самодельным ножом. «Моя рана от обрезания потом не затягивалась еще 45 дней», — рассказывал один из прошедших ритуал. Но теперь он стал мужчиной, а не мальчиком. В неопубликованном докладе также говорилось:

«До недавнего времени племя баквеле использовало для этого ритуала шимпанзе. Они утверждают, что двух шимпанзе достаточно для проведения ритуального обрезания 36 человек. Они ампутируют руки шимпанзе. Эту часть тела съедают старейшины деревень. В последнее время, впрочем, из-за недостатка шимпанзе баквеле перешли на горилл»[226].

Один браконьер недавно сбежал от егерей, бросив свой мешок с мясом; там нашли восемь рук горилл. Эти руки собирались использовать для ритуала бека. «Для проведения нашего ритуала мы не можем обойтись без этих животных», — жаловался вождь баквеле.

Я не хочу, чтобы мое отношение к культуре баквеле выглядело снисходительным, но все-таки разделывание шимпанзе и поедание их рук во время древнего и кровавого ритуала — это отличный способ заразиться ВИОcpz. С другой стороны, в таком суровом и голодном краю, как юго-восток Камеруна в 1908 г., причиной первого заражения вполне мог стать и банальный голод, а не сложные ритуалы.

98

Еще в пятидесяти километрах к югу, на перекрестке под названием Мамбеле, где круговое движение обозначено тремя поставленными друг на друга шинами грузовика, мы поужинали при свете керосиновой лампы в маленькой столовой, отведав копченой рыбы (по крайней мере, я надеюсь, что это была копченая рыба) в арахисовом соусе и теплого пива «Мютциг». Именно здесь Карл Амманн сфотографировал руки шимпанзе, спрятанные под капотом грузовика-лесовоза. А еще именно это место, среди прочих, было указано в статье Брэндона Кила о происхождении ВИЧ-1 от вируса шимпанзе. В образцах фекалий шимпанзе, взятых в этих местах, обнаружилась высокая превалентность самой судьбоносной из форм вируса. «Нулевая точка» пандемии СПИДа находилась где-то очень близко.

После ужина я и мои товарищи вышли на улицу, чтобы полюбоваться небом. Хотя на дворе был вечер субботы, фонари на перекрестке Мамбеле были неяркими, и, несмотря на их свет, мы видели не только Большую Медведицу, Пояс Ориона и Южный Крест, но и Млечный Путь, который проходил дугой над нашими головами, словно нарисованный блестящей краской. Когда из центра города видна галактика, ты осознаешь, в какое же захолустье попал.

Через два дня в скромном здании поблизости, которое служило штаб-квартирой национального парка Лобеке, я встретился с conservateur (директором) парка, приятным лысым мужчиной по имени Альбер Мунга, одетым в рубашку с цветочным узором и брюки с (другим) цветочным узором. Он отстраненно сидел за столом несколько минут, перебирая бумаги, прежде чем снизойти до меня, да и на вопросы о шимпанзе поначалу отвечал с прохладцей. В его кабинете вовсю трудился кондиционер, так что прохладной была вся атмосфера. Но примерно через полчаса мистер Мунга все же потеплел ко мне, стал менее напряженным и поделился некоторыми данными и своими опасениями. Популяция человекообразных обезьян (шимпанзе и горилл) в парке резко снизилась по сравнению с 2002 годом, сказал он мне: примерно с 6300 особей до 2700. Главная проблема — браконьеры; по его словам, в основном они приходят с восточной границы парка, реки Санга — она же одновременно служит северо-восточной границей Камеруна. За рекой Санга лежит Центральноафриканская Республика, а немного южнее — Конго; в этих двух странах за последние двадцать лет вспыхивали революции и войны. Вместе с политическими конфликтами в регион пришло военное оружие (особенно много здесь автоматов Калашникова), так что защищать животных стало намного сложнее. Банды хорошо вооруженных браконьеров пересекают реку, выкашивают слонов и всех остальных, кого увидят, забирают бивни и мясо слонов, отрубают руки и ноги обезьян, маленьких зверей уносят целиком, а потом убегают обратно на другой берег реки. Или же просто везут добычу в лодке вниз по течению.

— По Санге возят очень много дикого мяса, — рассказал мне Мунга. — Конечный пункт перевозок — Весо.

Город Весо в соседней Республике Конго, речной порт, где живет около двадцати восьми тысяч человек, — крупный торговый узел в верховьях Санги. Я вовсе не случайно собирался побывать и там.

Выйдя из кабинета мистера Мунги, я задержался ненадолго в коридоре, рассматривая плакат со зловещими иллюстрациями и предупреждением на французском языке: «la diarrhea rouge tue!» («Кровавый понос убивает»). Сначала я подумал, что имеется в виду Эбола, но нет. «Grands Singes et VIH/SIDA», — было написано чуть ниже мелким шрифтом: («Человекообразные обезьяны и ВИЧ/СПИД»). Мультяшные, но совершенно не смешные рисунки на плакате рассказывали мрачную историю о связи между мясом обезьян и la diarrhea rouge. Я задержался у плаката достаточно долго, чтобы осознать, как же странно он выглядит, на мой взгляд. В других странах на плакатах, предупреждающих об опасности СПИДа, большими буквами пишут: «Занимайтесь безопасным сексом! Надевайте презервативы! Пользуйтесь только одноразовыми шприцами!» А здесь предупреждение совсем другое: «Не ешьте обезьян!»

Мы поехали дальше, по проселочной дороге между стенами зелени, забираясь все глубже в юго-восточный «клин» Камеруна. Южная граница страны здесь проходит по реке Нгоко, которая течет на восток и впадает в Сангу. Нгоко, согласно местным преданиям, — одна из самых глубоких рек Африки, но если это действительно так, то под водой должен прятаться какой-то узкий и длинный каньон, потому что в ширину она от силы метров семьдесят. Мы доехали до нее где-то в середине дня и остановились в городке Молунду, неухоженном местечке, которое расположено на возвышающихся над рекой холмах. Практически из любого места Молунду можно увидеть территорию Конго на другом берегу реки — она настолько близко, что тихими вечерами даже слышно жужжание бензопил нелегальных дровосеков, работающих под покровом ночи. Эти «дровяные браконьеры», как рассказали мне, валят деревья прямо в воду и связывают в плоты, а потом сплавляют эти плоты в Весо, где оператор лесопилки, не задавая лишних вопросов, платит наличными. Опять Весо — перевалочный пункт контрабанды. На той стороне реки нет ни государственных чиновников, ни законов, ни торговцев древесиной, защищающих свои интересы, — по крайней мере, если верить слухам на этой стороне реки. Мы добрались до пограничной зоны, еще немного диковатой и суровой.

На следующий день рано утром мы пошли на рынок и стали смотреть, как торговцы раскладывают свои товары аккуратными кучками и рядами: арахис, тыквенные семечки, плоды масличной пальмы, чеснок и лук, клубни маниоки, плантаны, огромных улиток и копченую рыбу, куски мяса. Я держался подальше от мясных прилавков, отдав расследование на откуп Невилю и Максу. По большей части предлагали попробовать копченого дукера; обезьянье мясо прямо на прилавках не лежало, и даже для панголинов, как сказал Невилю один из продавцов, сейчас не сезон. Я другого и не ждал. Такой ценный товар, как туша шимпанзе, продают только с глазу на глаз, скорее всего, по предварительной договоренности, а не выкладывают на всеобщее обозрение на рынке.

Вниз по течению от Молунду находится последний камерунский аванпост на реке Нгоко — Кика, городок дровосеков с большой лесопилкой, где работают сотни местных жителей и живут их семьи, а также гаревой взлетно-посадочной полосой, построенной для удобства начальства. Вдоль реки дороги не было (с другой стороны, а зачем она здесь? Река сама по себе уже дорога), так что нам пришлось добираться туда кружным путем. Прибыв в Кику, мы тут же отправились в полицейский участок, небольшую хижину близ реки, которая одновременно служила таможней. Офицер по имени Экеме Жюстен, проснувшись, натянул желтую футболку и совершил необходимую мне и Максу формальность: поставил в наших паспортах штамп sortie de Cameroon («выезд из Камеруна»). Офицер Жюстен, получив плату за работу штемпелем, стал нам замечательным другом и радушным хозяином: разрешил поставить палатку прямо возле полицейского участка и помог найти лодку. Он ушел в город вместе с Невилем, нашим главным посредником, и к заходу солнца они сумели зафрахтовать десятиметровую деревянную пирогу с подвесным мотором, на которой мы с Максом могли добраться до Весо.

На следующий день я встал в пять утра и собрал палатку, с нетерпением ожидая возможности замкнуть свою большую петлю и вернуться в Конго. Потом мы долго ждали под сильным утренним дождем. Наконец, прибыл наш лодочник, апатичный молодой человек по имени Сильвен, одетый в зеленый спортивный костюм и шлепанцы; он поставил на пирогу мотор и отшвартовал ее от берега. Мы погрузили наши пожитки в лодку, накрыли их брезентом, чтобы они не промокли, и, тепло попрощавшись с верными Невилем и Моисом, а также офицером Жюстеном, отплыли, поймав сильное течение на Нгоко, и пошли вниз по течению. Для меня, конечно, это путешествие было, в первую очередь, связано с «гипотезой раненого охотника». Я хотел сам преодолеть тот путь, который прошел ВИЧ-1 от своего источника, и представить себе, как именно он продвигался по этому пути.

99

Давайте проявим к нему должное уважение: это не просто раненый охотник, это Раненый Охотник. Если предполагать, что он жил где-то в этих местах в первом десятилетии XX в., он, скорее всего, поймал шимпанзе с помощью силка, сделанного из лесной лианы, или еще какой-нибудь ловушки, а потом убил животное копьем. Возможно, он был из племени бака — жил независимо вместе с большой семьей в лесу или был кем-то вроде крепостного под «защитой» вождя-банту. Но, скорее всего, к этому племени он не принадлежал, — по крайней мере, если верить тому, что я узнал об отношении бака к употреблению в пищу обезьян. Скорее всего, он был из народов банту — мпимо, како или какой-нибудь еще этнической группы, обитавшей в верховьях бассейна Санги. А может быть, он даже принадлежал к племени баквеле и был как-то связан с ритуалом бека. Ни его личность, ни даже этническое происхождение установить невозможно, но в этом юго-восточном уголке страны, именовавшемся тогда Германский Камерун, было немало возможных кандидатов. Мне представляется, что Охотник обрадовался и немного испугался, найдя в своем силке шимпанзе. Он показал себя успешным охотником, кормильцем, полезным членом своего маленького общества, — и он еще не был ранен.

Шимпанзе, пойманный за руку или за ногу, тоже был в ужасе, когда к нему приблизился человек, — но еще он был разгневан, силен и опасен. Может быть, Охотник убил его, не пострадав; если так, ему повезло. Может быть, случилась кровавая драка, и шимпанзе больно избил или даже укусил его. Но, так или иначе, Охотник победил. Потом он разделал добычу, скорее всего, прямо на месте (выбросив требуху, но не внутренние органы, которые очень ценились, — особенно сердце и печень), с помощью мачете или железного ножа. В какой-то момент во время разделки, возможно, когда пытался разрезать грудину обезьяны или вытащить руку из сустава, он порезался.

Я представляю себе длинную, узкую рану, которая тянется по тыльной стороне ладони до сочленения большого и указательного пальцев; кожа расходится в стороны, обнажая розовую, беззащитную плоть, незадолго до того, как он увидел или почувствовал порез — нож был очень острым. А потом у него почти сразу пошла кровь. Через несколько секунд ему стало больно. Но Раненый Охотник продолжил работу. Ему уже приходилось обрезáться ножом, и это, конечно, было неприятно, но он слишком радовался богатой добыче. Его кровь текла из раны и смешивалась с кровью шимпанзе, кровь шимпанзе смешивалась с его кровью, и он не мог уже отличить, где чья. Его руки были перепачканы по локоть. Он вытер руку. Кровь снова сочилась из раны, в нее снова попадала кровь шимпанзе, и он снова ее вытер. Он не мог знать — у него не было языка, слов, мыслей, чтобы даже осознать это, — что это животное больно вирусом иммунодефицита обезьян. В 1908 году о таком ничего не знали.

Вирус шимпанзе попал в его кровеносную систему. Он получил немалую дозу. Вирус обнаружил, что его кровь мало отличается от крови шимпанзе, и сумел там обосноваться. Ладно, я и тут поживу. Он занялся тем же, чем занимается любой ретровирус: проникал в клетки, преобразовывал свой РНК-геном в двухцепочечную ДНК, потом проникал еще глубже, в ядра клеток, и вставлял свою ДНК в ДНК-геном этих клеток. Его главными целями стали T-лимфоциты иммунной системы. Один белковый рецептор (CD4) на поверхности этих клеток в организме Раненого Охотника не слишком отличался от похожего рецептора (другого вида CD4) на T-лимфоцитах убитого шимпанзе. Вирус прикрепился к ним, вошел в человеческие клетки и обосновался, как у себя дома. Попав в клеточный геном, он остался там навсегда. Это часть программы. Он мог размножаться двумя способами: делением клеток (каждый раз, когда зараженный T-лимфоцит делился, ретровирусный геном тоже копировался) и активацией своего маленького субгенома: новые вирионы покидали T-лимфоцит и уплывали прочь, чтобы напасть на новые клетки. Раненый Охотник был инфицирован, хотя, не считая пореза на руке, чувствовал себя хорошо.

Забудьте о Гаэтане Дюга. «Нулевым пациентом» стал этот человек.

Может быть, он отнес тушу шимпанзе или ее части обратно в свою деревню, чтобы отпраздновать, — как много лет спустя мальчишки из Майибу-2 принесли в деревню тушу шимпанзе, инфицированного Эболой. Может быть, если он был из племени бака, то доставил ее своему вождю-банту — все равно сам он обезьяну есть не собирался. Если он и сам был банту, то его родные и друзья устроили пир. Или, может быть, шимпанзе вообще оказался случайной богатой добычей, за которую можно было получить большую прибыль. Если сезон был успешным, и ему удалось убить несколько дукеров или мартышек, лесные фрукты и клубнеплоды росли в изобилии, а маниок дал богатый урожай, так что семья не голодала, он мог отнести шимпанзе на рынок, похожий на тот, что действует в Молунду, и обменять мясо на деньги или ценную вещь, например, более качественный мачете. В этом случае мясо расфасовали и распродали, и его ели еще много людей — в жареном, копченом или вяленом виде. Но, поскольку этот вирус обычно передается через кровь или половым путем, а не через желудочно-кишечный тракт, вполне возможно, никто из этих людей не получил заразной дозы вируса, если только сырое мясо не касалось раны на коже или язвочки во рту. Человек может проглотить немало частиц ВИЧ-1, но если эти вирионы попадут в желудочный сок, а не в кровь, то вряд ли смогут обосноваться в организме и размножиться. Давайте предположим, что мясо этого шимпанзе ели пятнадцать человек, и никто из них не заразился. Все они были ВИЧ-отрицательными. Вот им повезло. Предположим, что только Раненый Охотник заразился непосредственно от шимпанзе.

Шло время. Вирус жил и размножался в его организме. В первые шесть месяцев он был крайне заразен, потому что вирионы содержались в его крови в изобилии; потом виремия снизилась — иммунитет пока еще работал. Сам Охотник ничего не заметил. Он заразил вирусом свою жену, а потом — еще одну из четырех женщин, с которыми занимался сексом. Он пока что еще не страдал от иммунодефицита. Он был сильным, активным малым, продолжал охотиться в лесу. У него родился сын. Он пил пальмовое вино и смеялся с друзьями. А потом, скажем, через год, он умер страшной смертью во время охоты на слона — еще более опасного занятия, чем разделывание больных шимпанзе. Их было семеро, все — вооруженные копьями, и раненый слон успел убить именно его. Бивень проткнул ему живот, пригвоздив его к земле. От бивня в земле осталось отверстие — словно кто-то забил туда окровавленный кол, а потом вынул. Ни у мужчин, которые принесли его тело в родную деревню, ни у женщин, готовивших его к погребению, не было открытых ран, так что они не заразились. Его сын родился ВИЧ-отрицательным.

Вдова Раненого Охотника нашла себе нового мужа. Он был обрезан, на его гениталиях не было язвочек, а еще он был крайне удачлив — и так и не заразился. У другой женщины, заразившейся от Раненого Охотника, было несколько мужчин. Один из них заразился от нее. Этот мужчина был местным князьком, у которого было две жены, а иногда он пользовался и правом первой ночи с местными девушками; он заразил обеих жен и одну из девушек. Жены вождя остались ему верными (неважно, по любви или по принуждению), так что никого не заразили. Инфицированная девушка вышла замуж. И так далее, и так далее. Думаю, вы примерно поняли суть. Хотя половым путем этот вирус довольно неэффективно передается от женщины к мужчине и не совсем эффективно — от мужчины к женщине, даже этого оказалось достаточно. Через несколько лет инфицированы были уже человек десять, а со временем — и больше, но ненамного. Общественная жизнь была ограничена малыми размерами населения, отсутствием возможностей и в какой-то степени — нравами. Вирус выживал, его показатель R_0 едва поднимался выше 1,0. Он попал в другую деревню в процессе соседских взаимоотношений, потом — в третью, но и там тоже распространялся небыстро. Никто не заметил волны неожиданных смертей. Вирус тихо тлел как эндемичная инфекция с малой превалентностью среди населения этого маленького клочка территории между рекой Нгоко и верховьями Санги, где жизнь была тяжелой и недолгой. Люди умирали молодыми от самых разных несчастий и недугов. Если ВИЧ-положительного юношу убивали в драке, никто ничего не знал о его крови — ну, кроме того, что она пролилась перед смертью. Если молодая ВИЧ-инфицированная женщина умирала от оспы во время эпидемии, после нее тоже не оставалось никакой необычной истории.

В немногих случаях в эти ранние годы инфицированный человек мог все же дожить до проявлений иммунодефицита. Но на этот случай и в деревне, и в лесу вокруг нее пряталось множество микробов, которые готовы были быстро его убить. Это тоже не показалось бы чем-то необычным. Люди умирали от малярии, туберкулеза, пневмонии, безымянных лихорадок. Тогда это была норма жизни. Возможно, кто-то из них смог бы выздороветь, если бы их иммунная система была в порядке, но никто не замечал новой болезни. А если кто-то и заметил, то записей об этом не осталось. Недуг оставался невидимым.

Тем временем и сам вирус уже начал адаптироваться к новому носителю. Он часто мутировал. Работал естественный отбор. Повышенная способность размножаться в клетках человека привела к повышенному уровню ви-ремии, возможно, эффективность передачи тоже возросла. К тому времени он уже окончательно превратился в вирус, известный нам как ВИЧ-1 группы M. Заражающий людей патоген, редкий, необычный, циркулирующий на юго-востоке Камеруна. Прошло, может быть, еще лет десять. Микроб выжил. Люди, скорее всего, заражались ВИОcpz и раньше (многих шимпанзе разделывали на мясо, многие охотники могли порезаться в процессе), вирус даже мог на какое-то время задержаться в людях, но цепочки заражений оставались локальными и короткими. Тлеющая вспышка всегда заходила в тупик. А на этот раз — не зашла. Прежде чем вирус успел зайти в тупик, на сцену вышел еще один человек. Это, конечно, тоже гипотеза, но неплохо соответствующая фактам. Этого человека я назову Путником.

Путник не был охотником. По крайней мере, не слишком умелым и охотился нечасто. Он был силен в другом. В своем воображении я вижу его рыбаком. Он жил не на лесной полянке, подобной Мамбеле, а в рыбацкой деревне, стоящей на реке Нгоко. Мне представляется, что он с детства обожал реку; он отлично плавал и рано научился управлять лодкой. Он владел хорошим каноэ, прочным, длинным, которое сам выдолбил из красного дерева, и проводил в нем целые дни. Он был молод, не имел ни жены, ни детей, зато его манили приключения. Он еще в детстве превратился в нелюдима: его отец умер, а мать презирала вся деревня, обвинив в колдовстве из-за одного несчастного случая и затаенной обиды. Для Путника это стало тяжелой личной травмой; он, в свою очередь, презирал жителей деревни — пусть катятся ко всем чертям, — и решил идти своим путем. Ему нравилось одиночество. Он не следовал ритуалам баквеле и не делал обрезания.

Путник питался рыбой. Собственно, он мало что ел, кроме рыбы и бананов — и иногда еще кассавы, которую сам не выращивал и не перерабатывал, но ее легко было получить в обмен на рыбу. Ему нравился вкус, нравилась рыбалка, а рыбы всегда было в достатке. Он знал, где найти рыбу, как поймать ее, знал много разных видов и названий. Он пил воду из реки. Этого было достаточно. Он не делал пальмового вина и не покупал его. Он был вполне самодостаточен в своем маленьком мирке.

Я представляю, как он носил рыбу матери и двум ее младшим детям — верный сын, пусть и изгой в деревне. Его мать по-прежнему жила на окраине старой деревни. Избыток улова Путник вялил на стойках или, в сезон дождей, коптил на огне в своем одиноком лагере. Иногда он уходил довольно далеко на веслах вверх по течению или дрейфуя вниз по течению, чтобы продать свой улов в одной из торговых деревень. Так он узнал, сколько возможностей открывается, если торговать за наличные деньги. Тогда преобладающей валютой служили медные палочки или ракушки каури, возможно, он даже видел настоящие дойчмарки. Он купил несколько стальных крючков и леску фабричного изготовления, которую привезли из самого Марселя. Леска его разочаровала, а вот крючки оказались отличными. Однажды он спустился вниз по течению до места впадения в Сангу, намного более крупную и полноводную реку, вдвое шире Нгоко, и плыл по ее течению целый день — пьянящий, устрашающий опыт. На правом берегу реки он увидел город — Весо, большой, обладающий не слишком хорошей репутацией; он обошел его, держась середины реки. В конце дня он остановился и лег спать на берегу, а на следующий день отправился в обратный путь — ему хватило испытаний. Ему понадобилось четыре дня отчаянной работы веслами, чтобы вернуться обратно, держась у берега (от Весо, впрочем, он снова отошел далеко) и борясь с водоворотами, но Путник сумел вернуться обратно и очень обрадовался, снова оказавшись в своем мирке, на маленькой реке Нгоко. Добравшись до своего лагеря, он был уже куда больше уверен в себе. Это случилось, предположим, в долгий засушливый сезон 1916 года.

В другой раз он пошел на веслах вверх по течению и добрался до Нгбалы, речного порта в нескольких милях выше по течению, чем Молунду. И именно возвращаясь из этого путешествия, как я предполагаю, он задержался в Молунду и там, ночью, прямо в лодке, пришвартованной к берегу в тихом заливчике недалеко от границ города, переспал с женщиной.

Она была у него не первой, но оказалась совсем не такой, как деревенские девушки. Она и сама была речной торговкой-коробейницей, на несколько лет старше него и намного опытнее. Она ходила вверх и вниз по Нгоко и Санге, зарабатывая своим умом, товарами, а иногда и телом. Путник не знал ее имени. Она ему не сказала. Она была общительной и игривой, почти красоткой. Он не слишком ценил красоту. На ней было яркое платье в горошек — с фабрики, не домотканое. Должно быть, он ей понравился — или, по крайней мере, она осталась довольна, — потому что на следующий день в сумерках она снова вернулась в его лодку, и они снова предались утехам — три раза за ночь. Она выглядела здоровой, весело смеялась, была сильной. Он считал, что ему очень повезло той ночью — повезло встретиться с ней, произвести на нее впечатление, получить бесплатно то, за что другие мужчины платили. Но ему не повезло. У него была небольшая открытая ранка на половом члене — едва заметная царапинка, он зацепился за колючку, когда вылезал из воды после купания в реке. Никто не может точно сказать, даже в такой гипотетической ситуации, что сделало его уязвимым — то, что он не был обрезан, или царапина от колючки, или еще что-нибудь. Он дал женщине несколько копченых рыб. А она наградила его вирусом.

Она не желала ему никакого зла, не была она и безответственной. Несмотря на то, что подмышки у нее воспалились и побаливали, она даже не подозревала, что больна. Или чем больна.

100

Путешествие по реке через тропические джунгли — успокаивающий, гипнотический процесс. Вы смотрите на стены из зелени, проплывающие мимо, но при этом — если только проток не такой узкий, что вас замечают мухи цеце и налетают с берегов, — почти не страдаете от дискомфорта. Поскольку река естественным образом ограничивает лес и полностью освещается солнцем, а не закрыта плотным пологом, растительность здесь особенно обильная и перепутанная между собой: деревья покрыты лианами, подлесок совершенно непроходим, плотный, словно старый бархатный занавес в Шубертовском театре. Возникает даже иллюзия, что сам лес внутри плотный, словно губка. Но если вы плывете по реке, то вас нисколько не интересует плотность леса — у вас есть своя открытая дорога прямо посередине. Если бы вы шли по лесу, который, конечно, труднопроходим, но все-таки уступает в плотности губке, то путешествие по реке показалось бы вам освобождением, почти полетом.

Какое-то время, покинув Кику, мы держались со стороны Конго, где течение было сильнее. Сильвен отлично знал этот водный путь. Его помощник из племени бака по имени Жоло управлял мотором, а Сильвен исполнял роль капитана, отдавая команды с носа. Пирога была настолько большой и устойчивой, что мы с Максом могли спокойно сидеть на планширях. Мы практически сразу прошли мимо небольшого полицейского поста на правом берегу — конголезского эквивалента камерунской пограничной заставы в Кике, — но, к счастью, нас никто не заставлял остановиться. Все подобные заставы в Конго — это штамп в паспорте и небольшой обыск, и по возможности их стоит избегать. Потом мы проплыли мимо нескольких деревень, расположенных далеко одна от другой, — небольших скоплений мазанок, стоящих на высоком берегу, чтобы избежать наводнений во время сезона дождей. Домики были покрыты соломой; вокруг мы видели банановые деревья, масличные пальмы, одетых в тряпье детей. Дети следили за нами, словно завороженные.

— Сколько часов нам добираться до пункта назначения? — спросил я у Сильвена.

— Трудно сказать, — ответил он. Обычно он останавливался в деревнях для того, чтобы принять пассажиров или для торговли, и задерживался достаточно долго, чтобы прибыть в Весо уже в темное время суток, избегая лишнего внимания иммиграционных служб. Вскоре после этого объяснения он действительно остановился возле деревни на конголезском берегу, где оставил большой кусок брезента и взял пассажира.

Судно было зафрахтовано мной, но я не стал возражать. Пассажиркой оказалась молодая женщина с двумя мешками, зонтиком, кошельком и горшком с едой. На ней было оранжево-зеленое платье и бандана. Наверное, даже если бы мне не сказали, я бы все равно догадался, что она коробейница. Ее звали Вивьен. Она жила в Весо и обрадовалась возможности поскорее добраться домой. Она была пухленькой и общительной, достаточно уверенной в себе, чтобы путешествовать по реке в одиночку, торгуя рисом, макаронами, растительным маслом и другими продуктами. Сильвен подвез ее, потому что она его сестра, — эти слова можно было воспринимать как буквально, так и иносказательно. Вполне возможно, она была его девушкой или кузиной. Кроме этого, я особенно ничего от Вивьен не узнал — за исключением того, что коробейницы существуют до сих пор; независимые женщины по-прежнему могут жить автономно, что им не всегда позволено в деревне или даже в городе, а река по-прежнему остается важной транспортной артерией и для товаров, и для людей. По большей части она показалась мне очаровательным напоминанием о прошлом, и, хотя, возможно, такая мысль по отношению к ней несправедлива, заставила задуматься о женщинах, с которыми встречался наш гипотетический Путник около столетия назад. Она была потенциальной «посредницей».

Когда снова пошел дождь, Макс, я, Сильвен и Вивьен укрылись под брезентом, лишь иногда высовывая головы, а вот Жоло из племени бака невозмутимо вел нас вперед. Мы проплыли мимо одинокого рыбака в каноэ, который как раз доставал из воды сеть. Потом — мимо еще одной деревни, где на нас тоже таращились дети. Потом дождь закончился, а сильный ветер стих; качка исчезла, и река стала совершенно ровной и коричневой, как холодный кофе с молоком в кружке. Мангровые рощи тянули к нам ветки с берега, словно осьминоги — щупальца. Я увидел нескольких цапель, но ни одного зимородка. В середине дня мы добрались до места впадения в Сангу. Земля по левому берегу становилась все ниже и ниже, а потом просто заканчивалась, уйдя под воду. Река Санга подхватила нас и закрутила; я развернулся и смотрел на юго-восточный клин Камеруна, пока он не превратился в далекую точку.

Вскоре подул теплый ветер. Мы проплыли мимо большого, поросшего лесом острова. Потом — мимо человека, который стоял в полный рост в лодке-долбленке и аккуратно греб. А затем впереди я увидел сквозь дымку белые здания. Белые здания — это кирпичи, побелка и официальные лица. Это не деревня, а целый город: Весо.

Через полчаса мы высадились в порту Весо, с бетонным трапом и стеной; на причале нас уже ждали офицер иммиграционной службы и небольшая толпа суетливых носильщиков, которым очень хотелось чаевых. Ступив на берег, мы снова оказались на территории Республики Конго. Мы заполнили иммиграционные документы на французском, потом Макс объяснился с носильщиками, так и норовившими вырвать у нас сумки, на языке лингала. Сильвен, Жоло и Вивьен куда-то исчезли. Макс был более робким, не таким волевым парнем, как Невиль, но добросовестным и серьезным, и теперь пришла его очередь служить моим посредником. Он поспрашивал там и тут в порту и скоро вернулся с отличной новостью: большой корабль, грузопассажирская баржа, которую здесь называют ле бато, отходит завтра на Браззавиль — предстоит еще много километров и не один день пути. Я хотел, чтобы мы попали на эту баржу.

Мы с Максом нашли гостиницу и с утра пошли на главный рынок Весо, расположенный в приземистом, похожем на пагоду здании из красного кирпича в нескольких кварталах от реки. «Пагода» была большой, стильной и старинной, с бетонным полом и круглым большим залом под трехслойной крышей из гофрированного металла — ее построили, должно быть, еще в колониальные времена. Рынок уже давно перерос здание, превратившись в лабиринт из деревянных лотков и прилавков с узкими проходами между ними, который занимал почти целый квартал. Дела там шли весьма бойко.

Исследование торговли диким мясом в Весо и вокруг города, проведенное в середине 1990-х двумя учеными-экспатами и их ассистентом-конголезцем, показало, что каждую неделю через этот рынок проходит 12 600 фунтов (больше 5,5 тонн) дичи. Причем в эту цифру входят только млекопитающие, без рыб и крокодилов. На первом месте с отрывом идут дукеры, на втором — приматы, хотя бÓльшая часть мяса принадлежала мартышкам, а не человекообразным обезьянам. За четыре месяца, которые длилось исследование, на рынке продали мясо восемнадцати горилл и четырех шимпанзе. Туши привозили на грузовиках и в лодках-долбленках. Весо — самый большой город на севере Конго, мясных пород коров в нем не держат, так что крупную дичь в него везут со всех окрестностей.

Мы с Максом прошлись взад-вперед по торговым рядам, обходя ямы с грязью, уворачиваясь от низких металлических крыш, прицениваясь, как в Молунду. Поскольку это был не Молунду, а Весо, товары предлагались намного более разнообразные: отрезы яркой разноцветной ткани, спортивные сумки, постельное белье, керосиновые лампы, африканские куклы «Барби», парики, DVD-диски, фонарики, зонтики, термосы, арахисовое масло (сразу оптовыми партиями), порошок фуфу, грибы в ведрах, сушеные креветки, дикие фрукты из леса, только что поджаренные пончики, бульонные кубики, соль горстями, куски мыла, лекарства, ведерки с бобами, ананасы, английские булавки, картофель. На одном прилавке продавщица разделывала живого сома с помощью мачете. Напротив нее другая женщина торговала мертвыми мартышками. Продавщицей мартышек была крупная женщина средних лет, с волосами, заплетенными в косички, одетая в коричневый мясницкий фартук поверх платья с цветочным узором. Дружелюбная, прямолинейная, она с громким шлепком бросила на прилавок прямо передо мной копченую мартышку и назвала цену. Мордочка мартышки была маленькой и кривой, глаза закрыты, губы высохли, обнажив мертвую улыбку. Разрезанная в области живота и расплющенная, она и размером, и формой напоминала обод для колеса. «Six mille francs», — сказала она. Рядом с первой мартышкой она бросила вторую, на случай, если я окажусь привередлив. За эту тоже six mille. Она говорила о франках КФА, слабой центральноафриканской валюте. Шесть тысяч франков КФА равнялись примерно 13 долларам, можно было и поторговаться, но я отказался. Еще у нее в меню был копченый дикобраз, пять дукеров и еще одна обезьяна, настолько недавно убитая, что ее мех еще лоснился, и я сумел распознать в ней белоносую мартышку.

— Это деликатес, — сказал Макс, — быстро купят.

Неподалеку по три тысячи франков за килограмм можно было купить копченое мясо кистеухой свиньи. Охота на всех этих животных (правда, без применения ловушек) и открытая торговля их мясом были в Конго разрешены. Человекообразных обезьян нигде видно не было. Если вы хотели поесть мяса шимпанзе или гориллы в Весо, это наверняка можно было устроить, но пришлось бы обговаривать в приватном порядке.

Поездка вниз по реке на бато столкнулась с задержками и затруднениями, так что через четыре дня мы с Максом снова оказались в Весо. Вернувшись на рынок, мы снова прошли через «пагоду», по узким проходам между лотками, вдоль прилавков с сомами, мартышками и дукерами, копчеными и свежими. На этот раз я увидел тачку с маленькими крокодилами; одного из них разделывали на доске. До мясного отдела рынка можно было легко добраться из любой его точки по ориентирам — ритмичному тук-тук! мачете. А потом мы снова вернулись к даме в коричневом фартуке, которая меня запомнила с прошлого раза.

— Вы вернулись, — сказала она по-французски. — Может быть, купите что-нибудь?

На этот раз она положила передо мной маленького дукера, словно бросая мне вызов: «Вы покупать пришли или смотреть?»

— Предпочитаю курицу, — весьма неубедительным тоном ответил я. — Или копченую рыбу.

Малодушие белого человека ее не удивило — она лишь улыбнулась и пожала плечами. А потом я, чисто на всякий случай, сказал:

— Но вот были бы у вас шимпанзе…

Она пропустила мои слова мимо ушей.

— Или слоны, — добавил Макс. Она сдержанно усмехнулась и повернулась к клиентам, которые на самом деле собирались что-то купить.

101

Мысли о Весо и рынке заставили Путника, каким я его представляю, отправиться в дорогу. Вот с чего началась безумная идея его безумного путешествия: Весо. Он не собирался плыть дальше. Путешествие в Весо и обратно (он собирался вернуться обратно, но жизнь решила иначе) само по себе было весьма амбициозным и рискованным планом. Но еще до того, как ему в голову пришла идея с Весо, произошла головокружительная случайность со слоном. Весо, может быть, и тянул его к себе, но подтолкнули его туда слоновьи бивни.

Он не искал слоновую кость. Она, по сути, сама его нашла. Однажды он поднялся вверх по течению Нгоко и поставил сеть в устье мелкого притока, который шел со стороны Конго. Стояла засуха, если точнее, заканчивался длинный засушливый сезон в начале марта. Вода в реке была низкой, медленной и теплой, и поэтому он подумал, что освежающее течение притока привлечет больше рыбы. Как оказалось, не привлекло. Улов едва-едва оправдал его усилия. Так что днем он решил пойти вглубь леса вдоль ручья в поисках маленьких прудиков, где могут найтись попавшие в ловушку рыбешки. Он ушел по грязным берегам почти на километр в лес, пробираясь сквозь колючие лианы и сплетения корней; прудики действительно нашлись, но рыбы в них не было. Неприятно, но неудивительно. Он остановился, чтобы перевести дыхание, выпил горсть воды из реки, чтобы освежиться, и хмуро посмотрел вперед, думая, идти ли дальше. Тут он и увидел огромную серую гору на дне ручья метрах в сорока впереди. Вы или я могли бы подумать, что это просто гранитная глыба. Но на севере Конго и юго-востоке Камеруна нет гранитных глыб, и Путник ни разу в жизни не видел гранита. Он сразу понял, что это такое: слон. Его сердце заколотилось, и первой инстинктивной реакцией было убежать.

Но он стоял и смотрел, не отрываясь. Ноги не слушались. Он остановился, сам не зная, почему. Он чувствовал вокруг страх, но не свой. А потом он понял, что же не так: слон лежал, причем в таком положении, в котором обычно не спят. Мордой в грязь, хобот набок, нога повернута наверх. Путник осторожно подошел к слону. Заметил фиолетово-красные дыры в боках и животе. Из одной дыры торчало копье племени бака. Потом он заметил, что зверь упал на левое плечо, и его передняя нога с той стороны выгнута под очень странным углом. Стоя в десяти метрах от него, Путник уже понимал, что слон мертв.

