Федерика Де Паолис

Отвлекаясь

Federica De Paolis

Le Distrazioni

Le distrazioni, Federica De Paolis © 2022 Harper Collins Italia S.p.A., Milano

Published by arrangement with MalaTesta Literary Agency, Milan, and ELKOST International literary agency, Barcelona

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2024

Quest’opera è stata tradotta con il contributo del Centro per il libro e la lettura del Ministero della Cultura italiano

Данное произведение было переведено при поддержке Центра книги и чтения при Министерстве культуры Италии

Перевод с итальянского Елены Тарусиной

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2024

Отзывы СМИ

Сегодня мы все постоянно отвлекаемся – на себя, на второстепенное, необязательное, лишнее… Этот подобный холодному душу роман предупреждает: отвлекаясь от главного, мы рискуем многим…

La Stampa

Это глубокое, не избегающие трудных тем исследование современной семейной жизни, облеченное в форму захватывающего триллера, будет держать вас в напряжении до самого конца.

Corriere della Sera

Федерика Де Паолис очень откровенно пишет о любви, семье, материнстве, травме… эти сложные темы переплетаются, делая поиск пропавшего малыша также поиском истины и причин разрушения отношений супругов в молодой семье.

iO Donna

* * *

Потрясающим отцам, в том числе моему

Каждая жизнь – множество дней, чередой один за другим. Мы бредем сквозь самих себя, встречая разбойников, призраков, стариков, юношей, жен, вдов, братьев по духу, но всякий раз встречая самих себя[1].

1

Была пятница, 13:15. Лучи ноябрьского солнца просачивались сквозь листву лип и скользили по лицу Виолы, не спускавшей глаз с дороги.

Она сидела на скамейке в небольшом парке на самом краю Вилладжо Олимпико[2] – спального района Рима, в котором все видно на просвет, дома стоят на высоких сваях, так что взгляд легко проникает до самого горизонта. Рядом виднелась бетонная медуза – Малый дворец спорта, пологий купол на изящных наклонных опорах, когда-то светлых, а теперь темно-серых. По соседству, у Олимпийского комитета, располагалась главная достопримечательность района, любимое место окрестной детворы, – просторная площадка с мягким покрытием из резиновой крошки и невысокой оградой. К четырем часам дня здесь становилось тесно, как на стадионе, дети выстраивались в очередь ко всем аттракционам – качелям, кольцам, деревянным перекладинам, домикам с лесенками и горками. Сейчас площадка была почти пуста.

Виола в сотый раз достала мобильник, нажала на кнопку и прослушала все то же сообщение: «Абонент временно недоступен». Паоло опаздывал почти на сорок минут, у Виолы уже начали дрожать руки. Она подняла глаза на Элиа, чтобы посмотреть, все ли с ним в порядке, но еще и потому, что одного взгляда на него было достаточно, чтобы ее окутала нежность и мир вокруг пришел в равновесие. Правда, так случалось не всегда. Это ощущение то появлялось, то исчезало. Ее малыш, которому не исполнилось и двух лет, с тех пор как появился на свет, стал для нее единственной причиной жить. Так могла бы сказать любая мать, но у Виолы все было иначе. Если бы не родился Элиа, она позволила бы себе умереть.

Несчастный случай произошел с ней, когда она была на девятом месяце беременности, на пешеходном переходе в нескольких десятках метров от дома; она вышла на проезжую часть на красный свет. Виола часто размышляла: может, огромный живот внушил ей ощущение всемогущества, ощущение, что она имеет право переходить дорогу даже тогда, когда нельзя? Она спрашивала себя: может, ей тогда нестерпимо захотелось в туалет или внутренности скрутило спазмом? Может, она на что-то отвлеклась и бездумно шагнула под колеса машины, и та ее сбила? Сколько ни силилась, она ничего не могла вспомнить. Толчок, удар, сотрясение. Виола очнулась на больничной койке много дней спустя в кислородной маске и с дренажными трубками: у нее была тяжелая черепно-мозговая травма, скопление жидкости в двух полостях, трещина ребра, перелом коленной чашечки, повреждение гипоталамуса и, как его следствие, нарушение обоняния (одни запахи она чувствовала, другие – нет). Ей потребовалось почти полгода, чтобы встать на ноги. Все эти месяцы она старалась выйти из тяжелого забытья ради своего ребенка. Ради Элиа: они дали ему это имя, которое означает «Бог». Виола уже не помнила, кто из них двоих предложил его и почему они выбрали еврейское имя. Знала только, что глаза сына, смотревшие на нее, дали ей силы вернуться к нормальной жизни. Однако, когда у Виолы восстановились основные функции мозга, ей стало казаться, что жить для нее не так уж важно. И что ребенок – это ее тюрьма.

– Ням-ням, – потребовал малыш, подойдя к ней.

– Сейчас приедет папа, заберет тебя, и вы поедете есть кашку, – проговорила Виола как можно ласковее и попыталась улыбнуться. Перевела взгляд на экран телефона, нажала на вызов и мельком покосилась на сумку, где лежали банан и бутылочка с соской. «Абонент временно недоступен…»

Оставалось всего пятнадцать минут до занятия йогой, где Виола надеялась увидеться с Дорой – единственным человеком, вызывавшим у нее интерес. Встречи с Дорой действовали благотворно, как массаж сердца, как глоток кислорода. Только она одна понимала ее – в отличие от Паоло. До того как Виолу сбила машина, они с Паоло даже подумывали расстаться до момента родов. Паоло утверждал, будто из-за гормонов, которые она принимает, чтобы нормально выносить беременность и предотвратить выкидыш, жить с ней стало невозможно. Что поделать, экстракорпоральное оплодотворение.

Потом ее сбила машина, и это спутало все карты. Паоло пришлось взвалить на себя заботы обо всем – о ней, о ее лечении, о новорожденном. Виола наблюдала, как он хлопочет целыми днями, стараясь проявлять терпение, совершенно ему не свойственное, смотрела, как он возится с младенцем, как пытается сохранить душевное равновесие, чтобы все контролировать, доверяя кое-какие дела медсестрам или няням, бесцеремонно вторгавшимся в ту зону, которую Виола считала запретной.

После несчастного случая она всегда спала одна, потом вместе с Элиа, а Паоло перебрался в кабинет, сделав его не просто рабочим местом, но и своим жизненным пространством, своей территорией. Поначалу так вышло само собой: Виоле лучше было спать одной, так рекомендовали врачи, но со временем это положение вещей превратилось в устойчивую семейную конструкцию. День за днем расстояние между ними удлинялось, словно тень на стене. Виола знала – это она как раз прекрасно помнила, – что до случившегося с ней несчастья их связывали только взаимные обиды, злость и гнев, но беременность заставляла их обоих сдерживаться, и постепенно между ними установилось взаимное безразличие. Потом случилась авария, и в результате она теперь пребывала в состоянии апатии, а вот с ним дела обстояли иначе. Паоло устал, и Виола это понимала. Она отдавала себе отчет в том, что рано или поздно наступит момент, когда он ее бросит. Знала, что, если бы не случившееся, между ними все давно было бы кончено.

В то время для Виолы самой сложной была не физическая, а психологическая реабилитация. Кое-чего она вообще не помнила, прежде всего недавние события, и даже сегодня она с трудом сосредоточилась, переходя через дорогу, и сразу почувствовала усталость. Виолу мучили приступы мигрени, она постоянно отвлекалась на посторонние мысли, могла внезапно уснуть средь бела дня. Впрочем, она уже неплохо контролировала себя в повседневной жизни, и Паоло стал доверять ей, но его терпение, кажется, было на исходе. Всякий раз как он предлагал поговорить, Виола находила предлог уклониться, как, например, сегодня утром за завтраком.

– Приходи сегодня в парк в час дня и подмени меня. Мне нужно на йогу.

– В час никак не могу, Виола, я должен быть у Гримальди.

– Ну, пожалуйста…

– Виола, это работа.

– Но мне очень нужно пойти на йогу.

– Ты, кроме этого, вообще ничего не делаешь.

– Ну пожалуйста, позволь мне сходить на йогу!

– Пора нам поговорить.

– О чем?

– О нас.

– Отпусти меня на йогу, и сегодня вечером поговорим, обещаю.

Паоло больше ничего не сказал. Сразу после завтрака ушел в ванную. Принял душ, растерся полотенцем, побрился. Потом выскользнул за дверь, не попрощавшись (прощание – признак любви), не обращая внимания на своего тихонько хнычущего сына.

Элиа молча расправился с фруктовым пюре. Он родился в хаосе. Светлый и пушистый, как теннисный мячик, со светлыми волосиками, напоминающими взбитый в пену яичный белок, с нежно-голубыми глазами. Однажды Паоло ей сказал, что, возможно, произошла ошибка, что в клинике перепутали сперму или оплодотворили не ту яйцеклетку, и это не их ребенок, такое уже случалось, он об этом читал в газетах. Как будто надеялся на то, что его догадки оправдаются. По крайней мере, примерно так это объяснил психотерапевт Виолы. Коварные, злобные измышления. Она и сама знала, что проблема заключается не в их с Паоло карих глазах, каштановых волосах и смуглой коже – проблема не в цвете, а в чувствах, ощущениях.

– Мам-ма… – Элиа шлепнулся на мягкое зернистое покрытие, и личико его сморщилось.

Виоле пришлось встать со скамейки, взять его на руки и прижать его головку к груди, чтобы не дать ему расплакаться. Виола крепко обняла малыша. Напротив нее молоденькая пакистанка раскачивала на качелях девочку лет четырех с аккуратным каре, в ободке с оранжевым цветком, в платье с плиссированной юбкой и большим, вышитым крестиком воротником. Ее имя было Беатриче, но Виола про себя называла ее Белоснежкой.

Она часто видела эту девочку и ее няню: они уходили из парка позже всех. Девочка никогда не плакала, никого не толкала, ее слабая, кривоватая улыбка была как будто нарисована на лице. Когда самый маленький из детишек-цыган, обитавших в трейлере на стоянке у парка, схватил ее за шею, она не стала отбиваться, только поискала взглядом свою пакистанку, та мгновенно подскочила к ним и, ни слова не говоря, оттащила ее в сторону. Няня была миниатюрная, как фарфоровая статуэтка, ее звали Милой. Они прекрасно понимали друг друга без слов, общаясь между собой на особом немом языке.

Всего цыганских детей было пятеро, от трех до шестнадцати лет. Старшая девочка курила. Они приходили в парк то в одно время, то в другое. Разбегались в разные стороны, приставали к малышам, дразнили их и хватали – и постоянно хохотали. Они приводили Виолу в ужас, и всякий раз, как они появлялись на площадке, она забирала Элиа и уходила. Невозможно было вычислить, что они выкинут в следующую минуту, эти непредсказуемые, неуправляемые, ужасные дети. Им было нечего терять. От них пытались избавиться любыми способами, жители района возмущались, изредка даже приходилось вмешиваться карабинерам. Цыганское семейство исчезало на неделю, потом их трейлер вновь появлялся на прежнем месте, на муниципальной земле рядом с парком. Заправщик с соседней бензоколонки говорил: «Потому что тут им спокойно».

Трейлер стоял метрах в двадцати от Виолы, на парковке Аудиториума[3]. Видавший виды бежевый дом на колесах с разбитыми окошками. Дома была только мать цыганского семейства, сидевшая у подножья бетонной опоры стадиона – творения Нерви[4]. Виола наблюдала, как она привычным ловким движением распустила и заново подобрала волосы. С цыганами жила собака, прибившаяся к ним бездомная дворняга, добродушная и смирная, в отличие от остальных обитателей трейлера, тощая, как вяленая рыба, вилявшая хвостом каждому встречному. Иногда она играла с Токио, собакой Доры, когда та приходила пообщаться с Виолой.

Еще одним обитателем парка был ярко-рыжий котенок: Элиа его просто обожал, а Виола дала ему кличку Мао. Он не подпускал к себе никого, кроме одного мальчика, с которым, как предполагала Виола, не все было ладно: может, задержка развития, или неврологическое заболевание, или синдром Аспергера.

Родителями этого ребенка, лет четырех, не меньше, были шведы, молодые, бледные и очень худые, почти прозрачные. Они без тени уныния ходили за сыном по пятам, мать постоянно была у него за спиной, словно тень. Ее звали не то Агнета, не то Агнес, она была счастливой женой, и ее не тяготил ребенок с особенностями. Они с мужем поочередно гуляли с сыном в парке, сменяя друг друга, как в эстафете, и только когда пересекались на несколько минут, передавая ребенка с рук на руки, перекусывали вместе и на прощание говорили: «До скорого».

В отличие от них, Виола с Паоло сменяли друг друга, не говоря друг другу ни слова, главным образом потому, что все время приходили с опозданием, но вскоре они заметили, что благодаря этому Элиа меньше плачет. Они просто окидывали друг друга взглядами, и Паоло занимал место Виолы, или наоборот. Внезапная подмена удивляла малыша, и он, вместо того чтобы расстроиться из-за исчезновения мамы или папы, смеялся.

Агнес (или Агнета), посадив сына в прогулочную коляску, стремительно зашагала в сторону небольшой баскетбольной площадки, за ними потрусил их старый кокер-спаниель. «Пока, Виола!» – крикнула шведка, махнув рукой на прощание, и Виола помахала ей в ответ. Она не помнила, когда именно называла ей свое имя, но подобного рода детали теперь часто приводили Виолу в недоумение.

Она еще не успела стереть с лица дежурную улыбку, как за спиной какой-то женщины в светлом платье заметила Паоло, торопливо выскочившего из машины. Виола вздрогнула от неожиданности, чуть не уронила Элиа и поспешно опустила его на землю.

Паоло сбрил усы. Их усы.

Паоло отпустил их после того, как они впервые оказались вместе в постели. Она провела пальцем по краешку его тонкой, в мелких морщинках верхней губы и сказала:

– Хорошо бы тебе отпустить усы.

– Слушаюсь, мой генерал!

Они ему очень шли, в них было нечто сильное, мужественное, чувственное, кроме того, они уравновешивали его асимметричное лицо. Виола расчесывала их, подравнивала, вдыхала их аромат. Они пахли карамелью, дымом, а сразу после секса – ими, Паоло и ею. Усы стали символом их любви, ее зримым выражением.

Он сбрил усы, чтобы показать, что больше ей не принадлежит.

Виола смотрела, как он повернул в их сторону, потом вытащил из кармана телефон и поднес его к уху. Остановился как вкопанный на тротуаре, не дойдя до ограждения площадки. Густые черные волосы, расчесанные на косой пробор, были растрепаны, зато безукоризненно сидевший на нем синий костюм, казалось, был только что отутюжен, и весь он, от широких плеч пиджака до краешков брюк над блестящими темно-коричневыми ботинками, выгодно подчеркивал его стройную фигуру и высокий рост.

По лицу Паоло пробежала тень, и это встревожило Виолу. Он проявил столько терпения, жил у себя в кабинете, помогал ей прийти в себя, и все это без единого ласкового жеста, без единого нежного слова, – такая жизнь не для них, не для него.

Виола вскочила на ноги, она не могла больше терпеть. При мысли, что работа всегда была у Паоло на первом месте, ей захотелось бежать куда глаза глядят, тем более что сегодня его лицо показалось ей совершенно незнакомым. Она не стала ждать, когда он войдет в парк, не стала ловить его взгляд, просто оставила Элиа там, где он был, только прикоснулась к его макушке, разгладила ладонями свои легинсы и взглянула на часы: до занятия йогой оставалось семь минут, нужно только пройти через мост, и она увидит Дору. Свою подругу, свою тайну, свое единственное развлечение.

Элиа сидел на корточках и смотрел, как мама удаляется плавной походкой. Он привык оставаться в одиночестве, усвоил, что любовь – это необязательно близость (несколько месяцев мать вообще к нему не прикасалась), мог целыми днями сидеть в манеже, играя всякими мягкими, приятно пахнущими штучками, научился стоять, цепляясь за сетчатую стенку. Элиа сел на землю и крепко сжал свою красную машинку.

Паоло увидел Виолу, а потом и Элиа. Он неподвижно стоял за оградой в полной уверенности, что Виола не заметила его появления. Ему звонил его компаньон, связь все время прерывалась, голос в динамике звучал то чуть слышно, то немного громче. Сигнал мобильной связи здесь был неустойчив.

– Паоло, немедленно приезжай в офис, Папа под следствием.

– Ты шутишь?

– С чего бы мне шутить? Паоло, мы влипли по полной…

– Буду через полчаса.

– Полчаса? Десять минут – это край!

Виола, скорее всего, уже отменила занятие йогой. В данный момент есть кое-что поважнее, но пытаться ей это объяснить совершенно бесполезно. Она неминуемо устроит сцену, бросит его с Элиа, скажет: «Выпутывайся, как хочешь». Паоло развернулся и, стараясь остаться незамеченным, скользнул к машине. Помимо всех прочих неприятностей, он получил уведомление о подозрении – его доставили прямо в офис. Он дважды звонил в комиссариат Латины, потому что не знал, зачем его вызывают. Уже сутки он пребывал в страхе, в лютом страхе: в тот момент, когда он вскрыл конверт, у него свело живот, кишечник взбунтовался, и Паоло понесся в туалет, словно ребенок, который вот-вот напустит в штаны. Половина сотрудников его конторы уже находилась под следствием.

Сев за руль, он привычно провел пальцами по верхней губе; она была гладкой, и это его расстроило: сбрив усы, он сию же секунду понял, что совершил ошибку. Он сделал это, думая, что так будет выглядеть более собранным и подтянутым: он не сомневался, что его вызовут на допрос в следственные органы. А теперь Паоло сам себя не узнавал, казался слишком молодым и более пухлым, наивным на грани идиотизма и каким-то растерянным. Сорокалетним мужчиной с лицом кретина. К тому же пропало привычное тактильное ощущение: поглаживание усов, это повторяющееся механическое движение, успокаивало его. Однажды он где-то прочел, что, согласно Фрейду, усы ассоциируются с лобком.

Снова зазвонил мобильный телефон. Это была Сара Пьянджаморе, секретарша. Ей нравились его усы. Он сразу же ей ответил.

– Адвокат, вам следует вернуться в офис, – сообщила Сара.

Он установил телефон на панели, включил громкую связь.

– Паоло, вы меня слышите?

Голос Сары дрожал. Она никогда не называла его по имени. Это прозвучало словно мольба, призыв, заклинание.

– Что случилось?

– Завод на Фламинии горит.

Он поднял глаза и сквозь лобовое стекло увидел вдалеке свинцово-серое облако, застилающее голубое небо. Сердце гулко стукнуло в груди, словно мяч при штрафном ударе. Он представил себе опустошенные огнем хранилища, внезапно ему почудилось, будто он ощущает запах горелого пластика, видит, как прожорливое пламя пожирает тюки мусора и крупнейшая в столице площадка для сбора смешанных отходов покрывается толстым слоем зловонной сажи и черными маслянистыми потеками.

– Черт, – едва слышно буркнул он. – Сара, я буду через пять минут.

Он пообещал себе, что позвонит Виоле, как только доберется до офиса, обязательно позвонит. Скажет, что не смог приехать в парк – непредвиденные обстоятельства, сложное дело, неожиданные препятствия. Он никогда не расскажет ей всю правду, это слишком опасно. Паоло поудобнее взялся за руль, словно за рукоятки тренажера для укрепления бицепсов, и крепко сжал его: он вел машину, как в видеоигре. Помогая себе всем телом. Часто дыша. Слыша напряженные удары сердца.

Сара беспокоила его, словно лишняя деталь конструктора лего. Фрагмент мозаики, случайно застрявший между шестеренками гигантского механизма. Наивная душа, втянутая в сомнительные делишки. Молодая женщина, отказавшаяся от всего из любви к своим детям. Невысказанные желания, разбитые мечты – совсем не так, как у Виолы, которая сначала одолела смерть, а потом увяла, зачахла. Он никогда не позволял себе никаких вольностей с Сарой, не потому что это было бы несправедливо по отношению к Виоле, нет, он просто не хотел портить жизнь секретарше – единственной девушке, в чьих глазах светились звезды, единственной, которая могла принять торопливый секс за обещание любви.

Паоло часто вспоминал их с Виолой первый год, когда они еще не думали о том, чтобы завести ребенка. Он мчался с работы домой, покупал по дороге китайскую еду в алюминиевых лоточках, замороженную пиццу, дробленный крупными кусками пармезан и красное вино; кончики их пальцев пропитывались этими запахами, рот наполнялся слюной, и они жадно целовались, готовые проглотить друг друга. Они дремали перед включенным телевизором, бесконечно смотрели сериалы. Теперь он засыпал после мастурбации, едва успев кончить: он смертельно устал. Впрочем, мастурбировать ему тоже разонравилось. Этот процесс ассоциировался у него с искусственным оплодотворением, вызывал воспоминания о контейнере для спермы с его именем на крышке. Паоло обещал себе в такие моменты думать о Виоле, но только однажды, в самый последний раз, так и сделал. Обычно он торопился, пользовался привычными приемами, возбуждал себя банальными фантазиями, представлял себе безликие тела, шаблонные непристойные картинки. Уже в те дни он упорно искал способ разбогатеть. И стал обдумывать одну интересную схему.

Сейчас он осознавал, что это был не просто способ подзаработать (даже если прибыль существенна), это был способ выжить, став неотъемлемой частью дела, которое намного больше тебя, которое доставляет неприятности, переполняет страхом. И этот страх накрепко привязывает тебя к жизни. И теперь, когда Паоло как безумный несся в офис на виа Савойя, у него возникло ощущение, будто мир раскололся надвое и он рухнул в этот разлом. Секунду-другую он ничего не слышал, все звуки вдруг стали приглушенными, неестественными. Нечто подобное он испытал, когда Виола попала под машину. Это воспоминание отрезвило его.

Паоло подъехал к офису и написал Виоле: «Любимая, извини, не смог приехать, потом все объясню».

«Любимая». Он не называл ее так уже почти два года. Сидя в машине, закрыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул и только потом поднялся в офис, где его ждал самый большой сюрприз, какой он только мог себе представить. Пожар.

2

Виола любовалась Дорой, наблюдала, как та скатывает коврик, – ноги как струны, спина гибкая, словно ветка плакучей ивы. Худоба только подчеркивала ее длинные крепкие мышцы и отточенное изящество, ступни прочно стояли на земле. Виола медленно поднялась с места, остальные женщины так же неспешно, словно повинуясь инерции, покидали зал, расслабленные после занятия, унося с собой умиротворение, чтобы с его помощью сопротивляться психопатологии обыденной жизни[5]. Шествие длилось минут двадцать. Все словно замедлилось, каждая из женщин как будто хотела отсрочить возвращение к реальности, к сумасшедшему ритму жизни, пыталась урвать еще хоть кусочек покоя, хоть немного светлых, ничем не замутненных мыслей. Виола подумала, что эта тишина, нарушаемая только шорохом шагов и безмолвным прощанием, величественна, как вершина Монблана.

Виола с удовольствием наблюдала за тем, как поверх полосатой спортивной майки с перекрещенными бретельками Дора надевает кофточку с глубоким вырезом, несколько раз делает глубокий вдох и выдох, возвращаясь в реальность, где можно наконец расслабить ноги и прогнать все мысли из головы. Обеих увлекло занятие аштанга-йогой, обеим нравилось повторять последовательность асан, нравилось, что мастер внимателен к ним и призывает преодолеть себя.

Дора махнула головой – «пойдем», – Виола кивнула в ответ, натягивая толстые шерстяные гетры. Они вышли из зала на некотором расстоянии друг от друга, на ходу надевая куртки; Дора облачилась в легкий молочно-белый пуховик, застегнув его до самого носа, так что над воротником виднелись только большие глаза и короткие пышные волосы.

Виола прекрасно помнила, что, когда она впервые увидела Дору, у той были длинные пепельно-русые волосы с градуированными кончиками, подобранные вверх и заколотые ярким фломастером вместо шпильки. Эта деталь особенно врезалась ей в память. В тот день Дора произвела на нее сильное впечатление. Виола пришла на подготовительные курсы для беременных, и тут появилась она, новая акушерка, которая должна была ей помогать. Виола легла на спину, почувствовала, как ее придавливает к полу пятимесячный живот; она согнула ноги в коленях и стала опускать их то в одну сторону, то в другую, перемещая таз. «Вправо, теперь влево», – слушала она голос Доры, которая осторожно ощупывала матку, плаценту, ребенка. Виола, наверное, задремала, потому что от их с Дорой первой встречи у нее не осталось почти никаких воспоминаний, кроме фломастера в волосах.

– Может, выпьем ячменного кофе? Или тебе пора бежать? – спросила Дора, поправляя висящий на плече коврик для йоги.

Они были в холле вдвоем, свет просачивался через слуховое окно и падал на них отвесно, словно дождь. Они разговаривали, только когда оставались наедине, как будто их беседы не предназначались для чужих ушей или касались чего-то предосудительного.

– С удовольствием.

Виоле больше всего на свете хотелось побыть с Дорой, но ее левое полушарие подсказывало, что Паоло наверняка не терпится вернуться к себе в офис, что он ждет ее в парке, как она ждала его, раздраженно переминаясь с ноги на ногу, в прескверном настроении, втайне желая немедленно уйти.

Пока Виола большими глотками допивала принесенную из дома воду с лимоном и мелиссой, Дора шла чуть впереди. Постепенно мысли Виолы вернулись к реальности, она стала гадать, нашел ли Паоло паровую треску, которую она оставила для Элиа в кастрюльке возле раковины. Скорее всего, он сразу ее увидел, потому что, хотя они не обменялись ни единым словом, он знал, что она не забудет приготовить обед для Элиа, а по пятницам он ест рыбу. Взгляд Доры опять отправил ее в невесомость, она прошла следом за ней через вращающиеся двери, и они обе прищурились, ослепленные римским солнцем, не различающим времен года. Воздух был прозрачен, как стекло.

Без десяти три, одиннадцать градусов в тени.

Они шли рядом, направляясь к мосту, на Итальянском форуме в снопе лучей сверкала золоченая верхушка обелиска с высеченным огромными буквами именем Муссолини и его титулом DUX – вождь. Виола немного полюбовалась игрой света, с чувством неловкости подняла глаза. Дора ждала ее, спрятав руки в карманы. Здесь они всегда шли молча: под ними плескался горчичного цвета Тибр, горизонт был широк, по улице сновали машины, и слова просто затерялись бы среди шума, а слова Доры были для нее драгоценны. Ведь она мать, пророчица, сестра.

Когда они познакомились, Виола обнаружила, что Дора не обычная акушерка, что она специалист по китайской медицине, сторонница холистического здоровья, то есть лечения не отдельной болезни, а человека в целом, и верит в силу камней. Виолу мучило раздражение на коже, оно вызывало постоянный зуд, такой сильный, что она даже спать не могла. Это было связано с печенью. Дора сказала, что, по ее мнению, причиной воспалительного процесса стало не только физическое состояние Виолы, а, скорее всего, общая ситуация, внутренний дискомфорт. В ее организме, объяснила Дора, нарушено равновесие, и необходимо его обрести, а не просто сидеть на диете и принимать ванны с рисовым крахмалом. Доре хватило одного взгляда, чтобы оценить ситуацию. После первого знакомства она пригласила Виолу к себе в частный кабинет на пробный сеанс иглоукалывания.

Дора сосредоточилась на области живота и лбе, она ставила иголки, следуя загадочной схеме, скорее всего придуманной ею самой. Виола вдруг почувствовала, как жжение прекратилось, как будто поток теплой целебной воды омыл ее, принес освобождение и излечил. Это привело ее в изумление, и она испытала безграничную благодарность к Доре. Виола не просто убедилась в том, что Дора знает толк в восточной медицине, она ощутила исходящее от ее рук необыкновенное тепло, которое успокаивало, приносило облегчение, расслабляло. У Доры были волшебные руки.

– Пойдем в бар рядом с музеем искусств?

– Хорошо.

Они вместе переступили порог бара, вместе подошли к стойке, Виола заказала ячменный кофе; бариста внимательно смотрел на нее, пока протирал тряпкой алюминиевую подставку кофемашины, пока обдавал паром чашки и закрывал кран.

– А мне стакан воды, пожалуйста, – попросила Дора.

Парень даже не взглянул на нее и продолжал рассматривать губы и подбородок Виолы; та инстинктивно бросила взгляд на свое отражение в зеркале: худое лицо в обрамлении каштановых волос до плеч, миндалевидные глаза, маленький прямой нос, усыпанный веснушками и пятнышками, появившимися во время беременности. Ее нежные губы потрескались от утреннего ветра, она провела пальцами по подбородку, мельком посмотрела на Дору и повторила:

– И стакан воды, пожалуйста.

Они торопливо пили, их ноздри щекотал густой аромат капучино и ристретто и нежный запах молока; в баре на полную мощность работало отопление. Очутившись на улице, они не сговариваясь вышли на небольшую площадь перед музеем – бетонным сооружением текучей формы с широкими внутренними пространствами и прозрачной крышей. Таков был привычный маршрут их прогулок, их свиданий с ласковым солнцем. Они сели на ступеньки в нависающей над фасадом башне, созданной фантазией Захи Хадид[6] и напоминающей по форме буквы Е и Т. Грандиозная диспропорция, тщательно выверенная асимметрия. Они сидели рядом, подтянув колени к животу, и свернутые в трубку коврики у них за спиной упирались друг в друга.

– Я скучала по тебе, – прошептала Виола.

У Доры был широкий, как у Паоло, рот и тонкие губы с весело приподнятыми уголками. Оливково-зеленые глаза постоянно щурились в искренней, притягательной улыбке, от которой светилось все ее лицо. Это и привлекло Виолу. Она находила в ней источник счастья, такой же, как на занятиях йогой, когда она искала центр равновесия, и собственное дыхание переполняло ее радостью. От ее худого, но крепкого тела (на самом деле в Доре было нечто мужское, например подбородок, руки, плечи) исходило ощущение покоя. Виола его уже почти не чувствовала, разве что самую капельку, но и этого хватало, чтобы унестись в воображении к долинам, ручьям, фантастическим пейзажам, неразрывно связанным с ее мрачными чувствами.

Порой Виола плакала.

– Как у тебя с Паоло? Получше?

– Нет, скорее нет…

– Тебе удалось что-нибудь изменить?

– Нет, ничего мне не удалось. Сижу с Элиа одна, хожу к психотерапевту, стараюсь больше спать.

– Ты похудела.

– Ты тоже.

Дора взяла ее за руку, перевернула ладонью кверху, подула на нее и провела указательным пальцем по линии жизни.

– Если бы я увидела на ней тот несчастный случай…

Виола всмотрелась в бороздку: сначала она была ровной, потом почти исчезала, затем снова становилась глубже, загибалась и наконец растворялась на запястье. «Если бы увидела, если бы…» Их пальцы переплелись, они сомкнули руки и опустили их, не касаясь ступеньки.

– Мой психотерапевт… Он считает, что я должна тебя отпустить.

Дора приставила руку ко лбу, словно щиток или козырек, она очень любила солнце, но от него у нее болели глаза. Ее лоб пересекали три глубокие морщины, и еще две спускались по обеим сторонам рта, как у неаполитанской марионетки. Заостренный подбородок, свежее, с ароматом мяты дыхание. Она часто жевала анисовые или пряные карамельки, иногда выпивала глоточек грейпфрутового сока, утверждая, что он обеззараживает мочевыводящие пути, выводит лишнюю жидкость и служит антиоксидантом.

– Ты ничего мне не скажешь?

– Это зависит от тебя, Виола.

– Что зависит от меня?

– Всё…

Виола привязалась к Доре, как к матери, но ее психотерапевт настойчиво, словно молитву или мантру, повторял, что Дора не является для Виолы значимой родительской фигурой. После первого приобщения к волшебству они с Дорой не раз встречались, в основном на свежем воздухе, в парке и гуляли там медленно, плавным шагом. Виола поддерживала руками живот, она боялась рожать, боялась стимуляции – всего боялась. Дора ее успокаивала, дважды в неделю приводила ее к себе в кабинет и горячими руками, смазанными аргановым маслом, массировала ей пальцы ног. При каждой встрече в мельчайших подробностях объясняла ей устройство женского тела и анатомию родов, устраивала ей пятнадцатиминутные сеансы релаксации. Ее методы не имели ничего общего с классическим акушерством, как и идеи по поводу родов: она утверждала, что в больницах принято рожать лежа, потому что в западной медицине к появлению ребенка на свет относятся как к болезни. Если бы не это, женщины стали бы рожать не лежа, а на корточках. Дора пообещала, что Виола будет рожать стоя. Паоло будет ее поддерживать, она слегка наклонится и согнет колени, и роды пройдут более легко, более естественно и физиологично.

Между тем раздражение и зуд прошли. Дора стала делать Виоле массаж для восстановления равновесия в организме. Она умело чередовала легкие прикосновения с точечным надавливанием, Виола погружалась в легкую дрему и набиралась сил. Мало слов, много движений. Однажды в этой комнате, когда Виола лежала на белом пушистом полотенце, в мягком мерцании свечей с березовыми листьями, в волнах теплого воздуха из обогревателя, Дора поцеловала ее в лоб. Виола проснулась, но не шевельнулась.

Прикосновение губ Доры показалось ей знакомым. Виола внимательно смотрела на нее, пока она говорила.

– Я прочитала чудесную статью в воскресном выпуске La Lettura, в ней рассказывается о «Меланхолии» Дюрера. Ты ее видела? – спросила Дора.

– Это гравюра.

– Верно.

– Почему она тебя заинтересовала?

– Не знаю. Странная форма куба на рисунке, сооружение, будто вырубленное топором, твоя депрессия…

– Думаешь, у меня депрессия?

– Не думаю, а знаю.

– Я не верю, что у меня депрессия, скорее я растеряна. Реабилитация мне помогла, но у меня еще остались слепые зоны – то, на чем я пытаюсь, но пока не могу сосредоточиться. А Элиа…

– Что с ним?

– Я совершенно не помню, как он родился… Мы столько об этом говорили, о родах. Что они создают чувство взаимной привязанности.

– Многие женщины…

– Да, я знаю, многим женщинам делают кесарево сечение, под наркозом, как и мне. Но тут другое. Все это лечение, которое мы прошли, чтобы он появился, привело к тому, что мы разлюбили друг друга, а потом еще несчастный случай, преждевременные роды, я его не кормила грудью, первый месяц даже ни разу не дотрагивалась до него. Я все еще не могу прийти в себя.

– Почему?

– Потому что уже не знаю, кто я.

– Прочти статью, посмотри картинки.

– А еще Паоло… Он просто ходит на работу, и все, несколько раз заводил разговоры о том, что это не наш сын, потому что у него светлые волосы. Паоло больше меня не любит, он положил глаз на секретаршу, ее зовут не то Сюзанна, не то Сара…

– Статья рассказывает о разных толкованиях смысла гравюры. Некоторые трактовки прямо противоположные. Кто-то видит в ней возрождение, кто-то, наоборот, забвение.

– О чем ты говоришь, Дора?

– О тебе, о нас. Тебе нужно встать на ноги.

Виола попыталась подняться – перенесла упор на пятки, напрягла бедра.

Дора остановила ее, удержала, положив руку на плечо.

– Ты должна перестать жалеть себя, барахтаться в своем несчастье, думать, что ребенок – это ваш приговор. Хватит!

– Дора, все не так просто.

– Ты это мне говоришь? Хватит безвольно плыть по жизни, хватит спать, хватит цепляться за меня. Встань на ноги, работай, расстанься с мужем, если захочешь, найди себе приятеля, покончи с меланхолией, покончи со всем, прими свою боль и начни жить заново.

Виола окинула взглядом пространство, попыталась взять Дору за руку, но та не позволила.

– Я ухожу, – сказала она.

Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза. Потом Дора поднялась, направилась к противоположному выходу, накинула на голову белый капюшон и стремительно, ровной походкой зашагала прочь, непоколебимая, как скала. Остановилась на секунду, развернулась, сунула пальцы в рот и издала короткий пронзительный свист. Токио высунул голову из игровой зоны для собак, на миг застыл, увидел Дору и как сумасшедший завилял хвостом. Дора хлопнула руками по бедрам, Токио подлетел к ней быстрее молнии, она пристегнула к ошейнику поводок и погладила пса по голове.

Виола смотрела, как они уходят. Она не помнила, чтобы пес ждал их после занятия йогой или у выхода из бара. Она положила под язык двенадцать миллиграммов лексотана. Из памяти выплыли кое-какие размытые детали, и ее пробрала дрожь. Она перенеслась назад, в дни вскоре после нечастного случая, когда поесть было подвигом, а выйти на прогулку – опасным приключением. Ей понадобилось несколько минут, прежде чем она встала на ноги. Она заторопилась домой – и так уже сильно опаздывала. Паоло будет нервничать. С ним она больше не говорила о Доре. Он сразу возненавидел ее подругу, его раздражало, что Виола ее боготворит, что Дора заботится о Виоле, что они делятся женскими секретами.

– Она пиявка, пару раз погладит тебе пятки – и берет за это сто евро, – говорил Паоло.

– Ты просто ревнуешь.

– С какой стати? Я очень занят. А ты позволяешь, чтобы тобой вертела какая-то мнимая святоша, веселая вдова, принцесса-самозванка.

– Мы подруги.

– Подруге не платят.

С тех пор Виола о ней не упоминала, только однажды смущенно сообщила:

– Я виделась с Дорой.

Он уставился на нее, яростно хрустнул пальцами и, помедлив, как будто сдерживая злость, спросил:

– И где же ты с ней виделась?

– На площади Карраччи.

– Что вы делали?

– Ничего. Выпили кофе. Ты на меня злишься?

– Нет, конечно нет.

Тем вечером она услышала, как он плачет, запершись в ванной. Паоло перестал огрызаться после того, как с Виолой случилось несчастье и у него на руках оказались новорожденный младенец и женщина, заново учившаяся жить. Глотать, говорить, существовать. Он поставил крест на их вражде, поднял белый флаг, стал говорить тише. Правда, у них так и не нашлось причин полюбить друг друга.

Теперь, когда Виола крепко стояла на ногах и сама могла позаботиться о себе и об Элиа, вообще ничего не осталось, разве что необходимость время от времени подменять ее, чтобы присмотреть за ребенком. У Виолы даже не было желания побороть его неприязнь к Доре, и та просто стала ее тайной; она о ней больше не упоминала, старалась избегать всего, что могло бы нарушить видимость спокойствия. В глубине души она и правда испытывала к этой женщине некое чувство, рабскую привязанность, спрятанную на самом дне сердца; это, конечно, была не любовь, но не только дружеское притяжение. Смесь разных чувств, странное, непонятное для нее самой ощущение.

До того как Виола попала под машину, Дора была для нее ориентиром, казалось, она знает все о материнстве в самых деликатных подробностях, да и о детях тоже, хотя своих у нее никогда не было. И позже, когда Виола тайком привела ее к ним домой, она ловко управилась с Элиа, научила Виолу купать его, массировать, растирая маслом. Она положила его на обнаженную грудь Виолы – кожа к коже, – укутала их полотенцем и напомнила, что тактильный контакт очень важен. Виола испытала прилив необычайного волнения, кожа Элиа была так чудесна на ощупь, так первозданно свежа – шелк и бархат. Дора твердила, что не стоит спешить, в реальность нужно возвращаться постепенно, надо дать себе время заново привыкнуть к жизни. Три года прошло с тех пор, как Дора овдовела, после утраты она некоторое время собирала себя по частям, и для нее не было никакой разницы между утратой памяти о человеке и утратой его самого, абсолютно никакого отличия. И лекарство было самое обычное: терпение, осмысление, принятие.

«Травмирующие события имеют разные последствия: они делают жизнь священной, пробуждая желание жить, или же человеком овладевает безразличие, и он просто ждет, пока жизнь закончится». Виола подумала, что у нее все так и было, нажала на кнопку светофора, стоя у края тротуара на переходе с тусклыми полосками, бледными, как шрамы на асфальте.

Все случилось там, между четвертой и пятой полосками, Виола видела их каждый день, каждый день по ним переходила улицу, наступала на них и все равно ничего не помнила – может, из-за этого, говорила она себе, она не способна превозмочь себя, выйти из привычного состояния безволия, когда ее не интересует ничего, кроме подрастающего сына и встреч с Дорой. Впрочем, это время, кажется, исчерпано, потому что все требуют от нее, чтобы она не просто стала нормальной женщиной – этот уровень уже пройден, – но обрела смысл жизни. Или же, возможно, от нее требуют держать себя в руках и не погружаться в депрессию. Это похоже на испытание, экзамен, который нужно сдать, упражнение на внимание: дождаться зеленого сигнала светофора и только потом шагнуть на дорогу.

Она посмотрела направо, потом налево, хотя улица была с односторонним движением. Подняла голову и взглянула на окна своей квартиры, они выглядели точно так же, как после ее ухода, и на террасе не было никого. Улицу замело палой листвой, из переполненных контейнеров вываливался мусор – бумага вперемешку с пластиком, – поблескивал мокрый асфальт, на высоком баке для пищевых отходов сидела облезлая чайка. Она подошла к двери подъезда и стала рыться в сумочке, ища ключи, но безуспешно. Она не хотела звонить в домофон. Представила себе, как раздраженный ее опозданием Паоло проходит через гостиную, ворча, что она вечно забывает ключи. Никакого ответа. А если они заснули? Вместе с Элиа? Пообедали и заснули. Пока она пыталась отыскать ключи в сумке, дверь тихонько открыла сеньора с третьего этажа с букетом ромашек в руках.

– Не закрывать?

– Нет. Спасибо. Какие красивые цветы…

– Мне их подарили, – улыбнулась женщина и придержала дверь. Они вошли и распрощались, старушка села в лифт, Виола поднялась по лестнице.

На лестничной площадке она не увидела ботинок Паоло, хотя обычно он не заходил в квартиру в уличной обуви. Ключи от подъезда висели у двери. Ее ключи, с серебряным шариком на кольце – подарком Доры. Виола сняла ботинки. Вошла медленно, стараясь не шуметь.

– Я вернулась, – проговорила она, пожалуй, слишком тихо, вряд ли они ее услышали.

Виола вошла в детскую, окно было открыто, кроватка пуста, сквозняк привел в движение деревянную чайку, и она качнула крыльями. Она зашла на кухню и остановилась: треска так и стояла в закрытой чугунной кастрюльке, на столе – не убранные после завтрака чашки, гардении засохли. Она вылила стакан воды в горшок, ее сердце, угнетенное отсутствием любви и седативными препаратами – надежными спутниками в эмоциональной пустыне – тяжело шевельнулось и замерло: мертвый штиль[7].

Она открыла дверь в кабинет, экран компьютера не горел, на кленовом столе из Ikea лежал номер газеты La Lettura, раскрытый на центральном развороте с изображением гравюры Дюрера: печальный ангел сидит, уронив голову на руку, рядом с ним собака, похожая на Токио, только более худая, более благородная. Вокруг фигуры ангела – странный набор изображений: купидон, лестница, весы, песочные часы, комета, колокольчик, квадрат с цифрами, шар, летучая мышь, радуга…

Некоторое время Виола любовалась картинкой, провела по рамке статьи пальцем, испачкав его в типографской краске. Дала себе обещание прочесть хотя бы кусочек статьи – если Дора о ней заговорила, значит, это что-то стоящее. Ангел показался ей смутно знакомым. Может, это и есть меланхолия? Она закрыла за собой дверь и вышла в коридор. Взяла черную трубку домашнего телефона. Нажала кнопку 8 в списке контактов – номер мобильника Паоло. Он ответил на шестом сигнале.

– Вы где? – ласково спросила Виола.

– Я на работе, – нервным шепотом ответил он. – У вас все в порядке?

3

– Можно войти? – произнес Паоло и, не дожидаясь ответа, ввалился в комнату и очутился лицом к лицу с Гримальди. Тот сидел в эргономичном кресле, плотно прислонившись к спинке, черты его умного лица с годами стали резкими, словно вырубленными топором, скулы – костистыми, подбородок заострился.

Юридическая фирма принадлежала ему, в ней было четырнадцать сотрудников, и прежде всего им вменялось в обязанность защищать интересы клиента number one, как величал его шеф, – Этторе Папы, предпринимателя, христианского демократа, масона, католика, бесстрастного несгибаемого человека, владельца самых крупных в Италии мусороперерабатывающих заводов. В конце шестидесятых он разработал технологию автоматизированной сортировки отходов и их переработки в биогаз и метан.

Гримальди оказывал ему поддержку во всех делах, в том числе политических, защищал его от всех обвинений, главным из которых было соучастие в преступлениях – незаконной торговле отходами и мошенничестве с государственными подрядами. Гримальди работал с бесконечными претензиями и предписаниями, зачастую спасая Этторе Папу в последний момент, в кассационном суде: он был ангелом-хранителем Мусорного короля.

Паоло знал, что они оба выросли там, где Папа основал свою империю, – в окрестностях Рима, в развитом агропромышленном регионе. Поговаривали, что в молодости Папа был любовником жены адвоката. Донна Марина, тонкая, как спичка, изящная дама с темными, пепельно-каштановыми волосами, вечно куталась в шиншилловое манто и одну за другой курила сигареты «Муратти», держа их между пальцами. Сигарета словно стала частью тела, продолжением руки этой женщины, анорексичной, молчаливой, любившей азартные игры. Гримальди и Папу связывали негласный договор и общая тайная жизнь – взятки, власть, золото, привилегии, месть, сделки, партии в теннис, обеды на побережье, во Фреджене: жаренные в сыре и сухарях мидии, отменного качества спагетти, морские петушки, белое вино фалангина.

Каждое воскресенье два восьмидесятилетних синьора родом из Приверно, городка с населением четырнадцать тысяч душ в провинции Латина, сидели под ласковым солнышком Лацио и, погрузив ноги в теплый песок, обдумывали, как предотвратить очередной судебный процесс, как справиться с упрямым мэром, с политическим давлением и криминалом, затевали интриги, а тем временем долг государства перед патроном неуклонно рос.

– Чего тебе, Манчини?

Сидевший напротив Гримальди мужчина на миг обернулся и снова уткнулся в какие-то карты, разложенные на овальном хрустальном столе. Это был Раньери, кожу на его голове сплошь покрывали причудливые пятна, как у ягуара.

– Я могу с вами поговорить? – обратился к боссу Паоло.

– Что тебе нужно? Разве не видишь, у нас совещание.

– У меня срочное дело, профессор… Мне нужно уйти.

– Ты шутишь? Я же сказал, у Папы очередная проблема: коррупция, злоупотребление служебным положением, несанкционированное размещение и обработка отходов. Мы по уши в дерьме, а ты решил свалить в закат?

– Профессор, речь идет о моей жене. Она неважно себя чувствует.

– Твоя жена разваливается на запчасти, так, что ли, Манчини? – хмыкнул Гримальди, знавший и про несчастный случай, и про долгое лечение Виолы.

– Может, поменять ее на новую? – подал голос Раньери, повернувшись к Паоло.

Его лысый череп на миг напомнил Паоло голову Виолы после несчастного случая. Он посмотрел тогда на ее бритую голову и заметил ямку на затылке справа. Она ему рассказывала, что в младенчестве свалилась с пеленального столика – так и получила эту «вмятину».

– Гримальди, я слышал, что предприятие на Фламинии сгорело. Ваша работа? – поинтересовался Раньери.

Он управлял несколькими аристократическими римскими палаццо и попал под следствие за то, что сдавал их в аренду по заниженной цене нужным людям – политикам и VIP-персонам.

Гримальди пропустил его вопрос мимо ушей и, поставив локти на стол, обратился к Паоло:

– У нас, как обычно, чрезвычайная ситуация с Папой, не успели мы выйти из последнего процесса, как ему предъявили новые обвинения по нескольким пунктам, опять в связи с МБО в Помеции. Манчини, сейчас не самое подходящее время, чтобы куда-то уходить.

– Что такое МБО? – снова вмешался в разговор Раньери: этот ловкач интересовался всем, что могло принести прибыль.

– Господи, дай мне терпение! Манчини, объясни ему.

– Это механико-биологическая обработка отходов.

– И это означает… – подхватил лысый, обращаясь к Гримальди, потому что только его считал достойным собеседником.

