Моника Хельфер

Багаж

Роман

Перевод с немецкого Татьяны Набатниковой

Москва

«Текст»

2023

Monika Helfer

Die Bagage

Серия «Первый ряд»

Оформление серии Е. Кузнецовой

© 2020 Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG, München

© T. Набатникова, перевод, 2023

© ИД «Текст», издание на русском языке, 2023

* * *

Поразительно, какой космос из сложных образов Моники Хельфер удалось вместить в эту небольшую по объему книгу. Обрисованные немногими точными штрихами, персонажи предстают перед нами живыми и запоминаются.

«Тагецайтунг»

Свободно перемещаясь между выдуманными и автобиографическими событиями, Моника Хельфер с завидной выразительностью пишет о том, что каждый из нас несет свою ношу и неизбежно нагружает ею своих потомков.

«Зюддойче цайтунг»

Произведение высокого качества, с изяществом переходящее из одного времени в другое, устанавливая между ними прочную связь.

«Тагесшпигель»

* * *

Моника Хельфер

Багаж

Моему «багажу»

Вот, бери цветные карандаши, рисуй: домик, чуть ниже домика протекает ручей, там устроен источник, чтобы было удобно брать из него воду. Но только не рисуй солнце, ведь дом стоит в тени! Сразу позади него гора; уходит отвесно вверх. Перед домом простая женщина, она развешивает на веревке белье, веревка натянута слабо, привязанная к двум вишневым деревьям, одно стоит справа от веранды, ведущей к двери дома, другое слева. Как раз сейчас женщина закрепляет прищепкой ползунки и распашонку, значит, у нее есть дети. Стирает она часто — детские вещи, и мужнины, и свои, у нее есть одна особенно красивая белая блузка. Она любит, чтобы ее семья была чистая, как бывают городские семьи. У нее много белых вещей, они красиво оттеняют ее темные волосы и темные глаза. И у мужа такие же темные волосы и темные глаза. Другие в деревне внизу редко носят белое, маркое, некоторые даже по воскресеньям не носят. У нее серьезное лицо, глубокие глаза. Глаза, пожалуйста, рисуй угольным карандашом! Волосы зачесаны гладко, они черные, с примесью коричневого, потому что угольный карандаш сломался. Хорошие цветные карандаши не блестят, и к тому же они дорогие.

Действительность так и поддувает в картинку сквозняком, холодно и безжалостно, там даже мыло в дефиците. Семья бедная, всего две коровы, одна коза. Пятеро детей. Муж, черные волосы, как и у жены, у него они даже блестящие, красивый он, вдвое красивей, чем другие. У него тонкое лицо, но безрадостное, как кажется. Жена, ей лет тридцать, она знает, что нравится мужчинам, не припомнит ни одного, кому бы не нравилась. Когда муж притягивает ее к себе, чувствует ее грудь и живот, он ей так и говорил уже не раз, у него темнеет в глазах, и от усталости он тут же валится в кровать. Она тогда торопливо раздевается, ложится рядом с ним и знает, что он только притворяется спящим, не хочет спасовать. Поэтому она оставляет на себе тонкую нижнюю рубашку. Чтобы не все сразу было однозначно. Она смотрит через открытое окно в ночное небо. Даже луна не всякий раз показывается из-за горы. Иногда она проплывает за самым ее краешком, и тогда над гребнем видно сияние. Иногда вскрикнет во сне ребенок, она знает, какой, потом заплачет другой, она знает, какой. Но у нее не получается встать, не то чтобы она устала, нет, она думает: эк меня разморило. Сколько же я проживу, думает она.

Девочка, ей три года, стоит у кровати, посреди ночи. Это Маргарете. Грете. Она дрожит.

— Мама, — шепчет она.

Мама отвечает тоже шепотом:

— Иди ко мне!

Малышка забирается к ней под одеяло. Отец не должен про это знать. Девочка ложится не посередине между родителями, а на край кровати. Ее приходится крепко держать, чтоб не упала на пол, кровать-то высокая.

Эта девочка была моя мать, Маргарете, пугливая и боязливая: всякий раз, натыкаясь на своего отца, она сжималась и искала подол матери — вцепиться в него. Отец был добр к другим четверым детям, он и вообще в целом был добрый, и с двумя родившимся позднее тоже будет ласков. Только эту девочку он терпеть не мог, эту Маргарете, которая станет потом моей матерью, потому что подозревал, что она не его ребенок. Он не держал на нее зла, не раздражался; он брезговал ею, она была ему противна, как будто от нее пахло чем-то неприятным. Он даже не бил ее никогда. Других детей — иногда случалось. Грете же нет, никогда. Он даже затрещиной, даже шлепком не хотел к ней прикасаться. Делал вид, что ее не было. До самой своей смерти он не сказал ей ни одного слова. И она не могла припомнить, чтобы он взглянул на нее хоть раз. Мать сама мне это рассказывала, когда мне было лет восемь. Мой дед не хотел иметь никакого дела с этой чокнутой. А для бабушки это было причиной пригревать робкую девочку больше, чем других детей, и любить больше, чем других. Мария — так звали мою красивую бабушку, за которой волочились бы все мужчины, не испытывай они страха перед ее мужем.

Но я забегаю вперед. Потому что начинается эта история, когда моей матери еще не было на свете. История начинается, когда ее даже еще не зачали. Она начинается однажды днем, когда Мария опять развешивала во дворе белье, зажимая его прищепками. Это было в начале сентября 1914 года. И тут она увидела внизу на дороге почтальона. Она заметила его еще издали.

Со двора открывался вид на долину до церковной башни, которая возвышалась над липами. Почтальон катил свой велосипед в руках, потому что подъем к домику был крутой, а после развилки еще и без нормального дорожного покрытия. Мужчина утомился, он хотел, чтоб его называли адъюнктом, почтовый адъюнкт — таково было официальное обозначение его профессии, он носил униформу с блестящими пуговицами, он вспотел, ослабил галстук, расстегнул воротник. Дойдя до дома, почтальон снял фуражку — лишь ненадолго, для приветствия и для проветривания. Мария отступила на шаг, когда он протянул ей письмо. Это было голубое извещение с прикрепленным к нему отрывным корешком. На корешке надо было поставить подпись и отослать его назад отправителю извещения. Отправителем было государство, и оно хотело получить на руки подтверждение. Адъюнкт знал, что она знает, что нравится ему, и даже очень. Он знал также, что безразличен ей. Он и вполовину не был таким шикарным, как Йозеф, ее муж с его темным взглядом, если шикарная внешность вообще могла делиться пополам или поддаваться удвоению.

Адъюнкт не одобрял деревенских пересудов о Марии и Йозефе. Дескать, дети еще не являются доказательством любви, уж во всяком случае не доказывают, что кто-то это может делать хорошо или просто может, даже и четверо детей еще ни о чем не говорят. Женщина может рожать, даже если мужчина ее не удовлетворяет, это природа, а природа никак не связана с любовью, и даже если пару случайно зовут Мария и Йозеф, это еще ничего не значит, а скорее даже наоборот. Особенно усердствовали мужчины. А сами думали, что у них при случае вполне мог быть шанс с красивой Марией. К тому же этих супругов почти никогда не видели в деревне вместе, из этого мужчины тоже делали свои выводы и усматривали в этом еще одно доказательство. А если их и видели вместе, вид у них был безрадостный, они даже не смотрели друг на друга, Йозеф — тот всегда такой строгий, да и Мария по большей части тоже, как будто они были в ссоре. Но мужчины просто понятия не имели. На самом деле Мария любила полежать с Йозефом, тесно обнявшись, у нее был темперамент. И у мужа тоже иногда. Между ними было далеко не так, что они просто задували свет, ложась вместе. Далеко не так. И когда они задували свет, часто бывало так, что они еще долго разговаривали.

Почтовый адъюнкт добирался так далеко на край деревни только раз в неделю, ведь вдобавок ко всему приходилось идти в гору, что было утомительно. И Мария редко была одна и редко оказывалась перед домом, а потому часто приходилось стучаться в дверь — и никто ему не открывал. И весь этот путь оказывался почем зря, да-да почем зря. А нет бы людям, рассеянным по окраинам — кто далеко, кто высоко, — завести себе друзей внизу, в деревне, хотя бы одного, кому они доверяют и у кого можно оставлять для них письма, а они бы их потом сами забирали. Правда, казенное письмо полагалось отдавать лично в руки. Ну хотя бы погляжу на нее сегодня, с утешением думал адъюнкт.

Деревня раскинулась по долине, разбросанная так широко, что от церкви до самого дальнего двора надо было идти битый час. На отшибе стояли шесть дворов, за ними начиналась гора. Те, что жили у подножия и в тени горы, ни с кем в деревне не водились, да они и между собой не знались. Не знались означало — не интересовались, как дела у других, а больше ничего. Они жили там, потому что их предки пришли сюда позже других, а земля здесь была дешевле: ее труднее было обрабатывать. В самом дальнем конце, наверху и жили Мария и Йозеф со своей семьей. Их называли «багажом». В старые времена это означало еще и «ношу», потому что отец и дед Йозефа были «таскальщики», бродяги без кола и двора, ходили по чужим людям и клянчили работу, а летом перетаскивали на горбу огромные тюки сена на сеновалы крестьян, это была самая пропащая работа, хуже только у батраков.

Извещение представляло собой армейскую повестку. Приказ явиться в строй. Австрия тогда объявила войну Сербии, а Россия вступилась за Сербию; германский кайзер вступился за Австрию и объявил войну России, а Франция вступилась за Россию и объявила войну Германии и Австрии, и Германия вошла в Бельгию.

Почтальон все еще держал голубое извещение в руке. Про себя он часто мечтал, как вступается за нее; будто случилось что-то, и он помогает Марии, спасает ее, и тогда она наконец узнаёт, что он за человек на самом деле. Он бы избавил ее от мужа; ему виделось, что она страдает от мужа, а уж он бы показал ей настоящую заботу и ласку, если на то пошло, и не только на время, на ночку там или вроде того, а насовсем, пока смерть не разлучит нас. На ней не было ни пятнышка, ни изъяна, ни на лице, ни на шее. Ни морщинки — ни между бровей, ни у рта, ни в уголках глаз. Руки у нее были жесткие, но только на ладонях. А сверху кисти прямо как позолоченные. Муж ее часто отсутствовал. Где-то пропадал. Какие-то были у него делишки. Какие — адъюнкт не знал, да и Мария тоже не знала. В деревне предполагали, что делишки эти левые и кривые. Про Йозефа говорили, что он крут на расправу. Но мужчины только успокаивали себя этим, оправдывая собственную трусость. То, что до сих пор никто из них не решился подкатить к Марии. Якобы потому, что Йозеф из тех, кто бьет сразу и без разбору. Правда, никто не видел, чтобы он кого-нибудь бил.

Это армейская повестка, сказал адъюнкт, и добавил, что Мария должна подтвердить получение своей подписью. В скобках пусть напишет «жена». И что у него с собой химический карандаш, он чернильный, подпись будет действительна. И сам же и послюнил этот химический карандаш.

Мария знала, что сейчас война, но то, что она имеет какое-то отношение к ней, что отзвуки ее долетят сюда, наверх, в дом на краю долины, в тени под горой, это ей даже в голову не приходило. Что там в точности и какими словами было написано в повестке на отпечатанном бланке, она не смогла бы пересказать, но смысл был такой: Йозеф Моосбруггер призывается на войну.

Бургомистра деревни звали Готлиб Финк, и у него тоже были свои делишки. Он был единственный, с кем Йозеф говорил больше, чем требовала необходимость. И дольше, чем «да, нет, привет» и еще раз «да, нет». Иногда Йозеф спускался с горы и прямиком шел к дому бургомистра, заходил, не постучавшись и не окликнув, и оставался в доме по целому часу. Но друзьями они не были. Хотя бургомистр был бы не прочь стать другом Йозефа Моосбруггера. Тот был единственным, с кем можно поговорить, он, во-первых, ничем не болел, во-вторых, не вонял как скотина, и в-третьих, не был идиотом, умел читать, писать и считать более чем хорошо. Положи перед ним пример на трудное умножение, он только закатит глаза вверх — и вот уже готов ответ. Бургомистр был человек щедрый. В делишках всегда делился поровну, даже если Йозеф принимал самое малое участие. Всегда пятьдесят на пятьдесят. Йозеф был не столь великодушен. Но бургомистр ему это не припоминал. У бургомистра были коровы, куры и несколько коз, но это было у всех, а еще он пристроил к своему дому мастерскую. Он был оружейник с собственным клеймом. Раньше он своими руками вытачивал и фрезеровал стволы, сам выпиливал и подгонял приклады, пропитывал их специальным составом и полировал. Но теперь он получал отдельные части уже готовыми откуда-то из Южной Германии и только собирал их. Это обходилось дешевле и было прибыльнее. Он ставил на готовое оружие свое клеймо, и тогда ружье было подлинным, от Финка, а ружья Финка славились еще тогда, когда все в них делалось вручную, к тому же собственноручно. Йозефу бургомистр подарил ружье, к тому же двуствольное. Это было более чем щедро. Все еще удивлялись этому. Все говорили об этом, хотя точно никто не знал того, что говорил. Какой-нибудь столяр работал бы за такое ружье больше полугода. Может, Йозеф и впрямь был его другом. Ведь если человек делает вид, что не нуждается ни в каком друге, это еще не значит, что он в нем действительно не нуждается.

Когда пришла повестка, друг Йозефу понадобился. Бургомистр на войну не призывался на том простом основании, что нужен был там, где был. И это справедливо: Йозефу, к примеру, он нужен был тут, в деревне.

Йозеф любил свою жену. Сам он этого слова никогда не говорил. Такого слова даже и не было в местном обиходе. Невозможно было сказать на его привычном диалекте «я тебя люблю». Поэтому оно и в мыслях у него не возникало. Мария принадлежала ему. И он хотел, чтобы она принадлежала ему и чтобы принадлежала к нему; первое предполагало кровать, второе семью. Когда он шел по деревне и у источника на площади видел мужчин, играющих в деревянные ножички, которые каждый вырезал себе сам, и когда он видел, что они его видят, он прочитывал в их взглядах: вон идет муж Марии. И ни у кого из них даже в мыслях не было, а не закрутить ли с ней. Теперь же, когда он получил повестку, они могли подумать, что шансы открываются. Шансы так себе, средненькие, ведь никто не знал точно, сколько продлится война; что из Вены, что из Берлина доходили слухи, что скоро все кончится, но на это никто бы не поставил.

Йозеф пошел к бургомистру и сказал:

— Ты мог бы присмотреть за Марией, пока я буду на фронте?

Бургомистр знал, что в этом случае означало «присмотреть». В первую очередь, как он думал, Йозеф хочет тем самым сказать, что он своей жене не доверяет. А сама-то она себе доверяет? Вот в чем вопрос! Она же каждое утро смотрится в зеркало.

При этом разговоре никто не присутствовал. Деликатный был разговор, без свидетелей. Как бургомистр мог ответить мужу моей бабушки? Посмел бы он уточнить: «Ты имеешь в виду, чтобы я приглядывал, не идет ли кто к ней на горку в твое отсутствие?»

А Йозеф на это что? Сказал бы: «Да, именно это я и имею в виду»? Тогда бы он признался, что не доверяет своей жене.

Йозеф сказал:

— Да, было бы хорошо, если бы ты присмотрел, не идет ли кто к ней на горку.

«А почему?» — мог спросить бургомистр. Но этим бы он обидел Йозефа. А он не хотел. Ведь это означало бы, что кто-то из деревенских или откуда-нибудь со стороны мог совершить насилие над красивой Марией? И что в этом случае бургомистр был бы обязан вмешаться? А как он мог вмешаться? Пристрелить кого-то?

Бургомистр сказал:

— Я о ней позабочусь. Не беспокойся об этом на войне, Йозеф.

Может ли быть так, чтобы такая красивая женщина была создана лишь для одного мужчины? Бургомистр полагал, что Мария была верна только из страха, который испытывала перед своим мужем, а уж вовсе не из-за нехватки интереса к другим. И не надо устраивать много шума из-за того, что тот или этот строил свои расчеты на том, что Йозеф может погибнуть на войне, таков уж человек и таковы люди. Разумеется, этого бургомистр не сказал бы Йозефу. Как раз потому, что хотел сохранить за собой его дружбу. Он был бургомистр и был заинтересован в том, чтобы его деревня обошлась без потерь к тому моменту, когда закончится война. Кроме того, он считал, что хорошо иметь красивого друга, да и жена бургомистра была того же мнения; она считала, что Йозеф украшает его. Уж очень ей нравился Йозеф. Она даже сама откровенно говорила, что была бы не прочь поглядеть на него как-нибудь в натуральном виде, голым, лучше всего где-нибудь в лесу, одного, без посторонних, но было ясно, что в реальности ей такая опасность не грозила, иначе бы она попридержала свой язык. За моей женой, думал бургомистр, никому не пришлось бы присматривать, и я бы это никому не поручал, если бы на фронт призвали меня. Бургомистр был счастливо женат. Он и его жена считались самыми веселыми людьми не только в маленькой деревне, но и во всей долине до самого Брегенца. И заводилой в этом считалась главным образом она. И так заразительно смеялась, что даже Йозеф подсмеивался, стоило ей только начать, хотя он даже не знал, что ее так рассмешило.

— Вот если бы она перебралась к нам вниз со всеми детьми, — сказал бургомистр, — это было бы самое лучшее, но это, к сожалению, невозможно.

— Да и незачем, — рассудил Йозеф. — Достаточно и того, что ты будешь присматривать. Поговаривают, что в октябре уже все закончится. И тогда уж я снова вернусь.

— К тому же и с фронта дают отпуск, — добавил бургомистр.

— Если все кончится так быстро, как говорят, так и в отпуск не сходишь, — сказал Йозеф.

Так все и думали. Но Йозефу выгорело даже два отпуска с фронта.

После того, как жена проводила Йозефа на войну — обняла и поцеловала — и он уже двинулся в путь, на спуске с горы слегка припадая в коленях по своему обыкновению, тут она побежала за ним, вернула его обратно, утянула в дом, в спальню, расстегнула ему ремень и прильнула к нему.

— Почему ты так кривишься? — спросила она.

— У меня зуб болит, — сказал он.

— Но это же будет только хуже, — встревожилась она.

— Ничего, на фронте есть и зубные врачи, — отмахнулся Йозеф. — Еще даже и получше, чем в Брегенце.

— Откуда ты знаешь?

Он встал с кровати и отстранил ее от себя: не приставай, дескать, с расспросами, просто он знает и все. А то вопросам конца не будет, и он тогда опоздает.

В начале сентября призвали всего нескольких мужчин из деревни. Почему мой дед оказался в числе первых — на этот вопрос я не знаю ответа. Их было всего четверо, одного звали Франц, как кайзера, второго Людвиг, третьего Алоиз, ну и вот Йозеф. Им пришлось идти пешком через ближайшую деревню в следующую, и только оттуда их забрал грузовик и отвез на вокзал в Брегенц, а уж потом на фронт, где уж и как он тогда проходил. В итоге из них четверых вернулся с войны только один, Йозеф. Алоиз уже через неделю был убит. Людвиг умер в лазарете через пол года. Франц погиб через год на горном перевале Вальпарола. Призвали на войну пятерых следующих парней, из них вернулись назад только двое.

Но пока что первые четверо мужчин воткнули себе в шляпы цветочки и стоя выпили на дорожку. Шнапс выставил бургомистр — как представитель кайзера, и он же сделал напутственный выстрел в воздух. Толпа ребятишек сопровождала рекрутов, как называли призванных на фронт. Но маршировали ребятишки только до ближней деревни, а оттуда повернули назад. И дальше будущие солдаты пошагали одни, и уже не строевым шагом, и не распевая маршевые песни, да и вообще уже немного протрезвев. Они говорили о том, что не успели сделать, что должны были сделать и что непременно сделают, как только снова вернутся домой через несколько дней или недель. Цветки из своих шляп они выдернули и выбросили на обочину дороги. Зачем они теперь, когда никто из своих больше их не видит.

Второй сынок Йозефа тоже сопровождал его до ближней деревни. Лоренц, своенравный, упрямый мальчишка, которому только что исполнилось девять лет. Он был умный, в школе удивлял учителя своими вычислениями в уме, а отец радовался и гордился, что этот дар сын унаследовал от него. Жизнь в горах Лоренцу не нравилась уже сейчас. Он не хотел становиться крестьянином. Уже одно то, что он раздумывал о том, кем станет в будущем, отличало его от всех остальных мальчишек в деревне. Он интересовался моторами, а их во всей долине, которую попросту называли Вальдом, то есть Лесом, было совсем не много, к тому же все они были одинаковые. Отец похлопал его по плечу, а больше ничего, вот и все его прощание. Дома обязанностью Лоренца было смотреть за скотиной — двумя коровами и козой. Была еще собака. По кличке Волк. Отец его хорошо выдрессировал. Волка не приходилось сажать на цепь. Отец выложил из камней линию вокруг дома, за эту линию собаке было запрещено выбегать, что бы там снаружи ни случилось. Но почтовый адъюнкт все равно его боялся. Когда Мария видела, что почтальон приближается к их подворью, она убирала собаку в дом. Лоренц бы так не поступил. Он любил собаку, она была членом семьи, а члена семьи не прячут в дом, когда кто-нибудь приближается со стороны. Потом еще была кошка, которой бросали объедки, а если объедков не оставалось, она должна была позаботиться о себе сама.

Лоренц выгнал коров пастись, хотя и поздновато, но ведь день-то начинался необычно. Перед тем как отцу уйти, Генрих, старший сын Йозефа и Марии, подоил коров и козу. Потом отец долго и обстоятельно мылся с мылом у источника, помыл и голову. Мама увела детей в дом, она не хотела, чтобы они видели отца голым. Коза и днем, и ночью оставалась в загородке. Лоренц задавал ей охапку сена и при этом заглядывал в горизонтальные зрачки ее глаз. И думал, как и всякий раз, стоя перед козой: отчего не у всех одинаковые глаза? У кошки вертикальные щелочки, у козы горизонтальные полоски, а у людей круглые дырки.

Что могло бы выйти из моего дяди, не родись он на отшибе, не будь он одним из «багажа»! И что могло бы выйти из его братьев и сестер?

— Война — это нормально, — сказал он мне однажды.

В этом не было никакой видимой связи с разговором, который он как раз вел и в котором я к тому же и не участвовала. Когда мой дядя Лоренц беседовал с моим отцом, я была бессловесна как зонтик, висевший на спинке стула, на котором он сидел.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила я, предварительно откашлявшись. У него была такая манера — либо игнорировать меня, либо неожиданно обращаться ко мне, ткнув мне в грудину указательным пальцем. Дядя с харизмой. Это и хорошо, и плохо, причем одновременно.

Он ответил:

— Почему, девочка, я должен говорить что-то одно, имея при этом в виду что-то совсем другое? Я сказал то, что сказал: «Война — это нормально».

Он что, забыл, как меня зовут?

Когда он приходил к нам, я не могла сохранять спокойствие. Я всегда была чем-нибудь захвачена. Во Вторую войну он был в России, дома у него оставалась жена, а потом и в России появились жена и ребенок, но он их оставил и пустился в дальний путь, назад к своей жене в нашу страну, иногда его подвозила какая-нибудь военная попутка, иногда он ехал по железной дороге, не покупая билета, иногда на заднем сиденье мотоцикла, но бо́льшую часть времени он шел пешком.

Он часто приходил к нам, когда я была маленькой. Играл с моим отцом в шахматы. Он ненавидел тупость сельской жизни. Об этом они с моим отцом говорили — отец тоже не жаловал крестьянство, в конце концов, он был сыном служанки в Лунгау, а его отец, богатый, благополучный, никогда о нем не заботился. У дяди Лоренца в нашей стране было трое детей, он считал своих сыновей бестолковыми и никудышными, причем еще до того, как они вообще могли бы сделать что-нибудь толковое; из них ничего и не вышло, один из них повесился на дереве.

Дядя Лоренц открыто признавался, что в России у него живет вторая семья. Ему было пятьдесят лет, когда пьяный шофер задавил его насмерть на мосту через Рейн в Брегенце. Его собака сидела рядом с ним и выла. Я назвала своего сына его именем.

— Но я не такой, и я не хочу быть таким, — сказал он.

Главным помощником матери был Генрих. Когда разыгрывалась вся эта история, ему было одиннадцать, на два года больше, чем брату Лоренцу. Он был безгласный, тихоня, никогда не мечтал ни о чем, кроме как крестьянствовать. Его мама часто говорила ему:

— Да ты взрослее меня! Сделай хоть раз какую-нибудь глупость, Генрих!

Но он не делал глупостей. Он так хотел крестьянствовать, что даже не задумывался никогда, не подумать ли ему, может быть, о чем-нибудь другом. Ему действовало на нервы, когда Лоренц при всякой ерунде размышлял, действительно ли это ерунда. До конца своих дней он считал на пальцах.

Мать, сказал ему отец накануне вечером, перед тем, как уйти на войну, мать должна работать только в доме, а хлопотать по хозяйству — обязанность их двоих, Генриха и Лоренца. Катарина, которой было десять, помогала матери по кухне, в стирке и уборке. Вальтер еще ни на что не годился, он только играл с деревянной юлой, которую ему вырезал опять же Генрих; но он так и не смог заставить эту юлу вращаться по-настоящему.

Катарину я называла тетя Катэ. Когда она умерла, ей было почти сто лет. Она красила волосы в черный цвет. Худощавая, стройная, она сохраняла осанку до самого конца. Плечи держала прямо, и, если смотреть на нее сзади, даже в ее восемьдесят лет можно было подумать, что ей не больше сорока, а по походке Катарины казалось: вот идет женщина, которая интересуется жизнью. А если посмотреть на нее спереди, то можно было принять ее за индианку, как их изображают на картинках. Кто смотрел на лицо Катарины, тот видел старый черно-белый фильм, вестерн, каждая морщинка была четко и рельефно обозначена. У нее был длинный нос с горбинкой и рот, всегда готовый произнести: а ну-ка слезайте с моей шеи. Она любила моих сестричек, особенно старшую за то, что та была безупречной невидимкой. Я же казалась ей слишком буйной, она говорила: ой, я с тебя не могу. Я спрашивала, что она имеет в виду, чего она с меня не может. Она рубила воздух ребром ладони, вот и все объяснение. Поздним летом она посылала меня, когда смеркалось, за яблоками вместе с ее сыном. Мы должны были прокрасться в сад определенного соседа, потрясти там яблоню «гравенштайн», набрать по полному рюкзаку яблок и так же незаметно ускользнуть. Меня при этом всегда мучила совесть, словно это я — я! — подстрекала на воровство тетю Катэ и ее сына, который всегда смотрел на меня так, будто я происхожу из воровского рода.

А мой дядя Вальтер? Он утонул в Боденском озере, когда ему было сорок два. Он у нас был рыжий, он и моя мать — единственные из всего «багажа» не черноволосые, к тому же у него было рябое лицо, голова высокой посадки и торс, словно высеченный скульптором из мрамора. Он волочился без разбору за всеми женщинами, и женщинам он вроде бы нравился. Помимо толстой супруги с пятью детьми, у него была еще одна женщина, которая ходила на панель. Его благоверная жена, в свою очередь, изменяла ему с представителем фирмы, торгующей приборами для домашнего хозяйства. В какой-то момент возлюбленная стала слишком обременительной для него, и он передал ее своему младшему брату. И после этого утонул. Когда его отца забрали на войну, Вальтеру исполнилось всего пять лет.

Стояло начало сентября, и было еще очень жарко. Лоренц стянул с себя рубашку и обвязался ею вокруг пояса. Лицо его было серьезно, как у отца, даже казалось немного мрачным. Пес ждал перед домом, то и дело наступая лапой на границу, выложенную из камней специально для него. Еще ни разу он не перешагнул через эту запретную черту без разрешения. Он перебирал лапами и визгливо поскуливал. Лоренц положил ему на голову ладонь.

— Волк, — сказал он. — Сейчас мы с тобой пойдем.

Мария была в доме, она лежала в спальне. Эта комнатка была не намного больше двуспальной кровати. Ну еще сундук помещался.

Дверь стояла приоткрытой. Лоренц видел, что мать лежит на животе, уткнувшись лбом в локтевой сгиб. Он проскользнул через сени и поднялся по лестнице на чердак. К одному из стропил отец когда-то приколотил узкую загородку, в которой даже не угадывался тайник. Там лежало ружье. Подарок Готлиба Финка. Там же хранился и боеприпас. Теперь, думал Лоренц, теперь отец получит ружье от кайзера, а вот этот ствол, произведение Финка, теперь принадлежит мне. Пока отец не вернется с войны, ружье мое. Он сунул коробку с патронами в карман штанов, завернул ружье в свою рубашку и спустился по лестнице на землю. Вышел из дома, кликнул собаку:

— Идем, Волк!

И они побежали по склону мимо источника, через дорогу, пересекли ручей, прыгая с камня на камень, на другой стороне узкой лощины поднялись вверх и скрылись в лесу.

Лоренц знал одно хорошее местечко. Впадину, которую не заметно ни с какой стороны. Может, мать услышит выстрелы. Лоренц имел в виду, что это не потревожит ее. Иногда по лесу ходили охотники. В деревне-то внизу вообще никто ничего не услышит. На мшистую гряду он выложил в ряд камни размером с кулак, залег в папоротник на расстоянии шагов в двадцать, прицелился и выстрелил. Как принять отдачу приклада, чтобы не было слишком больно, отец ему показывал. Отец, когда шел на охоту, брал с собой только его, Лоренца. Не Генриха, хотя тот был старше. И Лоренц знал, почему. Генрих очень любил зверье. Из него бы никогда не получился охотник.

Собака подпрыгнула при первом выстреле. Лоренцу пришлось ее успокаивать. Он обнял пса, прижался головой к его морде. На таком расстоянии он не промахнулся ни разу. Он расстрелял всю коробку патронов. Сделал двадцать пять выстрелов. Спусковой крючок был тугой, и у Лоренца болел палец. Из-за этого он чувствовал себя счастливым.

Как только Йозеф распрощался с Марией, она упала на кровать и закрыла глаза. Вальтер улегся ей на живот. Хотя уже был к этому времени достаточно большой и достаточно тяжелый. Он был дружелюбным, ласковым ребенком. Любил забираться даже в будку к собаке и укладывался там. Собака была злая, как все дворовые псы, но Вальтеру позволяла делать с собой все, что ему вздумается, и не приведи Господь, если кто-нибудь, не принадлежащий к семье, дотронется до Вальтера. И даже тогда, когда его трогал кто-то из семьи, пес предостерегающе рычал.