Большой самец средних лет, с хорошими бивнями. Остался умирать и гнить посреди реки. Путник задумался, как же такое случилось. Скорее всего, его убили охотники из племени бака, но не совсем убили, а просто смертельно ранили. Слон вырвался и убежал, а для этого ему наверняка пришлось убить одного или двоих охотников, окруживших его. Остальные, наверное, просто не захотели за ним гнаться. Может быть, это случилось на северном берегу реки. Может быть, слон, раненый, в отчаянии, переплыл ее. Но если охотники-бака сумели его выследить, перебрались сюда и вот-вот появятся здесь — ему точно не поздоровится. Найдя Путника рядом с дорогим трофеем, бака сплошь утыкают копьями и его. Так что он работал быстро. Он занес мачете над мордой слона и начал разрубать мясо и хрящи, раскрыв уродливую пасть, которая выглядела уже не слоновьей, а чудовищной, людоедской; через полчаса ему удалось вырвать оба бивня. Они поддались со звуком рвущегося мяса, как и любой зуб, извлекаемый из челюсти.

Он отчистил бивни от мягких тканей, потом протер грязью, смешанной с песком, и отмыл добела в речке. Когда он держал бивни в руках, они казались огромными. Дорогими. Может быть, килограммов пятнадцать. Он никогда еще не держал в руках такого богатства. Путник даже в руках мог удержать всего один. Он рассмотрел оба по очереди, проведя рукой по белому изгибу вплоть до острия. Потом, кое-как подхватив оба бивня, он, шатаясь, пошел обратно к каноэ, уворачиваясь от лиан, и бросил их на дно лодки вместе с рыбой. Быстро отвязав лодку, он нашел течение и поплыл вниз по реке. Пройдя одну излучину, он более-менее успокоился, и его сердце перестало часто биться.

Что сейчас произошло? Он наткнулся на целое состояние и украл его, вот что. Или, если выражаться точнее, забрал. А теперь что?

Вернувшись в лагерь, Путник поспешно спрятал бивни под листьями и ветками в ямке за упавшим деревом. Среди ночи он проснулся, вдруг поняв, что тайник очень плохой, просто до идиотизма, и так и не уснул, с нетерпением ожидая рассвета. Когда солнце взошло, он встал, выгреб из своего очага, который держал на одном месте несколько лет, угли и золу, и выкопал на этом месте яму, пробивая мачете слой засохшей земли и втыкая клинок глубоко в глину. Яма получилась в глубину полтора метра. Он сделал глубокую, узкую выемку в земле, завернул бивни в листья нгунгу для сохранности и положил их в яму. А потом снова закопал, аккуратно разровнял землю, снова раскидал золу на прежнем месте, заменил обгоревшие поленья и развел новый костер. Теперь его сокровище в безопасности, по крайней мере, на какое-то время. И можно думать, что делать дальше.

Простых ответов не было. Есть возможности, но есть и риск. Он не охотник на слонов, и все его знакомые об этом знали. У него не должно быть слоновьих бивней. Если он отвезет их в Молунду, агенты французских концессионеров, жадные до слоновой кости, добывающие ее из леса всевозможными принуждениями и угрозами, просто конфискуют ее. Может быть, его даже накажут. Другие захотят украсть ее или купить, но обманув насчет цены. Он продумал разные варианты. Путник не был хитрецом, но был силен и упрям.

Прошло шесть месяцев. Он жил, как раньше: ловил рыбу в реке, вялил ее в лагере, проводил дни в одиночестве, иногда заглядывал в Нгбалу или Молунду, чтобы поторговать. Один человек в Молумбу, купец, не из местных банту и не агент концессионеров, а полукровка-португалец с хорошими связями, невероятно умный, тайком приторговывал слоновьим мясом и бивнями. Однажды, обменивая у него рыбу на соль и фуфу, Путник спросил у этого купца, сколько стоит слоновая кость. Это был просто вопрос! Купец хитро поглядел на него и назвал цифру. Цифра показалась высокой, но не слишком, и на лице Путника, возможно, промелькнуло разочарование. Больше он ничего не сказал.

Через два дня Путник вернулся в свой лагерь и обнаружил, что он разрушен. Португалец-полукровка с кем-то поговорил, и этот кто-то сразу же решил его обокрасть.

Его хижину разрушили, рамки для вяления рыбы разломали. Немногочисленное имущество — вторую сеть, несколько жестяных горшков, нож, рубаху, подстилку из рафии, все остальное — презрительно раскидали. Маленькую жестяную коробочку взломали и высыпали из нее рыболовные крючки и табак. Сушеная рыба лежала на песке — ее растоптали, и явно умышленно. В нескольких местах копали — рядом с упавшим бревном, в полу хижины, еще в паре мест. Бессистемный, но наглый обыск. Костер Путника разорили, раскидав поленья и золу. Его сердце на мгновение перестало биться, когда он это увидел. Но землю под костром никто не тронул. Они так и не нашли то, зачем пришли.

Вот после этого он и задумался о Весо. Он переночевал в разрушенном лагере, возле едва горевшего костра, не выпуская из рук мачете. На рассвете он выкопал бивни и, прямо так, грязными и завернутыми в листья, даже не наслаждаясь их драгоценным весом, бросил в каноэ. Сверху на бивни он положил вяленую рыбу, которой у него было в достатке, и копченую рыбу, которой было совсем немного, а потом аккуратно перевязал рыбу листьями нгунгу, чтобы все выглядело так, словно везет ее на рынок. Листья нгунгу, конечно, использовались в качестве упаковки, но только совсем уж неотесанными деревенщинами, так что все выглядело правдоподобно. Поверх листьев он положил свою подстилку. Оттолкнувшись от берега, он прошел немного на веслах, потом нашел течение и отправился вниз по реке Нгоко, оставив Молунду за спиной. Он греб несколько часов, пока не добрался до Санги, там повернул и направился прямо к Весо.

В километре ниже по течению от города он нашел водоворот и пристал к берегу прямо в лесу. Ни причала, ни тропинки, ни лагеря, никаких следов присутствия человека там не было — и хорошо. На следующий день он спрятал каноэ под большими пальмовыми ветками и пошел по чаще на северо-восток, пока не добрался до Весо. Следуя за другими людьми, он дошел до рынка. Он еще никогда не видел такого большого скопления людей, и, когда Путник оказался в толпе, его сердце заколотилось — как и тогда, когда он стоял над мертвым слоном. Но никто не напал на него; никто даже не задержал на нем взгляда, несмотря на его поношенную одежду и мачете в руках. А потом он увидел и других людей в грязной одежде, в том числе и с мачете, и постепенно расслабился.

Рынок, прятавшийся в большом круглом здании с металлической крышей, оказался чудесным местом. Там можно было купить мясо и рыбу, и разноцветную одежду, и сушеный маниок, и овощи, и рыболовные сети, и такие вещи, каких он и не видел никогда. У Путника не было никаких денег — ни франков, ни медных палочек, но он ходил среди торговых рядов, словно собирался что-то купить. Он любовался дукерами и мартышками. Потом взял с прилавка руку гориллы; торговка внимательно смотрела на него, пока он не положил ее обратно. Люди говорили на языке лингала. Он обменялся несколькими словами с продавцом рыбы. Путник был куда более осторожен, чем в Молунду.

— Ты купишь у меня копченую рыбу, если я принесу? — спросил он.

— Может быть, если она мне понравится, — ответил продавец.

Путник заметил поблизости другого продавца, сидевшего за дощатым столом, на котором лежали большие куски слоновьего мяса, серые, закопченные. Если он торгует слоновьим мясом, то может торговать и слоновой костью. Путник запомнил лицо продавца, но не стал говорить с ним. Это он отложит на завтра.

Он вышел из города обратно в лес, довольный своей осторожной первой вылазкой; выйдя из подлеска к своему укрытию на берегу, он с ужасом увидел, что кто-то отбросил ветки и листья и стоит, нагнувшись над его каноэ. Перепуганный и разгневанный — на себя за двойную глупость, на весь мир и особенно на человека, который осмелился посягнуть на бивни, Путник занес мачете, бросился вперед и нанес удар еще до того, как незваный гость успел хотя бы обернуться, раскроив ему череп, как спелый кокос. Раздался тошнотворный, судьбоносный звук. Человек, стоявший над его лодкой, упал. Через дыру в черепе виднелся розовый мозг; какое-то время из головы хлестала кровь, но потом остановилась.

Прошло всего полдня, как Путник попал в Весо, а он уже убил человека. Что это за адское место?

А потом, когда он перевернул мертвеца на спину — новый шок. Он увидел лицо не мужчины, а мальчика. Гладкая кожа, совсем детские скулы, вытянутая челюсть, наверное, совсем недавно прошел инициацию. Путника обманул рост. Он убил высокого юношу, долговязого мальчишку, который нагнулся над его каноэ. Этот мальчик — из города, там у него остались родственники, которые будут его искать. Плохо. Очень плохо.

Путник сколько-то времени простоял, измученный, страдающий, потом начал думать, что делать дальше. А потом, приняв решение, действовал очень быстро. Он отнес тело мальчика к реке. Спотыкаясь на мелководье, он оттащил его от берега достаточно далеко, чтобы быть уверенным, что его подхватит течение, отпустил его и посмотрел ему вслед. Тело плыло — пусть под водой, но плыло. Вернувшись на берег, он залез обратно в каноэ и проверил, на месте ли бивни. На месте. Он схватил их оба за кончики, чтобы удостовериться: один, два. Потом развернул листья и посмотрел. Да, два слоновьих бивня. Путник оттащил каноэ к воде, забрался в него и заработал веслами. Метров через пятьдесят он догнал, а потом и обогнал тело мальчика. На Весо он даже не оглянулся.

Теперь назад дороги уже точно не было. Три недели он плыл вниз по течению. Или, может быть, четыре — он не считал дни. У него были каноэ и бивни, мачете и удочка с крючками и больше, собственно, ничего. Непосредственной целью было просто остаться в живых, но вперед его вело желание продать слоновую кость и обеспечить себя на всю жизнь. Он рыбачил прямо на ходу, останавливаясь только на ночь; на берегу он съедал улов, держа вяленую и копченую рыбу на крайний случай, а с утра снова отправлялся в путь. Он проплыл мимо другого города, обойдя его вдоль дальнего берега, а потом на веслах прошел участок с медленным течением, где река извивалась по болотистой местности. Он видел, что река уходит к югу. Были в пути приключения, неудачи, несколько раз ему едва удалось спастись. Ваше воображение, наверное, может представить их не хуже моего. Он встретил нескольких людей, сплавлявших лес по реке; им Путник продал немного рыбы, а они рассказали ему о бобанги, властном народе, который контролирует торговлю и проход через устье Санги. Он не знал, что такое «устье Санги»; он думал, что эта река бесконечна. Как-то утром на него из засады выскочил крокодил, но ему повезло. Зверь был злобный, но небольшой, не длиннее двух метров, наглый и глупый, раз посмел напасть на человека, и Путник отомстил ему. Мяса из брюха и хвоста крокодила ему хватило на шесть дней. Он никогда не ел курятину, так что крокодил показался ему по вкусу похожим на рыбу. Он сунул отрубленную голову крокодила в колоду с кочевыми муравьями, и они за день объели ее до кости. Теперь отбеленный солнцем череп лежал поверх всего остального груза в каноэ, зубастый, ухмыляющийся, словно тотем. Он добрался до устья Санги и попытался скрыться от бобанги — плыл ночью посередине реки и прятался днем. Но он не мог вообще не отходить от своих сокровищ. Однажды он оставил лодку без охраны — всего на несколько минут, чтобы собрать фрукты под деревом мобей, — и встретился с одиноким бобанги, который, как и Долговязый Мальчик, совершил возмутительное преступление: заглянул в его каноэ. В отличие от Долговязого Мальчика, этот человек услышал Путника и обернулся.

Его виски были седыми, а левый глаз — мутновато-синим. Правый глаз выглядел здоровым. Он был стар, но еще не настолько стар, чтобы стать совершенно безобидным — тело его все еще выглядело сильным. Он держал небольшой железный нож (мачете у него, правда, не было), а на шее висел мешочек из звериной шкуры. Он был похож на волхва или чародея. Он уже развернул бивни Путника. Путник знал, что вдоль реки живет множество бобанги, кто-то может слышать его даже сейчас. Он оказался в ловушке. Он вспомнил тошнотворный звук мачете, раскроившего череп Долговязого Мальчика, и очень быстро принял решение: пойти на отчаянный компромисс. Он обратился к синеглазому незнакомцу на языке лингала, не уверенный, что бобанги сможет его понять.

— Я дам тебе один бивень, — сказал Путник.

Ответа не последовало.

— Я дам тебе один бивень, — повторил он, очень четко произнося каждое слово. — Отнеси его своему вождю. Или… не относи.

Он замолчал, давая синеглазому время на раздумья.

— Один бивень, — сказал он и поднял палец. — Или я убью тебя и оставлю себе оба.

Снова молчание. Путник уже стал жалеть, что просто не раскроил незнакомцу череп, — по крайней мере, не попытался, какими бы ни были последствия. Но потом синеглазый снова повернулся к каноэ Путника. Он покопался там, отбрасывая в сторону листья, и забрал один из бивней. Погладил его рукой, проверяя гладкую, прохладную поверхность, и, похоже, остался доволен. Путник смотрел на него, мысленно уговаривая, чтобы он поскорее ушел. Ладно. Забери его. Уходи. Но нет, незнакомец снова нагнулся над лодкой и забрал оттуда копченую рыбину. Он посмотрел на Путника с бесстыдной, даже веселой наглостью. Синий глаз дернулся — или это он ему подмигнул? Незнакомец забрал бивень и рыбу и ушел.

Той ночью Путник пошел дальше по реке через территорию бобанги, проскользнув мимо большой деревни, которая стояла в устье Санги, там, где эта река впадала в другую, невообразимо огромную — Конго. Он изумился, увидев при свете дня многочисленные переплетающиеся протоки, островки и сильные течения. Это был словно целый пучок рек, а не одна. Он стал грести еще сильнее, чем раньше, но вместе с тем и осторожнее, следя за водоворотами, которые легко могли перевернуть или затянуть каноэ. Путник держался подальше от других лодок. Видя людей на плотах, он подплывал поближе, чтобы можно было докричаться, предлагал на продажу рыбу, искал информацию. Однажды Путник увидел пароход, похожий на огромный дом; он плыл вверх по реке, внутри тупо стучала машина, на палубе виднелись пассажиры и тюки с грузом. Это было так странно. Но Путник уже успел увидеть много всего странного — расплескавшиеся мозги мальчика, рынок в Весо, синеглазого вора-бобанги, — и его мало что могло по-настоящему изумить. Управлял огромной лодкой белый человек. Путник отошел от нее подальше, к противоположному берегу.

Река шла дальше к югу. Он попал на территорию тио, более сговорчивого народа, чем бобанги, — они рады поторговать, но не требуют для себя монополии, судя по тому, что удалось узнать Путнику. Может быть, тио ведут себя скромнее потому, что живут возле такой огромной реки. Никто не может назвать себя единоличным владельцем этой реки. Даже никакое племя. Там Путник увидел десятки других лодок. Ему открылся целый новый мир. Множество каноэ, еще несколько пароходов, люди, которые кричат и торгуются друг с другом, передавая товар из лодки в лодку. Лабиринт из протоков, оживленное судоходство, большое расстояние от Весо — все это сделало Путника достаточно уверенным в своей анонимности и безопасности, и он снова начал путешествовать днем, а не ночью, что оказалось весьма кстати в этих суровых водах. Он продавал свежую рыбу лодочникам-тио и обменивал рыбу на маниок. А еще он вел разговоры. Да, я прибыл с верховьев реки, очень издалека. Но не говорил, что это за река. Не говорил ни слова о слоновой кости. Он собирал информацию, мало что рассказывая о себе. Он уже очень устал.

У него появилась промежуточная цель — между «пережить этот день» и «получить награду за все преодоленные трудности». Точнее, у него появился пункт назначения: место под названием Браззавиль. Большой город в нескольких днях пути вниз по реке. На правом берегу, рядом с огромным озером. Он сразу поймет, увидев его, по крайней мере, так ему объяснили. На левом берегу, по ту сторону озера, тоже есть большой город, но им владеют бельгийцы.

— Кто такие бельгийцы? — спросил он. — Племя такое, как бобанги?

Хуже. А вот Браззавиль — хорошее место, чтобы продать и рыбу, и что угодно, что у тебя есть.

И вот Путник добрался до места. Обошел последнюю излучину, добрался до огромного озера, где река казалась вширь таких же размеров, как и вдаль, обошел большой остров справа, как ему сказали, и увидел белые здания на правом берегу, некоторые из них вдвое выше, чем обычный дом, выше даже, чем круглый крытый рынок в Весо. Он поплыл в сторону белых зданий. Подобравшись ближе, он какое-то время держался на почтенном расстоянии, дрейфуя, наблюдая, прошел мимо доков, мимо больших лодок и суетившихся рабочих и сошел на берег в тихом месте. На него уставились несколько детишек, но детишки постоянно на все таращатся, а больше его никто и не заметил. Люди были заняты, и ни один взрослый не обратил внимания на сильного молодого баквеле в изношенной одежде, сошедшего на берег. С собой он привез череп крокодила, красивый слоновий бивень и половину лодки гнилой рыбы.

Он вышел из воды и остался стоять в одиночестве. Никто не поприветствовал его.

Никто не знал, какой подвиг он совершил. Никто не сравнивал его с Льюисом и Кларком. Никто не провозгласил его Марко Поло верхнего бассейна Конго. Никто не знал, что он был, словно Гек Финн и Джим, словно Джон Уэсли Пауэлл на реке Колорадо, словно Тедди Рузвельт на реке Сомнения, словно Фрэнк Борман, облетевший вокруг Луны на «Аполлоне-8», словно Ричард Кимбл из сериала «Беглец». Никто об этом ничего не знал.

Путник вошел в город и продал слоновий бивень в первый же день, получив за него 120 медных палочек — хорошая цена, подумал он, но большой радости сделка ему не принесла. За череп крокодила скупщик слоновой кости по доброте душевной предложил еще десять медных палочек. Он купил немного пальмового вина, напился допьяна, ему это совсем не понравилось, и больше он никогда не пил. Остальные деньги он отложил про запас и растрачивал не спеша, пока они все не закончились. Он прибыл в конечную точку путешествия.

Он поселился в Пото-Пото, районе к востоку от центра города, где жило много приезжих из верховий реки, и нашел работу в порту. Он нашел друзей, обжился. Городская жизнь ему нравилась. Он стал частью местного колорита — самоуверенный, по-своему очаровательный речной житель, который любил рассказывать истории. Никто здесь не видел в нем отверженного, сына колдуньи. Никто даже и не подозревал, что когда-то он был угрюмым одиночкой. Никто не знал его настоящего имени, потому что он выдумал себе новое. А еще никто, даже он сам, не знал, что вместе с ним в Браззавиль прибыл новый элемент жизни, новое обстоятельство — вирус в его крови. Или, если конкретнее, он принес с собой ВИЧ-1 группы M.

Семь, восемь, девять лет спустя, под конец своей жизни, Путник по-прежнему рассказывал свои истории друзьям, знакомым и нескольким женщинам, с которыми у него сложились более или менее долгосрочные связи: о Мертвом Слоне, о Португальце-Полукровке, о Долговязом Мальчике, о Крокодиле, о Синеглазом Бобанги. Долговязый Мальчик постепенно превратился во взрослого силача, а Крокодил — в настоящего Левиафана. Никто не оспаривал его слов. Они знали, что он прибыл по реке и что путешествие было опасным. Крокодилий череп, который мог бы опровергнуть рассказ Путника, был давно продан. За эти годы он переспал с тринадцатью женщинами; все они были из фам либр. Одна из них, молодая девушка-тио, недавно приплывшая в Браззавиль из деревни выше по реке, поняла, что любит его больше, чем свободу, и стала его женой. В какой-то момент он заразил ее вирусом. Заразил он и еще одну женщину, профессионалку, которая жила в маленьком домике в районе Баконго, к западу от центра города; он изредка навещал ее, когда его жена была беременна. Остальные одиннадцать женщин встречались с ним совсем недолго, и им повезло. Они остались ВИЧ-отрицательными. Личный показатель R_0 у Путника, соответственно, составил ровно 2,0. Его очень любили, и когда он заболел и умер, все жалели его и молодую жену.

Подруга Путника из Баконго была жизнерадостной, милой и амбициозной. Она перебралась на другой берег озера, в Леопольдвиль, где ее ждала успешная, пусть и не очень долгая карьера.

102

Если вирус добрался до Леопольдвиля примерно в 1920 г., у нас все равно остается промежуток в сорок лет до ZR59 и DRC60, самых ранних архивных секвенций ВИЧ. Что произошло за это время, мы не знаем, но доступные данные позволяют нам примерно описать возможное развитие событий.

Вирус прятался в городе. Размножался в людях. Передавался между ними половым путем, а также, возможно, при повторном использовании игл и шприцов для лечения хорошо известных заболеваний вроде сонной болезни. (Подробнее об этой версии — ниже.) Каким бы ни был основной способ передачи, ВИЧ, скорее всего, вызывал иммунодефицит и в конце концов приводил к смерти большинства или всех заразившихся, если, конечно, они не умирали раньше по иным причинам. Но он еще не был настолько заметен, чтобы его можно было распознать как совершенно новое явление.

Возможно, он так же медленно распространялся и в Браззавиле, на другом берегу озера, чему тоже способствовали менявшиеся сексуальные нравы и программы терапевтических инъекций. Возможно, он все еще прятался в деревнях на юго-востоке Камеруна и в других местах в верховьях Санги.

И, где бы он ни был, он продолжал мутировать — в Леопольдвиле уж точно. Об этом нам говорят заметные различия между ZR59 и DRC60. Он продолжал эволюционировать.

Изучение эволюционной истории ВИЧ-1 — не просто праздное занятие. Его цель — понять, как одной линии вируса (группе M) удалось стать такой смертоносной и так широко распространиться среди людей. Поняв это, мы, возможно, сможем лучше контролировать катастрофические потери от СПИДа — изобретем вакцину или, по крайней мере, более эффективные методы лечения. Вот почему ученые — Беатрис Хан, Майкл Воробей и их коллеги — так внимательно исследуют молекулярную филогенетику ВИЧ-1, ВИЧ-2 и различных ВИО. Один из вопросов, на который они ищут ответа, звучит так: когда вирус стал вирулентным — до или после заражения человека от шимпанзе? Или, если проще: ВИОcpz убивает шимпанзе или просто живет в них безвредным пассажиром? Ответив на этот вопрос, можно узнать кое-что важное о том, как человеческие тела реагируют на ВИЧ-1.

Некоторое время после открытия ВИОcpz считалось, что для шимпанзе он безвреден — это древняя инфекция, которая когда-то вызывала симптомы, а теперь уже нет. Это впечатление подкреплялось еще и тем фактом, что в ранние годы исследования СПИДа более сотни шимпанзе получили экспериментальную инъекцию ВИЧ-1, но ни у одной из них иммунная система не отказала. Когда у единственного лабораторного шимпанзе все же развился СПИД (через десять лет после экспериментального введения сразу трех разных штаммов ВИЧ-1), это сочли настолько значительным событием, что посвятили ему шестистраничную статью в Journal of Virology. Ученые утверждали, что это хорошая новость, которая дает надежду, что шимпанзе действительно являются релевантной экспериментальной моделью (или, если проще, достаточно аналогичным человеку подопытным животным) для изучения СПИДа у людей. Было даже сообщение, основанное на генетическом анализе животных, содержавшихся в неволе в Нидерландах, что шимпанзе «пережили собственную похожую на СПИД пандемию» более двух миллионов лет назад[227]. Это, как считали авторы, позволило шимпанзе развить в себе генетические адаптации для сопротивления вирусу. Они все равно его переносят, но, судя по всему, не заболевают. Еще раз повторюсь: эта идея была основана на изучении шимпанзе, содержавшихся в неволе. Что же касается ВИО-положительных диких шимпанзе — никто не знал, страдают ли они от иммунодефицита. Исследовать такой вопрос очень сложно.

Эти предположения и догадки согласовывались с доступной информацией о других вариантах вируса у других приматов. ВИО очень разнообразен и широко распространен; он является естественной инфекцией у более чем сорока различных видов африканских мартышек и обезьян. (Но, похоже, он уникален для этого континента. Некоторые азиатские приматы заражались вирусом в неволе, но вот у диких мартышек Азии и Южной Америки его обнаружить не удалось.) Большинство носителей ВИО в Африке — мартышки. Каждая мартышка переносит собственный вид ВИО, например, вирус большой белоносой мартышки обозначается ВИОgsn, верветки — ВИОver, красноголового мангабея — ВИОrcm, и так далее. Согласно доступным данным, ни один из этих ВИО не вызывает иммунодефицита у своих естественных носителей. Близкое эволюционное родство между двумя видами приматов, например, бородатой мартышкой и рыжехвостой мартышкой, которые относятся к роду Cercopithecus, обуславливает подобное близкое родство и их штаммов ВИО. Глубокие таксономические взаимосвязи и отсутствие заметных заболеваний привели ученых к выводу, что африканские мартышки являются носителями ВИО-инфекции очень долго, возможно, уже не один миллион лет. Такой временной промежуток объясняет и различия между вирусами, и вза-имоприспособление вирусов и их естественных носителей.

Такая же двухчастная гипотеза была выдвинута и в отношении шимпанзе: их вирус, ВИОcpz, — это а) древняя инфекция, которая б) не наносит им никакого вреда. Но это была лишь шаткая догадка. А потом появились новые улики и исследования, и оказалось, что обе части этой догадки неверны.

Первая часть предположения — что ВИОcpz уже давно живет в популяциях шимпанзе — начала выглядеть сомнительно в 2003 г. Именно тогда еще одна команда исследователей (ее возглавляли Пол Шарп и Элизабет Бейлс из Ноттингемского университета, а в состав входили все те же Беатрис Хан и Мартина Петерс) заметила, что ВИОcpz похож на гибридный вирус. Ноттингемская группа пришла к этому выводу, сравнив геном ВИОcpz с геномами нескольких ВИО мартышек. Они обнаружили, что одна важная часть генома вируса шимпанзе очень похожа на соответствующую часть ВИОrcm. Другая заметная часть оказалась похожа на часть генома ВИОgsn. Или, если выражаться человеческим языком, вирус шимпанзе содержит генетический материал вируса красноголового мангабея и вируса большой белоносой мартышки. Как так получилось? Благодаря рекомбинации — генетическому смешению. Шимпанзе, зараженный обоими мартышечьими вирусами, послужил «пробиркой», в которой два вируса обменялись генами. А когда это произошло? Возможно, всего несколько веков, а не тысячи или десятки тысяч лет назад.

Как один-единственный шимпанзе заразился сразу двумя вирусами мартышек? Скорее всего, через хищническое поедание, или, может быть, комбинированным способом: одну мартышку он съел, а второй вирус получил половым путем от другого шимпанзе. А потом два вируса при репликации случайно обменялись генами. Шимпанзе — всеядные животные и иногда лакомятся мясом. Они убивают мартышек, разрывают их на части, дерутся за лакомые кусочки или, наоборот, делятся ими друг с другом, а потом едят красное, сырое мясо. Это случается нечасто — только если есть возможность и желание. Подобные события наверняка приводят к контакту крови с кровью. Шимпанзе не пользуются мачете, но и без оружия у них бывают ранки и на руках, и во рту. Окровавленное мясо плюс открытая рана равно контакту с вирусом. Ноттигнемская группа, по сути, предложила еще одну версию «гипотезы раненого охотника» — только в данном случае «раненым охотником» был шимпанзе.

103

Итак, появление ВИОcpz — сравнительно недавнее событие. У этого вируса нет никаких древних ассоциаций с шимпанзе. А сейчас, судя по данным исследования, опубликованного в 2009 г., вторая часть нашей двухчастной гипотезы тоже сомнительна. Вирус не так и безвреден для своих носителей-шимпанзе. Данные, полученные от шимпанзе из Гомбе — популяции, которую столько лет изучала Джейн Гудолл, колонии, известной и любимой во всем мире, — говорят о том, что ВИОcpz вызывает обезьяний СПИД.

Я уже говорил, что первого ВИО-положительного дикого шимпанзе нашли именно в Гомбе. Но тогда я умолчал, что ВИО-положительный статус у шимпанзе в Гомбе сильно коррелирует с ухудшением здоровья и ранней смертью. Это открытие тоже сделали Беатрис Хан и ее группа.

Обнаружив ВИОcpz у шимпанзе в неволе, Хан решила поискать вирус в дикой природе. Но она и ее команда молодых молекулярных биологов мало что знали о сборе образцов у шимпанзе в африканских лесах. Что надо делать — идти в лес и подстреливать обезьяну транквилизатором? Вырубить ее кетамином, взять кровь, потом разбудить и отправить восвояси? (Именно для такой работы с гориллами экипировался Билли Кареш во время наших восьмидневных посиделок в Моба-Баи в Республике Конго. Но протоколы для хорошо изученных и привычных к людям популяций шимпанзе несколько иные.) «Господи, нет!» — воскликнули полевые приматологи; их привела в ужас сама мысль о таком насилии в отношении их чувствительных, доверчивых питомцев. Для Хан это был совершенно новый мир, с новым набором предосторожностей и методов, и она быстро к нему адаптировалась. На научной конференции, где вместе собрались исследователи приматов и вирусологи, она познакомилась с Ричардом Рэнгемом из Гарварда, знаменитым своими работами по бихевиоральной экологии и эволюции человекообразных обезьян. Рэнгем много лет руководил исследованиями шимпанзе в национальном парке Кибале на западе Уганды; а до этого, четыре десятилетия тому назад он работал над собственной кандидатской диссертацией в Гомбе. Он с энтузиазмом отнесся к идее Хан взять анализы у диких шимпанзе, и именно Рэнгему, по ее воспоминаниям, «удалось убедить Джейн [Гудолл], что с нами можно работать». Но до того, как начать работу в Гомбе, они посетили Кибале, место работы самого Рэнгема. Важнейшую помощь оказал им один из аспирантов Рэнгема, Мартин Мюллер, который в 1998 г. собрал коллекцию образцов мочи для изучения тестостерона, агрессии и стресса. Марио Сантьяго из лаборатории Хан сделал инструменты, необходимые, чтобы найти антитела к ВИОcpz в нескольких миллилитрах мочи, а Мартин Мюллер выдал ему несколько замороженных образцов из своей коллекции в Кибале. Чтобы подробнее узнать об этой части истории, я поехал в Альбукерке и поговорил с самим Мюллером, в то время — доцентом антропологии в Университете Нью-Мексико.

Все образцы в Кибале дали отрицательный анализ на ВИО.

— Мы были немного разочарованы, — вспоминал Мюллер. — Все потому, что тогда считалось, что этот вирус не оказывает никакого отрицательного воздействия на обезьян.

Впрочем, в то время он как раз получил кое-какие интересные результаты в своем исследовании гормонов и хотел расширить набор данных. Они с Рэнгемом согласились, что будет интересно для сравнения взять образцы в нескольких других популяциях шимпанзе. В августе 2000 г. Мюллер поехал в Гомбе, нагруженный бутылочками для сбора мочи и громоздкими приспособлениями, необходимыми для их заморозки. Он пробыл там всего пару недель, обучая помощников-танзанийцев собирать образцы, чтобы они могли продолжить работу и без него, и забрал несколько образцов с собой. Вернувшись в США, он написал Беатрис Хан и спросил, не нужны ли ей шесть пробирок с замороженной мочой из Гомбе; она ответила: «ДА, ДА, ДА». Он отправил их с кодами на пробирках — стандартная процедура, — так что Хан не знала, какая моча кому принадлежит. Два образца из шести дали положительный анализ на антитела к ВИО. После этого Мюллер сообщил ей, что оба образца принадлежат шимпанзе по имени Гимбл, 23-летнему самцу.

Гимбл был хорошо известным членом одного из знаменитых семейств в Гомбе; его мать — Мелисса, успешная матрона, а среди его братьев был Гоблин, который, в конце концов, стал альфа-самцом всей стаи и дожил до сорока лет. Жизнь и карьера Гимбла оказались совсем другими — и куда короче.

Получив результаты анализов Гимбла, Беатрис Хан вскоре написала длинное электронное письмо Джейн Гудолл, в котором объясняла контекст и возможные последствия. Сама Гудолл была этологом (кандидатскую диссертацию она защищала в Кембридже), а не молекулярным биологом, так что анализ вестерн-блот для нее был таким же темным лесом, как сбор образцов в полевых условиях — для Хан. Работа Гудолл с шимпанзе началась еще в июле 1960 г., в парке на восточном берегу озера Танганьика, который тогда назывался заповедником Гомбе-Стрим, а позже превратился в национальный парк Гомбе. Она открыла исследовательский центр Гомбе-Стрим в 1965 г.; он базировался в маленьком бетонном здании недалеко от озера. Ее исследование шимпанзе, живущих в лесу на склоне холма, продлилось двадцать один год. В 1986 г. Гудолл издала внушительный научный опус «Шимпанзе в природе: поведение», а потом закончила активную карьеру ученого, потому что пришла в ужас от того, как с шимпанзе обращаются в медицинских лабораториях и вообще в неволе по всему миру, и решила, что просто обязана стать активисткой. Изучение шимпанзе в Гомбе продолжилось дальше и без нее — им занимались хорошо подготовленные ассистенты-танзанийцы и новое поколение ученых, добавивших десятилетия новых данных и обеспечивших ценнейшую непрерывность работы. Она по-прежнему оставалось близко связанной с Гомбе и шимпанзе этого парка — и лично, и посредством программ, проводимых Институтом Джейн Гудолл, но редко лично посещала старый лагерь, лишь иногда приезжая отдохнуть и освежиться. Гудолл путешествовала по всему миру, иной раз проводя в дороге до трехсот дней в году, читая лекции, лоббируя интересы, встречаясь с прессой и школьниками, распространяя свое вдохновляющее послание. Хан понимала, с каким рвением Гудолл защищает и шимпанзе в целом, и шимпанзе из парка Гомбе, в частности, и с какой настороженностью она отнесется к любой вероятности того, что их будут эксплуатировать, особенно во имя медицинской науки. В конце длинного письма Хан написала:

«В заключение позвольте сказать, что обнаружение ВИОcpz в колонии Гомбе — это СБЫВШАЯСЯ МЕЧТА вирусолога. Учитывая все богатство бихевиоральных и наблюдательных данных, собранных вами и вашими коллегами в течение десятилетий, это ИДЕАЛЬНАЯ обстановка для изучения естественной истории, закономерностей передачи и патогенности (или ее отсутствия) естественной ВИОcpz-инфекции у диких шимпанзе. Кроме того, все исследования могут быть проведены неинвазивно. Кроме того, для такого уникального исследования определенно найдется финансирование. Так что сбывшаяся мечта вирусолога не обязательно должна превращаться в кошмар приматолога, хотя я уверена, что мне понадобится немало времени, чтобы вас в этом убедить».

В конце концов, ей все же удалось убедить Гудолл, но лишь после того, как состоялось еще одно кошмарное открытие.

Ранее в том же письме Хан написала: «Что касается шимпанзе, можно, скорее всего, с уверенностью сказать, что ВИО-инфекция НЕ вызывает у них иммунодефицита или СПИДа». К сожалению, она оказалась неправа.

104

Джейн Гудолл рассказала мне о своих опасениях, когда я встретился с ней во время одной из ее промежуточных остановок. Мы уже знали друг друга по прежним приключениям — среди шимпанзе в Конго, среди американских хорьков в Южной Дакоте, за стаканчиком односолодового виски в Монтане, — но сейчас нам представилась возможность тихо посидеть в гостинице в Арлингтоне, штат Виргиния, во время сильнейшей снежной бури и поговорить о Гомбе. Приближалась пятидесятая годовщина начала ее собственных исследований шимпанзе, и журнал National Geographic поручил мне написать об этом статью. После того как мы обсудили ее кумиров детства, мечту стать натуралистом в Африке, ее наставника Луиса Лики, первые годы полевой работы и кандидатскую диссертацию в Кембридже, она сама заговорила о генетике и вирусологии. После этого я перевел разговор на ВИО.

— Я с большим, большим опасением относилась к работе Беатрис Хан, — призналась Джейн. — Мы, многие из нас, очень нервничали: что будет, если она на самом деле найдет ВИЧ/СПИД?

Она встретилась с Хан, пообщалась с ней, и Хан удалось убедить ее, что безопасность шимпанзе для нее превыше всего.

— Но все-таки… Я все равно беспокоюсь. Даже если ей действительно не все равно, после того как результаты будут опубликованы, ими могут воспользоваться другие люди в других целях.

— Например? Какие опасности вы имеете в виду? — спросил я у Джейн.

— Что пойдет новая волна исследований на содержащихся в неволе шимпанзе в медицинских лабораториях.