– Это означает, что крупные предприятия должны отделять влажную фракцию от сухой, то есть от бумаги, пластика и тому подобного, чтобы потом их переработать, – уточнил профессор. – Вот только на завод в Помеции городские власти наложили арест за нарушение ряда ограничений, связанных с археологией, и единственным функционирующим предприятием оставался завод на Фламинии, где и произошел пожар.

– Его владелец – тоже Папа? – не унимался Раньери.

– Разумеется, он владеет всем. Все, что имеет отношение к мусору, принадлежит Папе. Именно Манчини управляет предприятием на Фламинии, он регулирует поток поступающих на завод и вывозимых с него отходов, их прессование в экотюки и тому подобное. И вот сейчас, когда на предприятии пожар, что он делает? Едет к жене. Я правильно понял?

– Да, профессор.

Паоло с удовольствием плюнул бы ему в глаза, но даже бровью не повел: он приобрел этот навык в Кьюзи, в офицерской школе карабинеров, куда отец отправил его вместо военной службы. За эти годы он научился, не сморгнув, держать удар и сносить обиды.

– Значит, я пошел.

– Манчини, куда это ты, черт побери, собрался?

– В больницу, профессор, ее госпитализировали.

Не мог же он сказать, что они потеряли сына в парке.

Гримальди покачал головой, повернулся к приоткрытому окну: завитки дыма, плывшие по комнате, напоминали прожилки на белом мраморном полу.

– Итак, Манчини, тебе нечего мне сказать?

– На данный момент нет, профессор.

– Неужели?

– Вы думаете, это сделано умышленно? Может, сам Папа к этому руку приложил? – встрял Раньери, лукаво прищурившись.

Гримальди пожал плечами, уставился на Паоло, подождал ответа.

– Этторе Папа не идиот, и мы тут не шутки шутим, – веско проговорил Паоло, надеясь, что после такого заявления его наконец отпустят.

– Я и не говорю, что он идиот, но безусловно азартный игрок, – внес ясность Раньери.

– Как бы то ни было, практически невозможно доказать умышленный поджог, когда на заводе такая куча легковоспламеняющихся отходов. Мы прекрасно знаем, что там не все было в норме.

– Извините, но… – Раньери несколько раз провел пальцами по лежавшей перед ним стопке документов, потом погладил ее ладонью. – Теперь, когда предприятие на Фламинии пострадало от пожара, куда будут свозить мусор?

– Вероятнее всего, придется принимать меры, чтобы открыть Помецию. Надо снять арест с предприятия, – отозвался Гримальди.

Раньери разразился гулким смехом, подавился подступившей мокротой, проглотил ее и вновь заговорил:

– Да ладно! Вот это шутка так шутка! Если при таком раскладе Помеция снова вернется в игру, логично предположить, что Папа сам поджег Фламинию, разве нет?

– Зачем ему это? Он потерял огромную площадку, а это весьма ценный актив, – произнес Гримальди и нахмурился: только он, и никто другой, имел право высказывать догадки относительно Папы, и Паоло это хорошо усвоил.

– Вы вскользь упомянули о том, что на Фламинии не все было нормально. Короче, как говорят у меня дома, если к одному прибавить один, получится два. Он поджигает завод на Фламинии, и Помеция возвращается к работе.

– Это не так просто, как кажется, – возразил Гримальди.

– Со стороны это кажется элементарным.

– Лучио, твоя забота – поднять арендную плату на пятнадцать процентов, иначе у нас не будет поля для маневра, а думать о Папе – это наше дело.

Паоло приложил указательный палец к губам. Он двигался очень медленно, чтобы каждый его жест выглядел значительным. Посмотрел на Гримальди, перевел взгляд на Раньери.

– Профессор… – произнес он и выдержал паузу. – Мне пора идти. Это срочно.

Гримальди склонил голову набок, вытаращился, как сыч, и изобразил искреннюю улыбку – наверное, решил, что на самом деле Паоло уходит из офиса в связи с расследованием.

– Конечно, Манчини, ты и так уже задержался, – сказал он, потом, подмигнув, добавил: – Поговорим позже, ты мне все расскажешь.

Паоло выскользнул из комнаты, стараясь ступать как можно тише: все в офисе ломали голову над пунктами обвинения великого предпринимателя, вот уже два дня они круглосуточно трудились на благо Папы – шерифа, патрона, властелина мусора. Паоло вошел в свой кабинет, снял пиджак, стянул кашемировый свитер, завернул в него ноутбук и с опаской направился к двери. На полпути решительно развернулся и метнулся к столу. Достал из второго ящика красную пластиковую папку, тоненькую зеленую папку из картона и завернул в свитер вместе с ноутбуком. Получился объемистый тюк. Он снова надел пиджак и попытался незаметно унести добычу на плече, но не сделал и пары шагов, как сверток сполз назад, стащив с Паоло пиджак, так что тот остался в одной рубашке с висящими за спиной неопровержимыми уликами. Он позвонил по внутреннему телефону секретарше:

– Зайди, пожалуйста, на минуту.

Сара немного задержалась, хотя обычно отличалась расторопностью, однако в эти горячечные дни не только Паоло нуждался в ее услугах: были еще Каммарано, Дель Драго и особенно Кастальди, придирчивый и на редкость нудный.

– Я пришла, – сообщила она.

На ней была расклешенная юбка, она никогда не носила чулки, ее ноги, смазанные маслом карите, отливали золотом, и от них приятно пахло.

– Что нам нужно сделать? – спросила она.

Она сказала «нам», явно намекая на то, что готова на уступки.

– Нам надо вынести эти вещи из офиса.

– Но я не могу, адвокат. Это запрещено.

– Совершенно верно.

– Следовательно…

– Следовательно, ты вытащишь их вон туда.

Сара повернулась к окну. Только у Паоло к кабинету примыкала терраса на уровне земли, она выходила на прямоугольный внутренний дворик, засыпанный мелким гравием и вечно утопавший в тени, из-за чего растущая там черешня никогда не цвела.

– Я тебе потом позвоню. Только обязательно ответь, хорошо?

– Конечно.

Он подошел к ней вплотную, слегка прижался грудью к ее груди и, коснувшись губами ее уха, прошептал:

– Если тебя спросят о Марганти, ты ничего не знаешь.

– Адвокат, но мне и правда ничего не известно.

– Молодец, – выдохнул он, – тебе ничего не известно, но ты должна разузнать, по какому поводу выписано уведомление о подозрении.

– Ему?

– Мне.

– Куда вы пойдете?

– К Виоле. Она плохо себя чувствует.

Сара шумно выдохнула. Паоло был так близко, что у нее внутри все дрожало, она заглянула ему в глаза, желая подольше удержать его:

– Я слышала, как Марганти говорил по телефону, он сказал, что у вас проблемы… Что случилось?

Паоло сердито сверкнул глазами, видимо, ей не следовало задавать подобный вопрос.

– Если мне неизвестно, что случилось, как я смогу помочь вам, адвокат?

У нее на шее вздулась жилка. Выходит, Сара боялась за него? Она так ясно проявляла свои чувства, не скрывала своего волнения – все это неопровержимо доказывало ее нежную привязанность к нему, а он от этого уже совсем отвык.

– Сара, ничего не случилось.

В глубине души ему хотелось поведать ей правду, переманить ее на свою сторону, проявить честность, найти в ней опору. Однако он сдержался, и не потому, что не доверял ей, а потому что боялся впутать ее в незаконные дела. По той же причине он не позволял себе ее трахнуть.

– Марганти сказал, – продолжала она чуть слышно, срывающимся голосом, – что иногда вы принимаете на Фламинии отходы из Калабрии, на МБО, ровно на пару дней, а потом они исчезают.

– Он так и сказал?

– Да. Зачем вы это делаете?

– Потому что у них там дела обстоят хуже, чем у нас, они, бедняги, не знают, куда мусор девать.

– Но по закону мусор надо перерабатывать рядом с местом сбора. Разве они не обязаны это делать в радиусе ста километров?

– Ого! Смотрю, ты в теме.

– Только не разобралась, как его перерабатывают, когда поблизости нет заводов…

– То-то и оно!

– Не понимаю, – прошептала девушка. Ее грудь вздымалась, она шумно дышала носом.

– Тут особо нечего понимать, есть люди, которые ищут практические решения в интересах Юга, и это одно из них.

– Какие люди?

– Обычные люди, южане…

Паоло провел пальцем по ее левой щеке, пытаясь смягчить слова ласковым жестом.

– А Гримальди об этом знает?

– С ума сошла? – Он взглянул ей прямо в глаза: – Никто об этом не знает и не должен знать.

– Почему вы это делаете? Сколько вам платят?

– Сара, мне совсем не нравится этот разговор.

– Вы берете деньги и делитесь с руководством завода на Фламинии, и все довольны, так ведь? Марганти так и сказал…

– Уточни, пожалуйста, он все это сказал тебе или ты это услышала?

– Какая разница?

– Скажем так: существенная.

– На предприятия поступают несортированные отходы. Это не соответствует нормативам. Потом вы их куда-то отправляете, так? В конце пути они оказываются в море или их отправляют куда-то еще?

– Не знаю.

Она окинула взглядом комнату. И схватилась рукой за шею.

– Это вы подожгли завод на Фламинии?

– Ну хватит, Сара!

– Может, Марганти говорил с вами?

– Марганти следовало бы зашить себе рот, чтобы не болтать лишнего по телефону. А кстати, где он?

– Гримальди отправил его на завод, где был пожар.

– Прекрасно.

Сара опустила глаза, укоризненно пожала плечами и отступила на шаг.

– Не беспокойтесь, адвокат, я заговорила с вами об этом по двум причинам. Первая состоит в том, что я не хочу быть втянутой в такие дела, потому что я честный человек. Вторая: я не хочу, чтобы вы считали меня дурой.

Паоло надел длинную куртку Burberry, сунул в руки Саре ноутбук и две папки.

– Я позже тебе позвоню. Держи ушки на макушке, и получишь хороший подарок, договорились?

«Все имеет свою цену», – думал он, уходя из конторы. На него враждебно смотрели мрачные литографии Мино Маккари, напоминавшие игуан, ползающих по стенам, он робко поглядывал на них и осторожно, спрятав руки в карманы, шаг за шагом двигался по коридору. На выходе Паоло неспешно продефилировал перед столом Марианджелы, рыжеволосой дамы с прической в стиле сороковых. Она окликнула его:

– Манчини, тебя искал Валерио.

– Спасибо.

Он взялся за ручку входной двери и послал коллеге сияющую улыбку бойскаута. Организация скаутов, куда он вступил по совету отца, была его первой в жизни командой. Выйдя на улицу, он столкнулся с бухгалтершей.

– Привет, адвокат! Куда идешь?

Баральди была одета в песочного цвета пальто. Ее бугристая кожа напоминала апельсиновую корку, а наивный детский взгляд не раз спасал ее от тюрьмы.

– Хочу сходить в бар за кофе. Тебе тоже принести что-нибудь?

– Если не трудно, возьми мне горячий макиато.

– Ладно.

Паоло завернул за угол, к террасе, и вовремя: Сара уже тянула к нему шелковистые руки с короткими, покрытыми бледно-розовым лаком ноготками, с обручальным колечком из белого золота.

– Позже я тебе позвоню, – повторил Паоло.

Груз был доставлен, руки исчезли. Сара предусмотрительно упаковала все в плотный пластиковый портфель. Паоло положил его в багажник и прикрыл сверху ковриком. Он сразу заметил, что не хватает зеленой картонной папки. Господи, дело-то было пустяковое! Он раздумывал, не вернуться ли назад, но тут к офису подъехал синий «мерседес» с затемненными стеклами и остановился у двери.

Водитель вышел и распахнул дверцу. Этторе Папа с трудом выбрался из машины, помогая себе тростью из светлого дерева с костяным набалдашником. Из-за искривленного позвоночника он при ходьбе слегка заваливался набок, на нем был шерстяной кардиган с кожаными пуговицами и приплюснутая малиновая кепка из шотландки: Паоло никогда его без нее не видел. Прихрамывая, он медленно направился к двери, но в какой-то момент обернулся и приветственно поднял руку, глядя на Паоло. Поздоровался. Именно с ним. Паоло удивился и прокричал:

– Добрый день, патрон!

Папа улыбнулся, застыл, словно каменный дуб, тяжело опершись на трость, и жестом подозвал его к себе. Паоло резво подскочил к нему, украдкой осмотревшись, чтобы проверить, стал ли кто-нибудь свидетелем этой сцены.

– Как поживаете, адвокат? – произнес Папа. – Все хорошо?

Паоло смутился, он не был уверен, но надеялся, что патрон узнал его, всего лишь пешку, рядового сотрудника юридической фирмы. Гримальди не представлял его Папе, только однажды, в обычный рабочий день, ткнул в него пальцем в коридоре: «Это Манчини, а вон тот, второй, – Джулио Марганти, оба занимаются МБО на Фламинии». Паоло был покорен этим человеком, исходившим от него ощущением власти, невозмутимым спокойствием при общении с журналистами, его суровым тоном, умением подбирать слова перед телекамерой: он помнил о своем происхождении и знал, что грубость и ругательства – его хлеб насущный. Гримальди, живой, быстрый, непубличный, служивший тенью у тени, был его полной противоположностью.

– Хорошо, патрон, а как ваши дела?

– Не жалуюсь. Обычные дрязги, – произнес он и взглянул на Паоло смеющимися глазами. – Но пока есть здоровье и дерьмо, мы идем вперед, вы согласны?

– Несомненно.

– Хорошего дня, Манчини, до свидания.

Паоло почувствовал, как во рту пересохло, ноздри слиплись и ему стало нечем дышать. Ему даже не хватило духу попрощаться с Папой, он удрал, чувствуя, что патрон провожает его взглядом. Благодушный и уверенный в себе. Он знает, кто я. Знает мое имя. Почему? Положив руки на руль, Паоло смотрел, как патрон важно шествует к своей цели – к двери. Широко расставляя ноги, походкой, исполненной неоспоримого превосходства.

Паоло завел мотор и быстро поехал назад, следуя обычным маршрутом, тем же, каким ездил четырежды в день, он знал его наизусть, как свои пять пальцев, – все углы, бордюры, повороты, светофоры. Попытался дозвониться своему другу Симоне. Они знали друг друга со школьной скамьи, потом вместе учились в университете, проводили летние каникулы в Сабаудии и Чирчео. Они не виделись целую вечность, редко созванивались: Симоне уехал работать в Лондон. Соединение никак не устанавливалось, в трубке слышался какой-то звон.

– Паоло, быть не может, не поверишь, но ты мне приснился, не то вчера, не то сегодня. Мы с тобой были в Террачине, и…

– Симо, я потерял Элиа.

– Что?

– Я шел в парк во время обеденного перерыва, мне нужно было подменить Виолу, но тут мне позвонили из офиса – непредвиденные обстоятельства, пожар на заводе. Я вернулся на работу, решив, что она меня не видела, но она меня заметила и, подумав, что я пришел ее подменить, ушла. Мы его оставили одного на долгое время, больше чем на час. Я туда сейчас возвращаюсь.

– Черт!

– Я в отчаянии, Симо, не знаю, что мне делать.

– Ты сейчас где?

– Еду в парк, Виола уже там, я еще нет.

– Вам надо самим его искать.

– Вот поэтому я и звоню, хочу посоветоваться: подавать заявление о пропаже или…

– Паоло, если вы пойдете в полицию и расскажете эту историю, у вас заберут его навсегда. Он не сам пропал, вы по собственной воле бросили его одного, это оставление в опасности малолетнего…

– Но…

– Никаких «но». Вы должны сами его искать. Еще и тот несчастный случай на дороге. Скажут, что Виола пережила слишком тяжелое потрясение, и ты тоже, потому что переживал за нее. У тебя могут отнять родительские права, это как карта ляжет. Они могут доказать, что она неспособна заботиться о сыне и не хочет этого после случившейся с ней беды, и…

– Нет, вот это – нет. Психиатр, психотерапевт и невролог могут дать показания и засвидетельствовать, что…

– Что? Что ты развернулся, как по команде «Кругом!» – и понесся на работу, а она просто отчалила в неведомую даль? Что вы не поняли друг друга и оставили своего сына, которому нет еще и двух лет, одного в парке? И спохватились, когда прошло больше часа? Сказать тебе правду, Паоло? Тут наклевывается возбуждение уголовного дела. Не занимайтесь фигней. Позвони отцу, попроси его помочь вам с поисками. Молчи и действуй. Если пойдешь в полицию, вам конец.

– Ты прав, – чуть слышно просипел Паоло.

– Вот увидишь, вы найдете малыша, и вообще Вилладжо Олимпико – спокойный район, машин мало. Паоло, подумай хорошенько: если тебе придется подавать в розыск и оставлять заявление в полиции, вам понадобится правдоподобная версия: его похитили. Только не вылезай со своей дурацкой историей, понятно?

– Да, понятно.

– О’кей. Как только что-нибудь узнаешь, сразу звони. Ни пуха ни пера!

– К черту! – отозвался Паоло и посмотрел на небо. Оттуда, где он находился, не было видно черного облака – только ласточки, сбившись в дружную стаю и не разлетаясь по сторонам, носились в голубых небесах, потом от них отделилась небольшая группа птиц, похожая на черный хохолок.

На минуту Паоло потерял ощущение времени, оно разредилось, остановилось. На виа Париоли было четыре плавных поворота, ее обрамляли изумрудно-зеленые платаны; здесь толпились суетливые горожане, работали дорогие рестораны и кафе-мороженые, декорированные полосатыми панелями лавандового цвета; дальше, в глубине справа, начиналась Вилладжо Олимпико – олимпийская деревня, пустыня среди оазисов. Давным-давно здесь были болота. А потом – римские площадки для верховой езды.

Он притормозил напротив Аудиториума. После известия о пожаре и встречи с Папой, вызвавшей у него необъяснимый страх, в голове было пусто. Он словно начал все с нуля, превратился в ищейку, выпятил грудь и, посмотрев направо, потом налево, ринулся на поиски светлого пятнышка, маленькой фигурки – своего сына, плутающего в тени серебряных китов Ренцо Пьяно[8], которые поблескивали на холодном солнце. Сейчас, в 15:18, небольшая площадь была пуста, воздух казался сладким на вкус, ветки олеандров согнулись. Он скользнул, как змея, мимо безликих, словно отлитых в одной форме домов с ровными рядами окон, напоминающих слепые глаза. Он всмотрелся в пространство, послушал пустоту: его сердце оглушительно грохотало, как жестяной барабан.

Он поставил машину за парком. В нем играли только двое детей, рядом на лавочке сидел их отец – бородатый мужчина в квадратных очках. Младший из мальчишек упал и подскочил на упругом покрытии. Если бы в нашей стране умели утилизировать смешанные отходы, подумал Паоло, это покрытие было бы сделано из тысяч бутылок для воды: мы превратили бы переработанный пластик в крошечные шарики – гранулы – и расплавили бы их, добавив немного нефти. В Швеции таким способом изготавливают флисовые одеяла. Да и линолеум тоже. Паоло помнил, как здесь стелили покрытие, оборудовали парковку.

В те времена он ездил на велосипеде, возвращался на нем с работы домой, чтобы тренировать легкие; именно на этом месте он останавливался, пил воду из уличного фонтанчика, разминал ноги и входил в Вилладжо медленным шагом, восстанавливая дыхание. Он считал, что вместо парковки надо было поставить здесь киоск и продавать фруктовое мороженое, пиво, пиццу. Все, что касалось детей, было ему не интересно, они для него вообще не существовали, заводить ребенка он не собирался. Виола тоже не хотела.

Паоло хорошо помнил их первые свидания и бесконечные аперитивы, они сидели рядом, пили темно-красное чильеджоло, Виола пьянела от первого же стакана, становилась ласковой и разговорчивой, делилась сокровенным – выражала вслух свои желания. Съездить в Нижнюю Калифорнию, перевести роман Маргарет Этвуд, каждую субботу по утрам ходить в хаммам в Римском гетто[9], закупаться всякой всячиной на рынке Тестаккио, похудеть на четыре, пять, шесть килограммов.

– А ребенок? Ребенка ты хочешь?

– Ну… Я пока об этом не думаю, не знаю… Если получится…

Если получится.

Это стало их приговором.

Спустя несколько месяцев она согласилась переехать к Паоло, в квартиру в двух шагах от этой самой парковки; это не было продуманным решением, скорее уступкой традиции, заботой о потребностях партнера. Виола усердно редактировала свой первый роман и занималась переводами. Паоло только что приняли на работу в юридическую контору Гримальди.

Весь день они с нетерпением ждали вечера и начинали его, как обычно, с бокала чильеджоло. Они могли часами гулять, прижавшись друг к другу и идя в ногу, спускались к плотинам на Тибре, смотрели на вспененную воду и в конце концов добирались до центра; питались жирной, нездоровой едой прямо в постели или в спешке, на ходу, иногда примостившись за буковым столиком на кухне, где Виола поставила горшок с плющом, доставшимся ей от отца, – свое наследство.

Она постоянно читала Томаса Бернхарда, Сола Беллоу, Джоан Дидион, и это вызывало у Паоло безграничное восхищение, которое неизбежно превращалось в желание – желание неодолимое, за первый год только окрепшее; они были словно спортсмены в процессе бесконечных тренировок, все более уверенные в себе, все более счастливые.

После секса ее волосы кудрявились, тогда они у нее были длинные, с челкой, она подкрашивала их в оттенок шоколада. Сидя на нем сверху, она вытягивала шею, набухшие груди колыхались (Паоло казалось, что они грохочут на всю комнату), живот и ягодицы становились упругими, как барабан. Ее маленькое стройное тело быстро двигалось, становилось влажным. Гибкая спина покрывалась каплями пота, несколько раз – вскоре после окрашивания волос – на ней появлялись темные пятна. На кухне тоже все пачкалось. Любовь везде оставляла свои отпечатки. После секса они обычно отправлялись в душ, и все начиналось сызнова. Прямо там, стоя под горячими струями, Виола произнесла:

– Может, сделаем ребенка? Что скажешь?

Ребенок в ее сознании был как бы новым шагом навстречу настоящему мужчине, но совершенно не обязательным, скорее подсказкой, скрытой в ее голове, как и в голове любой женщины. Виола от нее отмахнулась, сосредоточившись на самой себе.

Она тяжело пережила ранний развод родителей, ей было пять лет, когда папа не вернулся домой. Мать впала в уныние на целый год, и из всего этого долгого года Виола запомнила прежде всего ее глубокую печаль и тоску, которая полностью завладела жизнью женщины и ее маленькой дочери. Потом приходили и уходили разные мужчины, и каждый раз мать как одержимая со всей серьезностью погружалась в новые отношения. Она растила дочку так, словно та была ее подругой, и, едва дождавшись, когда Виола созреет, вывалила на нее полный мешок своих горестей, своей беспомощности, денежных проблем, мужских низостей, интимных признаний, не говоря уже о бесконечных эпитетах в адрес отца: «Эгоист, засранец, никчемный человек».

Виоле было хорошо с отцом, ей нравилось проводить с ним время, он был человек спокойный, математик с откровенно коммунистическими взглядами, страстный любитель парусного спорта. Она вспоминала, как на летние каникулы отец брал в аренду маленькую парусную лодку, как сверкало и переливалось море, как они ловили морских ежей (к иглам самок постоянно что-нибудь прицеплялось). Он и умер на лодке. Один. Приступ тахикардии. Он оставил в сердце Виолы ледяную пустоту, но что еще хуже, с его уходом рухнула стена, за которой она могла укрыться. С ним канули в вечность счастливые деньки на море, банки консервированного тунца, книжки Сальгари и ветер в голове – и все это в злосчастные подростковые годы.

Дети, думала она, дорого расплачиваются за жизнь своих родителей. Им нужно быть неимоверно взрослыми, чтобы пережить детство, – организованными, сильными. Твердо стоящими на земле, чуждыми самолюбования. Ей никогда и в голову бы не пришло, что мысль о ребенке может быть связана с желанием, она не принимала в расчет цепкую хватку любви, инстинкт слияния с другим. Властное веление времени. Призыв к жизни.

Когда она впервые спросила: «Может, сделаем ребенка?» – говорило ее тело, а не голос.

Паоло что-то пробурчал, входя в нее, ему отныне не нужно было контролировать оргазм; ее слова освободили его от необходимости резко отстраняться, вытираться; теперь можно было оставаться слитыми воедино, как они слились воедино, полагая, что Виола забеременеет после первого же соития. Они расстались с этой мыслью только после третьего месячного цикла, и тогда на ее лице появились разочарование, уныние и мука. Ее печальное настроение невольно передалось Паоло, у него в голове не укладывалось, отчего такая сильная любовь не хочет давать плоды.

Виола в срочном порядке набралась знаний о базальной температуре и сроках овуляции, заявила, что надо беречь сперму и реже заниматься сексом: так семя будет, по ее словам, более «структурированным». Сексом пожертвовали ради запланированной любви. Ей тогда было тридцать девять, время уходило.

Спустя полгода ожидания они решили сделать анализы. Криптозооспермия у Паоло и непроходимость одной из труб у Виолы. Время начинало поджимать, а между тем желание стать родителями неожиданно переросло в необходимость, а потом и в навязчивую идею. Ее жизнь превратилась в постоянный прием лекарств и длинную череду процедур (врач, проводившая ЭКО, называла их процедурками). Виола каждый вечер колола себе в живот гепарин, а Паоло стоял у окна, курил и представлял себе лицо будущего сына. Внезапно гормоны закружились в бешеном хороводе. Виола исправно поглощала их, хотя от них у нее раскалывалась голова и земля уходила из-под ног. Головокружения, слезы и нервы. Натянутые как струны. Как оголенные провода. Она размышляла о немолодых дамах, принимающих эстрогены, чтобы отсрочить менопаузу, одну пилюлю в несколько дней, чтобы сохранить эластичность кожи (и мышц), ослабить приливы, справиться с перепадами настроения. Жизнь женщины усеяна гормонами, вздыхала она. Гормоны, чтобы рожать, чтобы не рожать, чтобы законсервироваться и не стареть. Гормоны как столпы капитализма, как эликсир долгой жизни, как монетки, которые суют в тело, чтобы машина всегда работала как надо: чакра, виагра, тестостерон – все вращается вокруг секса.

– Иди-ка лучше сюда, займемся любовью, – говорил ей Паоло.

Любовь. Виола забыла, что это значит. Средство неизвестно для чего, бесполезный инструмент. Она полностью сосредоточилась на матке, яичниках, открытой трубе. Гепарин. Эстрогены. Четыре яйцеклетки. Две неудачные попытки. Куча денег впустую. Потом успех, оплодотворенный эмбрион, имплантация. Они были так счастливы и весь вечер провалялись на татами, на желтой простыне, лежа на боку очень тихо: у нее в животе был их малыш.

– Малышка.

– Почему?

– Я чувствую.

На УЗИ Виола нарядилась как невеста, а Паоло – нет. В то утро он сходил на пробежку, на нем были старые кроссовки Nike, внутри бурлили эндорфины, усы топорщились, на подбородке красовался графитовый ободок щетины.

Гинеколог нанесла на живот тонкий слой геля, чуть заметно улыбнулась Виоле, долго водила датчиком около подвздошной кости, вокруг пупка, вздохнула, надела очки, висевшие на бронзовой цепочке, и, помедлив, сказала:

– Мне жаль, но сердцебиения нет.

Виола повернулась к нему: в ее глазах застыл мрак.

– Мы его потеряли…

Если бы он только мог, он стер бы это выражение с ее лица поцелуями, заботой, любовью. Той самой любовью, которую она возненавидела, – любовью бесплодной.

Это выражение лица он заметил издалека, угадал его даже на расстоянии, когда выходил из машины и шел по парковке. Виола стояла под большой железной звездой цвета ржавчины, установленной на границе парка. На ней было удлиненное сзади черное пальто с золотыми пуговицами и хлястиком. Тем утром он этого просто не заметил. Он не смотрел на нее, на свою маленькую темноволосую мадонну, которая, закрыв рот руками, стояла за низенькой оградой, будто за тюремной решеткой. Она плача побежала ему навстречу. Она никогда не плакала. Больше не плакала. Несчастный случай уничтожил ее чувства, а заодно и желания, убил в ней радость; казалось, все это осталось на полосках пешеходного перехода. Она проговорила измученным голосом:

– Мы его потеряли…

Он крепко прижал ее к себе. Уже несколько месяцев он к ней не притрагивался.

Сколько потерь может пережить человек?

Потерям не будет конца, если не поставить им заслон. А он хорошо знал: если бы они не смирились, если бы по-прежнему старались разобраться, к чему пришли, Элиа был бы здесь. В холодном гнезде их окаменевших сердец.

4

Они стояли молча, обхватив друг друга, широко открыв глаза и вдыхая запах железа и машинного масла, опускающийся с пасмурного неба. Черное облако рассеялось. Их тела излучали страх, и только их крепкое объятие держало его взаперти. Они думали о своем ребенке, который не издал ни звука, когда увидел, что родители уходят и оставляют его на произвол судьбы.

Виола ломала голову, правильно ли она поняла Паоло, тот повторял свои движения, словно перематывая закольцованную пленку, и пытался найти хоть малейшую зацепку. Он ничего не вспомнил, только смутные тени вокруг себя, возможно, девочку на качелях. Он не знал, как сказать Виоле о том, что они не смогут вызвать полицию, представлял себе, как она прореагирует, как возмутится, придет в ярость и накинется на него. А между тем Симоне был прав: если они обратятся в правоохранительные органы, им не миновать тяжелых последствий. Тут речь идет не о легкомыслии, а о халатности, безответственности, безумии.

– Это я во всем виновата, – проговорила Виола. – Я во всем виновата! – прорычала она.

Паоло крепче обнял ее, сдерживая ее судорожные движения: у нее тряслись руки, она переступала ногами, словно маршируя на месте, чтобы снять напряжение. Он прижал ее к груди, стиснул ее плечи, и ему почудилось, что он укрощает дикого зверя, почуявшего запах крови, слышит его хриплое дыхание. Он огляделся и зашептал ей на ухо:

– Тсс… тише! Не дергайся, Виола, успокойся! Дыши.

– Отстань от меня!

Она вырвалась из его рук, отскочила назад и наклонила голову, словно собиралась кинуться на него и вцепиться ему в глотку. Она лишилась сына, и кто-то должен был за это ответить.

– Неправда, не говори так, никто в этом не виноват, – произнес Паоло как можно тише и медленнее, стараясь успокоиться и собраться с мыслями.

Когда они говорили по телефону, он понял, что она его видела, о сообщении она даже не упомянула. Возможно, так его и не прочитала. От этой мысли ему стало не по себе. Он часто ей врал, врал постоянно, но это было нелегко: ложь не приносила никакой выгоды, скорее так он наказывал сам себя.

– Нет, это я виновата. Я отвлеклась, не задержалась, чтобы убедиться, что ты его забрал, поторопилась уйти. Мне просто хотелось уйти, и знаешь почему?

Он сглотнул застрявший в горле комок. Во рту стоял мерзкий привкус, Паоло ничего не ел с самого утра, только проглотил комплексную пищевую добавку: кальций, магний, железо, калий, марганец. Желудочный сок сделал свое дело, и в животе разгорались угли.

– Да! – отрезал он, поскольку знал, что в приступе ярости Виола могла наговорить все что угодно.

– Я паршивая мать! – выкрикнула она.

Женщина, стоявшая на остановке трамвая на другой стороне улицы, обернулась; Паоло бросил взгляд на нее, потом на ползущий вдали трамвай номер 2, новых пассажиров, быстро заполнявших скамью на остановке. Устроенная Виолой сцена не то чтобы кого-то напугала, но явно вызвала интерес. Паоло знал, что главное, чего им в данный момент не стоило делать, – это привлекать к себе внимание.

– Иди сюда, успокойся, иначе ничего не добьешься.

Виола отпрянула и наставила на него палец:

– А ты? Ты ни на секунду не задержался, просто развернулся, как по команде, и уехал обратно в офис. Словом, исчез – как всегда. Ты…

– Виола, теперь это уже не важно, бесполезно выяснять, кто прав, кто виноват, – мягко возразил Паоло. – Нам необходимо успокоиться и начать поиски.

– Ты дерьмовый отец, – не унималась Виола.

Она пятилась от него до тех пор, пока не наткнулась на ограду парковки; она внезапно застыла, как будто кто-то стукнул ее сзади, и повернула голову. Паоло осторожно шагнул к ней. Взгляд у Виолы внезапно изменился, стал настороженным и неподвижным, словно она что-то увидела.

– Ты слышишь? – спросила она.

Он задержал дыхание и прислушался, но не услышал ничего, кроме громыхания трамвайных колес, шума автомобильных двигателей и криков одинокой чайки.

Парк опустел. Виола оперлась на ограду, провела по ней ладонями. Уронила голову на руки и расплакалась.

Паоло медленно подошел к ней почти вплотную.

– Виола, послушай меня, – сказал он, положил руку ей на плечо и поднял голову: по небу плыл черный дым, поднимавшийся с завода на виа Фламиния.

Он увидел длинную тень Виолы на асфальте, которая тянулась вправо, а сразу же за ней заметил детскую коляску.

Лежащую на боку коляску марки Bugaboo, оливкового цвета.

Это была коляска Элиа. Его любимая берлога на колесах, его автомобиль, продолжение его тела. При виде опустевшей коляски сердце у него екнуло. Элиа там не было. Паоло подошел, взялся за ручку, и к глазам подступили слезы. Он повез коляску, толкая ее вперед, она была такая легкая – слишком легкая.

– Что ты делаешь?

Виола подняла голову: ее глаза, нос, горло были полны слез.

– Забираю ее, – вздохнул Паоло и повез коляску по узенькой тропинке, ведущей к улице.

– Куда ты ее тащишь?

– Не знаю, – хрипло ответил он, с трудом разлепляя пересохший рот.

Виола сидела, вытирая глаза краем рукава и глотая слезы. Перед ней все время всплывало лицо сына, хотя ей казалось, что некоторые его черты стерлись из памяти. Она не могла вспомнить его ручки, форму ноготков. Не знала, какого цвета худи надела на него в то утро. Она на что-то отвлеклась, когда собирала его на прогулку. Она все время отвлекается. Она увидела, что Паоло идет назад; он сел рядом, прижался к ней. Их взгляды встретились, уже много месяцев они не смотрели друг другу в глаза так напряженно: их одолевали одни и те же мысли, у обоих сердце колотилось со скоростью электрических разрядов и кровь застывала в жилах. Где их ребенок? Веки Паоло поднимались и опускались, как у заводной куклы с заевшим механизмом, и Виола угадывала за ними страх, питавшийся ее страхом.

– Ты понимаешь, что мы наделали? – спросила она, отводя от него взгляд, чтобы удостовериться, что все это не сон.

До них долетал приглушенный шум города. Ветер шуршал листьями. В десятке метров от их скамейки мужчина парковал синий «фольксваген-пассат». Земля продолжала вращаться.

Та же самая мысль пришла в голову и Паоло – ощущение, что мир не прекращает привычного движения, в то время как их собственная жизнь внезапно прервалась. Он просунул палец между планками скамейки, согнул его, обдирая о доски, чтобы почувствовать боль и восстановить связь с реальностью. Почувствовать свое тело, прочную связь с ним. Он перевел дух, потом заговорил:

– Послушай, мы не можем пойти в полицию. Я звонил Симоне… Если мы расскажем все как было, если признаемся, что разбежались в разные стороны, потому что неправильно поняли друг друга, это будет рискованно. Мы должны действовать сами.

– Почему?

– Потому что они могут лишить нас права растить его, ведь мы оставили без присмотра малолетнего, ты понимаешь?

– Нет, не понимаю. Это могло случиться с кем угодно, а случилось с нами. Только полиция поможет нам его найти.

– Виола, если мы пойдем туда и выложим всю правду, в конце концов его у нас отберут. Ты этого хочешь?

– Я хочу вернуть своего ребенка, и все.

– Тогда давай его искать, у нас еще есть время. Мы сильно рискуем, если заявим о его исчезновении.

– Мы его бросили.

– Мы просто ненадолго отвлеклись.

– Получается, это я виновата? Я одна виновата?

– Не надо думать о том, кто виноват. Никто не виноват. Вот только мы не сможем это объяснить. Полицейские начнут расследование, найдут очевидцев происшествия, вероятно, назначат психиатрическую экспертизу.

– Ты считаешь, я одна во всем виновата, ведь так? Ты считаешь, что…

– Виола, – произнес он и обхватил ее лицо руками, – мы с тобой не воюем, вина лежит на нас обоих, но об этом знаем только мы с тобой. Проблема возникнет, как только мы обратимся в полицию, к карабинерам, в правоохранительные органы. Нам надо самим его искать. И найти. Ну что, пойдем?

– Паоло, мне страшно.

– Знаю. Мне тоже.

– Мы не сумеем. Я его бросила…

– Неправда.

– Ты так говоришь, потому что не хочешь смотреть правде в глаза.

Виола потерла ладонью нос.

– Я? Я не хочу смотреть правде в глаза? – сердито спросил он.

Паоло внезапно разозлился на нее. С одной стороны, его привели в ярость ее обвинения, с другой – он хотел ее переубедить. Иногда рассудок отказывает. Виола всегда реагировала на эмоциональные встряски, а не логику. Ей сейчас хотелось бы откинуться на спинку сиденья и выплакаться. И раствориться в слезах.

– Да, ты. Вечно спешишь. Вечно где-то носишься. Вечно по уши в делах. В отходах – очень подходящее слово, оно говорит о многом, – с упреком сказала Виола.

Он отказывался от посторонней помощи, и она рефлекторно выплеснула на него свой гнев, подумал Паоло. Рефлекторно.

– Скажи мне, кто находился в парке, когда ты ушла.

– Почему ты спрашиваешь? Сам не видел?

– Нет, Виола, не видел. Я направился к вам, посмотрел на тебя, но тут зазвонил телефон, и я вернулся назад. Я видел только девочку.

– Кто тебе звонил?

– Не знаю, не помню, да какая разница?

Виола прищурилась, кашлянула и внимательно осмотрела площадку: ее взгляд летал по настилу, временами останавливаясь, как бильярдный шар на сукне:

– А то, что я помню, наоборот, невероятно важно для всех.

Она не отрываясь смотрела туда, где в последний раз видела сына. На синтетическое покрытие. Представляла себе, как на упругом настиле появляется гигантский рот и земля поглощает ее ребенка. После нечастного случая у нее бывали короткие галлюцинации, всякий раз разные: жутковатые сцены, искаженные лица, голоса, зовущие ее. Когда она чувствовала себя загнанной в угол, фантазии помогали ей вырваться на свободу. Ее спасала игра воображения – способ ухода от реальности, если она невыносима; так было сразу после несчастного случая – о том дне она почти ничего не помнила, кроме мучительной боли, отсутствия Паоло и тайного желания умереть. Отрыв от реальности вывел ее из этого ужасного состояния и заставил заново привыкнуть жить.

– О’кей, мне позвонила секретарша.

– Пьянджаморе… Что за фамилия такая?

Внезапно они услышали шорох, и оба синхронно обернулись. За четвертой опорой Дворца спорта Нерви они заметили цыганскую собаку, которая обнюхивала брошенный пластиковый пакет – куски штукатурки, драный тюфяк, еще какой-то мусор. Отходы. Пес стоял, опустив хвост, и выглядел довольным.

– Там была она… – выдохнула Виола. – Мать цыганской семьи.

– О’кей, пойдем к ним в трейлер, он на другой стороне улицы, кажется, я там его видел. Прикрой нос и рот шарфом.

– Зачем?

– Чувствуешь, какая вонь? Это токсичное облако.

С левой стороны Виола заметила клубы тончайшей взвеси, как будто кто-то распылил с неба лакричный порошок. Это был один из тех случаев, когда ее обоняние не сработало: дым имел только цвет, но никакого запаха. Она не шевельнулась, а он уже вскочил на ноги и приготовился уходить.

– Что будем делать с коляской? – растерянно спросила Виола.

– Оставим ее у фонтанчика, там она никому не помешает.

Она послушно обмотала лицо шарфом цвета хаки, отвезла коляску в уголок, опустила тормоз, забрала из сетчатого кармана соску и спрятала в карман пальто, подумав, что, когда они его найдут, будет чем его успокоить.

Они шли, внимательно смотря под ноги, как водолазы по морскому дну, словно в заполненном ватой пространстве, где нужно с особенным вниманием прислушиваться к любому звуку, приглядываться к любому предмету. Они не стали возвращаться к пешеходному переходу, просто перешли улицу как можно ближе к трейлеру. Один шаг, второй, потом еще и еще. Паоло не думал, что цыгане могли украсть Элиа, он соображал, как лучше подступиться к делу и какой выбрать тон – суровый или просительный. Правда заключалась в том, что у них с этими людьми не было ничего общего, хотя они и обитали в одном пространстве.

Они увидели домик на колесах. На парковке Аудиториума стояло всего несколько машин, и росли маленькие, по-осеннему блеклые, тускло-зеленые дубки, а еще там был маленький мальчик, младший из цыганских детей: он сидел в багажном ящике валявшегося на земле мопеда. Этот малыш лет четырех-пяти, с волосами цвета грифельной доски, был одет в просторное черное худи, в котором помещался целиком. Он складывал камешки в стеклянную банку, а когда увидел, что к нему подходят Виола и Паоло, несколько секунд рассматривал их, потом продолжил играть. Рядом с ним стоял большой ящик, набитый всякой всячиной: в нем лежали сумки, сломанные куклы, коробочки, ободранная поролоновая мочалка в виде шара, детали лего, солдатики, пластиковые бутылки, рекламные листовки.

– Где твоя мама? – спросила Виола, присев рядом с ним на корточки.

Малыш даже не повернул головы, как будто она разговаривала не с ним.

Паоло подошел к двери, несколько раз сухо и выразительно кашлянул. Несколько секунд подождал, потом просунул голову внутрь.

– Есть кто-нибудь? – громко спросил он. Не дождавшись ответа, хлопнул ладонью по стенке и повторил: – Эй, есть кто-нибудь?

Поднялся на две ступеньки и заглянул в трейлер. В глубине рассмотрел кровать и два матраса на полу, кухонный уголок сиял чистотой, у двери в санузел стояло несколько завязанных пластиковых пакетов. Паоло не ожидал, что в трейлере будет порядок. Он прислонился спиной к обшарпанной стене, вытащил телефон и стер сообщение, отправленное Виоле: «Удалить у всех». И вздохнул с облегчением.

– ПАОЛО!

Услышав голос Виолы, он выскочил из трейлера. Он вернулся к ней в полной уверенности, что вся цыганская команда уже в полном сборе. Но увидел только Виолу, которая что-то шептала на ухо ребенку, а тот упрямо продолжал складывать камешки в банку, как будто она разговаривала не с ним.

– Милая, что ты делаешь? – спросил у нее Паоло. Милая – сказало его сердце.

Виола подбежала к нему и открыла ладонь: на ней лежала машинка Элиа, когда-то принадлежавшая Паоло, теперь у нее не хватало дверцы и колес.

– Смотри, – произнесла Виола, и в голосе ее зазвучали жесткие металлические нотки, такие же как после аварии, когда она с усилием произносила слова. – Пойдем в полицию.

– Нельзя. Как мне еще тебе объяснить? – Паоло повернулся к мальчику и показал ему игрушку: – Где ты это взял?

Малыш посмотрел ему в глаза. Паоло заметил у него на шее звездочку, нарисованную шариковой ручкой.

– Моя! – твердо сказал мальчик, в мгновенье ока выхватил машинку из рук Паоло и спрятал в карман на животе.

– Отдай! – приказал Паоло, но ребенок затряс головой и съежился, защищая всем телом свое сокровище.

– Эй, мальчик, немедленно верни машинку! – потребовал Паоло, и его громкий окрик раскатился по пустынной парковке.

– Успокойся, – сказала Виола, – он ведь совсем маленький, разве ты не видишь?

И правда, малыш был лишь немногим старше Элиа и все-таки послушно сидел на месте, хоть был совсем один. Она погладила его по голове:

– Как тебя зовут?

Мальчик сжался в клубок, превратившись в неприступную крепость.

– Послушай, эта машинка… Мы думаем, что это машинка нашего сына, мы его оставили в парке. Он такой же маленький мальчик, как и ты, только волосы у него светлые, его зовут Элиа. Ты его не видел?

Еще не договорив, Виола заметила маленького пластикового ангелочка, валявшегося на земле среди других вещиц. Одно крыло у него было оторвано, а лицо полностью стерлось.

Ребенок покачал головой, не разжимая плеч.

– Что здесь происходит? Что, на хрен, здесь происходит?! – закричала внезапно появившаяся девушка в камуфляжной куртке, старшая из цыганских детей.

Ребенок проворно, словно обезьянка, вскарабкался к ней на руки. Скорость, с которой он это проделал, была просто невероятной. Они, словно призраки, за долю секунды влетели в дверь трейлера, потом так же быстро очутились за спиной у Паоло, как будто для них не существовало пространства.

– Мы нашли машинку нашего сына, ту самую, которой играл твой братик, – объяснил Паоло, стараясь не повышать голос и переглянувшись с Виолой.

Цыганка хмыкнула.

– Это моя дочь, – спокойно возразила она. – И что дальше?

Видимость обманчива.

– В общем, ничего особенного, – продолжал Паоло, – но эта вещь очень ценна для нас, мы хотели бы ее забрать.

– Игрушечная машинка – ценная вещь? – удивилась она и взъерошила короткие волосы малышки.

– Да, – подтвердил Паоло.

Цыганка оценивающе посмотрела на него, в ее взгляде сквозило презрение. Суровый быт, злобные взгляды людей, шопинг на помойках приучили ее быть настороже, уметь защищаться, нападать первой, чтобы предупредить вторжение в ее жизненное пространство.

– А ты помнишь моего сына?

– Блондина?

– Точно, – вмешался Паоло. – Это он.

– Хммм… И что из этого?

– Ты его сегодня видела?

Цыганка ничего не ответила. Прижав дочку к себе, она механически покачивала ее в ритме блюза.

– Где твоя мать?

Виола говорила вкрадчиво, в отличие от Паоло.

– Какого хрена? Что вам от меня надо?

– Ничего, – ответила Виола.

Цыганка подошла к ней, положила руку на плечо, потрогала воротник.

– Красивое пальто, – прошептала она, и рука ее соскользнула вниз.

Виола отступила на шаг: такой близкий контакт стал для нее неожиданностью. Девушка повертела в руке машинку, рассмотрела ее и бросила Виоле: «Держи!» Развернулась, влетела в трейлер и с грохотом захлопнула за собой дверь.

Паоло взял Виолу за руку и потащил прочь:

– Пойдем.

– Куда?

– Искать Элиа, куда же еще.

– Мы можем сходить к другому трейлеру, который стоит в начале виале Тициано, может, мать там.

– Вперед.

Однако Виола не сдвинулась с места, она продолжала рассматривать предметы, разбросанные на асфальте. Вид у нее был растерянный. Она ткнула кончиком ботинка в пластикового ангелочка.

– Этот ангел ни о чем тебе не напоминает?

– Это игрушка Элиа?

– Нет-нет, но мне кажется, я где-то ее уже видела.

Они взялись за руки, переплетя пальцы, и Паоло потащил ее за собой через парковку, потом вдоль стадиона, похожего на брошенный инопланетный корабль из бетона. Все это было построено в шестидесятые годы к Олимпиаде и в конце концов пришло в запустение. Позже среди этих строений возникли новые центры притяжения, бастионы архитектоники, но и они постепенно растеряли свой блеск, серый смог обезличил постройки, годы стерли остатки различий, и теперь казалось, что все объекты появились здесь одновременно. На стадион Фламинио никто не ходил, и его место занял Аудиториум. Даже цыганские дома на колесах казались естественными элементами этого квартала – всего их было четыре, а еще один, пятый, сгорел на парковке, и от него остался только железный остов. Виола не заметила пожара, не помнила, когда он произошел, а потому встревожилась, стала гадать, отчего это могло случиться и только ли дело в разборках между цыганами.

– Нужно позвонить в полицию, – заявила она.

– Опять ты за свое! Мы не можем. Что тут непонятного? – проворчал Паоло и высвободил руку: у него в кармане без конца вибрировал на беззвучке мобильный телефон. – Алло! – сказал он в трубку и прошел на несколько шагов вперед; он всегда старался скрыться, уйти подальше, когда ему звонили, и это бесило Виолу.