Катарина вязала, ее научила этому мать, и она орудовала спицами проворно, из красной шерсти должен был получиться шарф. Для папы. Ей надо было поторопиться, чтобы шарф был готов не позднее, чем кончится война. Мать видела солдат на картинках, их синие мундиры ей нравились, они и невзрачного мужчину могли превратить в статного. Она так и представляла себе, что Йозеф вернется домой в мундире, а синий с красным очень хорошо сочетается.

Мать быстро уставала и теперь, когда отец ушел со двора, могла позволить себе усталость — в другое время она бы ни за что не легла в постель среди дня. Еды не хватало. Бургомистр, который ни в чем не знал нехватки, каждую неделю должен был обеспечивать ее продовольствием, пока отец отсутствовал. Такая была договоренность. За эту услугу Йозеф причешет ему всю бухгалтерию, когда снова вернется. Дети любили веселого бургомистра, он кружил Катарину на вытянутых руках так, что она отрывалась от пола, хотя была уже не ребенок; он рычал перед Вальтером, притворяясь львом. А перед Лоренцем вел себя сдержаннее, уж очень тот походил на отца, и это смущало бургомистра.

Еще в тот же самый день, когда Йозеф и трое других ушли на войну, бургомистр заглянул к Марии домой. Он принес картофель, лук и яблоки. Всем этим он загрузил тележку, и кто-то из деревенских прикатил ее наверх, а оттуда бургомистр тут же отослал его вниз. Сам-то он приехал верхом. Вишня у Марии была своя, к тому же самая лучшая, сортовая. Йозеф наказал Марии, чтоб давала бургомистру вишню не скупясь, потому что тот был охоч до ягод.

Бургомистр уселся у Марии на кухне, Вальтер обихаживал его коня, а Лоренц ему в этом помогал — так выразился сам Лоренц, чтобы доставить радость своему младшему брату. Ставни на окнах из-за жаркого солнца стояли закрытыми. Немытая посуда была сгружена в лохань. Мария ходила по дому босая, волосы завязаны в узел.

Бургомистр сказал: он-де собирается в конце недели ехать в Л. на ярмарку скота. Хочет, мол, присмотреть для деревни быка. Из-за войны, дескать, цены упали, можно купить дешевле. Но никто не знает, как долго это продлится. В войну обычные правила больше не действуют. Не действуют даже там, где нет никакой стрельбы. Здесь у них, в Вальде, за это он ручался, стрельбы не будет никогда. Но цены и здесь военные. Он считает, продолжал бургомистр, было бы разумно как раз сейчас купить для деревни быка. Каждый заплатит свой взнос, и каждый будет иметь свою долю в покупке. А где этого быка разместить, будет в конце концов видно. Он готов биться об заклад, что Йозеф, останься он дома, сказал бы то же самое. И не хочет ли Мария поехать с ним в Л. Он же знает, что там живет ее сестра. И они смогут повидаться. К тому же к ярмарке скота всегда бывает приурочена и обычная ярмарка. Там ведь можно и прикупить чего, и осмотреться, мало ли что. Да и на пользу ей будет.

— Тогда бы мне пришлось брать с собой детей, — сказала Мария. — Так что не получится.

Дети могли бы остаться у его жены, сказал бургомистр, она очень любит детей, хотя своих вот не принесла, ни одного.

— Если уж честно, Мария, — сказал он, — я с ней уже обо всем договорился.

Значит, он уже предполагал, что она с ним поедет.

Мария хотела подумать.

Если она захочет, то должна будет в четверг в половине шестого утра явиться с детьми к дому бургомистра. Если захочет. Неволить ее никто не будет.

Оставалось еще три дня. На самом деле Мария была очень рада. Там ведь будет музыка, там продаются сладости, там можно на людей посмотреть, послушать, что говорят. Все это она любила. Радовалась она и случаю повидаться с сестрой. Правда, не так сильно, как ярмарочным прилавкам и музыке. Может, там и духовой оркестр будет играть. С другой стороны, она слышала, что все духовые оркестры забрали на войну. Но, опять же, она не могла себе представить, чтобы на войне так уж могла цениться музыка.

Лоренц рассердился, когда мать ему сказала, что за Вальтером присмотрит бургомистерша и что остальные дети тоже могут отправиться вместе с ним.

— Об этом не может быть и речи, — заявил он, — мы сами присмотрим за братом, Генрих, я и Катарина, да Вальтер и не нуждается в няньке.

И тут же он с подковыркой привел свои доводы против ярмарки скота:

— А тебе-то что там делать, ты женщина, да и денег у тебя нет, — дескать, все это большая глупость, баловство, и зачем она вообще туда стремится.

— А ну-ка попридержи язык, — сказала мать. — Тебе всего девять, и не твое дело мне указывать!

Она видела в Лоренце своего мужа и злилась из-за этого.

— Но можно мне хотя бы взять с собой к бургомистру Волка? — спросил Лоренц. Он как-то сразу притих и присмирел, и Мария уже пожалела, что так на него напустилась.

— Нет, нельзя, — сказала она. — Бургомистр его боится.

— Но его же не будет, он же уедет с тобой.

— И все равно.

— Волк растеряется и не справится, если оставить его здесь одного.

— Зверь всегда справится.

— А почему бы мне не остаться здесь с Волком?

— Нельзя и все.

В конце концов она сдалась. Лоренцу было разрешено остаться дома. С собакой. Вальтер расхныкался. А Катарине и Генриху было только кстати. Их брат Лоренц любил поважничать перед ними. Особенно в присутствии других людей. Так что пусть уж он лучше останется дома.

Мария принялась шить себе из шторы в спальне голубое платье, она возилась с ним, пока не заболели глаза, и продолжала эту работу даже ночью, в свете керосиновой лампы. Это платье она непременно хотела надеть в поездку, а к ней соломенную шляпку с вышитыми на ней маками. До Л. было недалеко, всего лишь несколько километров, но все равно это был выезд. Она вертелась перед зеркалом, вставленным в дверцу шкафа, и осталась очень довольна. Она будет восседать впереди на облучке, рядом с бургомистром. Одной этой картины ей было уже достаточно для счастья.

Она хотела привезти какие-нибудь мелкие гостинцы и детям. В пустующей сахарнице всегда лежали несколько монет, она прихватила их с собой, сунув в сумочку. Эта сумочка была ее гордостью, очень красивая, Йозеф подарил. Она была расшита ракушками, а застежка сделана из перламутра, пришитого красными нитками из неведомого материала, гладкого, блестящего и прочного.

Сестра Марии вышла замуж за коммерсанта, намного старше и намного богаче Йозефа. Он происходил из Рейнталя, и его то и дело посещали предпринимательские идеи. В Рейнтале, дескать, все больше крестьян пристраивают к своим сараям небольшие помещения, рассказывал он, и арендуют вышивальные машины, работы не так много, но она кое-что приносит, вот у тебя и дополнительная опора; и он, зять, хочет завести это и здесь, в Вальде. Он и с Йозефом об этом говорил, это было вскоре после того, как он женился на сестре Марии, специально для этого к ним приезжал, проскакал верхом через весь Вальд на лошади, такой чудесной, что маленький Вальтер громко заплакал от радости, а от волнения он прямо-таки дрожал, когда Каспар, так звали этого человека, который лично Марии торжественно пообещал, что сделает ее сестру счастливой, поднял его в седло и дал Лоренцу поводья, чтобы тот провел по кругу коня с его маленьким братом в седле. Такой человек, как Йозеф, ему как раз и нужен, сказал тогда зять, такой, чтобы умел считать, о нем, дескать, слава идет по всему Вальду. Вот тогда Йозеф и сказал свое первое слово: «Подлиза!» Но разве они не все из этого дремучего дикого Вальда, тут же продолжил зять, где у них наверняка нет никакого будущего, ни у них самих, ни у их детей, и не хотят ли они перебраться в Л., должен же Йозеф подумать о своих детях. У них там уже есть и телефон, и электрический свет. И первый почтовый автобус. Это ли не прогресс! У зятя была еще одна идея, сказала Белла, сестра Марии. Не переехать ли им всем вместе живенько в Брегенц! Всем вместе! Построить большой дом! Основать большое предприятие! Это же новое существование! Совсем другая жизнь! Это было полтора года назад. Теперь Каспар и Белла женаты уже полтора года, а пополнения у них так и нет.

Ровно в половине шестого Мария стояла с Генрихом, Катариной и Вальтером перед домом бургомистра и дергала за цепочку звонка.

Жена бургомистра открыла дверь и хлопнула себя по лицу ладонями:

— Это когда же мы виделись в последний раз? — воскликнула она.

— Да, наверное, с месяц тому назад, — сказала Мария.

— Когда же это кончится, — засмеялась жена бургомистра, — если ты от месяца к месяцу хорошеешь ровно вдвое, Мария! Надеюсь, это не черт что-то с тобой затевает!

Завтрак для детей уже стоял наготове. Для своего мужа и для Марии она приготовила в дорогу жестяные коробки с бутербродами и сваренными вкрутую яйцами.

Бургомистр погонял лошадей, ему хотелось произвести на Марию впечатление — две крепкие лошади с широкими булаными спинами, правая со светлой длинной гривой и таким же хвостом, левая темнее, с гордо вскинутой головой и беспокойнее первой. Мария придерживала шляпу, чтобы ее не сдуло. Она явственно чувствовала, как бургомистр придвигался к ней все ближе, так что стоило пошевелиться — и их бедра соприкасались. Она натянула подол на колени.

— А ты ведь, наверное, хорошо поёшь, — сказал он. — Какая у тебя любимая песня? Запевай, я подхвачу. Я тоже спеть не прочь.

Мария, наполовину всерьез, наполовину в шутку, предложила:

— «Мария сквозь терновник шла колючий».

— Но это же церковная песня!

— Да, это из канона, — подтвердила она. — Но звучит красиво, если ее знаешь.

— Не буду я петь церковную песню, — отказался бургомистр.

— Ну и не надо, — сказала Мария.

Она отвернулась от него, но сделала это так, будто увидела рядом с дорогой что-то интересное.

Повозка мягко катилась на резиновых шинах, это было приятной редкостью, по крайней мере, здесь, в их дремучем Вальде. Дорога шла ухабистая, и только после второй деревни началось гладкое, укатанное покрытие. Время от времени бургомистр привставал на облучке и щелкал вожжами по спинам буланых, сразу же после этого снова садился и как бы случайно оказывался еще ближе к Марии. Она так и знала. Что так будет и по пути туда, и по дороге обратно. Что иногда он будет наклоняться над ней, вроде как надо ему что-то высмотреть с той стороны, лишь бы только к ней прикоснуться как бы невзначай. Но коли из этого не будет ничего большего, то и не в чем его упрекнуть. Ей было интересно, что он еще выдумает такого, чтобы не было похоже на умысел. Или он, может быть, все-таки сделает что-то такое, что намеренно будет выглядеть как намерение. Страха перед бургомистром она не испытывала. Но его дыхание было ей, тем не менее, неприятно. Слишком близко. И не то чтобы плохо пахло. Скорее наоборот. Он посасывал мятные леденцы. Как раз для того, чтобы приятно пахло. Вместе с тем она не забывала, что должна быть к нему приветлива, в конце концов кое в чем на него приходилось рассчитывать. Он помогал семье с продовольствием, нитки и ткань она тоже могла у него попросить при необходимости. И обувку. Генрих не смущался донашивать чужие башмаки, у него и ноги были уже взрослого размера. А Лоренц принципиально отказывался надевать то, что уже носил кто-то другой, а поскольку это всегда было что-то дареное, то принцип Лоренца гласил: не хочу ничего дареного ни от кого, чтобы не чувствовать себя кому-то обязанным. Насчет Катарины были сомнения. Та могла быть упрямой, как Лоренц, но и любила красивое, особенно если оно еще и хорошо пахло. Маленькому Вальтеру было все едино, если это сочтет правильным мама. А еще ведь им понадобятся школьные вещи. Скоро начнется школа.

— Бургомистр, — сказала она, — а ничего, что ты так близко ко мне?

— Извини, — сказал он и отодвинулся.

— Я просто так сказала.

— Совсем не обязательно называть меня бургомистром, — сказал он. — По крайней мере, среди своих.

— Хорошо, Готлиб, — согласилась она.

Спустя некоторое время он сказал:

— Готлиб означает то же самое, что Амадей. Ты это знала, Мария?

— Нет, я не знала.

— Как Амадей Моцарт, — сказал он.

— Нет, я этого не знала, — повторила она.

Бургомистру было дело до всех и до каждого. Она бы могла попросить необходимое и у своей сестры. У той наверняка всего было в избытке. И она бы с удовольствием поделилась. Но тогда Мария была бы по отношению к ней нижестоящая и зависимая. Если я буду с ним совсем такой уж строптивой, размышляла она, это мне тоже ничего не даст. Уж поцеловать меня в щечку он может, если при этом сделает вид, что это лишь дружеский поцелуй, и трогать меня за локоть он может, но не более того, не поднимаясь по руке слишком высоко вверх, а то ведь я под мышками еще и потею, а большего ведь и не нужно для того, чтобы он немного расщедрился, а больше этого он и не сделает. Для себя же я ничего не хочу.

Они уже подъезжали к общине Л., и уже издали были слышны колокольчики коров и музыка. В детстве она каждый год бывала на ярмарке скота, уже тогда вошло в обиход расставлять там ярмарочные будки как на торговой площади — к примеру, стрелковый тир, где парни целились в пряничные сердечки, а еще прилавок, где наверчивали на палочку сахарную вату трех разных цветов, там стояли и просто столы без навеса, на которых раскладывались кольца и цепочки, браслеты и шейные платки, а еще были прилавки с пирогами и сладостями из здешних мест, особенно из слоеного теста. Посетители были принаряжены во все лучшее. Пили яблочный сидр и молодое вино. Раскрасневшиеся лица с самого утра. Играл духовой оркестр, уж это всегда. Позади литавры, большой барабан и маленький барабан. Йозеф мальчишкой тоже учился играть на кларнете, но собственного инструмента у него не было, поэтому он бросил это занятие. Один и тот же военный марш играли три раза подряд, пока он не начинал действовать на нервы уже каждому. Потом музыканты убирали свои инструменты в одно место, но не уносили: вечером им придется играть еще раз.

Бургомистр пил молодое вино, он встретил знакомого, который уже поднял кружку вверх, чтобы ему налили еще раз. А Мария, сказал бургомистр, может спокойно погулять по ярмарке, осмотреться, здесь не потеряешься.

Скот выставлен в ряд за ограждением — коровы, овцы, козы. Продавалось три быка, пятнистые, с кольцами в носу, они были привязаны к железному кольцу помоста на короткой цепи. Мария не могла вынести отчаяния в их глазах и отворачивалась. Крестьяне в воскресной одежде торговались между собой, похлопывали ладонями по спинам коров, поглаживали телят и давали им свои ладони — полизать.

Был один прилавок с тюками тканей, там Мария остановилась и любовалась. Это у нас фамильное, мы, женщины, любим ощупывать ткани, и моя мать, и мои тетки, а я так особенно, и моя бабка Мария тоже.

— Да вы пощупайте, пощупайте, — предложила продавщица, швабка, пододвигая по прилавку рулон текстиля, и Мария взяла ткань между большим и указательным пальцами и потерла ими друг о друга.

— Ну что же вы с краешку, захватывайте поглубже, — посоветовала продавщица.

Мария не понимала, что имеет в виду продавщица, что значит поглубже, и продавщица ей показала.

— Сперва закатайте рукав, — сказала она, взявшись при этом за платье Марии, расстегнула пуговки и задрала рукав до подмышки, где было уже очень влажно от пота, — и ныряйте рукой вглубь ткани, как в воду. Вы чувствуете, какая она прохладная? Это же приятно, в такую-то жару. Солдат сейчас можно только пожалеть, поздняя осень или весна были бы куда благоприятнее для войны, а им теперь приходится маршировать под солнцем в полной выкладке, а в Италии ведь еще жарче, чем у нас.

— Спасибо, — сказала Мария и снова опустила рукав, но пуговки не застегнула.

За спиной у нее стоял бургомистр:

— Какой цвет тебе нравится больше всего?

— Голубой, — сказала Мария.

— А красный пошел бы тебе больше, — сказал он.

— Но это же ты не для меня.

— А если бы было для тебя?

Шнапс там тоже был. Не хочет ли она выпить глоток, спросил бургомистр, но это было не всерьез. А он-то пил охотно, но пьяным не становился никогда. Большинство здешних мужчин пили редко, но если начинали, то напивались по-свински. Йозеф не пил никогда.

Она сейчас сходит к своей сестре и к зятю, сказала она, а потом вместе с ними обоими снова вернется на рынок.

Но не это она намеревалась сделать. Она и сама не знала, что она сделает, но весь интерес к рынку у нее уже пропал. Ярмарка ведь продлится долго, до вечера, часов до шести. На одном прилавке со сладостями она углядела круглый леденец, величиной с ладонь, его цветные спирали закручивались к центру — красные, белые и зеленые. Продавец сказал, что красный — это земляника, зеленый — это ясменник, а белый — лимон. Уж очень большой леденец, в рот не влезет, тем более в детский. Но от него же нужно отламывать и делить на всех. Правда, тогда вся красота нарушится. Просто так его хранить бессмысленно. Но он мог бы стать общим подарком. Скажем, подвесить его в кухне, и кто хочет мог бы его полизать. Или на пять минут дать его Генриху, на пять минут Катарине, на пять минут Вальтеру и на пять минут, если он захочет, Лоренцу. Она боялась, что Лоренц скажет: зачем ты потратила деньги на такую глупость, не буду я его лизать. И тогда он окажется единственным, кому она ничего не привезла. Вон там, дальше она видела деревянную тележку, ее мог бы тянуть на веревочке Генрих, а Вальтера можно было бы в нее посадить. Но тогда Лоренцу опять же ничего бы не досталось. А что было бы для него в самый раз? Из еды точно ничего, он все поделит между братьями и сестрой, а себе оставит самую малость или вовсе ничего.

В ее сторону шел мужчина, молодцеватый такой, в одной белой рубашке и в черных брюках, и даже в руках не нес ни пиджака, ни куртки, и вид у него был не местный, и говорил он не по-здешнему, но больше всего он отличался от местных стрижкой: от висков вверх срезано почти все дочиста, а наверху шевелюра.

— Вы ищете что-то определенное? — спросил он.

— А это ваш прилавок? — спросила она. — Я ищу что-нибудь для моего сына, ему девять лет.

— А чем он интересуется?

— Вот этого я как раз не знаю. Вы говорите так странно. Я ни у кого не слышала такого выговора. Кто вы такой будете?

Тут незнакомец громко рассмеялся и смеялся долго.

— А я еще никогда не видел, чтобы женщина была такой прямой.

— Что вы имеете в виду под «прямой»? — спросила Мария.

— Если бы у меня, допустим, был кривой нос и я бы вас спросил, не кривой ли у меня нос, вы бы, вероятно, ответили мне: да, нос у вас кривой. Ведь так, я прав?

— А что еще я должна была бы сказать?

Тут незнакомец опять рассмеялся — громко и надолго.

Эту историю моя бабушка рассказала своей старшей дочери Катарине, но лишь несколько лет спустя. А моя тетя Катэ рассказала потом мне. По ее словам, моя бабушка, а ее мать, была пьяной только один раз за всю жизнь, тетя Катэ не знала, что именно послужило поводом, но в тот раз она ни с того ни с сего вдруг заявила, что была влюблена всего один раз в жизни, вот как раз в этого мужчину, и с тех пор она, мол, знает, что влюбленность не означает ничего, а любовь означает многое, — никогда бы в трезвом состоянии у Марии так не развязался язык в разговоре с ее дочерью.

— Меня зовут Георг, — сказал незнакомец, протягивая Марии руку. — Я из Германии, из города Ганновер, и здесь я отнюдь не случайно. А вы?

Он не хочет меня разглядывать, подумала Мария, но все-таки разглядывает, и ему не удается скрыть изумление, что я такая красивая. Так или приблизительно так ей приходилось думать уже не раз. Много ума не надо, чтобы истолковать взгляды мужчин. Он рассказал ей, что приехал в эту деревню, чтобы передать одной семье скорбную весть. Умер их сын, он был его другом, его лучшим другом, и ему выпало сообщить об этом несчастным родителям.

— А вы что, уже были на войне, и там убило вашего друга? — спросила Мария.

— Нет, — ответил он, — это был несчастный случай, никак не связанный с этой дурацкой войной.

Больше он не хотел об этом говорить, она заметила, но и обрывать на этом разговор он тоже не хотел, потому что боялся: сейчас она повернется и уйдет. Здешняя ли она, спросил он.

Она дала ему короткий ответ. Этот мужчина, которого зовут Георг, мне нравится, думала она. Это было бесспорным фактом. Но ей также нравятся и горы в свете закатного солнца. А что она влюбилась в него, она заметила только потом. Он назвал ей фамилию той семьи, которую искал. Такая фамилия была здесь у многих. Поэтому она сказала: нет, я их не знаю. Они попрощались, пожав друг другу руку, честь по чести, и она отправилась к своей сестре, ни разу за всю дорогу не оглянувшись, даже опустив очи долу. Дом сестры стоял на горке, и пока она шла, он мог ее видеть.

Зять был в палисаднике и позвал свою жену, та выбежала из дома, и начались объятия.

Потом они ели хлеб с салом, запивая водой, подкисленной капелькой уксуса, сидели во дворе перед домом и смотрели под горку, на рынок. В шесть часов Мария была уже внизу, там уже не осталось и следа от утреннего оживления, все уже досыта насмотрелись.

— Нам пора, — сказал бургомистр.

Он был в превосходном расположении духа и много говорил. Он зарезервировал себе быка, его пригонят, самому не надо ни о чем беспокоиться, бык чистопородный, люкс, находка для каждого, у кого есть корова. Он говорил не переставая весь обратный путь. Через всю деревню он проехал, минуя собственный дом, не дав Марии вставить ни словечка, и делал вид, как будто он забыл, что Генрих, Катарина и Вальтер оставались у его жены и ждали, когда их заберут.

— Я их отправлю домой потом. Еще пока светло. Движение им не повредит. Спать будут лучше.

У источника он помог Марии сойти с повозки и вручил ей пакет, завернутый в коричневую бумагу. Для детей он купил карамельных конфет и еще кое-какие вещи для школы. А для нее, Марии, был отдельный пакет. В знак благодарности она привстала на цыпочки и поцеловала его, Готлиба, Амадея. Лоренц сидел рядом с собакой на ступенях веранды, опираясь локтями на колени, уткнувшись подбородком в ладони, и смотрел на них издали.

В отдельном пакете был отрез на платье — красная ткань, блестящая, а к ней еще и нитки для шитья.

А потом он возник у нее перед дверью. Незнакомец, которого звали Георг. Не сказавшись заранее. Без предупреждения. Никто никогда и не предупреждал ни Марию, ни Йозефа о своем появлении. Да и как? И зачем? Сперва послать кого-то, кто должен будет сказать, что некто явится сюда в такой-то день? И какой бы это имело смысл? Два бессмысленных конца. Тем не менее от незнакомца можно было бы ожидать, что он попросит какого-нибудь парнишку из деревни проводить его до места. Тем самым было бы подчеркнуто мирное намерение. Но он внезапно предстал перед ней — она снова развешивала белье, держала в руках белую рубашку, которую перестирывала уже в третий раз, то ли по рассеянности, то ли рубашка сама пробиралась в грязное белье, потому что хотела избавиться от последних остатков запаха Йозефа, ведь вещи помнят больше, чем люди, и рубашка знала, что Йозеф больше не вернется? — нет, Мария не была суеверна. Незнакомец просто стоял и смотрел на нее. Она, зажав в горстях манжеты, развела руки в стороны, чтобы рубашка не коснулась земли. Собака почему-то не издала ни звука. Мужчина нагнулся к собаке, почесал ее за ушами, потрепал за шею, не сводя при этом глаз с Марии. Он смотрел ей глубоко в самое нутро.

Это выражение, которое иногда использовала моя мать. Когда она думала, что я ей вру, она говорила: «Смотри мне в самое нутро!»

В какой-то момент я ей сказала, а мне было тогда лет восемь, и во мне скопилось уже достаточно возмущения по поводу нашей семьи, потому что я выслушала уже много историй, в первую очередь о братьях моей матери, из которых никто, кроме Генриха, не был нормальным — таким, как все люди, — и я сказала матери:

— Никто не говорит так, как ты! Ты постоянно говоришь так, как больше никто не говорит! Почему ты говоришь так, как никто больше не говорит?

И она ответила:

— Приведи пример! И не берись меня судить!

И я сказала:

— К примеру: «Смотри мне в самое нутро!» Никто не говорит «в самое нутро». Если кто хочет сказать нечто такое, он говорит: «Смотри мне в глаза», а не «Смотри мне в самое нутро»!

— А, это у меня от моей матери, — объяснила она. — От твоей красавицы-бабушки. — И на том же выдохе добавила: — Она была как ты.

Тут я разъярилась еще больше:

— Что это значит? — вскричала я и даже топнула. — Что это значит опять? Ты всегда говоришь намеками.

И она ответила:

— Смотри, как бы тебе не стать такой, как она!

Моя «красавица-бабушка» была и образцом, и укором. В ней все было добродетельно, но когда мою мать что-то во мне настораживало или не нравилось ей, она всегда предостерегала меня, как бы мне не стать такой, как бабушка. Хорошим в бабушке были ее кротость и то, что она каждого выслушивала и считала, что каждый достоин быть выслушанным, причем до конца, а где конец, определяет только сам говорящий. Временами мне приходила мысль, что вся кротость моей бабушки была не чем иным, как обыкновенным безразличием и апатией. Еще одна добродетель бабушки состояла в том, что она была незлопамятна. Нехорошо в ней было только одно: ее красота. Нехорошо из-за последствий. В нашей семье я считаюсь красивой. Это слово хотя и не употребляется по отношению ко мне, но я могу сделать заключение из косвенных высказываний. «Ты думаешь, тебе все позволено только из-за твоего личика?» Или: «Да просто собери волосы в хвост, зачем тебе еще какая-то прическа!» Или как раз это: «Смотри, как бы тебе не стать как твоя бабушка!»

Теперь-то я думаю, что это предостережение моей матери вовсе не было угрозой. Она хотела сказать, что я должна жить с оглядкой: для хорошенького лица повсюду таятся опасности. Если она так считала, то знала, почему. В некотором смысле для женщины не так уж и благоприятно быть красивой. Так ей представлялось. О красоте моей бабушки даже после ее смерти все еще ходили легенды.

Я сейчас забегу вперед, опережая то, что в этой истории последует гораздо позже, но мне не выдержать, откладывая это на потом, мне не терпится рассказать об этом прямо сейчас: в какой-то момент перед домом Марии и Йозефа остановился священник, нежданно-негаданно, точно так же без предупреждения, как и незнакомец, которого звали Георг. Но священник не был так предрасположен, как незнакомец. А незнакомец-то был предрасположен. Он был настолько предрасположен к Марии, насколько к ней не был предрасположен до сих пор никто. Даже Йозеф. Тот-то мог быть нежным. Когда стемнеет, даже очень нежным. Он всегда был готов прийти на помощь. И ко многому другому был готов. Но вот дружелюбным Йозеф не был. Просто это было не в его характере. А незнакомец был дружелюбен так, что не поймешь, мужчина он или женщина. Священник же просто сказал, даже не поздоровавшись:

— Поверни-ка лицо к солнцу!

И Мария повернула. Но все-таки спросила:

— А зачем повернуть-то?

— На этом лице все можно прочитать, — сказал священник.

— Что, например? — спросила она.

— Как долго твой муж уже отсутствует? — ответил священник вопросом на вопрос, но это звучало как приказ.

— Столько, сколько идет война, — сказала Мария.

— А живот?

— Какой живот?

— Твой живот, поганка ты этакая! Сколько времени твоему животу?

Ей бы сказать, что она не хочет, чтобы с ней говорили в таком тоне, даже духовному лицу не следует так с ней разговаривать. Но она так испугалась злости в его словах, что вовсе ничего не ответила.

— Проклятое это лицо! — воскликнул священник. При этом он повернулся назад и крикнул вниз, в долину, как будто стоял на церковной кафедре, а снизу на него взирала вся община, справа женщины, слева мужчины, вслушиваясь в его проповедь. — Разве кто может поверить, что Господь Бог сотворил это лицо? Разве кто поверит, что Господь Бог так несправедлив? Женщины ропщут, когда видят твое лицо, и действуют своим мужьям на нервы. Почему, дескать, досталось ей, а не мне. Так они говорят. Как будто муж изваял твое лицо, чтобы таращиться на него. Они приходят ко мне на исповедь и говорят мне это. Почему, мол, не я? Как будто я вылепил твое лицо. Да из какой бы грязи я его вымесил, скажите, пожалуйста?

Такой грязи не водится в наших местах. Такая грязь накапливается разве что в городе. И с лица потом переходит прямиком в живот. Ха! Это короткая дорога. И мужиков ведь не осудишь. Ты ведь тоже так считаешь, нет? Когда я тебя спрашиваю, отвечай, поганка, и говори как есть: кому Господь Бог дает такое красивое лицо, как у меня, скажи, признайся же, тому он дает и право путаться с мужчинами. Коль ты их к себе подпускаешь. А для чего же еще годится такое лицо. Ведь именно так ты считаешь! Сознавайся! Сознавайся!

Все это, потому что моя бабушка была беременна. А Йозеф в ту пору был на войне, собственно, в горах Италии. Это было, когда война длилась уже полгода. И Йозеф, так думал священник и, вероятно, думала вся деревня, тут был ни при чем. Хотя он два раза за этот срок приезжал в отпуск. Но эти приезды были слишком короткими. Священник и все остальные расценивали такие приезды как недостаточные. И как только живот стал явственно заметным, об этом пошли разговоры. Жены других солдат тоже беременели, но про них разговору не было. В обсуждениях приводились расчеты. Отпуск длится три дня, хорошо. Человеку, прибывшему с фронта, разве не потребуется хотя бы один день на то, чтобы просто отдохнуть? В этот день он больше ни на что не способен. Потом остается всего два дня. Обычно муж и жена, когда муж приезжает прямо с войны, первое время чужие друг другу, про это всегда рассказывают, и это отчуждение длится обычно дольше, чем усталость солдата. Допустим, один день. Хорошо. Тогда остается всего один день на исполнение супружества. И то, что зачатие произойдет именно в этот день, люди рассматривали как невероятное событие. Ну или хотя бы как маловероятное.

Мария же была беременна, и в животе у нее росла моя мать.