Она боялась, что новости о СПИДе у шимпанзе покажутся многим многообещающей возможностью узнать больше о СПИДе у людей, а на шимпанзе всем будет наплевать.

А как насчет последствий распространения вируса в самом Гомбе? Мы оба знали, что Хан действительно нашла что-то похожее на СПИД, и Гимбл к тому времени уже умер. Что, если еще кто-нибудь в колонии Гомбе умрет от иммунодефицита?

— Да, именно, — ответила Джейн. — Эта мысль очень пугает.

Впрочем, хотя мысль и действительно пугающая, с самого начала общения с Беатрис Хан она поняла, что такая новость может быть истолкована двумя разными способами. С одной стороны, сказала Джейн, результат может быть утешительным: если люди узнают, что дикие шимпанзе переносят вирус СПИДа, то, может быть, перестанут охотиться на них и есть их мясо.

— Потому что они будут бояться. Это одна сторона медали. Другая сторона… Люди могут сказать: «Эти звери очень опасны для нас, так что давайте их всех перебьем». Это могло повернуться и в ту, и другую сторону.

Джейн — проницательная женщина. Вокруг нее — аура «нерелигиозной святой», но на самом деле Джейн очень человечна, сообразительна, не витает в облаках и умеет рассматривать проблемы с разных сторон. Пока что, заметила она, люди не впали ни в одну, ни в другую крайность.

Мы коротко обсудили неинвазивную методологию сбора образцов, которую применяла Хан: в моче могут содержаться антитела, а в фекалиях — вирусная РНК. Джейн призналась, что обрадовалась, узнав, что шимпанзе не придется усыплять транквилизаторами и колоть иголками.

— Им не нужна кровь, — сказала она. — Только немного какашек.

— Да, сейчас с куском какашки можно сотворить просто потрясающие вещи, — согласился я.

Итак, она дала Беатрис Хан разрешение начать исследования, и работа закипела. В конце ноября 2000 г. лаборатория Хан в Алабаме получила первую партию материала, в том числе три образца фекалий от несчастного Гимбла. Аспирант Хан, Марио Сантьяго, провел анализы — и все три образца бедняги Гимбла снова дали положительный результат. Потом Сантьяго амплифицировал фрагмент вирусной РНК и секвенировал его, подтвердив, что Гимбл действительно болен ВИОcpz. Это, судя по всему, был новый штамм, уникальный для Восточной Африки, — по крайней мере, он достаточно отличался от других. Результат оказался значительным сразу по нескольким причинам. Да, шимпанзе в Гомбе заражены. Нет, они не могут быть источником человеческой пандемии. Варианты ВИО, найденные Мартиной Петерс на западе Африки (это исследование проводилось еще до собственных открытий Хан в Камеруне), походили на ВИЧ-1 группы M больше, чем вирус Гомбе.

В середине декабря с компьютера Беатрис Хан ушло еще одно письмо, адресованное Ричарду Рэнгему, Джейн Гудолл, Мартину Мюллеру и другим. В письме, озаглавленном «Наконец-то хорошие новости», Хан описала результаты анализа Гимбла и положение его штамма ВИО на семейном древе вируса. А затем, со своей характерной любовью выражать эмоции заглавными буквами, она добавила: «МЫ ПОПАЛИ В ЯБЛОЧКО!»

105

Это было только начало. Исследование продолжалось девять лет. Полевые ассистенты в Гомбе собрали образцы фекалий у 94 шимпанзе, каждый из которых имел собственное имя; во многих случаях были известны также их повадки и родословная. Люди Беатрис Хан сделали анализы и обнаружили, что семнадцать из этих девяноста четырех шимпанзе ВИО-положительны. Шло время, некоторые из этих шимпанзе умерли. Еще несколько исчезли в лесу, и их сочли мертвыми после того, как они так и не вернулись. Смерть — это очень приватное дело у диких животных, в том числе и у шимпанзе, особенно если она настает медленно и мучительно. Они обычно покидают свою стаю — если у них вообще есть стая — и встречают смерть в одиночестве. Гимбл в последний раз показался людям 23 января 2007 г. Его тела так и не нашли.

В Бирмингеме тоже все текло и менялось: в лабораторию Хан приходили новые аспиранты и постдокторанты взамен прежних. Марио Сантьяго продолжил карьеру в другом месте, и его сменил Брэндон Кил. Из Гомбе по-прежнему периодически поступали образцы, и их анализировали — это медленный, трудоемкий процесс. БÓльшую часть этой работы выполнял Кил, хотя даже для него это был «второочередной проект». Когда я посетил его в Форт-Детрике, Кил рассказал мне о том самом моменте откровения, который случился под конец его постдокторантуры и превратил этот проект в приоритетный.

— Я хотел закончить всю имеющуюся работу и уйти. И сказал себе: «Интересно, а что вообще происходит с этими шимпанзе?»

Он знал, что количество ВИО-положительных обезьян в Гомбе постепенно растет, и есть свидетельства, что вирус распространяется как вертикально (от матерей к детенышам), так и половым путем. Кил считал, что из исследования получится интересная, но не слишком драматичная статья о том, как безвредный вирус распространяется по популяции.

— А потом мы начали сопоставлять данные, — сказал он. То есть добавлять к результатам анализов отчеты о поведении шимпанзе в дикой природе. Он позвонил партнерам из исследовательской штаб-квартиры Института Джейн Гудолл в Миннесоте, и, называя имя за именем, получал пугающие ответы:

«А, нет, этот шимпанзе умер».

«Нет, этот шимпанзе умер. Еще в 2006 году».

«Этот тоже умер».

Кил вспоминал, как спросил себя: «Что там творится?» Часть ответа на свой вопрос он получил, увидев обновленный список умерших. Волна безвременных смертей прокатилась среди ВИО-положительных шимпанзе из колонии Гомбе.

Вместе с коллегами из лаборатории Хан он недавно написал план доклада, который собирался сделать на собрании, а потом на его основе уже работать над журнальной статьей. В черновике доклада, вспоминал Кил, была фраза вроде: «Похоже, инфекция не представляет смертельной опасности для шимпанзе». Они отправили черновик своим партнерам в Гомбе и получили быстрый ответ — имена еще семи умерших шимпанзе, о которых Кил даже не знал. Он выбросил черновик, хорошенько подумал о том, что же делать дальше, и в тесном сотрудничестве с Гомбе и штабом в Миннесоте начал собирать более полные данные. А потом они уже посмотрят, к чему это все приведет.

Примерно в то же время, весной 2008 г. Кил узнал о необычных результатах патологоанатомического исследования тканей одной из умерших шимпанзе из Гомбе. Самку звали Иоланда, ей было двадцать четыре года. Она заболела неизвестной болезнью в ноябре 2007 г., спустилась с гор и осталась чахнуть поблизости от исследовательского центра. Люди пытались ее кормить, но Иоланда отказывалась от еды. Она сидела под дождем в густых зарослях, ослабшая, несчастная, а потом умерла. Ее тело поместили в холодильник. А через два месяца разморозили для вскрытия.

Вскрытие проводила Джейн Рафаэль, танзанийка-ветеринар из исследовательского центра Гомбе-Стрим, имевшая специальную подготовку. Она не знала, больна ли Иоланда ВИО, так что приняла все необходимые меры безопасности. Рафаэль оделась в тайвековый костюм, две пары перчаток, респиратор N95, прозрачный лицевой щиток и резиновые сапоги. Она вскрыла живот Иоланды, потом разрезала ребра и раздвинула их широко в стороны, чтобы посмотреть на внутренности.

— Главной проблемой оказалась брюшная полость, — рассказала мне Рафаэль два года спустя, когда мы сидели в ее маленьком кабинете, откуда открывался вид на озеро Танганьика. — Было очень похоже на перитонит. Кишки словно слиплись вместе.

Рафаэль, немногословная женщина с аккуратно заплетенными в косички волосами, в платье с цветочным узором, очень тщательно подбирала слова. Она рассказала, как разделяла слипшиеся кишки руками, не снимая перчаток.

— Это было необычно, — сказала она. Похоже, операция надолго врезалась ей в память. — Мышцы под тазом были сильно воспалены. Красные. А еще в них были какие-то черные точки.

Что стало причиной воспаления? Рафаэль снова была очень осторожна с ответом — у нее недостаточно данных, так что она не знает.

Закончив осмотр, она взяла образцы тканей практически из каждого органа: селезенки, печени, кишечника, сердца, легких, почек, мозга, лимфоузлов. Для ВИО-положительных случаев, сказала она, особенно важны именно лимфатические узлы. Невооруженному глазу казалось, что лимфоузлы Иоланды выглядят нормально, но гистопатологи позже развеяли эту иллюзию. Некоторые образцы, сохраненные в RNAlater, отправили Беатрис Хан. Другие, вымочив в формалине, отправили патологоанатому в Чикаго. Когда результаты обоих исследований собрали вместе, общепринятые идеи о ВИО в шимпанзе оказались поставлены под сомнением.

— Раньше говорили, что обезьяны заражаются, но не болеют, — сказала мне Рафаэль. — Иоланда заставила меня в этом усомниться.

Я отправился вслед за сохраненными в формалине образцами в Чикаго; Карен Терио, патологоанатом, работавшая с ними, показала мне небольшую часть данных. Терио выучилась на ветеринара в одной из лучших ветеринарных школ страны, потом отработала резидентуру и защитила докторскую диссертацию по патологии, специализируясь на болезнях, которые передаются между разными видами животных. Она работала в Университете Иллинойса и консультировала зоопарк «Линкольн-Парк», который помогает с проектом по наблюдению за здоровьем животных в Гомбе. Именно поэтому лимфоузлы и другие образцы тканей Иоланды отослали Терио, чтобы узнать ее экспертное мнение. Терио нарезала ткани, отдала их лабораторным техникам для подготовки и окрашивания, а потом стала рассматривать слайды.

— Я просто поразилась, когда не смогла найти лимфоциты, — сказала она мне. — Увидев первый лимфоузел, я подумала: «Хм-м, как странно».

Она попросила начальника тоже посмотреть в микроскоп. Он посмотрел и согласился с ней: тут что-то не так. Она позвонила коллеге из зоопарка «Линкольн-Парк», Элизабет Лонсдорф, которая возглавляла там департамент диких африканских обезьян, занимавшийся в том числе и проектом в Гомбе.

— У нас проблема, — сказала Терио. — У нее нет лимфоцитов.

— Это значит то, что я думаю?

— Да. Поражения тканей у этого животного похожи на последнюю стадию — СПИД.

Они с Лонсдорф позвонили Беатрис Хан. Первый вопрос, который задала им Хан: «Вы уверены?» Терио была совершенно уверена, но решила переслать остальным по электронной почте фотографии слайдов, чтобы они сами убедились. Брэндон Кил тоже присоединился к делу. Терио отправила сами слайды другому помощнику, эксперту по патологиям иммунной системы, чтобы тот уточнил диагноз. Все пришли к согласию, и после того, как им сообщили, какому животному принадлежал закодированный образец, был поставлен диагноз: шимпанзе Иоланда, умершая в двадцать четыре года, была ВИО-положительной и страдала от иммунодефицита.

Пригласив меня присесть возле большого двухобъективного микроскопа Olympus, Карен Терио достала те самые слайды, которые показывала Хан и Лонсдорф. Со своего места у микроскопа она могла управлять курсором, маленькой красной стрелочкой, чтобы показывать мне, на что именно мы сейчас смотрим. Сначала она для сравнения показала мне тонкий срез лимфоузла нормального, ВИО-отрицательного шимпанзе. Он напоминал торфяное болото с высоты птичьего полета, кочковатое, с зарослями сфагнума и черники, плотное, насыщенное, с небольшими топями и ручейками. Ткань была окрашена в сиреневый цвет и пересыпана темно-синими точками. «Точки, — объяснила Терио, — это лимфоциты в своем здоровом изобилии. Там, где они расположены особенно плотно, они объединяются в фолликул — что-то вроде мешочка с жевательным мармеладом». Она ткнула красной стрелочкой в фолликул.

А потом она положила под объектив другой слайд — со срезом из лимфоузла Иоланды. Он напоминал не торфяное болото, а пустыню с редкими кустарниками и пересохшим руслом реки, в которой дождь в последний раз шел давным-давно.

— М-м-м, — протянул я.

— По сути, тут осталась одна соединительная ткань, — сказала Терио. То есть, проще говоря, только поддерживающий каркас — без работающих внутренних механизмов. Сухой и пустой. — У этого животного осталось очень, очень мало лимфоцитов.

— Ага.

— А еще он коллапсировал. Видите, весь лимфоузел словно провалился внутрь себя, потому что его ничего не держит.

Маленькая красная стрелка одиноко бродила по пустыне. Ни сфагнума, ни фолликулов, ни маленьких синих точек. Я представил, как Карен Терио в апреле 2008 года разглядывает эти образцы в одиночку — и первой видит доказательства того, что версия о непатогенном ВИОcpz, продвигаемая учеными по всему миру, просто неверна.

— Вы сидели на этом же месте, смотрели на образец…

— И я сказала: «О, нет».

106

Открытие Терио, полевые данные из Гомбе и молекулярный анализ из лаборатории Хан — все это оказалось задействовано в статье, опубликованной в журнале Nature летом 2009 г. Первым в списке авторов стоял Брэндон Кил, последней — Беатрис Хан. Название сразу привлекало внимание: «Increased Mortality and AIDS-like Immunopathology in Wild Chimpanzees Infected with SIVcpz» («Повышенная смертность и СПИД-подобная иммунопатология у диких шимпанзе, инфицированных ВИОcpz»). Я лично — и не один я — называю ее просто «статьей о Гомбе». В длинном списке соавторов значились Карен Терио, начальник Терио, Элизабет Лонсдорф, Джейн Рафаэль, двое старших коллег Хан, эксперт по клеточной патологии приматов, научный директор Гомбе и сама Джейн Гудолл.

— Ну, я должна была поставить там свое имя. Но сначала я долго-долго говорила с Беатрис, — рассказала мне Джейн. — Она собиралась опубликовать статью во что бы то ни стало.

Поняв, что неизбежного не отсрочишь, доктор Гудолл поставила свою подпись — во имя науки.

В статье был сделан важный вывод: вопреки первоначальным предположениям Кила, риск смерти у ВИО-положительных шимпанзе в Гомбе значительно выше. Из восемнадцати особей, умерших за время исследований, семь были ВИО-положительными. С учетом, что ВИО были заражены менее 20 процентов популяции, и поправкой на естественную смертность в том или ином возрасте, получалось, что риск смерти у ВИО-положительных шимпанзе в десять-шестнадцать раз выше. Еще раз: в десять-шестнадцать раз. Общие цифры были небольшими, но вот разница — значительная. Зараженные животные умирали. Более того, у ВИО-положительных самок рождаемость оказалось сниженной, а младенческая смертность — повышенной. И это еще не все: у трех особей, которым сделали вскрытие, в том числе и у Иоланды (хотя ее имя названо не было), обнаружили потерю лимфоцитов и другие поражения тканей, похожие на последнюю стадию — СПИД.

Авторы осторожно, но твердо заявили, «что ВИОcpz оказывает существенное негативное воздействие на здоровье, репродуктивные способности и продолжительность жизни шимпанзе в дикой природе»[228]. Итак, это не безвредный пассажир. Это убийца человекообразных обезьян, и для них это такая же проблема, как и для нас.

107

Итак, вот что мы с вами уже знаем. Пандемия СПИДа началась с единственного случайного события. Во время этого события кровь шимпанзе контактировала с кровью человека. Оно случилось на юго-востоке Каммеруна примерно в 1908 г., плюс-минус несколько лет. Это событие привело к пролиферации штамма вируса, известного ныне как ВИЧ-1 группы M. Этот вирус был, скорее всего, смертелен для шимпанзе и до преодоления межвидового барьера, и он стал смертелен для людей. С юго-востока Камеруна он добрался, скорее всего, с людьми, путешествовавшими по рекам Санга и Конго, — до Браззавиля и Леопольдвиля. А оттуда уже распространился по всему миру.

Как распространился? Добравшись до Леопольдвиля, вирус группы M, похоже, попал в вихрь обстоятельств, совсем не похожих на обстановку в верховьях Санги. Он отличался от ВИЧ-2 биологически (потому что был адаптирован к носителям-шимпанзе), а от групп N и А — благодаря счастливой для себя случайности (оказавшись в городской среде). О том, что происходило с ним в Леопольдвиле в первой половине XX в., можно только гадать. Плотность населения потенциальных носителей-людей, значительное количественное превосходство мужчин над женщинами, сексуальные нравы, отличавшиеся от тех, что царили в деревнях, и проституция — все эти факторы оказали свое влияние. Но «секс плюс многолюдность», — возможно, не достаточное само по себе объяснение. Более полную гипотетическую цепочку — и, возможно, более верную — предложил Жак Пепен, канадский профессор микробиологии, который в 1980-х гг. четыре года проработал в деревенском госпитале в Заире. Пепен написал в соавторстве несколько журнальных статей на тему, а в 2011 г. опубликовал книгу под названием The Origins of AIDS («Происхождение СПИДа»). Добавив к своему полевому опыту и знаниям микробиолога глубокие исторические исследования, он предположил, что самым важным промежуточным фактором между Раненым Охотником и глобальной пандемией стал шприц для подкожных инъекций.

Пепен имел в виду не прием наркотиков для развлечения или в специальных медицинских учреждениях. В статье под названием «Noble Goals, Unforeseen Consequences» («Благородные цели, непредвиденные последствия»), а затем, уже подробнее, и в книге, он рассказал о серии благонамеренных кампаний по лечению тропических болезней с помощью инъекций лекарств, проводившихся колониальными администрациями в 1921–1959 гг. Огромные усилия, например, уделялись борьбе с трипаносомозом (сонной болезнью) в Камеруне. Трипаносомоз вызывается настойчивым маленьким простейшим Trypanosoma brucei, которое передается через укусы мухи цеце. Лечение в те годы проводилось инъекциями препаратов мышьяка, например, трипарсамидом, — и пациент получал не один укол, а целую серию. В Габоне и Среднем Конго (так называлась нынешняя Республика Конго в те времена, когда была колонией Франции) курс лечения от трипаносомоза иногда требовал тридцати шести инъекций в течение трех лет. Похожие усилия предпринимались и по борьбе с сифилисом и фрамбезией. Малярию лечили инъекциями хинина. Пациенты с проказой до появления пероральных антибиотиков проходили курс инъекций экстракта чаульмугры (индийское лекарственное растение) два-три раза в неделю в течение года. В Бельгийском Конго летучие команды ин-жектёров, людей, не имевших медицинского образования, но прошедших техническую подготовку, посещали пациентов с трипаносомозом в деревнях для еженедельных уколов. То был период безумной любви к новейшему на тот момент медицинскому чуду — лекарствам, вводимым через шприц. Уколы делали все.

Конечно, все это случилось задолго до эпохи одноразовых шприцов. Шприцы для внутримышечного или внутривенного введения лекарств изобрели в 1848 г., и до Первой мировой войны их делали вручную из металла и стекла умелые ремесленники. Они были дорогими, хрупкими и предназначались, как и другие прецизионные медицинские инструменты, для многоразового использования. В 1920-х гг. их производство механизировали, и к 1930 г. в мире производили уже 2 миллиона шприцов в год — они стали более доступны, но все равно остались многоразовыми. Для медиков, работавших в то время в Центральной Африке, шприцы были бесценным, но дефицитным товаром. Знаменитый французский колониальный врач Эжен Жамо, работавший немного к востоку от верховий реки Сангха (в той части Французской Экваториальной Африки, которая тогда называлась Убанги-Шари) в 1917–1919 гг., использовал всего 6 шприцов для лечения 5347 пациентов с трипаносомозом. Подобный конвейерный способ введения инъекционных лекарств не оставлял врачу времени прокипятить шприц и иглу перед повторным использованием. Сейчас, учитывая скудость и лаконичность источников, очень трудно узнать, какие именно меры санитарной предосторожности тогда принимались. Но, по словам одного бельгийского врача, писавшего в 1953 г.: «В Конго есть различные медицинские учреждения (родильные дома, госпитали, диспансеры и т. д.), где местные медсестры каждый день делают десятки, даже сотни инъекций в таких условиях, где стерилизация иглы или шприца невозможна»[229]. Этот врач писал о риске случайной передачи гепатита B при лечении венерических заболеваний, но Пепен дал обширную цитату из его доклада, потому что она столь же важна и в контексте СПИДа:

«Большое количество пациентов и малое число шприцов, доступных медсестрам, не позволяют проводить стерилизацию в автоклаве после каждого использования. Использованные шприцы просто промывают, сначала водой, потом спиртом и эфиром, и они считаются готовыми для нового применения. Такая же процедура существует во всех учреждениях здравоохранения, где небольшому числу медсестер приходится ухаживать за большим количеством пациентов, используя очень скудные припасы. Шприц после одного пациента сразу используется для инъекции другому, и иногда на нем остается небольшое количество инфицированной крови — достаточное для передачи болезни»[230].

Как часто такое происходило? Очень часто. Тщательнейшие поиски Пепена в старых колониальных архивах дали огромные цифры. В 1927–1928 гг. команда Эжена Жамо в Камеруне сделала 207 089 инъекций трипарсамида, а также около 1 миллиона инъекций атоксила, еще одного мышьякового препарата для лечения сонной болезни. В одном только 1937 г. на территории Французской Экваториальной Африки армия врачей, медсестер и полупрофессиональных «уколистов» сделали 588 086 инъекций от трипаносомоза, а количество уколов для лечения прочих заболеваний подсчету не поддается. Всего Пепен насчитал 3,9 миллиона инъекций от одной только сонной болезни, из которых 74 % были внутривенными, а не внутримышечными — это самый прямой способ доставки лекарства в организм… и самый лучший способ случайной передачи гемоконтактного вируса.

Все эти инъекции, по словам Пепена, могли помочь ВИЧ-инфекции преодолеть некий критический порог. После того, как через многоразовые иглы и шприцы вирусом заразилось достаточно людей, — например, несколько сотен, — он уже не мог просто зайти в тупик и исчезнуть сам по себе, а половая передача уже лишь завершила начатое. Некоторые эксперты, в том числе Майкл Воробей и Беатрис Хан, сомневаются, что именно шприцы позволили ВИЧ обосноваться в человеческой популяции — то есть сыграли ключевую роль в преодолении того самого критического порога; для этого могло хватить и обычных половых заражений. Но даже они согласны с тем, что инъекционные кампании могли сыграть свою роль позже, разнеся по Африке уже закрепившийся в людях вирус.

«Шприцевую» теорию придумал не Жак Пепен. Она была изложена за десять с лишним лет до выхода его книги командой ученых, в состав которой входил Престон Маркс из Рокфеллеровского университета; Маркс выдвинул ее на том же самом собрании Королевского общества в сентябре 2000 г., посвященном происхождению СПИДа, где Эдвард Хупер изложил свою теорию с оральной вакциной от полиомиелита. Группа Маркса даже предположила, что серийное прохождение ВИЧ через организмы людей в рамках таких инъекционных кампаний могло ускорить эволюцию вируса и его адаптацию к людям как к носителям — точно так же, как прохождение малярийных паразитов через организмы 170 больных сифилисом (помните того сумасшедшего румынского ученого, Михая Чуку?) повысило вирулентность Plasmodium knowlesi. Жак Пепен подхватил версию Престона Маркса, но сделал меньший акцент на эволюционном эффекте от серийного прохождения. Пепен просто утверждал, что грязные шприцы, которые использовались так широко, могли повысить превалентность вируса среди жителей Центральной Африки. В отличие от теории ОПВ, эта теория не оказалась дискредитирована дальнейшими исследованиями, а новые архивные данные Пепена говорят о том, что она весьма правдоподобна, хотя и недоказуема.

Большинство инъекций от сонной болезни делалось в сельской местности. Горожане реже болели трипаносомозом, отчасти потому, что мухам цеце труднее выживать в городских джунглях, чем в зеленых. Соответственно, в ответе нуждался один ключевой вопрос: охватила ли подобная мания инъекций Леопольдвиль, где ВИЧ прошел свое главное «испытание на прочность»? Ответ Пепена оказался неожиданным, интересным и убедительным. Сонная болезнь тут ни при чем. Он обнаружил другую, не менее агрессивную инъекционную кампанию, направленную на ограничение распространения сифилиса и гонореи среди городского населения.

В 1929 г. Конголезский Красный Крест основал клинику под названием «Противовенерический диспансер», где женщины и мужчины могли проходить лечение от болезней, которые мы раньше называли венерическими. Клиника, расположенная в восточном районе Леопольдвиля, близ реки, была частным заведением, оказывавшим общественные услуги. Мужчины-мигранты, прибывшие в город искать работу, должны были, согласно законам города, пройти медобследование в «Диспансере». Любой, у кого начинались симптомы, мог добровольно явиться в клинику и получить бесплатное лечение. Но бÓльшую часть клиентуры, по словам Пепена, «составляли тысячи бессимптомных свободных женщин, которые приходили сдавать анализы, потому что от них этого требовал закон — в теории, они должны были появляться там каждый месяц»[231]. Колониальное правительство понимало, что проституция неискоренима, но, судя по всему, надеялось хотя бы поддерживать в профессии некий общий уровень гигиены, так что фам либр обязали проходить обследования.

При положительном анализе на сифилис или гонорею пациент получал лечение. Но диагностические тесты были неточными. Любая свободная женщина или трудяга-мигрант, когда-либо переболевшие фрамбезией (ее вызывает бактерия, очень похожая на бактерию сифилиса, но не передающаяся половым путем), могли легко провалить анализ крови, после чего их объявляли сифилитиками и назначали долгий курс лечения препаратами мышьяка или висмута. Безвредную микрофлору влагалища могли принять за гонококк, бактерию, которая вызывает гонорею. Женщине, у которой диагностировали гонорею, могли сделать укол вакцины от брюшного тифа или лекарства под названием «Гоно-ятрен», или (это озадачило даже Жака Пепена) молока. В 1930-х и 1940-х гг. в «Противовенерическом диспансере» ежегодно делали более сорока семи тысяч инъекций, в основном — внутривенных. Прямо в кровь. Когда после Второй мировой войны приток мигрантов в город усилился, цифры тоже увеличились. В начале 1950-х гг. шарлатанские средства (внутривенное молоко?) и токсичные металлы уступили место пенициллину и стрептомицину, которые оказывали более длительный эффект и, соответственно, требовали меньше инъекций. Пик кампании пришелся на 1953 г., когда сделали 146 800 инъекций, или примерно по 400 в день. Многие, если не большинство этих инъекций делали фам либр, работницам секс-услуг, гостеприимным барышням (называйте как хотите), у которых было несколько мужчин-клиентов. Они приходили и уходили. Шприцы протирали и использовали заново. И все это случилось в городе, куда пришел ВИЧ-1.

Через шесть лет в этом городе взяли анализ крови, в котором содержалась секвенция ВИЧ-1, ныне известная как ZR59. Еще через год — биопсию, известную как DRC60. Вирус распространился и стал разнообразнее. Он вырвался на свободу. Никто не может сказать, бывали ли когда-либо два этих пациента в «Антивенерическом диспансере», чтобы сделать прививку. Но если и не бывали, то у них точно были знакомые, которые бывали.

108

С этого момента история становится огромной и разнообразной, в буквальном смысле разлетаясь во всех направлениях. Распространение из Леопольдвиля было взрывным, подобным заразному салюту. Я даже не буду пытаться отслеживать все эти разнообразные траектории — о них можно легко написать еще десять книг, но их тематика будет сильно отличаться от моей, — но обозначу картину в тонких линиях, а потом уделю особое внимание одной из этих линий, особенно печально знаменитой.

За десятилетия незаметного распространения по Леопольдвилю вирус продолжил мутировать (и, скорее всего, рекомбинировать, передавая большие части генома от одного вириона другому), и эти ошибки копирования делали его все более и более разнообразным. Большинство мутаций — это фатальные ошибки, заводящие мутанта в тупик, но когда размножаются сразу миллиарды вирионов, даже чисто случайным образом можно получить жизнеспособные новые варианты. Кампании по лечению инъекционными лекарствами вроде той, что проводил «Антивенерический диспансер», возможно, лишь поспособствовали этому процессу, быстро передавая вирус новым людям-носителям и повышая его общую популяцию. Больше вирионов — больше мутаций, больше мутаций — больше разнообразия.

ВИЧ-1 группы M сейчас разделяют на девять крупных подтипов, которые обозначаются буквами A, B, C, D, F, G, H, J и K. (По возможности постарайтесь не путать их с восемью группами ВИЧ-2, которые обозначаются группами от A до H. А почему нет подтипов E и I? Не спрашивайте. Подобные системы обозначения собираются как попало, словно трущобы из картонок и палок, а не после точных архитектурных расчетов[232].) Шло время, население Леопольдвиля росло, люди все чаще путешествовали, и вирусы этих подтипов выбрались из города, распространившись по Африке, а потом и по всему миру. Одни вылетели из города на самолете, другие воспользовались более приземленными транспортными средствами — автобусом, лодкой, поездом, велосипедом, автостопом, трансконтинентальным грузовиком, а то и просто человеческими ногами. Подтип A добрался до Восточной Африки, скорее всего — через город Кисангани, находящийся на полпути между Леопольдвилем и Найроби. Подтип C направился на юг Африки, скорее всего — через Лубумбаши, в дальнем юго-восточном углу Конго. Просочившись сквозь Замбию, быстро распространившись в шахтерских городках, полнившихся рабочими и проститутками, подтип C катастрофически пронесся через ЮАР, Мозамбик, Лесото и Свазиленд. Оттуда он добрался до Индии, которая связана с ЮАР транспортными путями еще со времен Британской империи, и Восточной Африки. Подтип D вместе с подтипами A и C обосновался в странах Восточной Африки, которая по какой-то непонятной причине оказалась довольно рано поражена подтипом C, и только им. Подтип G добрался до Западной Африки. Подтипы H, J и K остались в основном в Центральной Африке: от Анголы до Центральноафриканской Республики. Во всех этих местах после обычной долгой задержки между заражением и развитием СПИДа люди начали умирать. А еще есть подтип B.

Примерно в 1966 г. подтип B перебрался из Леопольдвиля на Гаити.

Как он это сделал, никто не знает и, скорее всего, никогда не узнает, но благодаря Жаку Пепену, прочесавшему архивы, можно составить один гипотетический и правдоподобный сценарий. Когда бельгийское правительство неожиданно отказалось от своей африканской колонии 30 июня 1960 г. под давлением Патриса Лумумбы и его движения, десятки тысяч бельгийцев — практически весь средний класс, состоявший из госслужащих, учителей, врачей, медсестер, технических экспертов и бизнес-менеджеров — обнаружили, что в новой республике им совсем не рады, и спешно отправились на родину, до отказа забивая самолеты на Брюссель. После их отъезда образовался некий вакуум, потому что бельгийский режим всячески избегал давать подданным-туземцам образование. Например, во всей стране не было ни единого конголезца — доктора медицины. Учителей было очень мало. Стране вдруг понадобилась помощь. Всемирная организация здравоохранения ответила на призыв, отправив врачей, а Организация Объединенных Наций (через свою Организацию по вопросам образования, науки и культуры — ЮНЕСКО) тоже начала набор квалифицированных специалистов для работы в Конго: учителей, юристов, агрономов, почтовых администраторов и других бюрократов, техников и профессионалов. Многие из этих специалистов прибыли с Гаити. Вариант был идеальным: гаитяне, как и конголезцы, говорили на французском языке, их предки были африканцами, а еще у них было образование, но при диктаторском режиме Франсуа Дювалье (Папы Дока) они никак не могли себя проявить на родине.

В первый год независимости Конго половина учителей, приехавших в страну по программе ЮНЕСКО, были гаитянами. К 1963 г., по некоторым оценкам, в Конго работало около тысячи гаитян. Согласно другой оценке, в 1960-х гг. в Конго приезжали работать в общей сложности 4500 гаитян.

Судя по всему, никакой точной статистики не существует. Так или иначе, гаитян было много — тысячи. Некоторые взяли с собой семьи, некоторые приехали одни. Из одиноких мужчин, скорее всего, мало кто хранил полное воздержание. У большинства из них, ожидаемо, были подруги-конголезки, или же они посещали фам либр. Несколько лет жизнь была хороша. Но постепенно, когда в Конго начали готовить местные кадры, потребность в гаитянах стала исчезать, и им были уже не очень рады — особенно после того, как в 1965 г. власть захватил Жозеф-Дезире Мобуту. Еще хуже все стало в начале 1970-х гг., когда он сменил имя на Мобуту Сесе Секо, переименовал страну в Заир и провозгласил политику заиризации. Многие (или даже большинство) гаитян в эти годы уехали домой. Время, когда они были дорогими черными братьями из Америки, прошло.

По крайней мере один из возвращенцев, скорее всего — из тех, кто вернулись первыми, судя по всему, заразился ВИЧ-1.

Или, если конкретнее, кто-то привез на Гаити вместе с воспоминаниями о Конго еще и дозу ВИЧ-1 группы M подтипа B.

Вы уже поняли, что будет дальше, но, скорее всего, не ожидаете, как именно это произойдет. Исследования Жака Пепена пролили новый свет на то, что могло произойти на Гаити в конце 1960-х и начале 1970-х гг., что поспособствовало размножению и передаче вируса. А произошло примерно следующее: от одного ВИЧ-инфицированного человека, вернувшегося примерно в 1966 г., вирус разошелся среди населения Гаити. Доказательства этому появились позже — из анализов крови, которые сдали 533 молодых матери из трущоб Порт-о-Пренса, согласившиеся в 1982 г. принять участие в исследовании кори в местной педиатрической клинике. Ретроспективный анализ показал, что 7,8 % женщин были ВИЧ-положительными. Это число показалось поразительно высоким для столь недавно появившегося вируса и заставило Пепена заподозрить, что на Гаити в ранние годы, «должно быть, действовал очень эффективный механизм распространения» — более эффективный, чем секс[233]. И он нашел такой механизм — торговлю плазмой крови.

Плазма, жидкий компонент крови (кровь минус клетки), — ценный товар: она содержит антитела, альбумин и факторы свертываемости. Спрос на нее резко вырос примерно в 1970 г., и, чтобы удовлетворить этот спрос, разработали процедуру плазмафореза. При этой процедуре у донора берут кровь, отделяют клетки от плазмы с помощью фильтра или центрифуги, потом возвращают кровяные клетки обратно донору, а плазму оставляют. Преимущество этой процедуры заключается в том, что доноры (или, точнее, продавцы, потому что чаще всего им за процедуру платят, а в деньгах они обычно нуждаются) могут сдавать кровь часто, а не всего пару раз в год. Сдача плазмы — ради спасения других или просто ради денег — не вызывает анемии. Вы можете спокойно прийти и сдать плазму снова на следующей неделе. У этой процедуры есть один недостаток — и огромный, но в первые годы о нем не знали. Машина для плазмафореза, которая в течение дня перерабатывает вашу кровь и кровь других доноров, может вполне заразить вас гемоконтактным вирусом.

Это произошло с сотнями платных доноров плазмы в Мексике в середине 1980-х. Это произошло с четвертью миллиона несчастных доноров в Китае. Жак Пепен считает, что что-то похожее случилось и на Гаити.

Он нашел сообщения о центре плазмафореза в Порт-о-Пренсе, частном предприятии, известном как Hemo Caribbean, которое заработало немало денег за 1971 и 1972 гг. Им владел американский инвестор Джозеф Горинштейн из Майами, хороший знакомый министра внутренних дел Гаити. Доноры получали 3 доллара за литр плазмы. Перед тем, как покупать у них плазму, им проводили медобследование, но, конечно же, никто не делал им анализов на ВИЧ — не было еще ни этой аббревиатуры, ни «чумы XX века», только тихий маленький вирус, который живет в крови. По данным из статьи в The New York Times, вышедшей 28 января 1972 г., Hemo Caribbean ежемесячно экспортировала в США пять-шесть тысяч литров замороженной плазмы крови каждый месяц. Оптовыми покупателями были американские компании, которые затем продавали плазму для переливания, прививок от столбняка и других медицинских целей. Мистер Горинштейн отказался от комментариев.

Папа Док Дювалье умер в 1971 г., и ему на смену пришел его сын, Жан-Клод (Бэби Док) Дювалье. Раздраженный статьей в Times, Бэби Док приказал закрыть горинштейновский центр плазмафореза. Католическая церковь Гаити осудила торговлю кровью как эксплуатацию. Больше о Hemo Caribbean особенно ничего в то время не говорили. Еще никто не понимал, к каким разрушительным последствиям может привести заражение препаратов крови. Даже в Morbidity and Mortality Weekly Report, газете CDC, десять лет спустя не упомянули о клинике, когда сообщили, что гаитяне подвержены особому риску заражения новым таинственным синдромом иммунодефицита. Рэнди Шилтс не написал о ней в «Затянувшейся музыке». До издания книги Жака Пепена, насколько мне помнится, я слышал о гаитянской плазме крови всего один раз, в разговоре с Майклом Воробьем в Тусоне.