– Куда ты пропал? – раздался прерывистый голос Марганти: связь была неустойчивой.

– Это ты куда пропал? Я тебе все утро звонил, – сердито откликнулся Паоло.

– Я был на заводе. Там сигнал не ловит. А сейчас я в офисе, ты тоже должен приехать.

– Джулио, я не могу.

– Что значит «не могу»? Паоло, не валяй дурака, тебе нужно вернуться. Гримальди меня уже замучил вопросами, Папа в офисе, он о тебе спрашивал, хочет с тобой поговорить.

– Этторе Папа?

– Кто же еще? А ты подумал, папа Франциск?

Паоло весь похолодел, обернулся и не увидел Виолы, она мчалась куда-то быстрым шагом метрах в пятидесяти от него в распахнутом пальто, которое касалось земли.

– Я тебе перезвоню, – буркнул Паоло в трубку и сунул телефон в карман. – Виола, Виола, подожди! – прокричал он, но она все так же решительно уходила дальше. Он пустился за ней бежать, догнал ее и спросил: – Ты куда?

– К трейлеру, – бросила она, встала как вкопанная и молитвенно сложила руки. – Тебе кажется, сейчас самое время отвечать на звонки из офиса? Может, все-таки остановишься? Хотя бы сейчас. Почему ты так себя ведешь?

– Да знаю я, Виола, но ситуация сейчас напряженная, у нас неприятности, я не могу просто взять и исчезнуть.

– Да что ты говоришь? У нас, черт побери, все время неприятности!

Облако уползало вдаль, наполняя воздух ядовитыми частицами. Каждый раз, когда Виола повышала голос, он замолкал.

Когда-то все было по-другому, он считал, что вполне естественно давать ей отпор, ему это нравилось. Все четко работало, пока они любили друг друга. Потом, когда они решили зачать Элиа, она потихоньку начала меняться, копила обиды и разом их выплескивала и во всех ошибках и проблемах отныне был виноват только Паоло. Однако он убедил себя, что все эти ссоры, эти ужасные слова и оскорбления сразу исчезнут, как только у них все получится. Но все осталось как было, она наконец забеременела, а они по-прежнему друг друга ненавидели – сознательно, неудержимо, неодолимо. Появление Доры только все усложнило. В ее обществе Виола хоть ненадолго обретала покой, зато Паоло стал нередко впадать в ярость. Все, чем они должны были делиться друг с другом, она обсуждала с этой женщиной, этой лесбиянкой, вампиршей, которая высасывала из Виолы любовь, но не помогала навести порядок в голове. За месяц до несчастного случая Паоло не сдержался и дал Виоле пощечину. В середине гостиной обычно горела только лампа под абажуром – как будто в полумраке гнев мог рассеяться. Однажды вечером она где-то болталась с Дорой, потом украдкой вернулась домой, а он ждал ее, сидя в углу дивана, измученный ожиданием и ревностью.

Рука поднялась сама собой. Он ударил Виолу раскрытой ладонью прямо по лицу, влепил ей звонкую пощечину, она этого не ожидала, и голова ее резко мотнулась в сторону. Она обхватила руками живот, но не двинулась с места. Потом отступила назад. И плюнула на пол.

После того как она попала под машину, врачи посоветовали им не позволять ей двигаться, следить, чтобы у нее не повышалось давление и чтобы она не испытывала никаких неприятностей – ни эмоционального, ни физического дискомфорта.

Паоло пресекал любые споры, чего бы они ни касались, смягчал нервозность, не вступая в пререкания и поддерживая эмоциональную стерильность. Виола сознавала, что с ней обращаются как с больной, всегда и во всем соглашаются и что это мешает им обмениваться мыслями и чувствами, выключает любовь, словно свет на тумбочке. В первые месяцы их романа между ними существовало некое энергетическое поле, оно порождало дух соперничества (кто больше пробежал, больше выпил, кто лучше сыграл в теннис), вызывало мелкие ссоры и любовные перепалки; иногда после партии в Trivial Pursuit стол с грохотом опрокидывался, начиналась бурная стычка и бойцы искали примирения в сексе с позами доминирования и покорности, жесткими захватами и укусами (Виоле доставались законные трофеи – черно-фиолетовые пятна на ягодицах, на внутренней поверхности бедер и на шее). Они сражались под одеялом с изрядным воинским пылом, демонстрируя агрессивность и состязательность, держа друг друга в постоянном напряжении, и это укрепляло их отношения. Они рассыпались, когда Виола поправлялась после аварии, и в последние месяцы от них осталась только взаимная нетерпимость.

Выздоровела ли она на самом деле?

Паоло каждый день задавал себе этот вопрос, потому что знал: многое от нее пока ускользает, ее память стала избирательной и удерживает только то, что хочет, что способна выдержать. И сейчас ему хотелось кричать, задрав голову к небу: «Мы с тобой по уши в дерьме, а ты только и делаешь, что упрекаешь меня. Но это не я, а ты, не соизволив задержаться ни на секунду, ушла заниматься йогой, это ты воображаешь, будто в жизни все достается даром, будто ты совершаешь титанический труд, болтая с подружкой на диване и рассказывая о том, как трудно растить ребенка, это ты целыми днями думаешь только о себе, ни на что больше не отвлекаясь. Ты, которая уже больше не ты…»

Если бы память Виолы уцелела, что с ними стало бы?

– Боже мой! – прокричала она, ощупывая карманы, шаря руками в сумке, и обернулась к парковке. – Боже мой! Цыганка украла у меня мобильник, когда подходила, чтобы отдать машинку.

– Успокойся, это не важно, ничего не случилось, как только выберемся из этого ада, мы его выкупим.

– Там вся моя жизнь! – Она согнулась и уперлась руками в колени, судорожно втягивая воздух и безуспешно пытаясь глубоко вдохнуть.

Паоло попытался ей помочь – положил руку на спину и, полный сочувствия, начал поглаживать ее круговыми движениями. Он слышал, как она в слезах повторяла:

– Там все фотографии Элиа, понимаешь? Если мы не найдем его, значит, я потеряла все. Я снова потеряла память.

– Не будем сейчас об этом. Виола, давай искать Элиа. Надо собраться. Подумаешь – вытащили телефон!

– Да при чем здесь телефон? Там хранятся мои воспоминания. Ты хоть понимаешь?

– Виола, воспоминания – в голове, а не в мобильнике, – проговорил он и тут же пожалел об этом.

– Хорошо тебе говорить, не тебя же сбил внедорожник. Знаешь, что это такое…

– Да, знаю, извини. – Он крепко обнял ее за плечи. – Я не это хотел сказать. Я имел в виду, что мы должны, ни на что не отвлекаясь, искать Элиа, и больше ничего.

– Паоло, а если мы его не найдем?

– Не время жалеть себя, сейчас не самый подходящий для этого момент. Не может быть, чтобы мы его не нашли, пойдем, нам пора. Я не сомневаюсь, что твой психотерапевт назвал бы это агрессивной мыслью. Представляя себе ужасный исход, ты не пытаешься предотвратить его, а скорее признаёшься в том, что его желаешь. Ты что, действительно этого хочешь? Чтобы Элиа потерялся, и тогда ты станешь свободной, да?

Виола взглянула на него исподлобья. Вытерла слезы, взяла себя в руки, заново подобрала волосы и, с трудом переставляя ноги, пошла за Паоло. Они вместе направились к следующему трейлеру. Его слова причинили ей боль. Еще недавно она ощущала вербальную агрессию как удар ножом в живот, теперь это перешло в голову: в ней зажигалась ослепительно-яркая лампа острой боли, которая мгновенно гасла, и на Виолу наваливалась мигрень, темнота. Она чуть заметно дрожала, и он обнял ее за плечи как-то по-дружески, по-мужски. Они двинулись вперед коротким шагом, постепенно набирая скорость.

– Добрый день. Как дела? – окликнул их сторож летнего кинотеатра у церкви на виале Тициано, свидетель несчастного случая с Виолой.

– Все хорошо, Доменико, – отозвался Паоло.

Он сжал пальцы Виолы и понял, что та собирается заговорить, что хочет вовлечь еще кого-то в поиски. И услышал ее голос.

– Привет, как дела? Можно мне кое о чем вас спросить?

– Само собой, синьора!

– Цыгане… – нерешительно протянула она. – Они не доставляют неприятностей?

– В каком смысле?

– Не знаю. Я часто вижу их в парке, иногда они пристают к детям, правда, только самые маленькие. В остальном…

– Нет, синьора, никаких проблем. Мы этих цыган зовем черными ангелами, они никому ничего плохого не делают, не знаю, лично я ничего такого не слышал… ни про воровство, ни про что еще, в общем, у нас все спокойно.

– Большое спасибо, – прервал его Паоло.

– Почему вы спрашиваете? Они вам что-то сделали?

– Нет-нет, абсолютно ничего. Мы тут потеряли одну вещь… Еще раз спасибо, – сказал Паоло.

Он зашагал вперед, и Виоле пришлось поспешить за ним следом. Она на секунду обернулась и попрощалась с Доменико.

– Значит, сделаем так, – проговорил Паоло, доставая из кармана мобильник, на экране которого уже не осталось места для сообщений. – Позвоним моему отцу.

– Твоему отцу?

– Да. Дадим себе еще немного времени. Скажем, два часа. Разделимся, прочешем район, дойдем до Тибра, до Моста музыки… Господи, отец уже еле ноги таскает, он не сможет столько пройти пешком.

Виола прикусила кончик пальца, задумалась.

– Да. Два часа. Потом пойдем в полицию.

Паоло сделал несколько шагов в сторону, и Виола услышала, как он сказал:

– Папа, привет, это я.

Потом втянул голову в плечи и отошел еще дальше. Его голос затих.

Она наблюдала, как он размахивал рукой, на мгновение его фигура потеряла четкие очертания и стала похожа на уродливый призрак; у нее разболелась голова и началась мигрень. Она увидела собаку, похожую на Токио, Дориного пса. Или это был не он? Она не могла сказать с уверенностью, и вообще, с чего бы ему тут быть? Она пыталась снова отыскать его взглядом, но пес уже исчез вдали. Она мысленно вернулась к тому, что сказал ей Паоло: «Хочешь, чтобы Элиа потерялся, и тогда ты станешь свободной, да?»

Столько времени прошло, а он так и не сумел обуздать свой гнев, избавиться от агрессивности. Она смотрела на его спину и жалела его. Он внезапно осознал, что все выходит из-под его контроля, и позвонил отцу, чтобы тот пришел ему на помощь. Его отец, его мать. Призывая их сражаться на его стороне, он подает четкий сигнал. Ему страшно.

5

Виоле никогда не нравились родители Паоло, даже в самом начале, когда ей только предстояло открыть его мир, когда все, что было с ним связано, казалось прекрасным и сладостным.

Когда ее впервые пригласили на обед, она очутилась в старом многоэтажном доме, в жилом комплексе близ виа Маркони. Квартира была довольно просторной, к большой гостиной, где с шумом носились две жесткошерстные таксы, примыкала прелестная терраса с пышными растениями: их с увлечением выращивала Рената, мама Паоло. Дверь им открыл Чезаре, папа Паоло, пожилой мужчина лет восьмидесяти, невысокий, как и его жена. Рост у Паоло был больше метра восьмидесяти, у его отца – примерно метр шестьдесят пять. Существенный разрыв между поколениями.

Мать держалась с Виолой очень любезно, даже слишком, обращалась к ней «дорогая», заранее поинтересовалась, какой соус ей больше по вкусу – с белым вином или с красным, потому что ей уже пора заканчивать его приготовление. Чезаре, встретив их, немедленно вернулся на диван, где до их прихода вяло листал газету. Он не задал ни единого вопроса ни Виоле, ни сыну. Потом, как только они сели за стол, Чезаре приспустил брюки, и Рената сделала ему укол в живот. «Инсулин», – пояснил Чезаре. Это первое произнесенное им слово вызвало у Виолы приступ отвращения. Она уже собиралась задрать свитер и, показав исколотый живот, сообщить: «Гепарин», но сдержалась и принялась крошечными глотками пить воду, потому что ее затошнило от такого бесстыдства.

Обед завершился довольно быстро, Рената подавала новые блюда, всякий раз спрашивая, в меру ли они посолены, и предупреждая, что с сахаром нужно быть поосторожнее, а то можно заработать диабет, как у ее мужа. Тишину нарушал только стук приборов. Виола была поражена тем, что Паоло тоже соблюдает ритуал молчания и это его ничуть не тяготит. Домашний немой лексикон. Паоло даже не пытался поддерживать разговор, он с аппетитом поглощал щедрые порции приготовленной матерью еды, непохожей на ту, которую обычно выбирали они; Рената готовила блюда римской кухни, утопающие в масле и жире, но при этом безвкусные. После обеда были кофе и горькая настойка-дижестив. Скорее всего, горечавка.

У Ренаты и Чезаре был магазин на виа Маркони, которому они посвятили всю жизнь. Маленький обувной магазин, где в начале семидесятых годов они продавали только кеды Superga. Лет через двадцать прибавились и другие марки, появились новые модели. Супруги расширяли магазин, прихватывая метр за метром; у них работали только женщины, беззаветно преданные делу и всю жизнь посвящавшие «Золушке»: так называлось неказистое помещение площадью двести двадцать восемь квадратных метров (двадцатью годами раньше оно именовалось более прозаично – «Шнурки»). Магазин был их домом, он позволял Паоло и его сестре Лауре безбедно жить и самим выбирать, где учиться. «Они никогда не просили меня работать с ними», – как-то раз признался Паоло, и это был тот редкий случай, когда он о чем-то говорил с гордостью: никто не принуждал его служить маленькой империи, в орбите которой вращалось немало людей.

Они с Паоло никогда не говорили о его родителях, он только упоминал, что для Чезаре и Ренаты вся жизнь заключалась в работе; она сидела за кассой, он занимался закупками, их мир целиком заполняли подметки, каблуки, мокасины, лодочки, пряжки и шнурки. Они были открыты даже по воскресеньям, до обеда, и закрывались только по понедельникам, как парикмахерские. Они купили небольшой дом недалеко от столицы, на побережье, в живописном городке Сабаудия на берегу озера, и из года в год проводили там лето, мотаясь каждый день в Рим и обратно. Магазин закрывался только в августе, да и то лишь на десять дней.

Судя по виду квартиры, Рената не особенно занималась ее обустройством. Виола пришла в ужас, обнаружив, что под скатертью в красную клетку в тирольском стиле скрывался белый ламинированный стол: она в жизни не видела более унылого предмета мебели. Рената, пройдясь по нему салфеткой с чистящим средством, радостно сообщила, что он моется легко-легко. В комнате стоял кожаный диван «Честерфилд», над столиком родом из семидесятых – закаленное стекло в толстой железной окантовке – каскадом нависала старая люстра в стиле лофт – творение Акилле Кастильони, на полу был расстелен большой красный персидский ковер. Совершенно не сочетавшиеся между собой предметы интерьера напоминали хозяев дома – бесцветных, невысокого роста человечков, всегда неразлучных, всегда немного напуганных и со всем согласных. Никаких вредных привычек, никаких развлечений, ни спорта, ни интересов, ни любопытства. Ничего, только трепетная любовь к детям и привязанность друг к другу: Рената не скупилась на знаки внимания, отдельно подала кофе Чезаре, поставив маленький поднос на диван, сделала ему укол, хотя он мог справиться и сам, а после обеда протерла его очки в золотистой оправе.

От первого визита к родителям Паоло у Виолы остался неприятный осадок. Они уже пережили неудачную подсадку эмбриона, и настроение у Виолы колебалось от рыданий до взрывов оптимизма, эта эмоциональная неустойчивость напоминала легкую форму биполярного расстройства, тем более что Виола возобновила прием гормонов. Они с Паоло вышли от стариков и направились в сторону виа Мальяна – там Виола еще ни разу не была, – и она принялась изводить его в своей излюбленной лицемерно слащавой манере. Выражала недоумение, засыпала Паоло вопросами, потом стала упрекать в том, чего он сроду не делал, мягко сетовать на то, что вскоре их ждут неизбежные трудности, и для нее это очевидно, затем приступила к финальной части испытания, чтобы окончательно доконать его. Ей совершенно ясно, сказала она, что Паоло никогда об этом всерьез не задумывался, в отличие от нее он нацелен на завтрашний день, тогда как над ней властвует прошлое. В тот день Виола начала разговор с того, что родители Паоло показались ей очень милыми и прекрасно воспитанными, только немного неразговорчивыми, и неплохо было бы, чтобы они проявляли побольше интереса к ней, к ним обоим… А кстати, они знают об их намерениях завести ребенка?

– Нет, я им не говорил.

Почему? Самый подходящий случай, чтобы избавиться от всего, что их разделяет, пусть это будет и их выбор. Они ведь могут стать бабушкой и дедушкой долгожданного ребенка. И у них можно попросить небольшую финансовую помощь: совершенно ясно, что они тратят на себя далеко не все доходы от «Золушки»: куда же подевалась такая куча денег? Они уж точно не вкладывали средства ни в дома, ни в машины, ни в заботы о своей внешности. У Чезаре во рту красовались желтоватые коронки из устаревших дешевых материалов, у Ренаты, с ее лишними двадцатью килограммами, все ноги до самых лодыжек были покрыты узелками варикозных вен. Встреча с родителями Паоло привела ее в уныние, во время обеда она постоянно думала о том, что они с Паоло вышли из разных социальных слоев; рано или поздно за все приходится платить, по-другому не бывает. Виола размышляла не столько о сословной разнице, сколько о воспитании чувств: умными речами его не исправить, оно до времени спит где-то глубоко внутри, но однажды все равно выходит наружу и предъявляет счет.

Она представила себе, как стареет рядом с Паоло и постепенно становится заурядной, как они вместе доживают свой век в унылом доме, среди пыльной мебели, пятнистых от времени стен и перегоревших светильников, как вязнут в болоте метафизического молчания и отдаляются друг от друга на сотни километров, хотя трутся боками в тесной квартирке, как пытаются при помощи услужливости сократить дистанцию, совсем как несчастная Рената, начищающая белый стол, который моется легко-легко, а потом протирающая мужнины очки. Но разве это не любовь? – на секунду задумалась она, отхлебывая кофе маленькими глотками, и тут Чезаре внезапно заговорил, что случалось с ним нечасто.

– Как бы там ни было, Папа – настоящий гигант, черт его возьми! – с расстановкой произнес он.

В тот день Виола ясно и четко услышала звонок колокольчика в своем сердце: если бы не упорное желание родить ребенка, если бы не ощущение, что это ее последний шанс, она уже давно освободилась бы от этой любви, которая не сулила ничего хорошего, только скучные будни, упадок, мрак, лишение личных прав. Изводить Паоло вопросами, ожидать его капитуляции – это всего лишь способ поддержать уверенность в себе и, наверное, ступить на более опасную тропу: предостерегать, прорицать, подсказывать и однажды скатиться до того, чтобы ласково и лицемерно сказать: «Я же тебе говорила…» – таков удел победителей, тех, кто выжил.

Там, на виа Мальяна, где ноги утопали в крупной рыжей листве, падавшей с оголившихся деревьев, Паоло оказался в ловушке: он молчал, пока она изображала исчадиями ада «этих двух маленьких человечков», которые, по ее мнению, были «совершенно никчемны, однако преуспели в жизни», и, как это ни странно, не начал на нее кричать. Он еще немного постоял, держа руки в карманах бежевых брюк и напряженно разглядывая шершавую мостовую, потом поднял голову и сказал:

– Послушай, Виола, ты все преувеличиваешь. Я тебя понимаю. Да, как ты и сказала, они не мастера общаться, зато благодаря им мы ни в чем не нуждались, и…

– Но они не дали тебе ни гроша!

– Помолчи, Виола, дай мне договорить. Они не дают мне денег, потому что я этого не хочу.

– Извини, но почему?

– Какого черта ты опять меня перебиваешь? Ты удивительный человек: сначала достаешь меня своими вопросами, а потом, когда я пытаюсь на них ответить, прерываешь меня.

В тот миг он очень напоминал своего отца: тот же взгляд, молитвенно сложенные руки, развернутые плечи. Виола почувствовала, как в ней поднимается отвращение.

– Тогда выкладывай! А то мне начинает казаться, что… – с вызовом заявила Виола, решительная, как самурай.

– Значит, так: не доставай меня, или я ничего не скажу.

Пыл Виолы поутих, любопытство одержало верх, и она пустила в ход метод кнута и пряника.

– Милый, извини, ты прав, – проворковала она, и ее рука, осторожно скользнув под локоть Паоло, а затем в карман бежевых брюк, погладила ледяные пальцы, сжатые в кулак.

– Семь лет назад из-за диабета у отца случилась нефропатия, и его поставили в лист ожидания для пересадки почки.

– Да ты что! – изумилась Виола, и это восклицание прозвучало слишком легкомысленно.

– Отец в достаточной мере контролировал себя, хотя и прекрасно понимал, что рано или поздно наступит решающий момент, а вот мать совсем потеряла голову. Тогда-то она и растолстела, начала есть все подряд с утра до вечера, когда вздумается; сегодня ты пришла к ним в гости, а обычно она ест только курицу и салат.

Виола обрадовалась: родители Паоло старались ради нее, мать приготовила обед в ее честь.

– Однажды выяснилось, что почка Ивана годится для трансплантации.

– Ивана?

– Иван работает в магазине, ему двадцать три года. Он сын Кати, одной из тех, на ком держится «Золушка». Она единственная, кто имеет право сесть за кассу, когда матери нет на месте, а моя мать почти всегда на месте, поверь мне.

– Но как вышло, что вы попросили Ивана…

– Обычная наблюдательность, – улыбнулся Паоло. – А на самом деле причины две. Первая: Иван рос вместе с нами. Катя – замдиректора магазина, или вроде того. Единственная, кому позволено руководить в отсутствие моих родителей. Она мать-одиночка, приехала из Молдавии, невероятная труженица, к тому же считает, как калькулятор, например, попросишь ее умножить 679 на 8, и она тут же даст ответ, представляешь? Когда родился Иван, я был подростком и после школы часто забегал в магазин. Я видел, как рос Иван, как он играл, сидя на полу рядом с кассой; в двенадцать лет он уже ходил за покупками для отца, в четырнадцать стоял со своим скутером перед магазином, ожидая поручений, – в общем, я помню, что он все время был рядом. Когда папа заболел, нам показалось вполне естественным, что Катя сама сдала анализы, потом отправила сына, чтобы выяснить… Да мы все тогда сделали анализы, ясное дело. Все так волновались, в том числе за маму, об Иване никто особенно не думал, основной проблемой было найти донора, и как можно быстрее. Вот только…

Паоло потрогал усы, длинные и густые, подергал и приподнял их, его губы завернулись кверху, придав лицу похотливое выражение, которое казалось Виоле эротичным.

– Вот только когда мы все собрались в больничной палате и они лежали на каталках, дожидаясь, пока их увезут вниз, в операционную, за Иваном пришел санитар и, легонько толкнув его, сказал: «Надо же, какой подарок ты делаешь папе!» Иван улыбнулся. Потом повернулся к моему отцу, и тот прикрыл глаза, как будто в знак одобрения. Они обменялись такими взглядами, что я этого никогда не забуду. Операция прошла удачно. Правда, послеоперационный период затянулся надолго, оставался риск отторжения. Первым выписали Ивана. В те дни – тогда мы с мамой и Лаурой по очереди дежурили в палате – мне казалось, будто я караульный. Мне трудно тебе это объяснить. Я только и делал, что следил за тем, как они смотрят друг на друга, что они друг другу говорят, ожидая, когда отец поблагодарит его за такой благородный поступок. Не дождался: отец спал, а когда не спал, говорил совсем мало или просто молчал.

– А как же твоя мать?

– Вот именно, моя мать. Мне внезапно стало понятно, что отношения между ней и Катей были довольно своеобразными. То есть они всегда были такими: Катя – одна из наемных работниц, и мать всегда с ней обходилась соответственно. Только более властно, с долей враждебности. Обычно мать очень обходительна с персоналом. Я всегда думал, что причина тому – большие полномочия, которые отец дал Кате, что у матери это вызывает ревность, только не сообразил, о какой ревности идет речь.

Виола погладила его по щеке, и эта ласка была полна любви и понимания. Напряжение, накопленное во время встречи с родителями, мысли, которые вызывали у нее отвращение к нему, теперь, после его исповеди, превратились в сочувствие, сопереживание. Слушая его рассказ, она ощущала одновременно боль и возбуждение, как будто осознавала, что принадлежит к этому же племени, находится с ними на одном берегу реки.

– Когда я заговорил об этом с сестрой, она призналась мне, что была в курсе. Она стала свидетельницей ночной перебранки родителей, которая произошла спустя какое-то время после рождения Ивана. Лаура сказала, что слышала, как мать обвиняла отца в том, что он сделал Кате ребенка и ничего ей не сказал.

Паоло не стал рассказывать Виоле, что примерно тогда же Чезаре внезапно повез Ренату в Париж: летом они не поехали, как обычно, в домик на озере, а отправились во французскую столицу, где они еще ни разу не бывали. Туристические поездки не входили в узкий круг их интересов. Тем не менее Рената была в восторге от того, что муж, как она себе объясняла, решил сделать ей сюрприз, и говорила, что всю жизнь мечтала посетить Paris. Паоло они напели, что им захотелось новизны, что ими овладела жажда путешествий. По возвращении была продемонстрирована открытка с Эйфелевой башней, а еще у матери на запястье засверкал золотой браслет с широкими звеньями и изумрудом в форме лодочки. Но эта поездка и это безвкусное украшение казались ему таким убожеством, что он решил о них не рассказывать; у него не хватило духу признаться Виоле в том, что платой за внебрачного сына стала экскурсия во Францию и браслет сомнительной ценности.

– Наверное, это покажется тебе абсурдом, но я считаю, что для матери тяжелее самой измены было то, что ее не ввели в курс дела, понимаешь? Для нее самое важное – постоянно присутствовать в жизни отца, ей необходимо держать все под контролем, взять хотя бы эти уколы, которые она делает ему уже многие годы. На самом деле она даже не потребовала выгнать Катю, чтобы она и ее сын исчезли из нашей жизни, наоборот, она их тоже прибрала к рукам и сразу же успокоилась.

– Короче говоря, ты искал женщину, диаметрально противоположную своей матери, пожалуй, это мне нравится… – прокомментировала Виола.

– Однако из-за этой истории я отдалился от них. Нисколько не сомневаюсь, что, стоит мне только намекнуть, они обязательно помогут, но я не собираюсь этого делать. Вопрос закрыт. Иван днюет и ночует в магазине, он преемник отца, один только его вид раздражает меня, меня вообще все раздражает: попустительство матери, их отношения с Катей, бесконечные недомолвки. Но у них все в порядке, они отлично справились и пошли дальше – без потрясений, разводов, ссор. Они со всем разобрались, и кто я такой, чтобы вмешиваться? Кроме того, семья, настоящая семья – не та, в которой ты родился, а та, которую ты выбрал, и моя семья – это ты.

Его признание все перевернуло. Паоло, к ее удивлению, не просто все осознавал, но еще и думал как она, и эти двое, от которых он отдалился, не были для него примером, наоборот, он стремился держаться подальше от таких, как они. Принуждать его к откровенности стало бессмысленно, к тому же Виола неожиданно для себя обнаружила, что они с Паоло во многом схожи: он сирота при живых родителях и совершенно одинок, и этого мужчину, отца ее ребенка, нужно любить и защищать. Его признание стало для Виолы одним из возвышенных моментов их непостижимой любви, одним из тех странных моментов, когда другой человек обретает для тебя абсолютную ценность, и когда Виола смотрела на него, у нее возникало ощущение, будто она видит саму себя или, по крайней мере, часть себя. Как будто Паоло превратился в ее близкого родственника. Он получил рану, которую она отчаянно искала, но не могла найти. Оказалось, эта рана тут, у самого сердца. До этого признания он казался ей самодостаточным, немного поверхностным, отстраненным, несокрушимым. Но он поведал ей историю об укрощении боли, о желании меняться, о стойкости. О том, к чему Виола стремилась всю жизнь.

6

Трейлер, припаркованный на площади Анкары, отличался от остальных: это был матово-серый мини-фургон новейшей модели. Он стоял на просторной площадке, и тот, кто не знал, кому он принадлежит, ни за что не догадался бы, что это цыганский дом на колесах.

Виола никогда не обращала внимания на модель машины, никогда не думала о том, сколько она может стоить и новая ли она. Паоло, наоборот, оценил автофургон и удивился, заметив три пластиковые лейки, стоящие на одинаковом расстоянии от трейлера, а еще старый ржавый велосипед, стойку для него и якорь, сваленные в нескольких метрах от машины. Он рассмотрел все эти предметы, попытался установить связь между ними, потом отвлекся, разглядывая окна, затянутые бумагой, пробитое и спущенное переднее колесо. Еще какое-то время они разглядывали борт трейлера, Виола тем временем силилась вспомнить, какое худи у Элиа под красной курткой, – зеленое или бордовое. Она пыталась перемотать пленку утренних сборов.

Вспоминала, как надела ему подгузник, присыпала тальком подошвы. Поцеловала его маленькие ножки. Вспоминала, какая у него нежная кожа. Едва заметный пушок на лбу. Бесформенный пупок. Ясная улыбка. Но точно такие же воспоминания у нее остались от каждого утра, от каждого дня, каждого раза, когда Паоло приходил ее сменить. Ее память была неустойчива. Она не знала, почему не может вспомнить цвет флисовой кофты, не знала, нормально ли это или недопустимо для матери. Утро состояло из множества разрозненных деталей, и Виоле представилось, что ее серое вещество покрыто дырками, как кусок грюйера. Она часто спрашивала у своего психотерапевта, осуществляет ли мозг некий химический отбор, сохраняя хорошую и полезную информацию и вычищая лишний хлам. Тот ей отвечал, что память несовершенна, она часто лжет и верна не разуму, а душе. Наша память, искажая реальность, отражает нашу внутреннюю суть. Получается, что память Виолы – не материнская.

Паоло хлопнул ладонью по лобовому стеклу трейлера:

– Есть кто живой?

Никто ему не ответил. Он поставил ногу на покрышку переднего колеса, несколько раз толкнул его, трейлер закачался, но все по-прежнему было тихо. Паоло сунул руки в карманы и развернулся, потом пнул ногой одну из леек, она упала на землю, и над асфальтом поплыл запах бензина.

– Вот дерьмо! – прошипел Паоло.

– Успокойся, – попросила Виола.

– Да-да, сейчас.

У него в кармане все так же дребезжал мобильник, ни на секунду не оставляя его в покое, совсем как тамагочи, подумал он. Паоло ненавидел эту игрушку. На этой идиотской электронной вещице, требовавшей постоянной заботы, была помешана его тогдашняя подружка. Однажды Паоло разбил тамагочи, швырнув о стену. Гнев прятался глубоко внутри его и крепко спал, укрывшись в грудной клетке, но мог разбушеваться от сущего пустяка, неожиданный и свирепый, коварный и внезапный, как тропический шторм.

– Вот и они.

– Цыгане?

– Твои родители, – вздохнула она.

Они припарковались в отдалении на платной парковке, размеченной голубыми полосками, Чезаре отправился брать талон, Рената стала оглядываться, пока наконец не увидела окликавшего ее сына. Робко пошла к нему, с трудом таща отяжелевшее тело и чуть прихрамывая. На Ренате были широкие серо-бежевые брюки, пышные волны тщательно уложенных волос спускались на воротник из овчины.

– Мой мальчик! – вздохнула она и обняла его. – Я узнала…

– Здравствуйте, Рената, – сказала Виола, запахивая пальто на талии.

– Как ты, дорогая?

Рената поискала взглядом мужа, а когда увидела, что он торопится к ним, медленно и вяло повернулась к ним и добавила:

– Теперь можете не беспокоиться, мы его найдем.

Виола и Паоло переглянулись, она заметила у него первые признаки раздражения, зрачки быстро заметались, левая щека словно впала, втянулась внутрь.

– Вот и я, – слегка запыхавшись, сообщил Чезаре и подошел к ним.

На нем была замшевая куртка нараспашку, а рубашку, наоборот, он застегнул на все пуговицы до самого воротника. Он так и держал в руках парковочную квитанцию, глаза прятались в старческих складках.

– Итак, еще раз уточним: вы его здесь потеряли? – спросил он.

Наверное, это Паоло решил подсластить пилюлю, думала Виола, и выразился именно так, скрыв от родителей, что они не потеряли Элиа, а оставили одного: они его бросили, бросили, бросили. Это слово гулко отдавалось у нее в голове, как риффы жесткого рэпа.

– Нет, вон там, пониже, на площадке.

– У Олимпийского комитета?

– Да, там.

– И что мы тогда забыли здесь?

– Когда мы его потеряли, там была одна цыганка, – объяснила Виола.

– Господи, ты думаешь, это она его украла?

– Нет-нет, мы пришли сюда спросить, не видела ли она его случайно.

– Сюда – это куда, дорогая? – спросила Рената и огляделась по сторонам.

– Вот один из их трейлеров, – сообщил Паоло.

– Этот? – Чезаре положил руку на дверцу и оценивающе оглядел машину. – Ну да, черт возьми, район-то здесь дорогой. Видел бы ты цыганские фургоны на юге Рима! – улыбнулся он; у него были такие же тонкие губы, как у Паоло, широкие скулы, бесконечно длинные брови. – Однако, как мне кажется, злить цыган – не самая хорошая идея. Пойдем-ка на площадку. Начнем поиски оттуда. Я вызову Ивана.

Он опустил руку в карман и достал телефон. Потом, совсем как Паоло, отошел в сторонку, втянул голову в плечи и принялся бурно жестикулировать. Потом вернулся и сказал:

– Он на мопеде и мигом найдет малыша.

– Пойдем, – повторила вслед за мужем Рената и взяла сына под руку.

Они шли медленно, Виола посмотрела на них, и ей, как обычно, стало не по себе, наступил тот редкий момент, когда ей захотелось держаться поближе к Паоло, как будто она могла позаимствовать у него умение терпеливо переносить их присутствие и стойко выдерживать замедленное течение времени. Встречи с родителями тянулись бесконечно, они напоминали мессу, затяжную головную боль, висящие в воздухе удушливые испарения. Тем не менее Паоло общался с ними почтительно, чтобы жить в согласии с собой, чтобы проявить благодарность за свое беззаботное детство. «Я был счастливым ребенком», – говорил он ей в самом начале их отношений.

– Эй, это ты разлила бензин? – обратилась к Виоле женщина, высунувшись из трейлера. В парке была не она, эта казалась моложе, она стояла на пороге босиком, с опухшим от сна лицом, из-под платья в лоскутном стиле торчала голая нога. Она указывала на Виолу левой рукой.

Все разом к ней обернулись.

– Да, – еле слышно ответила Виола, повернувшись и шагнув к ней. – Простите, я нечаянно…

– Ты мне должна двадцать евро.

Девушка постоянно переминалась с ноги на ногу, словно пританцовывая, волосы все время падали ей на лицо, она сдувала их, и пряди взлетали словно под порывом ветра.

Чезаре встрепенулся и рысцой потрусил к Виоле. Он встал между ней и девушкой, упер руки в бока, приняв наступательную позу, как маленький неаполитанский мастиф, с возрастом не утративший хватку.

– И почему же?

– Потому что она разлила бензин.

– Кто сказал?

– Она сама сказала.

Чезаре этого не слышал, а потому растерянно посмотрел на Виолу и вытащил толстое портмоне с длинным хвостом, похожее на комету. Достал двад-цать евро и протянул цыганке:

– Раз так, то бери.

– Послушай, – обратилась к девушке Виола и, проследив за передачей денег, осторожно подошла поближе и заглянула ей в глаза: – Ты, случайно, не видела сегодня на площадке светленького мальчика? Его зовут Элиа.

– Он твой сын?

– Да.

– Почему ты спрашиваешь?

– Тебе-то какое дело? Отвечай, и все, – накинулся на нее Чезаре.

– Дай мне еще двадцать евро, тогда скажу.

Виола не сводя глаз смотрела на портмоне, свекор это заметил, но не знал, как следует понимать этот взгляд.

– Дам, если тебе есть что сказать, – заявил он. – Скажешь «нет», значит, забыли.

– Тогда давай.

Девушка перебросила на правую сторону свои длинные негустые волосы, они повисли, как шнур, доставая до поясницы. Казалось, по ее пышному телу сползала лиана.

Паоло с матерью присоединились к ним, остановившись чуть позади, переговорщиком выступал Чезаре. Он неспешно вытянул из портмоне вторую двадцатку, пошуршал ею, помахал, зажав между указательным и средним пальцами, и не успел он сам протянуть банкноту девушке, как она молниеносно сцапала ее.

– Ну так что? – не отставала Виола. – Ты его видела?

– Блондинчика, примерно лет двух, да?

Она спрятала деньги в поясную сумку из коричневой замши и вытащила оттуда помятую сигарету, зажала ее во рту – слева у нее не хватало нескольких зубов – и принялась яростно чиркать спичкой о коробок. На шестой раз у нее получилось. Когда спичка загорелась, она медленно поднесла ее к сигарете, а потом прицельным броском отправила прямиком в лужу бензина. Пламя вспыхнуло мгновенно. Язык пламени взметнулся с асфальта вверх: бензин горел, распространяя адский жар. Это продолжалось всего несколько секунд, огонь не пошел дальше, зато горел ровно и сильно. Глаза Чезаре наполнились желто-красно-оранжевым сиянием, и он проворно спрятался за Виолу.

– Черт! – вскричал старик, увидев, что цыганка скрылась за дверью. – Черт-черт-черт! – продолжал вопить он, пока они вчетвером смотрели на маленький, но эффектный пожар, который быстро закончился. – Она развела меня, как идиота!

Когда они отошли от трейлера, Чезаре на минуту застыл в задумчивости, топнул по асфальту маленькой, деформированной от диабета ногой, словно желая наказать землю, и произнес:

– Не могу поверить!

Оторопевшая Виола тем временем думала, что пожар мог перекинуться на соседний трейлер, она была в ужасе.

– Папа, давай…

– Папа уже дал, да еще как! Надо ж так облажаться!

Они побрели назад, к парку, вместе с Чезаре, ругавшимся не переставая, и Ренатой, которая даже не пыталась ни утихомирить его, ни вразумить. Она держалась на безопасном расстоянии от него, и было понятно, что не следует ему противоречить, лучше пусть сам успокоится, как тот маленький пожар, что быстро потух у них на глазах.

– Я совсем не помню, какого цвета худи было сегодня на Элиа, – шепнула Виола на ухо мужу. – А ты?

– Какое еще худи?

– То, которое я надела на него сегодня.

– Не знаю, Виола, я ушел до того, как ты его одела.

– Правда?

– Да.

– Ты не одолжишь мне на минутку телефон?

Паоло достал из кармана телефон, она, по его примеру, отошла от него на несколько шагов. Увидела на экране уведомления о десяти пропущенных вызовах и семи сообщениях в WhatsApp от Сары Пьянджаморе, трех – от Марганти, двух – от Симоне, одного эсэмэс от Гримальди. Она хотела проверить, не оставил ли ей кто-нибудь сообщение на ее страничке. Не исключено, что кто-то находился в том районе, узнал Элиа и таким образом сумел сообщить ей об этом. Она обменялась номерами телефонов с несколькими матерями. Одна из них жила на той же улице, что и Виола. Она немного помучилась, чтобы зайти на свою страничку, у Паоло не было аккаунта в соцсетях. Он не регистрировался в социальных сетях, был их принципиальным противником, никогда не просматривал ни картинки, ни комментарии, заведомо решив, что этот мир ему не интересен. Он взял с Виолы обещание, что та не будет выкладывать фотографии Элиа, потому что, утверждал он, выставлять на всеобщее обозрение изображения собственного сына – значит сообщать о его местонахождении, загонять в социальные рамки, лишать свободы, а кроме того, делать его объектом глупых лайков, о которых сам он не просил. «Дети служат наградой для страдающих нарциссизмом убогих неудачников». Паоло откуда-то взял это высказывание и повторял его раз за разом, Виола ему не возражала и в глубине души чувствовала, что он прав, но не могла удержаться и выкладывала фотографии Элиа.

До несчастного случая у нее было довольно много подписчиков, она публиковала длинные посты, писала о книгах, иногда иронично, иногда углубляясь в размышления, и постоянно отвечала на вопрос: «Что ты об этом думаешь?» У нее появилась небольшая группа преданных фолловеров, и, размещая очередной пост, она испытывала ощущение внутреннего подъема, могла набрать пятьдесят, а то и сотню лайков. Когда она делала удачный снимок, то вывешивала его, преодолевая себя, однако в итоге маленькие сердечки за красивую сияющую улыбку возбуждали ее, у нее повышалась самооценка, она получала дозу дофамина, вызывавшего легкое опьянение, и ее день наполнялся лучами света. Но после того, как с ней случилась беда, ей так и не удалось привести мысли в порядок, написать что-нибудь насмешливое или, наоборот, милое и приятное и заработать заслуженные лайки; на фото она выглядела ужасно: сначала наполовину выбритая голова, потом – усталые, потухшие глаза. Первое фото Элиа она опубликовала, когда ему исполнилось семь месяцев: он стоял на четвереньках, задрав голову, с фантастической улыбкой во весь рот и голубыми глазами, круглыми, как глобус. И сразу получила 279 лайков. Для Виолы это было возвращением к жизни, хотя бы виртуальной: она обнаружила, что существовал некий кусочек мира, который скучал по ней и радовался вместе с ней этой потрясающей фотографии. Радовался ее сыну. Единственное, что у нее было на тот момент, – это материнство. Скрыть все это от Паоло не составило труда: он не регистрировался в соцсетях.

Она выкладывала десятки фотографий, правда соблюдая кое-какие личные запреты: ни в коем случае не голышом (хотя младенцы с попкой кверху совершенно неотразимы), никогда вместе с другими детьми. Виола публиковала три снимка в неделю, подписывая их названиями знаменитых книг. Элиа на качелях: «Невыносимая легкость бытия» Милана Кундеры; 207 лайков. Плачущий Элиа в майке, заляпанной фруктовым пюре: «Бесчестье» Джона Кутзее; 243 лайка. Элиа с взъерошенными от ветра волосами: «Грозовой перевал» Эмили Бронте; 222 лайка. Фото, сделанное тем утром, набрало пока что только 76 лайков. На Элиа было бордовое худи, он сидел у Виолы на коленях (свое лицо она отрезала) и нюхал ярко-розовый цветочек. «В поисках…» Марселя Пруста. Комментарии были обычные: «Какой красавчик! Неотразимый! Прелесть! Ага, мы «в поисках…». Когда Виола увидела подпись под фотографией, внутри у нее все похолодело. Это было похоже на предупреждение, и не только это.

У нее перед глазами возникли купидон и комета с гравюры Дюрера «Меланхолия». Она не сомневалась, что эти узнаваемые предметы имели скрытый смысл. Все в конце концов обретало некий смысл.

– Что ты смотришь?

– Прогноз погоды. Боюсь, пойдет дождь или вообще гроза налетит, – проговорила она, поспешно закрыв страничку, и подняла глаза к небу: горизонт был чист, только маленькое облачко и туча пепельного цвета уплывали вдаль.

– Мы тебя обыскались, – сказал Паоло, потом добавил: – Я тебе говорил, у меня на работе проблемы.

– Да, но не сказал какие.

– Это слишком сложно, не сейчас. Пойдем.

Они шли в парк, озираясь по сторонам и навострив уши; они надеялись услышать плач, который обычно их отпугивал, вызывал желание убежать куда подальше и спрятаться. Они догнали Ренату и Чезаре, те молча стояли, опершись на ограду парка.

Там играли другие дети, не те, что приходили до обеда. Паоло уже собрался было их расспросить, но остановился: если им все же пришлось бы обратиться в полицию, выяснилось бы, что они сами уже безуспешно искали сына. Паоло подумал, что слово цыган ничего не стоит, и, если их не заинтересовать, они будут молчать.

Его размышления были прерваны вопросом матери, которая стояла, опершись головой о деревянную изгородь.

– Почему вы не вызвали карабинеров?

Отец смерил ее взглядом:

– Потому что тогда, Рената, у нас могут начаться неприятности, я тебе уже объяснял, когда мы сюда шли.

Виола поняла, что Чезаре в курсе того, как может обернуться дело, что он поддерживает сына, что они с ним из одного теста. Она пристально, с легким вызовом посмотрела на свекра и твердо сказала:

– По-моему, все же нужно их вызвать.

– Паоло прав, лучше оставить эту идею… так же как в истории с несчастным случаем… Сосредоточимся лучше на поисках.

– Что это значит – история с несчастным случаем? – нервно спросила Виола.

– Ничего. Если станет известно, как именно вы его потеряли и какие у тебя проблемы с головой… черепно-мозговая травма и все прочее… возникнут большие трудности.

– Но никто никогда не говорил, что я безответственная мать, никто не выражал сомнений в том, что…

– На самом деле тебе лучше вести себя спокойно, а то эти люди отберут у тебя сына, не успеешь и глазом моргнуть. В Италии всегда так: малейший пустяк – и тебя ставят на колени.

– Ты у нас тоже однажды потерялся, когда был маленький… Сколько ему тогда было, Че? – вступила в разговор Рената.

– Ну, он-то был постарше. Лет шести-семи.

– Да-да, ему было семь с половиной, мы тогда жили в Сабаудии. Ты потерялся на берегу озера, мы нашли тебя только вечером, часов в восемь.

– В девять.

– Точно, уже стемнело.

– Мы не испугались.

– Действительно, не испугались.

– В общем, в наше время люди были спокойнее. Мы не тряслись над детьми, не думали постоянно об их комфорте.

– Да, дети занимались своими делами, а взрослые – своими.

– Правда, жизнь тогда была не такой опасной.

– Сабаудия была благословенным местом, там ничего не могло случиться.

– Мы нашли тебя у лодки Раймондо. Помнишь, Че, он заснул рядом с веслом.

– Еще бы! Спал как убитый.

Конечно, Паоло это помнил. Его воспоминания имели прочную основу из синеватых оттенков озера, соленого запаха лагуны, аромата пиццы с розмарином, которую Рената пекла из теста, подходившего несколько часов: вода, мука, дрожжи, крупная соль, – и плетеного ивового диванчика на кухне, где он любил сидеть. Они обедали на участке густо поросшей травой прибрежной полосы, они там установили зонт, раскладывали два шезлонга и держали каноэ, на котором Чезаре не плавал ни разу, однако наличие этого желтого спортивного снаряда вызывало у него ощущение, что он пребывает в прекрасной физической форме, что он мускулист и энергичен.

Паоло помнил, как играл с лягушками и ящерицами. Родители частенько засыпали в шезлонгах, и ему запрещалось без них заходить в воду или возвращаться в дом. Эти часы тянулись бесконечно, солнце палило без передышки, спящие родители звучно, назойливо, монотонно похрапывали. Он уходил от них, как только они начинали дремать, и проделывал это довольно часто. Он обходил изогнутый дугой берег озера, отважно карабкался на высокие камни. Однажды наткнулся на парочку, уединившуюся среди деревьев, стал наблюдать за ними, спрятавшись за толстым стволом, и сердце его чуть не выпрыгнуло из груди от страха и возбуждения: это стало его первым знакомством с сексом. Он прибегал на это место при любой возможности, гонимый любопытством, которому не находил названия. Молодые люди туда больше не возвращались, но однажды Паоло вскарабкался на вершину сосны и надолго завис над задним двором какой-то виллы, оставаясь невидимкой; там загорали топлес две женщины моложе его матери, с бронзовыми лицами и блестящей от масла кожей, они лежали у бортика бассейна, подставив себе под нос зеркальные подносы, а двое мужчин неподалеку играли в пинг-понг. Эти четверо разительно отличались от его родителей, много говорили, пили вино, смеялись, сыпали неприличными словечками и слушали «Люблю тебя» Умберто Тоцци. Паоло с удовольствием остался бы там подольше. Но ему пришлось вернуться той же дорогой, чтобы, проснувшись, родители обнаружили, что он смирно сидит на месте. Однако на обратном пути он заблудился в сосновой роще: стволы деревьев казались одинаковыми, ветки рассеивали солнечный свет, одуряюще пахло травой и мхом. Он словно попал в неогороженный лабиринт, в тюрьму со стенами из кустарника, откуда не мог выбраться несколько часов. Над озером уже горел закат, мокрые ноги Паоло окоченели, голос охрип от крика: он звал маму и папу. Измотанный до предела, он в конце концов уснул около лодки; да, так оно и было. Проснулся он уже в своей кровати, побежал на кухню и увидел Ренату: она расставляла на столе белые с синими цветочками чашки с кофе, чаем и ячменным напитком, коробку печенья, тарелки с поджаренными тостами.