Моя бабушка не могла противостоять взгляду незнакомца. Держи себя в руках! — приказала она себе. Этот приказ она знала в применении лишь к одному делу: в отношении похоти. В остальном в ее жизни не было ничего, что требовало бы от нее сдержанности. «Держи себя в руках!» — это ей строго наказывала еще ее мать. Та застукала ее однажды, когда она «наложила на себя руку». Именно это выражение — «наложить на себя руку» — использовала ее мать. Позднее Мария где-то прочитала этот оборот речи, но там говорилось о том, что человек лишил себя жизни. «Он наложил на себя руки». Каким образом он это сделал, там не упоминалось. Она тогда подумала, что, должно быть, зарезал себя ножом. Ведь нож держат в руке, когда разрезают себе другую руку, то есть запястье. Резать, кстати, надо не поперек, а повдоль. Откуда она это взяла, она сама не знала.

«Держи себя в руках!» — так наказывала мне и моя тетя Катэ. После смерти моей матери власть отдавать нам приказы перешла к ней. «Держи себя в руках!» Но говорила она это не тогда, когда я не хотела делать домашнее задание или из-за чего-нибудь упрямилась, она говорила это, только когда ей казалось, что я опять втюрилась в какого-то парня. А что я должна смотреть, как бы мне не стать как моя бабушка, — этого моя тетя Катэ никогда мне не говорила.

Мужчина нравился моей бабушке, она в него втюрилась. И мужчина, которого звали Георг, действительно нравился ей куда больше, чем когда бы то ни было нравился Йозеф. Ведь в случае Йозефа добавлялось еще много чего, что было важно для брака и что уменьшало удельный вес всего остального. А с этим мужчиной было одно сплошное вожделение.

— Я замужем, — это было первое, что она ему сказала.

Он ответил:

— Я же это знаю.

— Мой муж на войне, — сказала она.

Он ответил:

— Вот это жаль. — И после небольшой паузы добавил: — Я не из тех, кто приветствовал войну, отнюдь.

— Я тоже, — сказала Мария.

— Твой муж, наверное, тоже нет.

— Да, он тоже нет.

— Он, наверное, не сильно отличается от тебя, иначе бы ты за него не вышла.

Она чувствовала себя не очень хорошо. Кроме того, у нее уже устали руки держать рубашку врастяг. Как будто в качестве щита. А с Йозефом она чувствовала себя легко. Но тоже не всегда. В темноте всегда хорошо, а в более светлое время дня уже хуже. Потому что в нем было что-то пугающее. Теперь он отсутствовал. И ей приходилось считаться с тем, что он мог и совсем не вернуться. Тогда бы говорили: при Йозефе она благоденствовала, он ее ублажал. Она под ним горя не знала. Именно так и стали бы говорить. Женщины в деревне использовали эти слова. Под его телом она благодействовала. Это у женщин была излюбленная тема: сразу представлять обоих в постели. Мужчины прибегали к другим словам. Тело Йозефа не было грузным. И она часто думала, когда он лежал на ней: какой же он легкий. Если бы она выгнулась в пояснице и внезапно вздыбилась, он бы с нее свалился. Он мылся часто и основательно. Он не хотел, чтобы от него воняло, как от других мужчин. Хлевом. Она подарила ему на день рождения лимонное мыло. Он ему сильно радовался. Девочкой она стыдилась сама себя из-за того, что для нее так важна была похоть: а вдруг это и впрямь видно по ее лицу, а вдруг это и впрямь уже все заметили. Уж такая она была. Такая, как есть. Она и на исповеди однажды сказала силуэту священника за решеткой: «Уж такая я есть». И священник ответил: «Смотри же у меня, следи за собой!» С тех пор она исповедовалась только в том, что немножко приврала, или поругалась с сестрой, или воровала яблоки. Потом этот священник умер, приехал в деревню новый, и уж тот смотрел за ней, злобных глаз не спускал, как будто она была в союзе с самим чертом. С тех пор Мария больше не исповедовалась.

— Как вы узнали, где я живу? — спросила она.

— Это рубашка твоего мужа? — задал встречный вопрос незнакомец.

— Я же вам не говорила, где я живу.

— Забавно смотреть, как ты загородилась от меня этой рубашкой. Не надо. Это выглядит так, будто…

— Как это выглядит?

— Нет, не забавно, извини. Это похоже на каменную стену. Мне просто не приходит в голову другое слово. Потому что я запыхался, идя сюда наверх.

— Что-то я не слышу, чтобы вы запыхались. Нисколечко. Ничуть.

— Я просто волнуюсь. Так, наверное, со всеми, когда они стоят перед тобой, я так думаю.

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Здесь все знают, где ты живешь. Не хочу говорить вокруг да около, это тебя только напугало бы. Мне было бы проще, если бы ты мне тоже говорила «ты». Когда я говорю «ты», а ты говоришь «вы», то можно подумать, что ты меня боишься.

— Здесь поблизости нет никого, кто мог бы так подумать.

— Я на рынке тогда спросил у одного: где живет та благожелательная женщина, с которой я только что разговаривал, я, говорю, забыл ей кое-что отдать, а она ушла, но это очень важно, я только ради этого приехал издалека, я должен это передать ей. Я солгал, я сказал, что мне нужно передать тебе одно известие.

— У кого ты это спросил?

— У мужчины за прилавком, он видел, как мы с тобой разговаривали. Он засмеялся и сказал: мол, можно понять, на твоем месте кто угодно потерял бы голову и забыл, что вообще собирался сказать.

— Что-то я не верю, чтобы он так сказал.

— Да, ты права, он этого не говорил.

— Тогда зачем ты это сочиняешь?

Мужчина ответил:

— Не прогоняй меня, Мария. Я только хотел на тебя посмотреть. Я так долго не видел ничего красивого. Обещаю тебе, я не подойду к тебе ближе, чем на метр. Позволь мне просто смотреть на твое лицо.

И тут рядом с матерью очутился Лоренц, а собака залаяла и разгавкалась сильно. Лоренц взял ее за ошейник и оттащил подальше от незнакомца.

— Кто это, мама?

Мужчина сказал:

— Я приехал издалека, меня зовут Георг, в честь святого Георгия, который сражался с драконом. Мне тоже пришлось немало хлебнуть, я многое мог бы тебе рассказать, сколько грязи бросали мне под ноги. Я не опасный человек. Я видел твою мать на рынке. Она была приветлива со мной, а я не избалован дружелюбием людей. Если бы мы с тобой были один на один, я бы тебе поплакался как мужчина мужчине. Но перед твоей матерью я плакать не хочу. Сколько тебе лет?

— Мне девять, — сказал Лоренц и загородил собой мать. — Что вы хотите от нее?

— Я потерял своего лучшего друга, — пожаловался мужчина. — Я должен был сообщить об этом его родителям. Сегодня я их нашел, но так и не смог им это сказать, у меня не хватило духу. Я сказал, что не знаю, где он. Я сказал, что я приехал потому, что надеялся найти его здесь. А они ответили, что пусть он только попробует здесь показаться. Он, мол, сбежал и оставил их одних. И больше он им не сын. Так они сказали. А ведь он погиб. И я не смог им это сказать. Пустите меня в дом. Всего на полчаса. Я не опасен. Ни для кого. Только посижу и выпью стакан воды.

И Лоренц, хотя и неохотно, оказал любезность чужому человеку и пригласил его в дом, опередив в этом решении Марию, а ему было всего девять, и он держался уже как хозяин дома, и матери это было только на руку. А Лоренц был уверен: когда отца нет на месте, право голоса теперь за ним.

Они сели за стол, Лоренц напротив незнакомца, так что смотрел ему прямо в глаза. Мария скоро снова встала и делала то одно, то другое, не могла усидеть спокойно. Собака заползла под стол и лежала между Лоренцем и незнакомцем. Кошка сидела на подоконнике и смотрела наружу, где над горами еще светилась золотая полоска неба.

— А ты старший? — спросил Георг.

— Нет, старше меня Генрих, но у него нет силы, чтобы утвердиться среди людей, он у нас отвечает за скотину. А за отца здесь я, пока он на войне. Я отвечаю за то, чтобы с матерью все было в порядке.

— Как необычно ты говоришь, — заметил Георг. — Как будто ты и не ребенок вовсе.

— Так, как говорите вы, тоже никто не говорит, — сказал Лоренц.

— Это у вас тут никто так не говорит, а у нас в Ганновере все так говорят.

— Ты говоришь как по-писаному, — объяснил Лоренц. — Поэтому и я тоже говорил как по-писаному.

— Что это значит?

— Это значит, — ответила Мария, — что говорят так, как пишут. Вот у нас это называется говорить по-писаному. Лоренц это умеет.

— А откуда ты знаешь, как пишут? — спросил Георг.

Мария и Лоренц переглянулись. Они не знали, кому из них адресован вопрос.

— Из чтения, — ответил в конце концов Лоренц.

— И что же ты читаешь? — спросила Мария. — И когда же ты читаешь? Я не видела, чтоб ты когда-нибудь читал. Но я тебе верю. Я могу это понять. Он читает, когда он один. Это я понимаю. — И потом она добавила: — Я должна уйти, мне надо развесить белье.

Когда мужчина и мальчик остались одни, мужчина рассказал мальчику свою жизнь. Как ему с детства ничего не перепадало, кроме работы: он вдевал в дырочки кожаные шнурки; как он познакомился со своим лучшим другом, у которого руки были изъедены язвами от дубления кожи, он вырос на окраине города, где все провоняло дубильней — и днем, и ночью; там каждый человек до подштанников вонял дубильней. И они с другом объединились и придумывали себе планы, как добраться до денег. До настоящих, до больших, чтобы была целая куча. А не какая-нибудь горстка.

Лоренц сказал:

— Я никому ничего не расскажу, честное слово.

При помощи разбойных нападений, вот как. Это читалось по глазам гостя.

— Я преступник, — сказал Георг. — Я напал на одного человека и отнял у него деньги, которым он был даже не хозяин. Он был всего лишь посыльный. Но имел при себе пистолет, а мы-то были безоружны. Он выстрелил и убил моего друга. А я сбежал. Так-то вот.

— Сбежал с деньгами? — уточнил Лоренц.

Георг нагнулся к нему через стол и заговорил шепотом:

— Скажи, парень, мог бы я оставить у тебя деньги на сохранение? Я тебе за это заплачу.

— Сколько? — спросил Лоренц.

— Об этом мы с тобой можем договориться с глазу на глаз, — ответил гость.

— История же полное вранье, так? — покосился на него Лоренц.

К ним подскочила Катарина, которая потом станет моей строгой тетей Катэ и часто будет повторять мне, чтоб я держала себя в руках, и пристроилась рядом, как будто позвали фотографироваться. И подкатил свою тележку с кошкой Вальтер, который станет моим дядей Вальтером и будет волочиться за каждой юбкой, он со своей лисье-рыжей шевелюрой всем бросался в глаза, да и жена его была не промах и изменяла ему с мужчиной, похожим на Кларка Гейбла, иногда они вдвоем брали меня с собой через границу в Швейцарию или в горы, и тогда я по два часа сидела в его машине и крутила ручку настройки радиориемника, скучая, пока они там кувыркались в отеле или на летнем лугу. А потом и Генрих явился от своих животных из хлева, он был всю жизнь единым целым со своей скотиной, как говорил его брат Лоренц. Тут и Мария управилась во дворе со своим бельем, она сварила кофе и тоже села к столу рядом с незнакомцем.

— О чем вы тут судачите? — спросила она.

— Говорим между собой только мы с Георгом, — поправил ее Лоренц, — остальные помалкивают.

— И о чем вы между собой говорите?

Лоренц сказал:

— Дело у нас.

Еще троих детей пока что не было на свете: моей тети Ирмы, моего дяди Зеппа и как раз моей матери, Грете. Но во время той войны успела родиться только Грете.

Когда я в первый раз очутилась в Вене в Художественно-историческом музее и разглядывала там полотна Питера Брейгеля Старшего с крестьянами, я думала: они выглядят так же, как мои, судя по рассказам моей матери и тети Катэ. Дети как взрослые, только меньше. Они носят такую же одежду, только меньшего размера. У них такие же серьезные лица, только меньше. А домишки такие маленькие, что даже не верится, что внутри них могут поместиться люди. Мне знакомы все их истории. Эти истории как на картине Брейгеля Старшего «Мир вверх тормашками» о фламандских пословицах, которую я видела в Берлинской картинной галерее. И так же, как я не могу истолковать многие пословицы, я не могу разобраться в некоторых историях моей родни. Потому что эти истории повествуют не иначе как о помешательствах. Рассказывается об одном жандарме: завершив свою службу, он лежал дома на диване и спал, а в перерывах сна молча ел венские колбаски и пил какао, редко что-нибудь другое. Потом снова ложился на диван и только вечером перекладывался на кровать. Не сказал ни слова ни жене, ни детям до самой смерти, и когда он был дома, радио полагалось выключать. Его коллеги рассказывали, что он и на службе практически никогда ничего не говорил. А как оно с мужчиной на картине слева внизу? Левая нога босая, на правой икре белая повязка, одет в белый балахон до колена, поверх балахона тесная жилетка, похожая на военные доспехи, в правом кулаке у него зажат длинный нож острием вперед, на голове чепец, а лбом он упирается в кирпичную стенку — какую же пословицу он собой изображает? А что там с красивой женщиной посередине внизу, она с распущенными волосами, в длинном пурпурно-красном платье с глубоким вырезом стоит за спиной то ли мужчины, то ли женщины, и накидывает на голову то ли ему, то ли ей голубое покрывало? Из чердачного окошка торчит метла. На скатах крыши разложены плоские миски, пустые и наполненные. Да миски ли это вообще? Через крышу эркера перегнулся мужчина и целится в них из арбалета. Зачем он это делает? Вдали виднеется море. Об одной молодой женщине рассказывают, что она, получив известие о гибели своего мужа на войне, отправилась к своим сестре и брату, живущим через две деревни, а добралась до них лишь спустя сорок лет, когда уже и Вторая война кончилась, в которой погибли сын ее сестры и сын ее брата. Так много всего происходит, и это происходит одно рядом с другим, хотя и одно за другим. Как на картине Питера Брейгеля Старшего.

Я тоже попробовала так сделать. Я немножко умею рисовать. Но никогда не была довольна результатом. Ах, лучше бы мне быть музыкантом! Основные цвета моего плюсквамперфекта, моего предпрошедшего времени, почти все лежат в области коричневого. Охряного. Взять хотя бы теплоту коровника, цвет коровника — он коричневый. Мягкий. Или мерзлая земля, заледеневшая и твердая, как железо, покрытая железистым инеем серого цвета. Я однажды примерзла языком к ручке двери ледяным январским утром, и лоскуток моей кожи так и остался на той ручке. А потом иногда откуда ни возьмись — праздничный наряд голубого цвета, от которого кое у кого отпадала нижняя челюсть. Засохшие луга. Редко встретишь беспримесный красный, собственно, никогда. Масляный желтый. Это счастье в тот момент, когда проглянет солнце! Как в игре в салочки, когда ты увернулся, и на мгновение тебя гарантированно не догонят! Цвет лиц остается неопределимым. Целая палитра оттенков зеленого, но зеленый скорее спрятан. Белый и черный — это только для Йозефа. Белое лицо, белая рубашка, черный костюм, черные волосы. Я смешивала акварельные краски до тех пор, пока цвет не становился неразличим на коже моего запястья.

Воспоминание следует рассматривать как ужасную неразбериху. Только когда из него делают драму, воцаряется порядок. «Такова жизнь». Это тоже поговорка моей тети Катэ. И такова жизнь всех Моих в частности. Мы никогда не хотели быть чем-то особенным. И моя бабушка этого не хотела. Но мы были чем-то особенным. Я корчилась от стыда и позора. Я думала, моя бабушка даже шансов не имела не быть чем-то особенным. Она стоит в центре. Многие умершие валяются у нее в ногах. Но это вовсе не значит, что все они кипят в аду. «Все у нас было, да мало чего перепало». Тоже поговорка. А кто ее поймет, скажите, пожалуйста. Не перепало нам то, что не обязательно иметь? Эту поговорку выдавала моя тетя Катэ, например, после вечера, когда были гости, играли в карты и, наконец, один вставал из-за стола и говорил, что ему пора, и все остальные тоже вспоминали, что им пора, и гостиная вдруг опустевала. Тогда тетя Катэ опиралась ладонями о стол и говорила: «Все у нас было, да мало чего перепало». И ее муж, всегда вспыльчивый, кивал и поддакивал: «Вот именно! Вот именно!»

В этой инвентаризации (что было и что перепало) я нахожусь рядом с моей бессловесной матерью, которой в то время, на котором я прервала свой рассказ, еще не было даже в животе у Марии, — я стою на стороне сердца. Рядом со мной стоит моя дочь Паула, которой тоже больше нет среди живых, она была самой жизнелюбивой из нас всех, такая же резвая, подвижная, как моя бабушка. Резвая — сто лет назад это было чем-то вроде осуждения. «Не будь такой неугомонной», — так говорили. «Она слишком уж бойкая». Это могло говориться и в качестве извинения, я могу себе представить, что разговаривают между собой мать и свекровь: «Просто моя дочь слишком уж резвая», — объясняет мать поведение своей дочери ее свекрови, и хорошо, если та не добавит: «К сожалению». Моя дочь Паула в свои двадцать один год сорвалась со скалы и разбилась о камень. Она сопровождает меня неотступно, каждый день и целыми днями, как и моя мать, умершая в сорок два года, оставив нас, детей. Четверо нас было у нее. Мне тогда исполнилось всего одиннадцать. И трое из нас попали к тете Катэ. Мой младший брат оказался у тети Ирмы, которой на тот момент, где я прервала историю моей бабушки, еще не было на свете, как и моей матери.

Внести порядок в воспоминание — разве это не было бы обманом? Обманом, поскольку я притворилась бы, что такой порядок существует.

Мария.

Она очарована этим пришлым человеком по имени Георг и даже не догадывается, как далеко это может ее завести. Он сидит на угловой скамье, одним локтем опирается на спинку, от этого его грудь кажется еще шире. На нем новая рубашка. Еще ни разу даже не стиранная. Ну или стиранная самое большее раз или два. Городская рубашка. Новенькая, с иголочки. На это у Марии глаз наметанный. Если он прибыл сюда из такого далека, из Ганновера, думает она, то он приберегал эту рубашку где-то в вещмешке, для особых случаев. И он гладко выбрит. Деревенские-то мужчины бреются разве что два раза в неделю, а то и вообще только по субботам. Один только Йозеф брился каждый день. Действительно каждый день.

— Клянусь тебе, — говорила Мария своей сестре. — А в иной день даже и два раза.

Небритые, бородатые выглядят простовато и безобидно. А Йозеф не хотел выглядеть безобидно. И не хотел быть как все. Он хотел выглядеть черно-белым. Черные волосы, белое лицо. Она не знала, откуда у него взялся этот вкус. Он ей нравился, он нравился ей всегда.

Незнакомец же был блондин, волосы светлые, рыжеватого оттенка. Такой ослепительно чистой кожи, как у Йозефа, у него не было; там и сям проглядывали неровности: тут красноватое пятнышко, там почти синеватое, тут морщинка, и всюду, хотя и реденько распределенные, веснушки. Он смеялся у них в кухне непринужденно, без всякого стеснения. Показал на солонку: нельзя ли ему посолить свой бутерброд. Спрашивает, а сам в это время жует. Похвалил этот мелкий столовый предмет. Выглядит, мол, как человечек, сверху шляпа, руки в карманах. Эта солонка досталась Марии в подарок от сестры. К ней в пару была еще и перечница, но она где-то потерялась, она была в виде женщины. Ничто в доме никогда не пропадает, а эта перечница вдруг пропала. Соль — мужчина, перец — женщина. Георг боксирует Лоренца в плечо. И сам поворачивается к нему боком, ожидая ответного удара. Смеется с полным ртом. Уютно, кстати, когда в доме кто-то говорит и смеется с полным ртом. Лоренц отвечает ударом на удар. Совершенно непринужденно. А древний, одиннадцатилетний Генрих жмурится в улыбке, как пенсионер, он и пахнет так же. Марии стыдно за то, как пахнет ее старший сын. Пригоном он пахнет, хлевом и старым потом, старым телом. Он мог хоть целый день обливаться с головы до ног водой внизу, у источника, намыливаться душистым мылом своего отца, он все равно продолжал бы пахнуть пригоном, потом и старым человеком. И так от него пахло всегда, всю его жизнь. И когда я была на его похоронах, мне казалось, что им пахнет могила, венок, несколько цветков, кувшин со святой водой, сама святая вода.

Катарина потупила взор — неужели и она не находит, к чему можно было бы придраться, в чем упрекнуть этого чужого мужчину? Неужели ей даже не приходит в голову мысль, а чего ему здесь надо? Он ей нравится, да, нравится. Кошка трется о его икры и утыкается головой в его кулак. Собака лижет ему руку, тянет к нему голову и поворачивает ее так и этак, чтобы он нашел нужное место, где надо почесать.

И маленький Вальтер вот уже прыгает у него на коленях, веселый малыш, который до конца своих дней мог каждому заморочить голову достоверными небылицами, кого угодно доводил до смеха и ни на кого не держал зла, даже на свою жену, когда она изменяла ему, и на своего любимца, когда она начала интересоваться его младшим братом Зеппом, которому на тот момент, в который разыгрывалась эта история, оставалось еще очень долго до рождения. Со своими оранжево-рыжими волосами Вальтер вполне мог бы сойти за сорванца этого гостя. Он, правда, говорил не «сорванец», а «мальчик». Не может ли он в чем-нибудь помочь Марии, спросил он. Ничего-то он не знает. Нет, он совсем ничего не знает. Что в ней творится, он не знает. Или если все-таки и знает, он этим не воспользуется. А можно ли еще попросить воды. Лоренц бросается вперед, берет его стакан, выбегает из дома и вниз, к источнику. Мужчина знает, что я в него влюбилась, думала Мария, но он не воспользуется этим.

Влюбилась, да, она была влюблена, и это чувство было лучше того, что она испытывала к Йозефу, ее мужу. Это она твердо понимала. Снова и снова убеждалась в этом. Никому и никогда она про это не расскажет. Да и кого интересуют ее чувства, они все равно не имели бы никаких последствий, Георг больше не придет, и ей ничего от него не надо. Чувства выдыхаются, только в романах они якобы длятся долго, в некоторых романах даже якобы всю жизнь.

Когда он уходил вечером, он положил ладони ей на плечи, они тогда были еще в доме, но ведь могло так случиться, что в деревне внизу у кого-нибудь были глаза на палочках; и он долго держал ладони на ее плечах, поглаживал большими пальцами кожу на ключицах. Такое лицо, сказал Георг, никогда бы он не отважился просто поцеловать, даже если бы это было ему позволено.

И на следующий день он опять очутился в этой кухне. Мария как раз засыпала в молоко крупу и размешивала ее. Она испугалась, взглянула на него и не смогла произнести ни слова. Дети были где-то за домом, на последнем осеннем солнышке. Это он удачно подгадал. Дел на улице было полно, можно было и играть, и что-то сооружать. Каша подгорела, но лишь чуть-чуть, ее еще можно было спасти.

— А можно и мне каши, — попросил он. — Так вкусно пахнет!

Она встала перед ним и тихо сказала:

— А я как раз думала, хорошо бы мне было тебя еще раз повидать.

Не требовалось никакой смелости, чтобы сказать это. Они уже далеко отошли от того пункта, в котором такие речи потребовали бы отваги. Но совсем недавно они еще не знали об этом.

Дети работали на дворе или делали вид, что работают, а разве игра есть что-то другое? Но они видели Георга, когда тот поднимался к дому вверх по крутой дороге, и это казалось им нормальным, хотя он пришел всего лишь второй раз. Тетя Катэ рассказывала мне, что так оно и было, потому что дети, вообще-то, уже списали своего отца со счетов, в конце концов ведь двое из тех, что ушли на войну вместе с ним, уже погибли там, и дети, вероятно подумали, что мама присматривает себе нового мужа, правда, точно Катарина не могла этого знать, дело было, во-первых, очень давно, а во-вторых, это было скорее чувство, чем мысль.

И еще через день он снова явился. На сей раз так рано, что человек, который случайно увидел бы, как Георг и Мария после завтрака вышли из дома, мог бы подумать, что мужчина ночевал у нее. Лоренц, который вышел из дома вслед за ними, был еще в ночной рубашке, белой. Снаружи только что рассвело. Это был последний день каникул. Середина сентября. Но где мог бы поместиться посторонний человек на ночлег в этом маленьком доме?

Мария дрожала от волнения, и, когда Георг после полудня «простился окончательно», она откинулась спиной на закрытую дверь, и он стоял так близко к ней, выше пояса они даже соприкасались, и она укусила его за руку. Катарина это видела, она как раз открыла дверь изнутри. Георг поднес прокушенную руку ко рту. Коротко ругнулся. Потом он поцеловал Марию. И она не противилась. Застыла, замерла и была счастлива. И он не мог от нее оторваться. Катарина смотрела на них.

Если бы я расспрашивала мою тетю Катэ, она бы ни за что мне ничего не рассказала. Но в один прекрасный день, ей было уже за девяносто, она рассказала мне это сама. Без спросу. С таким выражением лица, будто хотела еще от чего-то освободиться, прежде чем унесет это с собой никогда никому не рассказанным. О долгом поцелуе рассказала. И о том, как кровь стекала мужчине в рукав, когда он сжимал лицо ее матери между своими ладонями.

Генрих же из всего этого не заметил ничего. Он был единым целым со своей скотиной, как сказал когда-то Лоренц по-писаному.

Первого мужчину в моей жизни, а я тогда еще не знала этой истории, я тоже укусила за руку. Он был женат, а мне всего семнадцать. Могла ли я сделать так, чтобы он принадлежал только мне? А я, разумеется, хотела быть у него единственной. Жена в расчет не шла. Она не считалась. Она была чем-то вроде сестры. Он и говорил о ней, как о ком-то вроде сестры. А я спрашивала о ней. «Как она себя чувствует? Прошла ли ее простуда?» Я справлялась о ней так, будто тревожилась за нее. Он был на двадцать лет старше меня, ездил на американской машине, лимузине, начиная с каких-то размеров машина уже считалась лимузином, и предполагалось, что это исключительно американская машина. Он парковался перед нашей многоэтажкой.

Моя младшая сестра, которая знала обо мне все и которая уже мало чего помнила о нашей матери, смотрела из окна и кричала: «Он здесь!»

Я вставала позади нее и смотрела, как он откидывает верх и стирает рукавом что-то невидимое с крыла лимузина. Он не сигналил. Я была бы не против. Но он не хотел. Он говорил, что я должна навострить уши и слушать, уж я услышу, когда он подъедет. А сигналить для того, чтобы вызвать возлюбленную, это вульгарно. Такого слова я не знала и искала его в словаре «Дуден». Он все делал правильно. Радио у него в машине было самой лучшей марки — «Блаупункт». Я думала: заставлю его ждать, четверть часа, полчаса, чтобы его тоска по мне взвинтилась до безумия. Я была готова на все. А он говорил, что я еще не готова.

Полгода спустя уже я поджидала его, в кафе, три часа, пила черный чай, пока в желудке не начались спазмы. Я казалась себе жалкой. Я была той, которая ждет. Я еще ждала. Я, рожденная заставлять других ждать меня! О встрече мы договорились. Я была пунктуальна с точностью до минуты. Как всегда в последнее время. Эти игры с ожиданием казались мне к этому моменту глупостью. Он не появился. Я прождала три часа. На следующий день я опять была в том кафе, я знала, что не перепутала назначенный день, но нуждалась в некотором утешении и делала вид, что ошиблась днем. Я ждала его еще и в третий день. На сей раз уже безутешно. Официантка сказала, что сегодня чай будет уже за мой счет. В верхней части лица она была ничего: выразительные глаза, элегантный лоб, но вот рот был ужасный, губы вялые и опущенные.

— Это не имеет смысла, — сказала она.

Я перестала причесываться, больше не мылась, и когда тетя Катэ сказала мне, что вид у меня как у шалавы уличной, мне это было безразлично.

Мой возлюбленный — так я называла его в своих мыслях и только там — появился снова спустя полгода, и я его простила, и мы встречались каждый вечер. Но когда он однажды провел большим пальцем по моим губам, по которым он якобы истосковался в своем «изгнании», я цапнула его зубами и как питбуль вцепилась в мякоть его большого пальца, он вскрикнул и стал трепать мою голову туда-сюда, чтобы стряхнуть. Рука у него воспалилась, он сделал в больнице укол против столбняка, что совсем не требовалось, но он хотел мне показать тем самым, что я вела себя, как животное, и что мой укус надо лечить, как укус собаки.

— Как я объясню это моей жене? — жаловался он. — Тут же явственно отпечатался след зубов. Врач сказал, что останется шрам такой же формы, как рана. На всю жизнь.

Я не просила прощения, а предложила ему сказать жене, что он сам себя укусил. Кто просит прощения, тот виноват.

— Тогда она будет считать меня сумасшедшим! А кто еще может кусать сам себя!

Пусть скажет, посоветовала я, что это случилось во сне, и я клялась, что не шучу. Пусть скажет, что ему приснился венский шницель и он его надкусил. Это же так весело, и его жена наверняка будет смеяться.

— Она мне не поверит, — продолжал он стенать. — Она и так мне уже не верит. Еще примется сравнивать мои зубы с отпечатком! У меня же совсем не такие зубы, как у тебя!

— Так вот она какая? — удивилась я, честно удивилась, без малейшего цинизма. — Способна сравнивать зубы с отпечатком?

Его жена жила в Швеции, у них был ребенок, зачатый в Париже. Эту маленькую девочку звали поэтому Парис, ей было семь лет. Она жила с матерью в Стокгольме, говорила якобы по-шведски и по-немецки и вообще была сверхспособная. Перед тем, как ему уехать оттуда, она, мол, ему объявила, что хочет почитать Ницше, «Так говорил Заратустра». Правда, он решил, что она ошиблась, считая эту книгу романом. Я знала имя Ницше от моего отца, и название книги я тоже слышала, но вот роман это или не роман, я не знала. Но ничего не сказала ему. Пусть не думает, что я в свои семнадцать лет тупее его семилетней дочери.

— И тем не менее я вернулся к тебе, — сказал он.

— Почему «тем не менее»? — спросила я.

Он вернулся ко мне. Я хотела верить всему, что он мне обещал, хотя на самом деле я ему не верила. Он сказал, что разведется с женой, это решение твердое, просто развод слишком сложный процесс, а его, в конце концов, все тянет туда, чтобы обнять дочку.