Незадолго до публикации о DRC60 и ZR59 Воробей опубликовал в соавторстве еще одну важную статью, в которой датировал появление ВИЧ-1 на американском континенте. Первым в списке авторов стоял постдокторант Том Гилберт из лаборатории Воробья, а последним — сам Воробей. Именно в этой статье, основываясь на анализе вирусных фрагментов из архивных образцов крови, говорилось, что ВИЧ-1 появился на Гаити примерно в 1966 г., плюс-минус пара лет. Статья вышла в Proceedings of the National Academy of Sciences. Вскоре после этого Воробей получил странное электронное письмо от незнакомца. Он не был ученым — просто откуда-то узнал о статье. Может быть, прочитал в газете или услышал по радио.

— По-моему, он был из Майами, — рассказал мне Воробей. — Он сказал мне, что работал в аэропорту, где торговали кровью.

Этому человеку было что рассказать. Может быть, воспоминания тяготили его, и он хотел ими поделиться. Он хотел рассказать Воробью о самолетах, груженых кровью.

109

Следующий прыжок вируса был небольшим по длине, но огромным в плане последствий. От Порт-о-Пренса до Майами всего тысяча километров. Полтора часа лету. Частью проекта, которым Том Гилберт занимался в лаборатории Воробья, была датировка первого появления ВИЧ-1 в США. Для этого ему требовались старые образцы крови. И неважно, как эта кровь добралась до Америки — в бутылках, в мешках, в организмах гаитянских иммигрантов…

Воробей, научный руководитель Гилберта, вспомнил статью о гаитянах с иммунодефицитом, опубликованную двадцать лет тому назад. Основным автором был Артур Питченик, работавший в Мемориальном госпитале Джексона в Майами. Питченик был экспертом по туберкулезу, и в 1980 г. он заметил необычно высокую заболеваемость туберкулезом и пневмоцистной пневмонией среди пациентов с Гаити. Именно он первым забил тревогу и объявил гаитян группой риска по новому синдрому иммунодефицита, сообщив об этом в CDC. В процессе клинической работы и исследований Питченик и его коллеги брали кровь у пациентов и центрифугировали ее, отделяя сыворотку от клеток, чтобы найти определенные типы лимфоцитов. Еще они заморозили несколько образцов — на случай, если они позже понадобятся другим ученым. И, как выяснилось, не зря. Но довольно долго никто этими образцами не интересовался. И лишь двадцать лет спустя Артуру Питченику позвонил Майкл Воробей из Тусона. Да, сказал Питченик, он с удовольствием пришлет ему материал.

Лаборатория Воробья получила шесть пробирок с замороженными кровяными клетками, и Том Гилберт сумел амплифицировать фрагменты вируса из пяти. Эти фрагменты после генетического секвенирования расположили на ветвях «семейного древа» — точно так же, как сам Воробей позже поступил с DRC60 и ZR59, а Беатрис Хан — с ВИОcpz. Молекулярная филогенетика в действии. В данном случае древо изображало разнообразные штаммы ВИЧ-1 группы M подтипа B. Основные «стволы» изображали вирус, найденный на Гаити. От одного из этих стволов отходила ветка, от которой, в свою очередь, расходилось неисчислимое множество маленьких веточек. Так что на рисунке, который был опубликован, и ветка, и маленькие веточки были размыты и изображены в виде сплошного коричневого конуса, вроде тени, нарисованной сепией, а внутри этого конуса поместили список стран, в которые проник подтип B после того, как прошел через Гаити: США, Канада, Аргентина, Колумбия, Бразилия, Эквадор, Нидерланды, Франция, Великобритания, Германия, Эстония, Южная Корея, Япония, Таиланд, Австралия. Заодно он еще и вернулся в Африку. ВИЧ вышел на глобальный уровень.

Исследование Гилберта, Воробья и их коллег дало еще один пикантный результат. Данные и анализ показали, что СПИД в Америку принесла всего одна миграция вируса — один инфицированный человек или один зараженный контейнер с плазмой. Это печальное явление произошло в 1969 г., плюс-минус примерно три года.

Он прятался в Америке больше десяти лет, прежде чем его заметили. Больше десяти лет распространялся по сетям социальных контактов. В частности, он последовал по пути шансов и возможностей, проникнув в некоторые подкатегории населения Америки. Это уже не был вирус шимпанзе. Он нашел нового носителя и адаптировался, достигнув потрясающего успеха, намного превзойдя прежние горизонты жизни среди шимпанзе. Он добрался до больных гемофилией через переливания крови. Он добрался до наркоманов через общие шприцы. Он добрался до мужчин-геев — глубоко, катастрофически ворвался в их круги любви и знакомств — половым путем, возможно — после первого контакта между двумя мужчинами, американцем и гаитянином.

Двенадцать лет он тихо передавался от человека к человеку. Симптомы проявлялись медленно. Смерть наступала еще позже. Никто ничего не подозревал. Этот вирус был терпеливым — не таким, как Эбола, не таким, как Марбург. Еще терпеливее, чем даже бешенство, но таким же смертельным. Кто-то заразил Гаэтана Дюга. Кто-то заразил Рэнди Шилтса. Кто-то заразил 33-летнего жителя Лос-Анджелеса, который заболел пневмонией и странным грибком во рту и в марте 1981 г. пришел в кабинет доктора Майкла Готтлиба.

Глава 9

Зависит от обстоятельств

110

Наконец, разрешите мне рассказать маленькую историю о гусеницах. Может показаться, что мы очень далеко уйдем от происхождения и опасности зоонозных заболеваний, но, поверьте мне, рассказ очень к месту.

История с гусеницами началась в 1993-м. В том году в городке, где я живу и где растет много деревьев, всем показалось, словно осень наступила слишком рано — даже раньше, чем обычно в долине на западе Монтаны, где холодные ветры начинают дуть в середине августа, тополя желтеют вскоре после Дня труда[234], а первый сильный снегопад нередко портит Хеллоуин. Но это было совсем другое. На дворе стоял июнь. А на осень все было похоже, потому что деревья лишились листьев. Они пробились из почек в мае, развернулись — широкие, свежие, зеленые, — а потом, всего через месяц, просто исчезли. Они не подчинялись естественному ритму времен года. Они не пожелтели, не упали и не скопились в канавах, давая характерный осенний аромат. Их съели.

Катастрофическое изобилие маленьких мохнатых личинок свалилось на нас, словно казнь египетская из книги Исхода, лишив деревья листвы. Латинское биномиальное название этих прожорливых поедателей листьев — Malacosoma disstria, хотя мало кто из нас, горожан, его в то время знал. Мы использовали другое имя.

«Гусеницы-шалашницы», — писала местная газета, расплывчато, но не то, чтобы совсем неверно. «Гусеницы-шалашницы», — вторили им работники городских парков и сельскохозяйственные техники, которым каждый день приходилось отвечать на десятки звонков встревоженных граждан. По радио тоже говорили о «гусеницах-шалашницах». И вскоре мы уже рассказывали друг другу о «гусеницах-шалашницах» на улице. За этой шумихой мы даже не заметили, что конкретно эти «гусеницы-шалашницы» не строили шалашей. Они только собирались и передвигались тесными группами, словно антилопы-гну по Серенгети. Их полное английское название (ошибочное?) — forest tent caterpillar («лесная гусеница-шалашница»); их близкий родственник, западная гусеница-шалашница (Malacosoma californicum), действительно прядет шелковые коконы, похожие на шалаши. Нас такие энтомологические тонкости не интересовали. Мы просто хотели узнать, как можно перебить этих проклятущих гусениц до того, как они сожрут наши любимые твердолиственные деревья под корень.

Это было потрясающе, пусть и уродливо. Голым стояло не каждое дерево, но многие, особенно старые высокие вязы и пенсильванские ясени, которые росли вдоль тротуаров, накрывая своими кронами маленькие улочки. Все происходило очень быстро. Гусеницы в основном ели прямо средь бела дня или в начале вечера, но даже позже, прохладными июньскими ночами, стоя под большими деревьями, мы все еще слышали тихий треск, похожий на далекий пожар, — это были экскременты гусениц, сыпавшиеся на листья. С утра тротуары были плотно усыпаны зернышками гусеничного помета. Иногда какая-нибудь гусеница спускалась вниз по шелковой ниточке и насмешливо качалась перед нами прямо на уровне глаз. В прохладные дождливые дни, когда гусеницам было слишком холодно, мы видели, как они собираются целыми стаями на вершине какого-нибудь ствола или в развилке ветки — сотни мохнатых серых телец в каждой кучке, словно овцебыки, сбившиеся вместе, чтобы переждать арктическую бурю. Некоторые из нас постригли газоны и уехали на выходные; а потом, вернувшись, обнаружили, что на наших деревьях тоже нет листьев. Мы залезали по лестницам на деревья и опрыскивали гусениц мыльной водой из пульверизаторов. Мы брызгали на них бактериальными растворами и суровыми длинномолекулярными химикатами, которые нам советовали продавцы из местных хозяйственных магазинов, и сами знавшие не сильно больше нас. Мы даже вызывали «спецназ» из сотрудников Nitro-Green. Все эти меры казались в лучшем случае малоэффективными, в худшем — просто опасными и бессмысленными. Гусеницы продолжали жрать. Когда нам казалось, что они собираются перебраться с пораженного дерева на здоровое в поисках новых порций еды, мы пытались остановить их, смазывая стволы деревьев непролазной липкой жидкостью. Это тоже было бессмысленно (потому что, как я узнал позже, коконопряды обычно проживают всю личиночную стадию жизни на том дереве, на котором вылупились), но хорошо демонстрировало наше отчаяние. Я видел, как моя соседка Сьюзен в надежде защитить два гигантских вяза, растущих перед ее домом, нанесла на их стволы, примерно на уровне пояса, слой клея, и идея показалась разумной даже мне самому. Но на этот клей не попалась ни одна гусеница.

Они все появлялись и появлялись. У них были свои способы. Их было слишком много, и нашествие неумолимо продолжалось. Мы давили их ногами, когда они переползали тротуары. Мы расплющивали их сотнями под колесами машин. Они жрали, росли, сбрасывали старую тесную кожу, снова росли и снова жрали. Они ползали взад-вперед по веткам и объедали наши деревья, словно сельдерей.

В конце концов, они все-таки наелись. Гусеничное детство закончилось, и наступал подростковый возраст. Они заворачивались в коконы для короткого отдыха-метаморфоза, а через несколько недель выбирались из них маленькими коричневыми мотыльками. Потрескивание закончилось, деревья (точнее, то, что от них осталось) оставили в покое. Гусеницы в качестве гусениц исчезли. Но огромная популяция насекомых-вредителей по-прежнему носилась над нашими головами, теперь почти невидимая, сильно напоминая мрачные предчувствия о будущем.

У экологов есть специальное имя для такого события. Они называют его вспышкой.

Экологи используют это слово в более общем значении, чем «вспышка заболевания». Можно сказать, что вспышки заболеваний — это подмножество всех вспышек. Вспышка в широком смысле слова — это любой быстрый, внезапный, взрывной рост популяции любого биологического вида. Подобные вспышки случаются у одних животных и не случаются у других. У леммингов бывают вспышки популяции, а у выдр — нет. У некоторых видов кузнечиков, мышей и морских звезд бывают вспышки, а у других видов кузнечиков, мышей и морских звезд — нет. Вспышка популяции дятлов маловероятна. Вспышка популяции росомах — тоже. В отряде чешуекрылых (бабочки и мотыльки) есть несколько известных «вспышечников» — не только коконопряды нескольких видов, но и непарные шелкопряды, волнянки, листовертки и другие. Впрочем, даже среди чешуекрылых это скорее исключения из общего правила. Из всех лесных бабочек и мотыльков около 98 процентов видов поддерживают сравнительно стабильные, неплотные популяции, и не более 2 процентов из них переживают взрывной рост. От чего зависит способность насекомого — или млекопитающего, или микроба — устраивать вспышки популяции? Это сложный вопрос, на который эксперты до сих пор ищут ответ.

Энтомолог Алан Берримен попытался ответить на вопрос в статье под названием «Теория и классификация вспышек». Начал он с простых определений: «С точки зрения экологии, вспышку можно определить как взрывной рост популяции того или иного вида, который происходит за сравнительно короткое время». Затем, тем же самым беспристрастным тоном, он ответил: «Основываясь на этом определении, можно сказать, что самая серьезная вспышка на планете Земля — это рост популяции вида Homo sapiens»[235]. Берримен, конечно же, намекал на скорость и масштабы роста человеческой популяции, особенно в последние пару столетий. Он знал, что его слова прозвучат провокационно.

Но, с другой стороны, статистика на его стороне. Когда Берримен писал эти строки в 1987 г., популяция людей составляла 5 миллиардов. Нас стало примерно в 333 раза больше со времен изобретения сельского хозяйства, в 14 раз больше, чем сразу после «Черной смерти», в 5 раз больше, чем в год рождения Чарльза Дарвина, и вдвое больше за время жизни самого Алана Берримена. Такая кривая роста на координатной сетке очень напоминает юго-западный склон горы Эль-Капитан. Можно еще посмотреть на это и другим образом: с момента появления нашего биологического вида (около 200 000 лет назад) до 1804 г. популяция человечества выросла до одного миллиарда. Между 1804-м и 1927 г. прибавился еще миллиард; до трех миллиардов мы добрались в 1960 г., а для каждого нового миллиарда с тех пор человечеству требовалось примерно тринадцать лет. В октябре 2011 г. мы достигли отметки в 7 миллиардов и пронеслись мимо нее, словно мимо плаката «Добро пожаловать в Канзас» на скоростном шоссе. Нас реально много, и процесс вполне подходит под определение Берримена — «взрывной рост за сравнительно короткое время». Да, в последние десятилетия темпы роста слегка сократились, но они по-прежнему превышают 1 процент — то есть каждый год к населению Земли прибавляется еще около 70 миллионов человек.

Мы — уникумы среди млекопитающих. Уникумы среди позвоночных. Палеонтнологическая летопись показывает, что ни одно крупное животное — крупнее, скажем, муравья или антарктического криля — никогда не жило на нашей планете в таком изобилии, в котором сейчас живут люди на Земле. Общий вес всего человечества составляет примерно 340 миллионов тонн. Общий вес всех видов муравьев больше, криля — тоже, но вот из других групп организмов мало кто нас превосходит. А мы — всего один вид млекопитающих, а не род и не семейство. Мы большие — и по размерам, и по численности, и по суммарному весу. Мы, собственно, настолько большие, что выдающийся биолог (и эксперт по муравьям) Эдвард Уилсон решил, что должен высказать экспертное мнение по этому вопросу. Вот как выразился Уилсон: «Когда популяция Homo sapiens достигла 6 миллиардов, мы уже примерно в 100 раз превзошли по биомассе любое другое крупное животное, когда-либо существовавшее на суше»[236].

Уилсон имел в виду диких животных. Он не учитывал домашний скот, например, домашнего быка (Bos taurus), популяция которого, по некоторым оценкам, составляет 1,3 млрд. особей. Соответственно, нас лишь в пять раз больше по численности, чем коров (а по массе, скорее всего, мы им уступаем, потому что коровы намного крупнее людей). Но, конечно, без нас они бы не расплодились в таком изобилии. 450 миллионов тонн коров, которые откармливаются на фермах и пасутся на лугах, где когда-то жили дикие травоядные, — это просто еще одна форма воздействия человека на природу. По ним можно косвенно определить наш аппетит, а мы, люди, существа голодные. Мы колоссальны, мы беспрецедентны. Мы феноменальны. Ни один другой примат никогда не оказывал подобного воздействия на планету. С экологической точки зрения мы почти парадоксальны: крупные, долгоживущие и при этом поразительно многочисленные животные. Мы — вспышка.

111

А со вспышками у нас вот какая штука: они имеют свойство заканчиваться. В некоторых случаях — через много лет, в других — довольно скоро. В некоторых случаях они сходят на нет постепенно, в некоторых — резко и с грохотом. В некоторых случаях они даже заканчиваются, потом снова возвращаются и снова заканчиваются, словно по расписанию. Популяции коконопрядов и некоторых других лесных чешуекрылых резко возрастают, а потом так же резко идут на спад циклами, длина которых составляет от пяти до одиннадцати лет. Популяция коконопрядов в Британской Колумбии, например, циклически меняется подобным образом с 1936 г. Резкие, стремительные окончания вспышек популяции выглядят драматично, и довольно долго они оставались загадкой. Чем можно объяснить такие внезапные и повторяющиеся коллапсы? Один из возможных факторов — инфекционные заболевания. Оказывается, вирусы, помимо прочего, играют роль в ограничении вспышек популяции лесных насекомых.

В 1993 г., когда мой город пережил нашествие гусениц, я заинтересовался этой темой и изучил кое-какую информацию. Мне показалось очень странным, что существо вроде лесного коконопряда, с очень ограниченным репертуаром поведения и фиксированным набором адаптивных стратегий, вдруг начинает безудержно плодиться в течение одного-двух лет, а потом, на третий год, почти исчезает. В окружающей среде не было никаких значительных изменений, а вот успешность гусениц в этой среде вдруг резко уменьшилась. Почему? Переменами погоды это не объяснить, исчезновением кормовой базы — тоже. Я позвонил в сельскохозяйственную службу графства и буквально затерзал местного специалиста вопросами.

— Не думаю, что хоть кто-то сможет объяснить вам, почему случаются такие взлеты и падения, — сказал он мне. — Они просто происходят.

Этот ответ не показался мне ни удовлетворительным, ни убедительным, так что я начал читать энтомологическую литературу. Среди экспертов в этой отрасли была Джудит Майерс, профессор Университета Британской Колумбии, которая опубликовала несколько статей о коконопрядах и обзорную статью о вспышках популяций насекомых. Майерс предложила решение этой загадки. «Хотя на уровень популяции влияет множество факторов, — писала она, — подобная цикличность, судя по всему, подразумевает доминирующую силу, которую легко идентифицировать и оценить количественно. Эта доминирующая сила, однако, оказалась на удивление трудной для обнаружения»[237]. Сейчас, однако, экологи все-таки нашли подозреваемого, писала она. Майерс рассказала о неких вирусах ядерного полиэдроза, коллективно известных под аббревиатурой NPV, которые, «возможно, являются той самой движущей силой популяционных циклов у лесных чешуекрылых». Полевые исследования показали, что в переживающих вспышку популяциях лесных чешуекрылых начинаются вспышки популяции NPV, и эти вирусы убивают насекомых, словно чернейшая из «Черных смертей».

Несколько лет я об этом даже не задумывался. Вспышка популяции гусениц-шалашниц в моем городе закончилась тихо, но быстро, еще в 1993 г. — на следующий год от толпы мохнатых личинок не осталось и следа. Это было давно. Но я снова вспомнил эти события во время работы над книгой, когда сидел на научной конференции по экологии и эволюции инфекционных заболеваний. Мы собрались в Афинах, штат Джорджия. В повестке дня значилось множество докладов о зоонозах, которые делали известные полевые исследователи и умнейшие теоретики отрасли, что меня и привлекло. На конференции рассказывали о вирусе Хендра и его передаче от летучих лисиц, о динамике преодоления межвидового барьера вирусом оспы обезьян; по крайней мере четыре лектора говорили о гриппе. Но вот второй день конференции начался с чего-то совсем иного. Я сидел и вежливо молчал, а потом меня просто заворожил умный, озорной малый по имени Грег Двайер, математик-эколог из Чикагского университета; он, расхаживая туда-сюда по трибуне, быстро говорил, не подглядывая в записи, о популяционных вспышках и болезнях насекомых.

— Вы, скорее всего, никогда не слышали о вирусах ядерного полиэдроза, — сказал нам Двайер. Название с 1993 года немного изменилось, но благодаря нашествию коконопрядов и статьям Джудит Майерс я о них слышал. Двайер описал убийственное воздействие NPV на вспышки популяций лесных чешуекрылых. В частности, он говорил о непарном шелкопряде (Lymantria dispar), еще одном маленьком коричневом существе, вспышки и спады популяций которого он изучал двадцать лет. Он рассказал, что личинки непарного шелкопряда буквально «растворяются» после заражения NPV. Я не вел тщательного конспекта, но все же записал слово «растворяются» на желтой странице блокнота. А еще я записал, цитирую: «Эпизоотии обычно случаются в очень плотных популяциях». После еще нескольких замечаний общего плана Грег Двайер начал обсуждать математические модели. Во время перерыва на кофе я схватил его за пуговицу и спросил, нельзя ли будет как-нибудь с ним пообщаться о судьбе мотыльков и перспективах пандемических заболеваний человечества. Он ответил: «Конечно».

112

Прошло два года, но затем в наших рабочих графиках наконец-то одновременно нашлись свободные окна, и я приехал к Грегу Двайеру в Чикагский университет. Его кабинет на первом этаже биологического комплекса рядом с Восточной 57-й улицей был весело украшен обычными плакатами и карикатурами, а на левой стене висела большая белая маркерная доска. Двайеру было тогда пятьдесят лет, но выглядел он моложе — напоминал дружелюбного аспиранта, у которого просто рано поседела борода. На нем были круглые черепаховые очки и футболка с безумно сложным интегральным уравнением. Над уравнением и под ним были большие буквы; футболка словно спрашивала у собеседников: НУ, И ЧТО В [этих непонятных символах] ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ? Эта футболка, объяснил он, представляет собой меташутку. Страшный набор символов — это одно из уравнений Максвелла. Шутка, очевидно, состоит в том, что средний обыватель действительно не поймет в этом ничего, а «мета» — похоже, в том, что уравнения Максвелла знамениты, но настолько потрясающе заумны, что даже не всякий математик может их узнать. Понимаете?

Мы сели по разные стороны его стола, но, едва у нас завязался разговор, Двайер вскочил и начал рисовать на доске. Так что я тоже встал, словно, если присмотрюсь к его каракулям внимательнее, смогу лучше их понять. Он нарисовал координатные оси — на одной обозначил количество яиц непарного шелкопряда в лесу, на другой — время, и объяснил, как ученые определяют вспышку популяции. Между вспышками непарный шелкопряд настолько немногочислен, что его почти невозможно найти. А вот во время вспышки вы можете легко найти тысячи кладок на одном акре. В одной кладке — около 250 яиц, так что мотыльков вылупляется великое множество. Он нарисовал график, изображающий взлеты и падения популяции непарного шелкопряда в разные годы. Больше всего график напоминал китайского дракона: его спина вздымалась вверх, а потом резко изгибалась вниз, потом снова вверх и снова вниз. Потом он нарисовал частички вируса NPV и рассказал, как они защищают себя от солнечного света и других угроз из окружающей среды. Каждый защитный мешочек представляет собой твердый многогранный комок белка (отсюда название «полиэдровирус»), в котором прячутся десятки вирионов, словно изюм в калорийной булке. Потом Двайер стал рисовать новые графики и в процессе объяснил мне, как работает этот мерзкий вирус.

Мешочки с вирусом лежат, размазанные по листу, — они остаются там после гибели предыдущей гусеницы. Потом приходит здоровая гусеница и проглатывает вирус вместе с листом. Попав внутрь гусеницы, мешочек разворачивается, зловещий, упорядоченный, словно ракета с разделяющейся боеголовкой, готовая выпустить смертоносные ядерные заряды по городу. Вирионы выходят из укрытия и атакуют клетки в кишечнике гусеницы. Каждый вирион проникает в ядро клетки (опять-таки, отсюда название — ядерный полиэдроз), обильно размножается, вырабатывает новые вирионы, которые покидают «материнскую» клетку и атакуют другие.

— Они переходят из клетки в клетку, заражают множество клеток, — сказал Двайер. Вскоре гусеница, по сути, превращается в ползающий и жующий мешок с вирусом. Тем не менее никаких признаков болезни у нее не проявляется. Она даже не чувствует, насколько больна.

— Если гусеница получила достаточно большую дозу вируса, — продолжил Двайер, — то она будет и дальше ползать по листьям и есть, но потом, дней через десять или две недели, или даже три недели, она просто растворится прямо на листе.

Опять это слово, то же самое, что он сказал в Атланте, невероятно живописное: растворится.

Другие гусеницы тем временем тоже страдают от подобной судьбы.

— Вирус практически полностью пожирает их, прежде чем они перестают функционировать.

Под конец этого процесса, когда вирионов в гусенице становится уже слишком много, и им перестает хватать пищи, они снова упаковывают себя в защитные мешочки. Пора выходить наружу. Пора идти дальше. Гусеница к этому времени уже наполнена вирусом, съедена вирусом, и ее удерживает только кожа. Но кожа гусеницы, сделанная из белков и углеводов, прочна и гибка. Тогда вирус вырабатывает специальные ферменты, которые растворяют кожу, и гусеница лопается, словно воздушный шарик, наполненный водой.

— Они заражаются вирусом, — сказал Двайер, — а потом делают «плюх» на листьях.

Гусеницы растворяются, оставляя после себя только лужицу вируса — лужицу, которую в условиях резкой вспышки популяции непарного шелкопряда вскоре съедает другая голодная гусеница. И так далее.

— Через одну-две недели до этого листа добирается новое насекомое, съедает его, а потом — плюх, — повторил Двайер.

За одно лето случается примерно пять или шесть поколений плюхов, пять или шесть волн передачи, и превалентность вируса в популяции гусениц все увеличивается. Со стартовой точки, — предположим, лишь 5 процентов зараженных гусениц — к первой осени эта цифра может возрасти до 40 процентов. После того, как выжившие гусеницы переживают метаморфоз, становятся мотыльками и размножаются, некоторые мешочки с вирусом попадают не только на листья, но и на яйца, которые откладывают самки. Так что немалая часть гусениц следующей весной заражается, едва вылупившись из яиц. Превалентность инфекции быстро растет.

— А на следующий год процент становится еще выше, — сказал мне Двайер. Буквально за два-три года быстро размножающийся вирус «практически уничтожает всю популяцию».

Мотыльки исчезают, остается только вирус. Иногда его остается столько, добавил он, что «по коре течет такая серая жидкость». Идут дожди, и деревья плачут смесью из растворившихся гусениц и вируса. На меня это произвело большое впечатление.

— Похоже на Эболу, — сказал я.

— Ага, точно.

Двайер бывал на тех же конференциях, что и я, читал многие из тех же книг и статей, что и я.

Только вот не на настоящую Эболу, добавил я. На журналистскую версию Эболы, на популяризированную кошмарную версию Эболы, от которой жертвы «истекают кровью», словно мешки с жидкими кишками.

Он согласился. Такое же разделение на степени ужаса, реальность против преувеличения, применимо и для NPV.

— Когда люди слышат о нашем вирусе, они обычно говорят: «А, вы изучаете тот вирус, от которого гусеницы взрываются!» Но от вируса же гусеницы не взрываются, — настаивал он. — Они растворяются.

Выслушав этот сценарий, увидев его графики, оценив прямолинейность слов и восхитившись уравнением Максвелла на футболке, я, наконец, дошел до цели своего визита: так называемой Большой Аналогии. На прошлой неделе, сказал я, население нашей планеты достигло 7 миллиардов. Выглядит все очень похоже на популяционную вспышку. Плотность нашего населения велика. Посмотрите на Гонконг или Мумбаи. Мы очень тесно взаимосвязаны. Мы много летаем. 7 миллионов жителей Гонконга живут всего в трех часах пути от 12 миллионов жителей Пекина. Ни одно другое крупное животное не жило на планете в таком изобилии. А еще нам угрожает немало потенциально убийственных вирусов. Некоторые из них могут оказаться даже такими же жуткими, как NPV. Так… каков прогноз? Обоснована ли Большая Аналогия? Стоит ли ждать резкого падения популяции, как у непарных шелкопрядов?

Двайера не удалось заставить быстро ответить «да». Он предпочитает рассудительный эмпиризм и с настороженностью относится к простым экстраполяциям. Он попросил время на раздумье. А потом мы разговорились о гриппе.

113

Я мало говорил о гриппе в этой книге, но не потому, что это не важная болезнь. Напротив, она невероятно важна, невероятно сложна и по-прежнему может причинить немало вреда, если начнется глобальная пандемия. Следующей Большой Бедой, вполне возможно, станет грипп. Грег Двайер об этом знал, поэтому и упомянул его. Я уверен, что вам и напоминать не нужно, что пандемия гриппа 1918–1919 гг. убила почти 50 миллионов человек; и у нас до сих пор нет никакой волшебной защиты, универсальной вакцины, защищенного от дурака и широко доступного метода лечения, который мог бы гарантировать, что подобная смертность и страдания не повторятся. Даже в самый обычный год гриппом заражаются не менее трех миллионов человек по всему миру, из которых умирают более 250 000. Так что грипп очень опасен — и это в лучшем случае. В худшем случае он может устроить настоящий апокалипсис. Я откладывал разговор о нем до последнего, потому что грипп заодно и очень подходит для некоторых заключительных мыслей на общую тему зоонозных заболеваний.

Начнем с самых простых определений. Грипп вызывается тремя типами вирусов, самый опасный и распространенный из которых — грипп A. Все вирусы этого типа имеют сходные генетические черты: одноцепочечный РНК-геном, который разделен на восемь сегментов, кодирующих одиннадцать белков. Иными словами, у них восемь отдельных полосок РНК-кода, связанных вместе, словно восемь железнодорожных вагонов, которые могут доставлять одиннадцать разных типов груза. Одиннадцать «грузов» — это молекулы, из которых состоят структурные и функциональные механизмы вируса. Их вырабатывают гены. Две этих молекулы выступают из внешней поверхности вирусной оболочки подобно шипикам: гемагглютинин и нейраминидаза. Эти белки, которые распознаются иммунной системой и играют ключевую роль в проникновении в клетки носителя и выходе из них, дают различным подтипам гриппа A их названия: H5N1, H1N1 и так далее. Термин «H5N1» обозначает вирус, у которого гемагглютинин подтипа 5 соединен с нейраминидазой подтипа 1. В природе было обнаружено шестнадцать разных видов гемагглютинина и девять видов нейраминидазы. Гемагглютинин — это ключ, который открывает клеточную мембрану и помогает вирусу войти в клетку, а нейраминидаза — ключ, который позволяет выбраться обратно. Понимаете пока? Если вы прочитали этот простой абзац, то знаете о гриппе больше, чем 99,9 % населения Земли. Похлопайте себя по плечу и сделайте в ноябре прививку от гриппа.

Во время пандемии 1918–1919 гг. никто не знал, чем она вызвана (хотя догадок была масса). Никто не смог найти микроба-виновника, увидеть его, никто не смог дать ему имени и понять механизм его действия, потому что сама вирусология тогда находилось в зачаточном состоянии. Методик изоляции вируса еще не существовало. Электронных микроскопов не изобрели. Вызвавший пандемию вирус, оказавшийся вариантом H1N1, был точно идентифицирован лишь… в 2005 году! За это время в мире случились и другие пандемии гриппа, в частности, в 1957 г., когда погибли примерно 2 миллиона человек, и в 1968-м; эта стала известна как «гонконгский грипп» (по месту зарождения) и убила миллион человек. К концу 1950 г. ученые уже знали, что вирусы гриппа, довольно загадочная группа, весьма разнообразная и способная заражать свиней, лошадей, хорьков, кошек, домашних уток и кур, а не только людей. Но никто не знал, где они живут в дикой природе.

Это зоонозы? У них есть естественные резервуары? Одна подсказка появилась в 1961 г., когда в Южной Африке умерло немало обыкновенных крачек (Sterna hirundo) и обнаружилось, что они были заражены гриппом. Если грипп их убил, то крачки по определению не могли служить его резервуаром, но, может быть, где-то в течение жизни они контактировали с резервуаром. Вскоре после этого молодой биолог из Новой Зеландии пошел прогуляться по берегу Нового Южного Уэльса вместе с молодым австралийским биохимиком. И они нашли мертвых птиц.

Эти двое были закадычными друзьями и обожали природу. Эта прогулка по берегу, собственно говоря, состоялась во время рыбалки. Новозеландца звали Роберт Уэбстер; он переехал в Австралию, чтобы работать над кандидатской диссертацией. Австралийца звали Уильям Грэм Лэвер, он получил образование в Мельбурне и Лондоне, а на исследовательскую карьеру его вдохновил Макфарлейн Бёрнет. Лэвер настолько любил приключения, что после завершения докторской диссертации в Лондоне вместе с женой поехал в Австралию на машине, а не полетел. Через несколько лет они с Уэбстером пошли на историческую прогулку, обнаружили, что пляж завален тушками клинохвостых буревестников (Pufifnus pacifci us), и задумались, вспомнив о южноафриканских крачках: не умерли ли эти птицы от гриппа? Лэвер предложил почти наудачу съездить к Большому Барьерному рифу и взять у тамошних птиц анализы на грипп. Большой Барьерный риф обычно не считается трудным местом для работы. Они смогут порыбачить, позагорать, насладиться прозрачной сине-зеленой водой и заняться наукой. Лэвер попросил у своего начальника из Австралийского национального университета в Канберре финансирования для себя и Уэбстера. «Да у вас, должно быть, галлюцинации, — ответил начальник. — За мои деньги вы никуда не поедете». Тогда они обратились к Всемирной организации здравоохранения в Женеве; один доверчивый чиновник выделил им 500 долларов — в те времена это была значительная сумма. Лэвер и Уэбстер поехали на остров Трайон, в восьмидесяти километрах от побережья Квинсленда, и нашли у клинохвостых буревестников вирус гриппа.

— Итак, у нас есть грипп, родственный человеческому, который живет в диких перелетных птицах мира, — сказал мне Роберт Уэбстер сорок лет спустя. В научной литературе он говорил о своей работе достаточно скромно, но вот в разговоре выложил все: да, это Грэм Лэвер обнаружил, что резервуаром гриппа являются водоплавающие птицы, а я ему помогал. Лэвер к тому времени уже умер, но доктор Уэбстер вспоминал его с большой теплотой.

Роберт Уэбстер сейчас, — пожалуй, самый выдающийся эксперт по гриппу в мире. Он вырос на ферме в Новой Зеландии, изучал микробиологию, защитил диссертацию в Канберре, работал и развлекался вместе с Лэвером, потом в 1969 г. перебрался в США, где получил пост в Детском исследовательском госпитале Св. Иуды в Мемфисе, и работает там до сих пор (не считая частых поездок). Когда я с ним встретился, ему было уже почти восемьдесят, но он по-прежнему был здоров, активен и оставался на переднем краю исследований гриппа, реагируя на ежедневные новости по всему миру. Мы поговорили в его кабинете на верхнем этаже здания госпиталя Св. Иуды после того, как он купил мне чашечку крепкого кофе в госпитальном кафетерии. На стене кабинета висели два чучела рыб — большой зеленый групер и великолепный красный луциан, словно в память о Грэме Лавере. Одна из главных проблем с гриппом, сказал мне Уэбстер, состоит в том, что он весьма изменчив.

А потом объяснил подробно. Во-первых, грипп, будучи РНК-вирусом, имеет высокую скорость мутации. Во время размножения нет никакого контроля качества, сказал он, — это я уже слышал от Эдди Холмса. Постоянные ошибки копирования на уровне отдельных букв генетического кода. Но это даже не половина всей истории. Другое, еще более важное явление, — реассортация. (Реассортация — это случайный обмен целыми геномными сегментами между вирионами двух разных подтипов. Она похожа на рекомбинацию, которая иногда случается при пересечении хромосом у делящихся клеток, но реассортация — это немного более простой и упорядоченный процесс. Она часто встречается у вирусов гриппа, потому что их сегментированная РНК легко разделяется в точках демаркации между генами, — снова возвращаемся к сравнению с восемью вагонами в маневровом парке.) Шестнадцать доступных видов гемагглютинина, напомнил мне Уэбстер. Девять видов нейраминидазы.

— Арифметические расчеты вы и сами сможете провести, — сказал он.

(Я посчитал: 144 возможных пары.)

Изменения случайны, и большинство из них дают плохие сочетания, которые делают вирус менее жизнеспособным. Но случайные изменения все равно обеспечивают разнообразие, а разнообразие — это возможности. Это строительный материал естественного отбора, адаптации, эволюции. Вот почему грипп — такой изменчивый микроб, всегда полный сюрпризов, полный новизны, полный угроз: из-за множества мутаций и реассортаций.

Стабильное появление мутаций вызывает постепенные изменения в облике и поведении вируса. Следовательно, вам нужна новая прививка каждую осень: штамм этого года заметно отличается от прошлогоднего. Реассортация обеспечивает большие перемены. Именно такие крупные инновации при реассортации, порождающие новые подтипы, которые заразны, но неизвестны человеческому иммунитету, обычно приводят к пандемиям.