– Мама, я заблудился.

– Разве? – спросила она с улыбкой и налила ему молоко, кипевшее в стальной кастрюле с пятнышками ржавчины.

Она успокоила его, сказала, что ничего не случилось, ему просто приснился дурной сон, обычный кошмар. Она обратилась к Чезаре, и тот подтвердил версию жены, сказал, что если он воображает, будто потерялся, значит, это на самом деле пустой детский сон. Эта версия оказалась живучей, и всякий раз, когда родители исчезали из поля зрения и его внезапно охватывал страх, на помощь приходила та история со сном. Зачем? Зачем они ему солгали? Зачем сделали вид, будто ничего не произошло? Потому что у них в семье было принято замалчивать, недоговаривать, скрывать. Каждый раз, когда он думал об этом, в нем закипала неудержимая ярость и он воображал, как однажды бросит им в лицо все, что думает, предъявит счет за всю нагроможденную ими бессмысленную ложь, на которую сам был не способен.

Сейчас он с отвращением смотрел на отца, тот сомкнул губы, сунул в рот два пальца и издал резкий свист, долетевший до цели, как фрисби, поднял руку и энергично кому-то помахал. Удалявшийся от них мопед с разгона сделал вираж, завалившись набок и едва не чиркнув педалью об асфальт, развернулся вокруг своей оси, словно кегля, и быстро, решительно подлетел к ним. И остановился как вкопанный у ограды, в двух шагах от них.

– Иван! – улыбнулся Чезаре.

Парень снял шлем. У него были голубые глаза и очень светлая кожа, широкие прямые плечи, подбритые на висках волосы и хохолок на макушке, который он торопливо пригладил. Он поставил мопед на опору и соскочил с него пружинисто, как чемпион по баскетболу. Рот у мальчика был точно такой же, как у Чезаре, но общий облик славянский, скорее хорватский: мягкие краски, прозрачная кожа. Совсем как у Элиа. Может, поэтому Паоло и невзлюбил своего светловолосого сына.

Виола увидела его впервые: и правда, в нем было что-то от Чезаре, ее свекра. Подтверждающие родство отдельные черты, встроенные в иной тип внешности. Рот, опущенные вниз уголки глаз, тоненькие, как пух, волосы, не говоря уж о выражении верхней части лица, от лба до кончика носа, – у Паоло такого выражения не было.

– Привет! – сказал он, повернувшись к Паоло, потом протянул руку Виоле: – Приятно познакомиться, я Иван.

Виола прошептала:

– Да, я знаю.

Парень улыбнулся:

– Я тоже знаю, что ты Виола, но все-таки… Можно ведь друг другу представиться, разве нет?

Виола пожала ему руку.

– Я знаю, что с тобой случилось, знаю, как тебе было плохо, о твоей подруге тоже знаю. Надо сказать, ты везучая.

– Спасибо, – смущенно пробормотала Виола.

Она пристально смотрела на него. Мальчик кого-то ей напомнил, было в нем еще что-то особенное, кроме сходства с ее свекром. Он вызвал в ней необъяснимое чувство родства. Чезаре снова вступил в разговор:

– Ну так что будем делать? Может, разделимся? Думаю, так будет лучше.

– Разделимся? По-моему, отличная мысль, – отозвался Иван. – Можно мне взглянуть на фото… на фото ребенка?

Паоло достал не мобильный телефон, а папку и вытащил оттуда полоску фотографий – четыре цветных снимка анфас, лицо крупным планом, как для документов.

– Вот, возьми.

– Когда ты успел его сфотографировать? – удивленно спросила Виола.

– В субботу.

– Но зачем?

– Хотел сделать ему удостоверение личности.

– Правда?

– Виола, мне остаться с тобой? – спросила Рената.

Она почувствовала, как напряглась Виола, которая явно расстроилась и начала что-то подозревать, не понимая, зачем ее сыну нужен документ.

– Мама, с ней останусь я, а ты, если хочешь, иди с папой.

– Я и так всегда с папой, – ответила Рената, растирая шею.

– Мы не гулять собираемся, мама, – сердито отрезал Паоло.

Рената взглянула на него и притронулась к его руке.

– Конечно, мой мальчик, я только хотела сказать… Не волнуйся, мы его скоро найдем!

– Черт, как тут не волноваться! Сейчас такое время, что дети должны находиться под присмотром взрослых. Люди совсем озверели!

– Конечно, конечно.

– Ну ладно, мы все поняли, – примирительно сказал Чезаре.

Иван сидел на мопеде, крутил в пальцах сигарету и терпеливо ждал, когда все разберутся, что делать. Брови он явно подравнивал щипчиками, из-под воротника выглядывала татуировка, он был обут в гигантские кроссовки Fila с усиленной пяткой, на запястье красовались плетеные веревочные браслеты. Он делал глубокие затяжки и выпускал дым из ноздрей. Точно так же, как Паоло.

– Думаю, лучше всего разойтись по одному, – предложила Виола.

– Давайте, – кивнул Иван. Сжав ногами мопед и приподняв его, он убрал опору, опустил колесо на асфальт и завел мотор.

– Погоди, надо распределить участки, – раздраженно сказал Паоло.

Он открыл карту Google и расширил ее. Олимпийская деревня представляла собой сплошное серое пространство с вкраплениями зеленых пятен, ее крутой дугой огибал Тибр. Виола решила, что это похоже на череп с куском позвоночника. А Паоло это напомнило снимок УЗИ эмбриона. Когда он еще похож на боб или на креветку.

– Цифровая карта парка, – прокомментировал Иван.

– Мы сейчас здесь.

Паоло обвел пальцем зону, включающую часть квартала Фламинио, территорию рядом с Национальным музеем искусств и виллой Глори. Начертил крест, разделив деревню на четыре равных участка.

– Мама и папа идут сюда, Иван едет на большую площадь, Виола идет к Аудиториуму, я – к жилому комплексу.

– Вперед! Мы его найдем, – радостно воскликнул Иван.

Веселая уверенность юноши взбодрила Чезаре; Паоло заметил, как он с дружелюбной улыбкой посмотрел на парня и в его взгляде засветились гордость и одобрение.

– Да, вперед, – повторил он, беря жену под руку. – Мы его найдем.

– На нем бордовое худи, синие хлопковые брюки и красная куртка K-Way, – уточнила Виола.

– Отлично! Красный видно издалека, – подвел итог Иван.

Виола задумалась, кого же он ей напоминает, не столько чертами лица, сколько повадками, жестами.

Они разошлись в разных направлениях. Молодой человек картинным жестом включил зажигание, мотор взревел, и мопед рванул с места. Иван помчался по улице, сначала немного откинувшись назад, затем пригнувшись к ветровому стеклу, и вскоре исчез за изгибом дуги, опоясывающей деревню. Чезаре и Рената взялись за руки и проворно, слегка раскачиваясь, дружно поползли вперед, как два краба.

Виола достала из сумки банан, который взяла для Элиа, и разломила его пополам. Изрядно уставшие от старших Манчини и их неистребимого оптимизма, они, отвернувшись друг от друга, сжевали банан – заправились калием.

7

Виола почти бегом направилась к Аудиториуму и вышла на большую площадь перед Парком музыки: ее ботинки глухо стучали по асфальту, дул ветер, было без десяти пять, начинало темнеть.

Почувствовав слабость в ногах, она побрела в пустоте по направлению к колоннаде, где размещались книжная лавка, бар и неприлично дорогой магазин одежды и обуви. В этот предвечерний час длинная галерея заполнялась только стариками и детьми, они сидели за столиками под низкими фонарями, от которых шло тепло, потягивая горячий шоколад или сок и лениво пощипывая сладкие пирожки и булочки.

Виола не различала лиц, ей казалось, что все они похожи одно на другое, она кружила между кирпичными столбами цвета ржавчины, вспоминая, как они с Элиа приходили сюда играть в прятки. Сын приседал на корточки за колонной и замирал, иногда закрывал ладошками лицо, считая, что так его точно никто не увидит. Она тихонько подкрадывалась к нему, кричала «Ку-ку!», он смеялся, убегал и прятался за другой колонной.

Всего семь часов назад – до того, как пойти в парк, – они были здесь и бегали друг за дружкой, хотя Виола чувствовала себя усталой, вялой. Тряпичная кукла и ребенок. Сейчас она отдала бы все что угодно за то, чтобы вернуться назад, чтобы ее сын снова был с ней: она с жаром включилась бы в игру, была бы энергичной, изобретательной, подвижной. Она обходила каждый столб, как собака, которая ищет, где бы сделать свои дела, втягивала носом воздух, а когда скрылась за последней колонной, ей почудилось, будто она увидела летучую мышь. Маленькую мышку с крыльями, висящую вниз головой с открытыми глазами, совсем крошечными, круглыми, как бусинки. Виола попыталась подойти поближе, но зверушка встрепенулась, сорвалась с места и улетела, но когда она развернула крылья, то перестала быть похожей на летучую мышь, скорее на ворону. Она пролетела над пустынной площадью, почти касаясь земли, потом повернула к холму. Виола помчалась следом, проскочила под лестницей, ведущей на галерею (пересилив себя, ведь она была суеверной), ускорилась, пересекла открытое пространство, попыталась с разбега одолеть подъем, но быстро запыхалась, и крылатое существо исчезло из поля зрения, скрывшись за монументальными сооружениями Ренцо Пьяно – стального цвета колпаками, напоминающими не то скарабеев, не то кашалотов, не то крабов.

Небо еще не совсем потемнело, вдалеке распадалось на части и рассеивалось ядовитое облако. Виола все бежала вперед: физическое усилие помогало проветрить голову. Сердце неистово колотилось, но не от страха, а от напряжения. Сколько времени она не бегала? Наверное, все те месяцы, когда ей это запрещалось, особенно после несчастного случая, когда от нее без конца требовали не напрягаться, не делать резких движений, не тянуться, потому что нельзя нагружать сердце, голову, мышцы. Она остановилась, только когда больше не смогла дышать, представила себе свои легкие, болтающиеся в грудной клетке, выжатые и высушенные, как сливы, согнулась, положив ладони на колени, и подняла глаза к небу. Ворона – летучая мышь парила прямо над ней. Виола заметила неподалеку среди зелени еще одну детскую площадку. Она о ней не знала. Потихоньку пошла вперед между молодыми деревьями с тоненькими стволами и увидела знакомую картину: качели, пластиковый домик на помосте, две ведущие к нему лесенки, кольца, сетки.

В первый момент, представив себе, как здесь понравится сыну, Виола пришла в восторг от своей находки, но тут же впала в замешательство, с трудом успокоилась и стала рассматривать малышей. Все они были примерно того же возраста, что Элиа, передвигались будто во сне, толкались или сосредоточенно повторяли одни и те же элементарные действия, для них пока еще невероятно сложные.

Виола обратила внимание на смуглую темноволосую женщину в твидовом пальто мужского покроя, стоящую позади качелей. Она показалась ей знакомой. Женщина раскачивала девочку в пластиковых очках на шнурке, с двумя косичками, подлетавшими вверх при каждом движении качелей. Мать разговаривала с соседкой, повернулась, взглянула на Виолу, секунду пристально смотрела на нее, затем отвела глаза и продолжила болтать. Как же ее имя? Джулия, Джемма, Джованна? Нет, ее звали Джада. Погребенное в глубине мозга воспоминание внезапно прорвалось наружу, мгновенно всплыло на поверхность, яркое и определенное. Как размытая фотография, которая вдруг делается четкой, увеличивается, и на ней проявляются детали.

Она встретила ее в Национальной библиотеке, когда писала свой роман, они познакомились, как две школьницы, очутившиеся за соседними партами. В зале, среди книжных шкафов из красного дерева, стояла торжественная тишина, и девушки только молча переглядывались, высовываясь из-за мониторов, освещавших их лица. Потом, в обеденный перерыв, они болтали без умолку, сидя в соседней закусочной, наполненной густыми запахами картошки фри, жареных овощей и зелени, и выпивая по стаканчику белого вина.

Джаде было тридцать четыре года, она родилась в Павии, вышла замуж за преподавателя итальянской литературы, тот увез ее в столицу и посоветовал ей заняться писательским ремеслом: она обладала талантом, который можно продать, три ее рассказа вышли в глянцевых журналах. Джада была неистощимым источником информации, прочитывала по две книги в неделю, а ее профессору их присылали десятками. Она обладала обширными знаниями о женской литературе, правда, Виола не придавала этому особого значения, по ее мнению, в мире книг не существовало гендерных различий и писателей следовало выбирать не по половой принадлежности, а по своему вкусу. Что касается Джады, то ее интересовали именно писательницы, боровшиеся за свои идеи: Симона де Бовуар, Вирджиния Вулф, Анни Эрно, Эдна О’Брайен, Сильвия Плат. Главной темой их с Джадой разговоров были прочитанные книги, их композиция, образы, общие ощущения, словесные конструкции, постмодернизм, минимализм. Они мерились литературными достижениями, читали друг другу куски своих текстов, делились статьями, обменивались по WhatsApp стихотворными отрывками.

Виола видела ее мужа только один раз. Они с Джадой подвозили ее домой: в тот день дождь лил как из ведра. Профессор, мужчина лет сорока с небольшим, гладко выбритый, с большими стальными часами на запястье, энергично вел машину, вел беседу с Виолой, демонстрируя недюжинную образованность, но с Джадой обращался небрежно, свысока. Виола с Джадой редко говорили о своих делах, как-то раз во время обеда в закусочной Виола призналась ей, что прилагает немало усилий, чтобы завести ребенка, объяснив, что ее мучительные головные боли – результат приема гормонов. Виола заметила, что ее откровенность не произвела впечатления на подругу, та откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и резко сменила тему разговора.

Виола думала, что скрытность Джады проявляется в ее текстах, ее проза была великолепна, описания оригинальны и удивительно точны, и все же создавалось ощущение, что она только и ждет, как бы выскользнуть из собственного текста. Поначалу, прочитав несколько ее рассказов, Виола предположила, что это сознательный выбор, точно рассчитанный стилистический прием, однако в итоге убедилась в том, что Джада просто пишет о себе.

Пришла весна, и они стали работать на воздухе, потягивая светлое пиво, поедая бутерброды и часто вслух читая друг другу написанное. Однажды Виола, как обычно, собралась за сэндвичами и спросила у Джады, какой ей взять – с поджаренным хлебом или простым, и та, избегая смотреть на нее, ответила: «На поджаренном, с моцареллой. И никакого пива, я беременна». Виола с улыбкой выдержала удар, стараясь воспринимать эту новость (ей она казалась чудесной) точно так же, как Джада, – как второстепенную информацию. Пока они ели, Джада больше не добавила ни слова, и Виола в конце концов решилась задать вопрос:

– Ты рада?

– Не знаю… Я надеялась, что это случится попозже, а сейчас единственное, что меня по-настоящему интересует, – моя книга.

Спустя три недели после сообщения о беременности Джада написала Виоле, что у нее угроза выкидыша, поэтому она больше не будет ходить в библиотеку, ей надо лежать: «Какая тоска! Может, как-нибудь придешь ко мне на ужин со своим парнем?»

А потом? Потом Виола ничего не помнила.

Память проделывала с ней странные фокусы: что-то утаивала, отодвигала на задний план, что-то пропускала и стирала. Она была словно окно, которое постоянно само собой открывается. Они больше не виделись? Не созванивались? Они хоть раз еще разговаривали? Почему теперь, увидев ее, Джада отвела взгляд? Сделала вид, будто не узнала ее, или же не захотела разговаривать, но почему? Почему она ничего больше не помнит? Виола медленно пошла к ней, заметив, что та как минимум дважды краем глаза покосилась на нее, прикидывая, насколько близко она подошла, и продолжала болтать с соседкой по качелям.

Тогда Виола, немного не доходя до нее, подняла руку и сказала:

– Привет!

Обе женщины повернулись к ней одновременно, причем Джада резко дернула головой. Она мельком взглянула на нее и, изобразив улыбку, приветственно взмахнула рукой, потом запахнула лацкан пальто и продолжала раскачивать девочку. Виола растерялась, немного отошла назад и села на деревянную доску, по которой дети ходили, как эквилибристы по канату. Виола покрылась холодным потом, желудок скрутило спазмом, подмышки и лоб взмокли, она промокнула лицо бумажным платком, подняла глаза и обнаружила, что Джада исчезла; огляделась по сторонам и внезапно заметила Милу, юную пакистанку, которая гуляла с маленькой девочкой, одетой как Белоснежка. В то утро, когда Виола ушла из парка, они еще оставались там. Она вскочила на ноги, желудок снова дал о себе знать, ее замутило от боли в животе, но она все равно побрела к молоденькой няне. В голове у нее зазвучали слова Паоло: «Постарайся задавать как можно меньше вопросов. Не рассказывай все как есть. Никому не говори, что мы его потеряли».

– Привет, Мила.

– Привет, синьора.

Мила причесывала Белоснежку, она часто это делала, а еще ласково гладила девочку и пальцами осторожно распутывала узелки в ее черной бархатистой шевелюре.

– Послушай, Мила, ты помнишь, как сегодня утром мы гуляли в парке, я и Элиа?

– Да, синьора.

– Я отошла ненадолго… – Ее голос сорвался.

– Да, синьора. Его забрала твоя подруга… позже.

– Что?

– Беатриче красавица, – нежно сказала пакистанка, обхватила девочку за плечи и запустила пальцы в ее волосы. – Твоя подруга его потом забрала.

– Какая подруга?

– Я не знаю, как ее зовут. Она забрала его, когда ты ушла.

– Как выглядела эта подруга?

Беатриче резким движением внезапно высвободилась из объятий Милы, вскочила на ноги и куда-то направилась. Не пройдя и метра, упала, кувыркнулась со ступенек и приземлилась вниз лицом.

– Ой-ой-ой!

Няня помчалась к девочке, подхватила ее под мышки, отерла лицо. Беатриче дышала ртом и отчаянно ревела изо всех своих невеликих сил, из-под плиссированной юбки виднелась ободранная коленка, на коже проступила тонкая кровяная сетка.

– Ой! Ой, нет-нет-нет! – снова заохала пакистанка и тем же бумажным платком, которым протирала грязное лицо девочки, промокнула ее левую коленку.

– Какая подруга, Мила? – снова спросила Виола, присев на корточки и втиснувшись между няней и девочкой.

– Не знаю, синьора, не знаю…

– Как выглядела эта подруга?

– Хоооотюююю к маааммммееее… – продолжала реветь Беатриче, которую раздражало, что Мила на кого-то отвлекается.

– Мила, – строго проговорила Виола, – сосредоточься. Кто эта женщина? Как она выглядит? Ты ее когда-нибудь видела со мной?

– Это твоя подруга с собакой, твоя единственная подруга… синьора.

– Это Дора! – с уверенностью воскликнула Виола. – Это моя подруга Дора.

– Да-да, синьора… Ой-ой-ой, бедная Беатриче!

Виола резко поднялась, и ее снова скрутил спазм. Снова закружилась голова. Дора… Вероятно, она вернулась в парк после их разговора в музее, ведь они как-то нехорошо расстались. Решила все уладить и нормально попрощаться? Виоле еще раньше показалось, что она видела собаку Доры, Токио. Но почему Дора ей не позвонила? Правда, цыганка украла у Виолы мобильник, но прошло почти полчаса, и, если бы Дора нашла Элиа, она ее сразу же предупредила бы. И потом, зачем Доре надо было идти в парк, разве она не сказала, что возвращается домой? Этого Виола не помнила. Помнила только, что они разговаривали о «Меланхолии», и она внушила себе, что замечает вокруг себя элементы гравюры. Летучую мышь. Купидона, комету, лестницу. Она приняла за летучую мышь то ли дрозда, то ли ворону. Виола повертела головой, пытаясь рассмотреть птицу в небе. Ничего. Мила надела туфельку на ногу Беатриче, девочка наблюдала за ней еще не высохшими от слез глазами и позволяла себя одевать, свесив руки, как тряпичная кукла.

– Мила, какого цвета была куртка на моей подруге?

– Не знаю, дорогая синьора.

– Белая?

– Белая, синьора.

Мила и Беатриче встали, девушка взяла малышку за руку.

– Пойдем, мое золотко.

– У нее были короткие волосы?

– Да, синьора.

– Тогда это точно Дора.

– Я пошла, синьора, – объявила Мила.

Виола смотрела на нее, не переставая рассуждать. Как это может быть, чтобы Дора забрала Элиа и не разыскала ее, Виолу? Вероятно, она тоже бродит где-то поблизости и не может найти Виолу. Но почему она не взяла коляску? Она ее знает. Сколько раз она ее видела! Десятки раз. Почему она не осталась в парке и не подождала Виолу? Они с Паоло там проходили дважды.

– Мила, подожди, куда ты? – крикнула она и догнала их.

Девушка направлялась к спуску. Она обмотала голову платком, широко открыла большие круглые глаза и покатила коляску так, как будто вела машину – ровно держа руки, слегка согнув колени. В начале спуска вцепилась в ручки покрепче и напрягла бицепсы.

– Расскажи подробно, что ты видела.

Мила внимательно посмотрела на нее и улыбнулась, сверкнув безупречными крупными зубами, похожими на нитки блестящего жемчуга.

– Синьора, я же тебе сказала… Я видела, как твоя подруга его забрала.

– Когда это было?

– Позже.

– Позже – это когда?

– Не знаю.

– Что значит «не знаю», Мила?

– Я ушла с площадки, синьора, мы с Беатриче ходили за пиццей, а когда вернулись, совсем скоро… Он был с твоей подругой, а потом она ушла…

Мила повернулась и посмотрела на коляску, которую останавливала каждый раз, как начинала говорить.

– Итак, ты не видела, как я уходила.

– Нет, не знаю, синьора.

Дорога шла под горку, и Мила поневоле быстрее перебирала ногами, а Виола почти бежала следом за ней.

Склон был крутой, коляска тащила Милу вниз, и она то и дело смеялась, как показалось Виоле, довольно нервно. Когда они спустились к подножью холма, людей у колоннады было уже полным-полно, многие стояли у витрины книжного магазина, куда не задувал ветер. Мила решительно двинулась вперед, врезавшись в самую гущу.

– Мила, подожди минутку, давай поговорим.

– Не могу, синьора. Беатриче надо к педиатру, а она уснула, ее мама не любит, когда она спит днем, потому что потом, вечером… – Девушка стала пробиваться через толпу, ловко толкая коляску, которая казалась продолжением ее хрупкой фигурки.

– Мила, это очень важно, остановись на минутку.

Виола подняла глаза: на галерее было многолюдно, особенно около бара, там она снова заметила Джаду, та стояла у колонны и разговаривала все с той же женщиной с площадки, они держали детей за руки. Джада тоже наблюдала за ней, и Виоле показалось, что та всегда точно знает, где в данный момент находится Виола. Джада держала стакан у самого лица, взгляд у нее был пристальным и суровым.

– Синьора, мне жаль, но я и правда должна идти. Меня ждет мама Беатриче.

Виола, не отставая, шла за ними по пятам, как машина, едущая следом за скорой, которая расчищает ей дорогу. Мила проскакивала между людьми, огибала их, проскальзывала мимо, совсем как лисица – маленькая, юркая, проворная. Она задела Джаду, та посторонилась, чтобы ее пропустить, и спросила, не глядя на Виолу:

– Мила, все в порядке?

– Да-да, синьора Виттория. Я опаздываю, – ответила пакистанка и улыбнулась.

Опять она нервничает, это слишком заметно, подумала Виола. Виттория? Виола обернулась, чтобы взглянуть на Джаду, пока Мила со своей коляской ненадолго остановилась, наткнувшись на здоровенного парня с крепкими, как сталь, мускулами.

– Извините, – пискнула она.

– Эй, поосторожней! – проворчал викинг.

Они вырвались из толпы, и Мила помчалась дальше. Виола поспешила за ней и озадаченно спросила:

– Ты уверена, что ту женщину зовут Виттория?

– Разумеется, синьора.

Мила подняла руку: на парковке их ждала мать Беатриче. Она стояла перед красным «фиатом-пандой», топчась на месте, чтобы согреться. Бросила сигарету на землю и открыла багажник:

– Давай, Мила, поживей!

Виола приостановилась, а няня со всех ног бросилась к женщине:

– Я уже здесь, синьора!

Едва увидев малышку, женщина с упреком сказала:

– О господи! Она спит.

– Она упала, синьора, – запыхавшись, сообщила Мила.

Мать опустилась на колени. Увидела ссадину на ноге.

– Бедная моя девочка. Что вы там делали? Я жду вас уже четверть часа. Мила, убери коляску в багажник. Поторопись!

Виола наблюдала за ними, держа руки в карманах и стараясь взять себя в руки. Ей хотелось еще немного поговорить с Милой. Расспросить ее.

– Добрый вечер, – поздоровалась с ней мать Беатриче, подхватила дочку на руки и усадила в детское автокресло.

– Добрый вечер, – чуть слышно ответила Виола и отступила на шаг.

Она опять услышала голос Паоло: «Никому не говори, что мы его потеряли, понятно? Пообещай». Ей в голову закралась подлая мыслишка, она сказала себе, что Мила – все равно что цыганка, иммигрантка, чужачка, она никогда не сообщит об исчезновении ребенка, но мать Беатриче – это совсем другая история, и последствия могут быть другие.

– Ну вот… Мила, спасибо за все, – проговорила Виола, не трогаясь с места.

Мать Беатриче села за руль и, прежде чем завести мотор, повернула голову и посмотрела на Виолу: та стояла неподвижно, в полной растерянности. Машина уехала. Виола смотрела, как она исчезает вдали. Она не знала, где живут Беатриче и ее мать, но точно где-то неподалеку. Впрочем, адрес Доры она тоже не знала, ее дом находился в районе Трастевере, на виа делле Мантеллате или на виа делла Лунгара, – примерно в той стороне. Она закрыла глаза, несколько раз глубоко вздохнула. Попыталась собраться с мыслями. Время от времени у нее возникало странное ощущение, что факты нагромождаются один на другой и ей не хватает каких-то простеньких зацепок, как будто мозг блокирует межклеточные сигналы. От нее постоянно что-то ускользало. А имена? Она была уверена, что ту женщину зовут Джада. Кажется, она даже вспомнила надпись, сделанную ею в конце книги, которую она подарила Виоле, – «Семья Малвэйни» Джойс Кэрол Оутс: «Виоле, с любовью. Джада».

Округлое «Д», изящный почерк с наклоном вправо. Вправо, влево… Она открыла глаза, но не знала, куда идти. Когда Элиа остался в парке, они с Дорой пробыли вместе не менее полутора часов. Мила пошла за пиццей, потом вернулась. Это не могло занять много времени. Но Мила не уточнила, была ли в парке эта подруга, когда они с Беатриче туда вернулись. Или уточнила? И если Дора хотела повидаться с Виолой, почему она не пришла к ней домой? Потому что знала, что там будет Паоло. В этом есть смысл. Но зачем было идти в парк? Кроме того, почему Дора ей не позвонила, когда нашла ее сына? Возможно, хотела немного подержать его у себя? А если вовсе не цыганка украла телефон? Если Виола еще раньше его потеряла?

«Виола, Элиа тебе не в радость. А ведь быть с детьми – такое удовольствие…»

Да, она это говорила. Сто раз. Но если бы обнаружила его одного, никогда не стала бы его у себя удерживать. А между тем это была она, ее подруга с собакой, в белой куртке, с короткими волосами. Виола тронулась в путь в надежде ее встретить, она направилась на север, ей нужно было отыскать Паоло и обо всем ему сообщить – а вдруг у него сохранился телефон Доры? И еще нужно было признаться, что они с Дорой встретились на йоге, а потом пошли пить кофе, что они с ней по-прежнему виделись. Тайком, никому не говоря, на улице, под открытым небом.

На темном своде, у самого горизонта, зажглась звезда – светящееся небесное тело голубоватого оттенка. Вечер обещал быть тихим, безмолвие нарушала только небольшая, похожая на стаю летучих мышей группа птиц, испускавших тонкие, как ультразвуки, жалобные крики. Может, они были слышны только ей?

8

Паоло дошел до самой середины Олимпийской деревни с ее одинаковыми многоэтажными домами, стоящими впритык друг к другу, – тремя монохромными линиями примитивных строений, похожих на детали лего.

Однажды после обеда они с Элиа, расположившись на бирюзовом ковре в спальне, собирали нечто подобное – квадратные двух- или трехэтажные конструкции на каркасе из деревянных палочек, потом построили два дома повыше, в пять этажей. Сын молча наблюдал за ним, а он ему рассказывал:

– Знаешь, район, где мы живем, появился много лет назад. Его построили к Олимпиаде, для того чтобы здесь могли жить спортсмены, тренеры и их семьи. Представляешь, полторы тысячи семей!

Он все время с ним говорил, заполняя тишину словами, всеми теми, которых не сказал ему отец: легендами, историческими сюжетами, событиями из жизни города. Паоло был уверен, что Элиа его понимает, не раз, поднимая глаза, он обнаруживал, что сын сидит, приоткрыв рот и замерев с игрушкой или деталькой конструктора в руке, завороженный долгими беседами: Паоло старался не рассказывать ему сказки, а делиться с ним полезными знаниями.

– Смотри, это чайка. Когда-то они летали только над морем и поджидали, когда рыбы всплывут к самой поверхности, и тогда хватали их и съедали. А сейчас в городе полным-полно отходов, поэтому мы часто видим чаек рядом с нами. Ты знаешь, со временем им придется поменять цвет. Они станут серыми, как асфальт, как мыши, как дома, и в итоге сольются с городом. Рассказать тебе, откуда взялось слово «город»?

От воспоминаний о разговорах с сыном у него неожиданно сжалось сердце и перехватило горло, он разволновался, остановился и заметил свое отражение в широком стеклянном полотне. Взглянул на него и пришел в ужас, потому что не узнал себя: голое лицо без усов, с отпечатком страха на лбу, на щеках, на вытянутой шее. За считаные часы он постарел лет на пять. Телефон опять зазвонил.

– Алло, – произнес он, стараясь поглубже спрятать волнение, быстрее проглотить его, как тошнотворное лекарство.

– Паоло, это Сара. Все нормально?

– Да, все хорошо, скажи…

– У меня хорошая новость.

– Что ж, это приятно.

– Уведомление о подозрении – полная ерунда. В Латине не так давно случилась кража, ограбили ювелирный магазин. Их сразу взяли, они ехали на синем «фольксвагене-поло» с кузовом универсал и регистрационным номером…

– Сара, ближе к делу.

– Оказалось, что машина зарегистрирована на тебя… на вас.

– На меня?

Он постарался собраться с мыслями. «Фольксваген-поло» когда-то принадлежал его отцу, а после него – Паоло, но в то время как раз усложнился процесс передачи собственности между ближайшими родственниками. На автомобиль был наложен административный арест, и Чезаре, чтобы не платить непомерный штраф, оформил договор переуступки лизинговой компании, чтобы спустя какое-то время машина все-таки перешла к Паоло, но без уплаты огромных налогов. Из-за бюрократических проволочек сделка постоянно откладывалась, и пришлось ждать несколько месяцев, прежде чем их освободили от пошлины. Все это время машина формально числилась за Паоло, но он не мог ею пользоваться.

– Все понятно, – подытожил он, обшаривая взглядом узкие пространства между домами. Зрение подводило, свет дня постепенно затухал.

– Это ведь хорошо, правда?

– Просто замечательно, Сара, это прекрасная новость.

Тем не менее он не почувствовал ни малейшего облегчения. Накануне утром, когда ему доставили уведомление о подозрении, его охватил такой дикий страх, что вечером после ужина, изрядно подпорченного недовольными возгласами Элиа, угрюмым видом Виолы, не поднимавшей глаз от тарелки, и его собственным бешеным сердцебиением, он впервые в жизни принял двадцать миллиграммов ксанакса. Заглушил тревогу порцией химии и уснул прямо в одежде. Утром обнаружилось, что страх никуда не девался, он плавал пеной в чашке кофе, трепетал в венах, путал мысли. Потом они потеряли Элиа, и страх пропал. Один страх сожрал другой.

– Думаю, Марганти уволили, – продолжала Сара.

– С чего ты взяла?

– Гримальди вызвал его, он оставался у него в кабинете не меньше часа, потом выскочил, забрал вещи и ушел, ругаясь себе под нос.

– Он и компьютер унес?

– Да, и компьютер тоже.

– Я попытаюсь ему дозвониться.

– Гримальди его разыскивает, они и с вами тоже хотят поговорить…

– Они?

– Да, и Папа тоже.

– Гримальди прекрасно знает, что мы в больнице.

– Он велел мне позвонить в клинику Джемелли, они хотят туда приехать…

– Что?

Паоло заметил Ивана, тот колесил между домами на своем внушительном скутере с ловкостью заправского гонщика и проскакивал в самые узкие щели, как будто ехал на велосипеде или самокате, наклоняя мопед в одну сторону и перенося вес тела на другую. Он водил как подросток. С ревом стартовал, резко тормозил и снова давал по газам. Глушитель рычал, оставляя за собой низкое и густое облако дыма. Вони было не меньше, чем от токсичного облака. Вероятно, Иван заметил Паоло, потому что внезапно повернул к нему, прибавил скорость, и не прошло и пары секунд, как он уже остановился рядом с ним и снял шлем.

– Слушай, я тебе уже шесть раз звонил, – сказал он раздраженно и устало: он явно уже давно искал Паоло.

– Сара, мне пора.

– Что мне сказать Гримальди?

– Ничего. Скажи, что не нашла меня.

– Адвокат, у меня могут быть неприятности.

– Тихо, тихо. Ты мне веришь?

– В данный момент, надеюсь… это никак на мне не отразится. Мне кажется, что ситуация меняется к худшему, а я стала невольной свидетельницей противозаконных действий, которые…

– Я понял, Сара, я все понял, – скороговоркой пробормотал Паоло и нажал на отбой, не дав ей времени ответить и убедиться в том, что они доверяют друг другу.

– Частное дело, да? – спросил Иван.

Прядь золотисто-русых волос, которую он обычно зачесывал назад, упала ему на левый глаз. Он слез с мопеда и вышел на площадку, неуверенно двинулся к ее противоположному краю, сел на ступеньку и свернул сигарету.

Паоло нехотя побрел к нему: кого он меньше всех хотел видеть на поле сражения, так это Ивана. Вдобавок ко всему тому, что было в прошлом, этот парень притащил с собой ту сферу жизни, от которой Паоло оторвался и улетел, как осколок космического корабля. То, как Иван говорил, ловко двигался, действовал без раздумий, как защищался, нападая первым, как водил мопед и как общался с людьми, – все это соответствовало образу «настоящего римлянина», ненавистному для Паоло. Он не хотел иметь с ним ничего общего – пусть даже на этой грязи, как на прочном бетоне, основывалась его незаконная схема. Паоло казалось, что он далек от этого, что, выбрав Виолу, он выпал из категории человеческих товаров, лучшим образцом которой был Иван и ему подобные.

– Я ее вроде нашел, – сообщил он, резким движением подняв руку и засунув сигарету за ухо. Паоло вопросительно склонил голову набок. – Эту тетку.

– Не понял…

– Ее видел один священник из местного прихода, вон там. Я ему показал фотку, а он сказал, что примерно час назад видел какую-то женщину с ребенком, и это был Элиа.

– Я тебе дал фото не для того, чтобы ты показывал его кому ни попадя, я тебе его дал, чтобы ты сам мог его опознать.

– Да пошел ты в задницу! – Иван метнул на него злобный взгляд.

– Ну… Чем меньше народу знает, что мы его потеряли, тем лучше.

– Я бы сказал по-другому: чем больше народу об этом узнает, тем быстрее мы его найдем. Вот и священник его видел.

– Священник?

– Ну да, его приход тут неподалеку… только завернуть за угол, и будет церковь, – подтвердил он, поворачивая бычью шею и кивком указывая на пустынную сумеречную площадь.

– Да, верно, там есть новый храм.

– Надо же, ты согласился! – рассмеялся Иван.

– Что здесь смешного?

– Не знаю, я тебе только что сказал, что… Ты такой странный! Ну давай, пусть совсем потеряется. Приди в себя, у тебя сын пропал. Так вот, священник клянется, что час назад он был там с ней, думает, она живет в этом районе, он ее уже видел, но имени не знает, она не ходит в церковь. Лет тридцати, с короткими волосами – это тебе о чем-нибудь говорит?

– Довольно расплывчато…

Иван опять улыбнулся:

– Но ведь это хорошая новость, а?

– Да, наверное.

– У вас есть подруги по соседству?

– Я не знаю, но Виола наверняка знакома с теми, кто бывает в парке, надо бы спросить у нее.

– Ну так давай ей позвоним! – сказал Иван, сунул в рот сигарету, сложил ладони ковшиком, прикурил и глубоко затянулся.

– Она потеряла телефон.

– Ага, и тут непруха. Похоже, вы идете на мировой рекорд.

Паоло сдержался и проглотил эту горькую пилюлю; он испытывал раздражение от того, что Иван играючи справляется с делом, что к любому событию относится с долей легкомыслия. Его собственный мозг бродил в лабиринте вопросов и никак не мог выйти на свет. Он тут же решил, что женщина отправится в полицию, и у них начнутся неприятности.

– Давай поездим по району, может, встретим Виолу, – предложил Иван.

Паоло кивнул. Телефон опять завибрировал у него во внутреннем кармане. Марганти действительно будет уволен, как сказала Сара? Неужели Гримальди и Папа узнали об их махинациях? А калабрийцы? Он старался с ними не общаться, обычно они даже по телефону не звонили, только назначали встречи в Формии, в порту, редко, но регулярно. Этим занимался Джулио, договаривался с ними, а Паоло следил за тем, чтобы груз приходил по расписанию, чтобы его размещали в передних ангарах и отправляли в Албанию, везде платил наличными, взятки в больших белых конвертах подготавливал сам, пряча деньги между листами офисной бумаги. Когда он ехал туда, то брал мотоцикл, который держал в гараже. Он стал реже им пользоваться, с тех пор как познакомился с Виолой: она не любила двухколесный транспорт.

После рождения Элиа он вообще забросил мотоцикл, обзавелся большим и удобным семейным автомобилем. Последний раз на мотоцикле он ездил на завод МБО на Фламинии, его остановили карабинеры, у него карманы были набиты наличкой и страховка просрочена. Пока доставал из-под седла документы, сообразил соврать, что страховку забыл дома. Позже, вечером, отправился в штаб карабинеров на площади Унгерия, чтобы встретиться со старшиной Де Розой, своим бывшим начальником в период обучения в офицерской школе. Он был родом с Юга, этот рябой детина со сросшимися бровями, хриплым от эмфиземы смехом и развязной, грубоватой речью. Старшина не любил, когда его беспокоили по важным причинам, зато охотно оказывал содействие в разных пустяковых делах – если случались неприятности со страховкой или кого-то ловили с косячком или даже на мелком мошенничестве. Крупными делами он не занимался.

Этот человек болел за честь мундира, однако до рождения Элиа Паоло нередко наведывался к нему, прихватив коробку с ромовой бабой и блок сигарет «Голуаз», и наметанным глазом пытался разглядеть у него признаки слабости. Он мог бы заплатить старшине кругленькую сумму, если бы тот помог ему в делах: в то время он налаживал свою схему с отходами. Помощь старшины позволила бы ему спать спокойно. В период, когда они с Виолой занимались ЭКО, Паоло однажды зашел поздороваться с Де Розой, и закончилось это тем, что они сели за пластиковый стол старшины, где стояли грязные пепельницы и валялись десятки жалоб и рапортов, и выпили на пустой желудок целую бутылку горького сицилийского ликера «Аверна». Поначалу Паоло нарочно старался напоить его, а сам пил осторожно, подливая себе по капле, чтобы только закрыть дно стакана, но перебросившись с ним парой шуток, сообразил, что с Де Розой невозможно обсуждать историю с отходами. В итоге он тоже расслабился, тяжело и мучительно захмелел, голова горела, глаза щипало, и начал рассказывать о Виоле, а точнее, плакаться. Она стала такой вспыльчивой, равнодушной, зацикленной на деторождении, непостоянной, невыносимой. И вообще, стоит ли заводить ребенка с такой женщиной?

Де Роза, более устойчивый к выпивке, внимательно слушал его, подперев голову кулаками, от напряжения на лбу у него залегла глубокая борозда, перерезавшая брови пополам, словно шпага, воткнутая в землю. Когда Паоло наконец перестал жалеть себя, несколько раз повторив, что после встречи с этой женщиной на него навалились несчастья (он так и сказал про Виолу – «эта женщина», потому что Де Роза называл так свою жену, Паоло просто использовал его выражение), старшина выдвинул ящик, нацепил очки на испорченный юношескими прыщами пористый нос и достал колоду карт Таро.

– Командир, ты шутишь?

– Сними семь карт левой рукой.

По тому, как он мешал истертые карты, такие потрепанные, что углы у них завернулись, как заботливо обращался с ними, как любовно держал их в своих лапищах с врезавшимся в безымянный палец обручальным кольцом, ласково поглаживая, по тому, какое торжественное выражение появилось у него на лице, Паоло понял, что старшина не шутит.

– Я должен задать вопрос? – недоверчиво проговорил Паоло.

– Хмм… Вопрос понятен.

– То есть?

– Стоит ли того эта женщина.

Паоло насмешливо смотрел на него, пораженный, что старшина верит в такую чепуху. Карточные гадания всегда казались ему занятием для женщин – ворожей, горничных, прочих бездельниц, которым некуда девать время, которые доверяют свою судьбу причудливому сочетанию разных картинок. Карты, думал он, предназначены для тех, кто не способен сам контролировать свою жизнь.

Императрица, Повешенный, Смерть, Башня, Маг, Колесница, Влюбленные.

Де Роза некоторое время сосредоточенно молчал, а Паоло, покоренный его серьезностью, испуганно поглядывал на карту Смерть.

– Тут другая женщина, – после долгих раздумий проговорил Де Роза.

– Нет, что ты!

– Она очень мешает, Паоло… Угнетает.

– Не смотри на меня, командир, у меня…

– Не у тебя, у тебя все чисто… У нее…

Это предсказание вынудило его оставить свой скептицизм, а между тем взгляд Де Розы оставался напряженным, а кадык быстро поднимался и опускался и Паоло догадывался, что тот не может сказать ему ничего хорошего. Этот человек имел на него необъяснимое влияние, и, несмотря на то что Паоло пытался убедить себя, что он всего лишь марионетка в его руках и он может вертеть им, как пожелает, в действительности старшина его покорил. Паоло нравились его искренность и его пустая болтовня, его решительность и любовь к детям, его железная воля.

– Эта женщина… не осуждай ее, что она не уходит. Когда ей уйти, решает она сама.

– Кто – она?

– Виола.

Паоло улыбнулся и налил себе второй стакан и потянулся через стол, чтобы плеснуть спиртного старшине, но тот, неотрывно глядя на Смерть, накрыл ладонью стакан.

– Родится…

– Позволь, я все-таки налью…

– Она уже ждет ребенка… или двоих? Не пойму.

– Она беременна?

– Эх…

– Да ладно, командир.

– Паоло, дружок, произойдет что-то хреновое, что-то очень скверное.

Последний глоток добил Паоло: он опьянел, во рту стало горько и начал заплетаться язык, в голове вертелось слово «каракатица», ему захотелось выговорить его вслух, и он внезапно решил, что если он это сделает, то что-то плохое, о чем с такой серьезностью говорил старшина, не произойдет.

– А потом, Паоло, тебе придется молчать. Понял?

– Если… если… каракатица…

Старшина крепко обхватил ручищей его подбородок, посмотрел на него через толстые стекла очков и повторил:

– Тебе придется молчать, она стоит того… Молчи, а то все потеряешь. Не вздумай дать слабину, Паоло.

А что же с тем нехорошим событием? Спустя несколько дней Паоло узнал, что Виола беременна, и поверил во все, что сказал ему старшина, потом появилась Дора, произошло несчастье с Виолой и бессвязные слова Де Розы обрели конкретный смысл: это было предостережение.

Сейчас, когда ветер хлестал его по лицу, а грудь билась о мощную спину Ивана, он гадал, какое из событий было тем самым «очень скверным» – несчастный случай с Виолой или потеря Элиа. С тех пор как он познакомился с Виолой, жизнь все усложнялась, так что порой у него опускались руки, события нанизывались одно на другое, они напоминали матрешку, и самой маленькой из них, затаившейся внутри, было желание завести ребенка. Они бросили вызов судьбе? Пошли наперекор природе? В его крови еще не совсем растворились последние капли католицизма, в памяти всплыли какие-то фразы, обрывки молитв, они зазвучали у него в голове. Они ослушались Господа? Расплачиваются за грехи? Повешенный из колоды Таро – кто он такой? Может, сам Паоло? И это навсегда?

«А потом тебе придется молчать».

Он увидел Виолу: она шла, почти прижимаясь к стене жилого дома. Руки висели вдоль тела, сумка болталась на плече, пальто было расстегнуто, она брела с отсутствующим видом, время от времени откидывая рукой волосы, и смотрела под ноги, хотя ей следовало оглядывать окрестности.

– Вон она! – первым крикнул Иван.

Паоло не обронил ни слова, продолжая наблюдать за ней. Хорошо было бы остановить это ненадолго. Чтобы подумать в одиночестве, с ясной головой. Как только мопед затормозил и они сняли шлемы, она их увидела, взмахнула рукой и подбежала к ним в таком испуге, что у него по спине пробежала дрожь: это было уже невыносимо.

– Паоло, я тебя искала… – Она вцепилась в него и прижала к себе.

– Погоди, погоди, я только слезу.

– Иван, извини, мы только на минутку… – проговорила Виола ангельским голосом, повернувшись к нему.

Парень смутился.

Она взяла Паоло под руку, и они отошли подальше от мопеда. Волосы у нее растрепались, она сильно вспотела и была бледна. Когда-то ее бледность очаровывала его, вызывая воспоминания о картинах с нежными, розовато-восковыми фигурами в невесомых прозрачных одеяниях. Бледность раньше ассоциировалась у него с романтикой, а теперь она его пугала, и только.

– Мне нужно кое-что тебе сказать… – прошептала Виола и нежно погладила его по лбу и виску. Этот жест вызвал у него подозрение.

– Говори.

– Паоло, ты только не сердись, давай попытаемся отвлечься на секунду от этой истории, о’кей?

– О’кей.

– Сегодня на йоге я виделась с Дорой.

Паоло сглотнул подступивший к горлу комок.

– Потом мы пошли выпить кофе.

– Получается, ты ее давно не видела? – спросил он и так же, как она, ласково погладил ее по щеке и склонил голову.

Виола удивилась: нежность давно была у них под запретом. Она уже привыкла обходиться без нее.

– И еще кое-что… – снова заговорила она как можно тише. – Я встретила Милу, няню одной девочки из парка, представляешь? Она видела женщину, которая забрала Элиа, после того как мы его бросили. Я думаю, речь идет о Доре.

Паоло по-прежнему молчал, его рука соскользнула со щеки на грудь Виолы, он почувствовал, как бьется ее сердце. Вздохнул. Закрыл глаза.

– Мы попрощались в музее. Дора знала, что я иду домой. Может, она хотела мне что-то сказать и наверняка не стала меня догонять, потому что знала, что столкнется с тобой, и тогда… вполне вероятно, что… она могла пойти в парк и ждать меня, увидела Элиа и забрала его.

Паоло ничего не ответил. Он стиснул переносицу большим и указательным пальцем. И открыл глаза.

– В этом нет никакого смысла.

– Почему?

– Она позвонила бы тебе. Кроме того, если бы она нашла Элиа, она привела бы его домой.

– Да, конечно, я тоже так подумала. Но не исключено, что, когда она пришла к нам домой, меня уже там не было, потом цыганка украла у меня мобильник… и она не смогла мне дозвониться.