Я сказала:

— Но если уж ты хочешь с ней развестись, тебе же должно быть все равно, если она узнает, что я тебя укусила. Может, она даже проникнется ко мне симпатией, и ей будет легче отпустить тебя.

Он снимал в нашем городке маленькую квартиру. Он сказал, что я могла бы к нему переехать, правда, он часто бывает в отъезде, но если для меня это ничего, то жениться и необязательно, женитьбу он считает ошибочным ходом. Один раз он уже обманулся в этом, и с него хватит.

Он был дружен с философом Карлом Ясперсом. Я спросила, значит, ты и сам тоже философ, а он сказал, что он только на пути к этому. Я тогда не знала, кто такой Ясперс. Я писала моему возлюбленному короткие письма, они ему нравились, он говорил, что у меня есть свои мысли и он этому рад. И как я это формулирую, ему особенно нравилось, и он говорил, что я по этой части — нечто особенное. Однажды он взял меня с собой в Базель. Там жил философ, он вроде как не совсем здоров, у него затруднения с дыханием, но он нам, дескать, обрадуется.

Философ выглядел очень старым, и голос у него был тихий, а в его произношении была обычная для северных немцев заостренность, которая для меня звучит нарочито, как будто человек нарочно коверкает язык. Я дрожала от страха. Я думала, даже если я скажу всего лишь «добрый день», в этом что-то обязательно окажется неправильно, и меня поправят, а то и посмеются надо мной. Мой отец был образованный человек и читал философов, таким образом я знала, что для меня должна означать встреча с таким человеком. Я тихо сидела в кресле, которое мне указали. Мой друг беседовал с философом, подражая при этом его манере речи, из почтения. Речь шла, если я правильно припоминаю, о «беспредметном мышлении».

Один раз философ обратился ко мне, спросил, сколько мне лет, а потом сказал, что знает меня.

— Нет, — возразила я, но так тихо, что он точно не услышал.

— Я знаю одну вашу фразу, — сказал он. Вытянул из-под своих бумаг листок и прочитал вслух: — «Я хотела бы знать, каков ты и почему я не могу тебе доверять, все, чем ты хочешь быть, звучит надуманно, а сам ты во плоти и крови, вероятно, обманщик, и самое худшее — что мне это безразлично…»

Эта фраза была в одном письме к моему возлюбленному. То есть он показал другому то, что было предназначено только ему одному. Философ посмотрел на меня и сказал, на сей раз без малейшей северо-немецкой нарочитости в речи:

— Пейте чай, пока не остыл.

Мы пробыли у него недолго. Философ утомился, и мы распрощались. Завтра вечером состоится одна вечеринка, сказал он, на которой я смогу встретить интересных людей, поэтому я должна туда пойти. Это, дескать, могло быть важным для моего жизненного пути.

Вечеринка проходила в квартире, набитой книгами и людьми, все были как минимум втрое старше меня, а мужчин было вчетверо больше, чем женщин. Я стояла у стены.

— Только не пей и не кури, обещай мне это! — сказал мой возлюбленный и скрылся в гуще людей. Я озиралась в поисках философа. Но не было и следа старика, который похитил у меня мою фразу.

Ко мне подошла женщина с волосами в африканском стиле, что тогда было в моде, от нее пахло чем-то сладковатым, я тогда не знала, чем, а теперь знаю: пачули, что тоже было в моде.

— Идем, — сказала она, — я приготовлю тебе какао.

Я прошла за ней следом вверх по лестнице в маленькую комнату. Там было тепло, она усадила меня на диван и прикрыла пледом, потому что вид у меня был совсем замерзший.

— Хорошо, что ты не куришь и не пьешь, не позволяй никому себя испортить. — А потом она сказала фразу, которую я у нее украла, чтобы применить к моей бабушке: — Вероятно, у тебя нет шансов не стать чем-то особенным.

Какао было очень горячим и сладким, она уселась рядом со мной.

— Как давно ты уже с ним вместе? — спросила она.

Я сказала, что на этот вопрос трудно ответить, потому что между нашими встречами то и дело возникают большие перерывы.

— Ты знаешь, что он женат и у него есть ребенок, которого по дурости назвали Парис. — Она не стала дожидаться моего ответа. — Как это ни странно, он не врет. Такой невинной, как ты, у него, насколько я знаю, еще не было.

— Но вы же меня совсем не знаете, — возразила я.

Она проводила меня к поезду, еще в ту же ночь, подталкивая меня впереди себя по булыжной мостовой, дорога шла под горку, она купила мне билет, поднесла его к моим глазам. И на его обороте написала номер телефона.

— Если забеременеешь, позвони по этому номеру, — сказала она. — Спросишь меня. Хайдрун. Я это здесь приписала. Фамилия не имеет значения.

Дома за меня тревожилась только моя младшая сестра. Как-никак, я отсутствовала два с половиной дня. Она лежала в моей кровати, делала записи в моей тетрадке, и на ней была моя пижама. Она уже думала, что я больше никогда не вернусь и теперь ей придется быть мной. Позднее, когда мы обе уже были взрослыми, она призналась, что ей тогда этого хотелось.

Не знаю ничего о мечтах моей бабушки… — только одно досталось мне в наследство от красавицы Марии: ее альбом образцов. Мне его передала тетя Катэ, возложив на него ладонь, как будто должна была его еще и благословить. Муж бабушкиной сестры, Каспар, искушенный предприниматель, привез ей этот альбом из Вены, ведь он тогда вынашивал планы открыть в Брегенце ткацкое производство, первое в округе, и продавать ткани далеко на восток и в столицу. Это было еще до войны. Мария любила ткани, как и я их люблю, она не могла, как и я не могу удержать свои пальцы, когда перед ней, как и передо мной, окажется кусок шелкового батиста, тюля, бархата, тафты, вуали. Даже если это всего лишь четырехугольный лоскут в альбоме образцов размером со школьный ранец. Когда родилась моя мать, бабушка лежала у своей сестры в мягкой кровати, сестра присутствовала при этих домашних родах и сама без формальностей окрестила ребенка, боясь, как бы не умер некрещеным. И вот Мария лежала, откинувшись на подушки, а крохотная Маргарете, Грете — в ореховой скорлупке рядом с ней. Мария была настоящая Белоснежка: волосы темные, как чернила, щеки румяные, как кровь, кожа белая, как писчая бумага. Муж сестры привез ей альбом образцов, он всегда любовался Марией, когда она приезжала к ним. Он сказал, что это ей в подарок. Мария водила кончиками пальцев по драгоценным лоскутам и мечтала. Она мечтала уехать прочь от семьи, от детей. При этом ее не мучали угрызения совести, такой я ее вижу, погружаясь в ее мысли. Семьи как не бывало подле нее. Как будто она родилась в Вене или в Берлине, в городах, где такая, как она, не осталась бы незамеченной. Муж ее сестры привозил из Вены и из Берлина еще и книжки с картинками, их она тоже любила разглядывать. В мечтах она видела себя в Опере, смотрела вниз из ложи в партер и замечала, как люди перешептываются о ней. Она была красавица, о которой говорили. Оперу посещали дамы, и она была одной из них. Она представляла себя в платье ледяной голубизны, такой голубизны, каким бывает снежный наст под солнцем, когда он посверкивает и искрится. И ее глаза сияли бы так же, как у дам в романах. Свои пальцы, огрубевшие от стирки, она бы прятала в перчатки из атласного шелка. Или нет, ее пальцы вообще бы не были испорчены! Она же родилась в городе. А присутствует ли при ней кавалер? Звучало ли слово «кавалер» в ушах городских дам так же, как в ее ушах? Или городские дамы только посмеялись бы над таким словом? Кавалер в ее мечтах походил то на Йозефа, то на Георга; Йозеф в своем черном выглядел благороднее, но сердце ее билось для Георга. Йозеф в черном фраке был бы самым красивым мужчиной во всей Опере. И на него были бы устремлены все взоры. Да, но в своих мечтах человек имеет право быть эгоистом. Она не хотела ни с кем делить восхищенные взгляды. Она хотела, чтобы любовались ею, только ею одной. Так что она видела рядом с собой Георга. Она могла бы нежно называть его «мой Лис» — за его юмор и за его рыжину. Они приехали бы в карете к себе домой в городскую квартиру, и там она от волнения опрокинула бы на себя бокал шампанского. Она не знала, как пишется слово «шампанское». Георг стянул бы с нее платье через голову, ей стало бы немного дурно от алкоголя, и Георг набрал бы для нее ванну. Это было бы как на пышном Востоке. Она бы ничего не испортила в этой картинке. А когда она вышла бы из пара, это выглядело бы подобно явлению из облака. И Георг заметил бы: «Никогда в жизни я не видел ничего прекраснее». Мечта: прошла минута — и вот уже в нее больше не веришь. Я, придумавшая эту мечту и записавшая ее, верю в нее дольше, чем могла бы верить Мария. Я ничего не знаю о мечтах моей бабушки.

Потом Георг все-таки пришел еще раз. Но на этот раз он не встретился с Марией. Лоренц перехватил его внизу, у источника. Он там работал над своим изобретением и хотел непременно рассказать о нем Георгу.

Дело касалось проблемы с водой. Источник находился гораздо ниже уровня дома и, собственно, даже не принадлежал их семье. Просто тот, кому он принадлежал, никогда не объявлялся. Ручей стекал с горы, и еще до того, как Мария и Йозеф въехали в этот дом, уже был уложен деревянный желоб, по которому часть воды отделялась из ручья и заполняла бетонированную ванну шириной в добрых полтора метра, такой же длиной и глубиной в метр. Вероятно, это сооружение было задумано для того, чтобы поить скот. Йозеф сколотил из досок крышку. Последний участок желоба был подвижным, так что вода могла либо попадать в ванну, либо отводилась в сторону. Если присесть в ванне на корточки, можно было пустить струю воды себе на голову. Правда, вода была очень холодная, талая с гор. И в ней Йозеф мылся каждый день. Голый с головы до ног. И зимой тоже, пока ручей не замерзал. Воду, необходимую дома по хозяйству, надо было таскать наверх бадьями. Делать это никто не любил. И Лоренц хотел что-нибудь придумать. Хотя бы для того, чтобы облегчить жизнь себе, матери и сестрам-братьям, но в первую очередь потому, что такие мысли доставляли ему радость: а может ли это работать? И если может, то как? Он же видел у своей тетки в доме, насколько это удобно — иметь в доме проточную воду и электричество.

И когда Лоренц в своих размышлениях сидел у источника и соображал, глядя в небо, он увидел, что по дороге коротким путем поднимается Георг. Он побежал ему навстречу, и когда они потом уже вместе поравнялись с источником, Лоренц выложил ему свою идею: что-то вроде канатной дороги с крючьями, на которые можно было бы цеплять бадьи с водой. Тогда внизу у колодца придется стоять человеку, который мог бы подвешивать к канату бадьи с водой, а наверху должен стоять еще один человек, который станет опорожнять бадьи.

— Когда человек говорит «что-то вроде», то неизвестно, как это воплотить, — такой комментарий последовал от Георга.

Тут Лоренц примолк.

— Сделай чертеж, схему, — предложил Георг.

Лоренц продолжал молчать.

— Только не обижайся, — сказал Георг и добавил, что пришел окончательно попрощаться. И что хочет сделать ему одно предложение: когда война закончится, все наладится и отец вернется домой, а он, Лоренц, отучится в школе, не хочет ли он тогда приехать к нему в Ганновер. — Я придумаю для тебя что-нибудь хорошее. Такие люди, как ты, должны жить в городе. Там от них больше пользы. А кому здесь нужен человек с идеями?

Георг извлек из кармана кожаный кошель и передал его Лоренцу:

— Спрячь это, — сказал он, — и если случится так, что у матери будут какие-то трудности, отдашь это ей.

— Что у тебя с рукой? — спросил Лоренц.

Рука у Георга была перевязана. Катарина ведь никому не рассказала о том, что видела. Потому что она не могла это истолковать. Почему мама укусила мужчину за руку? Зачем она это сделала? Он же ей нравится. Он всем нравится. А кусают только того, кого не любят.

— Это пустяк, — сказал Георг. — Заживет.

Потом он какое-то время растерянно стоял, посматривая вверх на дом, подержал здоровую руку под струей воды и сказал, что вода очень холодная. Но из дома наверху так никто и не вышел. Он еще раз глубоко вздохнул и попрощался.

Мой дядя Лоренц отнесся к его просьбе с должным уважением, он аккуратно хранил кожаный кошель у себя, спрятав его среди своих вещей, и при каждом трудном положении, в котором оказывалась его мать, он взвешивал, не настала ли уже пора, но открыл кошель только тогда, когда и она, и отец уже умерли. Но в кошеле оказались не деньги и не драгоценности, хотя снаружи прощупывались именно так. Там была горсть красивых камешков, обломок горного хрусталя, полдюжины ракушек и одна морская раковина. И посреди этой кучки листок бумаги, многократно свернутый и затвердевший от времени в комочек. На листке было написано: «Моя любовь».

Лоренц доложил матери: мол, приходил Георг и сказал, что больше никогда не придет, так и велел передать. Тогда она дождалась, когда наступит ночь и дети уснут, и выпила тот шнапс, который припасала, чтобы промывать раны. Выпила всю бутылку до дна. Катарина, проснувшись утром, нашла мать без сознания и подумала, что она умерла. Она побежала в чем была, в ночной рубашке, с распущенными волосами, босая, по утренней темноте вниз, к бургомистру, стучалась ему в дверь двумя кулачками и кричала, что случилось самое страшное.

Бургомистр поднял Марию на руки и понес ее вниз, к источнику. Там раздел ее, опустил в бетонную ванну под струю холодной воды и держал так, пока ее кожа не посинела. Обтер ее своей рубашкой и голую отнес обратно в дом. Завернул в одеяло и положил в кровать. И потом ждал вместе с Катариной, пока совсем не рассвело. Девочка и мужчина сидели в кухне, а дверь в спальню оставалась открытой. Сегодня тебе не надо идти в школу, сказал он. Генриху и Лоренцу тоже не надо. Он послал Катарину вниз в деревню к своей жене. Велел передать: пусть придет и принесет плотный завтрак на всех. Главное — кофе. Молотый.

Но это было еще далеко не все. Отчаяние не кончилось на этом, так что поневоле задумаешься, откуда только берется так много отчаяния.

А как обстоит дело с задними мыслями? Они тоже никуда не девались, были тут как тут и только ждали своей очереди. Они терпеливы, но как только увидят лазейку, сразу же выскакивают в главное событие и меняют в нем весь ход. Хорошо бы, думал себе Георг, если бы муж красивой Марии не вернулся с войны. Тогда бы он, Георг, взял на себя всю семью и стал бы честным ее главой. И вместе со всеми переехал бы в Ганновер. Но сперва спросил бы каждого по очереди, действительно ли тот хочет переехать. И если нет, то нет. Тогда можно остаться и здесь. Диктатором-то он не был. Но вот только ни за что не остался бы он в этом маленьком домишке на краю долины, нет, там уж точно нет. Обязательно нашлось бы что-нибудь другое. Таковы были задние мысли Георга.

Лоренц догадывался об этих задних мыслях. Но он их отторгал. Этот мужчина был ему симпатичен, действительно симпатичен, Лоренц легко мог представить себе, как проводить с ним время вместе целыми днями. А вот с собственным отцом он не мог бы себе этого представить. Лоренц был словоохотлив, а отец нет. Человек, который каждый день, в том числе и зимой, обливается холодной водой, уж точно не такой, как все. И если такой человек почти никогда ничего не говорит, то его сын мало чего мог себе представить вместе с ним. Он даже не очень представлял, что такой человек любит маму. А с Георгом это представлялось легко. Лоренц внимательно прислушивался к голосу совести: а так ли приятен мне отец, как приятен Георг? Хотя бы раз отец поговорил со мной о каком-нибудь изобретении? Вот ни разу. И никогда не поговорит.

Все это оставалось втайне.

А что разыгрывается втайне, то сильнее, чем действительность. Так, Мария не увидела, что Георг приходил еще раз. А Лоренц поначалу ничего не сказал и делал такое лицо. Молча. Он делал такое лицо, будто ему есть что утаивать. Она стала допытываться, и он в конце концов сознался, что приходил Георг. И тут мать пришла в ярость. Она смахнула посуду со стола, а ночью, когда осталась одна, выпила до дна бутылку шнапса. И рухнула на пол кухни. И Катарина нашла ее там утром. И так далее, ну, про это я уже рассказала. Вообще-то мне надо было бы рассказать эту историю даже три раза подряд. Моя тетя Катэ, когда дело наконец дошло до того, чтобы рассказать, так и сделала: она пересказала мне эту историю трижды, вот буквально подряд три раза, начиная с Лоренца внизу у источника, как он увидел идущего вверх по дороге Георга, потом как Лоренц перед матерью делал загадочное лицо и как мать его допрашивала, как разъярилась, как ночью выпила весь шнапс и как потом она, Катарина, побежала вниз в деревню к бургомистру, а потом снова бегала к жене бургомистра. Она рассказывала все это монотонно до конца, рассказывала, как бургомистр принес голую мать от источника и уложил на кровать, как укрыл одеялом и как услал ее, Катарину, вниз в деревню к своей жене, чтобы та пришла с кофе. И когда моя тетя закончила, она тут же начала сначала, не поставив ни точки, ни запятой, и так три раза подряд. Без комментариев. Мою часть мне пришлось додумывать самой.

О том, что Мария с этого дня не хотела больше жить. И о том, что, если бы она умерла, меня бы не было на свете, потому что Грете, моя мать, тогда еще не родилась. Как же я могла не думать об этом.

Когда Мария снова протрезвела, ей было стыдно. Она не открывала глаза. Она придумала себе отговорку. Она хотела сказать, что якобы видела во сне, будто в Йозефа на войне попала пуля, и она от этого на мгновение обезумела, в этом безумии и выпила шнапс. Но все это было бы слишком глупо. Поэтому она держала глаза закрытыми и притворилась мертвой, силилась подолгу не дышать, но потом не выдерживала. Над ней склонялось лицо бургомистра, она чувствовала запах мяты. Он гладил ее по щекам.

Маленький Вальтер, Лоренц и Генрих стояли у кровати.

— Один из вас должен пойти вызвать врача, — сказал бургомистр, — пусть врач посмотрит, не отравилась ли она чем. Надо будет ей промыть желудок и кишечник.

Генрих должен был побежать вдогонку за Катариной в деревню и сказать почтовому адъюнкту, чтобы тот позвонил врачу. Дескать, он от волнения совсем забыл сказать это Катарине.

Генрих втянул голову в плечи и не реагировал, он боялся сделать что-нибудь не так.

Лоренц выступил вперед:

— Я пойду, — сказал он. И бургомистру: — А ты оставайся с ней!

— Это я тебе обещаю, — сказал бургомистр, как будто взрослым здесь был Лоренц, как будто он был сам себе отец.

Лоренц видел пьяных в деревне, это были сплошь мужчины, по выходным они нетвердо держались на ногах и падали, а зачастую и оставались лежать до следующего утра там, где упали. Но выдержит ли такое женщина? Его отец никогда не был среди пьяных. Он вообще нисколько не пил. Лоренц знал, об этом ходили слухи, что однажды какая-то женщина в деревне рехнулась, она утопилась со своим новорожденным ребенком в выгребной яме. А перед этим выпила бутылку шнапса. Мать тогда говорила о ней: мол, бедная женщина, не могла больше выдержать все это. Был даже такой оборот речи: «Что, достало тебя?» Так говорили, когда кто-то сделает такое, чего от него никто не ожидал. «Его достало». А что его достало? Как будто зверь какой-то его достал. Так это звучало. И теперь достало его мать?

А Генриха бургомистр просто выставил из дома.

— И Вальтера с собой возьми. Не надо ему на все это смотреть! Уйди с ним куда-нибудь. Иди с ним в гору не меньше часа. И там еще оставайтесь не меньше часа!

Врач пришел только к вечеру. Он сказал, что ничего страшного. Все пройдет. Что это всего лишь опьянение.

Для выздоровления матери требовался покой, и всю ее работу по дому выполняли дети. Бургомистр навещал ее каждый день, пока у нее на лице снова не появился румянец. Это длилось гораздо дольше, чем бывает при обычном опьянении.

Бургомистр видел того незнакомца, как тот трижды поднимался по дороге к дому Марии. Видел ли это еще кто-нибудь, кроме него, он не знал. Может быть, почтовый адъюнкт. Тот-то никому не сказал бы. Тот не сказал бы ничего, что могло навредить Марии. Когда бургомистр посещал Марию, он всегда садился в кухне напротив нее, она все еще была очень бледная. Он чувствовал себя перед ней в выгодном положении, он смотрел на Марию так, как никогда прежде, он погладил ее по шее, а ведь раньше он никогда бы не сделал ничего в таком роде, он взял ее за волосы, намотал их на руку и притянул ее к себе, все это было внове. И Мария все это снесла.

Бургомистр сказал:

— Мария, а не хочешь еще разок помыться, ты же всегда была такая чистюля, и одежда у тебя всегда была такая белая.

Теперь ее блузка была в пятнах, рубашки на детях тоже давно были не стираны. Пол подметала Катарина, посуду мыл и чистил Лоренц, в хлеву управлялся, как всегда, Генрих, но все в общем и целом имело запущенный вид.

— Кто? Был? Этот мужик? — спросил бургомистр. А поскольку она ничего не ответила, он спросил снова. Потом он расшумелся и замахнулся рукой, но ударил в воздух, он и хотел ударить в воздух так, будто бьет этого мужика. Бургомистр не был драчуном или задирой. Но он понял, в чем проблема.

— Он к тебе приставал?

Мария не ответила.

— Тебе что, нравилось, как он к тебе пристает? — И тут он сменил тон на официальный. Как будто он служебное лицо и ведет здесь допрос, в доме Марии: нравилось ли это допрашиваемой?

Йозеф ведь просил бургомистра приглядывать за Марией, и ему это было обещано, вот так бургомистр себе это и представлял.

— Объясни мне, — сказал бургомистр и теперь уже не погладил Марию нежно по щеке, а тряхнул ее за плечи. — Объясни мне всю ситуацию!

И когда она ему снова ничего не ответила, он прикрикнул на нее, вскочил и забыл все, чему учила его когда-то мать по части приличий:

— И не ври мне, слышишь, ты! Не выводи меня из терпения! Теперь-то я наконец вижу тебя насквозь! Бедный Йозеф! Все у тебя вранье! Всегда у тебя все сплошное вранье! Столько вранья, что на него уже можно купить автомобиль и разъезжать на нем по всей долине, черную машину со швейцарскими номерами, чтобы каждый думал — вот едет швейцарский миллионер. Скажи, он швейцарец? Говори! Швейцарец или нет, я тебя спрашиваю! Дал тебе денег? А ну показывай сюда! Они теперь все хапают, втираются в доверие и все прибирают к рукам!

И бургомистр продолжал трясти ее, облапал все плечи и спину. Она закрыла лицо руками и заплакала, но это только сильнее взбесило его.

— Ах, еще и плакать по нему! Это само по себе красноречиво! Она по нему плачет, это говорит мне все!

На следующий день бургомистр снова пришел на гору, постучался и сказал через дверную щель, что ему очень жаль, пусть Мария извинит его, пожалуйста, он забыл о приличиях, которым его учила мать, но все это лишь потому, что он очень за нее беспокоится.

Моя бабушка пришла в себя, поправилась. Больше не говорила о прошлом. В комнату светила луна, она лежала без сна и думала о Георге. Как же глубоко он пустил корни в ее сердце! Ведь желания никто не мог у нее отнять, потому что мысли свободны. У нее не было никого, кому она могла бы довериться. Бургомистр приходил каждый день и говорил, что смотрит, не надо ли чего, все ли в порядке. Ему так и не удалось выяснить, кто был тот мужчина. Лоренц сказал ему, что человек был из Ганновера и что звать его Георг, а больше он, мол, ничего не знает. Мать, дескать, познакомилась с ним на рынке. На вопрос, сколько раз тот посещал Марию, Лоренц сказал, что знает только про два раза.

От Йозефа пришло письмо, в котором он сообщал, что приедет в отпуск с фронта.

Двое его товарищей были убиты еще в самом начале войны. Двое из тех, что были призваны позже, тоже погибли. Четверо убитых из деревни. Об этом жены или, соответственно, матери убитых получили письменное извещение. Священник поминал павших в церкви во время проповеди. Лоренц сказал матери, что от нее ожидают, что она придет в церковь, где не показывалась при первых убитых. Мария и дети пришли, сели на задней скамье, мальчики — Генрих, Лоренц и Вальтер — тоже сидели с ней рядом на женской половине. Письмо от Йозефа было у нее с собой, в красивой сумочке, которую он ей когда-то подарил, украшенной ракушками и с перламутровой застежкой. Как будто это письмо было гарантией того, что он останется живой. Ни одного ласкового слова не было в том письме. Но она знала, как должна к этому относиться.

Что знала Мария о своем лихом солдате? Ничего. Что она знала о войне? Почти ничего. Кроме того, что женщины у себя по домам боялись. Они ведь рассчитывали на то, что мужчины еще осенью вернутся домой. И потом ни с того ни с сего двое погибли еще в начале сентября, а потом еще двое в ноябре. Когда Мария думала о своем муже, первое, что приходило ей в голову, это его пристрастие к чистоте. В грязи он был бы несчастлив. То, что на войне не получится каждый день обливаться с головы до ног водой, было ясно. И одна и та же рубашка на теле, и уж конечно же не белая. К тому же еще и жесткая как наждачная бумага. И могли он там чистить зубы? Разве не станут такого чистюлю, каким был ее муж, там высмеивать за то, что он гонится за чистотой? Она не могла себе представить, чтобы над Йозефом кто-то смеялся. Чистит ли он зубы на фронте солью? А его товарищи — как же они выглядят, как они воняют? Ведь нет же чистого нижнего белья. Ни кусочка хорошего мыла, которое пахнет лимоном и которое можно достать только через бургомистра. Но про бургомистра она даже в мыслях вспоминать не хотела. Как он расстегнул ей блузку, одиннадцать пуговиц, чтобы добраться до ее груди, и при этом шантажировал ее, говоря, что с ней будет, если Йозеф узнает о том мужчине из Ганновера. А Мария закрыла глаза и пережидала. Он наложил на ее груди обе ладони. А потом полез за пояс ее юбки, не глубоко, потому что она открыла глаза и заморгала. Этого было достаточно. Заморгала, и бургомистр испугался, спрятал руки у себя за спиной. Сколько еще, думала Мария, мне придется сносить от него, чтобы наша жизнь была легче благодаря его подачкам и чтобы он держал язык за зубами.

История гласит: все обошлось. Йозеф молча лег к ней в кровать, и она села на него верхом и ждала, когда он управится. Йозеф, отец ее детей, она останется с ним до самой своей смерти, и, чего она еще не знала, продлится это не так много времени.

Но он не был на поле битвы. То было не поле, а горы. Его битвы происходили в горах. Там они рыли себе пещеры, в Италии. Они жили в горах как в домах. Там они оборудовали себе столы, лавки, нары. Занавески — на случай, если кто-то хотел побыть один, сам с собой. Мог их задернуть. И все равно эти пещеры были как разверстые пасти глубоких закопченных каминов. И постоянно царил шум. И всякие гадости в разговорах, которые действовали ему на нервы, Йозеф никогда в них не участвовал, никогда их не вел, и дома тоже.

Он заработал денег, в поле, в горах. Чем и как, он не сказал. Он выложил перед Марией на кухонный стол пачку банкнот. Деньги были завернуты в трусы.

Он истосковался по горячей воде и по мылу, только после этого, мол, он ляжет к своей жене. Мария расстелила на кухонный пол полотенце, и он на него встал. Сперва он растерся с горячей водой, Мария потерла ему спину, потом он остриг себе ногти на ногах и на руках и отшлифовал их пилкой, потом побрился, намылился второй раз и снова побрился. Волосы у него были свежеподстрижены, специально для отпуска, ну, хотя бы это функционировало на войне. Это и еще кое-какие вещи. Йозеф неожиданно разговорился. Но лишь ненадолго. Как будто кран с водой открыли, а потом снова закрутили. Он накинул полотенце себе на плечи и голый и босой пошел вниз к источнику и уселся там в бетонную ванну. На день Всех Святых, 1 ноября, выпал снег и на некоторых местах еще остался лежать. Но холод всегда был ему нипочем.

В кровати, под боком у жены, Йозефу тяжело давалось не думать о тех двух мужчинах из деревни, убитых на войне, он только сейчас от Марии узнал об их гибели, а также о двух следующих. Он и остальные деревенские тогда попали в разные части, кто куда, их разлучили уже на следующий день после того, как они вышли из деревни. Их шляпы пережили их головы. Значит, уже четверых деревенских не было на свете.

И тело его оставалось холодным. Как будто в нем до самой серединки не было ничего теплого, как будто даже в сердце его кровь оставалась холодной. Он остался жив, и за это его мучила совесть. Он сказал об этом. А больше не сказал о войне ничего.

— При чем здесь ты? — спросила она.

— Будь на то моя воля, войны бы не было, — сказал он. — Но вся деревня, я знаю, считает меня виноватым в том, что я живой.

— С чего ты взял? — спросила она. — Мне бы и в голову никогда не пришло так думать.

— Мы на фронте это обсуждали, — ответил он. И потом добавил: — Еще посмотрим, выживу ли я. Ты права. Мне нечего стыдиться, пока не подвели черту под счетом.

На это ей нечего было сказать.

— А почему ты говоришь «на фронте», а не «на войне»? — спросила она, сама не зная зачем. На самом деле она и сама не видела никакой разницы.

— Ну, так они там наверху придумали, — сказал он. — Еще говорят «пал в бою», как будто гибель от пули означает, что человек просто шел и упал. Что-то я не видел, чтобы человек шел себе и ни с того ни с сего упал.

Он мог бы много рассказать о том, как погибают на войне. Там и речи не было о простом падении. И кто только додумался до такой глупости! Это опять же походило на то, будто открыли кран с водой. Вот только что человек стоял, а потом упал. Глупость какая. Когда идет стрельба, ты в основном лежишь, и если в кого попадает пуля, тот так и остается лежать. И вот кран с водой уже снова завернули. Мария не привыкла к таким речевым залпам у мужа. И это ее встревожило. Для нее это было верным признаком того, что он стал другим. Она боялась, как бы в нем не возникло и других перемен.

Она думала, будто это его чувство вины повинно в том, что его тело остается таким холодным. Она прижималась к нему, растирала его спину, облегала его сзади всеми своими изгибами.