Но дело не только в человеческих болезнях. Разные подтипы, отметил Уэбстер, склонны заражать разные биологические виды. H7N7 неплохо себя чувствует в лошадях. Мертвые крачки в Южной Африке в 1961 г. были заражены H5N3. Только подтипы с гемагглютинином H1, H2 и H3 вызывают эпидемии гриппа у людей, потому что только они легко передаются от человека к человеку. Свиньи предлагают вирусу условия, промежуточные между теми, что он находит в людях и в птицах, поэтому свиньи могут заражаться и человеческими, и птичьими штаммами. Когда какая-нибудь свинья одновременно заражается двумя вирусами — один адаптирован к человеку, другой к птице, — у двух этих вирусов появляется возможность для реассортации. Хотя сейчас известно, что все виды гриппа зародились у диких водоплавающих птиц, вирусы реассортируются и в свиньях, и в других животных (еще одной хорошей «пробиркой» для смешивания служат куропатки), и к тому времени, как они попадают к людям, они обычно собраны из H1, H2 или H3 и еще десятка необходимых белков, в том числе и позаимствованных у птичьего или свиного гриппа. Другие подтипы, с гемагглютинином H7 и H5, тоже иногда «пробовали» поражать людей, сказал Уэбстер. Пока что все эти попытки были безуспешны.

— Они поражают людей, — сказал он, — но им не удалось обеспечить заразности.

Они не передаются от человека к человеку. Они могут убить много домашней птицы, поражая целые стаи, но вот через человеческий кашель и чиханье не передаются. (У птиц грипп — это в основном желудочно-кишечное заболевание, и передача происходит фекально-оральным путем; больная птица испражняется на пол курятника или на землю на птичьем дворе, или в воду озера или реки, и фрагменты этих испражнений попадают в организм другой птицы, когда та клюет или хватает еду. Скорее всего, именно так вирусом заразились южноафриканские крачки и австралийские буревестники.) Так что вам, чтобы заразиться, нужно подержать в руках курицу или, скажем, разделать утку. Тем не менее эта группа вирусов настолько разнообразна, постоянно мутирует и реассортируется, что следующая «попытка» может оказаться уже совсем иной. Соответственно, сейчас «даже близко, черт возьми, нет никакой надежды», как выразился Уэбстер, что мы сможем предсказать, какая болезнь вызовет следующую пандемию.

Но кое за чем стоит проследить. В частности, за H5N1, известным и вам, и мне как «птичий грипп».

Сам Уэбстер сыграл ключевую роль в отклике на этот пугающий подтип, когда он впервые проявил себя. Трехлетний мальчик в Гонконге умер от гриппа в мае 1997 г., и в мазке из его горла обнаружился вирус. Ученые в Гонконге не смогли распознать этот вирус. Часть мазка отправили в CDC, но там ни у кого так руки и не дошли им заняться. Потом небольшую часть отдали заезжему голландскому ученому; приехав домой из Гонконга, он сразу же занялся работой. Hmm, mijn God[238]. Голландец тут же сообщил зарубежным коллегам, что это похоже на H5. Птичий грипп.

— И мы тогда все сказали: «Нет, невозможно», — вспоминал Уэбстер. — H5 не заражает людей. Мы подумали, что это ошибка.

Но это не ошибка. Случай настолько всех встревожил потому, что это был первый документированный случай, когда чисто птичий вирус гриппа, — в котором не было генов человеческого гриппа, полученного через реассортацию, — вызвал смертельное респираторное заболевание у человека. В ноябре того же года случились еще три случая, и тогда Уэбстер сам запрыгнул в самолет и поспешил в Гонконг.

1997 год был очень неудачным временем для медицинской чрезвычайной ситуации: в тот год Гонконг как раз превращался из британской колонии в специальный административный регион Китая. Гражданские институты были неустойчивы, с большой кадровой текучкой, и Роберт Уэбстер обнаружил, что в Гонконгском университете не хватает экспертов по гриппу. Затем появились новые больные; к концу года их было уже восемнадцать, а смертность составила 33 процента. Птичий грипп был очень вирулентным. Но насколько заразным? Никто не сумел найти даже место его происхождения, не говоря уж о том, чтобы определить, может ли он быстро распространяться среди людей.

— Так что я созвал всех постдокторантов, которых учил на Тихоокеанском побережье, — сказал Уэбстер, — и сказал им ехать в Гонконг. Уже через три дня мы нашли вирус на рынках с живой птицей.

То была важнейшая отправная точка. Власти Гонконга приказали забить всю домашнюю птицу (1,5 млн. голов) и закрыли птичьи рынки, и это решило неотложную проблему. Какое-то время новых случаев не было — ни в Гонконге, нигде. Но суровый новый вирус полностью искоренить не удалось. Он продолжил тихо циркулировать среди домашних уток в прибрежных провинциях Китая, где многие деревенские жители держали небольшие утиные стайки и ежедневно выпускали их кормиться на рисовые поля. В такой обстановке вирус очень трудно отследить, а избавиться от него — еще труднее, потому что у зараженных уток не было никаких симптомов.

— Утки — это троянские кони, — сказал мне Уэбстер. Он имел в виду, что именно в них таится опасность. Дикие утки, переносящие вирус, могут приземлиться на вашем заливном поле и заразить домашних уток. С вашими утками все будет в порядке, но когда ваш сын принесет их на ночь домой, они могут заразить ваших кур. А вскоре ваши куры, — а заодно и ваш сын, — могут умереть от птичьего гриппа.

— Утки — это троянские кони, — повторил он. Хорошая фраза, живая, ясная; я видел ее и в некоторых статьях Уэбстера. Но в разговоре со мной он выражался еще более конкретно: кряквы и шилохвостки. Патогенность этого вируса очень разная для разных птиц.

— Все зависит от вида, — сказал Уэбстер. — Некоторые виды уток умирают. Горные гуси умирают. Лебеди умирают. А вот кряквы и особенно шилохвостки — это переносчики. И распространители.

Через шесть лет после первой вспышки в Гонконге вирус H5N1 снова вернулся, заразив трех человек в одной семье и убив двух из них. Как я уже писал ранее, это случилось во время первых тревожных случаев новой инфекции, которая стала известна как SARS, что затруднило работу по идентификации этого микроба, принадлежавшего к совсем иному виду. Примерно в то же время грипп H5N1 стали находить у домашних птиц в Южной Корее, Вьетнаме, Японии, Индонезии и других странах этого региона; он убил множество кур и как минимум двух человек. А еще он путешествовал вместе с дикими птицами — и добрался довольно далеко. Озеро Кукунор на западе Китая, в двух тысячах километров к северо-западу от Гонконга, стало местом одного зловещего события, на которое Уэбстер намекнул, упомянув горных гусей.

Озеро Кукунор — важное место гнездования перелетных водоплавающих птиц, которые потом улетают оттуда в Индию, Сибирь и Юго-Восточную Азию. В апреле и мае 2005 г. шесть тысяч птиц на Кукуноре умерли от гриппа H5N1. Первой пострадавшей птицей стал горный гусь, но болезнь также поразила огарей, больших бакланов и два вида чаек. Горные гуси, площадь крыльев у которых велика по отношению к весу, хорошо приспособлены к высоким и дальним перелетам. Они гнездятся на Тибетском нагорье, перелетают через Гималаи. А еще от них можно заразиться вирусом H5N1.

— А потом, судя по всему, — рассказал мне Уэбстер, — дикие птицы унесли вирус на запад — в Индию, Африку, Европу и так далее.

В 2006 г. вирус, например, попал в Египет и стал для страны большой проблемой.

— Вирус в Египте повсюду. На коммерческих птицефабриках, в популяциях уток.

Египетские ветеринары попытались привить домашнюю птицу вакциной, импортированной из Азии, но вакцинация не сработала.

— Удивительно, что случаев среди людей не было больше.

Цифры в Египте довольно большие: 151 заболевший, 52 умерших по данным за август 2011 г. Эти цифры — более чем четверть всех мировых случаев птичьего гриппа у людей и более трети всех смертельных случаев с 1997 года, когда H5N1 впервые проявил себя. Но есть один важный факт: очень немногие случаи заболевания в Египте (а может быть, и ни одного) стали результатом передачи от человека к человеку. Все эти несчастные египтяне заразились напрямую от птиц. Это говорит о том, что вирус пока что не нашел эффективного способа передаваться между людьми.

Эта ситуация, по словам Роберта Уэбстера, опасна по двум причинам. Во-первых, Египет, учитывая недавние политические неурядицы, вполне возможно, просто не сможет справиться со вспышкой птичьего гриппа, передающегося воздушно-капельным путем, если таковая случится. Во-вторых, он, как и многие другие ученые, занимающиеся гриппом, и чиновники из систем здравоохранения по всему миру, опасается вот чего: все эти мутации, все эти многочисленные контакты между людьми и зараженными птицами могут, в конце концов, породить генетическую конфигурацию вируса, которая сделает его высокозаразным для людей.

— Пока H5N1 существует, — сказал Уэбстер, — всегда есть вероятность катастрофы. Да, вот так и обстоит дело с H5N1. Пока он с нами, в человеческой популяции, есть теоретическая возможность, что он получит возможность передаваться от человека к человеку.

Он немного помолчал.

— И тогда — да поможет нам Бог.

114

Вся эта тема, словно вирус, передаваемый воздушно-капельным путем, носится туда-сюда по ветрам рассуждений. Большинству людей не знакомо слово «зооноз», но они слышали об атипичной пневмонии, о лихорадке Западного Нила, о птичьем гриппе. Они знают кого-то, кто перенес болезнь Лайма, и слышали о ком-то, кто умер от СПИДа. Они слышали об Эболе и знают, что это ужасная болезнь (хотя они могут путать ее с E. coli, бактерией, которая может вас убить, если вы съедите не тот шпинат). Они беспокоятся. Они что-то где-то слышали. Но у них нет времени или желания вникать в научные подробности. Я могу на собственном опыте сказать, что некоторые люди, узнав, что вы пишете книгу о таких вещах — о жутких новых болезнях, о вирусах-убийцах, о пандемиях, — переходят сразу к делу. Они спрашивают: «Мы все умрем?» И я взял за правило отвечать «да».

Да, мы все умрем. Да. Мы все будем платить налоги, а потом мы все умрем. Большинство из нас, впрочем, умрут от чего-то куда более будничного, чем новый вирус, недавно передавшийся человечеству от утки или от шимпанзе, или от летучей мыши.

Опасность, которую представляют зоонозы, вполне реальна и страшна, но степень неуверенности тоже высока. Даже близко, черт возьми, нет никакой надежды, по колоритному выражению Роберта Уэбстера, что мы сможем предсказать природу или время начала следующей пандемии гриппа. В этой системе слишком много случайных или почти случайных факторов. Прогнозирование всех этих болезней — довольно неблагодарное занятие, которое скорее может дать ложную уверенность, чем реальные данные, на основе которых можно действовать. Я задал не только Уэбстеру, но и многим другим выдающимся ученым, изучающим болезни, в том числе экспертам с мировым именем по Эболе, SARS, вирусам, переносимым летучими мышами, ВИЧ и эволюции вирусов, один и тот же вопрос из двух частей.

1) Появится ли в ближайшем будущем болезнь, достаточно вирулентная и заразная, чтобы вызвать пандемию на уровне СПИДа или «испанки» и убить десятки миллионов людей?

2) Если да, то что это будет за болезнь и откуда она придет?

Ответы на первый вопрос были в диапазоне от «Может быть» до «Вероятно». В ответах на второй вопрос чаще всего упоминались РНК-вирусы, особенно те, резервуаром которых служит какой-нибудь примат. Ни один из них, кстати, не возражал против идеи, что если Следующая Большая Беда все же придет, она будет зоонозом.

В научной литературе вы найдете примерно такие же осторожные, информированные предположения. Дональд Бёрк, светило эпидемиологии инфекционных заболеваний, ныне декан Школы здравоохранения в Питтсбургском университете, в 1997 г. прочитал лекцию (позже опубликованную), где перечислил критерии, которым должны отвечать вирусы, способные вызвать новую пандемию. «Первый критерий — самый очевидный: уже вызванные пандемии в недавнем прошлом человечества», — сказал Бёрк своим слушателям. Этому критерию, среди прочих, отвечают ортомиксовирусы (в том числе грипп) и ретровирусы (в том числе ВИЧ). «Второй критерий — это доказанная способность вызывать крупные эпидемии в популяциях животных». Этот критерий опять-таки указывает на ортомиксовирусы, а также на парамиксовирусы (вроде Хендры и Нипах) и коронавирусы — в том числе тот, который позже стал известен под названием SARS-CoV. Третий критерий Бёрка — «естественная способность эволюционировать», то есть готовность мутировать и рекомбинировать (или реассортировать), что «дает вирусу возможность войти в человеческую популяцию и вызвать пандемию». В качестве примеров он снова привел ретровирусы, ортомиксовирусы и коронавирусы. «Некоторые из этих вирусов, — предупреждал он, имея в виду, в частности, коронавирусы, — должны считаться серьезной угрозой для здоровья человека. Это вирусы с высокой скоростью эволюции и доказанной способностью вызывать эпидемии в популяции животных»[239]. Оглядываясь назад, интересно отметить, что он предсказал эпидемию SARS за шесть лет до того, как она произошла.

В недавнем разговоре Бёрк сказал мне: «Мне просто повезло — я угадал». Он самоуничижительно засмеялся, а потом добавил, что «предсказание — слишком сильное слово» для описания его работы.

Дональду Бёрку можно в этом отношении доверять не больше и не меньше, чем любому другому человеку. Но тот факт, что точное предсказание сделать трудно, вовсе не говорит о том, что мы обязаны оставаться слепыми и неподготовленными и относиться к новым и возвращающимся зоонозным заболеваниям с фатализмом. Нет. Практичная альтернатива самоуспокоению, как выразился Бёрк, — «улучшение научной базы для улучшения готовности». Под «научной базой» он имел в виду понимание, за какими группами вирусов наблюдать, способность полевых групп засекать преодоление межвидового барьера в отдаленных регионах до того, как событие перерастет в масштабную вспышку, способность организаций контролировать вспышки, не давая им превратиться в пандемию, а также лабораторное оборудование и навыки, которые помогут быстро распознать известные вирусы, почти так же быстро характеризовать новые вирусы и создать вакцины и методы лечения без длительных задержек. Если мы не можем точно предсказать предстоящую пандемию гриппа или любого другого нового вируса, мы, по крайней мере, можем оставаться бдительными; мы можем хорошо подготовиться и быстро реагировать; мы можем быть изобретательны и пользоваться передовыми научными методами в борьбе с болезнью.

В значительной степени все это уже делают за нас многие дальновидные учреждения и отдельные люди из мира науки о болезнях и здравоохранения. Амбициозные сети и программы для борьбы с опасностью новых зоонозных заболеваний создаются Всемирной организацией здравоохранения, Центрами по контролю и профилактике заболеваний, Агентством США по международному развитию (USAID), Европейским центром профилактики и контроля заболеваний, Всемирной организацией по охране здоровья животных и другими национальными и международными агентствами. Из-за опасений по поводу «биотерроризма» в дело включились даже Министерство внутренней безопасности США и Управление перспективных исследовательских проектов (оно же «Темная DARPA»; его девиз звучит как «Создавать и предотвращать стратегические сюрпризы») Министерства обороны США. (Поскольку США отказались от разработки наступательного биологического оружия еще в 1969 г., программа DARPA сейчас, надо предполагать, нацелена на предотвращение, а не на создание стратегических сюрпризов эпидемиологического толка.) Эти сети и программы носят звучные имена и аббревиатуры: «Глобальная сеть оповещения о вспышках болезней и ответных действий ВОЗ» (GOARN), Prophecy («Пророчество», DARPA), Программа новых пандемических угроз USAID, Особый отдел патогенов в CDC; звучит это все, конечно, как штампы из кино, но во всех этих организациях работают преданные своему делу люди, которые изучают вспышки новых болезней и на местах, и в лабораториях. Частные организации, например, EcoHealth Alliance (ее возглавляет бывший паразитолог Питер Дашак, а работают на нее, в частности, Джон Эпштейн, изучавший вирус Нипах в Бангладеш и других местах, Алексей Хмура, занимавшийся летучими мышами в Китае, Билли Кареш, до сих пор изучающий здоровье диких животных по всему миру, и другие), тоже борются с этой проблемой. Очень интересный проект под названием Global Viral Forecasting Initiative (GVFI), который частично финансируется Google, был создан талантливым, предприимчивым ученым Натаном Вулфом, одним из наставников которого был Дон Бёрк. GVFI собирает образцы крови на небольших кусочках фильтровальной бумаги у охотников и других жителей тропической Африки и Азии и проверяет эти образцы на новые вирусы, систематически отслеживая преодоления межвидового барьера в надежде остановить новую пандемию до того, как она начнется. Вулф узнал о методике с фильтровальной бумагой от Балбира Сингха и Джанет Кокс-Сингх (они исследуют малярию Plasmodia knowlesi в людях, помните?), с которыми работал в поле в 1990-х гг., будучи еще аспирантом. В Школе здравоохранении имени Мейлмана, входящей в состав Колумбийского университета, работает Ян Липкин, в лаборатории которого постоянно разрабатывают новые средства молекулярной диагностики. Липкин, который учился не только на молекулярного биолога, но и на врача, называет свою профессию «открытие патогенов» и использует такие методики, как секвенирование с высокой пропускной способностью (которое может быстро и дешево секвенировать тысячи образцов ДНК), MassTag PCR (идентификация амплифицированных сегментов генома с помощью масс-спектрометрии) и диагностическую систему GreeneChip, которая умеет одновременно проверять образец на тысячи разных патогенов. Когда Джон Эпштейн берет сыворотку крови у летучих лисиц в Бангладеш, когда Алексей Хмура берет кровь у летучих мышей на юге Китая, некоторые из этих образцов отправляются прямиком в лабораторию Яна Липкина.

Эти ученые всегда настороже. Они — часовые человечества. Они следят за границами, которые пересекают патогены. И все они плодотворно общаются между собой. Когда следующий новый вирус передастся человеку от шимпанзе, летучей мыши, грызуна, утки или макаки, а потом от этого человека — к другому человеку, и образуется скопление смертельных заболеваний, они заметят это, — по крайней мере, мы надеемся, что заметят, — и поднимут тревогу.

А то, что произойдет потом, зависит от науки, политики, общественных нравов, общественного мнения, общественной воли и других форм человеческого поведения. Все будет зависеть от того, как отреагируем мы, граждане.

Так что прежде чем мы отреагируем — спокойно или истерически, умно или по-дурацки, — мы должны в определенной степени понимать базовые очертания и динамику ситуации. Мы должны понимать, что недавние вспышки новых зоонозных заболеваний, а также возвращение и распространение старых, — это часть большой закономерности, и ответственность за эту закономерность несет человечество. Мы должны понимать, что эти болезни — последствия того, что мы делаем, а не просто что-то, что с нами происходит. Мы должны понимать, что некоторые факторы деятельности человека неотвратимы, но некоторые мы вполне можем контролировать.

Эксперты предупреждали нас об этих факторах, и составить список будет довольно просто. Население Земли уже превышает 7 миллиардов человек. Скорее всего, прежде чем кривая роста сгладится, мы доберемся до отметки в 9 миллиардов. Плотность населения многих городов весьма высока. Мы проникли — и продолжаем проникать — в последние большие леса и другие дикие экосистемы планеты, разрушая физические структуры и экологические сообщества этих мест. Мы прорубаем себе путь через Конго. Прорубаем путь через Амазонию. Прорубаем путь через Борнео. Прорубаем путь через Мадагаскар. Прорубаем путь через Новую Гвинею и северо-восток Австралии. Мы трясем деревья — и в буквальном, и в переносном смысле, — и с них падают самые разные вещи. Мы убиваем, разделываем и едим множество диких животных. Мы поселяемся в расчищенных местах, основывая деревни, рабочие поселки, городки, добывающие станции, новые города. Мы приводим на эти освободившиеся места своих домашних животных, заменяя диких травоядных домашним скотом. Мы разводим домашний скот так же быстро, как размножаемся сами, организуя огромные животноводческие фабрики с тысячами коров, свиней, кур, уток, овец и коз, не говоря уж о сотнях бамбуковых крыс и гималайских цивет, которых держат в загонах и коралях, в условиях, которые легко позволяют этим домашним и полудомашним животным подхватить заразную болезнь из внешнего источника (например, от летучих мышей, которые ночуют над свинарниками), заразить этой болезнью собратьев и дать патогену великолепную возможность эволюционировать и принять новые формы, которые вполне могут заразить и человека, а не только корову или утку. Мы даем многим из таких промышленных животных профилактические дозы антибиотиков и других лекарств — не для того, чтобы их от чего-то лечить, а чтобы они набирали вес и оставались достаточно здоровыми, чтобы их мясо можно было с выгодой продать, способствуя тем самым эволюции резистентных бактерий. Мы экспортируем и импортируем домашний скот, перевозя его быстро и на большие расстояния. Мы экспортируем и импортируем других животных, особенно приматов, для медицинских исследований. Мы экспортируем и импортируем диких животных как экзотических питомцев. Мы экспортируем и импортируем шкуры животных, контрабандное мясо и растения, в которых иногда прячутся тайные пассажиры-микробы. Мы путешествуем, передвигаясь между городами и континентами даже быстрее, чем экспортный домашний скот. Мы останавливаемся в гостиницах, где чихают и блюют незнакомцы. Мы едим в ресторанах, где повар перед тем, как приготовить нам порцию морских гребешков, вполне возможно, разделывал мясо дикобраза. Мы посещаем обезьяньи храмы в Азии, рынки животных в Индии, живописные деревни в Южной Америке, пыльные археологические достопримечательности Нью-Мексико, города молочных фермеров в Нидерландах, пещеры летучих мышей в Восточной Африке, ипподромы в Австралии — дышим там воздухом, кормим животных, трогаем все подряд, пожимаем руки дружелюбным местным жителям, — а потом прыгаем в самолеты и летим домой. Нас кусают комары и клещи. Из-за наших углеродных выбросов меняется климат во всем мире, а это, в свою очередь, может заставить комаров и клещей перебраться в другие широты. Мы сами — неодолимое искушение для предприимчивых микробов, потому что нас много, и мы повсюду.

Все, что я только что перечислил, подпадает под одну категорию: экологии и эволюционной биологии зоонозных заболеваний. Экологические обстоятельства дают возможность для преодоления межвидового барьера. Эволюция пользуется возможностями, исследует дальнейшие пути развития и помогает превратить вспышку болезни в пандемию.

В истории есть замечательное, пусть и бесплодное, совпадение: микробная теория заболеваний заняла ведущее место в науке практически в то же время, в конце XIX в., что и дарвиновская теория эволюции. Замечательное — потому, что двум этим великим прозрениям было что предложить друг другу, а бесплодное — потому, что их синергия оформилась далеко, далеко не сразу. Эволюционное мышление по-настоящему пришло в микробную теорию только лет через шестьдесят. Экологическое мышление в его современной форме пришло еще позже, и его наука о болезнях усваивала так же медленно. Еще одной недостающей отраслью науки, появившейся только во второй половине XX в., была молекулярная биология. Медики предыдущих эпох могли догадываться, что бубонная чума как-то связана с грызунами, но не знали, как и почему, пока Александр Йерсен во время гонконгской эпидемии 1894 г. не обнаружил чумную бактерию в крысах. Но даже это не помогло выяснить, как именно заражаются люди, пока Поль-Луи Симон несколько лет спустя не показал, что болезнь переносят крысиные блохи. Сибирская язва, вызывавшаяся другой бактерией, убивала людей и животных, но все считали, что она зарождается сама по себе, пока Кох не доказал обратное в 1876 г. Бешенство еще более очевидно ассоциировалось с передачей людям от животных, — в частности, бешеных собак, — и Пастер в 1885 г. изобрел вакцину от бешенства, которую ввел укушенному мальчику, и тот выздоровел. Но сам вирус бешенства, который намного меньше любой бактерии, удалось обнаружить и проследить его путь от диких хищников лишь намного позже. В начале XX в. ученые из Рокфеллеровского фонда и других учреждений поставили перед собой амбициозную цель — полностью искоренить несколько инфекционных болезней. Они очень старались уничтожить желтую лихорадку, потратили на это миллионы долларов и многолетние усилия, но потерпели неудачу. Потом они попробовали искоренить малярию — и тоже не вышло. Затем начали бороться с оспой — и на этот раз получилось. Почему? Различий между тремя этими болезнями множество, и они весьма сложны, но, пожалуй, самое важное состоит в том, что у вируса оспы нет ни естественного носителя, ни переносчика. Его экология очень проста. Он живет в людях, и только в людях, поэтому его искоренить удалось намного проще. Кампания по борьбе с полиомиелитом, которую в 1988 г. запустили ВОЗ и другие учреждения, тоже вполне может завершиться успехом по той же самой причине: полиомиелит — не зоонозное заболевание. А сейчас снова начинается борьба с малярией. Фонд Билла и Мелинды Гейтс в 2007 г. объявил о новой долгосрочной инициативе по борьбе с этим заболеванием. Это достойная восхищения цель, светлая мечта, но нельзя не задать резонного вопроса: как мистер и миссис Гейтс и их научные советники собираются бороться с Plasmodium knowlesi? Уничтожить паразита вместе с естественным резервуаром? Или же с помощью лекарств каким-то образом вылечить всех до единой макак в лесах Борнео?

Вот в чем главная польза зоонозных болезней: они напоминают нам, подобно святому Франциску, что мы, люди, неотделимы от мира природы. На самом деле никакого «мира природы» просто нет, это плохая, искусственная фраза. Мир есть только один. Человечество — часть этого мира, такая же, как эболавирусы, грипп и ВИЧ, как Нипах, и Хендра, и SARS, как шимпанзе, и летучие мыши, и гималайские циветы, и горные гуси, как следующий вирус-убийца — тот, которого мы еще не нашли.

Я говорю о том, что зоонозы невозможно искоренить, не для того, чтобы вызвать у вас депрессию и чувство безнадежности. Не хочу я и пугать вас просто ради того, чтобы испугать. Цель этой книги — не заставить вас тревожиться, а сделать вас умнее. Вот главное отличие между людьми и, скажем, непарными шелкопрядами. В отличие от них, мы бываем очень умными.

Грег Двайер дошел до этой идеи во время нашего разговора в Чикаго. Он изучал все знаменитые математические модели, предложенные для объяснения вспышек болезней среди людей, — Андерсона и Мэя, Кермака и Маккендрика, Джорджа Макдональда, Джона Браунли и других. И он отметил, что на индекс репродукции болезни ключевое воздействие оказывает индивидуальное поведение. Он понял, что действия отдельных людей — или отдельных мотыльков — оказывают огромное влияние на R_0. Заразность ВИЧ, например, по словам Двайера, «зависит от поведения человека». Как с ним поспоришь? Это уже доказано. Посмотрите, например, на то, как менялся индекс репродукции среди американских геев, населения Уганды или работников секс-индустрии в Таиланде. Заразность SARS, продолжал Двайер, во многом зависит от суперраспространителей, — а их поведение, не говоря уже о поведении окружающих, может быть самым разным. Математические экологи используют для описания различий в поведении термин «гетерогенность», и модели Двайера показали, что гетерогенность поведения даже у лесных насекомых, не говоря уж о людях, может играть важнейшую роль для замедления распространения инфекционных заболеваний.

— Если считать, что средний индекс репродукции постоянен, — сказал он мне, — достаточно просто добавить гетерогенность поведения в модель, чтобы общая заразность снизилась.

Звучит довольно сухо. Но значит это вот что: индивидуальные усилия, индивидуальная рассудительность, индивидуальный выбор могут сыграть огромную роль в предотвращении катастроф, которые в ином случае пронеслись бы через всю популяцию. Один непарный шелкопряд может унаследовать способность чуть лучше избегать лужиц с NPV, поедая листья. Один человек может решить не пить пальмовый сок, не есть мяса шимпанзе, не устраивать свинарник под манговым деревом, не прочищать дыхательное горло лошади голыми руками, не заниматься незащищенным сексом с проституткой, не колоться одной иглой с соседом в наркологической клинике, не садиться в самолет, если чувствует себя плохо, не держать кур в одном загоне с утками или кашлять, прикрывая рот рукой.

— Любая мелочь, которую делают люди, — объяснил мне Двайер, — если она отличает их друг от друга, от идеализированного стандарта стадного поведения, может снизить индекс репродукции.

Он сказал это после того, как я сформулировал для него Большую Аналогию, и он подумал над ней около получаса.

— Непарные шелкопряды мало чем могут отличаться друг от друга, — наконец сказал он. — Но вот различия между людьми могут быть по-настоящему огромными. Особенно в их поведении. Вот. И мы возвращаемся к вашему вопросу: насколько важно то, что люди умны? И я, пожалуй, скажу, что это очень важно. Я серьезно над этим поразмыслил, и мне кажется, что это будет иметь огромное значение.

А потом он отвел меня в подвал здания и показал свои экспериментальные работы. Он провел меня в так называемую «грязную комнату», открыл инкубатор, достал контейнер и показал мне гусениц непарного шелкопряда, зараженных NPV. Я увидел, что такое сделать плюх на листе.

115

Из двух огромных вязов, стоявших перед домом моей соседки Сьюзен, остался лишь один. Другой умер около четырех лет назад, обветшавший и истерзанный засухой и тлей. На грузовике приехал лесовод с командой и спилил его — ветка за веткой, часть за частью. То был печальный день для Сьюзен — и для меня тоже, ведь я тоже прожил в тени этого величественного дерева почти тридцать лет. А потом исчез даже пень — такой огромный, что его можно было использовать в качестве кофейного стола. Его уничтожили измельчителем пней, а потом посадили на этом месте траву. Дерева больше нет, но оно не забыто. Двор после его потери стал уже не таким красивым. Но выбора не было.

Другой вяз все еще стоит, величественно возвышаясь над нашей улочкой. На серовато-коричневой коре на уровне пояса видно пятно — темная полоса, которая, судя по всему, неподвластна ни погоде, ни времени. Именно там на дерево двадцать лет назад нанесли вязкий клей, который должен был защитить его от коконопрядов. Гусеницы давным-давно исчезли, оставшись в памяти лишь исчезнувшей популяционной вспышкой, но эта отметка служит для них чем-то вроде палеонтологической летописи.

Когда я дома, в Монтане, я каждый день прохожу мимо этого дерева. Обычно я замечаю темную полосу. Вспоминаю о гусеницах, которые появились в огромном количестве, а потом исчезли. Тогда для них возникли хорошие условия. Но что-то произошло. Возможно, все дело было в удаче.

Возможно, — в обстоятельствах. Возможно, — в огромной плотности населения. Возможно, — в генетике. Возможно, — в поведении. Сейчас, видя полосу на дереве, я часто вспоминаю слова Грега Двайера: все зависит от обстоятельств.

Библиография

Abraham, Toh mas. 2007. Twenty-First Century Plague: The Story of SARS. Baltimore: Teh Johns Hopkins University Press.

AbuBakar, Sazaly, Li-Yen Chang, A. R. Mohd Ali, S. H. Sharifah, Khatijah Yusof,f and Zulkeflie Zamrod. 2004. “Isolation and Molecular Identification of Nipah Virus from Pigs.” Emerging Infectious Diseases, 10 (12).

Aguirre, A. Alonso, Richard S. Ostfeld, Gary M. Tabor, Carol House, and Mary C. Pearl, eds. 2002. Conservation Medicine: Ecological Health in Practice. Oxford: Oxford University Press.

Alibek, Ken. 1999. Biohazard: The Chilling True Story of the Largest Covert Biological Weapons Program in the World — Told from the Inside by the Man Who Ran It. With Stephen Handelman. New York: Delta/Dell Publishing.

Anderson, Roy M., and Robert M. May. 1978. “Regulation and Stability of Host-Parasite Population Interactions.” Journal of Animal Ecology, 47.

—. 1979. “Population Biology of Infectious Diseases: Part I.” Nature,280.

—. 1980. “Infectious Diseases and Populations of Forest Insects.” Science, 210.

—. 1982. “Coevolution of Hosts and Parasites.” Parasitology, 85.

—. 1992. Infectious Diseases of Humans: Dynamics and Control. Oxford: Oxford University Press.

Arricau-Bouvery, Nathalie, and Annie Rodolakis. 2005. “Is Q Fever an Emerging or Re-emerging Zoonosis?” Veterinary Research, 36.

Auerbach, D. M., W. W. Darrow, H. W. Jafef, and J. W. Curran. 1984. “Cluster of Cases of the Acquired Immune Deficiency Syndrome. Patients Linked by Sexual Contact.” The American Journal of Medicine, 76 (3).

Bacon, Rendi Murphree, Kiersten J. Kugeler, and Paul S. Mead. 2008. “Surveillance for Lyme Disease — United States, 1992–2006.” Morbidity and Mortality Weekly Report, 57.

Bailes, Elizabeth, Feng Gao, Frederic Biboilet-Ruche, Valerie Courgnaud, Martine Peeters, Preston A. Marx, Beatrice H. Hahn, and Paul M. Sharp. 2003. “Hybrid Origin of SIV in Chimpanzees.” Science, 300.

Baize, S., E. M. Leroy, M. C. Georges-Courbot, J. Lansoud-Soukate, P. Debré, S. P. Fisher-Hoch, J. B. McCormick, and A. J. Georges. 1999. “Defective Humoral Responses and Extensive Intravascular Apoptosis are Associated with Fatal Outcome in Ebola Virus-Infected Patients.” Nature Medicine, 5 (4).

Barbosa, Pedro, and Jack C. Schultz, eds. 1987. Insect Outbreaks. San Diego: Academic Press.

Barin, F., S. M’Boup, F. Denis, P. Kanki, J. S. Allan, T. H. Lee, and M. Essex. 1985. “Serological Evidence for Virus Related to Simian T-Lymphotropic Retrovirus III in Residents of West Africa.” The Lancet, 2.

Barré-Sinoussi, F., J. C. Cherrmann, F. Rey, M. T. Nugeyre, S. Chamaret, J. Gruest, C. Dauguet, et al. 1983. “Isolation of a T-Lymphotropic Retrovirus from a Patient at Risk for Acquired Immune Deficiency Syndrome (AIDS).” Science, 220.

Barré-Sinoussi, Françoise. 2003a. “Teh Early Years of HIV Research: Integrating Clinical and Basic Research.” Nature Medicine, 9 (7).

—. 2003b. “Barré-Sinoussi Replies.” Nature Medicine, 9 (7).

Barry, John M. 2005. The Great Inful enza: The Epic Story of the Deadliest Plague in History. New York: Penguin Books.

Beaudette, F. R., ed. 1955. Psittacosis: Diagnosis, Epidemiology and Control. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press.

Beheyt, P. 1953. “Contribution à l’étude des hepatites en Afrique. L’ hépatite épidémique et l’ hépatite par inoculation.” Annales de la Société Belge de Médicine Tropicale.

Bermejo, Magdalena, José Domingo Rodríguez-Teijeiro, Germán Illera, Alex Barroso, Carles Vilà, and Peter D. Walsh. 2006. “Ebola Outbreak Killed 5000 Gorillas.” Science, 314.

Bernoulli, Daniel. 2004. “An Attempt at a New Analysis of the Mortality Caused by Smallpox and of the Advantages of Inoculation to Prevent It.” Reprinted in Reviews in Medical Virology, 14.

Berryman, Alan A. 1987. “Teh Teh ory and Classification of Outbreaks.” In Insect Outbreaks, ed. P. Barbosa and J. C. Schultz. San Diego: Academic Press.

Biek, Roman, Peter D. Walsh, Eric M. Leroy, and Leslie A. Real. 2006. “Recent Common Ancestry of Ebola Zaire Virus Found in a Bat Reser voir.” PLoS Pathogens, 2 (10).

Blum, L. S., R. Khan, N. Nahar, and R. F. Breiman. 2009. “In-Depth Assessment of an Outbreak of Nipah Encephalitis with Person-to-Person Transmission in Bangladesh: Implications for Prevention and Control Strategies.” American Journal of Tropical Medicine and Hygiene, 80 (1).

Boaz, Noel T. 2002. Evolving Health: The Origins of Illness and How the Modern World Is Making Us Sick. New York: John Wiley and Sons.

Boulos, R., N. A. Halsey, E. Holt, A. Ruf,f J. R. Brutus, T. C. Quin, M. Adrien, and C. Boulos. 1990. “HIV-1 in Haitian Women 1982–1988.” Journal of Acquired Immune Defci iency Syndromes, 3.

Breman, Joel G., Karl M. Johnson, Guido van der Groen, C. Brian Robbins, Mark V. Szczeniowski, Kalisa Ruti, Patrician A. Webb, et al. 1999. “A Search for Ebola Virus in Animals in the Democratic Republic of the Congo and Cameroon: Ecologic, Virologic, and Serologic Surveys, 1979–1980.” In Ebola: The Virus and the Disease, ed. C. J. Peters and J. W. LeDuc. Special issue of The Journal of Infectious Diseases, 179 (S1).

Brown, Corrie. 2001. “Update on Foot-and-Mouth Disease in Swine.” Journal of Swine and Health Production, 9 (5).