– Если бы она решила дождаться тебя в парке, она обязательно позвонила бы тебе.

– Да, понимаю, это единственное, чего мы не можем объяснить, остается предположить, что у нее разрядился мобильник либо ей хотелось снова со мной встретиться. Она ненавидит телефон. Или, вполне вероятно, цыганка не крала у меня телефон, а я его потеряла раньше.

– Э-э…

– У тебя такое лицо…

– Ерунда… – пробормотал он, уставившись в землю.

– Послушай, я знаю, ты сердишься из-за того, что мы с ней встретились, но сейчас нам надо думать только об Элиа. Мы должны его найти. Еще раньше, когда мы шли с ней вдвоем, я видела ее собаку, Токио, рядом с детской площадкой в парке. Я уверена, уверена на сто процентов.

– Эй, вы там скоро? – окликнул их Иван, выскочив у них из-за спины и застав врасплох, пока они терялись в догадках, каждый в своих.

– О господи! – выдохнула Виола.

– Извините, ребята, но время поджимает, мне уже пора. Что будем делать? Ты ей сказал?

– Что? – спросила Виола.

Иван покосился на Паоло, у которого взгляд все так же был прикован к земле. Как будто он что-то там искал. Он молчал. Парень немного помедлил, потом произнес:

– Священник из прихода, который рядом с «Карфуром», видел Элиа с какой-то женщиной. Он с ней не знаком, ей лет тридцать, у нее короткие волосы. Он узнал малыша по фотографии. Это ни о чем тебе не говорит? Ты, случайно, не знаешь, кто это может быть?

Виола изумленно, приоткрыв рот, посмотрела на Ивана, а тот в свою очередь вопросительно уставился на Паоло: тот выглядел отстраненным, он будто отвлекся на какие-то свои мысли.

– Ой, что же ты мне ничего не сказал? Ты понимаешь? Мы ее нашли: это она! – воскликнула Виола.

– Она – это кто? – спросил Иван, переминаясь с ноги на ногу и поглядывая поочередно то на Виолу, то на Паоло, однако отвечать ему никто не торопился.

– Виола считает, что это может быть ее подруга, они виделись сегодня утром, и вполне вероятно, что она решила встретиться с ней в парке и обнаружила там Элиа, – объяснил Паоло.

– Так чего мы ждем? Давайте ей позвоним! – вскричал Иван, все быстрее притопывая на месте: стало прохладно.

– У меня нет ее телефона, – отчеканил Паоло. – И как тебе известно, Виола потеряла свой мобильник.

– Ладно, народ, зайдем на какую-нибудь ее страничку, и завалимся к ней без предупреждения, или же разделимся: один пойдет к ней, другой будет ждать дома. Давайте что-нибудь делать! Почему, черт побери, вы тут стоите столбом?

Иван продрог до костей, его энергетика была иной, чем у них, и не только в силу возраста. Он переводил взгляд с одного на другую и обратно, растирал руки, подпрыгивал.

– Ее нет в социальных сетях, – прошептала Виола.

– Я вообще не думаю, что это Дора, думаю, тут какая-то ошибка, мы должны сформулировать другую гипотезу, искать кого-то еще. Виола, напрягись, кто еще это может быть?

– Почему ты мне не веришь? – спросила Виола, опустив плечи и затравленно глядя на него. Паоло обычно удавалось разжалобить.

– Народ, я извиняюсь…

– Мы не народ, мы мужчина и женщина, которые потеряли сына. Не мешай, Иван.

– О-ля-ля! Простите, простите! – воскликнул Иван, поднял руки в знак капитуляции и попятился.

– Я пойду домой, – решительно произнесла Виола. – Я уверена, что рано или поздно она объявится.

– Вернемся к священнику, он нам опишет ту женщину, и если ты убедишься, что это Дора, вернешься домой, хорошо? – сказал Паоло, и его рука снова легла ей на плечо, потом соскользнула вниз, к сердцу. – Позвоню своим, скажу, чтобы приходили в церковь, – добавил он, прежде чем она успела ответить.

Он повернулся спиной к Виоле и Ивану и отошел от них подальше. Прижал мобильник плечом к уху и наклонился, чтобы подтянуть шнурки.

– Папа, это я…

Небо приобрело ровный темный цвет, мягкий, обманчивый, дурманящий. Фонари словно уснули, холод стал сухим и плотным. Ветер улегся, стояла безбрежная, без малейшего призвука тишина. В воздухе пахло горелым пластиком.

– Кто такая Дора? – спросил Иван, поднимая к подбородку зажигалку.

– Подруга, которая очень меня любит, – еле слышно ответила Виола.

– Но почему Паоло так категорично заявляет, что это не она…

– Потому что ему невыносимо думать, что именно она нас спасет.

Парень положил руку ей на плечо, и она заглянула ему в глаза. У нее возникло ощущение, что теперь он навсегда станет частью ее жизни и что он единственный человек в мире, кто принимает ее всерьез.

9

Паоло натянул шерстяную шапку. Виола смотрела на него, пока они шли к церкви. Он держал ее за руку, их пальцы были переплетены точно так, как учила Виолу Дора, – крепко, до самых костяшек.

Вдалеке выплыла почти полная серно-желтая луна.

Паоло пару раз поворачивал голову и смотрел в пустые глаза Виолы.

– Все хорошо?

Виола кивнула и уставилась на его шапку с отворотами. Она была белая. Как пуховик на Доре этим утром. Ей показалось, что она чувствует ее запах совсем близко, у них за спиной. Ее кожа пахла бессмертником, а руки – цитрусом. Она вдруг сообразила, что всего несколько раз видела ее в белом. Брюки из плотного хлопка, куртка K-Way, свитеры почти всегда с высоким воротом. Она вспомнила потрясающее пальто из вареной шерсти – без пуговиц, до колена, с невысоким стоячим воротником: Дора была в нем, когда они впервые встретились за пределами ее кабинета.

Она пригласила Виолу в арт-кафе в Национальной галерее современного искусства. Они заказали чай, и, когда им его принесли, Дора скривилась, достала из кармана маленький мешочек с белыми хлопьями сушеного имбиря и бросила их в чайник с кипятком. Виола помнила тот день во всех подробностях: ей было очень хорошо, Дора успокаивала ее неторопливой беседой и редким умением слушать; Виола разговорилась, охотно рассказывала о своей личной жизни, в тот момент настолько сложной, что они с Паоло решили разъехаться.

Во время первых сеансов иглоукалывания Виола в общих чертах объяснила Доре, что ее тревожит, и скрупулезно описала их с Паоло ссоры, ей было необходимо восстановить факты при помощи слов, составить развернутую летопись, чтобы разобраться в состоянии своей души. У ее подруг зачастую все сводилось к черному и белому, они были немногословны и решительно вставали на одну либо на другую сторону: «Вот засранец!»; «Возьми себя в руки, Виола, ты же беременна!»; «Как только родишь, все изменится, гроза стихнет, вот увидишь». Как это часто бывает, ее подруги принимали во внимание только ее беременность и во всех оценках исходили из этого, искренне полагая, что, как только она родит, у них с Паоло все наладится. Все они стали матерями полгода назад, а то и меньше, – и Маргерита, и Элизабетта, и Элена, – и разговоры с ними длились минуту-другую: «Извини, Ви, Мэри проснулась»; «Успокойся, все обойдется, я тебе перезвоню». Для них все осталось уже позади, и это позволяло рассуждать о том, что беременность – это непросто, порой невыносимо, но со временем все забудется.

Виола думала иначе: этот период должен был стать временем взаимной поддержки и гармонии, а она, напротив, чувствовала себя пленницей, закованной в цепи их нынешних отношений, от которых она предпочла бы избавиться, как уже делала раньше. Она скучала по началу, по переполнявшему ее чувству влюбленности, она обожала зыбкое состояние узнавания, неизвестности, магию первых дней. Она нуждалась во всепоглощающей, живительной страсти, когда теряется ощущение времени. Виола, с ее флегматичностью, низким давлением и некоторой медлительностью, получала острое удовольствие от трепетных моментов слияния, ее маленькая вселенная пробуждалась, становилась подвижной, податливой, восприимчивой и начинала вращаться с той же скоростью, что и другие.

Несмотря на то что внутренне она стремилась к абсолютной независимости – финансовой, социальной, личной, – боязнь одиночества и утраты все же пересиливала. Если кто-то опаздывал на встречу с ней хотя бы на несколько минут, у нее в голове происходило короткое замыкание и воображение начинало рисовать мрачные картины; даже малейший намек на то, что ее сравнивают с другими, повергал ее в панику. Иногда она непроизвольно посылала партнеру тревожные сигналы: со сменой настроения менялось выражение ее лица, оно становилось грустным, и это, естественно, вызывало озабоченность: «Что с тобой? Все в порядке?» Она отнекивалась, замыкалась в себе, изводила мужчин, те уходили, но потом возвращались, измотанные чувством вины за то, что не сумели ее понять. Один матч-пойнт следовал за другим, постоянно балансировать между непониманием и расставанием было утомительно, однако секс от этого только выигрывал, любовь Виолы росла, а вместе с ней и инстинкт собственницы, вырывавшийся наружу, едва только начинало светать.

Паоло был далек от подобных игр, он просто старался отгородиться от любых эмоциональных всплесков и аномалий в поведении: он относился к ним с подозрением. В отличие от нее, он испытывал к ней чувство, основанное на прочном взаимопонимании и неизменном удовлетворении желаний друг друга. Если они занимались любовью, следуя «капризам» Виолы, это было просто невероятно, и он против них не возражал, однако именно эта сторона ее натуры изрядно подпортила первые месяцы их отношений. В тот период, когда они занимались ЭКО, ее причуды только множились, плодились, как ядовитые грибы. У нее мгновенно менялось настроение, она набрасывалась на Паоло и заявляла, что в нем причина их неудач, и тут же прижималась к нему, словно испуганный ребенок. Она могла быть свирепой, как дикий зверь, а через пару минут обнимать его колени и умолять, чтобы он не бросал ее. Однако он уже не мог справляться с ее сумасбродствами и часто повторял, что это испытание ему не по силам, что лучше им не упорствовать с ЭКО и оставить все как есть. Его нежелание бороться, запах его страха только усугубляли полубредовое состояние Виолы, из которого ей уже не удавалось себя вытаскивать, чтобы в момент просветления развеять сомнения Паоло и, глядя прямо в глаза, объяснить ему: если у них все получится и она забеременеет, между ними восстановится равновесие и все встанет на свои места.

Оплодотворенные в пробирке эмбрионы не хотели прикрепляться к матке, эти неудачные попытки повторились дважды. У Виолы появилось стойкое ощущение, что это теперь касалось только ее, а Паоло просто сидел в сторонке и наблюдал, как по ее распухшему телу, лишая ее покоя, змеями расползаются гормоны, как она пытается выиграть партию и в награду получить материнство.

Потом случилось чудо. После третьей подсадки анализ крови показал наступление беременности, подскочил показатель бета-ХГЧ. Виола прочла первое положительное заключение, когда Паоло был на работе, она побежала покупать тест и, сделав два подряд, позвонила гинекологу:

– Это правда?

– Да, Виола, я вас поздравляю.

Она приехала к офису на виа Савойя с букетом тюльпанов в руках и воздушным шариком, засунутым под свитер. Паоло прочел результат в ее взгляде: глаза Виолы светились надеждой, и ему все стало ясно.

Следующие три недели все расставили по местам. По порядку. Как будто никогда и не было предыдущих тяжелых месяцев с многочисленными ссорами, рыданиями, ее скверным настроением и его обидами. Три недели она каждый день ждала его возвращения, встречала его веселой болтовней, порывисто целовала и готовила им на ужин супы с гречкой и пшеном: «Говорят, что в первые месяцы это очень полезно».

На первое УЗИ она нарядилась, как невеста. Мир снова вернулся на свою чудесную орбиту. Ненадолго: врачиха в черепаховых очках объявила ей, что сердцебиения не слышно.

Внутри ее было маленькое мертвое сердце.

В тот день Виола больше не произнесла ни слова, она молча сидела на диване, опустив глаза.

– Любимая, прошу тебя… Ты меня пугаешь, – умолял ее Паоло.

– Я – гроб, – твердила она до тех пор, пока ей не сделали выскабливание.

Потом она замолчала на целый месяц. Она не хотела есть, работать, мыться, жить, хуже того, она больше не хотела заводить ребенка. Прошло несколько месяцев, и Виола сама, без чьей-либо помощи, постепенно пришла в себя. Потихоньку. Она ничем не делилась с Паоло, ни разу. В его присутствии доза ее боли возрастала, Виола ждала, когда Паоло уйдет на пробежку, пыталась переводить, что-нибудь готовить, чтобы день не прошел впустую. А потом стала ждать его, устроившись на диване, завернувшись в травянисто-зеленый флисовый плед. Ей казалось, что утрата постигла только ее, тем не менее она решила превратить ее в нечто реальное и для Паоло: он не страдал физически, поскольку в его теле ничего не происходило, нужно, чтобы ее страдания отразились на нем, а потому она будет выдавать ему положенные дозы печали, горя и боли на завтрак и на ужин.

Но Паоло не был знаком с приемами этой игры, не понимал, как она ведется, и начинал осыпать ее обвинениями. Он раз за разом твердил, что прекратить попытки забеременеть – значит бессмысленно сдаться, просто струсить, проявить малодушие, и тот, кто сам причиняет себе боль, оплакивает сам себя. Виола согласилась еще на одну попытку, не потому, что хотела этого, а потому, что была уверена в неудаче, и на сей раз Паоло предстояло заплатить за все сполна. Это было не желание, а вызов.

Когда она обнаружила, что беременна, то попросила его не праздновать победу раньше времени, им следовало подождать конца третьего месяца, и они хорошо это знали. Итак, они затаились, их готовность к страданию повысилась, а между тем, в отличие от первого раза, Виолу начало тошнить, она спала по пятнадцать часов, при этом любовь увядала, забившись в дальний уголок квартиры, и они, как и прежде, переживали беременность как войну.

Прошло три месяца, и к физическому истощению добавился зуд. Живот начал расти и мешал ей дышать. Беременность оказалась не увлекательным путешествием, каким она ее видела в своем воображении, а скорее тоскливой бесконечностью, с телом происходили всевозможные неприятности, она чувствовала себя уязвимой, слабой и совершенно одинокой. Повседневность и без того была невыносимой, а Паоло еще и подливал масла в огонь, нудно повторяя одно и то же: Виола должна чувствовать себя счастливой, быть терпеливой и целеустремленной. А она расчесывала себя в кровь. Их с Паоло телесные противоречия оказались непреодолимы.

В тот день в GNAM она все рассказала Доре. Никого не пыталась осуждать, просто подвела итог:

– Я отчаянно нуждаюсь в том, чтобы меня любили, чтобы кто-то был рядом…

Их окружала приятная, дружелюбная атмосфера, однако акушерка понимала, что беременность – тяжелое испытание, но следовало учитывать и то, что это состояние вряд ли заставит Виолу сложить оружие, скорее, наоборот, она поднимет планку и будет все настойчивее требовать, чтобы ее усилия оценили по достоинству, чтобы ее любили. Дора предполагала, что неудавшаяся попытка зачать дитя естественным путем заставила Виолу смотреть на процесс беременности как бы со стороны. Чувствуя себя беспомощной и перенося это ощущение на Паоло, она стала то любить, то ненавидеть свой живот, и эти метания вели ее прямиком к безумию.

Дора умела давать советы, не сгущая краски, анализировать, не навязывая свое мнение. Когда Виола со слезами на глазах спросила ее: «Думаешь, я сумасшедшая?» – она предложила ей пройтись по галерее. Она поднялись наискосок по парадной белой лестнице, любуясь виллой Боргезе, расположенной на другой стороне улицы, и ее старыми деревьями, четкие силуэты которых расчерчивали панораму Валле-Джулии. Виола остановилась на верхней ступеньке, чтобы отдышаться, Дора взяла ее за руку и переплела их пальцы, прикрыла глаза и сказала: «Дыши, нам спешить некуда». Крепко держась за руки, они медленно бродили по старинному, уложенному елочкой паркету музея, блестящему и скрипучему, проходили мимо девушек в синей форме, дежуривших в огромных пустых залах. Немного задержались в крыле постоянной экспозиции, посвященной тому периоду, когда в изобразительное искусство начал вливаться неоавангард. Дора подвела Виолу к одной картине. На табличке значилось: «Джакомо Балла. Сумасшедшая, 1905». На ней была изображена женщина, стоящая в проеме балконной двери в странной позе, поднеся палец к губам в знак молчания и нелепо выгнув левую руку, висящую вдоль тела. Ее поза говорила сама за себя, художник выразил ее состояние не во взгляде, не в выражении лица, а в положении тела, свидетельствующем о полном внутреннем разладе. О безумии.

– Правда, она потрясающая? – сказала Дора, рассматривая цветовые пятна на полотне: красная юбка, голубая дверь на балкон, золотисто-желтое пшеничное поле на заднем плане.

– Кто она?

– Не знаю.

– Это я?

Дора покачала головой и улыбнулась. Они были одни в зале и, все так же держась за руки, продолжили путешествие по музею, и Дора рассказала, что однажды ей попалось видео, снятое в доме Балла на виа Ославиа, в нескольких километрах от GNAM. Художник жил со своими дочерями, Луче и Эликой, в районе Прати, в необыкновенной квартире, где расписано было все – стены, полы, потолки; в доме было множество картин, гобеленов, стульев, дверей, панелей, шкафов и столиков, карнизов и других предметов, расцвеченных яркими красками. В числе прочего – плитка в ванной. Вот было бы здорово туда сходить!

– Мать Баллы была прачкой, – добавила Дора.

– Вот как?

– Виола, ты прекрасна, просто не знаешь об этом.

Они приняли решение обойти вдвоем дома писателей и художников, работавших в Риме: Гете, Франческо Тромбадори, Пиранделло, Де Кирико, Альберто Моравиа.

– А знаешь, я была с ним знакома, – заявила Виола.

– С кем, с Моравиа? – изумленно воскликнула Дора: это был один из немногих случаев, когда она вытаращила глаза; Виола думала, что Дору невозможно удивить.

– Ну, совсем немного, он бывал в магазине моей мамы вместе с Кармен Льерой, она возила его в инвалидном кресле. У мамы был закуток с подержанными книгами, а они были помешаны на старых изданиях.

– Какими они были?

– Он строгий, суровый. Помню, у него были мохнатые седые брови и колючий взгляд; она садилась к нему на колени и выглядела по уши влюбленной. Он ни разу на меня не взглянул, детей он не любил. А мне, наоборот, он нравился: я прочла все его книги.

– А я только «Скуку».

– Правда?

Виола часто дарила Доре книги, и та их добросовестно читала; на протяжении тех месяцев, когда они постоянно встречались, Дора заменяла ей Паоло. В этом были свои преимущества. В тот период начавшаяся между ними игра привела к взаимным открытиям, к новым впечатлениям, однако не представляла опасности, поскольку не была приправлена сексом. Кроме того, у женщин отношения обычно складываются на почве совместного опыта и общих интересов: с одной стороны, Виола удовлетворяла свою потребность обольщать, с другой стороны, ей не хотелось переходить границы; а Дора проявляла свой дар целительницы. Виоле объяснил это ее психотерапевт, работавший с ней после несчастного случая. По мере того как они анализировали их отношения, доктор установил, что, с тех пор как муж Доры покончил с собой, для нее стало смыслом жизни заботиться о других, но, хотя она делала это в полной мере, помогая детям появляться на свет, ей этого было уже недостаточно. Дора хотела не просто приводить кого-то в этот мир, она хотела стать ему опорой в жизни, не отдавать его смерти.

Это была правда.

В тот день, когда разрыв с Паоло стал реальностью, Дора сказала Виоле: «Если бы только мне удалось показать тебе, какой ты можешь быть счастливой…» Держась за руки, они шли вдоль Тибра в районе Делла Виттория, направляясь к музею-квартире Альберто Моравия, где Виола бывала уже несколько раз. Они шли, задрав головы и любуясь зданиями сороковых годов, стоящими на равном расстоянии друг от друга; этот уголок Рима, расположенный между мостами Дука д’Аоста и Рисорджименто, был очень элегантным. И вдруг они столкнулись с Паоло. Неужели он следил за ними? Он остановился у пешеходного перехода, наискосок припарковал машину, вышел и ринулся им навстречу, а они молча и быстро разомкнули руки и спрятали их в рукава пальто.

– Я звонил тебе, – сердито проговорил Паоло, шагнув к Виоле.

– Извини, я не слышала.

– Добрый день, Паоло, – изобразив на лице улыбку, произнесла Дора; она стояла чуть поодаль и не трогалась с места.

Он замер, искоса поглядывая на нее.

– Я думал, ты осталась дома.

– А я вот вышла погулять.

– Ты и раньше знала, что пойдешь? Вы договорились встретиться, да?

– Паоло…

Виола сгорала со стыда, она пребывала в замешательстве и в то же время злилась на Паоло и ненавидела его. Паоло дрожал от ярости, и, чтобы покончить с неприятной ситуацией, Виола повернулась к Доре и сказала:

– Извини, пожалуйста, но тебе лучше уйти.

– Ноль проблем, не беспокойся. До свидания, Паоло.

Дора выставила ладонь, повернула ее к небу и, удостоверившись, что начался дождь, раскрыла маленький складной зонтик и пошла по пешеходному переходу в противоположную сторону.

Это вторжение стало началом войны.

Ее психотерапевт, заставляя Виолу оглянуться назад, спросил, с какого момента она стала провоцировать Паоло. Впервые Паоло увидел Дору в консультации и не придал этой встрече никакого значения, вообще не обратил на нее внимания, получается, сама Виола с ее вечными маниакальными историями разбудила в нем сильную ревность, временами необузданную, как у подростка. В доме установилась удушливая атмосфера отчужденности, их засасывала трясина супружества, а Виола то и дело ссылалась на Дору, восхваляла ее и противопоставляла их друг другу.

– Давай назовем его Костантино. Что скажешь? – спрашивал Паоло.

– Доре нравится имя Бернардо.

Виола с большим удовольствием гуляла с Дорой, нежели с Паоло, она рассказывала ему, какие чудеса творят сеансы массажа у Доры, в то время как ему она не позволяла и пальцем к ней прикоснуться. Примерно то же происходило и с едой.

– Приготовить тебе пасту?

– Только если она из камута. Дора говорит, что белая мука – это яд.

Несколько раз, сознательно или нет, она оставляла открытым ежедневник с записью: «17:00, Дора, виа Джулия». А потом отрицала, что они встречались. Как ребенок, разбивший банку варенья, который разбрасывает на виду липкие осколки и притворяется, будто он ни при чем. Впрочем, имелось одно отягчающее обстоятельство: Виола была очарована Дорой, хотя, возможно, она просто хотела таким способом привлечь к себе внимание Паоло, крепче привязать его к себе, чтобы он всегда был рядом. Банальная игра. Впрочем, результат оказался совсем не таким, какого она ожидала. Как всегда случалось в подобных обстоятельствах, в тот короткий, но бурный период междувластия, который наступил после того, как он увидел их вместе, Паоло отдалился от нее. Он страдал от несвойственной ему патологической ревности, часами искал доказательств их встреч и ненавидел себя за это, чувствовал, как его сбивает с ног это низкое, коварное чувство, причиняя ему невыносимые муки. Вдобавок ко всему, он ревновал Виолу к женщине.

В тот день у дома Моравиа они раскрыли карты. Виоле пришлось без обиняков сообщить Доре, что Паоло ее ненавидит, но, вопреки ожиданиям, на нее это не произвело никакого впечатления. Тем не менее встречаться с ним она не жаждала – до такой степени, что однажды спросила у Виолы, не хочет ли она, чтобы у нее принимала роды другая акушерка. Виола отрезала: «Ни за что», так как мечтала рожать стоя и чтобы ребенка принимала Дора. Виола с беспокойством думала о родах, она надеялась, что все пройдет хорошо, однако помощь Доры грозила новыми проблемами, они рисковали увязнуть в зыбучих песках.

Потом они с Дорой виделись еще много раз, какие-то встречи Виола помнила отчетливо, другие были похоронены ее памятью, как будто она желала запечатать в пробирке все радостные, приятные события. Они действительно сходили в музей Де Кирико, потому что у нее осталось сделанное там фото. Моментальный снимок «полароидом» (или нет?): они с Дорой стоят рядышком, как две школьницы, с дежурными натянутыми, глупыми улыбками на фоне одной из картин с манекенами (анатомический человек). Она ломала голову, но не могла сообразить, когда же они там были и кто сделал этот снимок (ревниво спрятанный в шкатулке с украшениями, в нижнем ящичке под серьгами).

В одном из своих ежедневников она нашла подробнейшее описание поездки на виллу Адриана, непонятные заметки по поводу храма Антиноя, два билета с их именами, но этого дня как будто никогда и не было, он тоже был забыт. Как и многие другие, которые, судя по косвенным признакам, записям, сообщениям в мессенджере, тоже были, но у нее не осталось о них никаких воспоминаний. Между тем она прекрасно помнила, что вечером накануне несчастного случая Паоло, убирая со стола и стоя к ней спиной, заявил, что ни при каких обстоятельствах не хотел бы, чтобы Дора принимала у Виолы роды. Засунув приборы и тарелки в посудомойку, он добавил:

– Это не предложение, а требование: или я, или она.

Непонятно, почему она тогда не ответила, хотя обычно поддавалась на подобные провокации и заглатывала крючок: сразу же возмущалась, начинала кричать, обнажала оружие. А сейчас сидела на стуле и безмятежно поглаживала живот, думая о том, что, если отойдут воды и начнутся схватки, Паоло долго не продержится и согласится позвонить ее акушерке. На следующее утро, с первыми проблесками зари, после бессонной ночи, проведенной в раздумьях о том, насколько жестоким, инфантильным и эгоистичным было требование Паоло, Виола, едва дождавшись, когда он приоткроет глаза, стала осыпать его упреками, и между ними разгорелась самая ужасная из их многочисленных ссор. Прежде всего из-за холодильника, который непрерывно гудел, так что и глухой бы услышал, к тому же температура в камере поднялась. В то утро взбесившийся агрегат разбудил Паоло в 6:10, издав звук, напоминающий вой падающей атомной бомбы.

– Паоло, ты звонил мастеру?

– Что?

– Ты звонил мастеру?

– Сама могла бы позвонить, ты ведь целый день дома.

– Да, но ты же сказал, что сам этим займешься.

– Ладно, я забыл, и что? Заявишь на меня в полицию? Дай мне, пожалуйста, еще часок поспать, у меня сегодня адски трудный день.

– Ах ты, бедненький! Позвонил бы мастеру – сейчас спал бы спокойненько…

– Виола, помолчи немного и поспи.

– Адский денек, похоже, будет у меня!

– Это почему же? Потому что ты беременна? Я вот думаю: что, если бы все женщины в мире устраивали из этого такое же представление… Упаси боже!

Слово за слово, они скатились до оскорблений, взаимных обвинений и самых гадких заявлений. Они кричали, и их картонный домик шатался, готовый рухнуть. Если бы только они могли вернуться назад… Как им в голову взбрело, что они – они вместе – могут стать родителями?

Эти слова Паоло произнес в 8:05, уже выйдя на лестницу и не выпив ни глотка кофе, а Виола тем временем, словно фурия, вытаскивала из шкафа свои сраные шмотки (дословная цитата из Паоло). У нее тряслись руки, она ждала девяти часов, чтобы позвонить Доре. Виола собрала все: папино растение, упакованное в коробку, книги, испанскую чеканку с изображением Богоматери Гваделупской, серебряные мексиканские вотивные таблички. Плача набрала номер Доры и, не в силах выговорить фразы до конца, попросила подругу приютить ее у себя. Дора успокоила ее, сказала, что это не проблема и что комната ее ждет.

– Побудь дома, я тебя заберу, – приказала она.

– Но у тебя нет машины! – всполошилась Виола.

– Я приду пешком, не хочу, чтобы ты несла тяжести, ты и так дергаешься. Срок беременности у нас приличный, нам ни к чему напрасно рисковать, подожди меня, я скоро.

Она вспоминала, как ждала ее, как смотрела на кипящую кастрюлю, не уменьшая огонь, а на экране телефона все время загоралось имя Паоло, который звонил не переставая. Вспоминала, как вещи падали у нее из рук, внезапно ставших вялыми. А потом ничего, пустота. С этого момента день как бы обнулился.

События того дня после телефонного разговора с Дорой воссоздать было уже невозможно, она не помнила, как вышла из дома, как встретилась с ней, не понимала, почему шла с другой стороны Вилладжо Олимпико и переходила улицу на красный свет, при том что правила дорожного движения были единственными, которых она никогда не нарушала. Она знала только, что машина BMW X3 наехала на нее на пешеходном переходе, но не представляла себе, какого цвета она была и как ее ударила – спереди, сбоку или сзади. Она действительно не знала, была ли при ней сумка, или рюкзак, или чемодан на колесиках с ее вещами. Она никогда не говорила Паоло, что в то утро решила навсегда уйти от него. Единственное, что она хорошо помнила, это толчок, удар, сотрясение. Это воспоминание осталось с ней, отпечаталось на коже, будто шрам. И что казалось совершенным безумием, она часто возвращалась к этому ощущению как к чему-то спасительному. Оно уносило ее из ада. Намерения, гнев, боль – все остальное разбилось в той аварии, от удара обратилось в пыль. А заодно и ее воспоминания, которых ей никто не вернет.

Почему она оказалась под машиной? Возможно, отвлеклась, подсказывала она самой себе, повторяя это объяснение раз за разом. Точно так же, как в парке.

Вот так отвлечешься и можешь разрушить жизнь.

10

Церковь оказалась низким кирпичным строением с крышей-фонарем из стекла со стальными стропилами. Над входом – барельеф ангела на большой серой плите.

– Он такой же, как в замке Святого Ангела, – заметила Рената. У нее на верхней губе виднелись усы из молока.

– Мама, вы решили устроить полдник?

– Мы выпили капучино, – торопливо ответил Чезаре и спрятал ладони под мышки.

Было холодно. Температура резко опустилась, небо сплошь затянуло тучами. Сырость пробирала до костей, замедляя движение крови.

Иван поднялся по церковной лестнице, перешагивая через ступеньку, и встал рядом с Виолой, державшейся поодаль от остальных и смотревшей в землю.

– Священник вернется через десять минут, – сообщил Иван.

– Почему мы не заходим в церковь? – спросила Рената.

– А на кой? – злобно огрызнулся Чезаре.

– Немного погреемся.

– А в церкви вообще можно умереть от холода, вот так-то.

– Холодно, правда холодно, – сказала Виола, обращаясь к себе самой.

– Если та женщина и в самом деле забрала ребенка, по крайней мере, он будет в тепле. Наверняка она уже заявила о пропаже, если, конечно, это не ваша знакомая, – уверенно изрек Чезаре.

– Папа, почему ты зовешь его малышом? – сердито проговорил Паоло – тем же тоном, каким спросил у матери про полдник.

– А что такого? Разве он не ребенок?

– У ребенка есть имя!

– Но он же все равно ребенок, разве нет?

– И как же его зовут?

Чезаре повернулся к Ренате, пышная прическа которой осела от сырости и холода.

Иван оторвался от мобильника и шагнул вперед, встав между двумя мужчинами:

– Нигде нет информации о пропаже похожего ребенка.

– Ничего не сообщает, потому что Дора никогда об этом не расскажет. С той минуты, как он оказался у нее, такое сообщение не могло появиться в принципе, – произнесла Виола, повысив голос, чтобы все ее слышали.

– Дора? Та самая Дора? – воскликнула Рената, вытянув шею и вытаращив глаза, совсем как Паоло.

– Мама, помолчи…

– Почему? – спросил Чезаре и басовито, гулко кашлянул, потом еще.

– Потому что я так сказал, – с нажимом проговорил Паоло.

Виола окинула их взглядом, перевела его на Паоло, потом на его мать. Неужели он говорил с ними о Доре? И что в таком случае он им наплел? Виола испытала странное чувство. С одной стороны, боль (он так отчаялся, что доверился родителям?), с другой – негодование (он так отчаялся, что отправился плакаться к родителям?). И что же, интересно, он им сказал? Они попытались его вразумить или только утешить? А теперь? Вместо того чтобы возражать и отрицать очевидное, лучше бы взглянули на вещи трезво и сообразили, что Элиа сейчас у Доры и нужно просто ее найти.

– Что с тобой, Паоло? Мы здесь для того, чтобы помочь, а послушать тебя, так мы пришли тебе докучать. Это не наша вина, что ты потерял своего сына, понятно? – произнес Чезаре повелительным голосом, который обычно приберегал для магазина: он чеканил слова, словно объявляя ультиматум, с недовольством, переходящим в порицание.

– Ты тоже однажды потерял своего сына, или забыл? – фыркнул Паоло, достал из кармана куртки шерстяные перчатки и неторопливо их натянул. – Кроме того, вы мне внушили – и я всю жизнь этому верил, – что это был сон. Как же так? Значит, мама, у нас с тобой много общего!

– Но, мой мальчик…

– Извини, Рената, но говорить буду я, – перебил ее Чезаре. – Почему это ты так распсиховался?

– Ничего я не распсиховался. Или, по-вашему, отвечать хоть что-то – значит психовать? Мое дело – всегда молчать, выполнять команду «Смирно!». Что такого я сказал, что ты решил, будто я психую? Хотелось бы все-таки знать, почему вы всю жизнь мне заливали, будто я видел сон? Можете это как-то объяснить?

Чезаре запустил пальцы в волосы, покрутил головой и глубоко вздохнул:

– По очень простой причине: ты был слишком впечатлительным ребенком, немного трусоватым. Мы хотели придать тебе уверенности, а не подпитывать твой страх. Если бы мы тебе тогда сказали, что ты потерялся…

– Что тогда?

– Ты бы обосрался. Вот мы так и решили.

– Так – это как? «Тебе все приснилось, не доставай нас, дай поспать после обеда!» Отрицать очевидное – это способ расставить всех по местам, так? – сказал он и перевел взгляд на Ивана, который скроллил ленту новостей в телефоне и не слушал, о чем они говорят.

– За что ему оправдываться перед тобой? Ты-то сам что делаешь? Разве не отрицаешь очевидное? – Рената поправила волосы, пытаясь вернуть форму прическе.

– Помолчи, мама, ладно? – сказал Паоло и поднес палец к губам.

– Эй, мне совсем не нравится, как ты разговариваешь с матерью. Приди в себя!

– В каком смысле он отрицает очевидное? – спросила Виола; в ее взгляде было страдание.

Рената и Чезаре промолчали, как будто у них язык присох к небу. Виола приблизилась к ним, уставилась на Ивана, не отрывавшегося от телефона, окинула взглядом сначала женщину, потом мужчину. Паоло снова и снова подтягивал перчатки: это выглядело как нервный тик. Виола не отступала, она снова повернулась к Ренате и повторила:

– В каком смысле он отрицает очевидное?

– Пустяки, дорогая, это наши дела… дела нашей семьи.

– А разве я не из вашей семьи?

Чезаре закашлялся, поднес ко рту платок, сплюнул в него.

– С тобой все в порядке? – забеспокоилась жена.

– Да, это, скорее всего, из-за сегодняшнего черного облака, черт бы его побрал. Этот город травит нас невесть чем.

– Вы знаете… – прервал его Иван, подтягивая джинсы, над которыми виднелась черная резинка трусов с надписью BOSS, – час назад они нашли маленького мальчика в Чезано… Но Чезано, это от нас неблизко… К тому же ему два с половиной года. Ой, это же ненормально, правда? Два мальчика за один день… Не многовато?

– Да, пожалуй, чересчур, – согласился Паоло, высвободил из-под рукава часы Apple Watch на правом запястье и посмотрел, сколько времени.

– Ты левша? – спросил его Иван.

– Да, а что?

– Ничего, просто я не знал.

– А зачем тебе это знать?

Иван пожал плечами.

– Паоло, ну хватит, это уже перебор! – воскликнул Чезаре и с легким презрением посмотрел на него.

– А что я такого сказал? Зачем Ивану знать, левша я или нет, разве это тема нашего разговора? Или тема для разговоров у вас в магазине? «Иван, представляешь, Паоло левша и у него размер ноги сорок четыре с половиной!»

– Какого хрена, Паоло? Что на тебя нашло? – рявкнул Чезаре, у которого от ярости вздулась вена на виске.

– А вот и священник. Ничего, мы хотя бы взбодрились, – заметил Иван.

Он кинулся навстречу мужчине, входившему в церковный двор. Священник, молодой, рыжеволосый, был одет в пальто в клетку «гусиная лапка» и носил черные кожаные ботинки.

– Добрый вечер, падре.

– А, это вы… Мне сообщили, что меня кто-то искал, – сказал он, подходя к собравшимся. У него были маленькие добрые глаза, прятавшиеся за очками в металлической оправе, и тонкая кожа в ниточках купероза. – Чем я могу вам помочь?

– Это Паоло и Виола, родители ребенка. Не могли бы вы повторить им то, что рассказали мне? – отчетливо произнес Иван: таким же немного искусственным, звучным голосом он разговаривал с клиентами в магазине.

– Конечно.

Виола шагнула к нему, остановилась и заглянула ему в глаза:

– Падре, расскажите мне все, что видели.

– Синьора, я видел не так уж много. Только женщину с ребенком, он был похож на мальчика с фотографии, которую показал мне Иван. Они были вот здесь.

Он повернулся и указал на просторный сквер напротив церкви, разбитый на квадраты. Газон был нестрижен, в отдалении виднелись бронзовые скульптуры борющихся олимпийцев с напряженными, вздувшимися мускулами и гибкими телами. Еще немного дальше стояли невысокие жилые дома, их освещенные окна как будто пристально вглядывались во тьму.

– Ребенок шел сам или его несли на руках? – спросила Виола и выпятила грудь.

– Женщина держала его за руку.

– Он плакал?

– Нет, он был спокоен, – ответил священник, повернулся к Паоло, который строго смотрел на него, и добавил: – Я обратил на него внимание именно потому, что он вел себя скорее необычно. Я отметил, что мальчик необычайно милый и смирный.

– А женщина? – с нажимом спросила Виола, и в ее голосе больше не было мольбы.

– Эту женщину я и раньше видел, она наверняка живет где-то рядом. Она ни разу не приходила на мессу, но я часто встречаю ее неподалеку от храма, возможно, она ходит за покупками в «Карфур», как все, кто тут живет.

– Вы можете ее описать? – спросил Паоло.

– Довольно высокая, коротко стриженная, примерно лет тридцати.

– Как она была одета, падре?

– Короткая белая куртка, а вот внизу… не помню, брюки или… Да, точно, она была в юбке.

Виола в невольном порыве повернулась к Паоло:

– Сегодня утром Дора была в белой куртке.

Круг расследования явно сужался.

– Думаю, она не из этого района, и ей уж точно не около тридцати, – уверенно заявил Паоло.

– Почему ты так себя ведешь? Что ты говоришь?

Виола молитвенно сложила руки, она задыхалась, голос звучал прерывисто. В этот момент они как будто остались одни. Не в этой ситуации, не в этом пространстве, а во всем мире. Они не чувствовали, что на них смотрят родители. Паоло и Рената почти инстинктивно отворачивается в другую сторону, выразительно покашливая. Чезаре немного отступил, придвинулся к ней вплотную, и она что-то прошептала ему на ухо.

– Виола, я просто пытаюсь рассуждать. Ты-то, конечно, не сомневаешься, что он сейчас с Дорой, но логика этого не подтверждает. Я слышал, что ты сказала.

Паоло повернулся к священнику, и тот поспешно представился:

– Падре Филиппо.

– Что сказал падре Филиппо, ты тоже слышал?

– Да. Он описал женщину, похожую на Дору. И добавил, что она из этого района. Сейчас, разумеется, не время обсуждать наши проблемы, но Дора часто сюда приезжала. Кто знает, сколько раз она проходила мимо церкви, выгуливая собаку или сделав покупки в магазине? Не исключено, что она нарочно сказала, что живет рядом.

Паоло перевел дух, снял левую перчатку и потер пальцами уголки губ.

– А сегодня Дора была с собакой?

– Да. Она была с собакой, – ответила Виола, скрестила руки на груди и вызывающе посмотрела на него.

Они одновременно повернулись к падре Филиппо, который внимательно наблюдал, как они спорят о том, что за женщину он видел, но только пожал плечами:

– Откровенно говоря, собаки я не помню, но не могу с уверенностью утверждать, что ее не было: вон туда, на газон, они ходят справлять нужду. Возможно, собака была, просто я ее не заметил, извините меня. Еще я видел мужчину, тоже с ребенком, но другим. Они, вероятно, были сами по себе, но не могу сказать наверняка. Я их видел всего пару секунд.

– Вы не помните цвет куртки ребенка? – нетерпеливо спросила Виола.

– Красная куртка-ветровка.

– А цвет волос женщины?

– Волосы были светлые.

– Я пойду домой, – сказала Виола, опуская руки. – Огромное вам спасибо, падре.

– Если вы считаете, что я могу еще что-нибудь для вас сделать, постараюсь вам помочь. Может, это лишний вопрос, но все же… Что говорят карабинеры, полиция? – поинтересовался священник, застегивая пальто.

Паоло задержал Виолу, взяв ее за руку, тем временем у него в кармане назойливо и заунывно вибрировал телефон. Ему звонили все по очереди: офис, Марганти, Гримальди, Симоне. Звонили без передышки: это было похоже на караульный обход, которому не видно конца.

– Все под контролем, падре, мы бесконечно признательны вам за то, что вы уделили нам время, в районе работает несколько групп, и информацию о том, что ребенка видели с какой-то женщиной, подтвердил еще один свидетель. Это нас утешает, мы можем быть уверены, что в самом скором времени отыщем нашего малыша. Безусловно, вы будете одним из первых, кому мы об этом сообщим.

– Я не сомневаюсь, что все будет хорошо. Достаточно установить личность этой женщины, и даже если вы ее не найдете, она сама отыщется. Напишет заявление в полицию, распространит сообщение в соцсетях, так что это только вопрос времени.

– Разумеется, – подвел черту Паоло.

Священник отвесил легкий поклон и, пятясь, отступил на несколько шагов, затем вышел из церковных ворот. Пальто у него было с широченными прямыми плечами в стиле восьмидесятых. Иван надел шапку, засунул руки в передние карманы куртки.

– Если хочешь, Виола, я пойду с тобой, и мы вместе подождем дома твою подругу, я с удовольствием составлю тебе компанию. – Он повернулся к Чезаре и отрапортовал: – В магазине я предупредил, мама останется и сама все закроет.

Рената кивнула, выражение лица у нее сделалось мрачным, а глаза, наоборот, весело заблестели. Она шепнула что-то на ухо мужу, Чезаре скосил глаза, поджал губы и согласно кивнул.

– Ладно, конечно… Сейчас, минутку! – решительно проговорил Паоло.

Он увлек Виолу за собой, оттащил ее на несколько метров, держа за вялую, беспомощную руку. Казалось, жизнь ушла из ее тела. Он поднял воротник ее пальто, прижался к ней и приблизил свое лицо к ее лицу; его дыхание от холода превращалось в пар.

– Ладно, иди домой, если тебе так будет спокойнее, у Ивана ведь есть мобильник. Я попрошу тебя только об одном: поверь мне. То, что произошло между нами – между мной, тобой и Дорой, – здесь совершенно ни при чем, и ревность тоже. Попробуй сообразить, кто еще это может быть, соберись с силами и вспомни, нет ли в нашем районе какой-нибудь другой женщины, подходящей под описание, которое дал священник. Соберись с мыслями. Может, кого-то похожего ты видела в парке, в супермаркете, в бассейне. Попытайся представить себе другую женщину лет тридцати с короткими светлыми волосами. Поразмысли немного. Тебе никто не приходит на ум? Подумай хорошенько, прежде чем отвечать.

Виола отвела глаза, почувствовала, как его дыхание проникает в ноздри, опускается в легкие, в сердце. Этот запах был ей хорошо знаком, такое же дыхание было и у их сына – мягкое, летучее, пряное. Она вспомнила, как впервые уловила это дуновение однажды вечером, во время ужина в доме друзей, когда ее познакомили с Паоло.

Они сидели на противоположных концах стола, Бруно, хозяин дома, сразу же раскрыл карты:

– Виола сядет во главе стола, а Паоло рядом с Джулианой: так мне будет плохо видно их обоих.

Его громкий смех намекал на другое. Этот ужин явно был затеян с определенными целями. Восемь человек за длинным столом, накрытым по-домашнему: свечи с кедровой смолой, салат, чечевица, паста аль форно, красное вино неббиоло, хумус, гриссини, хрустящие лепешки каразау. Никакой скатерти, теплые, неровные ясеневые доски. Спор развернулся вокруг давно затертой и перетертой темы – диеты Валерии: называя себя вегетарианкой, она употребляла в пищу сыр, яйца и коровье молоко, и у нее, как обычно, нашлись противники:

– Раз так, вы не должны есть молочные продукты, они тоже животного происхождения.

Валерия защищалась, в сотый раз приводя одни и те же аргументы, нудные, как мелодия шарманки:

– Если вы такие умные, вспомните о клеточных батареях, где выращивают кур, и объясните, почему, помимо того что вы каннибалы, вы пичкаете себя всяким дерьмом и гормонами в товарном количестве.

– Каннибалы – это уже слишком!

Виола отключила мозг и смотрела на Паоло, который вертел в руках хлебный мякиш, разминал его ладонью, крутил в пальцах. Он неустанно ласкал ее взглядом на расстоянии, явно соблазняя, и она в ответ смотрела на него, словно принимая вызов и наводя прицел. За столом пустили по кругу, против часовой стрелки, два косяка, и Виола сделала две затяжки, чтобы взбодриться, пока вино стекает в желудок, разогревая тело. Танины окрасили язык в сливовый цвет, иссушили рот, берега сознания постепенно размылись, она разок облизнула верхнюю губу, потом еще и еще.

Паоло снял свитер, а когда потянулся через стол за бутылкой, его рубашка вылезла из брюк. Виола увидела, как его трапециевидные мышцы под шеей расходятся, словно жабры у рыбы, поднимаются, как паруса. Ей пришлось опустить глаза, потому что она представила себе, как он, обнаженный, склоняется над ее животом. К воротнику его рубашки прилип тугой комочек хлебного мякиша, гладкий и твердый, как снаряд. Первым сигналом стала пуля. Никаких букетов роз, только один выстрел. Такая любовь незаметно рождается из насмешек, из партизанской войны, презрительных шуток, скрывающих взаимное притяжение. Ее предыдущий роман был с манерным дантистом: он открывал ей двери, оплачивал счет в ресторане, читал Джона Гришема, водил есть черные трюфели и засыпал сразу после оргазма. Он собирался подарить ей белого шпица. Некоторые истории – следствие предыдущих историй. Приятный дантист с его поцелуями надоел ей за месяц. Темноволосый парень, сидевший на другом конце стола, обещал нечто большее; исходящие от него волны тестостерона струились между свечами, оплывающими на узловатые доски, и докатывались до нее. В самый интересный момент Паоло, взглянув на экран телефона, а потом на нее, заявил:

– Все, ребятки, мне надо идти.

– Да ладно! Сегодня же пятница.

– Мне на самом деле надо идти.

Виола, сидевшая в углу, оказалась в ловушке и не знала, что делать: подождать, что он предпримет, или самой проскользнуть в ванную, потом выйти и сообщить, что ей тоже нужно уходить. Между тем Паоло вышел из диалога, отпустив какую-то шутку, и избавил ее от роли жертвы, хотя еще минуту назад обстреливал ее взглядами и хлебными шариками. Она перестала смотреть на него, но не потому, что рассердилась, а потому, что не знала, как поступить, он уплывал у нее из рук, и она отчетливо видела эту угрозу, тем более что они даже не обменялись телефонами. Но Паоло еще не встал из-за стола, дав ей время справиться с замешательством, он выпил стакан газированной воды, чтобы разбавить хмель, и запихнул полпорции пасты в пересыхающий рот.

– Я ухожу, – объявила она и услышала в ответ нестройный хор голосов, умоляющих ее остаться.

Она мигом вскочила на ноги, схватив сумку и пронзая Паоло таким взглядом, который вполне сошел бы за любовную серенаду. Однако тот не двинулся с места и присоединился к просьбам остаться еще хоть ненадолго:

– Погоди, еще пять минут, и пойдем вместе.