— Я никак не могу тебя согреть, — сказала она.

— А я не мерзну, — ответил он.

Если хоть раз видел своими глазами это безумие. Если хоть раз видел лазарет. А ведь каждому хотелось в лазарет. Всем почему-то казалось: там стоят кровати, застеленные свежим бельем. И там есть ванна для мытья. Ванна для мытья! И душистое мыло. Душистое мыло! Но стоило кому-то попасть туда хоть раз, как он предпочитал вернуться обратно на фронт. По сравнению с лазаретом куда уютнее было в их пещерах, пронизанных сквозняками. Стоило только раз понюхать вонь лазарета. Стоило только раз увидеть там руки и ноги. Которые лежали там повсюду. Как будто их кто-то забыл. Они просто валялись кругом. И многие другие вещи валялись.

— Что там валялось повсюду? — спросила она.

— Тебе лучше не знать, — сказал он.

— Тогда давай лучше не будем говорить об этом, — предложила она.

— Да, лучше не будем, — согласился он.

Они молчали. Как будто больше не находилось ничего другого, о чем можно было бы поговорить. Он даже ни разу не спросил про детей. И если хорошенько подумать, он ведь на них даже не взглянул ни разу.

Она сказала:

— У детей все хорошо.

Как будто он спросил об этом.

— Да, — ответил он.

Лоренц подал ему руку, словно постороннему человеку. Генрих сделал все так же, как Лоренц. Только Вальтер и Катарина бросились к отцу и обняли его. Катарина хотела немедленно сыграть с ним в веревочку. Она нанизала на пальцы бечевку, связанную в кольцо, и предложила ему отнять шнурок, не стаскивая его с пальцев. Мария подсказала ему, за какое место нужно потянуть, чтобы веревочка выскользнула наружу, и он сделал это. Еще даже не успев снять с плеч вещмешок и не войдя в комнату.

— Отрезанные части тел, — сказал он.

— Лучше не надо об этом, — попросила она.

Но он продолжал говорить, а сам все еще был холодный, только постепенно согревались ладони, которые он всунул ей между ног, поглаживая волосы у нее на лобке.

— А раненые… однажды вечером они затянули хором песню… только представь себе… у каждого чего-то не хватало… у кого-то половины челюсти… но он еще мог петь…

И даже тому хотелось снова на фронт.

— А ты-то как очутился в том лазарете, какими судьбами? — удивилась она. — Ведь ты же не был ранен, ведь нет?

Он сказал, что из-за температуры. Она поднялась из-за воспаленного зуба, который у него еще до войны болел. А на фронте все воспаляется быстрее. Бывает, люди и от царапины умирают. Причем скоропостижно. Если ничего не предпринять, умрешь быстрее, чем думаешь. Вот был бы стыд и позор — умереть на войне от зубной боли. Вся деревня бы над ним смеялась.

— Зуб тебе вырвали? — спросила она.

— Да, — сказал он. — Завтра покажу.

— Что, прямо передний?

— Нет, который дальше, в глубине.

— А они это умеют, в лазарете-то?

— Еще как умеют, — сказал он.

Там вообще, дескать, самые лучшие врачи. Там, где он, всегда все самое лучшее. Лучшие солдаты, лучшие парикмахеры, лучшие зубодеры. Он был в войсках горной пехоты. Самое элитное, дескать, подразделение. Лучшего просто не бывает. Это и сам кайзер говорит.

— О нас еще долго будут ходить легенды, — заверил он.

Потом он заснул. На полуслове. Мария тоже вскоре заснула. Среди ночи они проснулись оба одновременно. И между ними опять все было так, как будто не было никакой войны. И как будто не было никакого человека из Ганновера. Мария сказала, что так хорошо ей еще никогда не было. Он сказал, что ему тоже. Уром они переспали еще раз.

— Надолго ты можешь остаться? — спросила Мария.

Он сказал:

— Мне дали четыре дня. Может, даже раньше отзовут. — И потом добавил: — Странно, что ты только сейчас об этом спрашиваешь.

— Странно, что ты только сейчас об этом говоришь, — возразила она.

Они сошлись на том, что просто соскучились друг по другу так, что совсем забыли про войну, на которую ему еще придется возвращаться. Но на самом деле это было не так — и у нее, и у него.

Когда он смеялся, была видна сбоку дыра между зубами. Но это выглядело лихо и задорно. Ей даже нравилось. Война сделала ее Йозефа еще привлекательнее. Вот представь себе!

Но в гости пришел и бургомистр, Готлиб. Он так сильно хлопнул Йозефа по плечу в знак приветствия, что Мария заметила в глазах мужа всплеск ярости, и она испугалась, что сейчас произойдет нечто такое, что она считала бы невозможным раньше, до того, как Йозеф ушел на войну. То, что он вспыльчив и может мгновенно разъяриться, она знала, но он никогда прежде не дрался. А вдруг он научился этому на войне. Но ничего такого не произошло. Итальянские войска хотя и понесли потери, говорил бургомистр, но по численности они, к сожалению, нас превосходят.

— Таково уж положение дел, ничего не попишешь, — сказал он.

Но больше этот вопрос не обсуждался.

Потом Мария видела из окна, как ее муж разговаривал с бургомистром на улице. Они говорят обо мне, сразу подумала она. Йозеф дал бургомистру какой-то сверток. Тоже, наверное, деньги, подумала Мария. На сей раз завернутые уже не в трусы. Ей было чем гордиться: ее муж даже на войне умел проворачивать какие-то делишки. Она вспомнила, как зять — муж сестры — однажды сказал ей: он, дескать удивляется, почему Йозеф не стал большим человеком. Сейчас Йозеф был одет в свой выходной костюм, она только сейчас обратила на это внимание. И засмеялась про себя: он надел свой выходной костюм в честь того, что их любовь посреди ночи и потом утром была хороша, как праздник. А теперь он осведомляется у бургомистра, была ли его жена ему верна. Допустим, бургомистр расскажет ему о госте из Ганновера и соврет, что встретил его в доме, да, в доме так рано утром, что поневоле спрашиваешь себя, уж не провел ли он здесь ночь. Допустим, бургомистр расскажет ему об этом — и что тогда? Йозеф, правда, явился с войны безоружным, но, может быть, в горах ему приходилось убивать итальянцев и голыми руками.

Бургомистр засунул сверток себе в карман, не взглянув на его содержимое. А Марии почудилось, что в свертке заключена вся ее стоимость. Ее цена. Столько следовало заплатить за то, что она была возвращена Йозефу в целости и сохранности. Ей было от этого и противно, и вместе с тем будило в ней чувство гордости.

Никто из семьи не хотел, чтобы отцу пришлось работать, ведь он приехал для того, чтобы отдохнуть. Но Йозеф делал все то же, что он обычно делал и до войны. Пошел в хлев. Похвалил Генриха. Маленький Вальтер вбежал в хлев вслед за ним, и отец посадил его верхом на лучшую корову. И все это в выходном костюме. Ей придется потом целый день этот костюм отчищать и три дня еще проветривать.

— А у вас на войне есть коровы? — спросил Вальтер.

— Лошади, — поправил Лоренц, и отец кивнул.

Еще раз пришел бургомистр, они вдвоем с Йозефом сели за стол поговорить. Насколько Мария поняла, речь шла о делишках. Может, и давеча во дворе у них тоже речь шла о делишках, а вовсе не о Марии. От бургомистра пахло шнапсом. Мария поставила им на стол угощение из приношений бургомистра. Молодое вино, сало, сыр. Потом она удалилась в спальню и принялась кроить и сметывать на живую нитку фланелевую рубашку. Которую Йозеф будет носить под жестким военным обмундированием. Она защитит его и от холода в горах. Ему это пойдет на пользу. И он будет вспоминать, как согревал свои ладони у нее между ног. Ведь он был ей в конце концов муж.

Тепло было только в кухне. Окна по утрам уже затягивались ледяными узорами, и, если нужно было выглянуть наружу, приходилось расцарапывать и отскребать иней.

Йозеф снова уехал на войну. Его вызвали уже через три дня. Обещали четыре дня, а дали только три. Шел снег. Мария смотрела ему вслед, когда он уходил вниз по дороге в деревню. Как будто маршировал прочь до самой Италии. На спине серый вещмешок, принадлежавший не ему, а кайзеру.

О том, что отец на войне отучился от ласки, мне рассказывала моя тетя Катэ. На людях он и раньше никогда не проявлял к детям нежности. А «на людях» начиналось, по его мнению, уже сразу за порогом. Хотя никто окрест не видит тебя и не слышит. Когда кто-то поднимался вверх по дороге из деревни, его было видно издалека еще за четверть часа до того, как ты сможешь услышать его голос или он сможет услышать твой оклик сверху. И тем не менее, как только отец выходил за дверь, прекращались всякие ласки, объятия и поцелуи, за дверью уже начиналось публичное пространство. Когда он пришел с войны, по рассказам тети Катэ, ласкам наступил конец и в доме. Она, Катарина, хотела обнять его и поцеловать, но он отстранился от нее и отодвинул от себя на расстояние вытянутых рук. Что было между мамой и папой в спальне, она, разумеется, не знала. Она сказала, что ей было обидно, когда отец не подпустил ее к себе. И между ней и отцом уже никогда не было так, как было до войны.

— Если все называть своими словами, ничего не смягчая, — сказала она, — то я потеряла своего папу на войне. Раньше я говорила ему «папа», а после войны уже называла только отцом.

— И что? — спросила я. — Что он на это сказал? На то, что он вдруг перестал быть папой, а стал отцом?

— Ах да, и правда, — припомнила она. — Я и забыла. Он действительно кое-что сказал на это. Теперь, когда ты спросила, я так и вижу его перед собой. И снова слышу, что он говорит. Как же все-таки интересно, что делается с нашей памятью.

— Так что же он сказал? — допытывалась я.

— Он сказал. Да, он сказал. Э, да ты теперь стала холодной личностью. Вот это и было самым странным. До войны он бы так никогда не выразился. В таком духе.

— Ты не холодная личность, тетя Катэ, — горячо вступилась я.

— Нет, холодная, холодная. Ледышка, — сказала она.

Когда моя тетя Катэ была уже далеко не юной женщиной, у нее появился ухажер, который ей, правда, не нравился, он происходил из рабочей семьи и хвастался тем, что уже в четырнадцать лет побил своего отца, загнав его под стол, а раньше все было наоборот. Кроме того, у него было гражданство Лихтенштейна. Для него это означало, что он может позволить себе что угодно. Моя тетя ненавидела насилие. Ухажер не ослаблял натиска, он грозился, что убьет ее, если она не выйдет за него замуж. Катэ поверила в это и стала его женой. Она подумала тогда: с моей-то внешностью кому я еще нужна, пойду за него. Муж из него получился безобидный, но только по отношению к ней, а со своими сыновьями он был строг и суров. О дочери не заботился. Когда один сын потерял в спортзале часы, он достал из кухонного сундука ремень и выпорол его чуть не до смерти. У этого сына был друг, с которым они играли в карты. Он мне очень нравился, потому что однажды сказал, что из меня стопроцентно выйдет что-то особенное. Я тоже хотела играть с ними в карты, и они разрешили мне, но предупредили: если я дам маху, то есть сделаю что-то неправильно, то мне придется сидеть под столом. Муж тети Катэ был кожа и кости. Он ничего не ел, только выпивал каждый вечер по десять стаканов пива. Он послал меня в табачный киоск купить «Тройку», это были сигареты без фильтра в бумажной пачке. Только смотри у меня, предупредил он, не тряси пачку, а то высыплется табак, тогда тебе будет. Я трясла, но мне ничего не было. Две мои сестры и я жили после смерти нашей матери у тети Катэ. Она взяла нас к себе в трехкомнатную квартиру в поселке бедняков в Южном Тироле. Тесноту пространства мы делили с ней, ее двумя детьми, ее мужем и двумя ее братьями — Вальтером и Зеппом — и одной из ее племянниц. Каждое утро она показывала нам у открытого — в том числе и суровой зимой — окна гимнастические упражнения, которые мы должны были повторять за ней. Я была очень ловкая, но похвалы не получала никогда. Она шила нам для школы нарукавники, чтоб не протирать на локтях платье; их я стягивала сразу за дверью и совала в портфель. Она старалась быть справедливой. Мы боялись ее вспыльчивого мужа, но он вообще не обращал на нас внимания. В начале каждого часа он слушал новости, и если в это время один из его сыновей произносил хоть слово, он кричал на него и бил его вилкой по пальцам. Тетя приютила у себя и двух своих братьев, которые разошлись со своими женами, Вальтера и Зеппа. Готовила она лучше всякого заправского повара. Меня она никак не могла понять и разгадать, по ее словам, и это было проблемой, а позднее стало проблемой и всей моей жизни. Моей младшей сестре было всего четыре года, и она писалась в постель, если среди ночи ее не разбудить и не повести в туалет. Но муж нашей тети запрещал нам ночью шастать по квартире. И мы с моей старшей сестрой сидели на краешке кровати и уговаривали малышку пописать в крынку, а у нее никак не получалось. Вечером тетя выставляла за дверь обувь всей семьи; я сидела там на коврике и чистила башмаки, мне это нравилось, потому что результат сразу был виден.

Когда тетя Катэ лежала в гробу среди цветов гибискуса, она выглядела как старая индейская скво.

Бургомистр в себе не сомневался. С тех пор, как он стал бургомистром, он каждый день драил себе руки, подмешивая песок в мыльный порошок, вычищал грязь из-под ногтей перочинным ножичком, брился в начале дня и опрыскивался одеколоном. Политик, говаривал он, а бургомистр, несомненно, является политиком, должен всегда делать выбор в пользу правильного, даже если это иногда не было вполне хорошо в духе катехизиса. Природа, для этого вовсе не обязательно быть ученым, нехороша, но вы взгляните, она во всех случаях правильна. Лежа подле своей жены, которую он чтил по всем правилам, он думал о Марии и представлял себе, каково бы это было, если бы она лежала рядом с ним нагая. Он видел Марию голой. Когда относил ее к источнику, держал ее там под водой и потом снова уносил домой. Он ставил себе в заслугу, что не воспользовался тогда ее бедственным положением. Что ему даже в голову не пришла мысль воспользоваться им. А вдруг могло быть так, думал он, что Мария как раз хотела прохвоста — такого, чтоб не упустил случая. И что тот проходимец из Ганновера как раз и был таким? Он так и видел обоих в спальне. Ложись, сказал тот. И она легла. Расстегнись, сказал тот. И она расстегнулась. Расставь ноги, сказал тот. Да неужто в ее жизни до сих пор не было такого человека, кто обходился бы с ней именно так? Оттого и напилась, когда он снова ушел. Потому что боялась, что он больше никогда не явится снова.

Бургомистр смог убедить Йозефа, когда тот приехал с фронта в отпуск, что его жена вела себя пристойно. Йозеф сказал только одно слово, когда они стояли перед домом на улице и говорили с глазу на глаз:

— И?

Бургомистр сделал вид, что вопросительный знак относится к его добрым приношениям, как будто ему даже в голову не приходит мысль, что тот может вкладывать в свой вопрос другой смысл.

— У нас всего хватало, — ответил он. — Раз в два дня я что-нибудь приносил сюда для нее и детей. Это было от всего сердца — моего и моей жены. И благодарить даже не надо.

Никто и не собирался его благодарить.

Йозеф только еще раз спросил:

— И?

Тут бургомистр сделал такое лицо, будто до него только сейчас дошло, что имеется в виду, и по-свойски ухмыльнулся:

— Со мной не забалуешь. И каждый знает, что в случае чего ему пришлось бы иметь дело со мной. А что это значит, тоже хорошо известно всякому.

Но Йозеф все никак не успокаивался. И теперь подвесил к своему единственному слову еще и второе:

— И она?

Бургомистр продолжал вести свою игру:

— Она? Что ты имеешь в виду?

— Она! — повторил Йозеф, строго, приказным тоном, которому научился в последнее время.

— Ты имеешь в виду Марию? — воскликнул бургомистр. — Чтоб Мария? Со своей стороны? — И сыграл так хорошо, что и сам натурально возмутился: — Что это с тобой случилось на фронте, Йозеф? Боже мой! Что с людьми делает война! Ты что, забыл, какая у тебя жена? Йозеф! Я всегда мог бы тебе сказать, да я и говорил тебе перед твоим отъездом: чего мне за ней присматривать? Не нуждается она ни в каком присмотре. Я могу пригодиться как защитник, но не как смотритель. Никому не придется за Марией присматривать. Разве что кому взбредет в голову к ней подкатиться. Тогда я понадоблюсь. Но кто же на это решится. Кому захочется связываться со мной. А на Марию ты можешь положиться на все сто процентов. Вот до чего дело дошло: я знаю твою жену лучше, чем ты сам? Йозеф!

Йозеф кивнул и успокоился. В следующий отпуск с фронта уже, пожалуй, не будет спрашивать. Если выпадут ему еще отпуска. А скорее всего и не выпадут. Какие еще отпуска, откуда им взяться. Снег, лавины, холода — пожалуй, враги пострашнее, чем эти поедатели каштанов итальяшки. Да и пуля неприятеля догонит, даже если и шальная.

Когда бургомистр остался с Марией один, с глазу на глаз, он ее похвалил. Как она справляется с семьей, воспитывает детей, дом в чистоте содержит. Себя саму блюдет. Он провел пальцем по краешку полки, поднес палец к ее глазам и воскликнул:

— Ничего! Ни пылинки!

Она на это только улыбнулась. Он не знал ни одной женщины, чтоб так красиво могла улыбаться. А главное — он не знал ни одной женщины, чтобы так красиво могла сидеть. И хотя все в ней было на виду, когда она сидела — особенно явственно ее тугая грудь, потому что сидела она прямо, прогнувшись в спине; ее округлые бедра, потому что сидя они были еще круглее; ее чистая шея, длинная шея, потому что голову она несла высоко, — хотя все это было так, хотя это должно было, вообще-то, приводить в безумие саму природу мужчины и обрекать его на потерю всякой осторожности, его это трогало, и он думал: все-таки лучше оставлю ее в покое. Когда она сидела, он жалел ее куда сильнее, чем вожделел. Эта кухня, все такое маленькое и тесное, но такое ухоженное до последней мелочи, почти нарядное — Мария не переносит вокруг себя ничего уродливого. Да, в голову бургомистру могла прийти даже такая мысль: смог же Господь Бог сотворить такое! И он догадывался, что Господь Бог сделал это не для того, чтобы он ее лапал. Должно быть, Мария попала в эту деревню по какому-то недоразумению, по ошибке. Один раз в своей жизни бургомистр был в далекой столице, в Вене — вот там Мария оказалась бы на своем месте. Когда она вставала с табурета и ходила по кухне туда и сюда, благочестивые его мысли испарялись, и он таращился на ее зад, как он двигался, чуть вздрагивая всякий раз, когда она опускала ногу на пол.

Еще в тот же день, когда Йозеф снова ушел на войну, бургомистр опять очутился у ее порога. Несмотря на снег с дождем и на сильный ветер он поднялся в гору. Дети были в школе. Он снял свои подкованные башмаки. В носках прошел в кухню, поставил варить кофе, который сам же и принес, чистый молотый кофе, и они вместе ели пирог, испеченный его женой.

— Я ваш благодетель, — заявил он. — Я обещал это Йозефу. А когда я обещаю, я слово держу. Но! Ни один человек в наше время не защищен от опасности, ни один, говорю тебе, ни я, ни твой Йозеф, а твой Йозеф, скажу я тебе, Мария, он славный, но не такой уж он неуязвимый, как хотелось бы, и будь я сволочь, я мог бы хоть сейчас, не сходя с места, донести на него, и он предстал бы перед военным судом и был расстрелян, но кто ж такое сделает, вот в чем вопрос, Мария, кто на такое пойдет, кто угодно, только не я, ваш благодетель.

Все это бургомистр произнес ровно, по линеечке, не выделив ни одного словечка, даже на слове «расстрелян» не споткнулся, и только в конце его речь дошла до точки. Мария поцеловала его руку.

— Не этого я хочу, — сказал он. — В конце концов, все, что я приношу, исходит от сердца. Тебе и детям. Это дело доброй воли. С Йозефом на этот счет никакой договоренности не было. Это уж точно исходит прямо из сердца. И тут гражданский поцелуй неуместен.

— Такого слова я не знаю, — сказала она и встала, что должно было послужить знаком.

— Я тебе это объясню в другой раз, — сказал он и встал вплотную к ней.

— Не надо, я не хочу, — сказала она.

Он задрал ее рукава вверх и всунул ладони в ее голые подмышки, надавил на блузку вниз и попытался дотянуться до ее груди. Но проймы рукавов были вырезаны тесно, он ругался и пытался просунуть руки. Она отпихивала его, он притянул ее к себе. Она старалась не упасть. Она боялась, что именно это и было его намерением. Чтобы потом свалиться на нее сверху. Он проехал коленом у нее между ног и задрал юбку. Она не могла высвободиться, его руки внутри ее собственных рукавов крепко ее удерживали. Она отбивалась, впала в панику, ударила его по горлу. Тогда он отпустил ее и стал хватать ртом воздух.

Он стал извиняться. Если она даст ему, только разок, тогда он оставит ее в покое и больше не будет приставать. В этом он может поклясться. В такие времена, как сейчас, это же не имеет никакого значения, если она разок ему даст, это же ничего не значит. Никто в целом мире, ни в небе, ни на земле, в эти времена не заглядывает в такую деревню, как эта, в самом конце долины, на краю света. И неужели она думает, что Йозеф там, в итальянских горах себе во всем отказывает? Туда же им в горы привозят шлюх грузовиками. Шлюхи со всего света, даже из Африки. Черные женщины, здешний мужик против этого никак не устоит. В войну все позволено. Это каждый знает. Йозеф ее в этом никогда не упрекнул бы. Даже если бы узнал. Но он не узнает. Никогда. Всего один разок! Один-единственный! После войны все будет по-другому. Война все спишет, как будто и не было никогда. Любой, самый последний солдат будет рад, если война спишет все, что он там делал.

— Я хочу только того же, что ты давала тому, из Ганновера, Мария. Больше ничего. Один разок, Мария! Только один!

Она вырвалась, убежала в спальню и подставила стул спинкой под ручку двери так, чтобы ручка не нажималась. Никаких ключей в доме «багажа» не водилось. Сперва он ломился, стучался. Потом отступил.

Когда дети вернулись из школы и все вместе пообедали, она отослала Катарину, Вальтера и Генриха наружу управляться по хозяйству и каждому задала работу — в хлеву, в сарае, с коровами, с козой. А Лоренца увела с собой в спальню и закрыла за собой дверь.

— Лоренц, — сказала она, — тебе придется за меня постоять. Этот пристает ко мне. Не спрашивай, чего ему от меня надо. Сам, небось, знаешь.

Кого она имела в виду, он тоже не спрашивал. Они сидели рядом на кровати, мать и сын. Лоренц громко пыхтел от ярости. Желваки играли у него на челюсти. Это было видно даже в слабом свете крохотного оконца. После паузы Мария сказала, что представляет дело так: когда он явится, все дети должны сидеть в кухне, пока он не уйдет, даже если он останется на всю ночь. Лоренц должен занять то место, на которое обычно садится бургомистр, и не вставать, даже если тот попросит его убраться.

— А когда мы в школе? — спросил Лоренц.

— А если ты какое-то время не походишь в школу? — спросила Мария.

— Это можно устроить, — сказал Лоренц. — Буду учиться дома.

— Я тебе помогу, — сказала Мария.

Когда вечером они опять все вместе сидели за столом — Генрих, Катарина, Лоренц и Вальтер, — она сказала:

— Сейчас Лоренц вам кое-что объяснит.

И Лоренц рассказал своим братьям и сестре то, что знал от матери, ничего не приукрашивая, ничего не преуменьшая, но и не преувеличивая.

Катарина сказала:

— Я пойду вниз и скажу его жене, она ко мне добра.

Лоренц сказал:

— Если ты это сделаешь, она больше не будет к тебе добра.

Генрих только вобрал голову в плечи. А Вальтер переводил взгляд с одного на другого и старался все запомнить. Собака и кошка сидели тут же, и казалось, что они тоже все понимают.

Во-первых: когда и где кончается «багаж»? Принадлежу ли я все еще к нему? А мои дети еще входят в его состав или уже нет? А мой муж? Во-вторых: а как у «багажа» обстояли дела со смехом, весельем и радостью?

В девушках до самой свадьбы моя бабушка была веселой и задорной, на танцах, что называется, ее могло перехлестнуть, но это случалось лишь пару раз. Правда, разговоры об этом ходили потом еще долго. Как в деревне, так и в семье. Она любила петь и неплохо умела, правда, ее сестра пела лучше. Но когда они запевали вдвоем, это всегда была радость. Они пели на два голоса. Иногда к ним присоединялась одна подруга, тогда они пели на три голоса. В такие минуты все на мгновение становились кроткими и смолкали перед этакой красотой. Муж сестры Марии был человек светский, так они говорили, он целый год прожил в Берлине и много чего мог рассказать об этом городе, известном на весь мир. Он играл на аккордеоне, и ему нравилось, когда сестры поют под его музыку, он со всей серьезностью говорил, что в Берлине у них были бы шансы. Он привез из города песню, она называлась «Крошка, ты свет очей моих».

А Йозеф? Когда он играл с детьми в кукольный театр и надевал игрушечные фигурки себе на пальцы — Петрушку на правую руку, крокодила на левую, — это было весело. Дети смеялись, Мария смеялась. Эти фигурки она сшила сама, и сшила хорошо. Она и рубашки шила, она и за деньги на заказ, случалось, шила. Йозеф менял свой голос, изображая то Петрушку, то злого крокодила, а потом становился простым папой, просто папой.

Чтоб я сама взахлеб смеялась — такое помню только со вторым моим мужем, я хохотала до слез, надрывала живот от смеха, когда он менял свой голос, подражая другим людям.

А мой дядя Лоренц? Он смеялся? Смеялся ли он по-хорошему? В моих воспоминаниях остались его тяжелые очки, они действительно были тяжелые, с толстыми стеклами, в коричневой оправе, я так думаю, это были очки, которые достались ему по больничной страховке бесплатно, или это была вещь, привезенная им из России, их точно можно было использовать как пресс-папье. Он был человеком, который всегда стоял в центре. В нем было что-то военное, при этом он посмеивался над любой униформой, даже над униформой почтальона. Когда он приезжал к нам, мой отец вставал, тяжело — из-за протеза на ноге — поднимался из своего кресла и приветствовал его:

— А вот уже и враг на пороге!

Я приносила им шахматную доску, расставляла фигуры, прятала у себя за спиной в одной руке белую пешку, в другой черную и давала тянуть жребий дяде Лоренцу. Белые начинают. Потом я заваривала чай и сервировала его. И подавала к нему сладости. Всегда. А они ни к чему не притрагивались. Никогда. Дядя Лоренц бросал в свою чашку несколько кусочков сахара, они даже не растворялись до конца. Он выпивал весь чай залпом. На донышке оставался сахар. Они играли два, три часа, говорили не так много, и потом дядя Лоренц прощался.

— Враг отступает! — кричал мой отец.

Оба очень хорошо относились друг к другу.

Я знала, что дядя Лоренц во время Второй войны в России дезертировал, примкнул к Красной армии, у него была русская жена и ребенок. Я всегда полагала, что все это должно было сказаться на нем; по нему должно быть все видно, эта склонность к приключениям; он должен был выглядеть смелым. Но нет. Он был таким, как и все мужчины тогда. О том, что он смотрит на людей свысока и большинство из них считает дураками, мне сказал отец. Но и в этом отношении они оба были заодно. От русской жены не осталось даже фото. От их общего ребенка тоже. Двое его здешних сыновей стали взломщиками, и один из них кончил жизнь в петле. Я очень хорошо помню этих близнецов. Они бывали у нас на летних каникулах, двое смышленых мальчишек, один крепкий, другой слабый. Оба так и бегали за мной хвостиком. Мой отец всегда говорил, что при других обстоятельствах Лоренц стал бы важным человеком. Оба интересовались преимущественно книгами и мыслями. Женщины им нравились, только если были умные и на одном уровне с ними. Моему отцу нравились женщины на голову ниже него.

Лоренц, мой сын — противоположность моему дяде. Он художник. Любит рисовать животных. Никогда бы не выстрелил в зверя. Однажды он ехал в метро с большой бадьей дисперсной краски, и бадья опрокинулась. Выплеснулось все. Он только пожал плечами. — пассажирам забрызгало одежду.

— Сразу же постирайте, — только и сказал он, больше ничего. И никто не возмущался.

Хотя он решительно не хотел быть таким, каким был мой дядя, мой дядя вел бы себя точно так же: даже не извинился бы.

— Кто извиняется, тот виноват, — такую поговорку мой дядя Лоренц часто повторял, иногда без всякой связи, иногда вместо «доброго утра» или «до свидания». В своей мастерской мой сын стоит перед холстом на коленях, как будто заклинает его. Или берет кисть, закрепляет ее на палке и ходит босиком по холсту, разостланному на полу. Он говорит:

— Лучше всего вообще ни о чем не думать, тогда что-то получится.

В детстве он никогда не болел. Когда я готовила еду, он играл в кухне, забившись в щель между кухонным шкафом и посудомойкой, строил башни из емкостей от лекарств. Мой дядя Лоренц тоже никогда не болел, всю свою жизнь.