Brownlee, John. 1907. “Statistical Studies in Immunity: Teh Teh ory of an Epidemic.” Proceedings of the Royal Society of Edinburgh, 26.

Burgdorfer, W., A. G. Barbour, S. F. Hayes, J. L. Benach, E. Grunwaldt, and J. P. Davis. 1982. “Lyme Disease — A Tick-Borne Spirochetosis?” Science, 216.

Burgdorfer, Willy. 1986. “Teh Enlarging Spectrum of Tick-Borne Spirochetoses: R. R. Parker Memorial Address.” Reviews of Infectious Diseases, 8 (6).

Burke, Donald S. 1998. “Evolvability of Emerging Viruses.” In Pathology of Emerging Infections 2, ed. A. M. Nelson and C. Robert Horsburgh, Jr. Washington: ASM Press.

Burnet, F. M. 1934. “Psittacosis in Australian Parrots.” The Medical Journal of Australia, 2.

—. 1940. Biological Aspects of Infectious Disease. Cambridge: Cambridge University Press.

Burnet, F. M., and Mavis Freeman. 1937. “Experimental Studies on the Virus of ‘Q’ Fever.” The Medical Journal of Australia, 2.

Burnet, F. M., and Jean MacNamara. 1936. “Human Psittacosisin Australia.” The Medical Journal of Australia, 2.

Burnet, MacFarlane. 1967. “Derrick and the Story of Q Fever.” The Medical Journal of Australia, 2 (24).

Bwaka, M. A., M. J. Bonnet, P. Calain, R. Colebunders, A. De Roo, Y. Guimard, K. R. Katwiki, et al. 1999. “Ebola Hemorrhagic Fever in Kikwit, Democratic Republic of the Congo: Clinical Observations in 103 Patients.” In Ebola: The Virus and the Disease, ed. C. J. Peters and J. W. LeDuc. Special issue of The Journal of Infectious Diseases, 179 (S1).

Bygbjerg, I. C. 1983. “AIDS in a Danish Surgeon (Zaire, 1976).” The Lancet, 1 (2).

Caillaud, D., F. Levréro, R. Cristescu, S. Gatti, M. Dewas, M. Douadi, A. Gautier-Hion, et al. 2006. “Gorilla Susceptibility to Ebola Virus: Teh Cost of Sociality.” Current Biology, 16 (13).

Calisher, Charles H., James E. Childs, Hume E. Field, Kathryn V. Holmes, and Tony Schountz. 2006. “Bats: Important Reservoir Hosts of Emerging Viruses.” Clinical Microbiology Reviews, 19 (3).

Chen, Hualan, Yanbing Li, Zejun Li, Jianzhong Shi, Kyoko Shinya, Guohua Deng, Qiaoling Qi, et al. 2006. “Properties and Dissemination of H5N1 Viruses Isolated during an Inful enza Outbreak in Migratory Waterfowl in Western China.” Journal of Virology, 80 (12).

Chin, William, Peter G. Contacos, G. Robert Coatney, and Harry R. Kimball. 1965. “A Naturally Acquired Quotidian-Type Malaria in Man Transferable to Monkeys.” Science, 149.

Chitnis, Amit, Diana Rawls, and Jim Moore. 2000. “Origin of HIV Type 1 in Colonial French Equatorial Africa?” AIDS Research and Human Retroviruses, 16 (1).

Chua, K. B., W. J. Bellini, P. A. Rota, B. H. Harcourt, A. Tamin, S. K. Lam, T. G. Ksiazek, et al. 2000. “Nipah Virus: A Recently Emergent Deadly Paramyxovirus.” Science, 288.

Chua, K. B., B. H. Chua, and C. W. Wang. 2002. “Anthropogenic Deforestation, El Niño and the Emergence of Nipah Virus in Malaysia.” Malaysian Journal of Pathology, 24 (1).

Chua, K. B., K. J. Goh, K. T. Wong, A. Kamarulzaman, P. S. Tan, T. G. Ksiazek, S. R. Zaki, et al. 1999. “Fatal Encephalitis due to Nipah among Pig-Farmers.” The Lancet, 354.

Chua, K. B., C. L. Koh, P. S. Hooi, K. F. Wee, J. H. Khong, B. H. Chua, Y. P. Chan, et al. 2002. “Isolation of Nipah Virus from Malaysian Island Flying-Foxes.” Microbes and Infection, 4.

Chua, Kaw Bing. 2002. “Nipah Virus Outbreak in Malaysia.” Journal of Clinical Virology, 26.

—. 2010. “Risk Factors, Prevention and Communication Strategy During Nipah Virus Outbreak in Malaysia.” Malaysian Journal of Pathology, 32 (2).

Chua, Kaw Bing, Gary Crameri, Alex Hyatt, Meng Yu, Mohd Rosli Tompang, Juliana Rosli, Jennifer McEachern, et al. 2007. “A Previously Unknown Reovirus of Bat Origin Is Associated with an Acute Respiratory Disease in Humans.” Proceedings of the National Academy of Sciences, 104 (27).

Churchill, Sue. 1998. Australian Bats. Sydney: New Holland Publishers.

Clavel, F., D. Guétard, F. Brun-Vézinet, S. Chamaret, M. A. Rey, M. O. Santos-Ferreira, A. G. Laurent, et al. 1986. “Isolation of a New Human Retrovirus from West African Patients with AIDS.” Science, 233.

Coatney, G. Robert, William E. Collins, and Peter G. Contacos. 1971. “Teh Primate Malarias.” Bethesda, Maryland: National Institutes of Health.

Cohen, Philip. 2002. “Chimps Have Already Conquered AIDS.” New Scientist, August 24.

Cohn, Samuel K., Jr. 2003. The Black Death Transformed: Disease and Culture in Early Renaissance Europe. London: Arnold.

Cornejo, Omar E., and Ananias A. Escalante. 2006. “Teh Origin and Age of Plasmodium vivax.” Trends in Parasitology, 22 (12).

Cory, Jenny S., and Judith H. Myers. 2003. “Teh Ecology and Evolution of Insect Baculoviruses.” Annual Review of Ecology, Evolution, and Systematics, 34.

—. 2009. “Within and Between Population Variation in Disease Resistance in Cyclic Populations of Western Tent Caterpillars: A Test of the Disease Defence Hypothesis.” Journal of Animal Ecology,78.

Cox-Singh, J., T. M. Davis, K. S. Lee, S. S. Shamsul, A. Matusop, S. Ratnam, H. A. Rahman, et al. 2008. “Plasmodium knowlesi Malaria in Humans Is Widely Distributed and Potentially Life Threatening.” Clinical Infectious Diseases, 46.

Cox-Singh, Janet, and Balbir Singh. 2008. “Knowlesi Malaria: Newly Emergent and of Public Health Importance?” Trends in Parasitology, 24 (9).

Crawford, Dorothy H. 2000. The Invisible Enemy: A Natural History of Viruses. Oxford: Oxford University Press.

Crewdson, John. 2002. Science Fictions: A Scientifci Mystery, a Massive Coverup, and the Dark Legacy of Robert Gallo. Boston: Little, Brown.

Crosby, Alfred W. 1989. America’s Forgotten Pandemic: The Inful enza of 1918. Cambridge: Cambridge University Press.

Curtis, Tom. 1992. “Teh Origin of AIDS.” Rolling Stone, March 19.

Daniel, M. D., N. L. Letvin, N. W. King, M. Kannagi, P. K. Sehgal, R. D. Hunt, P. J. Kanki, et al. 1985. “Isolation of T-Cell Tropic HTLV–III-like Retrovirus from Macaques.” Science, 228.

Daszak, P., A. A. Cunningham, and A. D. Hyatt. 2001. “Anthropogenic Environmental Change and the Emergence of Infectious Diseases in Wildlife.” Acta Tropica, 78.

Daszak, Peter, Andrew H. Cunningham, and Alex D. Hyatt. 2000. “Emerging Infectious Diseases of Wildlife — Threats to Biodiversity and Human Health.” Science, 287.

Davis, Gordon E., and Herald R. Cox. 1938. “A Filter-Passing Infectious Agent Isolated from Ticks.” Public Health Reports, 53 (52).

De Groot, N. G., N. Otting, G. G. Doxiadis, S. S. Balla-Jhagjoorsingh, J. L. Heeney, J. J. van Rood, P. Gagneux, et al. 2002. “Evidence for an Ancient Selective Sweep in the MHC Class I Gene Repertoire of Chimpanzees.” Proceedings of the National Academy of Sciences, 99 (18).

De Kruif, Paul. 1932. Men Against Death. New York: Harcourt, Brace and Company.

Derrick, E. H. 1937. “Q Fever, A New Fever Entity: Clinical Features, Diagnosis and Laboratory Investigation.” The Medical Journal of Australia, 2 (8).

Desowitz, Robert S. 1993. The Malaria Capers: More Tales of Parasites, People, Research and Reality. New York: W. W. Norton.

Diamond, Jared. 1997. Guns, Germs, and Steel: The Fates of Human Societies. New York: W. W. Norton.

Dobson, Andrew P., and E. Robin Carper. 1996. “Infectious Diseases and Human Population History.” BioScience, 46 (2).

Dowdle, W. R., and D. R. Hopkins, eds. 1998. The Eradication of Infectious Diseases. New York: John Wiley and Sons.

Drosten, C., S. Günter, W. Preiser, S. van der Werf, H. R. Brodt, S. Becker, H. Rabenau, et al. 2003. “Identification of a Novel Coronavirus in Patients with Severe Acute Respiratory Syndrome.” New England Journal of Medicine, 348 (20).

Drucker, Ernest, Phillip C. Alcabes, and Preston A. Marx. 2001. “Teh Injection Century: Massive Unsterile Injections and the Emergence of Human Pathogens.” The Lancet, 358.

Duesberg, Peter. 1996. Inventing the AIDS Virus. Washington, D.C.: Regnery Publishing.

Dwyer, Greg. 1991. “Teh Roles of Density, Stage, and Patchiness in the Transmission of an Insect Virus.” Ecology, 72 (2).

Dwyer, Greg, and Joseph S. Elkinton. 1993. “Using Simple Models to Predict Virus Epizootics in Gypsy Moth Populations.” Journal of Animal Ecology, 62.

Eaton, Bryan T. 2001. “Introduction to Current Focus on Hendra and Nipah Viruses.” Microbes and Infection, 3.

Edlow, Jonathan A. 2003. Bull’s-Eye: Unraveling the Medical Mystery of Lyme Disease. New Haven: Yale University Press.

Elderd, B. D., J. Dushof,f and G. Dwyer. 2008. “Host-Pathogen Interactions, Insect Outbreaks, and Natural Selection for Disease Resistance.” The American Naturalist, 172 (6).

Elderd, Bret D., Vanja M. Dukic, and Greg Dwyer. 2006. “Uncertainty in Predictions of Disease Spread and Public Health Responses to Bioterrorism and Emerging Diseases.” Proceedings of the National Academy of Sciences, 103 (42).

Elkinton, J. S. 1990. “Populations Dynamics of Gypsy Moth in North America.” Annual Reviews of Entomology, 35.

Emmerson, A. M., P. M. Hawkey, and S. H. Gillespie. 1997. Principles and Practice of Clinical Bacteriology. Chichester and New York: John Wiley and Sons.

Emond, R. T., B. Evans, E. T. Bowen, and G. Lloyd. 1977. “A Case of Ebola Virus Infection.” British Medical Journal, 2.

Engel, Gregory A., Lisa Jones-Engel, Michael A. Schillaci, Komang Gde Suaryana, Artha Putra, Agustin Fuentes, and Richard Henkel. 2002. “Human Exposure to Herpesvirus B-Seropositive Macaques, Bali, Indonesia.” Emerging Infectious Diseases, 8 (8).

Engel, Jonathan. 2006. The Epidemic: A Global History of AIDS. New York: Smithsonian Books/ HarperCollins.

Enserink, Martin. 2003. “China’s Missed Chance.” Science, 301.

—. 2010. “Questions Abound in Q-Fever Explosion in Teh Netherlands.” Science, 327.

Epstein, Helen. 2007. The Invisible Cure: Why We Are Losing the Fight against AIDS in Africa. New York: Picador.

Epstein, Jonathan H., Vibhu Prakash, Craig S. Smith, Peter Daszak, Amanda B. McLaughlin, Greer Meehan, Hume E. Field, and Andrew A. Cunningham. 2008. “Henipavirus Infection in Fruit Bats (Pteropus giganteus), India.” Emerging Infectious Diseases, 14 (8).

Escalante, Ananias A., Omar E. Cornejo, Denise E. Freeland, Amanda C. Poe, Ester Durego, William E. Collins, and Altaf A. Lal. 2005. “A Monkey’s Tale: Teh Origin of Plasmodium vivax as a Human Malaria Parasite.” Proceedings of the National Academy of Sciences, 102 (6).

Essex, Max, and Phyllis J. Kanki. 1988. “Teh Origins of the AIDS Virus.” Scientifci American, 259 (4).

Essex, Max, Souleymane Mboup, Phyllis J. Kanki, Richard G. Marlink, and Sheila D. Tlou, eds. 2002. AIDS in Africa. 2nd ed. New York: Kluwer Academic/Plenum Publishers.

Ewald, Paul W. 1994. Evolution of Infectious Disease. Oxford: Oxford University Press.

Feder, Henry M., Jr., Barbara J. B. Johnson, Susan O’Connell, Eugene D. Shapiro, Allen C. Steere, Gary P. Wormser, and the Ad Hoc International Lyme Disease Group. 2007. “A Critical Appraisal of Chronic Lyme Disease.” New England Journal of Medicine, 357 (14).

Fenner, F. 1983. “Biological Control, as Exemplified by Smallpox Eradication and Myxomatosis.” Proceedings of the Royal Society, B, 218.

Fenner, Frank, and F. N. Ratclifef. 1965. Myxomatosis. Cambridge: Cambridge University Press.

Field, Hume. 2001. “Teh Natural History of Hendra and Nipha Viruses.” Microbes and Infection, 3.

Fields, Bernard N., David M. Knipe, and Peter M. Howley, eds. 1996. Fundamental Virology. 3rd ed. Philadelphia: Lippincott Williams & Wilkins.

Figtree, M., R. Lee, L. Bain, T. Kennedy, S. Mackertich, M. Urban, Q. Cheng, and B. J. Hudson. 2010. “Plasmodium knowlesi in Human, Indonesian Borneo.” Emerging Infectious Diseases, 16 (4).

Fine, Paul E. M. 1979. “John Brownlee and the Measurement of Infectiousness: An Historical Study in Epidemic Teh ory.” Journal of the Royal Statistical Society, A, 142 (P3).

Formenty, P., C. Boesch, M. Wyers, C. Steiner, F. Donati, F. Dind, F. Walker, and B. Le Guenno. 1999. “Ebola Virus Outbreak among Wild Chimpanzees Living in a Rain Forest of Côte d’Ivoire.” In Ebola: The Virus and the Disease, ed. C. J. Peters and J. W. LeDuc. Special issue of The Journal of Infectious Diseases, 179 (S1).

Freifeld, A. G., J. Hilliard, J. Southers, M. Murray, B. Savarese, J. M. Schmitt, S. E. Strauss. 1995. “A Controlled Seroprevalence Survey of Primate Handlers for Evidence of Asymptomatic Herpes B Virus Infection.” The Journal of Infectious Diseases, 171.

Friedman-Kein, Alvin E. 1981. “Disseminated Kaposi’s Sarcoma Syndrome in Young Homosexual Men.” Journal of the American Academy of Dermatology, 5.

Fukasawa, M., T. Miura, A. Hasegawa, S. Morikawa, H. Tsujimoto, K. Miki, T. Kitamura, and M. Hayami. 1988. “Sequence of Simian Immunodeficiency Virus from African Green Monkey, A New Member of the HIV/SIV Group.” Nature, 333.

Gallo, R. C., S. Z. Salahuddin, M. Popovic, G. M. Shearer, M. Kaplan, B. F. Haynes, T. J. Palker, et al. 1984. “Frequent Detection and Isolation of Cytopathic Retroviruses (HTLV–III) from Patients with AIDS and at Risk for AIDS.” Science, 224.

Gallo, R. C., P. S. Sarin, E. P. Gelmann, M. Robert-Gurof,f E. Richardson, V. S. Kalyanaraman, D. Mann, et al. 1983. “Isolation of Human T-Cell Leukemia Virus in Acquired Immune Deficiency Syndrome (AIDS).” Science, 220.

Gallo, Robert. 1991. Virus Hunting: AIDS, Cancer, and the Human Retrovirus: A Story of Scientifci Discovery. New York: Basic Books.

Gallo, Robert C., and Luc Montagnier. 1988. “AIDS in 1988.” Scientifci American, 259 (4).

Galvani, Alison P., and Robert M. May. 2005. “Dimensions of Superspreading.” Nature, 438.

Gao, F., E. Bailes, D. L. Robertson, Y. Chen, C. M. Rodenburg, S. F. Michael, L. B. Cummins, et al. 1999. “Origin of HIV-1 in the Chimpanzee Pan troglodytes troglodytes.” Nature, 397.

Garrett, Laurie. 1994. The Coming Plague: Newly Emerging Diseases in a World Out of Balance. New York: Farrar, Straus and Giroux.

Georges, A. J., E. M. Leroy, A. A. Renaut, C. T. Benissan, R. J. Nabias, M. T. Ngoc, P. I. Obiang, et al. 1999. “Ebola Hemorrhagic Fever Outbreaks in Gabon, 1994–1997: Epidemiologic and Health Control Issues.” In Ebola: The Virus and the Disease, ed. C. J. Peters and J. W. LeDuc. Special issue of The Journal of Infectious Diseases, 179 (S1).

Gilbert, M. Toh mas P., Andrew Rambaud, Gabriela Wlasiuk, Toh mas J. Spira, Arthur E. Pitchenik, and Michael Worobey. 2007. “Teh Emergence of HIV/AIDS in the Americas and Beyond.” Proceedings of the National Academy of Sciences, 104 (47).

Giles-Vernick, Tamara. 2002. Cutting the Vines of the Past: Environmental Histories of the Central African Rain Forest. Charlottesville: University Press of Virginia.

Gopalakrishna, G., P. Choo, Y. S. Leo, B. K. Tay, Y. T. Lim, A. S. Khan, and C. C. Tan. 2004. “SARS Transmission and Hospital Containment.” Emerging Infectious Diseases, 10 (3).

Gormus, Bobby J., Louis N. Martin, and Gary B. Baskin. 2004. “A Brief History of the Discovery of Natural Simian Immunodeficiency Virus (SIV) Infections in Captive Sooty Mangabey Monkeys.” Frontiers in Bioscience, 9.

Gottlieb, M. S., H. M. Shankar, P. T. Fan, A. Saxon, J. D. Weisman, and I. Pozalski. 1981. “Pneumocystic Pneumonia — Los Angeles.” Morbidity and Mortality Weekly Report, June 5.

Greenfeld, Karl Taro. 2006. China Syndrome: The True Story of the 21st Century’s First Great Epidemic. New York: HarperCollins Publishers.

Guan, Y., B. J. Zheng, Y. Q. He, X. L. Liu, Z. X. Zhuang, C. L. Cheung, S. W. Luo, et al. 2003. “Isolation and Characterization of Viruses Related to the SARS Coronavirus from Animals in Southern China.” Science, 302.

Gurley, Emily S., Joel M. Montgomery, M. Jahangir Hossain, Michael Bell, Abul Kalam Azad, Mohammad Rafiqul Islam, Mohammad Abdur Rahim Molla, et al. 2007. “Person-to-Person Transmission of Nipah Virus in a Bangladeshi Community.” Emerging Infectious Diseases, 13 (7).

Hahn, Beatrice H., George M. Shaw, Kevin M. De Cock, and Paul M. Sharp. 2000. “AIDS as a Zoonosis: Scientific and Public Health Implications.” Science, 287.

Halpin, K., P. L. Young, H. E. Field, and J. S. Mackenzie. 2000. “Isolation of Hendra Virus from Pteropid Bats: A Natural Reservoir of Hendra Virus.” Journal of General Virology, 81.

Hamer, W. H. 1906. “Epidemic Disease in England — Teh Evidence of Variability and of Persistency of Type.” The Lancet, March 17.

Harcourt, Brian H., Azaibi Tamin, Toh mas G. Ksiazek, Pierre E. Rollin, Larry J. Anderson, William J. Bellini, and Paul A. Rota. 2000. “Molecular Characterization of Nipah Virus, a Newly Emergent Paramyxovirus.” Virology, 271.

Harms, Robert W. 1981. River of Wealth, River of Sorrow: The Central Zaire Basin in the Era of the Slave and Ivory Trade, 1500–1891. New Haven: Yale University Press.

Harris, Richard L., and Temple W. Williams, Jr. 1985. “Contribution to the Question of Pneumotyphus: A Discussion of the Original Article by J. Ritter in 1880.” Review of Infectious Diseases, 7 (1).

Harrison, Gordon. 1978. Mosquitoes, Malaria and Man: A History of the Hostilities Since 1880. New York: E. P. Dutton.

Hawgood, Barbara J. 2008. “Alexandre Yersin (1864–1943): Discoverer of the Plague Bacillus, Explorer and Agronomist.” Journal of Medical Biography, 16.

Hay, Simon I. 2004. “Teh Global Distribution and Population at Risk of Malaria: Past, Present, and Future.” Lancet Infectious Disease, 4 (6).

Haydon, D. T., S. Cleaveland, L. H. Taylor, and M. K. Laurenson. 2002. “Identifying Reservoirs of Infection: A Conceptual and Practical Challenge.” Emerging Infectious Diseases, 8 (12).

Hemelaar, J., E. Gouws, P. D. Ghys, and S. Osmanov. 2006. “Global and Regional Distribution of HIV-1 Genetic Subtypes and Recombinants in 2004.” AIDS, 20 (16).

Hennessey, A. Bennett, and Jessica Rogers. 2008. “A Study of the Bushmeat Trade in Ouesso, Republic of Congo.” Conservation and Society, 6 (2).

Henig, Robin Marantz. 1993. A Dancing Matrix: Voyages along the Viral Frontier. New York: Alfred A. Knopf.

Hewlett, B. S., A. Epelboin, B. L. Hewlett, and P. Formenty. 2005. “Medical Anthropology and Ebola in Congo: Cultural Models and Humanistic Care.” Bulletin de la Société Pathologie Exotique, 98 (3).

Hewlett, Barry S., and Richard P. Amola. 2003. “Cultural Contexts of Ebola in Northern Uganda.” Emerging Infectious Diseases, 9 (10).

Hewlett, Barry S., and Bonnie L. Hewlett. 2008. Ebola, Culture, and Politics: The Anthropology of an Emerging Disease. Belmont, CA: Toh mson Wadsworth.

Heymann, D. L., J. S. Weisfeld, P. A. Webb, K. M. Johnson, T. Cairns, and H. Berquist. 1980. “Ebola Hemorrhagic Fever: Tandala, Zaire, 1977–1978.” The Journal of Infectious Diseases, 142 (3).

Hirsch, V. M., R. A. Olmsted, M. Murphy-Corb, R. H. Purcell, and P. R. Johnson. 1989. “An African Primate Lentivirus (SIVsm) Closely Related to HIV-2.” Nature, 339.

Holmes, Edward C. 2009. The Evolution and Emergence of RNA Viruses. Oxford: Oxford University Press.

Hoong, Chua Mui. 2004. A Defni ing Moment: How Singapore Beat SARS. Singapore: Institute of Policy Studies.

Hooper, Ed. 1990. Slim: A Reporter’s Own Story of AIDS in East Africa. London: Teh Bodley Head.

Hooper, Edward. 1999. The River: A Journey to the Source of HIV and AIDS. Boston: Little, Brown.

—. 2001. “Experimental Oral Polio Vaccines and Acquired Immune Deficiency Syndrome.” Philosophical Transactions of the Royal Society of London, 356.

Huf,f Jennifer L., and Peter A. Barry. 2003. “B-Virus (Cercopithecine herpesvirus 1) Infection in Humans and Macaques: Potential for Zoonotic Disease.” Emerging Infectious Diseases, 9 (2).

Huijbregts, Bas, Pawel De Wachter, Louis Sosthene Ndong Obiang, and Marc Ella Akou. 2003. “Ebola and the Decline of Gorilla Gorilla gorilla and Chimpanzee Pan troglodytes Populations in Minkebe Forest, North-eastern Gabon.” Oryx, 37 (4).

Hsu, Vincent P., Mohammed Jahangir Hossain, Umesh D. Parashar, Mohammed Monsur Ali, Toh mas G. Ksiazek, Ivan Kuzmin, Michael Niezgoda, et al. 2004. “Nipah Virus Encephalitis Reemergence, Bangladesh.” Emerging Infectious Diseases, 10 (12).

Jiang, Ning, Qiaocheng Chang, Xiaodong Sun, Huijun Lu, Jigang Yin, Zaixing Zhang, Mats Wahlgren, and Qijun Chen. 2010. “Co-Infections with Plasmodium knowlesiand Other Malaria Parasites, Myanmar.” Emerging Infectious Diseases, 16 (9).

Johara, Mohd Yob, Hume Field, Azmin Mohd Rashdi, Christopher Morrissy, Brenda van der Heide, Paul Rota, Azri bin Adzhar, et al. 2001. “Nipah Virus Infection in Bats (Order Chiroptera) in Peninsular Malaysia.” Emerging Infectious Diseases, 7 (3).

Johnson, K. M., and Members of the International Commission. 1978. “Ebola Haemorrhagic Fever in Zaire, 1976.” Bulletin of the World Health Organization, 56.

Johnson, Karl M. 1999. “Gleanings from the Harvest: Suggestions for Priority Actions against Ebola Virus Epidemics.” In Ebola: The Virus and the Disease, ed. C. J. Peters and J. W. LeDuc. Special issue of The Journal of Infectious Diseases, 179 (S1).

Johnson, Russell C., George P. Schmid, Fred W. Hyde, A. G. Steigerwalt, and Don J. Brenner. 1984. “Borrelia burgdorferi sp. no.: Etiologic Agent of Lyme Disease.” International Journal of Systematic Bacteriology, 34 (4).

Jones-Engel, L., G. A. Engel, M. A. Schillaci, A. Rompis, A. Putra, K. G. Suaryana, A. Fuentes, et al. 2005. “Primate-to-Human Retroviral Transmission in Asia.” Emerging Infectious Diseases, 11 (7).

Jones-Engel, Lisa, Cynthia C. May, Gregory A. Engel, Katherine A. Steinkraus, Michael A. Schillaci, Agustin Fuentes, Aida Rompis, et al. 2008. “Diverse Contexts of Zoonotic Transmission of Simian Foamy Viruses in Asia.” Emerging Infectious Diseases, 14 (8).

Jones-Engel, Lisa, Katherine A. Steinkraus, Shannon M. Murray, Gregory A. Engel, Richard Grant, Nantiya Aggimarangsee, Benjamin P. Y.-H. Lee, et al. 2007. “Sensitive Assays for Simian Foamy Viruses Reveal a High Prevalence of Infection in Commensal, Free-Ranging Asian Monkeys.” Journal of Virology, 81 (14).

Jongwutiwes, Somchai, Chaturong Putaporntip, Takuya Iwasaki, Tetsutaro Sata, and Hiroji Kanbara. 2004. “Naturally Acquired Plasmodium knowlesi Malaria in Human, Tah iland.” Emerging Infectious Diseases, 10 (12).

Kanki, P. J., J. Alroy, and M. Essex. 1985. “Isolation of T-Lymphotropic Retrovirus Related to HTLV–III/LAV from Wild-Caught African Green Monkeys.” Science, 230.

Kanki, P. J., F. Barin, S. M’Boup, J. S. Allan, J. L. Romet-Lemonne, R. Marlink, M. F. Maclane, et al. 1986. “New Human T-Lymphotropic Retrovirus Related to Simian T-Lymphotropic Virus Type III (STVL–IIIAGM).” Science, 232.

Kanki, P. J., M. F. MacLane, N. W. King, Jr., N. L. Letvin, R. D. Hunt, P. Sehgal, M. D. Daniel, et al. 1985. “Serologic Identification and Characterization of a Macaque T-Lymphotropic Retrovirus Closely Related to HTLV–III.” Science, 228.

Kantele, Anu, Hanspeter Marti, Ingrid Felger, Dania Müller, and T. Sakari Jokiranta, et al. 2008. “Monkey Malaria in a European Traveler Returning from Malaysia.” Emerging Infectious Diseases, 14 (9).

Kappe, Stefan H. I., Ashley M. Vaughan, Justin A. Boddey, and Alan F. Cowman. 2010. “Tah t Was Teh n But This Is Now: Malaria Research in the Time of an Eradication Agenda.” Science, 328.

Karagiannis, I., G. Morroy, A. Rietveld, A. M. Horrevorts, M. Hamans, P. Francken, and B. Schimmer. 2007. “Q Fever Outbreak in Teh Netherlands: A Preliminary Report.” Eurosurveillance, 12 (32).

Karagiannis, I., B. Schimmer, A. Van Lier, A. Timen, P. Schneeberger, B. Van Rotterdam, A. De Bruin, et al. 2009. “Investigation of a Q Fever Outbreak in a Rural Area of Teh Netherlands.” Epidemiology and Infection, 137.

Karesh, William B. 1999. Appointment at the Ends of the World: Memoirs of a Wildlife Veterinarian. New York: Warner Books.

Karesh, William B., and Robert A. Cook. 2005. “Teh Animal-Human Link.” Foreign Affairs, 84 (4).

Keele, Brandon F., Fran Van Heuverswyn, Yingying Li, Elizabeth Bailes, Jun Takehisa, Mario L. Santiago, Frederic Bibollet-Ruche, et al. 2006. “Chimpanzee Reservoirs of Pandemic and Nonpandemic HI V-1.” Science,313.

Keele, Brandon F., James Holland Jones, Karen A. Terio, Jacob D. Estes, Rebecca S. Rudicell, Michael L. Wilson, Yingying Li, et al. 2009. “Increased Mortality and AIDS-like Immunopathology in Wild Chimpanzees Infected with SIVcpz.” Nature, 460.

Kermack, W. O., and A. G. McKendrick. 1927. “A Contribution to the Mathematical Teh ory of Epidemics.” Proceedings of the Royal Society, A, 115.

Kestler, H. W., III, Y. Li, Y. M. Naidu, C. V. Butler, M. F. Ochs, G. Jaenel, N. W. King, et al. 1988. “Comparison of Simian Immunodeficiency Virus Isolates.” Nature, 331.

Khan, Naveed Ahmed. 2008. Microbial Pathogens and Human Disease. Enfield, New Hampshire: Science Publishers.

Klenk, H.-D., M. N. Matrosovich, and J. Stech, eds. 2008. Avian Inful enza. Basel: Karger.

Knowles, R., and B. M. Das Gupta. 1932. “A Study of Monkey-Malaria and its Experimental Transmission to Man.” The Indian Medical Gazette, June.

Koene, R. P. M., B. Schimmer, H. Rensen, M. Biesheuvel, A. De Bruin, A. Lohuis, A. Horrevorts, et al. 2010. “A Q Fever Outbreak in a Psychiatric Care Institution in Teh Netherlands.” Epidemiology and Infection, 139 (1).

Kolata, Gina. 2005. Flu: The Story of the Great Inful enza Pandemic of 1918 and the Search for the Virus that Caused It. New York: Touchstone/Simon & Schuster.

Koprowski, Hilary. 2001. “Hypothesis and Facts.” Philosophical Transactions of the Royal Society of London, 356.

Korber, B., M. Muldoon, J. Teh iler, F. Gao, R. Gupta, A. Lapedes, B. H. Hahn, et al. 2000. “Timing the Ancestor of the HIV-1 Pandemic Strains.” Science, 288.

Krief, Sabrina, Ananias A. Escalante, M. Andreina Pacheco, Lawrence Mugisha, Claudine André, Michel Halbwax, Anne Fischer, et al. 2010. “On the Diversity of Malaria Parasites in African Apes and the Origin of Plasmodium falciparum from Bonobos.” PLoS Pathogens, 6 (2).

Ksiazek, T. G., D. Erdman, C. S. Goldsmith, S. R. Zaki, T. Peret, S. Emery, S. Tong, et al. 2003. “A Novel Coronavirus Associated with Severe Acute Respiratory Syndrome.” New England Journal of Medicine, 348 (20).

Kuhn, Jens. 2008. Filoviruses: A Compendium of 40 Years of Epidemiological, Clinical, and Laboratory Studies. C. H. Calisher, ed. New York: Springer-Verlag.

Lahm, S. A., M. Kobila, R. Swanepoel, and R. F. Barnes. 2006. “Morbidity and Mortality of Wild Animals in Relation to Outbreaks of Ebola Haemorrhagic Fever in Gabon, 1994–2003.” Transactions of the Royal Society of Tropical Medicine and Hygiene, 101 (1).

Lau, Susanna K. P., Patrick C. Y. Woo, Kenneth S. M. Li, Yi Huang, Hoi-Wah Tsoi, Beatrice H. L. Wong, Samson S. Y. Wong, et al. 2005. “Severe Acute Respiratory Syndrome Coronavirus-like Virus in Chinese Horseshoe Bats.” Proceedings of the National Academy of Sciences, 102 (39).

Lee, K. S., M.W. N. Lau, and B.P.L. Chan. 2004. “Wild Animal Trade Monitoring at Selected Markets in Guangzhou and Shenzhen, South China, 2000–2003.” Kadoorie Farm & Botanic Garden Technical Report (2).

Le Guenno, B., P. Formenty, M. Wyers, P. Gounon, F. Walker, and C. Boesch. 1995. “Isolation and Partial Characterisation of a New Strain of Ebola.” The Lancet, 345 (8960).

Lepore, Jill. 2009. “It’s Spreading.” The New Yorker, June 1.

Leroy, E. M., A. Epelboin, V. Mondonge, X. Pourrut, J. P. Gonzalez, J. J. Muyembe-Tamfun, P. Formenty, et al. 2009. “Human Ebola Outbreak Resulting from Direct Exposure to Fruit Bats in Luebo, Democratic Republic of Congo, 2007.” Vector-Borne and Zoonotic Diseases, 9 (6).

Leroy, Eric M., Brice Kumulungui, Xavier Pourrut, Pierre Rouquet, Alexandre Hassanin, Philippe Yaba, André Délicat, et al. 2005. “Fruit Bats as Reservoirs of Ebola Virus.” Nature, 438.

Leroy, Eric M., Pierre Rouquet, Pierre Formenty, Sandrine Souquière, Annelisa Kilbourne, Jean-Marc Froment, Magdalena Bermejo, et al. 2004. “Multiple Ebola Virus Transmission Events and Rapid Decline of Central African Wildlife.” Science, 303.

Letvin, Norman L., Kathryn A. Eaton, Wayne R. Aldrich, Prabhat K. Sehgal, Beverly J. Blake, Stuart F. Schlossman, Norval W. King, and Ronald D. Hunt. 1983. “Acquired Immunodeficiency Syndrome in a Colony of Macaque Monkeys.” Proceedings of the National Academy of Sciences, 80.

Levine, Arnold J. 1992. Viruses. New York: Scientific American Library.

Levy, J. A., A. D. Hoffman, S. M. Kramer, J. A. Landis, J. M. Shimabukuro, and L. S. Oshiro. 1984. “Isolation of Lymphocytopathic Retroviruses from San Francisco Patients with AIDS.” Science, 225.

Li, Wendong, Zhengli Shi, Meng Yu, Wuze Ren, Craig Smith, Jonathan H. Epstein, Hanzhong Wang, et al. 2005. “Bats Are Natural Reservoirs of SARS-like Coronavirus.” Science, 310.

Liang, W., Z. Zhu, J. Guo, Z. Liu, W. Zhou, D. P. Chin, A. Schuchat, et al. 2004. “Severe Acute Respiratory Syndrome, Beijing, 2003.” Emerging Infectious Diseases, 10 (1).

Lillie, R. D. 1930. “Psittacosis: Rickettsia-like Inclusions in Man and in Experimental Animals.” Public Health Reports, 45 (15).

Liu, Weimin, Yingying Li, Gerald H. Learn, Rebecca S. Rudicell, Joel D. Robertson, Brandon F. Keele, Jean-Bosco N. Ndjango, et al. 2010. “Origin of the Human Malaria Parasite Plasmodium falciparum in Gorillas.” Nature, 4 67.

Lloyd-Smith, J. O., S. J. Schreiber, P. E. Kopp, and W. M. Getz. 2005. “Superspreading and the Efef ct of Individual Variation on Disease Emergence.” Nature, 438.

LoGiudice, Kathleen, Richard S. Ostfeld, Kenneth A. Schmidt, and Felicia Keesing. 2003. “Teh Ecology of Infectious Disease: Efef cts of Host Diversity and Community Composition on Lyme Disease Risk.” Proceedings of the National Academy of Sciences, 100 (2).