Нет, это было бы слишком заметно, слишком затруднительно, слишком поздно. Она послала двумя пальцами воздушный поцелуй всем присутствующим, не слушая уговоров. И пошла к выходу. Бруно встал, чтобы проводить ее.

– Всем доброй ночи.

Еще не дойдя до двери, она почувствовала, что пьяна, ее ноги прилипали к полу, выложенному испанской плиткой, которая показалась ей беспорядочным геометрическим рисунком из плохо пригнанных друг к другу трапеций и треугольников.

– Спасибо за все, – не оборачиваясь, сказала она Бруно и оперлась о притолоку в дверном проеме, который отбрасывал яркое пятно на лестничную площадку, залитую холодным светом – льдистым, голубоватым, морозным.

– Осторожно! – сказал на прощанье Бруно и закрыл за ней дверь.

Оставшись одна, она подумала, что самый лучший выход из положения – это отступить. Пользуясь тем, что никто ее не видит, она дотащилась до лифта, неуклюже переставляя ноги и перестав контролировать себя: процесс соблазнения ее утомил. Она нажала на кнопку нижнего этажа и привалилась к алюминиевой поверхности: такие лифты с ребристыми металлическими стенками напоминали ей детство. Когда она собралась с силами, чтобы выйти, ее волосы зацепились за край панели, двери открылись, и она увидела перед собой Паоло; он запыхался, пиджак висел у него на плече. Он спросил:

– Куда ты собралась, принцесса?

Потом протянул руку и раскрыл ладонь: на ней лежало сердце из хлебного мякиша.

Хотя Паоло по-прежнему говорил вызывающим тоном – «Куда ты собралась, принцесса?», – этот сюрприз с романтическим жестом в придачу подействовал как холодный душ, контуры предметов стали четкими и к Виоле вернулась ее соблазнительная походка – широким шагом на головокружительно высоких каблуках, с выгнутой спиной. Паоло, не говоря ни слова, проводил ее до машины, вечер был холодный, луна отливала серебром. Она шла впереди, сознавая, что он рассматривает ее сзади, и не сомневалась, что он, скорее всего, захочет познакомиться поближе и сообщит об этом недвусмысленно, прямо и грубо. Вероятно, захотел бы подняться в квартиру вместе с ней, быстро отвез бы ее домой, все время трогая рычаг коробки передач, и его не отпугнул бы беспорядок в ее квартире. Она трижды переодевалась, собираясь на ужин, и разбросала на кровати вещи: шелковую рубашку, длинную юбку, высокие сапоги, джинсы с посадкой на бедрах, замшевые балетки, ожерелье в цыганском стиле, нитку жемчуга, веревочное колье. Жена Бруно во время ужина ее предупредила, что Паоло парень неплохой. Кучки вещей на бордовом одеяле могли бы стать серьезным вступительным экзаменом. Между тем, когда на ее машине сработала сигнализация, замигав, как деревенская иллюминация, и блики отразились у нее на лице, он не засуетился и спокойно ждал, пока она сядет за руль, даже не попытавшись встать поближе.

– Я пришла, – подчеркнуто медленно произнесла Виола.

– Хорошо, – ответил он, не вынимая рук из карманов.

Она медленно села в машину, и они не отрываясь смотрели друг на друга через обледеневшее окошко. Когда она включила зажигание, Паоло написал свой номер телефона на инее, в обратную сторону, заменив ноль сердечком, уже вторым за вечер. Виола опустила стекло и рассмеялась от души, а он наклонился к ней так близко, что запахи их дыхания смешались и она вдохнула этот теплый пар с остатками ядовитых испарений спиртного, травы и табака; несмотря на это, его дыхание было чистым, свежим, приятным. Тогда Паоло, перед тем как ее поцеловать, сказал в точности такие же слова: «Я еду к тебе? Подумай хорошенько, прежде чем отвечать». То же самое он сейчас произнес, когда попросил ее подумать о Доре: «Поразмысли немного. Тебе никто не приходит на ум? Подумай хорошенько, прежде чем отвечать».

В тот вечер Виола, закрыв глаза, прошептала «да». И он ее поцеловал.

Однако теперь, когда она вдыхала запах его губ, глаза у нее были открыты. Он любил ее тогда, любил и сейчас. Однако в его дыхании не осталось ни тайны, ни желания, теперь это был обычный запах, такой же, как все другие в ее повседневной жизни – как запах кондиционера для белья, или фруктового пюре, которым она по утрам кормила Элиа, или угольной грелки для прогрева воздуха в ванной, или Дориного бессмертника. Она подумала: а если бы в тот вечер вместо «да» она сказала ему «нет»? Сейчас она не была бы здесь, на почти пустой площади, вместе со свекром и свекровью, сглатывающими слюну от нетерпения, с Иваном, нетерпеливо переминающимся с ноги на ногу; ей не казалось бы, что за ней из темноты подсматривают чьи-то глаза, ее сын не был бы вдали от нее, и рядом с ней не было бы мужчины, который из мелкой мести, из глупого упрямства, из эгоизма не верит ей. И никогда не верил.

– Виола, ты меня слышишь? Тебе не приходит на ум кто-нибудь кроме Доры? Подумай хорошенько…

– Нет, – не дав ему договорить, ответила она. – Мне никто не приходит на ум.

Это «нет» она произнесла так, как будто надеялась вернуться назад, смешать фрагменты мозаики и собрать ее заново, по-другому.

11

– Манчини, какого хрена! Ты куда провалился? Мы тебя весь день разыскиваем, черт бы тебя побрал! Немедленно приезжай в офис, даю тебе пятнадцать минут, – рычал Гримальди, и Паоло пришлось отвести в сторону руку с телефоном, чтобы не оглохнуть.

Он все еще был там, рядом с церковью, напротив просторного сквера с деревьями и травой.

Родители стояли, прижавшись друг к другу, холод их объединил; казалось, они стали еще меньше, чем были на самом деле, совсем крошечными и одинокими. Он смотрел на них, не отрывая глаз, не решаясь заговорить, он не знал, что сказать, как выйти из этой ситуации. Он только хотел найти Элиа, обнять его, уснуть рядом с сыном. Он хотел, чтобы была ночь, чтобы все закончилось, хотел вернуться домой. У него не осталось сил. Даже на то, чтобы моргнуть. Он ответил на звонок только из-за того, что телефон непрерывно вибрировал в кармане, а еще из-за разговора со священником и с Виолой. Телефон по-прежнему жужжал зловеще, бурно, неустрашимо. Отец наблюдал за ним – такого взгляда Паоло никогда еще не видел. Отец был растерян. Паоло подумал, что причина не в исчезновении Элиа, а в том, что Чезаре попал на незнакомую территорию и почва уходила у него из-под ног. Паоло услышал, как он сказал матери:

– Вилладжо Олимпико прям как советская деревня.

Пока Гримальди орал на Паоло, тот размышлял о том, что всегда видел родителей в знакомых местах – дома, в магазине, на озере; они были привычными, ручными, как зверюшки в клетке.

– Манчини, передаю трубку Папе, он хочет с тобой поговорить. Ясно?

Чезаре вмешался в разговор, его голос был тихим, тоненьким:

– Паоло, может, вернемся в парк?

Паоло поднял руку, сделал ему знак помолчать, повернулся к нему спиной и стал ждать. Закашлялся и услышал глухой голос Папы, который долетел до него и вывел из комы отчаяния.

– Адвокат, черт вас побери, почему я должен лезть из кожи вон, чтобы с вами связаться?

– Прошу прощения, патрон, приношу вам глубочайшие извинения, но сегодня необычайно тяжелый день…

– Напомню тебе, мой мальчик: сегодня сгорел завод, за который ты отвечаешь. День и вправду необычайно тяжелый. А сейчас-то ты где, на заводе?

– Нет.

Паоло огляделся, повернулся. Родители стояли неподвижно, расслабившись и навострив уши.

– И где же ты в таком случае?

– Патрон, мы можем поговорить по телефону…

– Шутишь, что ли, Манчини?

– Я не могу приехать в офис, не могу…

– Хорошо, я сам к тебе приеду. Где конкретно ты сейчас находишься? Почему мы не нашли твою жену в клинике Джемелли? Вы поехали в другую больницу?

– Нет, – чуть слышно ответил Паоло. – Нет.

– Тогда где же она находится?

– Я сейчас в Вилладжо Олимпико.

– Прекрасно. Можешь назвать более точное место?

– Конечно.

Паоло протер глаза и снова огляделся.

– Манчини, я жду.

– Понимаю. Я думаю.

Ему нужно было избавиться от родителей, молиться, чтобы Папа приехал поскорее, надеяться, что женщина, забравшая Элиа, объявится, даст о себе знать, найдет их. Он не знал, куда девать руки, впервые в жизни у него все вышло из-под контроля. Ему на миг показалось, что он взлетел в небо и смотрит на себя сверху, что без своего сына он всего лишь бесполезная пешка на одноцветной шахматной доске, крошечная деталь в огромном механизме, маленькое пятнышко, микроб.

– Ну и?

– Площадь Греции, через четверть часа.

– Отлично.

Он снова схватил телефон и стал пролистывать сообщения. Сара больше не объявлялась, зато его упорно искал Марганти. Посмотрел, высветились ли незнакомые номера (вдруг та женщина, что забрала Элиа, нашла способ с ним связаться), но ничего не обнаружил. Увидел сообщение по WhatsApp от Симоне: «Пока ничего?»; эсэмэм от Де Розы, с которым он уже несколько месяцев не общался: «Паоло, все в порядке? Позвони».

А потом тебе придется молчать.

По спине Паоло пробежала дрожь, наверное от холода, спешки, страха. Он подошел к родителям, таким хрупким и светлым в своей любви.

– Идите домой, – сказал он.

– Нет-нет, – запротестовал Чезаре. – Сделаем еще круг.

– Уже поздно, вы устали, идите домой. Я останусь здесь и продолжу поиски, бояться нечего, с кем бы он ни был, он в безопасности.

Рената сделала шажок вперед, нежно коснулась его щеки, он попытался принять ее ласку, но неведомый инстинкт заставил его попятиться.

– Милый мой, послушай…

– Нет, мама, сейчас не время.

– И все-таки…

Она смотрела на него с такой же добротой, как в детстве, когда он был маленьким. Когда они были одни, Рената не скупилась на проявление чувств. На материнскую нежность. На умиление и ласку. Она делилась с сыном секретами и полезными знаниями. Когда рядом не было других людей – отца, сестры, – Рената была несравненной матерью. По мере того как он рос, некоторые сегменты любви стирались, тем более что Чезаре терпеть не мог сентиментальных излияний, вероятно, желал, чтобы все доставалось ему одному. Со временем они совсем исчезли, а теперь появились вновь – в самый неподходящий момент, в самом неподходящем месте. Начал накрапывать дождь, мелкий, невесомый, как тончайшие иглы, Паоло поднял глаза к небу, светила голая луна, не прикрытая облаками. Мать прошептала:

– Сынок, послушай, когда мы его найдем, надо будет поговорить с этой девушкой.

– Виола, мама, ее зовут Виола.

– Надо будет сказать ей правду. Бедная девочка.

– Сейчас не время, мама.

– Всегда не время.

Она склонила голову набок, улыбнулась. Так же она улыбалась ему в детстве. Когда во время купания ему в уши заливалась вода, Паоло накидывал на плечи пушистое персиковое полотенце (наверное, полотенце сестры), Рената с улыбкой прижималась лбом к его лбу, потом наклоняла голову и просовывала указательный палец себе в ухо, а он, тая от ее нежности, повторял за ней каждое движение. Он любил ее. Это была его мама. Сорок килограммов и тридцать шесть лет назад.

– Поддержи ее, будь рядом.

– Я делаю даже больше, мама, что я еще могу?

– Ты помогаешь, Паоло, но этого мало. Тебе бы надо…

– Мам, ты не все знаешь, это не только мои решения. Речь идет о…

– Сынок, послушай меня, у пары все получается, пока двое заодно, пока они вместе, пока неделимы…

– Откуда ты взяла это высказывание? Услышала по радио в гороскопе Бранко?

– Пусть даже у нее есть секреты, но чтобы были секреты между мужчиной и женщиной?.. Понимаешь?

– Да ладно, это вы у нас чемпионы мира по тайнам, разве нет?

Она положила руку на воротник его куртки.

– Это правда, – согласилась она. – Вполне вероятно, что благодаря этому мы до сих пор вместе. Но ты, Паоло, должен позволить тебе помочь.

Она повернулась к Чезаре, который не сдвинулся с места в ожидании своей дородной жены.

– Мы позвоним тебе позже, а если у тебя будут новости, позвони сам.

– Хорошо, папа.

– А сейчас-то ты куда? Я слышал, как ты договаривался о встрече.

Если бы Паоло сказал, что идет встречаться с Папой, отец непременно увязался бы за ним, поскольку питал слабость к его патрону. На самом деле Чезаре ничегошеньки не знал о Папе, но ему нравилась его непробиваемость, как и его высокий рост, его идеи, умение находить консенсус, устойчивость к нападкам, имперские замашки и консерватизм. Он видел свое отражение в некоторых людях, чья судьба хоть в чем-то перекликалась с его жизнью мелкого предпринимателя, который нарушает законы рынка, принимает неверные решения, сортирует наличку, содержит всех своих работников («Только вдумайся, у меня шесть семей на шее!»), дает взятки в кадастровом бюро, чтобы присоединить к магазину помещение, зарегистрированное как склад, пускает в продажу бесплатные образцы, трудится в поте лица, приносит в жертву жену, заводит внебрачного сына, превыше всего ставит семью и благополучие детей, спящих в мягкой постели и не доставляющих лишних хлопот. Чезаре не верил никому, его прекрасная Италия постоянно бросала ему вызов, вечно чем-нибудь угрожала, и единственным выходом стала борьба с ней – своим оружием, своими методами, по своим законам. В этом он был точно таким же, как Папа.

– Мне надо передать… Ничего особенного, папа, одну вещь из офиса, это пустяк.

– Прямо сейчас? – удивился Чезаре.

– Прямо сейчас.

– Ну ладно. Напомни мне, где примерно мы оставили машину.

– Вон там, перейдите через площадь и поверните налево, она стоит в дальнем ряду.

Рената повязала на шею платок и так посмотрела на него, что ему пришлось отвести глаза; он почувствовал, что под этим добрым взглядом ему придется сдаться, расколоться. Мать подошла к Чезаре, он взял ее под руку, они добрели до тротуара и повернули в противоположную сторону.

Паоло почувствовал, что у него замерзли пальцы ног, и поспешил к месту встречи, в двух минутах ходу по улице. Он подумал о том, что ему сказала Рената, и у него возникло ясное ощущение, что их отношения совершенно особенные и оттого порой невыносимы. Между тем она, возможно, права, пара должна быть заодно. Он вспомнил, как родители разговаривали шепотом, лежа в постели (их отделяла от него тоненькая стена), и вместе принимали решение о наказаниях и обо всем остальном: о школе, спорте, карманных деньгах, одежде, стрижке, о том, что «этот твой друг нам не нравится», о мопеде, об университете. Всю его жизнь Рената и Чезаре появлялись в кадре всегда вместе. Кроме самого раннего детства, когда Паоло чувствовал, что мать принадлежит только ему, а в остальное время у него было ощущение, что их любовь – неприступная крепость, населенная тайнами, недомолвками, нетерпимостью, ролевыми играми, самоотречением, и вокруг этой крепости натянут пупочный канатик, который защищает супружескую пару, ограждая их от вторжения детей. Подобострастие Ренаты и лишенная любви обходительность Чезаре раздражали Паоло. Он видел в них фальшь, притворство. Кроме того, он предполагал, что никогда не сможет выбрать кого-то одного из них и стать на его сторону – довериться только отцу или пожаловаться только матери. Нет, либо оба, либо никто. В такой любви, как в рукопашном бою, не оставалось места для индивидуальных отношений. Но родители всегда ошибаются – или нет?

Паоло ускорил шаг, грудь разрывалась от одышки. Сколько времени он провел на ногах? Желудок был пуст давным-давно, Паоло мучила жажда, уже много часов он не ел и не пил. Он прошагал еще пару минут, и перед ним появилась площадь Греции – огромный вытянутый прямоугольник в окружении домов, с единственной табачной лавкой, пиццерией и баром с низким навесом и алюминиевыми столиками. Паоло размышлял, не взять ли себе чего-нибудь поесть, однако Папа мог застать его за «перекусом», а это было бы неправильно: сама мысль о том, что ему придется столкнуться с Папой, приводила Паоло в ужас. Он не знал, как себя вести, не представлял себе, что ему скажет, понятия не имел, с чем ему придется столкнуться.

Он вошел в маленький бар, его окутало тепло, а неоновый свет и звуки двух игровых автоматов хлестнули по нему, словно пулеметная очередь.

– Можно воспользоваться туалетом?

Бритый под ноль худенький цветной парень, слонявшийся за стойкой, не глядя на Паоло, протянул ему ключ с привязанной к нему оранжевой пробкой.

Крошечная туалетная комната с крошечной раковиной, под которой лежали какие-то коробки и кипы газет, была разделена раздвижной дверью, и за ней прятался унитаз. Паоло умылся, затем не удержался и попил из-под крана, вода стекла вниз по пищеводу и проникла вглубь тела, словно внутренний душ, он пил не останавливаясь, чувствуя, как кадык ходит вверх-вниз, пока очередной глоток не попросился обратно, он не смог больше глотать, начал кашлять и плевать в грязную раковину, держась за нее обеими руками. Кто-то постучал в дверь:

– Эй, как вы там? У вас все хорошо?

Паоло не рискнул ответить, возможно, потому, что изнутри поднималась тошнота, и он почувствовал во рту привкус желчи, желудок свело, и он решил освободиться от жгучего ядовитого комка. Паоло не хватало воздуха. Весь день он дышал черным дымом. Он поискал носовой платок, чтобы вытереться, но его не оказалось, открыл раздвижную дверь и хотел взять туалетную бумагу, но ее не было; вонь, исходившая из унитаза, вызвала у него новый рвотный позыв. Он вышел из туалета весь мокрый, с красными глазами и дрожащими руками.

– Ау! У вас все в порядке? – спросил темнокожий парень; у него был такой же выговор, как у Ивана.

– В порядке… да, – ответил Паоло чуть слышно.

Парень кивнул, а Паоло направился к выходу, и автоматические двери тут же открылись, как будто только его и ждали. Дождь продолжался, но стал слабее, свет отражался на мокром асфальте, безлюдная площадь блестела под водяными каплями и была похожа на лагуну. Паоло повернулся и увидел справа синий автомобиль Папы с включенным мотором и мигающими аварийными сигналами. Паоло подошел и постучал кулаком в переднее тонированное стекло. Прошло несколько секунд, дверца распахнулась, и Паоло оказался лицом к лицу с патроном.

– Адвокат, какой отвратительный вечер! – сказал он, ставя трость на землю.

Паоло увидел сидящую рядом с ним донну Марину, жену Гримальди. Она тонула в мехах по самую макушку, ее волосы были собраны в небольшой пучок, глаза полуприкрыты, она сжимала между пальцами сигарету. Сбоку от нее лежала зеленая картонная папка. Та самая зеленая папка. Та, которую Сара забыла передать ему вместе с толстой пластиковой папкой и ноутбуком.

– Поможете мне, Манчини? – осведомился Папа.

Паоло отступил на шаг, попытался поймать руку патрона, но тот ее отвел: он хотел опереться на дверцу, а не на Паоло. Тот так и остался стоять, раскинув руки, словно собираясь кого-то обнять, в точности как несколько месяцев назад, когда Элиа только начал ходить и он отпускал его, но старался держаться поближе, боясь, как бы малыш не упал. Паоло отошел в сторону, а патрон тем временем обрел равновесие и взглянул ему в глаза.

– Здесь есть бар, присядем на минутку? – осипшим голосом проговорил Паоло.

Папа поднял глаза, оглядел навес, с которого стекали струи воды, и два алюминиевых столика. Он фыркнул и пошел к бару, осторожно переставляя ноги. Добрался наконец до стула, молча посмотрел на Паоло, сложил руки на рукоятке трости, с огромным трудом присел на самый краешек и шумно выдохнул.

– Хотите кофе, патрон?

– Нет, лучше сядьте, адвокат, и давайте кое-что проясним.

Паоло послушно сел, поудобнее устроился на стуле. Он впервые так близко видел Папу, нос патрона был усеян старческими пятнышками, веки обросли папилломами, но из-под этой разрушенной временем оболочки на Паоло был устремлен блестящий проницательный взгляд; о быстроте его ума свидетельствовало и то, как он мгновенно осмотрелся вокруг, разом зафиксировав все детали.

– Итак, Манчини, как так вышло, что в такой важный день, как сегодня, мы не имели удовольствия видеть вас в наших рядах? Или кто-то предпочитает, чтобы вы держались подальше от офиса?

– Нет, патрон, как вы могли подумать… – смущенно пробормотал Паоло, потрясенный нелепостью этих слов, силясь изобразить улыбку. – Ничего такого, это личные проблемы.

– А как насчет калабрийцев?

– Калабрийцев? – Паоло вытаращил глаза.

– Именно, – отрезал Папа и тяжело опустил ладонь на стол; у него были чуть отросшие, идеально ухоженные ногти, на указательном пальце виднелось желтоватое пятно от табака. – Я провел небольшое расследование. В общем, вы меня поправьте, если я ошибаюсь: вы с Марганти начали время от времени принимать и упаковывать на заводе на Фламинии смешанные отходы, поступающие, скажем так, с Юга. Это продолжается примерно два с половиной года, да?

Паоло по-прежнему не поднимал глаз, он явно был отвлечен: его взгляд рассеянно скользил по алюминиевой поверхности стола, напоминавшей тусклый калейдоскоп.

– Я правильно говорю, Манчини? Нечего тут сидеть с видом побитой собаки! Я жду ответа, вам ясно?

Паоло кивнул.

– Хорошо. Отходы стали поступать регулярно, доставка осуществлялась, скажем так, раза три в месяц, общий вес составлял ориентировочно двести тысяч тонн, правильно?

– Правильно.

– Отлично. Марганти поддерживал связь с калабрийцами, а вы обеспечивали выплаты людям на заводе и сортировку мусора. Его вывозили только в Албанию?

– Мы сделали около десяти отправок сортированного мусора, одного только пластика, в Румынию и Словению.

– Ага, поздравляю! – Папа просиял. – Марганти знал об этом?

– Конечно, знал.

– Мне жаль разочаровывать вас, Манчини, но, боюсь, Марганти не был с вами абсолютно честен. Пирог делился не на равные половины, судя по всему, он забирал себе кусок намного больше.

Паоло вспыхнул, снова почувствовал, как у него сводит желудок, и огляделся: он не знал, что сказать и как вести себя в этой ситуации. Больше всего его пугал беспечный тон Папы. Паоло поднял глаза и неожиданно увидел падре Филиппо, который приближался к ним в сопровождении какой-то женщины.

Они о чем-то болтали, священник заметил Паоло и прищурился, словно стараясь разглядеть его получше, потом ускорил шаг и подошел к нему:

– Ну что, есть новости? Вы его нашли?

– Пока нет, – сдавленным голосом ответил Паоло.

Папа внимательно наблюдал за ними обоими, откинувшись на спинку стула. Он сосредоточенно молчал.

– Я предупредил в церкви, чтобы мне сообщили, если появятся какие-нибудь новости. Иван дал мне ваши номера телефонов, так что не беспокойтесь, если что-то узнаю…

– Конечно, падре, спасибо вам. – Паоло хотел было встать, но священник жестом остановил его.

Священник вошел в бар, Папа проводил его взглядом и вкрадчивым голосом спросил:

– Манчини, что, черт возьми, происходит?

– Я… мы… Я потерял сына.

– В каком смысле?

– Я и моя жена. Мы должны были подменить другу друга, когда сын гулял в парке, она увидела, что я подъехал, я сильно опоздал, она подумала, что я захожу в парк, и ушла. В тот момент я узнал о пожаре, мне позвонили из офиса, у меня что-то замкнуло в голове, я развернулся и… и он остался один. – Паоло смолк, к горлу подкатил комок, ему нечем стало дышать, но не хотелось распускать нюни перед Папой. – А когда мы вернулись, его уже не было.

Папа наклонился к нему, молча вгляделся в его лицо, нахмурился:

– И вы думаете, что кто-то мог его забрать. Я хочу сказать…

– Что?

– Вы играли с огнем, Манчини, люди они дерьмовые. Калабрийцы, я имею в виду…

– Я с ними не знаком, с ними контактировал только Марганти.

– Да, это мне известно. Однако они, само собой, знают, кто вы. Манчини, им пришлось пережить несколько крайне неприятных минут, это для нас не секрет. И в данный момент им нужно удостовериться, что никто их ни в чем не обвинит.

Папа поднял руку, сняв ее со стола, она заметно дрожала, и он придержал ее другой рукой, чтобы это скрыть.

– В чем не обвинит? – растерянно спросил Паоло.

– В совершении преступления: пожар был результатом поджога, это очевидно.

– Не думаю, что это были они. Какая им выгода от этого? Им удается избавиться от большого количества разного хлама, и цена за все это не так уж велика.

– Это вы так говорите, Манчини. Однако Марганти выставлял им некислый счет. Однако главное не в этом. Главное в том, что нам во что бы то ни стало нужно доказать, что это были именно они, и не только: мы должны доказать, что вы были не в курсе дела, что никогда не контактировали с этими людьми, что не имеете ни малейшего представления, кто они такие, иначе…

– Иначе?

– У нас, парень, будут охренительные неприятности. Обвинения по многим статьям – вам перечислить?

– Нет, спасибо.

– Хорошо, очень хорошо. – Папа посмотрел на часы, дрожащей рукой с усилием вытащил из кармана мобильник, прочитал сообщение, улыбнулся. – Мы можем возложить всю вину на Марганти, который отказывается сотрудничать, а еще у нас есть свидетельство нашей дорогой Пьянджаморе. Это была идея Гримальди – вывести вас из-под удара, тем не менее вам придется засвидетельствовать, что вы заметили некие странности, что у вас возникли подозрения; четко расскажите о том, что вы делали, но так, чтобы вся вина пала на Марганти.

– Но это же подло…

– Зато он вел себя как благородный синьор, когда рассказывал вам, что пирог поделен поровну, а сам клал в карман семьдесят процентов отката. Так, что ли?

– Нет, хотя… – со вздохом пробормотал Паоло.

– По-любому, Манчини, я не уговариваю вас сотрудничать, я вас шантажирую, а это разные вещи. Если не сделаете, как я говорю, я вас сдам, уволю с работы, пущу по миру, понятно?

Паоло опустил глаза.

– На этом пока все. Теперь вам нужно найти своего сына, потому что, если его забрали калабрийцы… ну, это уже совсем другая песня. Похоже, надо будет ненадолго отложить наши дела.

– О чем мы говорим? Никто его не забирал, мы сами его оставили в парке, – произнес он, чувствуя, как боль, еще недавно сжимавшая желудок, поднялась вверх и начала разрывать голову, взяв в осаду все тело.

– Что говорит полиция?

– Мы ее не вызывали, я подумал, что будет хуже, если…

– Ну да, если все действительно было так, как вы рассказали, это оставление малолетнего в опасности, неприятное дело.

– Почему вы так говорите? – смущенно спросил Паоло.

– Как – так?

– Если все действительно было так, как я рассказал.

Папа развел руками, по-прежнему сидя на краешке стула, на котором явно не помещался, и на его вытянутом лице засияла чарующая улыбка:

– Манчини, вот уже два года, как вы меня водите за нос. Не думаете же вы, что я приму за чистую монету все, что вы мне здесь наговорили?

– Какой смысл мне вам врать?

– Смысла мало, но, если кого-то взяли за горло, последний человек, кому стоит рассказывать байки, это ваш покорный слуга.

– Не знаю, насколько вы приняли это всерьез…

– В смысле? – с интересом спросил Папа, потом стремительно развернулся на стуле и стукнул концом трости в стеклянную дверь бара, которая немедленно открылась. – Эй, есть кто живой? Мы уже десять минут здесь, на улице, сидим.

Паоло погрузился в свои невеселые мысли, откинулся на спинку стула и выдохнул. Он обдумывал слова патрона. Нет, сказал себе он, это невозможно. Какие еще калабрийцы? О чем он?

Появился парень из бара.

– Да? Чего-то надо?

– Два просекко и два тоста с сыром, очень горячие.

– О’кей.

– Когда я говорю «очень горячие», я имею в виду – подгоревшие, раскаленные, канцерогенные. Понятно?

Парень озадаченно кивнул. Папа ухмыльнулся и буркнул себе под нос:

– Ничего он не понял.

Паоло встряхнулся и сказал:

– После того как мы оставили его, прошло около часа, а когда вернулись в парк, его, естественно, там уже не было.

– Сколько ему лет?

– Полтора года.

– Черт, совсем маленький.

Под столом зазвонил мобильник Папы.

– Да, я слушаю. Нет. Марина, я еще разговариваю. Если хочешь, приходи. О’кей, о’кей.

Паоло пытался поймать его взгляд.

– Итак, мы говорили… – вздохнул Папа.

– Священник сказал, что его видели с какой-то женщиной, живущей в этом районе. Я уверен, что дело за малым, мы ее найдем.

Парень из бара расставил на столе тарелки с тостами, патрон улыбнулся, вытер руки о пальто, залпом выпил просекко и недовольно скривился, потом схватил тост, отхватил ровно половину, разинув широкий, словно печное жерло, рот, дважды щелкнул челюстью и проглотил. После второго укуса с тостом было покончено.

– Вас действительно успокаивает тот факт, что это была женщина?

– Скорее другой факт – что она из этого района.

– С этим я согласен, хотя…

– Хотя?

– Хотя эти люди могут быть везде.

Паоло затряс головой:

– Нет, не верю…

– Если не они его забрали, тем лучше, Манчини.

– Патрон, вы преувеличиваете, мы же не герои кино.

Папа вытер губы салфеткой, потом стал придвигаться к нему вместе со стулом.

– Гримальди однажды говорил мне, что твоя жена некоторое время назад попала под машину. Это так? Кто был за рулем?

– Она пошла на красный свет, – еле проговорил Паоло пересохшим ртом.

– Кто это сказал?

– Один свидетель.

– Ну конечно. А тот, кто вел машину, что сказал?

– Он…

– Что он? – не отступал Папа.

– Он уехал с места происшествия.

– Надо же. И свидетель не запомнил номер машины? А вы, Манчини, что сделали? Я вам скажу, что вы сделали: вы превратили вашу маленькую игру в полномасштабную аферу. Вам ведь нужны были деньги на ее лечение, верно?

– Папа, какого хрена? Что вы такое говорите?

– Я говорю, что вы сыграли в их игру.

Патрон поднялся на ноги, его огромный живот свесился вниз, и он поддержал его руками.

– Эх, дождь, похоже, зарядил не на шутку, – проворчал он и надел свою кепку, с которой никогда не расставался. – Манчини, посидите здесь, подумайте. А я пойду. Жду известий о ребенке. Что касается Марганти, мой мальчик, то его искать бесполезно, так что помолимся Господу, чтобы он нашелся в какой-нибудь канаве и нам не пришлось бы заморачиваться. Судебных издержек у нас и без того хватает.

Он подмигнул Паоло и вышел под дождь.

Паоло наклонился вперед, он впервые задумался о том, что их афера, всегда казавшаяся ему легкой подростковой шалостью, приобрела невероятный размер, превратилась в крупное дело, которое он уже не мог контролировать. Бездонная пропасть. Разлом в земной коре. Он с трудом проглотил слюну и увидел, как Папа удаляется от него, тяжело переставляя ноги. Не опираясь на трость.

12

Когда они поднялись на лестничную площадку, ключи все еще торчали в дверном замке.

Виола сделала вид, будто так и надо, вошла и подождала Ивана, надеясь, что он ничего не заметил; хотя она едва была с ним знакома, она старалась скрыть от него свою манеру постоянно отвлекаться, не дававшую ей сосредоточиться. Ей чудилось, что все («все» – это кто?) ее постоянно в чем-то обвиняют, ведут счет ее ошибкам, отмечают каждую промашку. Она не ожидала, что Иван поднимется в квартиру, думала, что он только довезет ее до дома, а он, по своему обыкновению, без лишних слов пристегнул мопед и пошел за ней следом, словно ищейка. Она предпочла бы избавиться от него по множеству причин: ей хотелось вволю наплакаться, хотелось снять с себя всю одежду и пойти в ванную. Уже несколько месяцев у нее были странные смещения цикла, гинеколог планировала выписать ей гормональные препараты, чтобы предотвратить ранний климакс – последствие перенесенных курсов лечения. Виола внезапно обливалась потом в самый неподходящий момент, как, например, сейчас; поначалу, когда она сидела на мопеде позади Ивана и старалась удерживать равновесие за его крепкой спиной, ветер бил ей в лицо, она совершенно оторвалась от реальности и несколько секунд даже ни о чем не думала, но организм грубо вернул ее к действительности: она взмокла вся целиком – от шеи и подмышек до паха. И завоняла, как собака.

– Может, хочешь чаю? – спросила она, немного смущаясь.

Иван тем временем снял свой огромный пуховик, бросил его на диван, сел на стул, широко расставив ноги и закинув руки за голову. На нем было ярко-бирюзовое худи фирмы «Адидас», и Виола с удивлением обнаружила, что он очень тощий, у него широкие плечи, но при этом хилая грудь.

– У тебя есть пиво?

– Да, думаю, есть.

На кухне она сразу увидела чугунную кастрюльку с рыбой, приготовленной для сына, и беззвучно заплакала, и, пока она суетилась в крошечном пространстве площадью четыре квадратных метра, слезы текли сами собой, переливаясь через края век. Она сняла пальто, выпила стакан воды, открыла холодильник, взяла бутылку «Моретти», поискала открывалку и оперлась о стол. Вспомнила о висевших в замке ключах, задумалась и решила, что Дора, если бы нашла Элиа, наверняка отправилась бы к ней домой, а заметив ключи, вошла бы в квартиру. Но могла остаться внизу, у входной двери, и позвонить в домофон. Поскольку никто не ответил, она, скорее всего, оставила бы какое-то сообщение, записку. Виола старалась понять, действительно ли она обдумывает предположение Паоло или, просто идя наперекор мужу, настаивая на своей версии о Доре, убедила себя в том, что сам он ведет себя точно так же – из ревности не желает поверить, что Дора могла найти Элиа. Дора стала для них причиной войны. Виола попыталась сосредоточиться. Кто был в парке? Мила, Белоснежка, шведка со своим странным сыном. Или шведка встретилась ей утром у Аудиториума? Сколько ей лет? Совершенно непонятно. Она носила шапку. Какого цвета у нее были волосы? Виола не могла сказать. Пока припоминала, отпила глоток пива, которое собиралась отнести Ивану, и почувствовала вдруг, как у нее немного закружилась голова.

– Ты что, сама все выпила?

– Извини, я нечаянно. Сейчас открою тебе другую бутылку.

Иван бесшумно вошел на кухню и, когда Виола протянула ему бутылку пива, жадно припал к горлышку и выпил ее одним глотком почти до дна.

– О господи, как хорошо!

Привалился к столу и окинул беглым взглядом кухню, затем стал внимательно ее осматривать, задержав взгляд на полке с маленьким деревянным человечком:

– А ты знаешь, почему его зовут Пиноккио?

– Извини, ты о чем?

– Ты знаешь, по-тоскански очень похожее слово – pinoccolo – означает «кедровый орешек».

– Я не знала.

– «Пиноккио» от него и происходит, потому что он твердый снаружи и нежный внутри.

Иван вторым глотком осушил бутылку и попросил:

– Вио, а у тебя еще одной не найдется?

– Кто тебе рассказал эту историю о кедровом орешке?

– Моя девушка, она из Прато. Ты там бывала?

– В Прато? Да, когда мне было лет двадцать.

– Там прорва китайцев, – сказал Иван и поднял вторую бутылку пива: – За Элиа, чтобы он поскорее вернулся.

– За Элиа, – прошептала Виола, и на глазах у нее опять навернулись слезы.

– Ну что ты, успокойся. Вы все сегодня слишком нервные. Эй, нужно верить в лучшее!

Виола смотрела, как он пьет, и думала, что он очень молод и потому так ловок и подвижен, эта цапля по имени Иван, и дело не в его облике, а в том, как он ведет себя, как двигается, в том, что от него исходит энергия добра, почти ощутимая позитивность, надежда.

– Твоя девушка, она там живет? – непонятно зачем спросила Виола, глотнула еще немного пива и почувствовала, что пьянеет.

– Да, со своими родителями. Мне приходится вертеться, езжу туда и обратно по выходным.

– Ты живешь с Катей?

– Откуда ты знаешь, как зовут мою мать?

– Не помню, кажется, Паоло сказал, – пожала плечами Виола.

– Он ведь исходит на говно, правда?

– Нет, что ты, – попыталась оправдаться она, но замолчала, поскольку нечего было сказать.

– Да-да, исходит на говно, и еще как! Он напрочь изменил свое отношение ко мне несколько лет назад, когда я отдал свою почку Чезаре. Ты знаешь эту историю с почкой?

Виола кивнула. Она пошла к раковине и стала мыть руки, повернувшись к нему спиной, этот разговор ее смущал.

– После операции Чезаре подарил мне маленькую комнатку с ванной, пристроенную к магазину, там я и живу. Думаю, Паоло это не по вкусу.

– Нет-нет, – запротестовала Виола, – представь себе, это не так…

– Таким образом Чезаре расплатился со мной, а иначе, может, продал бы эту конуру и дал денег Лауре и Паоло, ну не знаю… а теперь, наверное, и продать уже не сможет.

– А твоя мать где живет?

– Моя мать живет в Гарбателле. Когда мы стали постоянно работать в магазине, мама привезла сюда, в Италию, мою бабушку: она… уфф!.. тот еще персонаж! Правда, с головой у нее не очень. Ты смеешься? Почему?

– Я не смеюсь, я улыбаюсь. Как ты сказал? Тот еще персонаж?

Присутствие Ивана ее успокаивало. Было в нем что-то удивительно ей близкое. Бесконечно близкое.

– Эх, вот бы тебе с ней познакомиться! Она постоянно разговаривает, причем во весь голос, к тому же все время ходит в балетной пачке, это глупость какая-то, ведь она ни одного па не знает, но буквально помешана на этих дурацких юбках, у нее их, наверное, штук двадцать. Тебе когда-нибудь встречалась старушка в балетной пачке?

– Нет, теперь, когда ты спросил, я поняла, что не встречалась.

Иван обхватил рукой затылок и склонил голову: у него были такие же золотисто-русые волосы, как у Элиа, и светлый, неосязаемый пушок на шее. У Виолы защемило сердце.

– А твои родители? – спросил он. – Они сейчас где?

– Мать переехала в Триест несколько лет назад, отец умер.

– Мой тоже. Я его даже не знал, – отозвался Иван и скрестил руки на груди.

Виола внимательно всмотрелась в его лицо, ожидая, что оно невольно дрогнет или исказится, но так и не поняла, лжет ли Иван и чего добивается, задавая свои вопросы, или же он на самом деле ничего не знает. А что, если предположения Паоло – всего лишь иллюзии, страхи, догадки, превратившиеся в вымысел?

– Я зайду на минутку в ванную, – сказала Виола.

Иван посторонился, и она протиснулась мимо него. Пересекла маленькую гостиную, где царил беспорядок – игрушки Элиа были разбросаны по бирюзовому ковру, рядом с которым стоял продавленный диван, а за ним шкаф, набитый книгами как попало. Раньше она расставляла их в два ряда, следуя очевидной логике: впереди титулованные авторы и любимые произведения Виолы, позади – кулинарные книги, старые издания, учебники. Еще дальше стояло кресло, в котором она читала, рядом – столик с лампой под красным бархатным абажуром. Эту лампу, а еще пепельницу, изготовленную в сороковых годах фирмой «Мозер», она купила во время своей первой поездки в Берлин. Абажур съехал набок, она попыталась поправить его, когда Иван сел в кресло и стал строчить сообщение в телефоне.

Виола вдруг поняла, что ее дом выглядит запущенным, и дело тут вовсе не в уборке – к ним регулярно приходила домработница и наводила чистоту, – а в том, что все в ее квартире было пущено на самотек: разбитый пульт от телевизора был обмотан скотчем, чтоб не развалился, продавленный диван застелен куском блеклой ткани, растение висело на перилах, под ним стояла кухонная миска. Когда это случилось? Этот дом, когда-то их теплое гнездо, перестал быть ее домом, она больше не заботилась о нем. Он вызывал у нее то же ощущение, что и квартира ее свекра и свекрови, в нем обитали случайные вещи и не чувствовалась заботливая рука. А теперь еще здесь появился Иван: они почти никого к себе не приглашали. От невероятной, всепоглощающей любви они перешли прямиком к холодной войне, здесь никогда не оставалось места для общения с другими людьми, для друзей, для шумных посиделок. Паоло работал как одержимый, до полного изнеможения, а она погрузилась в лечение, гормоны, разочарования, потом в посттравматическое расстройство; в этой квартире бывал только один посторонний человек – Дора: она приходила в отсутствие Паоло, появлялась и исчезала, словно тень или призрак. Бесплотная, словно церковная облатка. Наперсница, целительница, святая.

В ванной она сняла майку, почувствовав, что коже срочно требуется подышать, вода размывала ее тело, после приливов кожа стягивалась от сухости, превращалась в пустыню, в поле, засыпанное песком. Она терла подмышки и думала о Чезаре, о его запретной любви и незаконном сыне. Почему он сделал ребенка той женщине? Просто забылся и проявил минутную беспечность? Где он встречался с Катей? В той самой комнатке, куда потом поселил Ивана? Он подарил ее парню, чтобы расплатиться за почку? Как бы то ни было, они его сделали. Там или нет – какая разница? Несколько движений бедрами – и он уже зачат. Потому что дети рождаются там, где и в помине нет любви, хотя… Как они с Паоло до этого дошли? Сколько супружеских пар превозмогают все: терпят скуку, предают забвению измены, выдерживают всплески дурного настроения, не замечают ненастья, смиряются с разочарованиями, плачут, отодвинувшись на край кровати, проходят сквозь годы, растят детей, чтобы потом выпустить их на волю. Что же произошло с ними? Они оказались не способны ничему противостоять и при первой же трудности потерпели крушение. Нынешняя потеря тому реальное доказательство: они даже не сумели подменить друг друга в парке, между ними нет ни взаимопонимания, ни гармонии.

С тех пор как их сын появился на свет, они только и делали, что передавали его друг другу, как эстафетную палочку. Не старались проводить время вместе: когда Паоло не работал, сидел с Элиа он, в остальное время – она одна. Пока он еще лежал в коляске, она исходила город вдоль и поперек, а когда встал на ножки, день пришлось расписывать строго по часам. Ее жизнь – жизнь матери – словно превратилась в табличку Excel. Аудиториум, парк, обед, послеобеденный сон, снова парк, купание, полчаса у телевизора, ужин, вечерняя сказка, спокойной ночи. Какой смысл в таком режиме? В таком строгом порядке? В выходные она не уделяла времени Паоло, потому что валилась с ног от усталости. Она спала на диване или тайком встречалась с Дорой и говорила, говорила, не в силах умолкнуть. В последние два месяца они стали видеться реже, Дора порой не появлялась, даже не предупредив, не отправив сообщение. Виола ждала ее на обычном месте, в музее, в субботу утром, в десять часов. В конце недели площадь перед музеем заполнялась детьми на самокатах, велосипедах, скейтах, родители зорко присматривали за ними, накрытые волной солнца, так и не развернув лежащие на сиденье газеты, а вокруг витали запахи абрикосового сока и пиццы с двумя видами молодого сыра; Виола часами наблюдала за па́рами и плакала. Эти тихие слезы, не такие, как сейчас, приносили ей облегчение; сегодня они были другими, они жгли, застревали в горле, и когда она старалась сдержать их, ей казалось, что у нее рвутся голосовые связки; она раз десять ополоснула лицо, грудь, насухо промокнула их полотенцем, пахнущим осенью, уткнулась в него носом и внезапно услышала звонок домофона. Господи. Виола натянула майку и вышла.

Иван стоял посреди гостиной, уперев руки в бока.

– Ответь, – потребовал он.

Виола шагнула к двери, взяла трубку.

– Я вас слушаю, – сказала она, но ответа не последовало. – Я слушаю, – повторила она, потом добавила: – Третий этаж. – Задев за выключатель, бросилась открывать: – Третий этаж, вы меня слышите?

– Я спущусь! – воскликнул Иван и, не дав ей времени открыть рот, распахнул дверь.

Он надел тапочки Паоло и, совсем как он, ринулся вниз по лестнице, перескакивая через две-три ступеньки.

Очутившись внизу, в вестибюле, они увидели за стеклянной дверью парня с рюкзаком, смотревшего в землю; заметив их, он поднял глаза и изумленно взглянул на них.

– Вот и мы, – запыхавшись, произнес Иван: они преодолели спуск со скоростью света.

– Добрый вечер, – сказал он. У него за спиной стоял небольшой грузовичок, мигая аварийными сигналами. – Извините, я не услышал вас по домофону, может, он неисправен.

– Что случилось? – спросила Виола. Майка облегала ее грудь, тонкая хлопковая ткань просвечивала, идеально обрисовывая все ее линии, так что парень не мог оторвать от нее глаз.

– У меня пакет для Паоло Манчини. Это ты? – обратился он к Ивану, который неодобрительно взглянул на него и покосился на Виолу.

– Да-да, это я.

– Тогда распишись, пожалуйста, вот здесь… – сказал парень, не отводя взгляда от Виолы.

Иван расписался на листке, забрал пакет, сердито посмотрел на курьера и собрался что-то ему сказать, но передумал.

– Пойдем, – велел он Виоле и положил ладонь ей на плечо.

Она стояла как столб, свесив руки, уголки ее губ разочарованно опустились. Они вошли в дом и один за другим потащились наверх, уныло волоча ноги.

– Вот засранец, – прошипел Иван, когда они вошли в квартиру, рухнул на диван и целиком утонул в нем. Он снял худи, обнажив сухие, четко очерченные бицепсы и ржаво-красную татуировку на предплечье – знак Весов. Виола окинула его взглядом, а он спросил, можно ли ему закурить.

– Да, конечно.

Он достал сигарету, зажал ее губами, положил пачку на стол. Она вернулась в ванную за свитером, надела его задом наперед, стянула на затылке волосы, глядя в зеркало: она стала похожа на мать, у нее были такие же выпуклые скулы и впалые от худобы щеки, сегодня еще более провалившиеся от отчаяния. Она была голодна, до смерти голодна, однако ей казалось, что поесть – значит совершить святотатство: она почему-то вбила себе в голову, что если положит хоть что-нибудь в рот, то никогда больше не обнимет сына.

Всю жизнь она заключала пари с самой собой, давала себе обеты. Будет то-то и то-то, если она успеет подняться на один этаж, прежде чем захлопнется дверь подъезда, или если ей поставят пятьдесят лайков за час, или если она припаркуется, не взяв талона, и ей не выпишут штраф. Она постоянно держала это в голове, в двадцать лет она уже заключала с собой пари на новую одежду, на парней, путешествия, потом на планы, связанные с работой: чтобы с ней заключил договор такой-то издатель, чтобы получить национальную премию за лучший перевод, чтобы познакомиться с Салли Руни. Потом все свелось к надежде стать матерью. Ставки в игре повысились. Оплодотворенные клетки, прижившиеся эмбрионы, двенадцать недель беременности. Виола до сих пор по привычке давала себе обеты, только теперь это напоминало Олимпиаду без наград: она уже ни к чему не стремилась. Она вдруг загадала: если Иван будет на ногах, когда она войдет в гостиную, ее сын найдется. Если Иван не будет валяться на диване, Элиа вернется к ней в течение часа.

Виола открыла дверь и вышла из ванной: ее сердце бешено громыхало в груди; оно колотилось целый день без передышки, она чувствовала, как оно пульсирует в левой половине груди, сначала оно билось четко, потом все скорее и наконец очень быстро. Новое пари вызвало очередной болезненный приступ сердцебиения. Прежде чем войти в гостиную, она сделал глубокий вдох, закрыла глаза и нащупала дверной проем, а когда открыла глаза, Ивана на месте не оказалось, он стоял у книжного шкафа, распахнув окно и выпуская на улицу дым. Виола испытала нежданное облегчение, ноги у нее стали ватными, дыхание – прерывистым.