Меньше всего я знала моего дядю Генриха. Если бы я сложила вместе все, что он мне когда-либо сказал, не набралось бы и на одну страницу. В детстве он очень любил лошадей. Когда ему уже перевалило за сорок, он смог себе позволить собственную лошадь. Он купил себе тяжеловоза норикера редкого окраса «в яблоках». Это была кобыла, он увидел ее на распродаже с аукциона и сразу же влюбился в нее. Очень крупное, широкое животное с лохматой шерстью над копытами. Однажды дядя Генрих мне ее показал. Я легко могла понять его любовь к этой лошади. Он выложил за нее большие деньги. Белую шерсть с черными яблоками он находил особенно красивой. Я тоже. Мальчиком и подростком Генрих был разумным и интересовался только сельским хозяйством. Его родители и братья с сестрами не возлагали на него больших надежд и ценили только его рабочую силу. Как будто он был трактор. На семейные встречи он не являлся. И о нем не говорили. Не потому, что за ним скрывалась какая-то тайна. А потому что не было никакой. К животным он был расположен больше, чем к людям. И так было всегда. Когда родители умерли, он вскоре уехал. Он был старший, девятнадцатилетний, родительский дом в конце долины продали с молотка, он нашел себе работу на фабрике. Там познакомился с женщиной. Она была еще неприметнее, чем он сам, и придавала ему уверенность, что он более ценный, чем она. Для него это было важно, но он не подавал виду. Да и вообще все это одни лишь предположения. Предположения, которые выдвигала моя тетя Катэ. У Генриха с его женой были дочь и сын. Все вкалывали и экономили, купили маленькое крестьянское хозяйство и обустроили его. Они были довольны, но изрядно уставали. Я о них мало что знаю. Собственно, вообще ничего. Одно лишь могу сказать: таким счастливым, как со своей лошадью, Генрих не был ни с кем — ни с женой, ни с детьми. Его дочь сделала хорошую карьеру в качестве переводчицы и жила в Париже, как я слышала. Но не успела кобыла дяди Генриха простоять у него в хлеву и двух недель, как наступила ему на босую ногу, и травма была тяжелой. Ступня воспалилась и почернела. Его добрая жена делала ему повязки, примочки с травами и смогла спасти ногу. К врачу он не ходил. Но после этого несчастного случая разлюбил свою лошадь-тяжеловоза. За норикером теперь присматривала жена, а Генрих — когда видел это животное пасущимся на лугу — закрывал глаза и надеялся, что лошадь это заметит и ей станет совестно. Его ступня так и осталась изувеченной и в некоторых работах ограничивала его. Поэтому почти все делала его жена. Генрих хотел воспитать своего сына так, чтобы тот помогал матери, но это не дало особых результатов, сын уставал уже с самого утра. Однажды приехала из Парижа в отпуск его дочь и привезла с собой своего сына. Она была шикарно одета, и чемодан у нее был из дорогой кожи. А сынок был хорошенький и чернокудрый. Генрих привязался к мальчику и упросил дочь оставить его; обещал о нем позаботиться, что и сделал. Сам учился вместе с ним и не сомневался, что из парня выйдет толк. Мальчик обучил деда французскому языку, и скоро они разговаривали между собой уже только по-французски. Однажды Генрих сказал своему любимцу, что тот может просить чего только пожелает сколько бы это ни стоило — денег, мол, у деда скоплено достаточно. И тогда мальчик сказал, что хочет норикера себе в собственность.

— Si je n’ai pas à le regarder[1], — сказал Генрих и, счастливый, прижал мальчика к себе.

Мой дядя Генрих примирился с лошадью, и с тех пор часто можно было услышать, как в хлеву счастливо ржут все трое — дед, внук и кобыла.

Когда бургомистр в следующий раз вошел в дом Марии, не постучавшись, не подав голоса, Лоренц сидел в кухне на том месте, куда обычно усаживался бургомистр. На коленях у него лежало ружье, одной рукой он держался за ствол, вторая лежала на спусковом крючке.

— Ну ты посмотри-ка, — удивился бургомистр. — А где мать?

— Нет ее, — сказал Лоренц.

— Это не ответ.

Лоренц только посмотрел на него хмуро, но ничего не сказал. Бургомистр уже заметил, что мальчишке тяжело выдерживать его взгляд. Время подходило к полудню, но едой в доме даже не пахло. И стол стоял пустой. Ни тарелок, ни чашек, ни масла, ни молока в крынке, ни хлеба, ни сала, ни сыра.

— Хорошее ружье, — похвалил бургомистр. — И что, ты умеешь из него стрелять?

Лоренц кивнул. Опустив голову, смотрел на него исподлобья.

— И во что же ты стреляешь?

Лоренц пожал плечами.

— В птиц?

Тот не отвечал.

— В более крупную цель?

Ответа не последовало.

— Хорошее ружье. Из такого не станешь стрелять в какую-нибудь ерунду. Вроде бутылки или чего-нибудь такого. Было бы жаль.

Лоренц крепче сжал ружье, издав невольный вздох. И выпрямил спину, а то она у него была согнута, как будто он что-то подстерегал.

Бургомистр видел страх в его глазах.

— Ружье-то больно хорошее, сразу видно, что от лучшего мастера, какой только есть в округе, — сказал он. — А ты знаешь, кто тут у нас самый лучший оружейник?

Лоренц едва заметно кивнул.

— Вот и я тоже знаю, кто у нас тут самый лучший оружейник, — продолжал бургомистр. — Это ружье Финка. А Финк — это я. А теперь, обормот, скажи мне, где твоя мать! Иначе я отниму у тебя ружье и дам тебе прикладом под зад!

— Она ушла чего-то посмотреть, — сказал Лоренц, но теперь уже дрожа от ярости.

— Ты говоришь как безмозглый, — прикрикнул на него бургомистр. Дрожь Лоренца пришлась ему по вкусу. — Может, она прилегла? Может, мне взглянуть? Куда-то, говоришь, она вышла чего-то там посмотреть? Так. Ага. А что ты сделаешь, если я тоже пойду посмотреть? Если я пойду в спальню и гляну? Что, ты меня тогда пристрелишь? Но для этого тебе надо будет как следует прицелиться. Если ты не попадешь прямо в сердце, это будет просто безобразие, ведь ты меня не застрелишь.

Ружье упало на пол. Лоренц всхлипнул и выбежал на улицу, в снег. А на ногах у него были только домашние опорки. Он побежал вниз к источнику. Потом вернулся и спрятался в хлеву, замерз там и потихоньку позвал собаку, но ее нигде не было, и он ждал, пока Катарина и Генрих вернутся из школы, тут и собака нашлась, а бургомистр уже ушел.

Вечером Лоренц доложил матери и остальным, как было дело. Ничего не приукрасил и не приврал. Он сознался, что струсил, убежал, что сожалеет об этом и что впредь такое больше не повторится. Мария на это ничего не сказала, но на следующее утро велела детям остаться дома, с ней.

— Не надо вам больше ходить в школу, — сказала она. — Вообще не надо, пока не кончится война. Всему, чему вас учат в школе, я и сама вас научу. Сидеть дома за нашим столом куда уютнее, чем в школе, а когда вам уютно, вы быстрее всему научитесь. Так уж оно есть. А считать вас научит Лоренц. Он это умеет не хуже учителя.

И, мол, пусть Катарина не возражает, что это запрещено. В войну все разрешено. В том числе прогуливать школу.

И Катарина ничего не возразила.

Когда моя тетя Катэ начала наконец рассказывать про «багаж», она уже стояла на краю могилы, и смерть уже махала ей ручкой. Именно так она об этом и говорила.

— Она уже тут стоит, неподалеку, — слова выходили из ее лица так, что губы едва шевелились. Лицо было как из пергамента, я сидела напротив нее в маленькой кухне в южно-тирольском поселке, и мне мерещилось, что позади нее кто-то стоит; этот кто-то за нее и говорит, а она ему дает лишь взаймы свое лицо. — Смерть уже тут, — говорила она, — стоит в паре метров от меня, одна нога перед другой, слегка наклонившись вперед, скелет такой, обернулась ко мне и машет: давай, мол, пора уходить.

Ей было уже далеко за девяносто. Остроносая женщина с ладными, все еще хорошей формы конечностями, на руках еще были заметны мускулы. Женщина, которая все еще работала как мужик и не думала о женщине в себе. Это было выражение моей матери: «Катарина, все-таки подумай хоть раз о женщине в себе!»

После этого я тоже пыталась подумать о женщине во мне, но у меня ничего не получалось, мне было только двенадцать лет, когда я услышала это выражение.

После смерти моих деда и бабки забота о братьях и сестрах легла на Катарину: Лоренц, Генрих и Вальтер, да еще Грете, Ирма и Зепп, которые добавились после войны, и ей приходилось готовить каждый день из того, что было, и следить за тем, чтобы все были сыты. А ведь ей еще и восемнадцати не исполнилось.

Когда Лоренца и Генриха взяли под арест за браконьерство, она хотела обеспечить им алиби.

— Клянусь Богом Всевышним на небе и святой Катариной, а также спасением моей души и спасением душ моих братьев и сестер, что Лоренц и Генрих весь тот день просидели со мной дома!

Но это не помогло. Кто же ей поверит. Кто же подумает, что она верит в Бога Всевышнего на небе или в свою святую Катарину, а тем более в спасение души, тем более в собственное. Их заперли в каталажку, Лоренцу было семнадцать, Генриху девятнадцать. А каталажкой был подвал в доме бургомистра.

Была опасность, что Лоренца упекут в тюрьму. Бургомистр перед жандармами назвал его подстрекателем.

— Вот этот, — сказал он. — Прирожденный преступник.

Катарина умоляла Генриха, чтобы он взял вину на себя, на одного себя, всю вину. Она говорила ему: Лоренц любит свободу так сильно, ему без нее нельзя, в тюремной камере он не выживет. Генрих ее послушался, во всем сознался и клялся, что ходил на охоту один.

Позднее Катэ будет внушать моей матери, Грете, чтобы не давала спуску мужчинам, а лучше всего обходила бы их стороной.

Вот такой станет Катарина. Вот такой была моя тетя Катэ.

В тот день, а было начало декабря — четвертое или пятое декабря 1914 года, тетя Катэ говорила, что дело было за день или накануне святого Николая, — дети снова оставались дома.

И хорошо, что они были при матери. Катарина, Лоренц и Вальтер увидели, как бургомистр поднимается к ним вверх по заснеженной горе. Генрих был в хлеву, задавал корм коровам и козе. Он тоже заметил бургомистра. Он бросил вилы, собаку оставил в хлеву и запер там, а сам побежал к дом. В кухне примкнул к своим собратьям и к матери.

Стояла тишина. Они дышали на оконные стекла, покрытые морозным узором, и увидели сквозь проталины на стеклах, что бургомистр остановился, не доходя до их дома. Как будто раздумывал. Поднял голову и склонился ухом, как будто прислушивался. Как будто вынюхивал что-то. За спиной у него висел рюкзак. На белом снежном фоне он походил на черную вертикальную глыбу. И вдруг он исчез. Они не видели, чтоб он уходил — ни в лес наверх, ни вниз в деревню. А просто исчез — и все, как по волшебству. Как будто это черное пятно кто-то стер с белизны снега. И словно с неба свалился — он тут же очутился посреди их кухни. В шерстяных носках. От него пахло отварной картошкой. Может, то был запах носков.

Вышло совсем не так, как это представляла себе Мария. Она-то думала, он тут же повернется и уйдет, завидев всех детей вокруг нее. Что он хотя бы детей постесняется.

Но он заорал на детей:

— Вы что, не знаете, что вас арестуют? В нашей стране посещение школы обязательно. А я здесь законный представитель кайзера! Я пришел, чтобы проконтролировать…

И чтобы они немедленно, сейчас же исчезли. Ходил по кухне туда и сюда в своих носках. Размахивал руками. Что он, возможно, так уж и быть, не заявит на них, но только в том случае, если они немедленно исчезнут. Если в какой-то семье нарушают закон об обязательном школьном образовании, то будут приняты меры, тогда детей из этой семьи заберут. Таков закон. Автоматически заберут. Против этого и бургомистр будет бессилен. И пусть никто не думает, что во время войны больше не действуют никакие законы. Как раз в войну-то они и действуют в полную силу.

И всё с такой громкостью, что слышалось эхо, отраженное от гор.

— Именем закона, растуды вашу в бога небесного душу!

Он принялся толкать и пинать детей, Катарина упала на бок. Вальтера он схватил за волосы и трепал из стороны в сторону. Генриха он ударил костяшками пальцев в голову дважды — в правое ухо, в левое, а потом залепил ему подзатыльник. Только Лоренца не посмел тронуть.

Дети выбежали из дома, похватав свои зимние вещи и надевая их на бегу, школьную сумку успела взять только Катарина, Лоренц и Генрих бежали с развязанными шнурками, Вальтер за ними вдогонку.

Мария забилась в угол за стол и выставила перед собой подушку, она бы с удовольствием взяла в руки что-нибудь увесистое, подсвечник, например, выточенный из тяжелой буковой древесины, но не посмела, опасаясь, что это разъярит его еще пуще и он вырвет этот предмет у нее из рук и ее же им и убьет.

— Так, а теперь, — рявкнул бургомистр и опрокинул первый стул. — А теперь займемся тобой, дамочка!

Моя тетя Катэ рассказывала мне, что произошло потом:

— Мы бежали — Генрих, я, держа Вальтера за руку, а потом Лоренц остановился, снежные стены по сторонам дорожки были выше него. Я ему крикнула: идем, Лоренц, а не то он на нас донесет, и нас у мамы заберут. Я тогда в это верила. Такое ведь часто говорилось. О нас говорилось. В деревне-то многие, не все, но некоторые думали про нас: вот, мол, этот «багаж» там, наверху, они там полудикие; думали-то, пожалуй, все, но некоторые говорили и вслух, мы же были почти что последние, у кого не было электричества и не была проведена в дом вода, только источник на улице, к которому нужно было еще спускаться на двадцать метров, и он к тому же нам и не принадлежал. Вот и говорили про нас: э, детей-то у них полно, к тому же отец замешан в темных делишках, не лучше ли было бы забрать у них детей, пусть бы из них хоть что-то приличное вышло. Но Лоренц ни в какую. Если хотите, бегите себе, кричит он нам — Генриху, мне и Вальтеру, — а он больше не побежит. Он убегать не станет. Повернулся и пошел назад. Пригнулся, руки в стороны расставил и отталкивался ими. А мы еще постояли. Я действительно боялась, признаюсь тебе, я даже не припомню, чтоб еще когда в моей жизни чего-нибудь так боялась. А Лоренц, про это мы в семье все знали, он способен был учинить что угодно, когда был в ярости. Я, может, Лоренца боялась еще больше, чем бургомистра. Мы так и стояли, пока не увидели Лоренца наверху, у источника, Генрих, я и Вальтер, все трое с непокрытой головой, это при минус десяти градусов, рукавичек на нас тоже не было, все осталось в кухне, так быстро мы сорвались из дома. Потом мы Лоренца уже не видели, потому что снег был такой высокий. Я сказала: идемте наверх, — и мы пошли за ним вслед. Но шли мы небыстро. Генрих тормозил. Он сказал, что Лоренц не хочет, чтобы мы там были при этом. При чем при этом он нас не хочет? — спросила я. Генрих остановился, а я, держа Вальтера за руку, пошла. Генрих мне крикнул: мол, оставь хотя бы Вальтера со мной. Мол, Вальтер слишком маленький. Слишком маленький для чего? И мы шли дальше. И тогда Генрих тоже все-таки поплелся за нами. И когда мы вошли в кухню, мы увидели Лоренца. С ружьем.

Лоренц подкрался к дому, прячась за высокими сугробами, обошел дом кругом, сзади взобрался на чердак, это было легко, потому что дом стоял на склоне, и сзади крыша почти касалась земли. Он знал, где снаружи открывается люк на чердак, стоило только сгрести снег в сторону, и тогда он влез туда. Взял там ружье и разом очутился в кухне.

— А ну беги давай отсюда! — скомандовал он. — Как следует целиться мне незачем, у меня дробь.

На сей раз бургомистр не решился на него заорать. На сей раз нет. Возможно, из-за дроби. Мария выбралась из угла и встала за спиной сына. Она положила руки на плечи Лоренца.

Лоренц поднял ружье к щеке. Это, говорит, дробь два нуля.

Моя тетя Катэ объяснила мне, что это хуже всего, если тебя убивают дробью. Она разбиралась в ружьях — не так хорошо, как Генрих, и уж тем более не так хорошо, как Лоренц, но понимала разницу между дробью и пулей и видела эту разницу на косулях, причем не раз.

— Считаю до трех, — сказала Мария. — На счете три мой сын выстрелит.

— С этого момента считается тяжкое преступление, — объявил бургомистр.

В это мгновение в кухню ввалились Катарина, Генрих и Вальтер. Тетя Катэ рассказывала мне, что застала последние слова бургомистра. Она тут же разревелась, потому что думала: теперь все пропало.

Бургомистр буквально слово в слово произнес:

— Теперь все пропало.

— Идите ко мне! — приказала Мария. — Встаньте рядом со мной! Все будет хорошо. Ничего не пропало.

— А как насчет тех чистосердечных даров, что я принес? — спросил бургомистр. — С ними-то что делать? Снова унести?

— Раз, — начала счет Мария.

— Забери их назад! — всхлипнула Катарина. — Не надо их нам. Забери их, пожалуйста, назад! Нам ни от кого ничего не надо. Лишь бы оставили нас в покое. Мы же никому ничего не сделали.

На столе лежал рюкзак, уже раскрытый, оттуда торчала палка колбасы, виднелись две ковриги хлеба и льняной мешок крупы. Как будто тут уже побывал святой Николай с дарами.

— Чем же вы жить собираетесь? — спросил бургомистр. — Снег жрать станете? С него сыт не будешь.

— Два, — сказала Мария.

Маленький Вальтер нетерпеливо выкрикнул:

— Но я хочу колбасы! Хотя бы колбасы. Я есть хочу.

— Достань ее! — распорядился Лоренц.

— Я боюсь, — робел Вальтер.

— Вытащи ты! — сказала Мария Генриху.

Генрих вытянул колбасу из рюкзака, посмотрел на бургомистра и пожал плечами. Бургомистр сделал милостивый жест.

— И остальное, что там есть, тоже достань! — приказала Мария. — Все доставай!

Извлекая одно за другим, Генрих всякий раз оглядывался на бургомистра, и тот согласно кивал.

— Да забирайте спокойно все, — сказал он. — Я же вам принес. Хлеб, колбасу, макаронная засыпка там есть для супа, а внизу еще сыр и сало, все вам. Молоко-то у вас свое. И благодарить не надо. Все от чистого сердца. Что тебе подарили, то уже не придется красть.

И он засобирался уходить. Очень медленно. Неторопливо обувался. Для этого уселся прямо на пол. Даже песню напевать принялся: «Мария сквозь терновник шла колючий».

— Давай поторапливайся! — сказала Мария.

— Что, неужто скажешь «три!» только потому, что мне трудно управиться с ботинками? — спросил он, подняв к ней голову. — А ты, юноша, пристрелишь заместителя кайзера только потому, что ему трудно управиться с ботинками?

На Лоренца он даже не взглянул. И уже начал понемногу приходить в себя, обретая прежнюю силу. Но далеко не всю. Для этого ему понадобится еще много дней. Но к Лоренцу он отныне проникся уважением на всю оставшуюся жизнь. И с удовольствием упек бы его за решетку.

Когда бургомистр наконец оказался на улице и даже скрылся у них из виду, Мария пошатнулась, и ей даже пришлось ухватиться за спинку стула; Катарина бросилась к ней, чтобы поддержать.

— Дай-ка мне попить, и все пройдет, — сказала Мария.

Но Катарина видела, что ей нехорошо, и Генрих помог ей отвести мать в спальню. И она там лежала и проспала до самого вечера.

У Марии часто кружилась голова. Ничего особенного это не значило. Иногда она даже падала. Однажды упала в церкви. Женщины держались от нее подальше. Вокруг нее образовалась пустота, и при падении она ударилась лбом о церковную скамью.

Вальтеру тоже иногда становилось плохо. Он так любил маму, что чувствовал себя плохо с ней заодно. Он просто никогда не надевал носки, так и шлепал по полу холодными босыми ногами и шмыгал сопливым носом. Лоренц отчаялся приучить его заправлять рубашку в штаны спереди и сзади, а в холод не бегать босиком.

— Нам ни в коем случае нельзя болеть! — говорил он.

Он уже и Катарину призывал к ответу, потому что это, вообще-то, была ее обязанность — смотреть за малышом. Но она ему только и сказала, чтоб не волновался, это не его забота. Он не отец.

Мария была беременна. В животе у нее росла моя мать.

В том декабре Мария каждое воскресенье спускалась с детьми в деревню, в церковь, по бокам дорожки в ту зиму возвышались сугробы высотой в два метра, а температура по многу дней держалась на минус десяти градусов, а в промежутках между морозами обрушивались бури теплого сухого ветра с гор — так называемого фёна, который разогревал воздух до двадцати градусов. Потом за одну ночь заново водворялся холод, а снегопады были такими густыми, что кучер с облучка порой не видел ушей лошади. С крыш сараев свисали такие сосульки, что могли бы сойти за мечи горных великанов. Лошадь день и ночь волочила за собой по дорогам плужный снегоочиститель, а старики, уже непригодные к военной службе, разгребали снег лопатами, колокольчики на лошадиной упряжи были слышны день и ночь, и однажды — все были уже в церкви, изо ртов шел пар, из кадильницы в руках Вальтера шел дым, с недавних пор он сделался служкой, со слезами вымолил себе право быть служкой, на коленях стоял перед девой Марией, как учил школьников священник, в церкви все были в своей лучшей одежде, женщины и девочки слева, мужчины и мальчики справа, — и тут у Марии распустился узел волос на затылке, она сняла шаль и пыталась снова подобрать и заколоть волосы. Но то, что обычно удавалось ей играючи, теперь никак не получалось. Хоть плачь. Все женщины повернулись в ее сторону. Потому что она не сдержала жалобный стон. Он был душераздирающий. Лоренц, Генрих и Катарина втянули головы в плечи.

Весь «багаж» стоял на коленях позади последней скамьи. На женской половине. Все тесной кучкой, рядышком. Еще когда и Йозеф был здесь, они все стояли и сидели в заднем ряду на женской половине, между ними и остальными деревенскими всегда оставались пустыми два-три ряда скамей. Большинство мужчин во время богослужения выходили во двор церкви, толковали о политике, курили, жевали табак и сплевывали, так что весь снег был в коричневых пятнах. К пресуществлению Святых Даров они возвращались внутрь, становились на колени рядом с сыновьями, размазывали по лицу крестик миропомазания и делали смущенную мину, как будто их застигли за чем-то постыдным. Йозеф не участвовал в дискуссиях снаружи, он оставался с семьей, всегда в церкви оставался со своими. Он не верил в небо и уж тем более в католическую церковь, духовенство считал лишними, бесполезными людьми, в святых тоже не верил, в них верила его жена, Мария-то как раз верила скорее в святых, чем в Господа Бога, который пребывал слишком далеко и сам ничего не пережил, а у святых по крайней мере были жизненные истории. Святую Катарину, например, двенадцать дней подвергали бичеванию, ее мучители не давали ей есть, но она выжила, потому что ночами к ней приходил ангел, он врачевал ее раны и приносил ей молоко и хлеб. Йозеф стоял во время литургии, опустив руки и сцепив перед собой ладони, и давал своим мыслям свободный ход. И во время пресуществления оставался на ногах. Господи, я недостоин, чтобы Ты входил под мой кров, но скажи только одно слово — и душа моя исцелится. Когда начиналась проповедь, он садился, но по нему не было видно, слушает он или нет. Галстук он не повязывал никогда. Белая рубашка — и всё. Другие носили клетчатые рубашки что в будни, что в праздники, но по праздникам строго в галстуке.

Почему мои люди всегда намеренно обособлялись? Почему? Почему они оставались на самом отшибе долины, да еще и на задах? Если они не хотели иметь никакого дела с остальными, почему тогда вообще оставались там? Ведь сестра Марии и муж сестры не раз заводили с ней разговор о том, чтобы переехать в Брегенц, построить там большой дом, организовать общее дело, в котором зять Марии отвечал бы за торговлю, а Йозеф за деньги, за финансовые службы и за махинации, необходимые в деле, за бухгалтерию. У Лоренца, такого ловкого в счете, было бы хорошее будущее, будущее в семье, рядом с отцом, а потом и на месте отца. Зять не был на войне, без него дома не могли обойтись. Он и по гражданской части был важным человеком. И располагал необходимым для этого удостоверением. И они не были плохими людьми, сестра и зять, как раз наоборот. Это и сам Йозеф не мог не признать. Зять отличался разговорчивостью, ну и что такого, по сравнению с Йозефом все говорили слишком много. Зять был удачливый и порядочный человек. Йозеф это признавал.

Хотя в целом он придерживался того мнения, что удачливость и порядочность — это две вещи несовместные.

Когда Мария была беременна моей матерью, она часто обращалась к святым. Она в это время много молилась, судя по воспоминаниям моей тети Катэ. Молилась по большей части Божьей Матери, тем более что Божья Мать была ее святая заступница. Матери с матерью было о чем поговорить. Про святого Лоренца она узнала с опозданием, и он казался ей зловещей личностью: его поджаривали на решетке, а он лишь смеялся над своими палачами. Если бы она знала эту историю раньше, она нарекла бы своего сына другим именем. Про святого Генриха и святого Вальтера она никогда не слышала. Моя тетя Катэ говорила, что ее мать не очень-то корила себя за это. А если и корила, то лишь изредка. По большей же части все, что было связано с религией, затрагивало ее мало.

— Катэ, — сказала я (думаю, что начиная с ее семидесятого года жизни я уже больше не называла ее тетей, а звала просто по имени), — Катэ.

— Что?

— Хочу тебя кое о чем спросить.

— О чем?

— Но ты только не сердись.

— Ну чего ты мнешься! Спрашивай!

— А ты на сто процентов точно знаешь, что моя мама родилась от вашего отца?

— На этот вопрос тебе следовало бы ответить хорошей оплеухой! — Таков был ответ.

— Хорошо, — сказала я. — Сейчас я услышала то, что и должна была услышать. А теперь я спрошу тебя еще раз о том же самом: была ли моя мама твоей стопроцентной сестрой?

— Стопроцентно! — сказала тетя Катэ. — Ты стопроцентно одна из нашего «багажа».

Да, да, продолжала она говорить, уж она знает, что там творится в моей дурной голове. Что, мол, наша мама потому стала вдруг такой богомольной, что у нее была нечистая совесть.

— Ведь именно так ты думаешь?

— Да, приблизительно так.

— Но это полная чушь!

— А с тем рыжеволосым немцем из Ганновера у нее ничего не было?

— Нет.

— Откуда ты можешь знать?

— Да вот как раз и знаю. И точка.

Когда-то давно, когда Мария и ее сестра были еще школьницами, Мария рассказала сестре о своей мечте: когда-нибудь она переживет большую любовь, такую сильную, что оторвет ее от земли. А без такой большой любви жизнь женщины, мол, ничего не стоит. Сестра же Марии смотрела на дело несколько прагматичнее. Мужчина, дескать, должен предложить женщине хорошую жизнь, сказала тогда эта юная особа, а большего, мол, женщина не может ждать от мужчины. А под хорошей жизнью она понимала жизнь, лучшую, чем была у нее до этого. Ну это уж очень скромно, ответила на это Мария. Когда ей было семнадцать, к ней посватался Йозеф. И она была довольна этим мужем, он улучшил ее жизнь. Не экономически. Он был даже беднее, чем Мария в своем родительском доме. Экономически Йозеф был для нее понижением уровня. Но он придавал другую ценность человеку. Хотя он никогда об этом не говорил, да он и не смог бы, не был он красноречив и не имел в запасе столько слов, но по всему, каким он был и как себя держал, становилось понятно, что человек не измеряется только тем, что бренчит у него в карманах. И в этом аспекте он улучшил жизнь Марии. Правда, это был довольно странный аспект, сказала ей на это сестра. С такого аспекта сыт не будешь. Нет, не будешь, согласилась Мария.

Кроме того, она любила Йозефа и была до него охоча, но если бы он не вернулся с войны, она подалась бы к Георгу в Ганновер. Хоть пешком, если понадобится. Ну вот таким она была человеком и никаким другим! В ее доме не висело по углам ни одной паутинки, ни одного клубка пыли не свалялось под кроватью, не было ничего жирного и липкого, никаких вонючих носков, никаких пропотелых рубашек. Она завела самый большой порядок, какой только можно было помыслить.

На Рождество 1914 года Йозеф еще раз приехал домой, последний раз в ту войну. Внезапно. В деревне были солдаты, которые еще ни разу не получили побывку. И их жены были в отчаянии. Одна вообще не получила от своего мужа никакой весточки, ни одной. И даже не знала, живой ли он. Были солдаты, которые и за четыре года не заслужили отпуска, они ушли воевать за кайзера и монархию, а когда вернулись домой, кайзер был уже мертв, а монархия упразднена. А Йозеф получил уже второй отпуск за полгода. В целом считалось, что Йозеф и на войне как-то устроился со своими делишками. Но никто не мог бы сказать, что это могли быть за делишки такие, позволившие беднейшему крестьянину беднейшей деревушки во всей монархии обратить себе на пользу гигантскую военную машину кайзера.

Почтовый адъюнкт притопал по снегу, вызвал Марию и помахал ей письмом. Официальным сообщением жене солдата. Точнее говоря, это было не письмо, письмо бы он никогда не прочитал, заверил ее адъюнкт, этого ему не позволили бы приличия и долг, а эта бумага поступила открытой, без конверта. Йозефу, мол, по жеребьевке выпал отпуск на родину. Так и было написано. Напечатано на машинке. И закреплено печатью.

— Они что, разыгрывают это как в лотерее? — спросила Мария.

— Я тоже впервые слышу про такое, — сказал адъюнкт, запыхавшийся от подъема в гору, но счастливый. — Всегда узнаешь что-то новое. Как говорится. Но хорошие новости усваиваются быстро. Разве не так?

Мария все еще не могла поверить:

— Значит, чисто случайно?

— Так точно.

— Раз уж смерть случайна, пусть и отпуск выпадает по жребию?

— А меня что, должна мучить совесть, что я не на войне? — спросил адъюнкт.

— Вот уж точно нет, — сказала Мария. И после этого, преодолев стыд, добавила: — А можно попросить тебя об одном одолжении? — и отвернулась, чтобы не видеть, как кровь бросилась в лицо адъюнкту. — Хочешь зайти на минутку?

Она и не знала, что бы такое ему предложить. Потому что у нее ничего не было. Совсем ничего. С тех пор как бургомистр больше не приносил своих даров, запасов никаких не оставалось. Раз в неделю она посылала Генриха или Катарину в деревню, чтобы купить хлеба. Немного денег у нее еще оставалось. Случалось, что продавщица из лавки, Эльза, совала Катарине в рюкзак вторую ковригу хлеба. Над кухонным столом свисала на веревке с потолка шкурка от того сала, которое бургомистр оставил в последний раз. Об эту шкурку дети натирали корочку своего хлеба. Хотя бы ради вкуса.

Адъюнкт расслабил свой галстук и расстегнул воротник. В кухне было тепло. Дров на топливо было достаточно. Уж лучше голодно, чем холодно. Такой девиз был у «багажа», и этот девиз дожил и до меня.

— Пообещай мне, что никому не скажешь?

— Обещаю тебе, — ответил почтовый адъюнкт.

— Я отваживаюсь так говорить с тобой, — сказала она, взяла его руку и крепко ее сжала, — потому что считаю тебя порядочным мужчиной.

— Спасибо, — сказал адъюнкт. — Но есть наверняка и другие, не хуже меня.