Luby, Stephen P., M. Jahangir Hossain, Emily S. Gurley, Be-Nazir Ahmed, Shakila Banu, Salah Uddin Khan, Nusrat Homaira, et al. 2009. “Recurrent Zoonotic Transmission of Nipah Virus into Humans, Bangladesh, 2001–2007.” Emerging Infectious Diseases, 15 (8).

Luby, Stephen P., Mahmudur Rahman, M. Jahangir Hossain, Lauren S. Blum, M. Mustaq Husain, Emily Gurley, Rasheda Khan, et al. 2006. “Foodborne Transmission of Nipah Virus, Bangladesh.” Emerging Infectious Diseases, 12 (12).

Luchavez, J., F. Espino, P. Curameng, R. Espina, D. Bell, P. Chiodini, D. Nolder, et al. 2008. “Human Infections with Plasmodium knowlesi, the Philippines.” Emerging Infectious Diseases, 14 (5).

MacDonald, G. 1956. “Teh ory of the Eradication of Malaria.” Bulletin of the World Health Organization, 15.

MacDonald, George. 1953. “Teh Analysis of Malaria Epidemics.” Tropical Diseases Bulletin, 50 (10).

Margulis, Lynn, Andrew Maniotis, James MacAllister, John Scythes, Oystein Brorson, John Hall, Wolfgang E. Krumbein, and Michael J. Chapman. 2009. “Spirochete Round Bodies. Syphilis, Lyme Disease & AIDS: Resurgence of ‘Teh Great Imitator?’ ” Symbiosis, 47.

Marrie, Toh mas J., ed. 1990. Q Fever. Vol. I: The Disease. Boca Raton: CRC Press.

Martin, Phyllis M. 2002. Leisure and Society in Colonial Brazzaville. Cambridge: Cambridge University Press.

Martinsen, Ellen S., Susan L. Perkins, and Jos J. Schall. 2008. “A Three-Genome Phylogeny of Malaria Parasites (Plasmodium and Closely Related Genera): Evolution of Life-History Traits and Host Switches.” Molecular Phylogenetics and Evolution, 47.

Marx, Jean L. 1983. “Human T-Cell Leukemia Virus Linked to AIDS.” Science,220.

Marx, P. A., P. G. Alcabes, and E. Drucker. 2001. “Serial Human Passage of Simian Immunodeficiency Virus by Unsterile Injections and the Emergence of Epidemic Human Immunodeficiency Virus in Africa.” Philosophical Transactions of the Royal Society of London, 356.

May, Robert. 2001. “Memorial to Bill Hamilton.” Philosophical Transactions of the Royal Society of London, 356.

McCormack, J. G., A. M. Allworth, L. A. Selvey, and P. W. Selleck. 1999. “Transmissibility from Horses to Humans of a Novel Paramyxovius, Equine Morbillivirus (EMV).” Journal of Infection, 38.

McCormick, Joseph B., and Susan Fisher-Hoch. 1996. Level 4: Virus Hunters of the CDC. With Leslie Alan Horvitz. Atlanta: Turner Publishing.

McCoy, G. W. 1930. “Accidental Psittacosis Infection Among the Personnel of the Hygienic Laboratory.” Public Health Reports, 45 (16).

McDade, Joseph E. 1990. “Historical Aspects of Q Fever.” In Q Fever. Vol. I: The Disease, ed. T. Marrie. Boca Raton: CRC Press.

McKenzie, F. Ellis, and Ebrahim M. Samba. 2004. “Teh Role of Mathematical Modeling in Evidence-Based Malaria Control.” American Journal of Tropical Medicine and Hygiene, 71.

McLean, Angela, Robert May, John Pattison, and Robin Weiss, eds. 2005. SARS: A Case Study in Emerging Infections. Oxford: Oxford University Press.

McNeill, William H. 1976. Plagues and Peoples. New York: Anchor Books.

Meiering, Christopher D., and Maxine L. Linial. 2001. “Historical Perspective of Foamy Virus Epidemiology and Infection.” Clinical Microbiology Reviews, 14 (1).

Meyer, K. F., and B. Eddie. 1934. “Psittacosis in the Native Australian Budgerigars.” Proceedings of the Society for Experimental Biology & Medicine, 31.

Miranda, M. E. 1999. “Epidemiology of Ebola (Subtype Reston) Virus in the Philippines, 1996.” In Ebola: The Virus and the Disease, ed. C. J. Peters and J. W. LeDuc. Special issue of The Journal of Infectious Diseases, 179 (S1).

Monath, Toh mas P. 1999. “Ecology of Marburg and Ebola Viruses: Speculations and Directions for Future Research.” In Ebola: The Virus and the Disease, ed. C. J. Peters and J. W. LeDuc. Special issue of The Journal of Infectious Diseases, 179 (S1).

Montagnier, Luc. 2000. Virus: The Co-Discoverer of HIV Tracks Its Rampage and Charts the Future. Translated from the French by Stephen Sartelli. New York: W. W. Norton.

—. 2003. “Historical Accuracy of HIV Isolation.” Nature Medicine, 9 (10).

Montgomery, Joel M., Mohammed J. Hossain, E. Gurley, D. S. Carroll, A. Croisier, E. Bertherat, N. Asgari, et al. 2008. “Risk Factors for Nipah Virus Encephalitis in Bangladesh.” Emerging Infectious Diseases, 14 (10).

Moore, Janice. 2002. Parasites and the Behavior of Animals. Oxford: Oxford University Press.

Morse, Stephen S., ed. 1993. Emerging Virsues. New York: Oxford University Press.

Mulder, Carel. 1988. “Human AIDS Virus Not from Monkeys.” Nature, 333.

Murphey-Corb, M., L. N. Martin, S. R. Rangan, G. B. Baskin, B. J. Gormus, R. H. Wolf, W. A. Andres, et al. 1986. “Isolation of an HTLV–III-related Retrovirus from Macaques with Simian AIDS and Its Possible Origin in Asymptomatic Mangabeys.” Nature, 321.

Murray, K., R. Rogers, L. Selvey, P. Selleck, A. Hyatt, A. Gould, L. Gleeson, et al. 1995. “A Novel Morbillivirus Pneumonia of Horses and its Transmission to Humans.” Emerging Infectious Diseases, 1 (1).

Murray, K., P. Selleck, P. Hooper, A. Hyatt, A. Gould, L. Gleeson, H. Westbury, et al. 1995. “A Morbillivirus that Caused Fatal Disease in Horses and Humans.” Science, 268.

Myers, Judith H. 1990. “Population Cycles of Western Tent Caterpillars: Experimental Introductions and Synchrony of Fluctuations.” Ecology, 71 (3).

—. 1993. “Population Outbreaks in Forest Lepidoptera.” American Scientist, 81.

—. 2000. “Population Fluctuations of the Western Tent Caterpillar in Southwestern British Columbia.” Population Ecology, 42.

Nahmias, A. J., J. Weiss, X. Yao, F. Lee, R. Kodsi, M. Schanfield, T. Matthews, et al. 1986. “Evidence for Human Infection with an HTLV III/LAV-like Virus in Central Africa, 1959.” The Lancet, 1 (8492).

Nathanson, Neal, and Rafi Ahmed. 2007. Viral Pathogenesis and Immunity. London: Elsevier.

Neghina, Raul, A. M. Neghina, I. Marincu, and I. Iacobiciu. 2011. “Malaria and the Campaigns Toward its Eradication in Romania, 1923–1963.” Vector-Borne and Zoonotic Diseases, 11 (2).

Nelson, Anne Marie, and C. Robert Horsburgh, Jr., eds. 1998. Pathology of Emerging Infections 2. Washington: ASM Press.

Ng, Lee Ching, Eng Eong Ooi, Cheng Chuan Lee, Piao Jarrod Lee, Oong Tek Ng, Sze Wong Pei, Tian Ming Tu, et al. 2008. “Naturally Acquired Human Plasmodium knowlesi Infection, Singapore.” Emerging Infectious Diseases, 14 (5).

Normile, Dennis. 2003. “Up Close and Personal with SARS.” Science, 300.

—. 2005. “Researchers Tie Deadly SARS Virus to Bats.” Science, 309.

Normile, Dennis, and Martin Enserink. 2003. “Tracking the Roots of a Killer.” Science, 301.

Novembre, F. J., M. Saucier, D. C. Anderson, S. A. Klumpp, S. P. O’Neil, C. R. Brown II, C. E. Hart, et al. 1997. “Development of AIDS in a Chimpanzee Infected with Human Immunodeficiency Virus Type 1.” Journal of Virology, 71 (5).

Nye, Edwin R., and Mary E. Gibson. 1997. Ronald Ross: Malariologist and Polymath. New York: St. Martin’s Press.

Oldstone, Michael B. A. 1998. Viruses, Plagues, and History. New York: Oxford University Press.

Olsen, S. J., H. L. Chang, T. Y. Cheung, A. F. Tang, T. L. Fisk, S. P. Ooi, H. W. Kuo, et al. 2003. “Transmission of the Severe Acute Respiratory Syndrome on Aircraft.” New England Journal of Medicine, 349 (25).

Oshinsky, David M. 2006. Polio: An American Story. Oxford: Oxford University Press.

Ostfeld, Richard S. 2011. Lyme Disease: The Ecology of a Complex System. Oxford: Oxford University Press.

Ostfeld, Richard S., Felicia Keesing, and Valerie T. Eviner, eds. 2008. Infectious Disease Ecology: The Efef cts of Ecosystems on Disease and of Disease on Ecosystems. Princeton: Princeton University Press.

O’Sullivan, J. D., A. M. Allworth, D. L. Paterson, T. M. Snow, R. Boots, L. J. Gleeson, A. R. Gould, et al. 1997. “Fatal Encephalitis Due to Novel Paramyxovirus Transmitted from Horses.” The Lancet, 349 (9045).

Palmer, Amos E. 1987. “B Virus, Herpesvirus simiae: Historical Perspective.” Journal of Medical Primatology, 16.

Parashar, U. D., L. M. Sunn, F. Ong, A. W. Mounts, M. T. Arif, T. G. Ksiazek, M. A. Kamaluddin, et al. 2000. “Case-Control Study of Risk Factors for Human Infection with a New Zoonotic Paramyxovirus, Nipah Virus, during a 1998–1999 Outbreak of Severe Encephalitis in Malaysia.” The Journal of Infectious Diseases, 181.

Paton, N. I., Y. S. Leo, S. R. Zaki, A. P. Auchus, K. E. Lee, A. E. Ling, S. K. Chew, et al. 1999. “Outbreak of Nipah-virus Infection among Abattoir Workers in Singapore.” The Lancet, 354 (9186).

Pattyn, S. R., ed. 1978. Ebola Virus Haemorrhagic Fever. Proceedings of an International Colloquium on Ebola Virus Infection and Other Haemorrhagic Fevers held in Antwerp, Belgium, December 6–8, 1977. Amsterdam: Elsevier/North-Holland Biomedical Press.

Peeters, M., K. Fransen, E. Delaporte, M. Van den Haesevelde, G. M. Gershy-Damet, L. Kestens, G. van der Groen, and P. Piot. 1992. “Isolation and Characterization of a New Chimpanzee Lentivirus (Simian Immunodeficiency Virus Isolate cpz-ant) from a Wild-Captured Chimpanzee.” AIDS, 6 (5).

Peeters, M., C. Honoré, T. Huet, L. Bedjabaga, S. Ossari, P. Bussi, R. W. Cooper, and E. Delaporte. 1989. “Isolation and Partial Characterization of an HIV-related Virus Occurring Naturally in Chimpanzees in Gabon.” AIDS, 3 (10).

Peiris, J. S., Y. Guan, and K. Y. Yuen. 2004. “Severe Acute Respiratory Syndrome.” Nature Medicine Supplement, 10 (12).

Peiris, J. S., W. C. Yu, C. W. Leung, C. Y. Cheung, W. F. Ng, J. M. Nicholls, T. K. Ng, et al. 2004. “Re-emergence of Fatal Human Inful enza A Subtype H5N1 Disease.” The Lancet, 363 (9409).

Peiris, J. S. M., S. T. Lai, L. L. M. Poon, Y. Guan, L. Y. C. Yam, W. Lim, J. Nicholls, et al. 2003. “Coronavirus as a Possible Cause of Severe Acute Respiratory Syndrome.” The Lancet, 361 (9366).

Peiris, J. S. Malik, Menno D. de Jong, and Yi Guan. 2007. “Avian Inful enza Virus (H5N1): A Threat to Human Health.” Clinical Microbiology Reviews, 20 (2).

Pepin, Jacques. 2011. The Origins of AIDS. Cambridge: Cambridge University Press.

Pepin, Jacques, and Eric H. Frost. 2011. “Reply to Marx et al.” Clinical Infectious Diseases, Correspondence 52.

Pepin, Jacques, and Annie-Claude Labbé. 2008. “Noble Goals, Unforeseen Consequences: Control of Tropical Diseases in Colonial Central Africa and the Iatrogenic Transmission of Bloodborne Diseases.” Tropical Medicine and International Health, 13 (6).

Pepin, Jacques, Annie-Claude Labbé, Fleurie Mamadou-Yaya, Pascal Mbélesso, Sylvestre Mbadingaï, Sylvie Deslandes, Marie-Claude Locas, and Eric Frost. 2010. “Iatrogenic Transmission of Human T Cell Lymphotropic Virus Type 1 and Hepatitis C Virus through Parenteral Treatment and Chemoprophylaxis of Sleeping Sickness in Colonial Equatorial Africa.” Clinical Infectious Diseases, 51.

Pepin, K. M., S. Lass, J. R. Pulliam, A. F. Read, and J. O. Lloyd-Smith. 2010. “Identifying Genetic Markers of Adaptation for Surveillance of Viral Host Jumps.” Nature, 8.

Peters, C. J., and James W. LeDuc, eds. 1999. Ebola: The Virus and the Disease. Special issue of The Journal of Infectious Diseases, 179 (S1).

Peters, C. J., and Mark Olshaker. 1997. Virus Hunter: Thirty Years of Battling Hot Viruses around the World. New York: Anchor Books.

Peterson, Dale. 2003. Eating Apes. With an afet rword and photographs by Karl Ammann. Berkeley: University of California Press.

Pisani, Elizabeth. 2009. The Wisdom of Whores: Bureaucrats, Brothels, and the Business of AIDS. New York: W. W. Norton.

Pitchenik, Arthur E., Margaret A. Fischl, Gordon M. Dickinson, Daniel M. Becker, Arthur M. Fournier, Mark T. O’Connell, Robert D. Colton, and Toh mas J. Spira. 1983. “Opportunistic Infections and Kaposi’s Syndrome among Haitians: Evidence of a New Acquired Immunodeficiency State.” Annals of Internal Medicine, 98 (3).

Plantier, J. C., M. Leoz, J. E. Dickerson, F. De Oliveira, F. Cordonnier, V. Lemée, F. Damond, et al. 2009. “A New Human Immunodeficiency Virus Derived from Gorillas.” Nature Medicine, 15.

Plotkin, Stanley A. 2001. “Untruths and Consequences: Teh False Hypothesis Linking CHAT Type 1 Polio Vaccination to the Origin of Human Immunodeficiency Virus.” Philosophical Transactions of the Royal Society of London, 356.

Plowright, R. K., H. E. Field, C. Smith, A. Divljan, C. Palmer, G. Tabor, P. Daszak, and J. E. Foley. 2008. “Reproduction and Nutritional Stress Are Risk Factors for Hendra Virus Infection in Little Red Flying Foxes (Pteropus scapulatus).” Proceedings of the Royal Society, B, 275.

Plowright, Raina K., P. Foley, H. E. Field, A. P. Dobson, J. E. Foley, P. Eby, and P. Daszak. 2011. “Urban Habituation, Ecological Connectivity and Epidemic Dampening: Teh Emergence of Hendra Virus from Flying Foxes (Pteropus spp.).” Proceedings of the Royal Society, B, 278.

Popovic, M., M. G. Sarngadharan, E. Read, and R. C. Gallo. 1984. “Detection, Isolation, and Continuous Production of Cytopathic Retroviruses (HTLV–III) from Patients with AIDS and Pre-AIDS.” Science, 224.

Poon, L. L. M., D. K. W. Chu, K. H. Chan, O. K. Wong, T. M. Ellis, Y. H. C. Leung, S. K. P. Lau, et al. 2005. “Identification of a Novel Coronavirus in Bats.” Journal of Virology, 79 (4).

Pourrut, X., B. Kumulungui, T. Wittmann, G. Moussavou, A. Délicat, P. Yaba, D. Nkoghe, et al. 2005. “Teh Natural History of Ebola Virus in Africa.” Microbes and Infection, 7.

Poutanen, S. M., D. E. Low, B. Henry, S. Finkelstein, D. Rose, K. Green, R. Tellier, et al. 2003. “Identification of Severe Acute Respiratory Syndrome in Canada.” New England Journal of Medicine, 348 (20).

Preston, Richard. 1994. The Hot Zone. New York: Random House.

Price-Smith, Andrew T. 2009. Contagion and Chaos: Disease, Ecology, and National Security in the Era of Globalization. Cambridge, MA: Teh MIT Press.

Read, Andrew F. 1994. “Teh Evolution of Virulence.” Trends in Microbiology, 2 (3).

Reeves, Jacqueline D., and Robert W. Doms. 2002. “Human Immunodeficiency Virus Type 2.” Journal of General Virology, 83.

Reynes, J. M., D. Counor, S. Ong, C. Faure, V. Seng, S. Molia, J. Walston, et al. 2005. “Nipah Virus in Lyle’s Flying Foxes, Cambodia.” Emerging Infectious Diseases, 11 (7).

Rich, Stephen M., Fabian H. Leendertz, Guang Xu, Matthew LeBreton, Cyrille F. Djoko, Makoah N. Aminake, Eric E. Takang, et al. 2009. “Teh Origin of Malignant Malaria.” Proceedings of the National Academy of Sciences, 106 (35).

Richter, D., A. Spielman, N. Komar, and F. R. Matuschka. 2000. “Competence of American Robins as Reservoir Hosts for Lyme Disease Spirochetes.” Emerging Infectious Diseases, 6 (2).

Roest, H. I., J. J. Tilburg, W. van der Hoek, P. Vellema, F. G. van Zijdervelde, C. H. Klaassen, and D. Raoult. 2010. “Teh Q Fever Epidemic in Teh Netherlands: History, Onset, Response and Reflection.” Epidemiology and Infection, 139 (1).

Roest, H. I., R. C. Ruuls, J. J. Tilburg, M. H. Nabuurs-Franssen, C. H. Klaassen, P. Vellema, R. van den Brom, et al. 2011. “Molecular Epidemiology of Coxiella burnetii from Ruminants in Q Fever Outbreak, Teh Netherlands.” Emerging Infectious Diseases, 17 (4).

Ross, Ronald. 1910. The Prevention of Malaria. New York: E. P. Dutton.

—. 1916. “An Application of the Teh ory of Probabilities to the Study of a prioriPathometry.” Proceedings of the Royal Society, A, 92 (638).

—. 1923. Memoirs. London: John Murray.

Rothman, Kenneth J., and Sander Greenland, eds. 1998. Modern Epidemiology. Philadelphia: Lippincott Williams & Wilkins.

Sabin, Albert B., and Arthur M. Wright. 1934. “Acute Ascending Myelitis Following a Monkey Bite, with the Isolation of a Virus Capable of Reproducing the Disease.” Journal of Experimental Medicine, 59.

Salomon, Rachelle, and Robert G. Webster. 2009. “Teh Inful enza Virus Enigma.” Cell, 136.

Santiago, Mario L., Friederike Range, Brandon F. Keele, Yingying Li, Elizabeth Bailes, Frederic Bibollet-Ruche, Cecile Fruteau, et al. 2005. “Simian Immunodeficiency Virus Infection in Free-Ranging Sooty Mangabeys (Cercocebus atys atys) from the Taï Forest, Côte d’Ivoire: Implications for the Origin of Epidemic Human Immunodeficiency Virus Type 2.” Journal of Virology, 79 (19).

Santiago, Mario L., Cynthia M. Rodenburg, Shadrack Kamenya, Frederic Bibollet-Ruche, Feng Gao, Elizabeth Bailes, Sreelatha Meleth, et al. 2002. “SIVcpz in Wild Chimpanzees.” Science, 295.

Scrimenti, Rudolph J. 1970. “Erythema Chronicum Migrans.” Archives of Dermatology, 102.

Sellers, R. F., and A. J. Forman. 1973. “Teh Hampshire Epidemic of Foot-and-Mouth Disease, 1967.” Journal of Hygiene, 71.

Sellers, R. F., and J. Parker. 1969. “Airborne Excretion of Foot-and-Mouth Disease Virus.” Journal of Hygiene, 67.

Selvey, L. A., R. M. Wells, J. G. McCormack, A. J. Ansford, K. Murray, R. J. Rogers, P. S. Lavercombe, et al. 1995. “Infection of Humans and Horses by a Newly Described Morbillivirus.” Medical Journal of Australia, 162.

Selvey, Linda, Roscoe Taylor, Antony Arklay, and John Gerrard. 1996. “Screening of Bat Carers for Antibodies to Equine Morbillivirus.” Communicable Diseases, 20 (22).

Severo, Richard. 1972. “Impoverished Haitians Sell Plasma for Use in the U.S.” The New York Times, January 28.

Sexton, Christopher. 1991. The Seeds of Time: The Life of Sir Macfarlane Burnet. Oxford: Oxford University Press.

Shah, Keerti V. 2004. “Simian Virus 40 and Human Disease.” The Journal of Infectious Diseases, 190.

Shah, Keerti, and Neal Nathanson. 1976. “Human Exposure to SV40: Review and Comment.” American Journal of Epidemiology, 103 (1).

Sharp, Paul M., and Beatrice H. Hahn. 2010. “Teh Evolution of HIV-1 and the Origin of AIDS.” Philosophical Transactions of the Royal Society of London, 365.

Shilts, Randy. 1987. And the Band Played On: Politics, People, and the AIDS Epidemic. New York: St Martin’s Grififn.

Simpson, D. I. H., and the Members of the WHO/International Study Team. 1978. “Ebola Haemorrhagic Fever in Sudan, 1976.” Bulletin of the World Health Organization, 56 (2).

Singh, Balbir, Lee Kim Sung, Asmad Matusop, Anand Radhakrishnan, Sunita S. G. Shamsul, Janet Cox-Singh, Alan Toh mas, and David J. Conway. 2004. “A Large Focus of Naturally Acquired Plasmodium knowlesi Infections in Human Beings.” The Lancet, 363 (9414).

Smith, Davey, and Diana Kuh. 2001. “Commentary: William Ogilvy Kermack and the Childhood Origins of Adult Health and Disease.” International Journal of Epidemiology, 30.

Snow, John 1855. On the Mode of Communication of Cholera. London: John Churchill.

Sompayrac, Lauren. 2002. How Pathogenic Viruses Work. Sudbury, MA: Jones and Bartlett Publishers.

Sorensen, J. H., D. K. Mackay, C. O. Jensen, and A. I. Donaldson. 2000. “An Integrated Model to Predict the Atmospheric Spread of Foot-and-Mouth Disease Virus.” Epidemiology and Infection, 124.

Stearns, Jason K. 2011. Dancing in the Glory of Monsters: The Collapse of the Congo and the Great War of Africa. New York: PublicAffairs.

Steere, Allen C. 2001. “Lyme Disease.” New England Journal of Medicine, 345 (2).

Steere, Allen C., and Stephen E. Malawista. 1979. “Cases of Lyme Disease in the United States: Locations Correlated with Distribution of Ixodes dammini.” Annals of Internal Medicine, 91.

Steere, Allen C., Stephen E. Malawista, John A. Hardin, Shaun Ruddy, Philip W. Askenase, and Warren A. Andiman. 1977a. “Erythema Chronicum Migrans and Lyme Arthritis, Teh Enlarging Clinical Spectrum.” Annals of Internal Medicine, 86 (6).

Steere, Allen C., Stephen E. Malawista, David R. Snydman, Robert E. Shope, Warren A. Andiman, Martin R. Ross, and Francis M. Steele. 1977b. “Lyme Arthritis. An Epidemic of Oligoarticular Arthritis in Children and Adults in Three Connecticut Communities.” Arthritis and Rheumatism, 20 (1).

Stepan, Nancy Leys. 2011. Eradication: Ridding the World of Diseases Forever? London: Reaktion Books.

Strauss, James H., and Ellen G. Strauss. 2002. Viruses and Human Disease. San Diego: Academic Press.

Sureau, Pierre H. 1989. “Firsthand Clinical Observations of Hemorrhagic Manifestations in Ebola Hemorrhagic Fever in Zaire.” Reviews of Infectious Diseases, 11 (S4).

Switzer, William M. 2005. “Ancient Co-Speciation of Simian Foamy Viruses and Primates.” Nature, 434.

Taylor, Barbara S., Magdalena E. Sobieszczyk, Francine E. McCutchan, and Scott M. Hammer. 2008. “Teh Challenge of HIV-1 Subtype Diversity.” New England Journal of Medicine, 358 (15).

Timen, Aura, Marion P. G. Koopmans, Ann C. T. M. Vossen, Gerard J. J. van Doornum, Stephan Gunther, Franchette Van den Berkmortel, Kees M. Verduin, et al. 2009. “Response to Imported Case of Marburg Hemorrhagic Fever, Teh Netherlands.” Emerging Infectious Diseases, 15 (8).

Towner, Jonathan S., Brian S. Amman, Tara K. Sealy, Serena A. Reeder Carroll, James A. Comer, Alan Kemp, Robert Swanepoel, et al. 2009. “Isolation of Genetically Diverse Marburg Viruses from Egyptian Fruit Bats.” PLoS Pathogens, 5 (7).

Towner, Jonathan S., Tara K. Sealy, Marina L. Khristova, César G. Albariño, Sean Conlan, Serena A. Reeder, Phenix-Lan Quan, et al. 2008. “Newly Discovered Ebola Virus Associated with Hemorrhagic Fever Outbreak in Uganda.” PLoS Pathogens, 4 (11).

Tu, Changchun, Gary Crameri, Xiangang Kong, Jinding Chen, Yanwei Sun, Meng Yu, Hua Xiang, et al. 2004. “Antibodies to SARS Coronavirus in Civets.” Emerging Infectious Diseases, 10 (12).

Tutin, C. E. G., and M. Fernandez. 1984. “Nationwide Census of Gorilla (Gorilla g. gorilla) and Chimpanzee (Pan t. troglodytes) Populations in Gabon.” American Journal of Primatology, 6.

Van den Brom, R., and P. Vellema. 2009. “Q Fever Outbreaks in Small Ruminants and People in Teh Netherlands.” Small Ruminant Research, 86.

Van der Hoek, W., F. Dijkstra, B. Schimmer, P. M. Schneeberger, P. Vellema, C. Wijkmans, R. ter Schegget, et al. “Q Fever in Teh Netherlands: An Update on the Epidemiology and Control Measures.” Eurosurveillance, 15.

Van Rooyen, G. E. 1955. “Teh Early History of Psittacosis.” In Psittacosis: Diagnosis, Epidemiology and Control, ed. F. R. Beaudette. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press.

Uppal, P. K. 2000. “Emergence of Nipah Virus in Malaysia.” Annals of the New York Academy of Sciences, 916.

Varia, Monali, Samantha Wilson, Shelly Sarwal, Allison McGeer, Efife Gournis, Elena Galanis, Bonnie Henry, et al. 2003. “Investigation of a Nosocomial Outbreak of Severe Acute Respiratory Syndrome (SARS) in Toronto, Canada.” Canadian Medical Association Journal, 169 (4).

Volberding, Paul A., Merle A. Sande, Joep Lange, Warner C. Greene, and Joel E. Gallant, eds. 2008. Global HIV/AIDS Medicine. Philadelphia: Saunders Elsevier.

Voyles, Bruce A. 2002. The Biology of Viruses. Boston: McGraw-Hill.

Wacharapluesadee, Supaporn, Boonlert Lumlertdacha, Kalyanee Boongird, Sawai Wanghongsa, Lawan Chanhome, Pierrie Rollin, Patrick Stockton, et al. 2005. “Bat Nipah Virus, Tah iland.” Emerging Infectious Diseases, 11 (12).

Walsh, Peter D., Roman Biek, and Leslie A. Real. 2005. “Wave-Like Spread of Ebola Zaire.” PLoS Biology, 3 (11).

Walsh, Peter D., Toh mas Breuer, Crickette Sanz, David Morgan, and Diane Doran-Sheehy. 2007. “Potential for Ebola Transmission Between Gorilla and Chimpanzee Social Groups.” The American Naturalist, 169 (5).

Walters, Marc Jerome. 2003. Six Modern Plagues: And How We Are Causing Them. Washington: Island Press/Shearwater Books.

Wamala, Joseph F., Luswa Lukwago, Mugagga Malimbo, Patrick Nguku, Zabulon Yoti, Monica Musenero, Jackson Amone, et al. 2010. “Ebola Hemorrhagic Fever Associated with Novel Virus Strain, Uganda, 2007–2008.” Emerging Infectious Diseases, 16 (7).

Waters, A. P., D. G. Higgins, and T. F. McCutchan. 1991. “Plasmodium falciparum Appears to Have Arisen as a Result of Lateral Transfer Between Avian and Human Hosts.” Proceedings of the National Academy of Sciences, 88.

Webster, Robert G. 1998. “Inful enza: An Emerging Disease.” Emerging Infectious Diseases, 4 (3).

—. 2004. “Wet Markets — a Continuing Source of Severe Acute Respiratory Syndrome and Inful enza?” The Lancet, 363 (9404).

—. 2010. “William Graeme Laver, 3 June 1929—26 September 2008.” Biographical Memoirs of the Fellows of the Royal Society, 56.

Weeks, Benjamin S., and I. Edward Alcamo. 2006. AIDS: The Biological Basis. Sudbury, MA: Jones and Bartlett.

Weigler, Benjamin J. 1992. “Biology of B Virus in Macaque and Human Hosts: A Review.” Clinical Infectious Diseases, 14.

Weiss, Robin A. 1988. “A Virus in Search of a Disease.” Nature, 333.

—. 2001. “Teh Leeuwenhoek Lecture 2001. Animal Origins of Human Infectious Disease.” Philosophical Transactions of the Royal Society of London, B, 356.

Weiss, Robin A., and Jonathan L. Heeney. 2009. “An Ill Wind for Wild Chimps?” Nature, 460.

Weiss, Robin A., and Angela R. McLean. 2004. “What Have We Learnt from SARS?” Philosophical Transactions of the Royal Society of London, B, 359.

Weiss, Robin A., and Richard W. Wrangham. 1999. “From PAN to Pandemic.” Nature, 397.

Wertheim, Joel O., and Michael Worobey. 2009. “Dating the Age of the SIV Lineages that Gave Rise to HIV-1 and HIV-2.” PLoS Computational Biology, 5 (5).

White, N. J. 2008. “Plasmodium knowlesi: Teh Fifth Human Malaria Parasite.” Clinical Infectious Diseases, 46.

Williams, Jim C., and Herbert A. Toh mpson. 1991. Q Fever: The Biology of Coxiella burnetii. Boca Raton: CRC Press.

Willrich, Michael. 2011. Pox: An American History. New York: Penguin.

Wills, Christopher. 1996. Yellow Fever, Black Goddess: The Coevolution of People and Plagues. New York: Basic Books.

Wilson, Edward O. 2002. “Teh Bottleneck.” Scientifci American, Febr uar y.

Wolf, R. H., B. J. Gormus, L. N. Martin, G. B. Baskin, G. P. Walsh, W. M. Meyers, and C. H. Binford. 1985. “Experimental Leprosy in Three Species of Monkeys.” Science, 227.

Wolfe, Nathan. 2011. The Viral Storm: The Dawn of a New Pandemic Age. New York: Times Books/Henry Holt.

Wolfe, Nathan D., Claire Panosian Dunavan, and Jared Diamond. 2004. “Origins of Major Human Infectious Diseases.” Nature, 4 47.

Wolfe, Nathan D., William M. Switzer, Jean K. Carr, Vinod B. Bhullar, Vedapuri Shanmugam, Ubald Tamoufe, A. Tassy Prosser, et al. 2004. “Naturally Acquired Simian Retrovirus Infections in Central African Hunters.” The Lancet, 363 (9413).

Woolhouse, Mark E. J. 2002. “Population Biology of Emerging and Reemerging Pathogens.” Trends in Microbiology, 10 (10, Suppl.).

Worboys, Michael. 2000. Spreading Germs: Disease Theories and Medical Practice in Britain, 1865–1900. Cambridge: Cambridge University Press.

World Health Organization. 2006. SARS: How a Global Pandemic Was Stopped. Geneva: World Health Organization.

Worobey, Michael. 2008. “Teh Origins and Diversification of HIV.” In Global HIV/AIDS Medicine, ed. P. A. Volberding, M. A. Sande, J. Lange, W. C. Greene, and J. E. Gallant. Philadelphia: Saunders Elsevier.

Worobey, Michael, Marlea Gemmel, Dirk E. Teuwen, Tamara Haselkorn, Kevin Kuntsman, Michael Bunce, Jean-Jacques Muyembe, et al. 2008. “Direct Evidence of Extensive Diversity of HIV-1 in Kinshasa by 1960.” Nature, 455.

Wrong, Michela. 2001. In the Footsteps of Mr. Kurtz: Living on the Brink of Disaster in Mobutu’s Congo. New York: HarperCollins.

Xu, Rui-Heng, Jian-Feng He, Guo-Wen Peng, De-Wen Yu, Hui-Min Luo, Wei-Sheng Lin, Peng Lin, et al. 2004. “Epidemiologic Clues to SARS Origin in China.” Emerging Infectious Diseases, 10 (6).

Yates, Terry L., James N. Mills, Cheryl A. Parmenter, Toh mas G. Ksiazek, Robert R. Parmenter, John R. Vande Castle, Charles H. Calisher, et al. 2002. “Teh Ecology and Evolutionary History of an Emergent Disease: Hantavirus Pulmonary Syndrome.” BioScience, 52 (11).

Young, P., H. Field, and K. Halpin. 1996. “Identification of Likely Natural Hosts for Equine Morbillivirus.” Communicable Diseases Intelligence, 20 (22).

Zhong, N. S., B. J. Zheng, Y. M. Li, L. L. M. Poon, Z. H. Xie, K. H. Chan, P. H. Li, et al. 2003. “Epidemiology and Cause of Severe Acute Respiratory Syndrome (SARS) in Guangdong, People’s Republic of China, in February, 2003.” The Lancet, 362 (9393).

Zhu, Tuofu, and David D. Ho. 1995. “Was HIV Present in 1959?” Nature, 374.

Zhu, Tuofu, Bette T. Korber, Andre J. Nahmias, Edward Hooper, Paul M. Sharp, and David D. Ho. 1998. “An African HIV-1 Sequence from 1959 and Implications for the Origin of the Epidemic.” Nature, 391.

Zimmer, Carl. 2011. A Planet of Viruses. Chicago: Teh University of Chicago Press.

Zinsser, Hans. 1934. Rats, Lice and History. Reprint edition (undated), New York: Black Dog & Leventhal Publishers.

Благодарности

Первоначальная идея книги зародилась у костра в центральноафриканском лесу, в июле 2000 г., когда два габонца рассказали мне о вспышке Эболы в их родной деревне, Майибу-2, и тринадцати мертвых гориллах, которых они увидели в близлежащем лесу, когда умирали их родные и друзья. Так что первыми я обязан поблагодарить этих двоих: Тони M’Бота и Софиано Этука. Еще я в неоплатном долгу перед людьми, благодаря которым я оказался у этого костра: Биллом Алленом, Оливером Пэйном, Кэти Моран и их коллегами в журнале National Geographic; Ником Николсом, моим партнером-фотографом на этом задании (с тех пор мы еще много раз работали вместе); Томо Нишихарой и Джоном Брауном, логистами; Нилдом Месслером, полевым ассистентом Ника (и ценным помощником для всех нас); всей командой из банту и пигмеев, которые служили носильщиками и далеко не только и благодаря которым экспедиция в габонском лесу стала возможной, — кроме Тони и Софиано, это Жан-Поль, Жак, Селестен, Кар, Альфред, Майомбо, Боба, Йейе и наш передовой с мачете, неутомимый Бебе; и, конечно же, Майклу Фэю, человеку с безумной мечтой о сохранении африканской экологии, чья приверженность к сохранению диких экосистем и их фауны и флоры уступает лишь (если уступает) его физической и интеллектуальной силе. Недели, проведенные в конголезских и габонских лесах с Майклом Фэем, — одно из самых потрясающих воспоминаний в моей жизни.