– Это вы где? – спросил Иван, указывая на фотографию на полке книжного шкафа: на снимке, сделанном несколько лет назад, они с Паоло были в шортах и ярких майках, с рюкзаками на загорелых плечах.

– На острове Эльба, это наш первый летний отпуск.

– На Эльбе? Ни фига себе! Моя девушка очень хочет туда поехать.

– Да, там красиво, остров большой.

– Слушай, а как вы познакомились? – Он выдохнул мощную струю дыма, длинный серый туннель.

– На ужине у друзей.

– И сразу же стали жить вместе?

– Да, сразу же.

– Я знаю, что у Паоло до тебя… Так, ничего особенного, он и года не продержался.

– Да, он кое-что мне рассказывал.

– Была одна девушка из магазина, кстати красивая, она по нему сохла. Ты представить себе не можешь, как сильно он ее зацепил. Вывернул наизнанку, как носок.

О девице из магазина она слышала впервые, Паоло не распространялся о своем романтическом прошлом, зато Виола охотно о нем рассказывала. Он слушал ее, иногда просил опустить некоторые (слишком интимные) детали, хотя в глубине души понимал, что эти подробности порой необходимы. Прошлое Виолы было словно выстроено по шаблону: пылкая влюбленность – измена, всякий раз одна и та же история, одни и те же действия по принципу «клин клином вышибают». Стоило только Виоле почувствовать, что напряженный интерес к ней ослабевает, как она начинала искать его в другом месте. Казалось, она признавалась во многих изменах, чтобы предотвратить одну-единственную. Виола никогда ни с кем не была такой прямой и честной. Вероятно, таким способом она старалась предостеречь его, а заодно и искупить свою вину. Не исключено, что она впадала в излишнюю откровенность, невольно следуя примеру своей матери. Хотела выплеснуть наружу свои грехи, предупредить о том, что способна лгать, вводить в заблуждение, за один день переспать с двумя разными мужчинами.

Паоло, судя по всему, не был потрясен ее рассказами и не ревновал ее к прошлому, в то время ощущение собственной исключительности опьяняло его и делало неуязвимым. Паоло и Виола принадлежали друг другу и были недосягаемы для соблазнов, приходивших извне. Их общение с другими людьми практически сошло на нет, и, если они замечали, что кто-то проявляет интерес к одному из них (даже если это был просто озорной взгляд из толпы), они в лучшем случае начинали волноваться, а в худшем – бежали от греха подальше. Единственная жестокая ссора на почве ревности разгорелась между ними из-за забывчивости Паоло: он не рассказал Виоле о единственной ночи с девушкой (он даже не мог вспомнить ее имени), с которой Виола была знакома. Она пришла в ярость и обвинила Паоло в том, что он поставил ее в ужасное положение, что не посвятил в эту историю и тем самым продемонстрировал, сколь дорога ему другая женщина.

– О чем ты говоришь? – защищался Паоло. – Перепихнулись, и до свиданья…

Его постигла тяжкая кара: Виола пропала на трое суток, бесследно исчезла, выключила телефон, растворилась в собственной ярости. Когда она вернулась, Паоло, хоть и считал, что не сделал ничего плохого, свернулся калачиком, прижавшись к ее животу, и попросил больше не исчезать, никогда не исчезать. Если ей так уж необходимо знать, с кем он был, достаточно одного поцелуя, и он немедленно выложит всю правду. Виола извинилась, коснулась пальцами его лба, попросив простить ее, и дело было закрыто.

С тех пор у них не было поводов для ссор, но тут появилась Дора. Отныне недомолвки Виолы приобрели новый смысл. Ветер ревности крепчал. Он уже не сквозил через крошечную щелочку, а задувал в широко распахнутое окно: рассказы Виолы об изменах превратились из трогательных признаний в весомые доказательства ее двуличия, ее лживости и змеиного коварства. Ее истории посеяли семена, из которых выросли огромные ядовитые побеги. Виола, как положено по сценарию, начала недоговаривать, скрывать, врать; это давалось ей легко, ее не мучили угрызения совести ни прежде, когда она изменяла по необходимости, ни теперь, когда речь шла о Доре, ведь она не делала ничего плохого и в данный момент очень нуждалась в этих отношениях, а если Паоло этого не понимал, тем хуже для него. Порой проще увильнуть, чем объясняться.

Однако сегодня, когда она считала, что любовь закончилась, настал ее черед страдать, ревность постучалась в ее дверь, и причиной ее стала Сара Пьянджаморе: Виола никогда ее не видела, но она представлялась ей физиологическим последствием их с Паоло отношений. Очевидно, он должен был отправиться на поиски хоть капли тепла и любви. Она не изменяла ему, но не из уважения, а потому, что у нее не осталось сил. Она считала это одним из явных проявлений своей депрессии: этот вопрос они проработали с ее психотерапевтом вдоль и поперек.

Она удивилась тому, что слова Ивана о давнем романе Паоло задели ее за живое, у нее сжалось сердце и скрутило живот: «Была одна девушка из магазина, кстати красивая, она по нему сохла. Ты представить себе не можешь, как сильно он ее зацепил. Вывернул наизнанку, как носок». Она вообразила его с секретаршей – как он вывертывает ее наизнанку, словно носок, как трахает ее в офисе, в туалете, совсем как Чезаре Катю (в ее фантазиях все эти соития почему-то происходили сзади).

– Эй, ты что, расстроилась? – встревоженно спросил Иван. – У тебя такое лицо! Вио, это было лет десять назад, а то и больше.

– Ну да, конечно, и тем не менее…

– У тебя такое же лицо, как у моей девушки, когда она ревнует меня и у нее едет крыша.

– Правда?

Виола опустила глаза, ей стало стыдно.

– Послушай, Паоло от тебя без ума, Чезаре с Ренатой твердят об этом с утра до вечера, они знают, что ты изменила его жизнь. Знаешь, он ведь со мной не разговаривает, потому что терпеть меня не может, но, когда ты забеременела, он пришел в магазин сообщить родителям и впервые в жизни меня обнял и говорит: «Иван, мы ждем близнецов, ты понимаешь?» Я никогда в жизни не видел его таким счастливым.

Виола вскинула голову, посмотрела ему прямо в глаза. Но что это? У нее возникло странное чувство, будто комната зашаталась. Как во время землетрясения. Виола не потеряла равновесия, у нее не началось головокружение – нет, это мир вокруг нее пришел в движение. Она подняла глаза к потолку, чтобы проверить, не качается ли люстра, перевела взгляд на окна, обнаружила, что они черные, как будто замурованные. Она расставила ноги пошире, чтобы обрести более надежную опору, и от этого ощущения изменились: это не мир вокруг зашевелился, это у нее пропал центр тяжести, это она потеряла устойчивость, зашаталась. Она медленно тронулась с места, опустилась на диван, положила ладони на подушку. Подождем секундочку, сказала она себе, сейчас все пройдет. Смятение, замешательство, ужас. Однако все это только нарастало, и на мгновение Виола провалилась в абсолютную ментальную пустоту – перестала понимать, кто она, как ее зовут, где она находится.

Иван, видимо, кинулся ей на помощь, потому что мгновенно оказался рядом с ней и обхватил ее голову руками.

– Виола, – испуганно воскликнул он, – ты меня слышишь?

Да, она его слышала, видела, узнавала. Прикрыла глаза и кивнула, потому что поняла, что голос ее не послушается.

– Сейчас принесу тебе воды, – сказал он.

Она ждала его на диване, приоткрыв рот и пытаясь дышать, как учила Дора, спокойно, не торопясь. Где сейчас Дора? Сколько она ее уже не видела? Дора…

– Вот, попей, – попросил Иван, поднося к ее губам стакан воды.

Вода полилась в горло, чистая, прохладная, она словно оживила голос.

– Спасибо, – прошептала Виола.

Она могла говорить. Расслабила шею, заметила, что у Ивана встревоженное лицо. Потом почувствовала, что диванная подушка справа завибрировала. Иван тоже это почувствовал, потому что стал ощупывать диван вокруг нее. Значит, ей не показалось, это было не ее субъективное ощущение, а реальный факт.

– Что это? – спросил Иван, вытащив завалившийся между подушек телефон.

– Это мой мобильник, – пробормотала она, все еще не выйдя окончательно из полуобморочного состояния.

– Ответь, – настойчиво попросил Иван.

Она немного помедлила и, собравшись с силами, произнесла:

– Алло…

– Господи, наконец-то! – услышала она женский голос. – Это Агнес, я вам уже несколько часов звоню!

13

Паоло смотрел в пустоту, его левая нога стояла в луже, но он этого не замечал и вообще не чувствовал своего тела. Как только Папа удалился, Паоло съел тост, который тот заказал. Ему показалось, что он прожевал кусок полистирола, и только легкая горчинка сыра разбудила вкусовые ощущения. Он залпом выпил игристое вино, пузырьки углекислого газа заполнили провал, и желудок затих.

В голове роились неясные мысли, он пытался расставить по порядку слова патрона, но понимал, что усталость берет верх над разумом; ему бы открыть компьютер, уточнить даты, скачать из облака материалы, которые он подзабыл. Впрочем, совершенно ясно было одно: в какой-то момент Сара исчезла.

Все это время отсутствие ее звонков он воспринимал как благо, ему было не до нее, но после расспросов Папы, после того, как стало понятно, что он в курсе их игр, Паоло начал подозревать, что именно Сара их заложила. А Марганти? Секретарша сообщила Паоло, что Марганти вышел из офиса, хлопнув дверью и прихватив с собой все вещи, сказала, что его уволили. Догадки Папы показались ему надуманными, однако патрон счел необходимым его предупредить. Паоло беспокоило то, что Марганти оказался в опасности, к тому же он не верил, что тот его обманул, и с каждой минутой это сомнение крепло. Обе эти мысли были связаны с требованием Марганти ограничить до минимума контакты с калабрийцами. «На сей счет они высказались совершенно ясно: они хотят контактировать только со мной, чем меньше людей знает их в лицо, тем лучше для всех», – повторял он в тех редких случаях, когда Паоло просил его о встрече с ними; и действительно, во время двух поездок в Формию он сидел в машине и наблюдал, как в первый раз Марганти поднимался на пирс и встречался с одним мужчиной, а во второй раз – с двумя. Он рассмотрел вдалеке только силуэты: облегающие куртки, прилизанные волосы. Ничего, что помогло бы их опознать, за что можно было бы зацепиться.

Паоло попытался вспомнить, не возникало ли у него ощущения, что за ним следят или что поблизости появился кто-то подозрительный, но, поразмыслив немного, решил, что нет. Его главной заботой в их делах была осторожность в денежных операциях, он имел дело только с наличкой, никогда не перечислял деньги на свой банковский счет, хранил все в кладовке, в старом чемодане на колесиках, на котором стояла картонная коробка из-под книг, и клал их на десяток своих карт PayPal. Когда в первый раз они давали взятку людям с завода на Фламинии, чтобы те приняли отходы, выданного калабрийцами аванса им не хватило и пришлось самим искать приличную сумму. Он тогда обратился к отцу и попросил дать ему взаймы, потому что вскоре ему предстоит кое с кем расплатиться, сказал, что наличные нужны будут все сразу, но выводить их можно постепенно, чтобы это не бросалось в глаза.

Чезаре не составило никакого труда удовлетворить просьбу сына: почти всем своим курьерам он платил наличными, причем неофициально, так же, как и своим сотрудникам за сверхурочную работу, в том числе Ивану, своему наследному принцу, который проводил в магазине уйму времени, особенно с тех пор, как обосновался в пристройке. Впоследствии у Паоло не возникало вопроса, как потратить кеш, полученный от калабрийцев, тем более что медицинские услуги для Виолы – экстракорпоральное оплодотворение, физиотерапия, психотерапия – стоили немыслимых денег. Мир специалистов-фрилансеров представлял собой огромный аквариум, населенный хищными рыбами с отменным аппетитом и полным нежеланием оформлять официальные бумаги; они были точно такими же, как его отец, который внушал Паоло с юных лет: «Запомни, чем больше люди зарабатывают, тем меньше хотят платить налоги». Вспомнив все это, он сообразил, что у него в кармане пусто, ведь сегодня он как раз собирался наведаться в кладовку за очередной пачкой денег, чтобы оплатить сеансы Виолы, на которых она бывала трижды в неделю: это обходилось в месячный оклад среднего чиновника.

Он шевельнулся и почувствовал, что одна нога у него совершенно промокла, порылся в кармане куртки и наскреб всего один евро двадцать центов. Вот черт! В этом баре принимали только наличку. Пока открывались автоматические двери, он увидел внутри наблюдавшую за ним женщину в шляпе с широкими полями, лица ее не было видно, но он чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Она наклонилась, чтобы забрать зонтик из подставки, но так и застыла, вперившись в него. Паоло пошевелил плечами, предположив, что разговор с Папой оставил у него на лице выражение неподдельного ужаса и боязни, что за ним шпионят, что следят за каждым его шагом, что его сын украден.

Нет, подумал он, нет.

– Послушай, извини, – обратился Паоло к парню за стойкой, но тот даже не поднял глаз: он сосредоточенно загружал в посудомойку грязные чашки.

– Извини, – повторил Паоло, пытаясь привлечь его внимание.

– Ну что вам, а? – недовольно отозвался парень.

– Ничего, просто я только что обнаружил, что у меня нет наличных денег. У тебя есть терминал?

– Терминала у меня нет.

– Тогда подожди минутку, я схожу в банкомат и вернусь.

Парень фыркнул, выковыривая что-то из чашки.

– Паоло!

Он услышал женский голос, окликнувший его по имени, и обернулся: это была та самая дама с зонтиком. Он понятия не имел, кто она такая. Она сняла шляпу, и оказалось, что у нее блестящие волосы, белоснежная кожа и сияющие глаза.

– Я Виттория, – произнесла она, – ты меня помнишь?

Виттория.

Он познакомился с ней на острове Форментера, когда лакал джин-тоник из пятилитровой чаши, откуда торчали десятки соломинок. Это случилось в час заката, когда девушки заворачивались в парео, парни надевали ковбойские шляпы и на узкий язык пляжа проливались реки аперитива, когда музыка техно словно вырывалась из-под песка, разбивая сердце, эхом отдаваясь в груди: «Тум-тум-тум».

Она сидела напротив него и тоже пила через трубочку из чаши, которая казалась бездонной. У девушки были черные волосы и острый взгляд, она покачивалась в такт музыке. Потом они оказались вместе в постели. В его номере. Единственное, что он запомнил, – это ровные треугольники незагорелой кожи: наверное, она часами лежала на солнце без всякого защитного средства, потому что ее груди и лобок светились в ночной темноте, и казалось, что ее белая кожа – это фосфоресцирующий в морской воде планктон. Он не знал, что ее зовут Виттория, и совершенно не помнил, как они расстались. Второй раз он увидел ее у своего дома, в машине рядом с мужчиной, который сидел за рулем. Виола ехала на заднем сиденье, девушка-планктон и ее парень подвезли ее до дома.

Виола и Виттория познакомились в Национальной библиотеке. Виола рассказывала ему о ней: Виттория собиралась писать книгу, они вместе обедали, она ей нравилась. Когда Виола вышла из машины, и он обнаружил, что женщина, о которой она рассказывала, – это девушка-планктон, он затаил дыхание. Виттория узнала его в тот же миг, он ее тоже. Но они не подали вида и пожали друг другу руки, словно совершенно незнакомые люди. Паоло и потом промолчал, хотя это его ужасно тяготило. Потому в повседневной жизни Виолы она заняла определенное место, некое собственное пространство. Между ними установилась прочная связь, Виола была в восторге от новой подруги, только жаловалась на ее скрытность, говорила, что та «ютится у самого выхода из жизни»; Паоло запомнил эти слова и часто спрашивал себя, не связана ли эта скрытность с той ночью, после которой у него осталось только одно воспоминание – три фосфоресцирующих треугольника.

Однажды вечером Виола сообщила ему, что Виттория забеременела (это причинило ей боль), что у нее угроза выкидыша и она, наверное, не сможет больше ходить в библиотеку, зато приглашает их поужинать вчетвером у нее дома. Паоло ответил, что это отличная идея, и он охотно туда пойдет. На следующий день, когда они вышли от гинеколога, которая их всячески обнадежила, и, взявшись за руки, тронулись в путь энергичным шагом, дававшим им ощущение счастья во время долгих прогулок, он сделал признание: «Любимая, не знаю, как тебе сказать, это, конечно, бред, но я переспал с твоей подругой из библиотеки, и вот… хочу, чтобы ты об этом знала».

– Я та девушка с Форментеры, – сказала ему Виттория, присаживаясь рядом с ним в маленьком баре. – Тебе нужны наличные? Сколько? – Она повернулась к парню за стойкой.

– Четырнадцать евро, – выпалил тот и схватил банкноту в двадцать евро, которую протянула ему Виттория.

– Послушай, не надо, не стоит беспокоиться.

– Но это же пустяк, – отрезала она, забирая сдачу, – тут и говорить не о чем.

Паоло улыбнулся и засунул руки в карманы.

– И все же спасибо, – сказал он.

– Не за что, – отозвалась Виттория. – Ты знаешь, мы переехали в Прати, а сюда по-прежнему приезжаем – в Аудиториум, в музей, в парк у Олимпийского комитета. У нас родилась дочка.

– Ах, вот оно что… – смущенно протянул Паоло, почувствовав неловкость.

– Я недавно встретила Виолу, – сообщила она, наклонив голову и внимательно глядя на Паоло.

– Правда? Ну, мы живем неподалеку, совсем рядом.

– Она показалась мне странной… Не знаю, в курсе ли ты, но однажды, вскоре после того, как я забеременела, она мне позвонила и… В общем, она минут пятнадцать меня оскорбляла, кричала, что я… Ты ведь ей рассказал, что мы были знакомы, в этом все дело, и она… Ситуация была очень неловкая, потому что…

– Все понятно, – перебил ее Паоло, – мне не надо было ничего ей говорить.

– Вот именно, – прошептала она, уставившись на свои ноги. – Но сегодня, несмотря на то, что она устроила в тот день… сегодня она вела себя как ни в чем не бывало. Она была странной. Какой-то другой. Выглядела…

– Рассеянной, постоянно отвлекалась на что-то, – подсказал он.

– Точно. – Она посмотрела на него с восхищением, словно он попал в центр мишени.

– Ее сбила машина.

– О, я не знала. И как она сейчас?

– Хорошо, только кое-что забыла, так что, вероятнее всего, она тебя узнала, однако не помнит, кто ты. Многое выпало у нее из памяти, прежде всего неприятные, болезненные для нее события, даже досадные мелочи, как будто она сама их полностью удалила.

– О, мне очень жаль, – вздохнула Виттория, широко открыв глаза и доброжелательно глядя на него.

– Вообще-то, все неплохо, ей стало гораздо лучше, – заверил ее Паоло.

Он много раз произносил это нелепое заклинание. Он его выучил наизусть. Поначалу он мог целый час объяснять собеседнику, что именно произошло с Виолой. На самом деле это было ему не очень понятно, он сумел кое-как разобраться в этом, только ознакомившись со многими историями болезней, прочитав кучу статей, поговорив с разными врачами. Все это в итоге помогло ему что-то прояснить для себя. Только со временем он понял, что Виола стерла из памяти боль. Даже самую слабую, совсем незначительную. Этот невероятный процесс проходил у него на глазах, в его присутствии, однако когда ему нужно было вкратце о нем рассказать, он говорил быстро, монотонным голосом, потому что хотел скорее покончить с объяснениями.

– Я и правда очень сожалею. А что касается этого досадного недоразумения, то я, знаешь ли, ничего не сказала из чувства стыда, короче говоря… Но Виола мне очень нравилась, она… она необычная девушка, – проговорила Виттория, откинув волосы с лица.

– Думаю, это я не справился, – еле слышно произнес Паоло, сдерживая охватившее его бешенство.

Он сидел здесь, в этом баре, насквозь промокший от дождя, с девушкой-планктоном, кутавшейся в синее в елочку кашемировое пальто, у которой на руке висел зонтик, в ушах блестели жемчужные сережки, а в глазах светилась жалость, и от этого его трясло как в лихорадке. Она была последним человеком на свете, с кем ему хотелось встретиться. Если для Виттории эта история была всего лишь misunderstanding (какое отвратительное определение), для Паоло она превратилась в кошмар.

Он хотел, чтобы Виола восприняла его слова как малозначащее признание, как попытку выйти из тупика, в котором он не хотел оказаться, однако реакция Виолы была ужасной. Она обвинила его в том, что, промолчав, он предал ее, что он разрушил их с Витторией дружбу. Ему следовало рассказать обо всем сразу. И она исчезла на три дня, но прежде под его испуганным взглядом позвонила Виттории и обрушила на нее поток оскорблений. Эта совершенно дикая реакция показала, что отныне ему действительно придется молчать, потом Виола вернулась, и им обоим еще долго пришлось зализывать друг другу раны. Виттория стала только предвестником: это мелкое событие предупреждало о худшем. Эта сторона натуры Виолы, неукротимая, яростная, до того дня ни разу не проявлялась. Они поставили крест на этой истории, однако имя Виттории впоследствии всплыло вновь и отныне сопровождало имя Доры во время каждой ссоры: «Почему ты никогда не ревновал меня к Виттории? Вы злорадствовали, когда я ходила с ней обедать. Ну конечно, ты же ее трахнул. Ты так радовался, что у меня появилась новая подруга. Потому что она принадлежала тебе, да? В отличие от Доры. Чего ты боишься? Знаешь, кто ты такой? Мелкий человек, вот ты кто!»

Имя этой женщины, только что спросившей его, помнит ли он ее, звучало в его жизни миллион раз, оно вызывало у него приступы тошноты, оно служило фундаментом, на который Виола нагромождала самые возмутительные обвинения, самые мерзкие оскорбления.

– Спасибо, Виттория, очень мило с твоей стороны. А теперь извини, мне пора…

– Да-да, конечно, – с готовностью ответила она и надела шляпу.

Паоло не дал ей времени что-либо еще сказать, нырнул в проем дверей и торопливо зашагал к площади под дождем, промочившим его до костей. Он не знал точно, куда ему идти – домой, к Виоле и Ивану, или в церковь, или к карабинерам. Было семь пятнадцать вечера, и Паоло не мог понять, почему ему никто не звонит. Он спрятался на крыльце, под крышей, и сел на ступеньку. Достал мобильник и пролистал сообщения от Марганти. В одном из них увидел номер телефона – и никаких объяснений, указаний, ничего. Это был явно не сотовый номер, со странным префиксом. Он набрал этот номер и стал ждать, но не услышал никакого сигнала. Тогда он позвонил Саре, та не ответила. Он развязал и снял ботинок, носок был мокрый, хоть выжимай, он стянул его с ноги, пошевелил пальцами и обхватил рукой ступню, она согрелась от тепла ладони, он попытался подтянуть ногу повыше, к паху, но у него никак не получалось. Зазвонил мобильник, высветился незнакомый номер.

– Паоло, это я, Джулио.

– Джулио, – выдохнул Паоло.

– Ты где?

Паоло огляделся по сторонам, он сидел сбоку от входной двери, рядом с двумя велосипедами на стойке, на стене дома красовалась надпись: «Желаю тебе избавиться от того, о чем никому не расскажешь».

– Я недалеко от дома, а ты?

– Я в Сакрофано, здесь телефон не берет, мне нужно пару дел уладить, причем до понедельника. В понедельник разверзнется ад, ты в курсе?

В трубке послышался собачий лай. На прибыль от мусорной схемы Паоло старался удовлетворить их с Виолой жизненные потребности, а Марганти вложил все деньги в питомник питбулей: эти собаки были его излюбленным хобби, и, разводя их, он получал приличный доход.

– Я встречался с Папой, – резко бросил Паоло, чтобы застать его врасплох.

– Вот дерьмо! Сам поджег завод на Фламинии, а теперь хочет перевести стрелки на калабрийцев, понимаешь? Не слушай его, Паоло, он тащит нас за собой в такую жо… будь осторожен, ладно?

Паоло на секунду подумал о Виоле, о ее провалах в памяти: у него возникло стойкое ощущение, что у него ничего не складывается в голове, она просто болит, ему холодно, страшно, он не в состоянии сложить два и два. Вероятно, у него температура.

– Джулио, он столько всего наговорил. Много крайне неприятных вещей.

– Каких, например?

– Э-э… что ты воспользовался прямыми контактами с ними и выручку делил не поровну.

– Ну, разумеется, старый хрен начал новую игру – старается стравить нас, причем довольно примитивно, по-моему. Подумай хорошенько, Паоло, включи мозги. В данный момент ты работаешь на него, и, если пойдешь за ним, он сможет спасти свою задницу. Впрочем, как обычно…

– Зачем ты ему все рассказал?

– Я? Ты что, обкурился? Аргон, ко мне! Лежать. Извини, тут у меня вожак… Аргон! Тихо! – Вой пса звучал в телефонной трубке, как человеческий крик. – Паоло, ни хера я ему не говорил, они и так все знали, причем во всех подробностях, и знаешь, что мне сказал Гримальди? Что это ты все им разболтал. Но я же не идиот.

– А как они сумели все разузнать за полдня?

– Я приехал на завод сегодня днем. Мозе, управляющий, признался мне, что Папа уже год как в курсе дела. Если бы они не смотрели на все это сквозь пальцы, у них сейчас не было бы свободы для маневра.

– Целый год?

– Да. Впрочем, если люди на заводе больше зашибают и лучше жрут, это для Папы только плюс, особенно с тех пор, как Помеция под арестом, ты меня понимаешь?

– Да, понимаю. Потом он еще упомянул Сару.

– Старый хрен сделал вид, будто он не при делах. По сути, для него ничего не изменилось, разве нет? Наша схема для него такая мелочь… Что касается Сары, то сегодня они раскололи ее, как орех, но не исключено, что девчонке просто доплачивали, чтобы она следила за нами.

– Иди ты!

– Так оно и есть, и сегодня он все обернул в свою пользу. Он возлагает вину на калабрийцев, снова открывает завод в Помеции, и вуаля! Но я ему сказал, что самым решительным образом отказываюсь делать то, что он скажет, прежде всего потому, что, если те люди разозлятся, у нас начнутся реальные проблемы. Паоло, они шутить не любят.

– Папа сказал мне то же самое.

Собака залаяла так громко, что Паоло вообще перестал слышать Марганти.

– Аргон, сволочь, заткнись, или я тебя пристрелю!

– Он сказал, что, по его мнению, несчастный случай с Виолой был вовсе не несчастным случаем, что кто-то это сделал по их приказу… – с трудом проговорил Паоло; слова застревали у него во рту.

– Да ладно, какая фигня! Я сам на них вышел, давай об этом не забывать. Мы начали все это гораздо раньше. Разве ты не помнишь? Связались с ними, когда вы узнали, что ждете близнецов. Это и стало отправной точкой, а вовсе не несчастный случай.

– Ты прав, – пробормотал Паоло.

– Что с тобой такое? У тебя странный голос.

– Думаю, у меня температура. Сегодня был трудный день.

– Да, но тебе нужно сохранять ясный ум. А теперь послушай меня. Не дай этому надутому пузырю задурить тебе голову. На сей раз ему придется за все заплатить. На сей раз это ему с рук не сойдет. Паоло, он хотел тебя запугать. Нет, ты смотри, что выдумал! Что они сбили машиной твою жену, чтобы впутать тебя в свою игру! Полная чушь. Но вот в чем беда: если сейчас мы свалим вину на них, то нелепые фантазии Папы станут реальностью. Так что будь добр, последуй моему совету: отключи телефон, тихо проведи выходные, а в понедельник утром мы с тобой пойдем к адвокату – к Скарпинати, он лучший в этой сфере, и докажем, что ничего не делали по собственной инициативе, а только по распоряжению Этторе Папы, – тогда и посмотрим, что дальше будет. Тебе ясно?

– Да, ясно, – сказал Паоло.

Однако ничего ему не было ясно, от него ускользали многие детали.

– Увидимся в воскресенье, часов в шесть, и я еще раз все подробно тебе объясню, есть у меня кое-какие материалы, из-за которых он окажется в заднице, но, если он вобьет между нами клин, нам кранты. Ты это понимаешь?

– Да-да, я понял.

– Прими аспирин, Паоло, ты мне нужен живым и здоровым. Полный вперед!

«Полный вперед!» – прошептал он, как будто был на последнем издыхании. Он убрал телефон и закрыл глаза. Конечно, все так. Он не способен сложить два и два. Марганти прав: отправной точкой стало известие, что у них будут близнецы. Он правильно сказал, сопоставил время, вспомнил, что, хотя Паоло нужны были деньги, поначалу он не очень хотел вступать в дело, однако оплодотворение стоило дорого, а Виола зациклилась на этой клинике. Они так и ходили туда, в этот центр репродукции, пока у нее не случился выкидыш; в конце концов она возненавидела это заведение – притон феминисток, проповедующих шанти, где ей давали низкие дозы гормонов, вечно смотрели на него как на постороннего, как будто их общие с Виолой неудачи его вовсе не касались; с ним не удосужились обсудить ни что они собирались предпринять, ни каким образом ее лечить, ни как справляться с болью, которая была и его болью тоже. Нет, в храм женщин мужчины не допускались, отцы словно вовсе не существовали, они нужны были только для того, чтобы платить деньги и искать место для парковки.

Когда они потеряли ребенка, и Виола целыми днями валялась на диване, он остался один и пустился в автономное плавание. Тогда он и нашел Fertilab в Барселоне, великолепный центр, где применяли более агрессивное лечение, выставляли пугающие счета, зато результаты были соответствующие. Виола не хотела ехать, сказала, что закрыла этот вопрос. День за днем проходили в ссорах, спорах, омрачались взаимными обидами. Паоло не переставая ее провоцировал, твердил, что ей не хватает упорства. Она должна прислушаться к его словам, потому что родить ребенка вполне реально, если она его действительно хочет. Эта затея напоминала скорее азартную игру, чем исполнение желания. К тому же они оба осознавали, что все разделявшее их сможет невероятным образом склеиться. Их клетки, которые не желали сцепляться естественным путем, будут наконец соединены, и тогда они сами сумеют управлять своей любовью, растоптанной поражениями, сломленной потерями, но не исчезнувшей совсем, а спрятавшейся где-то у них под простынями. Спустя два месяца Виола дала согласие. Однажды утром поднялась, принесла ему кофе в постель, сказала: «Поедем. Мне приснился сон…» – и глаза ее засветились по-новому.

Они полетели в город Гауди.

Им пришлось пройти долгие неприятные процедуры с непредсказуемым результатом. Врачи извлекли шесть яйцеклеток, получили четыре эмбриона. Для них, обычно довольствовавшихся одним ооцитом, это была волшебная цифра. Они вернулись в Италию, а потом вновь уехали в Барселону на подсадку. Атмосфера была напряженная, они почти не разговаривали, но Паоло сжимал ее руку, когда они сели в самолет, у двери в операционную и потом, когда она очнулась от наркоза. Забытые жесты вернулись к ним вновь в этой солидной клинике, в чужой стране, когда у них осталась только надежда. Даже из этих кратких прикосновений родился огонь, и впервые во время забора спермы он мастурбировал, думая о ней. Сидя в кресле в белой, залитой холодным светом комнате с кактусом и кипой порнографических журналов, он закрыл глаза и представил себе Виолу. Голую, в кабинете Гримальди, в кресле профессора, с раздвинутыми ногами… Она звала его, выкрикивала его имя, она его хотела. Обещала рай. Прежде всего эта картина подарила ему абсолютную уверенность в том, что на этот раз у них все получится; Виола тоже отбросила унылую покорность, и, хотя ей трудно было побороть отчаяние, с которым она приехала в Испанию, она улыбалась.

В тот день, когда должны были прийти результаты, он поехал в офис. Они получили заключение по электронной почте и ждали звонка доктора по скайпу. Показатели были очень высокими, они никогда таких не видели; однако ни у одного из них даже не возникало мысли, что в животе у Виолы могут жить два близнеца, несмотря на то, что после лечения такая возможность была вполне реальной. Потом они слушали врача и улыбались. Все время улыбались. Когда разговор был окончен, все словно повисло в воздухе. Новость была столь неожиданной, что вызвала у них странную реакцию. Не ощущение победы, а чувство неизвестности.

– Двое? Двое – это многовато…

Это первое, что сказала Виола. И немедленно стала оправдываться, попросила его подождать и не радоваться раньше времени. Им еще предстояло пережить три месяца. Потом она тихонько скользнула в спальню, легла на кровать и уснула, свернувшись калачиком. Паоло не произнес ни слова, просто молча и неподвижно лежал рядом с ней, и в нем кипел адреналин, пожирая его изнутри. Он заключил пари и, подняв ставки, удвоил выигрыш.

Нет, он не стал ждать, пока пройдет три месяца, а побежал к Марганти и сказал ему, что все в силе, он согласен, можно начинать: отныне речь шла не об эпизодических поставках, а о более значительных, на постоянной основе. Теперь завод управлял им: нужно двадцать тысяч евро? Отлично. Он помчался к отцу и с горящими глазами объявил:

– Виола ждет двойняшек, папа, дай мне денег взаймы, хочу их вложить в одно дело, только не задавай вопросов, ладно?

Чезаре заулыбался.

В тот день он был так счастлив, что даже обнял Ивана, прокричав ему в ухо свою новость и предупредив, чтобы тот никому ничего не рассказывал. Им надо было пережить двенадцать недель. Восемьдесят четыре дня, в течение которых Виолу постоянно тошнило, она все время спала и чесалась, а он носился взад-вперед по заводу на Фламинии в поисках тех, кто поможет принять отходы и переправить их в такие места, как Албания, Турция или Словения.

– Тебя совсем не бывает дома, – упрекала его Виола, безуспешно пытавшаяся до него дозвониться.

Она то набрасывалась на него с руганью, то ластилась к нему, и так продолжалось до тех пор, пока она не познакомилась с Дорой. И та заняла его место. «Беременность, – объяснила им она, – не имеет ничего общего со сказками, которые нам рассказывали наши матери». Дора все знала, все понимала. Прикасалась ладонями к воспаленной коже Виолы и облегчала ее мучения. Делала все то, чего Паоло делать не умел. Он спрашивал себя, удастся ли ему вообще стать отцом. Потому что пока было ясно одно: все по-прежнему вертится вокруг Виолы. Она же мать. Она страдает, плачет, надеется, чувствует. А он никто. Его просто нет. Вопреки его предощущениям, отцовство было еще далеко. Оно вступило в законную силу, только когда Элиа появился на свет. Оно проникло в каждую молекулу его тела. А Виола тем временем лежала в глубокой коме. Казалось, им было суждено обходиться друг без друга.

Сколько потерь может пережить человек?

Он собрался с силами и встал, ему хотелось пойти к карабинерам, к Де Розе; день сдался под натиском темноты, дождь шел не переставая. Что, если женщина, нашедшая Элиа, ненормальная, или злодейка, или бездомная? Он взял телефон, стал искать нужный номер, и в это время зажегся экран. На нем появилась надпись: ВИОЛА. Виола? Он отменил звонок Де Розе.

– Алло! – закричал он.

– Его нашла одна женщина из парка, шведка. Ладно, мы сейчас поедем туда, на виа Булгария, дом семь, увидимся там… Ты меня слышишь? – У Виолы был взволнованный, звонкий голос.

– Да, – сказал он. – Да.

– Хорошо. Если приедешь первым, подожди меня.

– О’кей, – произнес он и нажал на отбой.

Он расправил плечи и взял ботинок, собираясь его надеть. Руки у него дрожали. Он почувствовал, что плачет. В горле поднялся комок, последовали три быстрых судорожных вздоха. Паоло не мог пошевелиться, его взгляд затуманился, он не видел ни шнурков, ни земли, ни ног. Он вытер глаза тыльной стороной ладони, нащупал платок в кармане куртки, высморкался; соленые слезы поднимались изнутри, словно прибой. Ему показалось, что они идут из легких. И не кончаются, потому что он их глотает. Он сидел неподвижно и ждал, когда сможет пошевелиться. Глубоко вдохнул, потом выдохнул, полностью опустошив легкие и сжав грудную клетку. Когда почувствовал, что успокоился, встал и размял ноги. Надел шапку. Достал телефон и стал искать нужную улицу. Расширил карту, и все эти линии, стрелки и масштабы в первый момент показались ему очень сложными. Он расширил изображение еще больше: виа Булгария упиралась в площадь, где он сидел, она была ей перпендикулярна, Паоло обернулся и увидел ее. Его сын был там, прямо у него за спиной.

14

Дождь прошел. Перестал. Закончился. Пока Паоло ждал, стоя у стеклянной двери в проржавевшей железной раме, он отправил сообщение своему другу Симоне: «Мы его нашли. Не могу говорить». Он намеренно ему не звонил – не хотел, чтобы Виола нашла его по звуку голоса, как будто считал телефонный разговор попыткой снять напряжение, отвлечься от бурных событий, непростительным грехом.

«Ты как?» – написал ему друг.

«Потом расскажу», – ответил Паоло.

Телефон молчал, он сунул его в карман и увидел Ивана на мопеде, скользящего по сверкающему от дождя асфальту. Они остановились в двух метрах от Паоло. Они были без шлемов. Виола не улыбалась, но ее лицо светилось, впервые за несколько месяцев разгладилась морщина у нее на лбу. Она обхватила Паоло за талию, как маленькая девочка. Обняла очень крепко, давя головой на грудь. Подняла лицо и сообщила:

– С Элиа все хорошо.

Он поцеловал ее в лоб, прижавшись губами к тому месту, где оставили отметину мрачные мысли, и замерев на секунду.

– Пойдем, – сказал он.

Виола повернулась к Ивану, который по-прежнему сидел на мопеде и смотрел на них с подкупающей теплотой.

– Я вас тут подожду, тоже хочу его увидеть, хорошо?

– Уверен?

– С места не сдвинусь!

– А вдруг мы там задержимся?

– Без разницы.

Они развернулись, и Виола позвонила в домофон. Где была надпись: ОЛССОН. И прежде чем они успели перевести дух, послышался голос:

– Третий этаж.

Они поднялись по лестнице, держась за руки. Подошли к неплотно прикрытой двери, на которой кнопкой был приколот детский рисунок: папа, мама и ребенок под канареечно-желтым колоколом.

– Разрешите войти? – подал голос Паоло.

Дверь распахнулась, и они увидели молодую женщину в кухонном фартуке, у нее были короткие волосы, подхваченные атласным ободком, темно-голубые глаза и маленькая, в форме звездочки, ангиома на левой стороне лба.

– Боже мой! – прошелестела она, прижав руки к груди.

Слева от нее стоял малыш лет четырех, коротко подстриженный, в белой майке с изображением Дарта Вейдера на груди. Мать объяснила ему:

– Вот, Берт, это мама и папа Элиа…

Она ошиблась с ударением. Погладила по голове сына, обхватившего ее левую ногу.

– Проходите, – проговорила она, отступая на шаг и таща за собой мальчика, и жестом пригласила их войти.

В этот миг Виола ее вспомнила, она не могла бы сказать, как эта женщина была одета, но не сомневалась, что видела ее в парке, и на голове шведки был баскский берет, это точно. И Виола точно знала, что та ушла раньше и помахала ей на прощанье, когда она пыталась дозвониться до Паоло.

Ноздри Паоло щекотал резкий запах краски, он продолжал рассматривать девушку и вспоминать, видел он ее раньше или нет. Ему казалось, что они незнакомы.

Женщина улыбнулась:

– В итоге я… О господи! Я не знала, что делать, нашла его, когда он был один, и… и мы еще немного подождали, но потом мы проголодались и пошли домой. – Она обращалась к Виоле и постоянно прикасалась к голове сына, пыталась ласково отодвинуть его от себя, но мальчик вцепился ей в ляжку и не отпускал. Он словно приклеился к матери. – Мы пришли сюда, они оба поели, а потом уснули. – Она неуверенно, с акцентом, говорила по-итальянски: – Заходи, пожалуйста… – пригласила она, обращаясь к ним обоим, но перепутав множественное и единственное число.

Едва они переступили порог, как старый кокер-спаниель поднялся и, не трогаясь с места, завилял хвостом. Его мягкие и длинные, до самого пола уши болтались до тех пор, пока пес снова не улегся на большую, покрытую его шерстью подстилку, словно завершил приличествующий случаю ритуал приветствия.

Агнес повернулась к ним спиной и пошла по маленькому коридору, Виола и Паоло последовали за ней. Малыш, отцепившись от ноги матери, остановился и без малейшего стеснения уставился на них. Они окинули взглядом гостиную размером около двадцати квадратных метров, в которой все было вверх дном; на большом обеденном столе валялись краски, листки бумаги, ножницы, акварель, пластилин, глина для лепки, а его края были обклеены мягкими защитными уголками. В комнате еще стоял диван, а сквозь горизонтальное окно виднелось темное небо, испещренное точками горящих фонарей. Сбоку от высокого торшера в форме дерева на круглом ярко-зеленом коврике из пористой резины сидел Элиа, выпрямив спинку и расставив ноги: он строил башню из пластмассовых кубиков.

– О господи! – вздохнула Виола.

Ее сын повернул голову и улыбнулся ей, потом продолжил игру, усердно складывая детали маленькими мягкими пальчиками.

– Вот и он, – объявила девушка, весело и с некоторой гордостью глядя на малыша.

Виола смотрела на сидящего к ней спиной Элиа, на его вытянутую шею, на пушистую, как кокосовый орех, склоненную головку, и, покосившись на Паоло, заметила, что тот улыбается. Она тихонько двинулась к малышу, не давая радости вырваться наружу и боясь, что в этот волнительный момент что-то может пойти не так, мирная поза сына подсказала ей, что для него в этот день ничего не случилось, его просто забрала другая тетя с мальчиком. Виола присела на корточки рядом с ним и положила руки ему на плечи, уткнулась носом в его макушку, шелковистую, пахнущую детским миндальным мылом, и осторожно ее поцеловала. Очень осторожно. Она почувствовала запах пасты, которой его покормила шведка несколько часов назад, запах его дневного сна и крошечных ручек, занятых строительством башни из кубиков. Почувствовала окружавший его запах спокойствия. Сдержала слезы, взяла красный кубик и деловито протянула его Элиа, как будто играла с ним уже не первый час. У детей время течет по-другому.

Агнес обернулась к Паоло:

– Я написала на ее страничке, потому что всегда смотрю ее посты. – Она улыбнулась и движением головы показала на Виолу. – Я не сказала, что Элиа потерялся, в общем, я сказала, что мне нужен номер телефона Виолы, и потом одна мама мне его переслала… и я… Я ей звонила, звонила, звонила. – Она провела руками по джинсам, потом по волосам, сняла ободок и снова его надела. – И наконец-то вы здесь.

– Да, конечно, – растерянно пробормотал Паоло, который, как и Виола, пытался побороть поднимавшееся волнение: ему очень хотелось броситься к Элиа, крепко его обнять, подхватить на руки, встряхнуть и во весь голос кричать, как он по нему скучал.

– Кстати, я Агнес, – сообщила девушка, протянув ему руку.

– Очень приятно, а я Паоло. Спасибо вам, Агнес, – отозвался он, пожав ее руку.

– Я хотела вернуться в парк, но пошел дождь.

– Действительно, – ответил он, не сводя глаз с Виолы, которая сидела на коврике позади Элиа, обхватив его ногами и словно вобрав его в себя; она обернулась и пристально посмотрела на него с легкой улыбкой, разгладившей ее усталое лицо.

– Но ты… – Агнес шмыгнула носом и опять запуталась в грамматике: – Наверное, ты… вы умирали от страха.

– Ну да, – хрипло произнес Паоло и прочистил горло.

Он старался унять волнение, у него подкашивались ноги, и при каждом вздохе его охватывало смятение. Он сделал несколько шагов и остановился у края коврика. Встал на четвереньки рядом с сыном, тот поднял руку, потрогал его губы и вопросительно произнес:

– Бапа́? – Маленькие пальчики снова прижались к губам Паоло, у которого на глаза навернулись слезы, а сын удивленно повторил: – Бапа́…

Малыш никогда не видел Паоло без усов и теперь с изумлением и восторгом ощупывал новые линии отцовского лица. Их взгляды встретились, и они, все трое, с любовью посмотрели друг на друга. Такого никогда прежде не случалось. Их окутал зыбкий покой, время остановилось, повеяло теплом. Элиа развалился на ногах матери, которая его все время целовала.

– Он такой милый, – прокомментировала Агнес.

Ее сын тем временем подошел к горшку с агавой, стоящему перед ковриком, и потянулся к колючему листу. Агнес в мгновенье ока подскочила к нему и, не давая двинуться дальше, схватила за руку. Невероятно бдительная и худая, как скелет, – одни глаза.

– Я… я не знала, что делать… – снова заговорила она, опустившись на коврик рядом с ними.

У нее было очень подвижное лицо, она все время широко улыбалась, обнажая ослепительные, безупречные зубы. Она говорила и смотрела на Паоло. Когда она сидела, подогнув колени, то казалась не такой высокой, а бедра выглядели более широкими.

– Вы все сделали просто отлично, – заверил ее Паоло, а Виола с Элиа продолжали неторопливо играть, размякшие от счастья.

– Да, – продолжала Агнес, – она была там, а через секунду я ее уже не увидела.

Она подняла руки, но не в знак осуждения, а совсем по-другому. Она словно пыталась найти логику в произошедшем, объяснить, почему она так вела себя и как принимала решения, она изучала лицо Виолы, которая не отрывала глаз от сына, словно впервые его увидела. Словно он ее заворожил.

– Я стою вот здесь, – сказала Агнес, указав пальцем на коврик, – потом иду на маленькое поле, чтобы поиграть в мяч. – Она попыталась привлечь внимание Виолы. – Я еще помахала тебе рукой, помнишь? Чтобы быть вежливой.

Виола ее не слушала. Она отвлеклась. Элиа ее словно загипнотизировал. Агнес опустила глаза, посмотрела на сына и спросила:

– Берт, хочешь посидеть?

Ребенок сделал один шажок и опустился на пол, скрестив ноги.

Виола потрепала сына по волосам, застегнула молнию худи, потрогала мочку уха, а Элиа вдруг захныкал: построенная им невысокая башня закачалась. Паоло подхватил ее и ладонью выровнял кубики: теперь они прочно стояли один на другом. Плач мигом стих, словно улетела тучка и засветило солнце.

– Потом, минут через пять-десять, я вернулась, а он был там один.

– Агнес, это я виноват, – прервал ее Паоло.

Девушка наклонила голову, ожидая объяснений, но он опустил глаза и промолчал. Берт сунул палец в нос, потом потащил в рот. Мать снова поймала его руку, удержала за указательный палец, он недовольно посмотрел на нее и сделал новую попытку, но она не позволила, обхватив его запястье.

– Я подумала, что вы вернетесь, но вы все не шли.

– Да, понимаю, – снова перебил Паоло, – но вы прекрасно справились. Я бы сказал, вы все сделали просто потрясающе.

– Да?

– Абсолютно. Правда, Виола?

– Да, – вздохнула она, похлопав ресницами, – просто потрясающе.

– Väl… то есть хорошо, – проговорила девушка и серьезно посмотрела на Виолу, потом обратилась к Паоло: – Пойдем, я отдам тебе штаны Элиа, я его переодела.

Она поднялась, опираясь руками на колени, и вышла в длинный коридор, выкрашенный ярко-желтой эмалью. Паоло последовал за ней в ванную комнату, облицованную белой кафельной плиткой с фигурками Дональда Дака и мышат Микки и Минни. Сантехника была миниатюрной, как в детском саду, Агнес жестом попросила его войти, закрыла дверь и очень тихо произнесла, придвинувшись к нему вплотную:

– Я часто вижу ее в парке.

– Да, я понял.

– Она… странная, иногда она меня не узнает. Часто закрывает глаза…

– Она очень устала, – объяснил Паоло.

– Один раз заснула на скамейке.

Паоло молча посмотрел на нее. Сжал кулаки и сразу разжал.