— Нет, других нет.

— Тогда еще раз спасибо.

— Ты наверняка думаешь, что я это сейчас говорю лишь потому, что чего-то хочу от тебя.

— Нет, я так не думаю, — сказал адъюнкт.

— Я прошу у тебя милостыню.

Он все еще не понимал.

— Больше у меня ничего нет.

Все еще нет.

— Больше нечего есть.

Он все еще не понимал.

— Детям и мне — нам нечего есть, — сказала она, подавляя свое нетерпение. — У коров есть сено, у козы тоже. У нас же ничего нет. Собака добывает себе прокорм сама, не знаю, откуда, кошка тоже. У нас есть только молоко. И когда Йозеф на Рождество придет с войны, нам нечем будет его…

— Для меня это честь, — торопливо перебил ее адъюнкт. Это было благородно с его стороны. Он избавил ее от необходимости еще подробнее описывать положение дел.

На сей раз Йозеф пробыл всего два дня. А если точно по часам, то всего сутки с половиной. Он был изможденный, какой-то другой, чужой, маленький, робкий, усталый, худой, почти не говорил, к жене не ложился, не замечал, что она беременна. А она тоже не сказала. Она была на втором месяце. Он никого не хотел видеть, кроме семьи, так он сказал. Яркий свет причинял ему боль. Разве что свечкой подсветить, так-то будет лучше. Вопреки своим привычкам не стал тщательно мыться. Все казалось ему лишним и избыточным. Дорога домой, по его словам, была долгой, но добрался он хорошо. Ехал поездом. А больше ничего и не говорил. Дети держались от него на отдалении. Когда он снова уехал, казалось, что его тут и не было. Остались разве что отпечатки в снегу от его грубых солдатских сапог. Мария теперь с трудом могла припомнить, каким ее муж был до войны. Это казалось ей плохим знаком.

Но в сочельник, вечером 24-го, у них на столе было жаркое. Свиное жаркое. А к нему картофель и квашеная капуста. И бутылка вина. И сушеные груши. Все от адъюнкта. Мария благодарила его со слезами. Они потекли у нее, как у артистки на сцене. Как по команде. Об этом она когда-то читала. И это выражение запомнила. Как по команде. Они с сестрой подростками упражнялись в этом. И у сестры никогда не получалось. А у Марии получалось. У сестры все кончалось судорожным смехом. Мария припомнила это, когда адъюнкт явился с санками, которые тянул за собой на веревке через плечо. Санки были нагружены мешочками, полными добра. Сверху это добро было накрыто холстиной, чтобы никто не видел, что там. Она подала ему руку и долго не отнимала ее, твердо глядя ему в глаза и отдав слезам приказ течь, и они потекли. Тут и глаза доброго человека увлажнились слезами. Лучшей благодарности для него и быть не могло. Слезы Марии были самым лучшим рождественским подарком.

Йозеф и на этот раз привез денег, он отдал их Марии и велел их сберечь. Она сшила для каждого в семье по льняному мешочку и распределила по ним деньги, отцу досталось больше всего, а детям по возрасту. Для себя она ничего не хотела. Эти мешочки она положила под рождественскую елку. Ее срубил в лесу Генрих. Верхушка упиралась в потолок. На ветках висели фигурки, вырезанные из бумаги, которые дети с Марией вечерами раскрашивали цветными карандашами. Карандаши Катарина одолжила у школьной подруги. У нее самой был только синий карандаш. Зажгли шесть свечей — по одной на каждого члена семьи.

— Красиво, — сказал Йозеф. — Очень красиво. У нас тоже поставили елку. Почти такую же красивую.

Мария не расспрашивала.

Когда Йозеф снова уехал, Мария спрятала мешочки с деньгами под доской пола. А сверху на нее поставила елку.

И еще одно, важное! Она испекла сладкий пирог для святого вечера, ведь адъюнкт привез и сахар, и муку. И немного дрожжей с рождественским приветом от своей матери. И горстку изюма. И сливочное масло.

Они хотели все вместе пойти к заутрене — Йозеф, Мария, Генрих, Катарина, Лоренц и Вальтер, — но вернулись в дом, слишком много нападало снега, а в сочельник, 24-го, плужный снегоочиститель по деревне не ходил, по крайней мере, не добрался до их окраины, где кончалась долина. Пение под елкой далось им трудно, потому что ни Катарина, ни Генрих, а уж тем более Лоренц не знали слов песни «Тихая ночь, святая ночь», один только Вальтер знал их наизусть. Йозеф стоял, опустив руки и сцепив перед собой ладони. Как он обычно стоял в церкви. И по нему не было видно, о чем он думает. Вальтер играл с младенцем-Иисусом из гипса, фигурка упала на пол и разбилась. И в этом Мария тоже увидела плохой знак.

На прощание супруги обнялись. Но Мария не набралась смелости сказать мужу, что беременна. Она написала ему об этом в письме на фронт. Он написал в ответ, что вряд ли ему еще раз дадут отпуск. И что он рад ребенку. И что его товарищи выставили по этому случаю шнапс и поздравили его. И если родится мальчик, он хотел бы, чтоб его назвали Йозефом, как отца.

До окончания войны отец больше не был дома. Изредка адъюнкт приносил письмо от него. И тогда Мария отдавала ему свое письмо на фронт. Письма от Йозефа редко были длиннее четырех строк. Что у него все хорошо. Что ей не надо за него беспокоиться. И как дела у детей. И что он ждет не дождется, когда же кончится война и они снова станут полной семьей. Что у кайзера дела обстоят тоже хорошо. Об этом писалось в каждом письме. Это означало, что солдаты обязаны были упоминать это. А если не напишут, то получат взбучку. Отвечала она так же коротко.

Скоро стал виден живот. Вскоре уже каждый житель деревни имел случай хотя бы раз увидеть живот Марии Моосбруггер. Откуда взялся этот живот? Люди высчитывали. Время отпусков мужа было сочтено с точностью до часа. Учитывалось и состояние мужчины, пришедшего с фронта. Встречно подсчитывались и дни, благоприятные и неблагоприятные для зачатия. Добавлялось еще и то, и это. И результат выпадал не в пользу Марии.

Дважды приходил священник. Первый раз один, второй раз не один.

В первый раз он сказал:

— Почему ты никогда не приходишь исповедаться, Мария?

Она пожала плечами. Она не пригласила его присесть к кухонному столу. А священник полагал, что для духовного лица всегда зарезервировано место в каждом доме.

— Не хочешь ли ты исповедаться прямо сейчас? — спросил он.

— Прямо здесь, в кухне? — ответила она вопросом.

— Милость Господня простирается всюду.

— Нет, я не хочу исповедаться.

— И что, нет ничего, в чем ты хотела бы покаяться, Мария?

— А вы знаете, в чем я могла бы покаяться? — спросила она.

Стоп! Здесь я должна прерваться. Об этом разговоре между моей бабушкой и священником в семье упоминалось много раз. И у каждого наготове была своя версия, ведь никто не знал точно, что там было. Мой дядя Лоренц, например, утверждал, что его мать отчитала попа и поставила его на место. Я думаю, это было его предположение, потому что сам он на ее месте именно так бы и поступил: отчитал попа и поставил его на место. Он придерживался того же мнения, что и его отец: что все это духовенство есть лишнее, бесполезное звено человечества. Дядя Генрих рассказывал, что мать плакала, только плакала. Он вспоминал, что мама — он и взрослым называл Марию мамой, один из всех, остальные говорили о ней как о своей матери, — что мама в то время с утра до вечера только и делала, что плакала. Значит, плакала и тогда, когда явился священник. Он, Генрих, предполагает, что священник оценил ее слезы как признание вины. Тетя Катэ вспоминала, что священник, который остался у нее в памяти как особенно неприятный тип, раскричался на мать, призывал на ее голову силы преисподней и хотел принудить ее к признанию, что дитя у нее в животе зародилось от другого, не от отца. И тогда мать указала духовному лицу дорогу вон из дома. Отсюда и пошла от священника злая месть.

И еще кое-что рассказала тетя Катэ: что Вальтер, самый младший, ему как раз было в то время шесть лет, побежал вдогонку священнику и остановил его у источника, да, остановил его, потянул за его черную рясу и закричал на него так, что было слышно и в доме:

— Ты плохой! — кричал Вальтер на священника. — Ты будешь гореть в аду!

На следующий день священник снова объявился, на сей раз не один, а вместе с парнем, которому он приказал принести из сарая лестницу, влезть по ней и оторвать деревянное распятие, закрепленное у входной двери, поддев его ломиком. Мария в доме притаилась с детьми в темноте на своей супружеской кровати, все жались друг к другу, даже Лоренц заполз матери под бок, теперь и ему было страшно. И хотя они все вместе не так уж и стопроцентно верили в небо и во все, что там есть наверху, они все-таки видели сейчас опасность, исходящую оттуда, а не только те опасности, что были на земле.

— Не надо было тебе бежать за ним и говорить ему, что он будет гореть в аду, — шепотом сказал Генрих.

И Вальтер шепотом ответил:

— Но я же знаю, что он попадет в ад.

Мария прошептала:

— Никто из нас ничего не знает про ад.

— А я знаю, — настаивал на своем Вальтер.

Весть разлетелась быстро, и уже не было в деревне никого, кто не знал бы про Марию, про ребенка у нее в животе и про расчеты, которые выпадали не в ее пользу. Ходили злые пересуды. Многое припомнили «багажу». И делишки отца, про которые толком никто ничего не знал. И ненормальную красоту жены. И привилегии отца как солдата, потому что, во-первых, он был все еще жив, а во-вторых, уже дважды получал отпуск с фронта. И более чем заметные способности Лоренца в счете, которые затеняли даже самого учителя: якобы Лоренц мог в уме складывать трехзначные числа. В волшебство уже больше никто не верил, но и со счетов все это никак не сбросишь.

Стали расспрашивать бургомистра насчет «багажа». Но тот ничего не говорил. В конце концов перед войной он был тесно связан с Йозефом. Опять же, делишки. И то, что он делился с ними со своего стола, тоже было известно. И можно было усомниться в том, что он делал это просто из любви к ближнему. Может, он как-то зависел от Йозефа. Опять же, делишки. И пусть же наконец объяснит, что за делишки такие.

— На это я вам ничего не скажу, — заявил он.

— Почему же ничего?

— Потому что ничего, дурень ты этакий!

— Потому что, видать, много знаешь?

— Да и знал бы, не сказал, дурень ты этакий! Да что ж вы за свора такая! Просто клубок ядовитых змей! Вы все вместе не стоите одного плевка Йозефа!

Про то, что Вальтер погнался за священником и остановил его, тетя Катэ, к сожалению, рассказала мне только тогда, когда ее брата уже давно не было в живых. Я говорю «к сожалению», потому что уже не могла выразить моему дяде восхищения. Я люблю вспоминать его. Он был самый веселый из всего «багажа». Он утверждал, что женщины его любили и хотели, всё ему прощали, и он мог получить любую, какая приглянется. На мой вкус он не был красивым мужчиной. Может быть, с годами идеал меняется. Он был рослый, плечистый, с атлетической фигурой, хотя никаким спортом не занимался, с тонкой веснушчатой кожей, с рыжими волосами, со светлым пушком на груди, на руках и на тыльной стороне ладоней. Работал он не так много, как его братья, часто уходил в загул. В жены себе взял полную женщину с красивым лицом, которая вскоре еще растолстела. И разонравилась ему. У них было пятеро детей, жили в неоштукатуренном доме. Его угораздило влюбиться в женщину, которая выходила на панель. И это он находил идеальным. Ему никогда не приходилось перед ней отчитываться или оправдываться. А его законная жена завела себе любовника, который посещал ее часто и без всякого стеснения, он был торговым агентом, и ему было уютно с толстой женщиной. Это она научила меня танцевать фокстрот. Когда моему дяде Вальтеру прискучила проститутка, он передал ее дальше своему младшему брату Зеппу. И тот на ней женился.

Братья никогда не говорили между собой о прошлом. Это были мужчины, выросшие прямо из земли, и погибали они тогда, когда им больше нечего было ждать.

Катарина училась в школе с удвоенным рвением, с удвоенной быстротой и накрепко всё запоминала. Учитель ее уважал. Он говорил ее соученикам, что Катарина в конце концов не виновата, что ее мать потаскуха.

— Вот именно так, буквально, он и говорил, — рассказывала тетя Катэ, сплевывала и злобно шипела, но на слух это звучало не так, как изрыгают вековые проклятия, а так, будто сердится ребенок: — Вот ведь паршивый пес! Говорил это перед всем классом, что наша мама потаскуха! Надеюсь, его за это поджаривают там, внизу!

Она стояла перед классом, когда учитель так отзывался о ее матери. И не смела поднять глаза от пола. Одноклассники — мальчики и девочки — старались к ней даже не прикасаться. В гардеробе они вешали свои пальтишки подальше от ее куртки. У нее была одна подруга, которая ей тайком подсовывала кусочки сдобной плетенки и писала записочки, что хорошо к ней относится, но не может это показать.

Для Генриха тот год был последним в школе, он уже отучился. В классе он всегда держался тише воды и ниже травы, и то, что ему приходилось чувствовать на себе вражду от других, глубоко его ранило.

Мария таскала Вальтера на руках, хотя он был уже тяжелый и скоро должен был идти в школу, и прыгала с ним по кухне так, что в ящиках все громыхало — таким образом она надеялась устроить себе выкидыш, но опоздала с этим. Она была уверена, что родит девочку, потому что ее совсем не тошнило. Тошнота у нее была только с мальчиками. С Катариной у нее кружилась голова, но дурноты не было. Как будто выкидыш спас бы ее от злых слухов.

В июле она послала Лоренца к своей сестре с настоятельной просьбой, чтоб та приехала и забрала ее к себе, речь идет, мол, о жизни и смерти. Лоренц пустился в путь утром, в четыре часа, и в полдень уже был у тетки. Дядя запряг лошадь, и вечером Мария уже была у сестры. В хороших руках. Мягко укутанная, горячим чаем напоенная. С кусочком шоколада на тарелке. Лоренц, Катарина, Генрих и Вальтер оставались дома одни. Мария родила на свет девочку. Там же она была и окрещена, без формальностей, что допускается в случае угрозы жизни младенцу. Крестила сестра Марии, потому что священник отказался. Нарекли девочку Маргарете. Через неделю Мария была уже дома.

Война шла уже третий год, и хорошо не было уже никому. Адъюнкт и его мать уже мало чем могли помочь. Собственно, вообще ничем. Яблоками летом. Вишнями, но вишни у Марии были и свои. Ему было так стыдно из-за этого, что он уже не смел показаться Марии на глаза. Она сама пришла к нему. Он спрятался, сделал вид, что его нет дома. После этого она уже не ходила в деревню. Однажды к ней в дверь постучались, снаружи стояли мужчина и женщина. У него шляпа была надвинута глубоко на лоб, у нее так же низко повязан платок, и поначалу она их не узнала, когда отодвинула занавеску на кухонном окошке. Она боялась, что ее снова обругают, обвинят, осыплют проклятиями, и не открыла. Села на пол в кухне, чтобы ее не было видно, если мужчина вдруг подсадит женщину к окну. Грете она прижала к себе и велела ей замереть, что вовсе и не требовалось, она и без того были тихая. Впоследствии оказалось, что то были доброжелатели, которые хотели только сказать Марии, что считают ее порядочной женщиной и не слушают подстрекательств священника.

Однажды священник спросил со своей церковной кафедры, а где же, мол, «багаж» — они ведь всегда сидели на последней скамье. Но не все в деревне находили хорошим то, что священник проповедовал со своей моралью. Какой-то мужчина — потом оказалось, что его никто не знал, — крикнул прямо посреди проповеди:

— Да хватит уже! Наслушались!

А второй, хотя и не кричал, но пробормотал, что лучше было бы священнику заткнуться. По крайней мере, Йозеф и Мария были свои, местные, а священник приехал незнамо откуда.

Они голодали. И было их теперь шестеро, не считая отца.

Маленькая Грете была простым ребенком. Плакала редко, беспорядка не учиняла. Росла у мамы на руках. Мама сажала ее себе на бедро, где та крепко цеплялась за нее, или брала к себе на колени, расстегивала вязаную кофту и потом застегивала ее за спиной и за головой ребенка.

— Это твой домик, — говорила ей.

Для Катарины она была вместо куклы. Грете позволяла делать с собой что угодно. Она ласково улыбалась и заглядывала в глаза своим братьям и сестре. Вальтер складывал из газеты наполеоновскую шляпу, надевал на нее и поправлял ей волосы. Генрих вырезал из длинной кровельной дранки посох с головой наверху, он был мастеровит в таких вещах, и вложил эту палку в ручку Грете. И она восседала с ней посреди кухонного стола, серьезная, тихая, нежная. А Катарина спросила у мамы, не одолжит ли она ей тот красивый красный отрез на платье, нет, она ничего не будет из него шить, а сделает для Грете королевскую мантию. Она обложила ребенка на кухонном столе подушками с трех сторон, это был трон. А сверху задрапировала красной тканью. Мария берегла этот отрез, чтобы когда-нибудь сшить из него платье. Но красивое платье себе не шьют, когда на столе ничего не бывает, кроме картошки и тюри из муки. Кроме того, отрез был подарком бургомистра, и об этом ей не хотелось думать.

— Ты наша королева, — приговаривала Катарина. Грете не было тогда и трех лет. — Скажи: «Я королева!»

Грете говорила:

— Королева.

— Скажи: «Королева Грете».

— Королева Грете.

— Она это снова сказала! — с ликованием кричала Катарина матери.

Моя мама была королевой Грете. Но она совершенно точно не хотела быть королевой, она не хотела быть заметной, хотела, наоборот, быть невидимой. Когда я думаю о ней, то всегда представляю ее лежащей в постели с книгой. Она лежит в гостиной на диване, утопая в пуховом одеяле как в облаке. Она была больна, она почти всегда была больна. Она то и дело лежала в больнице, потому что из нее удаляли какой-нибудь кусочек. И она все больше худела. В больнице мы ее не навещали, это было слишком далеко. Она ничего не готовила, кроме шоколадного пудинга с кусочком сливочного масла. Мы жили в доме отдыха для инвалидов войны, наш отец был директором этого дома. Он и сам был инвалид — отморозил ногу в России. Ехал там зимой в кузове грузовика. Мы, его семья, жили в доме отдыха бесплатно. Повариха готовила отдыхающим, а заодно и нам. Как господам.

Наша мама лежала, окутанная своим пуховым облаком, и читала книгу. Автором книги была Сигрид Унсет, и на обложке была ее фотография: женщина с косой, уложенной венком на голове. Выглядела она красивой, немного полноватой, но такими тогда были женщины, так говорила наша мать. Та тонкая книга начиналась с фразы: «Я была неверна своему мужу». И я эту фразу запомнила. Мама читала вслух, но мы мало чего понимали в действии романа. Моей сестре было девять лет, а мне семь. Вокруг нашей матери могло происходить что угодно, ей ничто не мешало, как будто она вообще отсутствовала.

В одном документальном материале я читаю: «23 октября 1956 года в Венгрии разразилось первое в Восточной Европе вооруженное восстание против советской власти и коммунизма. Вторжение советских танков моментально превратило это восстание в освободительную борьбу за национальную независимость».

Венгерские беженцы получали тогда приют в нашем доме отдыха для инвалидов войны. Все было переполнено, не было ни одного свободного стула, ни одной свободной кровати, а на иную кровать приходилось по целой семье, и они размещались на ней как придется. Использовалось каждое свободное местечко. На кухне тогда управлялись три поварихи. Валил пар от отварных макарон, разлетался брызгами жир. Кухонные девочки-помощницы чистили овощи и салат. Каждое утро к дому подъезжал грузовик, из него выгружали продукты и уносили в подвал. Мой отец стоял рядом и записывал в блокнот все, что поступило.

Наша семья, до этого просторно занимавшая пять комнат, теперь теснилась в двух, своей кухни у нас не было, еда поступала на кухонном лифте, оттуда мы ее забирали и ставили на свой стол. Еда эта не могла быть вкусной: наша мать говорила, что готовить на столько людей надо специально учиться, а наш персонал был временным. Я говорю «наш персонал», как будто он имел к нам какое-то отношение.

В коридорах сидели мужчины, женщины и дети, мячи летали туда и сюда. Мы с любопытством выглядывали из нашей двери, но выходить не решались. Все было чужое. Венгерские мужчины ходили в тренировочных штанах, и когда они сидели в коридоре, то казалось, что они ждут, когда начнется матч, в котором они должны играть. Стояла вонь нестираной одежды и сигаретного дыма. Мама страдала от этого. Она зажигала свечи и снова их гасила. Она раскладывала в сторонке на просушку еловые ветки, а когда они высыхали, подносила к ним спичку. Она любила запах как свежей, так и сгоревшей хвои.

Я нашла в своей шкатулке со старыми реликвиями фотографию — на фото я стою посередине между двумя другими школьницами, мы все трое в купальниках. Мы ровесницы, но я меньше всех ростом. То было время, когда наша мать подолгу лежала в больнице, и когда нас фотографировали, я наверняка думала о ней. Мы не знали, как там она, мы не знали, что она скоро умрет, и когда она умерла, мы не могли в это поверить. Чужие люди гладили нас по голове и говорили:

— Ах вы, четверо сироток!

Это было очень неприятно. Мы еще недавно навещали ее в больнице, и она выглядела оживленной, прямо-таки эйфоричной. Но потом ей стало плохо, и нас выпроводили из палаты. Теперь я знаю, что такое бывает от морфия.

В нашем классе собирали с каждого ученика по два пятьдесят на венок, для меня это было мучительным стыдом, я готова была выпрыгнуть из окна, чтобы только не знать этого. Лучше было бы мне тогда умереть и улететь вместе с ней на небо.

Когда Грете умерла, все ее братья и сестры были еще живы, королева Грете ушла первой. И когда это случилось, ее сестры и братья, а также мы, ее дети, две мои сестры и брат, словно выпали из мира, как будто мы не знали, что она была больна, как будто не было болезни, которая вела к смерти, как будто не было и смерти. Этот день мне никогда не забыть: одна подруга рассказывала мне про свою собаку, которую ей подарили. Она непременно хотела мне ее показать. Сейчас же. Немедленно. Мне пришлось сперва провожать ее домой, полюбоваться там собакой и потом снова бежать к моей тете, чтобы поспеть к обеденному столу. Мои сестры и я жили тогда у тети Катэ, потому что наша мать лежала в больнице. На обед была отварная картошка с морковью и кусок говядины, который перед этим вываривался в супе, и его сухие волокна застревали в зубах. Это была суббота. Когда я пришла домой, мои сестры бились головой о стену, тетя Катэ плакала, роняя слезы в суп, а я не знала, что случилось. Да, и тогда они сказали мне шепотом. Наша мама умерла.

— Умерла наша Грете.

И потом опять была зима. И у них опять ничего не было. Даже шкурки от сала, которая свисала бы в кухне с потолка. Последняя картошка была уже непригодна в пищу.

На улице шел снег. Он валил так густо, что из кухни уже нельзя было разглядеть источник. Лоренц шел из школы. Время было к вечеру. Он стряхнул снег с волос и отложил свои школьные вещи в кухне. Молча кивнул матери, у которой, как всегда, сидела на коленях Грете. Катарина делала с Вальтером домашнее задание. Лоренц пошел в хлев, сказал Генриху, что сам все сделает, а Генрих пусть, дескать, идет в дом и прихватит с собой дров для печки. К этому времени Генрих уже во всем слушался младшего брата. Он свистнул собаку и удалился с ней. И ничего не спросил. Лоренц выждал. Топал ногами, чтобы не замерзли. Он хотел дождаться, когда тень от горы накроет долину сумерками. И тогда сделал то, что накануне ночью продумал в малейших деталях. Он заранее к этому подготовился, еще с утра приготовил пару толстых носков и припрятал их в сарае, а к ним еще толстые рукавицы отца, вторую рубашку и длинные кальсоны, которые обычно он никогда не надевал, они казались ему гнусными, другого слова он и подобрать не мог. И теперь здесь, в сарае, он все это надел на себя, в том числе и шапку с ушами на теплой подкладке, тоже отцовскую. Сел на оглоблю ручной тележки и обулся в горные ботинки, опять же отцовские, они были ему велики, но не очень, со второй парой носков в самый раз. Под конец надел на плечи большой рюкзак, пропахший плесенью, который давно не использовался, потому что неоткуда было тащить столько вещей, сколько не уместилось бы в меньшем рюкзачке. И потопал прочь от дома по узкой, проторенной колее в снегу мимо источника вниз, к проезжей дороге. По ней он вошел в деревню, опустив голову от снега, который валился с неба, и прошагал ее всю насквозь до последнего двора на другом ее конце. При этом он громко насвистывал песню, некоторые куплеты даже пел, на улице в это время уже никого не было, но если бы кто ему встретился, Лоренц бы с ним поздоровался, прямо-таки внаглую, громко и отчетливо, так он себе замыслил. На тот случай, если кому-то придется потом про него вспомнить, то не как про человека, который крался, стараясь быть незаметным. А, это Лоренц из «багажа», какой он сегодня веселый и жизнерадостный — так должен был про него подумать встречный человек. Кто весел, тот безвреден. Но никто ему не встретился. В такой-то снежный буран никто и носа из дома не высунет. Но вдруг кто, может, выглянет из окна. Кто-нибудь наверняка смотрит из окна. Пусть видит его, безвредного и, несмотря на плохую погоду, жизнерадостного.

В последнем доме на краю деревни жил его школьный товарищ, единственный, с кем Лоренц время от времени общался. Более того, он был ему очень даже симпатичен, но в моем дяде Лоренце еще с тех пор укоренилось убеждение, что он должен держаться от всех подальше, а значит, ни к кому не должен привязываться. Вот и к Эмилю тоже. Хотя Эмиль был ему все-таки симпатичен. Лоренц помогал ему решать примеры на счет, и тот благодаря ему не раз получал хорошие оценки. Когда Лоренц подошел к дому, было уже темно. Он постучался в дверь железным кольцом.

Открыла мать Эмиля. Лоренц быстро стянул с головы шапку. Чтобы она его сразу узнала, а не спрашивала, кто это, и не пугалась.

— Чего тебе? — спросила она, не называя его по имени.

Он это воспринял как оскорбление. И ответная злость взорвалась у него в горле, но он ее затормозил у кадыка. Сглотнул и принял такой жизнерадостный вид, на какой только был способен. И сказал, что дома не нашел свой учебник по чтению, наверное, Грете его куда-то засунула, такая девчонка, все утаскивает, и потом не найдешь, уж завтра-то он его точно найдет, но уже только после школы, а ему к завтрашнему дню надо прочитать две страницы, а в чтении он не особенно силен, вот кто-то силен в счете, а кто-то в чтении, и он предпочел бы лучше читать, чем считать… и так далее. Он говорил то, что заранее продумал накануне ночью и все это про себя проговорил. И пускай это была лесть, именно на нее он и рассчитывал. Он знал мать Эмиля и знал, что она удивляется его способности хорошо считать, но и завидует, потому что ее Эмиль слаб как раз по этому предмету. И он правильно рассчитал, что ей будет приятно, если он притворится, что, со своей стороны, завидует Эмилю из-за его способности хорошо читать.

— И я хотел спросить Эмиля, не одолжит ли он мне до завтра учебник по чтению.

То, что рассказывалось в деревне о семье Лоренца, было не из самого лучшего, а как раз наоборот. Некоторые этому верили, некоторые не верили. Но и тем, кто верил, показалось чересчур то, как повел себя священник, как будто он был господином над самим Господом Богом. Да, дети «багажа» ходили в школу когда им вздумается, да, когда хотели. Это плохо и заслуживает критики. А Мария ничем особо не заморачивается и в деревне больше не показывается. Это, конечно, спесь. Отец Эмиля уже не раз вправлял своей жене мозги, чтобы она сдерживала свою фантазию, откуда, мол, ей что знать, и если мать «багажа» выглядит лучше других, да что там, выглядит лучше всех, это еще не причина для того, чтобы злобствовать. Зато причина о ней лишний раз поговорить, ехидно отвечала ему жена, мол, хотя бы поговорить, и то радость. Но срывать с дома крест даже она бы не стала.

— Погоди, — сказала женщина Лоренцу.

Он опять не был назвал по имени и не был приглашен в дом, и это он снова воспринял как оскорбление. У него перед носом закрыли дверь. А снег шел такой, что за те несколько минут, что он стоял без шапки, у него на волосах образовался белый покров. Не всякого нищего заставили бы так стоять перед дверью. Он мерз, постукивал ботинками один о другой. Эмиль высунул голову из двери и протянул ему книгу и яблоко в придачу. Собака, светлой масти, тоже просунула нос между коленом Эмиля и косяком двери и дала Лоренцу себя погладить, смирная собака, ни на что не годная. Лоренц сунул книгу себе за пояс на животе, натянул поверх нее вязаный свитер и потопал прочь.

Он шел своей дорогой. Если они смотрят мне вслед, они увидят, что я иду своей нормальной дорогой, ровно посередине торного пути. Его следа уже не было видно, его уже занесло. Когда он скрылся из вида, а это было еще раньше, чем он дошел до домов, которые ближе к деревне стояли кучнее, он залез на забор у дороги. Этот забор был уже почти не виден, заваленный снежной горой, насыпанной плужным снегоочистителем. Он спрыгнул в снег на другой стороне и утонул в нем по грудь. Выбрался через поле вверх к лесу, летом это заняло бы у него не больше пяти минут, а теперь на это понадобилась четверть часа. Последний крутой участок перед лесом он полз на четвереньках. Лес был густой, и снега меж стволами было мало. Он перевел дух, встал на колени, обхлопал себя от снега, отряхнул шапку и рукавицы. И потом пошел по лесу назад, к дому, в котором жил Эмиль и его семья. Хлев и сарай были пристроены к дому сзади. В комнате не могли ни видеть, ни слышать, что происходит в хлеву или в сарае.

От края леса до хлева было не больше десяти метров. Но через лощину, в которой скопилось много снега. После первого же шага Лоренц поскользнулся и ушел под снег с головой. Когда он выпрямился, над ним все еще был толстый снежный покров. На мгновение им овладел страх, даже паника, что он может задохнуться. Он греб руками так, будто должен был поплыть. Снег набился ему за шиворот, лицо горело от холода, он продолжал грести, бил вокруг себя, задерживал дыхание, и в конце концов его голова оказалась на поверхности. Никогда мне отсюда не выбраться, подумал он. Но продолжал пробиваться, пока не добрался до сарая. Под навесом крыши он счистил снег с одежды, с шапки и рукавиц. Он был измучен, ног своих выше ступней совсем не чувствовал, как будто их не было. И легкие болели. Самое бы время ругаться, но он не мог себе это позволить, он знал, что если начнет ругаться, то все, он пропал.