И, поскольку журнал National Geographic с тех пор все предлагает и предлагает мне новые задания и возможности провести время в поле — в том числе и задание, после которого я написал «Deadly Contact» («Смертельный контакт»), очерк о зоонозных болезнях, опубликованный в октябре 2007 г., — я также объявляю здесь о моей вечной благодарности Крису Джонсу (главному редактору, сменившему Билла Аллена), Кэролайн Уайт, Виктории Поуп, еще раз — моему давнему редактору Оливеру Пэйну и всем остальным, кто участвовал в создании этого великолепного журнала. Линн Джонсон провела отличную фотографическую работу для иллюстраций к «Смертельному контакту». Билли Кареш и Питер Дашак помогли мне составить план статьи. Кроме того, Билли стал отличным компаньоном и помогал мне как ветеринар на трех континентах. Питер Рид открыл важную тему повествования, когда на бывшем пастбище близ Брисбена, среди новостроек и мрачных воспоминаний, сказал мне: «Вот оно. Вот это чертово дерево».

Йенс Кун, Чарли Калишер и Майк Гилпин прочитали черновик готовой книги и предложили много бесценных поправок, предложений и возражений. Их опыт, скрупулезность и щедрость сделали книгу намного лучше, но не приписывайте им ответственность за какие-либо недостатки. Карл Джонсон с самого начала делился со мной мыслями и воспоминаниями как эксперт и как друг и даже дал мне почитать собственную книгу о Мачупо, над которой в то время работал. Лес Рил консультировал меня по вопросам экологии заболеваний и историческому развитию математической теории болезней, от Бернулли до Андерсона и Мэя. Карл Джонсон, Лес Рил и другие ученые и информаторы тоже нашли время, чтобы прочитать и откорректировать различные части черновика: Сазали Абу-Бакр, Брайан Амман, Бренда Анг, Мишель Барнс, Дональд Бёрк, Майкл Воробей, Эмили Гарли, Грег Двайер, Лиза Джонс-Энгель, Жан-Мари Кабонго, Филлис Канки, Билли Кареш (снова), Брэндон Кил, Джанет Кокс-Сингх, Дженни Кори, Стив Лаби, Эрик Леруа, Джудит Майерс, Мартин Мюллер, Рик Остфельд, Мартина Петерс, Рейна Плоурайт, Питер Рид, Хендрик-Ян Руст, Линда Селви, Балбир Сингх, Яп Тааль, Джонатан Таунер, Карен Терио, Дирк Тёвен, Келли Уорфилд, Роберт Уэбстер Кайли Форстер, Беатрис Хан, Алексей Хмура, Энди Холмс, Барри Хьюлетт, Грегори Энгель и Джонатан Эпштейн. Линь-фа Ван организовал для меня экскурсию по лаборатории BSL-4 и другим зданиям AAHL в Джелонге. Келли Уорфилд тоже уделила мне целый день, рассказала свою историю и даже довела меня до «Тюряги» (а потом вывела из нее). Ян Липкин открыл мне свою лабораторию и дал пообщаться со своими людьми. Многие другие ученые, чьи имена я назову ниже, доверяли мне достаточно, чтобы взять с собой на полевую работу. Ларри Мэдофф, сам о том не подозревая, оказал мне неоценимую помощь благодаря уведомлениям о вспышках болезней по всему миру через ProMED-mail. Есть и многие другие люди, во многих местах, которые оказали самую разнообразную помощь в моих исследованиях — дали мне интервью, экспертную консультацию или ценную наводку, сопровождали в путешествиях, — и их столько, что дальнейшие благодарности лучше организовать в географическом и алфавитном порядке.

В Австралии: Рэй Анвин, Натали Бём, Линь-фа Ван, Кэрол де Йонг, Ребека Дэй, Барт Каммингс, Дженнифер Крейн, Дэвид Лавелл, Брентон Лоуренс, Деб Миддлтон, Найджел Перкинс, Рейна Плоурайт, Стивен Прауз, Дик Райт, Питер Рид, Линда Селви, Нил Слейтер, Крейг Смит, Гэри Табор, Барри Трейл, Эмма Уилкинс, Крейг Уокер, Юм Филд, Кайли Форстер, Питер Халберт и Ким Хэлпин.

В Африке: Патрик Атимнеди, Проспер Бало, Бруно Барт, Пол Бейтс, Роман Бик, Надя Вокье, Клелия Гаске, Джейн Гудолл, Боб Даунинг, Закари Донгмо, Офир Дрори, Виньи Кабойо, Жан-Мари Кабонго, Джон Кайива, Глади Калема-Зикусока, Шадрак Каменья, Билли Кареш, Антон Коллинз, Кен Кэмерон, Салли Лам, Эрик Леруа, Идди Липенде, Джулиус Лутвама, Пег Манга, Невиль Мба, Аполлонер Мбала, Аластер Макнилейдж, Макс Мвири, Ахилл Менгаменья, Жан-Вивьен Момбули, Жан-Жак Муйембе, Альбер Мунга, Ансон Нжифорти Сесиль Нил, Ален Ондзи, Синди Падилла, Эндрю Пламптри, Ксавье Пурру, Джейн Рафаэль, Инносент Рвего, Триш Рид, Пол Родди, Джордан Тапперо, Моис Чуйалё, Ли Уайт, Берил Уэст, Джо Уолстон, Питер Уолш, Нафтали Хониг и Барри Хьюлетт.

В Азии: Сазали Абу-Бакар, Мохаммад Азиз, Бренда Анг, Эмили Гарли, Мартин Гилберт, Джим Десмонд, Лиза Джонс-Энгель, Ариф Ислам, Джанет Кокс-Сингх, Стив Лаби, Джо Мейер, Сью Менг, Назмун Нахар, Малик Пейрис, Лео Пун, Махмудур Рахман, Мухаммад Рахман, Сохайяти Рахман, Сорн Сан, Балбир Сингх, Гэвин Смит, Мустафа Фируз, Джульет Цен, Рашеда Хан, Салах-Уддин Хан, Алексей Хмура, Джохангир Хоссейн, Ян Цзянь, Гуанцзянь Чжу, Грегори Энгель, Джонатан Эпштейн.

В Европе: Роб Бесселинк, Вим ван дер Хук, Ивонна ван Дёйнховен, Джим ван Стенберген, Инеке Верс, Арнаут де Брёйн, Фабьян Лендерц, Виктор Молнар, Мартина Петерс, Хендрик-Ян Руст, Барбара Шиммер, Яп Тааль, Дирк Тёвен и Пьер Форменти.

В США: Брайан Амман, Кевин Андерсон, Майк Антолин, Джесси Браннер, Кари Вандер Линден, Майкл Воробей, Натан Вулф, Роберт Галло, Том Гиллеспи, Барни Грэхэм, Рик Дагласс, Питер Дашак, Дэвид Дейгл, Ингер Деймон, Энди Добсон, Тони Долан, Шеннон Дюэрр, Чарли Калишер, Вивек Капур, Кевин Карем, Билли Кареш, Брэндон Кил, Марм Килпатрик, Лонни Кинг, Том Ксенжек, Йенс Кун, Эми Куэнзи, Дебора Кэннон, Дэрин Кэрролл, Эдит Ледерман, Джули Леджервуд, Джилл Лепор, Ян Липкин, Эндрю Ллойд-Смит, Элизабет Лонсдорф, Адам Макнил, Дженнифер Макквистон,

Нина Марано, Джим Миллс, Расс Миттермейер, Стивен Морз, Дженнифер Морконе, Мартин Мюллер, Стюарт Никол, Рик Остфельд, Мэри Перл, Мэри Посс, Эндрю Прайс-Смит, Джульет Пуллиэм, Энн Пьюзи, Расс Регнери, Зак Рид, Эндрю Рид, Лес Рил, Энн Римойн, Пьер Роллен, Чарльз Руппрехт, Нэнси Салливэн, Энтони Санчес, Эббигейл Тампи, Джонатан Таунер, Карен Терио, Джилиан Триндаде, Мюррей Тростл, Салли и Роберт Ульманы, Келли Уорфилд, Роберт Уэбстер, Эйлин Фарнон, Пит Хадсон, Али Хан, Беатрис Хан, Барбара Харкинс, Эдди Хоумс, Тони Шунтц, и Джинни Эмерсон.

Были и другие, кто помогал; их имена не попали в список только потому, что память у меня плохая, а мои блокноты и дневники, в которых порядка лишь чуть больше, чем в конголезском лесу, все еще хранят тайны даже от меня самого. Извиняюсь перед всеми, кого забыл упомянуть, и спасибо вам.

Мария Гуарнаскелли из W. W. Norton, мой редактор, работавшая со мной много лет над полудюжиной книг, сыграла свою обычную роль: она была внимательна, проницательна, отлично понимала структуру и во всем меня поддерживала. Ее вклад остается для меня одинаково ценным на протяжении всех десятилетий. Аманда Урбан из ICM, мой агент, помогала с проектом с самого начала, когда это был лишь черновик, и продвигала его со всем возможным рвением. Благодаря этим двум грозным женщинам у меня есть возможность писать книги (требующие немало времени и поездок), которые я хочу писать. Третья, Рене Уэйн Голден, играла эту же роль раньше; без нее не существовало бы и этой книги. Мелани Тортороли, помощница Марии, и их коллеги в Nortone подарили этому проекту поддержку и профессионализм, о каком может мечтать любой писатель. Дафна Гиллем, создательница карт (www.handcrafet dmaps.com), придала географическим линиям и точкам человечности. Обложка Чипа Кидда напомнила всем нам, насколько же это жуткая тема. Эмили Кригер совмещает в себе усидчивость ученого и внимательность читателя; и то, и другое — неоценимые качества для научного редактора. Глория Тиде, верная Глория, снова оказала мне огромную помощь с секретарской работой, в том числе с расшифровкой интервью, записанных, когда на заднем плане шумели кондиционеры, кофемолки, уличные машины и какаду. Джоди Соломон, организатор моих лекций, помогла мне выступить перед живыми аудиториями. Дэн Смит, Дэн Крза, Дэнни Шоттхёфер (мои три Дэниэла) и Дон Киллиан оказали мне огромную помощь в цифровом измерении — они занимались дизайном сайта, ремонтом компьютеров и спасением данных, а также общением в социальных сетях — для меня эта тема еще загадочнее, чем математические выкладки Андерсона и Мэя. Покойного Чака Уэста будет очень не хватать. Бетси, моя потрясающая жена, и Гарри, Кевин, Скиппер (и Нельсон, ныне покойный), наши питомцы, согревали дом, в котором была написана эта книга.

Об авторе

ДЭВИД КУАММЕН — автор четырех беллетристических и семи знаменитых документальных книг, в том числе The Reluctant Mr. Darwin и The Song of the Dodo, которая завоевала медаль Джона Берроуза как книга по естественной истории. Он был премирован Американской академией искусства и литературы и трижды награждался Национальной журнальной премией. Куаммен — почетный доктор Университета штата Монтана, где в 2007–2009 гг. возглавлял факультет исследований Западной Америки имени Уоллеса Стегнера и Колледжа Колорадо. Он автор статей для журнала National Geographics; вместе с женой Бетси Гейнс он живет в Боузмене, штат Монтана.

Примечания

1

Четыре Угла — регион, окружающий точку, где сходятся границы четырех штатов США: Юты, Колорадо, Нью-Мексико и Аризоны. — Прим. пер.

2

Книга была написана до крупных эпидемий Эболы: в 2014–2015 гг. одна из них была зафиксирована в Западной Африке и унесла жизни 11 000 человек, а в 2018–2019 гг. — в Демократической Республике Конго (2280 умерших). — Прим. пер.

3

По данным на 2020 год, дикий вирус полиомиелита был ликвидирован везде, кроме Пакистана и Афганистана. — Прим. пер.

4

Morse (1993), ix.

5

O’Sullivan et al. (1997), 93.

6

McCormack et al. (1999), 23.

7

«Хад» (англ. Hud) — кинофильм режиссера Мартина Ритта, вышедший на экраны в 1963 году. Экранизация романа Ларри Макмёртри «Всадник, проезжай». — Прим. перев.

8

Brown (2001), 239.

9

William H. McNeill, in Morse (1993), 33–34.

10

В 2019 г. эти цифры составляли соответственно около 33 и 38 миллионов. — Прим. пер.

11

Слова автора оказались пророческими. Вспышка новой коронавирусной инфекции случилась в декабре 2019 года в Ухане, Китай. 11 марта 2020 года ВОЗ объявила эту «вспышку» пандемией. По состоянию на 6 июня 2021 года зарегистрировано свыше 173 млн случаев заболевания по всему миру; более 3,7 млн человек скончались и более 156 млн выздоровели. — Прим. науч. ред

12

Ученые выявили связь вспышки болезни легионеров в 1976 году со вспышками неизвестной болезни в 50-х и 60-х. Вообще резервуар легионелл — это вода и почва, в природе они обнаруживаются в пресных водоемах как симбионты сине-зеленых водорослей или паразиты некоторых организмов. Наряду с естественной нишей обитания легионелл существует и созданная человеком искусственная ниша, а именно водные системы, где циркулирует вода оптимальной температуры. В таких системах создаются условия для образования в воздухе мелкодисперсного бактериального аэрозоля. Таким образом, легионеллёз является и техногенной инфекцией. — Прим. науч. ред

13

Jones-Engel et al. (2008), 990.

14

Доподлинно неизвестно, чем должна быть загрязнена трава. Предполагают, что это околоплодные воды и эмбриональные ткани. — Прим. науч. ред

15

По информации Минздрава штата Квинсленд, спустя шесть лет после заражения она по-прежнему чувствовала себя хорошо. https://www.health.qld.gov.au/cdcg/index/hendra#fn — Прим. пер.

16

Georges et al. (1999), S70.

17

Богатый крахмалом корень маниоки или кассавы широко выращивается как однолетняя культура в тропических и субтропических регионах. — Прим. ред.

18

Инзельбéрг (от нем. Insel — «остров» и Berg — «гора») — изолированный холм с крутыми склонами; отдельный холм, поднимающийся над равниной, подобно острову над морем. — Прим. ред.

19

Это был первый раз (фр.). — Прим. пер.

20

Анекдотическое свидетельство — это утверждение или доказательство, основанное на случаях или эпизодах из личной жизни или неповторимых опытных данных. —Прим. ред.

21

Бове (фр. Booué) — город в Габоне, расположен в провинции Огове-Ивиндо. — Прим. ред.

22

Дýкеры, или хохлатые антилопы (лат. Cephalophinae) — подсемейство полорогих отряда парнокопытных, состоящее из 19 видов, объединенных в 3 рода. — Прим. ред.

23

Кустарниковая свинья — вид из семейства свиней (Suidae). Обитает в Африке и на острове Мадагаскар, где является единственным видом диких копытных животных. Одно время считалась подвидом кистеухой свиньи. — Прим. ред.

24

Ведущий знаменитой в США телепередачи Wild Kingdom, выходившей с 1963 по 1985 гг. — Прим. пер.

25

Это хороший вопрос (фр.). — Прим. пер.

26

Вероятно, является отсылкой к роману «The Curious Incident of the Dog in the Night-Time». В русском переводе издавалась под названием «Загадочное ночное убийство собаки». — Прим. пер.

27

Johnson et al. (1978), 272.

28

Johnson et al. (1978), 288.

29

Breman et al. (1999), S139.

30

Фрэнсис Мэрион (Francis Marion род. 1732 — 27 февраля 1795) — участник Войны за независимость США. Получил прозвище «Болотный Лис» поскольку возглавлял отряд партизан в болотистых районах Южной Каролины. — Прим. ред.

31

В 2018 г. был обнаружен шестой вид, эболавирус Бомбали. — Прим. пер.

32

Heymann et al. (1980), 372—73.

33

Во время эпидемии 2014 г. несколько случаев Эболы действительно оказались вывезены в Европу и США.

— Испанский миссионер Мигель Пахарес заболел Эболой в Либерии. Он был эвакуирован в Испанию 6 августа 2014 г. и умер 12 августа. Позже другой испанский миссионер, Мануэль Гарсия Вьехо, заразился Эболой в Сьерра-Леоне и умер 25 сентября после эвакуации в Испанию. Медсестра Мария Тереза Ромеро Рамос, ухаживавшая за Вьехо, заразилась от него; ее диагноз был подтвержден 6 октября — это первый случай передачи Эболы от человека к человеку вне Африки. 21 октября было объявлено о ее выздоровлении.

— В октябре 2014 г. либериец Томас Дункан прибыл в США, где у него была диагностирована лихорадка Эбола; он умер 8 ноября. От него заразились две медсестры, Нина Фам и Эмбер Джой Винсон — это единственные подтвержденные случаи передачи Эболы от человека к человеку в США. И Фам, и Винсон выздоровели. Позже в США были диагностированы еще 8 случаев Эболы у граждан, прибывших из Африки на лечение; один из них, доктор Мартин Салия из Сьерра-Леоне, скончался.

— Британский медбрат Уильям Пули, эвакуированный из Сьерра-Леоне, поступил в лондонский госпиталь 24 августа 2014 г. и был выписан 3 сентября, полностью выздоровев. 29 декабря у Полины Кэфферки, вернувшейся в Глазго из Сьерра-Леоне, диагностировали Эболу. Некоторое время она пробыла в критическом состоянии, но сумела выздороветь. Позже у нее возникли осложнения, потребовавшие дополнительного лечения. 11 марта 2015 г. Анна Кросс, работавшая медсестрой в Сьерра-Леоне, заболела и была эвакуирована в Лондон. Она стала первой в мире пациенткой, которую лечили экспериментальным лекарством от Эболы, MIL 77, и была выписана, полностью выздоровев.

— 12 мая 2015 г. Эбола была диагностирована у итальянского медбрата, вернувшегося из Сьерра-Леоне. 10 июня он был выписан из госпиталя, полностью выздоровев. — Прим. пер.

https://en.wikipedia.org/wiki/Western_African_Ebola_virus_epidemic#Other_countries_with_limited_local_cases

34

От Заирского эболавируса с апреля 2014 года по результатам трех вспышек погибло 13,5 тысяч человек. — Прим. науч. ред.

35

Риккéтсии (лат. Rickettsia) — род бактерий — внутриклеточных паразитов. Названы по имени американского патолога Ховарда Тейлора Риккетса, впервые описавшего их в 1909 году. — Прим. ред.

36

Towner et al. (2008), 1.

37

«Подвергнуть остракизму» — путем общего голосования изгнать кого-то или что-то. — Прим. ред.

38

Во время эпидемии 2014–2015 гг. этот список пополнили Гвинея, Либерия, Мали, Нигерия, Сенегал и Сьерра-Леоне (случаи за пределами Африки описаны в примечаниях выше). — Прим. пер.

39

В 2013 г. ученые обнаружили антитела к эболавирусам Заир и Рестон в крыланах, обитающих в Бангладеш. https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3559038/ — Прим. пер.

40

Hewlett and Amola (2003), 1245.

41

Hewlett and Hewlett (2008), 75.

42

Hewlett and Hewlett (2008), 75.

43

Preston (1994), 68.

44

Preston (1994), 72.

45

Preston (1994), 75.

46

Preston (1994), 293.

47

Preston (1994), 184.

48

Preston (1994), 73.

49

Первые пациенты с Эболой в США появились в 2014 году, через два года после выхода книги — об этом уже было упомянуто в одном из предыдущих примечаний. — Прим. пер.

50

Лос-Аламос (исп. Los lamos — «хлопковое дерево») — населённый пункт и округ в штате Нью-Мексико. — Прим. ред.

51

«Ядерный контроль», журнал ПИР-Центра политических исследований, № 4, июль — август 1999, 25. https://www.pircenter.org/security-index/51-yadernyj-kontrol

52

Немногие известные им подробности о судьбе Надежды Маковецкой рассказали в 2014 году ее сыновья Павел и Алексей, принявшие участие в съемках документального фильма Первого канала «Зараза». По их словам, она была госпитализирована с высокой температурой, и через три дня детям сообщили о смерти матери. Позже им сказали, что она «случайно чем-то укололась». https://www.1tv.ru/doc/pro-zdorove/dokumentalnyy-film-zaraza — Прим. пер.

53

О болезни и смерти Пресняковой рассказал в 2020 г. в интервью «Московскому комсомольцу» ее бывший начальник Александр Чепурнов. «Мы вообще не ожидали, что она заболеет. В первые дни меня к ней пускали. Инкубационный период составил 7 дней. На седьмой день утром температура была 37.2, у Антонины появилось першение в горле. А первым характерным признаком лихорадки Эбола как раз и является затруднение при глотании. Потом мне позвонили и сказали, что у нее поднялась температура до 39 градусов, Тоню перевели в бокс интенсивной терапии, и началась борьба за жизнь. Я привел на территорию института, к стационару, детей Антонины, сына и дочь. Мы подошли к окну так, чтобы она могла их видеть. Она еще двигалась, выглядела неплохо. Там на окнах была наклеена специальная пленка. Тоня видела нас, а мы ее — плохо. Все очень надеялись на плазмаферез. Но он не помог. Не помогло и введение иммуноглобулина. Для спасения Антонины были предприняты титанические усилия. Наши медики даже связывались с врачом в Африке, через которого прошли сотни больных вирусом Эбола. По его рекомендации применили все возможные средства. Но силы ее таяли. Это очень мучительная, страшная болезнь, с множественными наружными и внутренними кровоизлияниями. На 7-й день Антонине стало легче, врачам казалось, что произошел перелом, все воспряли духом. Я не разделял их эйфории. Через мои руки прошло много инфицированных приматов, я опасался как раз этого момента. Потому что знал, что облегчение часто наступает перед очередным осложнением. И это может означать, что конец уже близок. И действительно, 19 мая в 5 утра мне позвонил руководитель «Вектора» Лев Сандахчиев и сказал, что Антонина умерла. И попросил сообщить об этом ее близким. Пожалуй, это был самый тяжелый момент в моей жизни. Тоня умерла в тот день, когда ее сыну исполнилось 18 лет». https://www. mk.ru/social/health/2020/02/18/raskryty-smerti-uchenykhvirusologov-v-centre-vektor.html — Прим. пер.

54

Бóчче — спортивная игра на точность. — Прим. ред.

55

В 2018 г. из организмов ангольских и малых складчатогубов удалось изолировать вышеупомянутый шестой вид эболавирусов, Бомбали. https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC6478230/ — Прим. пер.

56

Walsh et al. (2005), 1950.

57

Leroy et al. (2004), 390.

58

Hamer (1906), 733—35.

59

Fine (1979), 348.

60

Brownlee (1907), 516.

61

Brownlee (1907), 517.

62

Ross (1910), 313.

63

Ross (1916), 206.

64

Ross (1916), 204—5.

65

Liu et al. (2010), 424.

66

Liu et al. (2010), 423.

67

Позже, в 2017 г. Лю с соавторами выделили у горилл отдельный вид плазмодиев, P. praefalciparum, который послужил предком для человеческого вида, P. falciparum. Паразиты P. praefalciparum сами по себе не способны заражать людей, из чего ученые сделали вывод, что людям передалась особенно необычная мутация этого плазмодия. По уровню генетического разнообразия P. falciparum удалось определить, что преодоление межвидового барьера случилось примерно 10 000 лет назад. https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC5205579/ — Прим. пер.

68

Kermack and McKendrick (1927), 701.

69

Kermack and McKendrick (1927), 721.

70

MacDonald (1953), 880.

71

MacDonald (1956), 375.

72

Harrison (1978), 258.

73

По состоянию на 2020 г. Эскаланте работает в Университете Темпла в Филадельфии. — Прим. пер.

74

Эти данные устарели. В вышеупомянутой статье Лю и соавторов 2017 г. гипотеза была опровергнута: P. vivax, а также новую, близкородственную ей плазмодию P. carteri обнаружили в африканских шимпанзе и гориллах, что подтвердило африканское происхождение и этого малярийного паразита. — Прим. пер.

75

Desowitz (1993), 129.

76

Chin et al. (1965), 865.

77

Бирьяни, или бирияни, — блюдо из риса и специй с добавлением мяса, рыбы, яиц или овощей. — Прим. ред.

78

Cox-Singh and Singh (2008), 408.

79

World Health Organization (2006), 257.

80

World Health Organization (2006), 259–260.

81

По последним (31 дек. 2019 г.) данным, в Гуанчжоу проживают 15,3 миллионов человек. — Прим. ред.

82

Abraham (2007), 30.

83

Abraham (2007), 34.

84

Lloyd-Smith et al. (2005), 355.

85

Мэри Маллóн, также известная как Тифозная Мэри, — первый человек в США, признанный бессимптомным носителем брюшного тифа. https://ru.wikipedia.org/wiki/Маллон,_Мэри — Прим. ред.

86

Abraham (2007), 37.

87

Участки, где воздушная здоровая легочная ткань замещается более плотными массами. — Прим. науч. ред.

88

World Health Organization (2006), 5.

89

Normile (2003), 886.

90

Peiris (2003), 1319.

91

Enserink (2003), 294.

92

Greenfeld (2006), 10.

93

Lee et al. (2004), 12.

94

Guan et al. (2003), 278.

95

Li et al. (2005), 678.

96

Тáйвек (англ. Tyvek) — торговое название нетканого материала, разработанного компанией DuPont (Дюпон), под которым поставляется семейство прочных долговечных полотен, изготовленных на 100 % из полиэтилена высокой плотности (HDPE). https://ru.wikipedia.org/wiki/ Тайвек. — Прим. ред.

97

Майти Маус — американский анимированный антропоморфный персонаж, мышь-супергерой, созданный студией Terrytoons для студии 20th Century Fox https://en.wikipedia.org/wiki/ Mighty_Mouse. — Прим. ред.

98

Weiss and McLean (2004), 1139.

99

Вирус SARS-CoV-2 впервые обнаружен в декабре 2019 года в результате анализа нуклеиновой кислоты у пациента с пневмонией. 31 декабря 2019 года Всемирная организация здравоохранения была оповещена о нескольких случаях вирусной пневмонии, вызванной неизвестным патогеном. 7 января 2020 года информация о новом вирусе была подтверждена, а сам вирус был отнесён к коронавирусам. Коронавирусная инфекция является зооантропонозной. Выяснено, что источником SARS-CoV были циветы, а MERS-CoV — одногорбые верблюды. Возможно, что и в случае SARS-CoV-2 источником инфекции являются животные — генетический анализ вируса выявил схожесть с коронавирусами, распространёнными среди подковоносых летучих мышей, однако пока достоверно неизвестно, являются ли они изначальным источником инфекции. По данным на июнь 2021 года, подтверждено более 170 млн случаев заражения, более 3,5 млн летальных исходов, более 150 млн выздоровело, средняя смертность около 6–7 %, по России — 1,2 %, в Испании — 3 %, в Мексике — 13 %, в Соединённом Королевстве или Италии — чуть больше 14 %, во Франции — 15,3 %, в США и Бразилии держится на средних 6 %, одна из самых высоких смертностей в Йемене — 29 %. — Прим. науч. ред.

100

Sexton (1991), 93.

101

The Washington Post, January 26, 1930, 1.

102

Вьюрок, или юрок — вид певчих птиц из семейства вьюрковых. — Прим. ред.

103

Van Rooyen (1955), 4.

104

Van Rooyen (1955), 5.

105

De Kruif (1932), 178.

106

Burnet and MacNamara (1936), 88.

107

Derrick (1937), 281.

108

Burnet and Freeman (1937), 299.

109

Burnet (1967), 1067.

110

Burnet (1967), 1068.

111

Burnet (1967), 1068.

112

McDade (1990), 12.

113

McDade (1990), 16.

114

Burnet (1967), 1068.

115

Burnet (1967), 1068.

116

Karagiannis et al. (2009), 1289.

117

Karagiannis et al. (2009), 1286, 1288.

118

* «Университетская команда — Северная Дакота». — Прим. пер.

119

Возбудитель Ку-лихорадки использовался в СССР во Второй мировой войне в качестве бактериологического оружия. Разработка велась в Научно-исследовательском институте эпидемиологии и гигиены (в настоящий момент — НИИ микробиологии МО РФ) в г. Кирове. По предположению некоего подполковника, упоминающегося в книге Канатжана Алибекова, вспышка Ку-лихорадки в рядах немецких войск в Крыму была вызвана применением соответствующей риккетсии. До этого случая на территории Советского Союза заболевания Ку-лихорадкой известны не были. — Прим. науч. ред.

120

Karagiannis et al. (2009), 1292.

121

Burnet (1940), 19.

122

Enserink (2010), 266.

123

Burnet (1940), 2–3.

124

Burnet (1940), 3.

125

Burnet (1940), 8.

126

Burnet (1940), 12.

127

Burnet (1940), 19.

128

Burnet (1940), 23.

129

Burnet (1940), 23.

130

Трансмиссивные болезни (лат. transmissio «перенесение на других») — заразные болезни, возбудители которых передаются кровососущими членистоногими.

131

Feder et al. (2007), 1422.

132

IDSA News, Vol. 16, No. 3, Fall 2006, 2.

133

IDSA News, Vol. 16, No. 3, Fall 2006, 1.

134

Цитата из пресс-релиза Генеральной прокуратуры Коннектикута, 1 мая 2008, 2.

135

Цитата из пресс-релиза Американского общества инфекционных заболеваний (ISDA), 22 апреля 2010, 2.

136

Steere et al. (1977a), 7.

137

Steere and Malawista (1979), 730.

138

Burgdorfer (1986), 934.

139

Burgdorfer (1986), 936.

140

Burgdorfer (1986), 936. Каламбур с Lyme (названием болезни) и limelight (яркий свет, шире — центр внимания) на русский язык непереводим. — Прим. пер.

141

Ostfeld (2011), 22.

142

И эта, и следующая статья цитируются в Ostfield (2011), 22.

143

The Dover-Sherborn Press, January 12, 2011.

144

Ostfeld (2011), 4.

145

Ostfeld (2011), x.

146

Ostfeld (2011), 48.

147

Ostfield (2011), 23.

148

Ostfield (2011), 23.

149

Ostfield (2011), 12.

150

Ostfeld (2011), 9.

151

Ostfeld (2011), 6–7.

152

Margulis et al. (2009), 52.

153

Levine (1992), 2.

154

Zinsser (1934), 63.

155

Zinsser (1934), 64.

156

Цитата в Crawford (2000), 6.

157

Sabin and Wright (1934), 116.

158

Sabin and Wright (1934), 133.

159

Sacrifice («пожертвовать») на английском лабораторном жаргоне означает «убить животное после эксперимента». — Прим. пер.

160

Engel et al. (2002), 792.

161

Weiss (1988), 497.

162

В 2013 г. Энгель, Джонс-Энгель и Фироз опубликовали статью о своем исследовании в журнале Emerging Microbes & Infections. Там, в частности, говорится, что и люди, и мартышки могут быть заражены сразу несколькими штаммами обезьяньего пенного вируса, что говорит о возможной опасности рекомбинации. https://www.tandfonline.com/doi/full/10.1038/ emi.2013.60

Из-за отсутствия патогенности для человека обезьяньи пенистые вирусы сейчас рассматриваются как потенциальные векторы для лечения болезней. Они перманентно встраиваются в клеточные геномы и могут быть использованы для экспрессии необходимых генов. https:// retrovirology.biomedcentral.com/articles/10.1186/s12977-017-0379-9. — Прим. пер.

163

Речь идет о Франклине Делано Рузвельте, переболевшем в 39-летнем возрасте. Американские врачи диагностировали полиомиелит, но, возможно, у него был синдром Гийена-Барре. — Прим. пер.

164

Взгляды Пастера были изложены и подтверждены Рене Дюбо; цитата в Ewald (1994), 188—89.

165

Zinsser (1934), 61.

166

Burnet (1940), 37.

167

McNeill (1976), 9.

168

Цитата в ProMED-mail, 22 апреля 2011.

169

Цитата в ProMED-mail, 1 апреля 2011.

170

Fenner and Ratcliffe (1965), 17.

171

Fenner and Ratcliffe (1965), 276.

172

Fenner (1983), 265.

173

Роберт Мэй умер 28 апреля 2020 г. в возрасте 84 лет. — Прим. пер.

174

Anderson and May (1979), 361.

175

Anderson and May (1982), 411.

176

Anderson and May (1982), 424.

177

New Straits Times, 7 января 1999.

178

Этим экспертом был Юм Филд; цитата — из его интервью для австралийской телепрограммы 60 Minutes. — Прим. пер.

179

Montgomery et al. (2008), 1529, табл. 2.

180

Gurley et al. (2007), 1036.

181

International Centre for Diarrhoeal Disease Research, Bangladesh

182

Еще одна вспышка вируса Нипах в Индии случилась в мае 2018 г. в штате Керала, умерли 17 человек. https://www.thenewsminute.com/article/nipah-virus-contained-last-two-positive-cases-have-recovered-kerala-health-min-82809 В 2019 г. по мотивам этих событий был снят медицинский триллер «Вирус». — Прим. пер.

183

Luby et al. (2006), 1892.

184

Preston (1994), 289.

185

Непереводимый каламбур: bat по-английски значит и «летучая мышь», и «бейсбольная бита». — Прим. пер.

186

Джо Ди Маджо (1914–1999) — легендарный американский бейсболист-рекордсмен. Один из мужей Мэрилин Монро. — Прим. пер.

187

Calisher et al. (2006), 536.

188

Calisher et al. (2006), 541.

189

Calisher et al. (2006), 540.

190

Calisher et al. (2006), 539.

191

Towner et al. (2009), 2.

192

Leroy et al. (2009), 5.

193

Leroy et al. (2009), 5.

194

Leroy et al. (2009), 5.

195

Gottlieb et al. (1981), 251.

196

Pitchenik et al. (1983), 277.

197

Эта формулировка была, например, использована в статье о Гаэтане Дюга в английской «Википедии» со ссылкой на Auerbach et al. (1984), хотя сам Ауэрбах с соавторами подобного не утверждал. — Прим. ред.

198

Shilts (1987), 47.

199

Shilts (1987), 165.

200

Auerbach et al. (1984), 490.

201

Shilts (1987), 23.

202

Уже после выхода книги появились новые данные, окончательно опровергнувшие роль Гаэтана Дюга как «нулевого пациента». Майкл Воробей, чье имя еще встретится в тексте позже, в 2016 г. опубликовал статью в журнале Nature, где показал, что «Пациент 0 был не первым, кто заразился этим штаммом ВИЧ-1». Даже само обозначение «Пациент 0», как оказалось, являлось опечаткой — Дюга в исследовании Ауэрбаха изначально называли «Пациент O», сокращенно от «Out-of-California» («Вне Калифорнии»), но в процессе работы над статьей буква O превратилась в цифру 0. https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC5257289/ Еще позже, в 2019 г. о Гаэтане Дюга сняли документальный фильм Killing Patient Zero. — Прим. пер.

203

Shilts (1987), 6.

204

Montaginer (2000), 42.

205

Levy et al. (1984), 840.

206

Levy et al. (1984), 842.

207

Essex and Kanki (1988), 68.

208

Essex and Kanki (1988), 68.

209

Essex and Kanki (1988), 69.

210

HUMAN AIDS VIRUS NOT FROM MONKEYS, Mulder (1988), 396.

211

Fukasawa et al. (1988), 457.

212

Murphey-Corb et al. (1986), 437.

213

Hirsch et al. (1989), 389.

214

Willrich (2011), 181.

215

Цитата в Curtis (1992), 21.

216

Цитата в Curtis (1992), 21.

217

Hooper (1999), 4.

218

Worobey et al. (2008), 663.

219

Weiss and Wrangham (1999), 385.

220

Keele et al. (2006), 526.

221

Hahn et al. (2000), 611.

222

Sharp and Hahn (2010), 2492.

223

Цитата в Martin (2002), 25.

224

Pepin (2011), 90.

225

Лесной слон — символ города Йокадума. — Прим. пер.

226

Из набранного на пишущей машинке неопубликованного доклада моего анонимного источника в Йокадуме.

227

Cohen (2002), 15.

228

Keele et al. (2009), 515.

229

Beheyt (1953), цитата в Pepin (2011), 164.

230

Beheyt (1953), цитата в Pepin (2011), 164.

231

Pepin (2011), 161.

232

В 2019 г. в Демократической Республике Конго был открыт еще один подтип, которому присвоили очередное алфавитное наименование — L. https://journals.lww.com/jaids/Full-text/2020/03010/Brief_Report__Complete_Genome_Sequence_of.18.aspx — Прим. пер.

233

Pepin (2011), 196.

234

День труда в США отмечают в первый понедельник сентября. — Прим. пер.

235

Berryman (1987), 3.

236

Wilson (2002), 86.

237

Myers (1993), 240.

238

Хм, Боже мой (нидерл.) — Прим. пер.

239

Burke (1998), 7.

Content

Дэвид Куаммен
Межвидовой барьер: неизбежное будущее человеческих заболеваний и наше влияние на него

Глава 1 Конь бледный

1

2

3

4

5

6

7

Глава 2 Тринадцать обезьян

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Глава 3 Ничего не появляется из ниоткуда

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Глава 4 Ужин на крысиной ферме

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Глава 5 Олень, попугай и соседский паренек

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

Глава 6 Вирусы идут

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

Глава 7 Небесное воинство

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

Глава 8 Шимпанзе и река

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

Глава 9 Зависит от обстоятельств

110

111

112

113

114

115

Библиография

Благодарности

Об авторе

Примечания