И тут он услышал над собой: «Фью-ить, фью-ить, фить-фить! Фью-ить, фью-ить, фить-фить!»

На низкой крыше хлева сидел зяблик. Лоренц его не видел, но он умел различать всех птиц по голосам.

— Лети домой, а то замерзнешь! — тихо сказал он.

Белочка выскочила к его ногам, откуда-то из сарая.

— И ты беги домой, а то замерзнешь, — сказал он и этому зверьку.

Склон вниз от леса просвечивал белизной сквозь падающий снег. Никакого следа не было видно. Он-то никак не рассчитывал, что ему придется пробиваться под покровом снега, а теперь подумал, что это было хорошо. Никто не обнаружит его след. Никто его не заподозрит. Так мой дядя Лоренц обдумывал дело, когда прошлой ночью лежал рядом со своим братом Генрихом в кровати: если я пойду к Эмилю, совершенно официально, и подольщусь к его матери, то никто не догадается, что вором был Лоренц Моосбруггер. Потому что никто не посмеет пойти на такую наглость. Даже никому из «багажа» не приписали бы такую наглость. Но если я не покажусь им на глаза, а они просто заметят, что у них что-то украдено, тогда первое, что они подумают — это был кто-то из «багажа», а именно Лоренц. Даже если бы это был не я, они бы так подумали. Эта история с учебником по чтению была хорошим отвлекающим маневром. Легче всего отвлечь человека тем, что льстишь ему. Такой мыслью моя дядя Лоренц гордился. Над этим он, как рассказывала мне тетя Катэ, мог смеяться до самой смерти.

Он проник в сарай, оттуда в хлев и затем прокрался в подвал дома. Там с потолка свисали большие куски свиного сала, там на полках штабелями стояли круги сыра, запасенные на зиму, им было чего запасти; там стояли банки с заготовками, груши, яблоки, квашеная капуста, консервированная тыква, консервированное мясо, сливовый компот, вишневый. Все, что он мог взять, он совал в рюкзак. Пока тот не стал таким тяжелым, что он едва мог его поднять. Потом он прополз по туннелю под снегом через лощину к лесу, в горку и шел по лесу параллельно деревенской улице, тащил свой неподъемный рюкзак, и ему приходилось иногда останавливаться, чтобы перевести дух. Наверху, где заканчивалась торная дорога, к которой примыкал подъем к их дому, он вытоптал в снегу яму и сложил туда свою добычу. Потом с пустым рюкзаком проделал обратный путь по заснеженному лесу, пока не поравнялся с домом Эмиля.

Пять рейсов проделал в эту ночь Лоренц до дома родителей Эмиля. Он обчистил всю кладовую с запасами, не оставил там ни одной закатанной банки. Забрал сыр, колбасу, хлеб. И небо продолжало сыпать снег, заметая все его следы. В свою последнюю ходку он засунул в рюкзак трех кур. Для них он еще за несколько дней до того сделал загородку в своем хлеву позади коров. Когда он наконец управился, было уже два часа утра. Его пальцы уже можно было зажимать в тиски, он бы ничего не почувствовал. До кровати он уже не смог добраться. Рухнул в кухне на полу. Не раздеваясь, как был. С ватной шапкой на голове, в двойных рукавицах, в горных ботинках отца на ногах.

Но школу назавтра не прогулял. Рано утром не дал матери никаких объяснений, где был и что делал. И Мария не допытывалась. На своего Лоренца она могла положиться. Все, что он делал, он делал ради своих. Он попросил ее погладить утюгом учебник по чтению, книжка, мол, помялась, а она чужая, и сегодня он должен ее вернуть хозяину. Она наполнила утюг горячими углями, накрыла книгу платком и прогладила, после этого учебник был как новенький.

После школы Лоренц распорядился братом и сестрой, чтобы помогли ему перетаскать запасы из снежной ямы. Укрытие в доме Лоренц тоже продумал заранее. На тот случай, если кто подумает, что дом родителей Эмиля ограбил кто-то из «багажа». Но либо никто не додумался до такого предположения, либо — если и додумался — испугался решимости «багажа» настолько, что зашорился и предпочел смотреть в другую сторону.

Моя тетя Катэ рассказывала, как ее брат однажды сказал ей, что мама на другой день смотрела на него таким взглядом, что ничего лучшего он потом не испытал за всю свою жизнь. И никогда Мария не была красивее, чем в тот день. И он никогда в жизни не был счастливее, чем в тот день. Всю вторую половину дня он проспал на лежанке у печки. У одной из краденых куриц оказалось сломано крыло, Мария отрубила ей голову, ощипала и сварила из нее суп. Она обернула ноги спящего сына в подогретую шаль и укрыла его одеялом. Вечером у них был праздничный ужин. Лоренца больше ничему не надо было обучать, он знал, как выжить. И никто к нему не приставал, никто.

В ноябре 1918 года война закончилась. Но Йозеф вернулся домой только к Рождеству. Бургомистр к этому времени уже не был бургомистром. Бургомистров уже вообще не было. И в деревне никто не знал, как управляться с государственными полномочиями. Все исхудали. Солдаты, вернувшиеся с войны, поседели, даже те, кому не исполнилось еще и тридцати.

Йозеф вызвал бургомистра на улицу.

— Что скажешь обо всех этих пересудах? — спросил он.

Йозеф не поседел, у него отросла борода по грудь, и вид у него был устрашающий. Глаза провалились и были как пустые подставки под яйцо, в них горел какой-то огонь, прежде никогда не виданный. Вернувшись, он поздоровался с детьми, а на жену даже не взглянул. И на маленькую Грете не взглянул. Он уселся у источника в ванну, по краям которой уже лежал снег, и тер себя большой щеткой, которую привез с собой. Свежие вещи для себя он тоже привез, гражданскую одежду, клетчатую мягкую рубашку из тонкой фланели, новую, вельветовые брюки, тоже новые, с уже вдетым коричневым кожаным ремнем, итальянский пиджак из ткани в елочку, тоже новый. Все новое. Повязал галстук, который подходил к клетчатой рубашке так, будто обе вещи были специально подобраны одна к другой опытной рукой. И рюкзак был новый, не обычный из парусины, а из кожи, из мягкой кожи. Кто дал ему все эти вещи, где он их купил, а если купил, то на какие деньги, об этом никто не спрашивал, а сам он никому не рассказал. Как совершенно новый человек, он спустился в деревню и вызвал бургомистра.

— Ну так как?

— Что как?

— Сам знаешь, о чем я. О том, из-за чего священник крест с дома содрал. Вот что!

— Что ты имеешь в виду, Йозеф? Что ты ходишь вокруг да около, говори уже!

— То, что суразёнок не от меня. Вот что я имею в виду.

— Кто сказал?

— Так или нет?

— Ты хочешь что-то узнать, — сказал бывший бургомистр, которого теперь звали просто Готлиб Финк. — Я тоже хочу кое-что узнать. Как нам быть? Разве мы не должны отвечать на вопросы друг друга? Итак, мой вопрос: кто сказал?

— Встретился мне один, еще в Инсбруке, он и сказал. Я его не знал. Он сказал, что все знают. Даже он знает. А он нам вообще никто. И даже он знает.

— А от кого же может быть маленькая Грете? Ты даже имя ее не можешь произнести? Она тебе ничего не сделала. От кого еще она может быть?

— Это я тебя спрашиваю. Как раз тебя я об этом и спрашиваю, бургомистр.

— Я больше не бургомистр. Я Готлиб Финк и больше никто.

— Тогда я спрашиваю тебя, Готлиб Финк. От меня суразёнок или нет?

— Хотя ты и вернулся с войны, Йозеф, и хотя война, как известно, не делает человека лучше, а как раз наоборот, и хотя Маргарете всего лишь дитя и не более того, но она все же человек, и у нее есть имя, и мне бы хотелось, чтобы в моем присутствии ты называл ее не суразёнком, а по имени. Ее зовут Маргарете, она же Грете.

Так я представляю себе это — так мне хотелось бы представлять это себе, — что Готлиб Финк именно так разговаривал с Йозефом Моосбруггером. Тетя Катэ пережила всех своих братьев и сестер, и до тех пор, пока она не осталась одна на свете, я все откладывала свои дознавания. Впрочем, я бы никогда не стала использовать это слово. Это тетя Катэ их так называла: дознавания.

— Ты хочешь ко мне приехать, чтобы опять вести свои дознавания? — спросила она меня по телефону.

И тогда я сказала:

— Да. Я хочу до всего дознаться. Разве запрещено выяснять, откуда ты происходишь.

И можно ли мне ее навестить.

А если уж она решилась все рассказать, она делает это очень живо. На самом деле живо. Я имею в виду буквально. Она рассказывает так, будто люди, о которых она говорит, всё еще живы, более того: так, будто эти люди ведут свои речи прямо тут, у нее на кухне в южно-тирольском поселке.

Я спросила:

— Что сказал мой дед, когда вернулся с войны и увидел маленькую Грете, мою мать?

И тетя Катэ:

— Что он сказал? Да что он скажет? Ничего он не сказал. Он пошел вниз в деревню и вызвал Финка из дома.

— И что он сказал Финку?

И она:

— Да что он скажет Финку? Что, мол, за разговоры идут? Вот что он ему скажет.

— И что ему ответил Финк?

— Да что ответит тот Финк? Он скажет: это еще что за разговоры? Я и представить себе не могу, чтобы он сказал что-то другое. А папа — что он может сказать? Он скажет: дескать, поговаривают, что суразёнок не от меня. А Финк ему ответит: не говори про дитя суразёнок. У ребенка есть имя, ее зовут Маргарете, Грете. И тебе, Йозеф, придется заново этому учиться, если ты пришел с войны. Вот что скажет ему Финк, ничего другого я и представить себе не могу…

Моя тетя Катэ так и расстилает передо мной этот разговор между Йозефом и Готлибом Финком. Не так, как будто бы она при этом присутствовала. А так, будто это происходит прямо сейчас. Такая у нее была манера. Вот что я называю живым.

И из разговора получилась одна большая, действительно большая ложь. Тетя Катэ была уверена, что эта ложь не была запланирована, сам черт ее наворотил без всякой подготовки.

Она, дескать, не знает, что это въехало в Готлиба Финка, сказала тетя Катэ. Как будто долгое время между ним и Йозефом все было то так, то эдак, Йозеф был настроен враждебно, во-первых, он в это время, сразу по окончании войны, был враждебен ко всему и всем, так было с большинством солдат, но он был враждебен еще и отдельно по отношению к Готлибу Финку, потому что тот, если слухи верны, недоглядел за его женой. Таким образом, Йозеф привлек его к ответу, да к тому же резкими словами, иначе она это себе и представить не могла, сказала тетя Катэ. Готлиб Финк ему ответил.

— А что ты себе думаешь, Йозеф, — сказал Готлиб Финк, который до конца войны был бургомистром. — Ты как думал? Ты думал, что отдал Готлибу приказ — и тот его исполнит. Я никогда не слышал от тебя просьбы, Йозеф, и никогда не слышал спасибо. До этого господин никогда не снизойдет.

— Не надо читать мне доклад, — сказал Йозеф. — Я хочу знать только одно, а именно: был ли тут немец, который заходил к Марии в дом? Было ли такое?

— И вот господин вернулся с войны, — продолжал свое Готлиб Финк, как будто его никто не перебивал, — и теперь играет полицейского, который вправе вести допрос. И говорит мне тут про немца. И полагает, что я, будучи тогда бургомистром, совсем забыл смотреть тут за порядком. Что я должен был удержать немца и не пустить его к Марии.

— Значит, приходил?

— Нет, — сказал бургомистр. И это была первая ложь. Он ведь знал, что мужчина из Ганновера бывал наверху в доме. Он это видел своими глазами. И он повторил: — Нет, в доме наверху он не был.

— То есть, никакого немца вообще не было?

— Был, немец был. Но у Марии не был.

— Но он и есть, как говорят, отец суразёнка, — сказал Йозеф.

— Повторяю тебе еще раз, — повысил голос бургомистр (может, он даже схватил его за шиворот его нового пиджака с рисунком в елочку), — ребенка зовут не суразёнок, а Маргарете, Грете. И нет, отец не немец.

— А кто же тогда?

И на этом месте, считала моя тетя Катэ, на бургомистра нашло, накатило, ничего другого она и представить себе не могла. Это была большая ложь. И что она не могла себе представить, чтоб Готлиб Финк намеренно высказал такую большую ложь. Скорее всего именно черт его попутал ни с того ни с сего, внезапно.

Готлиб Финк, бывший бургомистр, сказал:

— Ребенок от меня. Грете — это мой ребенок. Маргарете моя дочь.

И он, продолжая все это говорить, отстранил от себя Йозефа и одновременно схватил его, теперь, может быть, и впрямь за шиворот его изысканного пиджака в елочку. И моя тетя Катэ, которая за всю свою жизнь так и не определилась, есть ли Бог, была уверена, что и следующие слова Готлибу Финку подсказал сам черт, не иначе:

— А ты как думал, Йозеф? Вместо того чтобы встать на колени на родную землю и благодарить Господа Бога, что ты выжил в этой распроклятой войне, не лишившись ни руки, ни ноги, ни глаза, ты приезжаешь из Инсбрука, где какой-то придурок подсадил тебе в ухо эту блоху, и обвиняешь меня. А я вот у тебя спрошу, откуда на тебе такой отменный пиджак? Откуда такие брюки и ремень из двойной кожи? Да, у меня наметанный глаз на такие вещи. Ты оставил под мой присмотр жену, хорошо. А я что, кусок бревна, по-твоему? Вот уж не знал, что я полено. Я живой человек, мужчина к тому же. А твоя жена, Мария, не дай Бог тебе ее пальцем тронуть, хотя тебе это ничего не стоит, она что? Она кусок деревяшки? Она женщина. Ты думаешь, самовластный солдат, только что отлученный от войны, что такая женщина принадлежит тебе одному? И взглянуть на нее никто не смей? Так и думает самовластный солдат, только что отлученный от войны. Мужчина хороший муж, когда он может присмотреть за своей женой. Вот я, например, это могу. А ты нет. Даже если ты сейчас скажешь, что это не твоя вина, факт остается фактом. Я не потерплю никаких сплетен, мне можно говорить в таком тоне. Я защищал твою жену, я защищал ее от злопыхателей и от голода, кстати, об этом я прошу тебя не забывать. Но от мужчины во мне я не мог ее защитить. И на этом закончим, Йозеф! Иди домой и веди себя как мужчина, который может отвечать за свою семью!

Так, должно быть, обстояло дело, сказала тетя Катэ, другого она и представить себе не может.

Какое-то время — может, до Пасхи, а может, и не так долго — Мария и Грете спали в супружеской кровати, а Йозеф в кухне, на лежанке у печи. Какое-то время Йозеф не разговаривал с Марией. Свои делишки он теперь проворачивал без Готлиба Финка. Зато часто ездил новым омнибусом в Л., к своему свояку. Нередко оставался там и ночевать. Но вскоре он снова спал в супружеской кровати. И ничего не говорил, когда с ними спала Грете. Только чтоб не лежала посерединке, в ямочке. Ее имя он так и не произносил. Ни разу. И никогда, ни разу не взглянул на нее. И никогда не заговорил с ней, ни единого словечка не сказал. Делал вид, что ее в доме вообще не было. Никто из ее братьев не осмелился заговорить об этом с отцом, даже Лоренц. Катарина нянчилась с девочкой, но в основном та держалась за юбку матери. Скоро Мария опять была беременна. Она родила девочку и назвала ее Ирма. Теперь Мария чаще стала ходить в деревню. В лавке разговаривала с Эльзой и другими женщинами, и никто не заметил бы разницы между нею и остальными. У ребенка были черные глаза, и все говорили, что она очень похожа на мать. Мария на это помалкивала, полагая, что говорят люди одно, а думают другое. Йозефу она поклялась своей жизнью и жизнью своих детей, что Грете его дитя и что по-другому и быть не могло, разве что вдруг Господь Бог решил испробовать на ней после Девы Марии еще одну беременность без мужчины. Он ей не поверил. Она рассказала ему все. Что мужчина из Ганновера заговорил с ней на ярмарке в Л., чтобы спросить дорогу. И она ему отвечала, а люди-то видели, и из этого родился слух, который по военному времени простер такую тень по всей деревне. И что Готлиб приставал к ней, она тоже рассказала, и что она едва избавилась от него. Про Лоренца она не рассказала — что он защищал ее с ружьем в руках. Не рассказала и о том, что он воровал ради семьи. Она видела, как Лоренц боится своего отца. Он не боится никого и ничего на свете, думала она, только своего отца.

И опять Мария забеременела, на сей раз ее тошнило и рвало каждый день, и она похудела, а когда расчесывалась, на гребне оставалась полная горсть волос. То был мальчик. Его окрестили Йозефом. Так пожелал его отец. Но всю жизнь его звали уменьшительным именем Зепп.

Марии, моей бабке, было тридцать два года, и к этому времени она родила на свет семерых детей.

А потом она заболела. У нее раздулся живот, и она кричала от боли. Йозеф велел вызвать по телефону врача. Тот установил, что у нее слепая кишка не на той стороне. Мария умерла. Через месяц после появления первой боли.

А спустя двенадцать месяцев умер и Йозеф. От заражения крови. Он поранился, когда колол дрова. Под конец, когда он в своем черном костюме лежал на лавке у печи и уже не мог встать, его лихорадило, пришел бургомистр. Сказал, что ночью на него снизошли духи и грозили ему, что будут терзать его день и ночь до самой смерти, если он не скажет правду. А правда состояла в том, что с Марией у него ничего не было, он хотел бы, но Мария его отвергла, не дала ему ни искорки надежды, да, ни искорки, ни ему, ни тому человеку из Ганновера, Мария была самой верной женой, какая только жила на земле со времен Матери Божьей, и Грете есть дитя Йозефа, самое что ни на есть.

Тетя Катэ рассказывала, что ее отец слушал и кивал. Понимал ли он что-то из того, она не знала. На следующий день он умер. И они, дети, остались одни: Генриху было девятнадцать, Катарине восемнадцать, Лоренцу семнадцать, Вальтеру тринадцать, Грете семь, Ирме три, Зеппу два года.

Дети сидели на родительской кровати, все рядком, в ногах у них лежала собака, на коленях у Грете мурлыкала кошка, за окном чирикали птицы. Была весна. В щели задувал духовитый теплый ветер фён. Лазоревка проклевала прогалину в круге из семечек, Катарина насыпала для черных дроздов мелко нарезанных яблок; малиновки и зяблики замерли от ужаса, когда налетел ястреб. Сойка склевывала с веранды рассыпанную сухую лапшу. Потом все стихло.

— Когда поет дрозд… — сказала Грете, но замолчала, как будто в голову ей пришла какая-то другая мысль.

Вальтер и Грете были белокурые, с тонкими волосами, и среди своих темноволосых братьев и сестер казались как будто из другой семьи.

В этих стенах еще обитали родители; кровать и матрац, сложенная одежда матери сохраняли ее запах. Можно было подумать, что сейчас она оденется и выйдет из спальни. Новую одежду отца, только не черную, примерил на себя Генрих, потому что ему так велела Катарина, но он чувствовал себя в ней неуютно. Она бы лучше подошла Вальтеру, но была ему пока что велика. А можно мне взять мамин платок с бахромой, попросила Ирма, он пахнет мамой.

Лоренц наблюдал за охотниками. Крался за ними по следу. Хотел знать, когда они идут на охоту. И как долго там остаются. Он хотел охотиться с Генрихом и Вальтером в другое время. Речь шла только о прокорме. Это были слова тети Катэ: «Речь тогда шла чисто о прокорме».

У Лоренца было ружье, сработанное Финком. Оно было его собственностью. Никто больше не претендовал на него. Генрих и Вальтер должны были загонять на него дичь. Он убивал косулю или серну, а Генриху и Вальтеру доставалось завернуть добычу в холстину и отнести домой. А Лоренц шагал рядом с ними, не убирая ружье на плечо, а неся его в руках наготове. Зайцы тоже годились на стол. Какие птицы были съедобны, а какие нет, Генрих не разбирался. Можно ли есть дроздов? Их было легче всего добыть. Они сидели в траве и смотрели в дуло ружья. Хищные птицы были несъедобны, это ясно. От воробьев мало толку. А голубей здесь не водилось. Лоренц грезил оленями, и пару раз они попадались ему на расстоянии выстрела. Рога оленя он сберег бы и таскал их за собой, куда бы его ни бросила жизнь. Знать бы ему, что жизнь заведет его во время Второй войны в Россию, где он дезертировал и основал свою вторую семью, он бы сказал: «Рога беру с собой!» Но не довелось моему дяде Лоренцу пристрелить ни одного оленя.

Попадались ему на расстоянии выстрела и охотники. Они кричали и махали ему руками.

— Эй ты, из «багажа»! — кричали они. — Слышь, ты, из «багажа»! Здесь наша делянка!

Тогда впервые его окликнули по уличному прозвищу их дома. Это значило: уважают! И: они ожидают, что он будет вести себя подобающе. И что он уже показал себя заслуживающим уважения. А если бы он украдкой сбежал, его бы не уважали. И он поднял ружье, приложился щекой к прикладу и прицелился в них.

— Эй, Багаж! — крикнули они. — Сегодня стреляем мы!

Это могло означать только одно: завтра можешь стрелять ты. А что еще это могло означать? И еще это означало: мы здесь равны, больше нет никаких «мы» и «вы», теперь мы на одном уровне, только вы стоите на одной стороне, а мы на другой.

— Опусти ружье! — крикнули они.

Сердце его колотилось, и он надеялся, что охотникам не видно, как его куртка вздрагивает поверх сердца. Он выдержал, ружье не опустил. И они повернулись. И ушли. Это могло означать только одно: сегодня стреляете вы, а уж мы завтра. То есть наоборот. Итак, он победил. Он шел домой медленно, такой поступью, как будто стал старше на двадцать или даже на сто лет, этакий горный дух, который нежданно-негаданно объявился в лесу, и охотники с ним считаются и предоставляют ему день охоты. Дойдя до источника, он позвал Генриха и Вальтера. И с этого дня охотники знали: если «багажи» в лесу, надо возвращаться домой. Иметь уважение!

Не было в деревне человека, который не восхищался бы Лоренцем. Не было в деревне человека, который не восхищался бы «багажами». По-настоящему они стали «багажами» после смерти их родителей. Никто не сомневался, что Лоренц пристрелил бы человека, который помешал бы ему заботиться о братьях и сестрах. Но никто не сомневался и в том, что рано или поздно они попадут в тюрьму. Все вместе, весь «багаж». Потому что: они были отребьем. При всем восхищении: отребьем. Благочестивые женщины причисляли это племя к тому, кто в преисподней. Если бы Господь любил этих детей, он бы не отнял у них так рано отца и мать.

Черноглазая Ирма вертелась перед зеркалом и находила себя очень красивой. Она была худая и больше походила на отца, и белым лицом она уродилась в него. У нее были на свой счет большие замыслы. Она выйдет замуж за богача и тогда обеспечит своей семье лучшую жизнь. Но все получится по-другому. В семнадцать лет она влюбится в учителя, а он женат. И она возмечтает заполучить его к себе в постель, великая мечтательница. Уже когда и Катарина, и Грете были замужем, она все еще оставалась незамужней и ждала, что жена учителя помрет. Несколько мужчин за ней ухаживали, и она всех отшила, за исключением студента теологии, которого отговорила стать священником. И вышла за него, и все удивлялись, что как раз ему удалось подчинить себе темпераментную Ирму. Она стала кроткой и в конце концов смотрела на него снизу вверх. Он был шумный, громогласный, даже слишком громогласный: когда говорил, то через два дома можно было расслышать каждое его слово, да к тому же. эти слова были грозные, а когда он смеялся, то в шкафу звенела посуда. Он был воспитателем в детском доме для детей без отцов, экспертом по богоугодной части. Но сам не был в этом так уж строг, и вскоре у него уже была вторая жена, он жил попеременке то у Ирмы, то у другой. Одинокая старая соседка оставила ему в наследство дом. Потому что он такой хороший человек. Очень громкий, очень грубый, но очень хороший человек. Который разговаривал с Богом лично, один на один. Оттого и громкий голос. Он вступил в права наследства, и Ирме было стыдно, когда она на улице встречала обозленных наследников. Громогласный мужчина ослеп, обучился ремеслу массажиста, и его очень любили женщины, которых он массировал в подвале.

Однажды, когда все они еще были «багажом» и жили на задворках долины, пока дом не продали с молотка, у Ирмы была идея, чтобы вся семья, состоявшая только из братьев и сестер — Генрих, Катарина, Лоренц, Вальтер, Грете, она сама и Зеппеле, — в полном составе эмигрировала в Америку, это было в те времена, когда у них вообще не было ничего. Она вычитала где-то, что в Северной Дакоте ищут людей, там можно бесплатно получить землю, бревна и пиломатериал на строительство дома. Но ее братья и сестры не захотели, а одна она оказалась бы там слишком одинока. Когда у нее позже появился громогласный муж, разговоры об Америке прекратились.

Девушки, которые тогда еще были «багажом», часто сидели на скамье перед домом и пели на три голоса — да так красиво, что у почтового адъюнкта наворачивались слезы на глаза. С тех пор, как Марии не стало, он был подавлен и не мог примириться со смертью этой красивой женщины. Часто в сумерках он приходил на ее могилу и приносил цветы или ветки. Он сидел на опушке леса, слушал, как поют дочери Марии, воображал себя членом семьи и рассказывал покойной, как хорошо поют Катарина, Маргарете и Ирма. К праздникам он приносил им под дверь небольшие дары. Им не полагалось знать, от кого эти дары. Но они знали. Однажды Ирма бросилась ему на шею, когда среди даров оказался браслет. Он был завернут в бумагу, на бумаге стояло ее имя. Ирма была для него самой красивой после того, как не стало Марии. Но такой красивой, как мать, она все же не была. Ни одна женщина на земле не могла быть такой красивой, какой была Мария Моосбруггер.

А мой дядя Зепп? Когда этот маленький Йозеф родился, его отец был счастлив безмерно и носил его по дому туда и сюда. Он должен был пойти по его стопам, должен был завершить то, что начал отец. Но, к сожалению, этого не произошло. А какое дело начал отец? Йозеф, которого в детстве звали Зеппеле, а потом Зепп, оказался слабым мужчиной. Красив был как девушка. Он мало интересовался женщинами. Его брату Вальтеру, любимцу женщин, стало жаль одну, и он отдал ее Йозефу. Так ему досталась проститутка с Рейнского моста. Но счастья она ему не принесла. Она родила ему девочку Михаэлу с золотыми кудряшками, и та попыталась выпрыгнуть из окна, когда ей было тринадцать. Зепп развелся и отдал девочку своей сестре Катарине. Она хотела позаботиться о том, чтобы Михаэла встала на путь истинный и не была такой, как ее мать. Но Михаэла впала в героиновую зависимость, заболела СПИДом и умерла. Есть учебный фильм о СПИДе, она там играет главную роль. Фильм демонстрировался для острастки.

Когда мой дядя Зепп лежал при смерти, я приезжала к нему. Он был почти прозрачный.

В художественно-историческом музее Вены я видела картину Питера Брейгеля Старшего, и там были они все, весь наш «багаж». Они буйствовали там по всей картине, смеялись и хныкали, весело кричали и шушукались, а я стояла перед картиной и не могла сдержать смех.

— Попробуй крутить пируэт! — говорит Ирма Грете, но Грете больше нравится болтать ногами в воде.

Вальтер строит для Зеппеле крепость из песка, сам же чувствует себя уже слишком взрослым для этой игры, он предпочел бы балансировать палкой, на которую сверху надета шляпа.

— Давай поборемся, — подбивает Лоренц своего брата Генриха, который только что вернулся из своего хлева.

— А после этого мы можем поиграть в стеклянные шарики, — встречно предлагает Генрих.

— Но только после того, как ты помоешься, — говорит Лоренц.

В школе мальчики хотят выдавливать один другого со скамьи, это значит, кого-то спихнут на пол, и горе проигравшему, он слабак, над ним смеются.

Школьницы играют в «гусь ущипнул». Грете стоит на ветке грушевого дерева, а девочки дергают ее за волосы и кричат: «Гусь ущипнул!» Уже довели ее до слез, и она больше не хочет играть.

— А вот посмотрим, кто дольше будет ссать, — говорит Вальтер Лоренцу, и Вальтер выигрывает.

Кто возьмет Зеппеле к себе на закорки? А у кого мяч?

— Идемте, наберем хвороста для костра! — кричит Катарина.

— Раз уж мы не идем в церковь, могли бы устроить шествие и вокруг дома, — говорит Ирма. — Пусть Грете посыпает дорогу цветами, Катарина пусть снимет крест со стены и марширует впереди, а мальчики пусть несут Зеппеле так, будто он младенец Иисус.

— А я лучше выстрелю в портрет на стене, попаду ли я в глаз на портрете! — шутит Лоренц.

— Нельзя, это же не портрет, это Матерь Божья, — говорит Зеппеле, накрывшись голубым покрывалом и желая быть женщиной.

— Идемте, пора спать, — говорит Катарина. — Время уже за полночь.

Почти все, о ком я пишу, уже лежат в земле. Я сама уже старая. Мои дети живы, за исключением Паулы, которой был всего двадцать один год. Я часто хожу к ней на могилу и говорю ей: вот видишь, тут я навещаю тебя чаще, чем навещала бы живую. Тогда бы мне было неудобно тебя беспокоить. Ты бы открывала мне дверь и говорила: «А, мама, это опять ты».

Выходные данные

Моника Хельфер

БАГАЖ

Роман

Редактор В. Генкин

Художественный редактор К. Баласанова

Корректор Т. Самарцева

Произведено в Российской Федерации

Подписано в печать 12.10.23.

Дата изготовления 26.10.23.

Формат 70×100 1/32 Усл. печ. л. 9,07. Тираж 3000 экз.

Заказ № 23К1274

Издательский дом «Текст»

125315, Москва, ул. Усиевича, д. 21

Тел.: +7(499) 150 04 72

E-mail: textpubl@yandex.ru

Отпечатано в АО «ИПК „Чувашия“»

428019, г. Чебоксары, пр. И. Яковлева, 13

Примечания

1

Да глаза бы мои его больше не видели! (фр.)

Content

Моника Хельфер
Багаж

Моника Хельфер Багаж

Выходные данные

Примечания