– Я не позвонила в полицию, потому что подумала…

– Ты все правильно сделала.

– Я подумала, что она его просто забыла…

– Агнес, это была не ее вина, а моя.

– Я звонила и звонила на ее мобильник. Решила, что она спит.

– На самом деле… – начал он.

– Это не мое дело, но ты должен следить за ней. Я правильно сказала?

– Мам! – позвал Берт, открыл дверь и испуганно, порывистым движением обхватил ногу матери.

Агнес погладила его по голове, а Паоло взглянул на нее и кивнул. Он опустил глаза на Берта и подумал, что молодая женщина смотрит на Виолу примерно так же, как он смотрит на сына Агнес. Как на странное существо. Непонятное. От которого можно ждать чего угодно.

– Ее нельзя так надолго оставлять одну, – добавила Агнес. – Может, у нее baby blues… депрессия…

– Послеродовая депрессия, да, знаю.

– Мам…

Выражение лица шведки изменилось, на нем появилась решительная улыбка.

– Пойдем! – неожиданно заявила она и потащила за собой сына.

Паоло шел за ними следом и вернулся в гостиную с чувством раскаяния, оттого что не поговорил с Агнес, не объяснил, что случилось на самом деле. Поведение Виолы привлекало внимание, и люди делали нелепые выводы. Она уснула в парке. Он снова сел рядом с Виолой, а Агнес тем временем пошла на кухню, которая была хорошо видна из гостиной: на круглом столе стояла банка с краской, все настенные шкафчики были белого цвета, кроме одного, наполовину окрашенного в нежный серо-зеленый. Окно было распахнуто настежь, дул мистраль. Шведка взяла блюдо с виноградом, подошла к сыну и положила ягоду ему в рот, малыш стал медленно жевать, глядя широко открытыми глазами на собравшееся в гостиной семейство. Агнес соскользнула к ним на коврик, прислонилась спиной к ковру и протянула им виноград. Виола вытянула пальцы, аккуратно отщипнула ягоду, положила ее в рот и почувствовала, как по нёбу растекается сладость, словно от конфеты. Она взяла еще одну ягоду, и сын потянулся к блюду следом за ней. Агнес улыбнулась:

– Он любит виноград.

Она сидела совсем близко и пахла пудрой. Виола отлично чувствовала этот запах. Некоторые ее сенсорные клетки были угнетены после аварии (в основном те, что располагаются в лобной доле). Это не лишило ее ни обоняния, ни вкуса, а скорее усилило восприятие одних запахов и подавило ощущение других. Например, она не чувствовала, что в квартире сильно пахнет растворителями – триленом и уайт-спиритом, – от которых у Паоло щипало в носу. Виола различала только приятный мучнистый запах Агнес: так обычно пахнут куклы. Это ей нравилось.

– В Италии у людей больше страхов, чем у нас. Например, вы все время кутаете детей, хотя здесь никогда не бывает холодно, – сказала шведка.

Паоло заметил, что и она, и ее сын ходили босиком, в майках с коротким рукавом, что окно было открыто, а на улице температура не поднималась выше шести-семи градусов. Он поймал взгляд Виолы, но она как будто оторвалась от реальности: вновь обретя Элиа, она словно перенеслась в другое измерение, уголки ее рта чуть приподнялись, надбровные дуги стали как будто шире, она обхватывала ногами сына, ей было хорошо в этой позе. Грудь равномерно вздымалась, плечи были опущены, она дышала прерывисто, как и всегда.

– Агнес, ты давно здесь? – спросил Паоло.

– Ты имеешь в виду, в Италии или в Риме?

– В Риме.

– Один год. Мой муж преподает в шведском институте, ты его знаешь?

– Да, я слышал о нем, он тут неподалеку, да?

– Ja! – радостно воскликнула она и подняла большой палец.

– Вам здесь хорошо?

– Ну да… здесь круто, климат просто супер. Район немного скучный, но для Берта идеальный, ему тут хорошо.

– А вы откуда?

– Из Стокгольма. Ты там бывал?

– Нет. Но мне хотелось бы поехать…

– А вообще в Швеции был?

– Нет. – Паоло понял, что этот разговор может тянуться до бесконечности: Агнес хотелось поболтать.

– Вам обязательно надо туда съездить!

– Да, мы должны туда съездить, но придется несколько лет подождать, чтобы Элиа немного подрос, иначе потом он ничего не вспомнит.

– Да, не вспомнит, это правда. Но, по-моему, ощущения остаются у детей внутри.

– Вы думаете надолго здесь остаться?

Агнес пожала плечами:

– Это зависит от моего мужа. Я немножечко устала. И, кажется, соскучилась по маме…

Этот разговор напомнил Паоло диалог из мультфильма, и он подумал, что надо бы усвоить эту манеру, чтобы общаться так с сыном.

– Нам пора уходить, нас ждет Иван, наш друг, он проводил нас, а сам остался внизу, – сказал Паоло.

– Это правда, – подтвердила Виола, не сдвинувшись с места ни на миллиметр.

– Давай, любимая, пойдем.

Любимая.

Обе женщины встали одновременно, Виола взяла за руку Элиа, который, поднимаясь, задел свою башню. Агнес направилась к двери, но Берт внезапно вцепился в худи малыша, потащил его обратно и сунул ему в руки пластмассовые кубики. Его глаза ничего не выражали, но в каждом жесте прорывалась жестокость. Элиа расплакался. Его громкий рев мигом наполнил гостиную.

Виола инстинктивно схватила его в охапку и попыталась убаюкать:

– Тшшш… – успокаивала она его. – Тшшш, все хорошо.

Агнес упала на колени, наклонилась к сыну, поднесла вытянутый указательный палец к его равнодушным глазам и мягким, но не допускающим возражений голосом проговорила:

– Эй, мы милые и воспитанные, ты помнишь?

Мальчик затих, и мать встала.

– Если хотите, увидимся в парке… прямо завтра, если не будет дождя, о’кей? – предложила Агнес, сверкнув белоснежной улыбкой. Она поцеловала в щечку Элиа, и тот смущенно зарылся лицом в плечо матери: – Пока, малыш!

– Спасибо, Агнес, большое спасибо, – сказала Виола, и Паоло положил ей руку на плечо. – Если бы не ты…

– Пожалуйста. – Агнес повернулась к сыну: – Давай, попрощайся!

– Пока-пока! – несколько раз повторил Берт, подняв левую руку, и медленно закрыл за ними дверь.

Виола, державшая на руках Элиа, привалилась к стене, а следом за ней и Паоло. Оба молчали, несколько секунд смотрели на своего ребенка. Они нашли его, и это был бесценный дар. Чудо.

Он вздохнул:

– Судьба впервые нам помогает…

– Это верно, – согласилась Виола, отстранилась от стены и посмотрела на рисунок, приколотый к двери, прищурилась и спросила у Паоло: – Этот колокол похож на тот, что изображен на гравюре Дюрера?

– Что? – отозвался Паоло, уже начавший спускаться по лестнице.

– Статья, которую ты читал сегодня утром, о гравюре немецкого художника.

– Не понимаю, о чем ты говоришь. Я не покупаю такие газеты, скорее ты.

– Газета лежала у тебя в кабинете.

– Серьезно? – насмешливо произнес Паоло и открыл дверь на улицу.

Иван сидел на мопеде, рядом стояли Чезаре и Рената. Она резко обернулась и направилась к ним, припадая на левую ногу, спешила что было сил, чтобы скорее увидеть внука. Она протянула руки к совершенно растерявшемуся малышу, перевела взгляд на Виолу, и та воскликнула с дурацким энтузиазмом:

– Смотри, вот и бабушка!

– Солнышко мое, – засюсюкала Рената и погладила малыша по лбу, потом осторожно, кончиками пальцев с перламутровым маникюром, притронулась к головке малыша, который затаил дыхание от удивления.

– Что вы здесь делаете? – сурово спросил Паоло.

– Иван позвонил и сказал, что вы его нашли, мы еще далеко не уехали… и вернулись, чтобы поздравить вас, – объяснил Чезаре, подошел к Ренате и тоже наклонился к внуку: – Ну что ж, малыш, с возвращением!

Кончиками двух пальцев он легонько ущипнул Элиа за кончик носа, мальчик улыбнулся, и Чезаре невольно улыбнулся в ответ; выражение его лица совершенно изменилось, глаза, лоб и даже уши словно отодвинулись назад. Виола поймала себя на мысли, что такую улыбку Чезаре она, кажется, видит впервые, и Элиа, наверное, тоже.

– Паоло, он копия ты в том же возрасте.

– Это точно, – подтвердила Рената, открыла сумочку и вытащила портмоне, где между купюрами хранила их с Паоло старое цветное фото.

Ему было два года, он сидел верхом на пони, одетый в короткие фланелевые штанишки и красный свитер в полоску, в ботиночках на толстой упругой подошве. С Элиа его роднило выражение странной растерянности и изумления, свойственное этому возрасту. Цвета были другими. Рената стояла рядом с Паоло, обвязывая его страховочным поясом, на ней был желтый хлопковый свитер и удлиненная юбка, она была стройной, подтянутой, лучезарной. За ними в прозрачном небе виднелась радуга, такая яркая, что казалась подрисованной. Виола почувствовала, как у нее сжалось сердце, но она не понимала почему: то ли потому, что нашелся Элиа, то ли потому, что родители Паоло появились так неожиданно, или виной всему была фотография маленького Паоло с Ренатой, в позе которой отражалась гордость за сына, сидевшего верхом на лошадке… У Виолы не было ни одного фото вместе с Элиа, ей никогда не пришло бы в голову с такой же сияющей улыбкой смотреть в объектив по одной простой причине: она не была счастлива. Долгожданное материнство не принесло ей той радости, что была написана на лицах всех других женщин. Она смотрела на Ренату, такую старую и увядшую, но накрепко привязанную к своему браку, кружащую вокруг сына в надежде на то, что он поговорит с ней.

– Смотри, это твой папа, когда был маленький, – сказала Рената, показав ребенку снимок Паоло.

Элиа ткнул пальчиком в фотографию, повернулся к отцу, и тот объяснил:

– Милый, это я в два года.

– Бапа́, – пролепетал Элиа.

У Ренаты глаза наполнились слезами, она отерла их тыльной стороной ладони, приободрилась и, оставив снимок в руках Элиа, посмотрела на Виолу и проговорила:

– Хорошо, что вы его нашли, а то мне было так страшно…

– Да, – отозвалась Виола, потрясенная сочувствием Ренаты.

Весь день она замечала совсем другое: у нее было ощущение, что родители мужа ни секунды не боялись, что они не сомневались в том, что ребенок скоро найдется в этом спокойном районе, где с ним не могло случиться ничего плохого. А между тем они боялись. Тряслись от страха, так же как они с Паоло. И вернулись, чтобы обнять его. Виола увидела Ивана: он сидел верхом на мопеде и молча смотрел на них; именно он сообщил новость, он их всех объединил.

– Может, завтра устроим пикник? – предложил Чезаре. – Или приходите к нам обедать.

– Да-да, – продолжила Рената. – И ты, Виола, немножко отдохнешь.

Виола. Она назвала ее по имени.

– Послушай, Паоло, я запеку свиную вырезку или приготовлю сэндвичи. Если соберетесь прогуляться, мы посидим с Элиа, поиграем с ним, а вам, может, захочется побыть вдвоем. Ненадолго отвлечься…

Рената пыталась воплотить в жизнь то, о чем говорила с Паоло днем. Он был поражен, обнаружив, с каким рвением его родители стали проявлять великодушие, этот день словно стал водоразделом, исчезновение Элиа смешало все карты, и теперь, похоже, Чезаре и Рената были готовы им помогать, чтобы у них появилось личное пространство, чтобы они могли побыть вдвоем. Угроза трагедии помогла разрушить привычные схемы, по-новому взглянуть на происходящее, научиться ценить то, что имеешь. Проявлять заботу.

Иван слез с мопеда и подошел к ребенку:

– Кто это у нас тут такой? Боже мой, какой красавчик! Ты нас до смерти напугал, понимаешь? – Он просунул пальцы ему под мышки, и Элиа расхохотался: ему стало щекотно, он словно заразился жизнерадостностью, исходившей от Ивана. – Ну-ка, иди сюда… – Он протянул руки к малышу, и тот охотно пошел к нему, Иван поднял его в ночное небо и подбросил: – Оп-ля!

Паоло наблюдал, как малыш взлетел в воздух и благополучно приземлился в могучие руки, которые распрямились и подняли его вверх, туда, где радость взрывалась и разлеталась, словно конфетти, где чувствовалась чистая мужская энергия, настроенная на игру.

Паоло никогда так не делал. Он выкармливал своего сына и мыл, менял ему подгузники, укачивал его, разговаривал с ним, учил его стоять и ходить, дал ему в руки карандаш и детальки лего, читал сказки, рассказывал про волков, чистил ему яблоки, надевал ботиночки, поднимал палец и показывал на небо: «Смотри, сегодня полная луна», но никогда так широко ему не улыбался, никогда не подбрасывал его в воздух, никогда не щекотал, не хватал, не забавлял. Он не отличался терпением, игры не входили в его обязанности, да он этого и не хотел. Игра ради игры Виоле тоже была непонятна. Она во все глаза смотрела на Ивана, который посадил Элиа на плечи и стал бегать туда-сюда, а малыш заливался смехом.

– Как бы его не укачало, – сердито предупредила Рената.

Иван покосился на нее, потом подхватил малыша, поднес к своему лицу и сказал: «А мы бы вытерлись!» – и поставил его на землю рядом со смеющейся матерью.

На Чезаре неожиданно напал кашель, он поднес платок ко рту, и жена спросила:

– Все нормально?

– Да, все хорошо, – ответил он, опустив руку в карман. – Сегодня мы надышались этой гадостью.

– Вот именно, гадостью, – веско произнес Паоло, подняв глаза к черному, как деготь, небу. Без единого пятнышка.

– По-моему, завтра – просто прекрасно, – заявила Виола.

Рената улыбнулась:

– Чудесно, я рада, очень рада, созвонимся утром и решим, пойдем в парк или нет.

– Вас отвезти домой? – спросил Чезаре.

– Папа, нам два шага до дома, к тому же мы, наверное, заберем коляску, она осталась на площадке.

– Коляска, – прошептала Виола себе под нос.

– О’кей, – ответил Чезаре, – тогда мы пойдем.

Он ждал Ренату, которая подошла к внуку и поцеловала его в лоб:

– Завтра приедешь к бабушке, и, если захочешь, я покатаю тебя на лошадке, как папу. Цок-цок, цок-цок!

Ребенок рассеянно смотрел на нее, сжимая в руках фотографию.

– Бери, я тебе ее дарю, – сказала Рената, погладила Элиа по щеке и повернулась к Виоле: – До свиданья, дорогая!

Потом она шагнула к сыну, обхватила его лицо и прижалась лбом к его лбу, как в ту пору, когда он был маленьким, в далекую, непродолжительную эпоху междуцарствия, когда они были только вдвоем.

В этом любовном прикосновении Паоло ощутил сочувствие матери: они с ней оба постарели и утратили силу. Он крепко обнял ее за плечи, потом смотрел, как она разворачивается и, прихрамывая, идет рядом с Чезаре к машине, припаркованной во втором ряду. Муж открыл ей дверцу, и она грузно опустилась на сиденье.

Чета Манчини исчезла в темноте, Виола, почувствовав, как холодный ветер задувает под пальто, подняла воротник, оглядела пустую улицу, прикидывая, стоит ли заходить за коляской, хотя за ночь она наверняка отсыреет. До дома идти было ближе, чем до парка, четыре улицы – и они на месте, просто пересечь квартал, и все. Она подумала, что этот район был похож на их семью: его построили за пять минут, на чистом энтузиазме, сначала густо заселили, потом забросили, и он опустел. Безликие улицы, мутные мысли.

– Вио, пообещай, что мы с ним еще увидимся, хорошо? – заявил Иван, заглядывая в глаза Элиа. – Он такой классный!

Иван светился юностью.

– Обещаю, – ответила она, а Паоло тем временем схватил ребенка и попытался повторить движение Ивана: посадил его себе на плечи.

Виола поцеловала Ивана, погладила по голове, почувствовала под пальцами тоненькие волосы, шелковистые, словно муслин.

– Спасибо, – сказала она, пытаясь сглотнуть комок в горле.

– Ну что ты, ладно тебе, я же знал, что мы его найдем.

– Да, – прошептала она, – ты оказался прав.

– А сейчас вы хорошенько поужинаете, и баиньки. Виола, дай мне свой номер телефона.

Когда она диктовала цифры, а Иван стоял, склонив голову, она почувствовала, что это родной человек, часть ее самой, отголосок прошлого, но так и не поняла, почему этот парень так важен для нее. Ее просто тянуло к нему.

Паоло протянул руку, и Иван молча стиснул ее. В тишине сухо хрустнули пальцы. Они обменялись понимающими взглядами. Мужчины общались жестами. Тот, что моложе, сел на мопед, надел шлем, зажав сигарету в зубах, прищурился и завел мотор; они стояли и смотрели ему вслед, пока он не исчез в глубине улицы. Потом повернулись и неспешно направились к дому.

– Я жутко устал, а ты? – спросил Паоло.

– Выжата до капли.

– К тому же хочу есть.

– Я тоже.

– Нам надо что-нибудь подарить Агнес, как ты считаешь?

– Безусловно.

– Что бы это могло быть?

– Может, что-нибудь для Берта…

– Ты его видела? Ему ни до чего нет дела, вечно улыбается, силы хоть отбавляй.

– Думаю, когда у тебя такой ребенок, ты становишься более стойким, более приспособленным к жизни.

– Или более уязвимым, более печальным.

– Необязательно, по-разному бывает. Она, несомненно, неординарный человек. К тому же она шведка…

– А это тут при чем?

– Не знаю, мне всегда казалось, что шведы в чем-то сильнее нас, потому что на самом деле они более одиноки, ты понимаешь, о чем я?

– Нет. Ты часто видишь ее в парке?

– Да, вижу, но она ходит за Бертом как привязанная, так что мы с ней разве что парой слов перекинулись. Я так удивилась, что она знает мое имя, а я вот не была уверена, что ее зовут Агнес. Мы познакомились, но чтобы разговаривать… мы с ней почти не общались.

– А ее муж, он какой?

– Я его не помню. Если честно, я вообще не помню, видела ли его когда-нибудь в парке. Мне кажется, сегодня утром я наткнулась на него в Аудиториуме. До меня это только сейчас дошло…

– Ты растерялась в сегодняшней суматохе.

– Да, я не сомневалась, что телефон у меня украла цыганка, что Элиа забрала Дора, а оказалось, что прав был ты.

– Мма… ма…

– Что, милый? Хочешь к маме на ручки?

– Ну вот, мой хороший, ты, наверное, проголодался.

– Давай закажем пиццу.

– Да, пиццу. Я – за. А пока что выкупаем Элиа.

– Мне нужно сделать пару звонков по работе. А потом все, хватит. Я его сам искупаю, а ты отдохни.

– Сегодня твои родители вели себя так мило. Они… Мне так приятно, что они пригласили нас завтра в гости.

Паоло улыбнулся, вид у него был довольный.

– Что скажешь? – поинтересовалась Виола.

– Мне тоже приятно. Сегодня что-то сдвинулось…

– В каком смысле?

– Знаешь, не могу это объяснить, но думаю, что мы сблизились… Наши отношения изменились… Даже с Иваном…

– Особенно с Иваном.

– Почему ты говоришь «особенно с Иваном»?

– Потому что он необыкновенный. Он очень поддержал нас, для меня это очень важно. Он тебя любит, ты в курсе? Спрашивал, сердишься ли ты, что он поселился в пристройке к магазину.

– И что ты ему ответила?

– Что ничего об этом не знаю. Он чувствует, что ты на него злишься.

– Тут другая причина.

– Но он об этом не знает. Он же ни в чем не виноват. А за неведение наказывать нельзя.

– Невозможно все взять и забыть.

– Может быть, да.

– А может, нет.

– И что теперь?

– Ничего. Ну что, я заказываю пиццу?

– Ба-па…

– Давай поиграем в «полетели-полетели».

Виола поставила Элиа на землю, малышу это не понравилось, он заупрямился, сердито заурчал, потянулся к маме: он хотел снова забраться к ней на руки. Справа в отдалении виднелся цыганский трейлер, оттуда доносилась музыка, какая-то песня, испанская или цыганская, не разобрать. Паоло разглядел мать, сидящую на земле вместе с малышами, девушку, танцующую с мужчиной, обняв его за плечи и покачивая бедрами в отблесках костра, за которым следил отец (глава семейства, вожак стаи), гревший руки над огнем.

– Солнышко, дай одну руку папе, а другую маме, вот так, – ласково сказала Виола.

Элиа растерялся, повертел головой, потом посмотрел на свои ноги, а когда Паоло попытался взять его за руку, отдернул ее, насупился и решительно заявил:

– Неть.

– Давай, малыш, – настаивала Виола, – ты полетишь, как птичка, это так весело, мы возьмем тебя за руки, и ты прыгнешь далеко-далеко, ооочень далеко… ты полетишь!

Виола подняла глаза к небу, где появились первые звезды. Горизонт был чист.

– Неть! – твердо сказал Элиа.

Паоло улыбнулся:

– Ты не знаешь, что теряешь. Может, попробуем? Дай мне руку…

Он уговаривал малыша, зацепившись указательным пальцем за пальчик Элиа. Ребенок неуверенно, с сомнением посмотрел на него.

– Ну что, готовы?

Малыш с подозрением поглядывал на родителей.

– Раз, два, три… Полетели-полетели-полетели! – воскликнули они в один голос.

Ноги Элиа оторвались от асфальта, глаза удивленно распахнулись, и лицо расплылось в улыбке. Малыш висел в воздухе, паря на сильных руках взрослых.

– Добрый вечер, – послышался голос у них за спиной. Они повернулись: это был Доменико, сторож из кинотеатра. Тот, кого они встретили днем. Он держал на поводке старую жесткошерстную таксу, деловито водившую носом по асфальту.

– Добрый вечер, Доменико, – ответил Паоло.

Старик приветственно поднял руку.

– Наполеон, иди сюда, живее!

Пес подбежал к старику, виляя хвостом и подметая листья.

– Он точно там был… когда произошел несчастный случай? – спросила Виола у мужа.

Впервые она заговорила с ним о том дне. Раньше они никогда о нем не вспоминали.

Паоло кивнул и улыбнулся:

– Ну что, вперед? Раз, два, три! Полетели-полетели-полетели!

15

Когда они вернулись домой, Паоло помчался в ванную: его мочевой пузырь переполнился. Он не закрыл за собой дверь, и Элиа пошел за ним и стал наблюдать, как отец писает, вид у малыша был довольный, он протянул ладошку, пытаясь разорвать желтую дугу.

Паоло рассмеялся и остановил малыша:

– Эй, ты что? Не трогай! – Он застегнул молнию и открыл кран над раковиной: – Иди сюда, помоем руки.

Он подал мальчику мыло в форме уточки, Элиа рассматривал его, пока оно не выскользнуло у него из рук; он рассмеялся, Паоло с удовольствием слушал его гортанный смех, исходивший откуда-то снизу, потом внезапно подхватил его на руки и громко чмокнул в одну щеку, потом в другую.

– Какой ты красивый! – воскликнул он.

– Какой? – отозвался малыш.

Он смотрел на отца удивленно, неуверенно и никак не мог взять в толк, чему он так радуется. Паоло не понял причин его недоумения, поставил его на пол, погладил по плечам и заявил:

– Сейчас будем купаться.

Он вышел проведать Виолу, та сидела на диване, все еще в пальто, положив руку на бежевую подушку.

– Я помою Элиа, ладно? – торопливо проговорил он. – А ты прими душ и закажи пиццу. Мне пеперони, к черту гастрит, завтра две таблетки от изжоги, и всё!

Она по-прежнему сидела с отсутствующим видом, с сухими глазами, потом повернулась, как робот, и открыла рот:

– Иван…

– Иван?

– Бапа, вода!

– Иду, мой хороший!

Элиа поднялся на цыпочки и подошел к Виоле, забрался на диван, как зверек, – сначала подтянул ноги, потом уцепился руками, – обхватил ладошками лицо матери и повторил:

– Вода.

Она погладила его по голове, сделала пальцем пробор с одной стороны; волосы у него отросли, их пора было подстричь – Паоло несколько раз ей напоминал, но она так и не собралась. Он появился на свет с волосами, этот младенческий пушок был волшебным.

– Иди с папой, – велела она, подтолкнув его рукой.

– Виола, все в порядке?

Он уже видел ее в таком состоянии: краткое нарушение сознания, отсутствующий вид, забывчивость. Никаких последствий, только крайний упадок сил. Врачи предполагали, что одним из побочных посттравматических эффектов будут эпилептические припадки, но это не подтвердилось. Зато она страдала от сильнейших мигреней и от нарколепсии: часто внезапно засыпала. У нее случались приступы непреодолимой усталости, они настигали ее мгновенно, как стрела, и сбивали с ног. Она засыпала, свернувшись клубком. Калачиком. В позе эмбриона. Спящая красавица. В такие моменты Паоло любил ее так же сильно, как в первые дни. После несчастного случая он часто так ее и заставал: она спала, подложив руку под голову, сжав губы и подтянув колени к груди. Порой она звонила ему в офис и предупреждала: «Беги скорей, я устала, у меня нет сил».

Паоло сломя голову несся по виа Париоли, влетал в дверь и обнаруживал, что она спит сидя, опершись на перекладину детской кроватки или на стенку манежа, губы у нее белые, плотно сжатые, а Элиа играет рядом с ней, в безопасном огороженном пространстве. Сколько раз он помогал ей лечь, и она, держа его за руку, опускалась на подушку и с умиротворенным видом засыпала. Это был укрепляющий, целительный сон, из которого она выходила веселой. Летаргический сон. За эти несколько месяцев к дурному настроению прибавилась мрачная мелочная агрессивность и вечная немая укоризна. А сон был мирный, тихий, он уносил ее, а потом возвращал другой. Молчаливой, спокойной, разумной. Она чувствовала себя виноватой, оттого что проспала так долго, а потому была покладистой и деловитой и могла растроганно сказать: «Приготовлю-ка я торт».

– Ты устала, Виола? – спросил ее Паоло, взяв сына за руку.

– Немного… Да, – прошептала она.

– Хочешь пойти спать? День был очень тяжелый. Ты не волнуйся, я сам все сделаю.

– Нет, – ответила она, откинувшись на подушку и продолжая водить рукой по сиденью дивана, – я посижу здесь.

– Ладно, как хочешь.

Паоло взял Элиа на руки и пошел на кухню, где стоял ядовитый запах хека. Паоло ненавидел эту рыбу, в детстве ее давала ему Рената, и только по этому пункту между матерью и Виолой царило полное согласие: ребенка нужно кормить хеком с жирной кожей, воняющей болотом. Паоло нашел стакан с носиком, сполоснул его, наполнил водой и поднес к губам Элиа, тот стал пить, задрав голову и вытянув руки по швам. Он хотел пить, но не капризничал. Стойкий оловянный солдатик.

– Молодец, – похвалил его Паоло, взял за руку и повел в ванную.

Открыл кран, стал раздевать сына: худи, свитер, майка. Сложил все на крышку унитаза, стянул носки; у Элиа были тонкие, продолговатые ногти на ногах, они как будто поддерживали пальцы и казались наклеенными на кожу листочками, которые легко оторвать. Когда они наконец станут твердыми? Он заметил, что пупок совершенно черный, взял ватную палочку, окунул ее в миндальное масло и предупредил Элиа:

– Сейчас будем чистить дырочку. Держись!

Как только он сунул палочку во впадину, Элиа засмеялся, наклонился вперед и втянул мягкий живот; Паоло вспомнил, как увидел веревочку на обрезке пуповины, когда впервые надевал сыну подгузник. Ему тогда помогала дежурная медсестра, бледная белокурая девушка, необычайно проворная. Это было в палате для новорожденных, насквозь пронизанной утренним светом: окна, плексигласовые колыбельки, стекло, через которое родители наблюдали за малышами. Девушка, ни слова не говоря, прошлась салфеткой по попке, потом обтерла яички, смазала кожу кремом, стала надевать подгузник: подложила его под спину, ловко и быстро подняла передний язычок и закрепила крылышки, посоветовав:

– Не бойтесь, затягивайте плотнее.

– А что делать с веревочкой? – растерянно спросил он.

– Сама отвалится, – отрезала она, стирая с рук остатки крема.

Когда Виолу привезли в клинику, его накрыла волна адреналина, им завладел могучий неукротимый страх, и он помог ему продержаться до утра. Паоло чувствовал, что голова у него ясная, что он готов к действию (хотя на самом деле не был ни на что способен), что может все держать под контролем, в том числе боль: поставить ей заслон, приручить ее. В ту ночь, как ему казалось, он сумел сохранить исключительную силу, невероятные эмоциональные возможности.

Нейрохирург сказал ему:

– Гематома, возникшая вследствие сотрясения мозга, имеет диаметр более трех сантиметров, ее нужно удалить хирургическим путем. Мы установим субдуральный дренаж в лобной, теменной и височной зоне.

Паоло закрыл глаза и представил себе мозг Виолы, распухший, синий. Профессор продолжал:

– Мы установим закрытый дренаж с контролем давления, чтобы удалять кровяные сгустки и жидкость, на срок от двух до трех суток.

Он говорил тихо и, плавно двигая длинными пальцами, изображал свои действия в ходе предстоящего вмешательства. Он объяснял так, как будто проводил операцию на глазах у Паоло, и тот прекрасно все понимал. Все сказанное показалось Паоло весьма разумным, он ясно представил себе весь процесс, а главное, благодаря спокойному рассказу нейрохирурга поверил в то, что в действительности речь идет не о сложной операции, а о простой рутинной процедуре. Паоло думал, что Виола может умереть – в этом и состояла проблема. Поэтому каждое решение давалось ему особенно тяжело.

– Есть еще маленькое внутримозговое кровоизлияние рядом с гипоталамусом, но со временем оно рассосется.

– Отлично. – Он не нашелся что еще сказать. Потом спросил: – А дети?

– Теперь о детях.

Профессор некоторое время рассматривал носки своих ботинок, затем заявил, что имеет место дистресс плода, детей необходимо будет извлечь сразу же после установки дренажа.

– Как только я закончу, доктор Гирарди сделает кесарево. Все враз…

До установленного срока родов оставалось еще двадцать дней. Паоло был настроен оптимистично. Нейрохирург откланялся с подобающей случаю улыбкой, повернулся и удалился легкой, изящной походкой. Дойдя до конца коридора, он исчез за дверью с длинной серебристой ручкой и двумя крошечными круглыми окошками, сквозь которые ничего нельзя было разглядеть. Запретная зона. Ад. Рай.

В последующие часы Паоло начал корить себя за то, что не спросил у нейрохирурга о последствиях операции, а главное – что конкретно он имел в виду, когда упомянул о дистрессе плода. Объяснений нейрохирурга ему хватило на час, не больше, а потом его голова стала пухнуть от бесчисленных вопросов и жизненная энергия нежданно-негаданно стала бить через край: в ту ночь он покорил Эверест. Ему было невыносимо сидеть взаперти в этом коридоре, на алюминиевой скамейке, рядом с тележкой для медикаментов, на которой стоял блестящий эмалированный кувшин, и рассматривать свое кривое отражение на его выпуклом боку. К нему подошла женщина, проделав тот же путь, что и профессор, только в обратном направлении. На ней был зеленый халат, шапочка, очки в тонкой оправе, плотно сидевшие на прямом носу, под ними – маленькие, узкие восточные глаза. Было два часа ночи.

– Синьор Манчини?

Она застала его врасплох, потому что, идя по длинному коридору, ни разу не посмотрела в его сторону. Не успел он встать, как доктор присела рядом с ним на краешек скамейки и скрестила руки под безжалостным неоновым светом.

– Операция прошла успешно, мы пока не знаем, когда Виола придет в себя, и, конечно, будут некоторые последствия, но это станет понятно со временем. Однако основные жизненные функции не затронуты.

– Господи, и то хорошо.

– Теперь о мальчике: он весит три килограмма сто граммов, состояние у него прекрасное, особенно с учетом того, какой был удар.

– Да…

– А вот девочке не повезло. Думаю, вам известно, что это была дихориальная беременность, то есть у каждого плода своя плацента и свой амниотический пузырь…

– Я все это прекрасно знаю.

– Из-за несчастного случая плацента девочки отслоилась, травма оказалась слишком тяжелой. Смерть наступила еще в полости матки. Девочка родилась мертвой.

Пока докторша ему все это объясняла, Паоло думал только о Доре, о ней одной. Если бы она была там, то спасла бы девочку. Она стояла у него перед глазами, хотя те несколько раз, что они встречались, он старался не смотреть на нее. А теперь ему вспоминались даже самые незначительные детали. Прежде всего ее руки. Плоское золотое кольцо с лазуритом, кожаный браслет на левом запястье, короткие ногти с широкой светлой дугой у основания. Эти руки вытащили бы его дочь живой. Эта мысль была безумной, и все-таки он не мог выбросить ее из головы.

– Пойдемте к ребенку, – предложила она с дружелюбной улыбкой.

– Конечно.

Они с ней спустились на этаж ниже. Она шла вдоль стены, на два шага впереди него. Они шагали по коридорам с неожиданными поворотами, в этой больнице их было очень много. В конце концов они остановились у стеклянной стены. За ней лежали десятки младенцев в прозрачных колыбельках, одни с закрытыми глазами, другие – с открытыми, различавшими только смутные тени. Доктор отворила дверь, знаком приглашая его войти; он очутился в пространстве, наполненном криками, бессознательными улыбками, движением крошечных ручек и ножек, – на планете новорожденных. От мысли, что кто-то из этих малышей – его ребенок, у него закружилась голова. Его сын был здесь. Четвертый во втором ряду справа.

Доктор очень бережно взяла его и положила на руки Паоло. Вот оно, столь желанное отцовство. Властное, сокрушительное, ни с чем не сравнимое чувство.

Элиа.

Паоло обнимал своего сына, а его дочка лежала неведомо где, завернутая в простыню. Он обнимал одновременно жизнь и смерть. Новорожденные, мертворожденные. А Виола спала. Как они хотели этого ребенка! Чего он им стоил! Сколько потерь может пережить человек? И насколько трудно их принять?

Отстранение. Удаление. Исключение.

Первым, кто сумел внятно объяснить состояние Виолы, был психоаналитик Амати. Его пригласил для консультации психиатр, кандидатуру которого предложил невролог. Эта цепочка маститых докторов пришла к выводу, что у Виолы частичная амнезия.

Она очнулась спустя два дня, но ничего не помнила о происшествии. С точки зрения невролога с ней все было прекрасно: Виола понимала, кто она, где находится, сразу же узнала Паоло, свою мать, а когда ей принесли Элиа, она улыбнулась, хоть и не смогла взять его на руки. Про дочку она ничего не спросила. Казалось, Софии никогда и не было. Невролог посоветовал не обсуждать с Виолой реальные события: стратегические решения принимал Амати.

На первый сеанс они пошли вместе, потом Виола уже ходила сама. Однако психотерапевт иногда вызывал одного Паоло, и пациентку об этом не ставили в известность. Амати, еврей с румяным лицом и густой угольно-черной бородой, носил льняные рубашки, вылезавшие из-под джемпера широкими треугольниками. Его логовом была заваленная книгами и африканскими амулетами комната, где стояли кушетка и стол с двумя стульями, в окне за его спиной виднелся устремленный в небо фронтон церкви Сан-Луиджи-деи-Франчези.

– Понимаете, в ее разуме словно сформировались геологические пласты боли. Мозг у нее в порядке, а вот память пострадала. Это не повреждение нейронов, это такая форма защиты, что-то вроде резкого повышения иммунной реакции, только в данном случае речь идет об эмоциях. Те зоны ее мыслей и воспоминаний, куда она не хочет заходить, словно отрезаны. Вы понимаете, о чем я?

– Думаю, да… да.

– Понадобится время и терпение. Важно, чтобы никто не вмешивался в процесс, чтобы она чувствовала себя защищенной. Вам не следует рассказывать о случившемся, если Виола сама не попросит, если не будет настаивать, хорошо бы вообще не говорить об этом. В противном случае мы рискуем получить короткое замыкание, амнезия служит ей защитой. Виола считает причиной депрессии несчастный случай, ваши прежние разногласия, рождение ребенка – она думает, что не способна за ним ухаживать из-за своих легких посттравматических расстройств. Пока она сама не снимет крышку с сосуда своей утраты, никто не должен этого делать.

– Она часто рассеянна – не отсутствующая, нет, скорее отстраненная, отвлекается на что-то.

– То есть она старается от чего-то отстраниться, что-то отсеять. Понимаете? Она отсеяла часть воспоминаний.

– Она внезапно засыпает. И чувствует только те запахи, которые хочет, вы понимаете, что я имею в виду?

– Она засыпает, когда приближается к истине. Обоняние зависит от состояния гипоталамуса, но… – Он сочувственно улыбнулся. – Но со временем запахи пробуждают воспоминания, и память производит отбор.

– Она по-прежнему встречается с Дорой, – тихо проговорил Паоло.

– Это способствует процессу защиты. Дора служит ей для общения с определенной частью самой себя.

– Но…

– Вы должны доверять своей жене.

– Мы не состоим в официальном браке.

– Любопытно… – протянул психотерапевт.

– Значит, вы считаете, это она так решила? По сути дела…

– Разумеется. Повторяю, – произнес он и подался вперед, к Паоло: – Виола прекрасно отдает себе отчет в своих действиях, она все осознает, ее когнитивная зона нисколько не пострадала. Проблема Виолы состоит только в ее отношениях с памятью. Работа воображения приносит результаты, в ряде случаев для равновесия личности полезно, чтобы некоторые ее специфические аспекты оставались вытесненными, тогда как другие, напротив, должны подойти к границе сознания, правда, если… если субъект в состоянии вынести этот груз. Это понятно?

– Да-да, я понял.

– Превосходно, – сказал Амати и откинулся на спинку удобного кресла.

Во время разговора он тоненькими линиями набросал очертания мозга и закрасил несколько разных участков, указывая на них по ходу сеанса. Каждая из них была пятном боли. Обителью вытеснения.

– Не опасно оставлять ее одну с Элиа?

– Совсем наоборот, очень хорошо, что она остается одна с ребенком. Элиа – связующее звено между прошлым и будущим, конкретизация жизни. Он – возможность интеграции в настоящее. Позвольте ей развивать свое материнское начало, пусть она почувствует, что способна быть достаточно хорошей матерью, как сказал бы Дональд Винникотт.

– Порой она раздражительна, нетерпелива, а иногда излишне заботлива.

– Все родители таковы. Вот вы, например, как себя почувствовали, когда узнали, что стали отцом?

– Я испугался…

– ОСТОРОЖНО! – закричал Паоло сыну, который, смеясь, пошатнулся и чуть не упал.

Паоло перестал чистить его пупок, придержал за плечи, опустил на пол и стянул с малыша штаны. На Элиа был нежный, как облако, подгузник шведской марки Honest с манжетами особой конструкции, на два размера больше, чем нужно. Паоло снял его и посадил Элиа в ванну, малыш захлопал в ладоши, обрызгав ему лицо.

У Паоло в кармане зазвонил телефон, и одновременно он услышал голос Виолы, которая звала его:

– Паоло, иди сюда.

– СЕЙЧАС ПРИДУ. Алло!

– Ты звонил мне?

– Кто это?

– Де Роза.

– Как дела, командир?

– Хорошо, Паоло. Ты мне звонил?

– Нет, – соврал он. – Наверное, случайно нажал не туда.

– Ясно, а то я подумал, что ты мне звонил по поводу Папы. Ты же работаешь в той конторе, которая его защищает, да?

Паоло поднялся с пола, держась за ванну, оставив Элиа сидеть с намыленной головой. Малыш играл с прозрачными пластиковыми шариками, внутри которых были фигурки динозавров, акул, носорогов. Паоло оперся о мраморную полку.

– Да, так и есть, – беззаботным тоном ответил он.

– Так вот, на этот раз он в дерьме.

– Почему? Ты хочешь сказать, это как-то связано с пожаром на заводе?

– Ну…

– Мы пытаемся понять…

– Тут и понимать нечего. Это он.

– И что, есть улики, указывающие на него?

– Их выше крыши.

– Типа?

– Типа таких, за которые я его арестовал… Я. Понимаешь? Тебя постараются в это втянуть, но ты помнишь, да?

– Что?

– Что бы ни было, молчи.

– Хорошо, командир, спасибо.

Он положил телефон на полку, повернулся к Элиа, ополоснул ему голову душем, волосы намокли и тонким слоем прилипли к шее, доходя до плеч.

– Элиа, подстрижем тебе волосы?

– Нюю…

– Нет уж, давай. Ты же видел, сегодня папа сбрил усы.

Элиа замотал головой, сердито посмотрел на отца:

– Соську!

– Нет, соску сейчас нельзя, мы моемся.

– Бапа, соську…

Когда он говорил «бапа», Паоло невольно расплывался в улыбке, совсем как сейчас.

Он увидел, как Виола прошла мимо ванной. Скользнула, словно тень, словно змея. Не просто прошла мимо. Когда она делалась отстраненной, то двигалась по-особенному. Становилась медлительной, неуверенной, не шла, а словно ползла наугад. Она повернула назад, остановилась на пороге ванной.

– Я тебя звала, – сказала она.

Она распустила волосы, сняла пальто, надела черное худи и веревочное ожерелье с жемчужиной причудливой формы.

– Извини, я заканчивал купать Элиа и собирался идти к тебе. Скажи…

– Можно мне в кабинет?

– Конечно. Какое красивое колье.

– Правда? Мы с Элиа сделали его вместе.

– Как ты думаешь, может, подстрижем его?

– Сегодня? Лучше завтра…

Она исчезла из поля зрения, он услышал шаги в соседней комнате и щелчок выключателя: она зажгла светильник с абажуром. Стены у них были тонкие, как папиросная бумага. Его удивил ее вопрос, Виола никогда не заходила в кабинет. Паоло завернул Элиа в большое полотенце, поднял и перекинул через плечо, как мешок. Вприпрыжку побежал в спальню, с размаху опустил сына на кровать и, откинув полотенце с его лица, проговорил:

– Куку! Кто это тут у нас?

Элиа развеселился, но его радость достигла предела, когда Паоло снял полотенце с его живота, надул щеки, словно рыба, и стал изо всех сил дуть в пупок малыша, издавая звуки, похожие на пуканье. Оба покатились со смеху, и отец, и сын. От счастья у них захватило дух, как на американских горках. Настолько, что Элиа пустил струйку в воздух. Паоло вытер его и громко сказал:

– О’кей, ты прав, это моя вина, не надо было мне… Ну, а теперь пора: присыпка, соска, пижамка.

– Соська.

Элиа смиренно перенес процедуры, даже позволил отцу причесать его щеткой для младенцев с шелковыми щетинками. Паоло усадил его в манеж и только потом дал соску. Элиа занялся своими игрушками – оранжевым шариком с погремушкой внутри, большими ключами из зеленого пластика: это был его мир, ограниченный стойками и перекладинами.

Паоло опустился в кресло рядом с ним, сфотографировал сына и переслал снимок Симоне, добавив подпись: «Жив и здоров». Потом снял ботинки и мокрые носки. Мягкий синтетический ворс ковра защекотал его ступни, он снял пуловер и закрыл глаза. Он устал, обессилел. Почувствовал, что клюет носом, живот у него расслабился, дыхание замедлилось. В голове замелькали смутные, бессвязные картинки – улица, растение, лошадь… Он резко открыл глаза, услышав собственное звучное сопение, в кармане опять трезвонил телефон. Он уснул? Всего на мгновение. Элиа взял за лапу плюшевую черепаху.

Паоло увидел на экране мобильника фото Симоне в клетчатой фланелевой рубашке: он стоял с огромным стаканом пива, подняв большой палец. Он набрал не меньше десяти килограммов. Его фотография исчезла, вместо нее на экране появилось имя Марганти.

– Да, Джулио, я тебя слушаю.

– Ты видел?

– Что?

Он протер глаза, несколько секунд дремоты взбодрили его не хуже целой ночи полноценного сна.

– Они арестовали Папу. Упрятали за решетку… Наконец-то!

– Я не знал.

– Правда, что ли? – усмехнулся Марганти. – Зайди на сайт информагентства. Через минуту появится море заголовков.

– Хорошо, – ответил Паоло, пытаясь придать уверенности голосу, хотя он сомневался, что это действительно хорошая новость.

– Паоло, это потрясающе, это невероятное событие.

– Да, просто фантастика.

– Не будем отменять встречу в воскресенье, в шесть, где обычно, о’кей?

– О’кей.

Он поднялся с кресла и поцеловал сына в затылок: тот сидел в манеже, опустив голову.

– Сейчас вернусь, – предупредил его Паоло.

Он пошел за очками, которые лежали во внутреннем кармане куртки, потом отправился в кабинет, где стоял компьютер: он хотел прочитать все. Он спрашивал себя, приложил руку Марганти к этому аресту или нет. Когда он открыл дверь, то увидел Виолу, склонившуюся над столом, комнату тускло освещала люстра с абажуром, газетную статью украшал желтый конус, в центре страницы было изображение сидящего на земле ангела с большими крыльями. Ее руки лежали на бумаге ладонями вверх, она не шевельнулась, когда он вошел.

– Ты можешь сам заказать пиццу? – медленно спросила она. Голос у нее был хриплый, она сгорбилась.

– Да, конечно.

– Хорошо. Дай мне еще пять минут. У меня сейчас голова лопнет.

16

Когда Паоло закрыл за собой дверь, Виола встала из-за стола и рухнула на диван. У нее болела голова, но она была счастлива.

Она вспомнила весь нынешний день, удивилась, как гладко все прошло, в ней дремала мысль, что судьба препятствует ей. На нее ополчился Сатурн. Коварная звезда. У нее тяжелели веки, она вспоминала Агнес: светлая скандинавская улыбка, мягкая вежливость. Виола пообещала себе позвонить ей, позвать ее в гости, чтобы не оставаться в долгу. Благодаря этой молодой женщине у нее появлялась возможность вытащить себя из той изоляции, в которой она очутилась. Паоло, как и Амати, всегда говорили ей одно и то же: «Нужно создать сеть контактов между матерями: когда дети в таком нежном возрасте, особенно важно полностью посвящать себя малышам. Одиночество может способствовать уходу в депрессию».

Виола снова подумала об Иване, улыбнулась и открыла глаза: ей не хотелось засыпать. Ее не покидало чувство изумления от того, что он не раздумывая бросился ей на помощь. Когда он назвал ее Вио, она растрогалась: так называла ее только Дора. Иван сумел сразу же распознать ее беспомощность, и это ее удивило. Он пришел на выручку, как только запахло бедой. О чем они с ним говорили? Иван рассказывал ей, как Паоло сообщил им о том, что они ждут ребенка: «Он мне сказал, что ты беременна, что у вас родится Близнец». Кажется, он так сказал. Или нет?

Она вспомнила его татуировку: знак Весов на бицепсе. Она обратила на это внимание, потому что весы были одним из предметов на гравюре в газете La Lettura. Поэтому она и отправилась в кабинет. С тех пор как она потеряла Элиа, этот рисунок не выходил у нее из головы. Ей хотелось еще раз на него взглянуть. Она знала, что после несчастного случая ее память стала хилой, как дряблая мышца, ей не давали покоя разрозненные обрывки воспоминаний. Эта гравюра изображала что-то связанное с ней.

Она попыталась встряхнуться, но в голове раздался сухой щелчок. Такое с ней часто случалось: в мозг словно ударяла молния. На миг от этих вспышек перехватывало дыхание, потом они пропадали или же переходили в мигрень. Они расходились, как круги по воде. Нередко после этого она сразу засыпала. Но сейчас не хотела. Она встала и, пошатываясь, вернулась к компьютеру, попыталась сосредоточиться на статье, о которой Дора рассказала ей утром. Дора вела себя как этот психотерапевт: под тем, что она говорила, всегда подразумевалось что-то еще, зашифрованное послание, скрытый смысл.

Виола снова села за стол и стала разглядывать картинку, сопровождавшую статью. Это была гравюра Альбрехта Дюрера, датированная 1514 годом. «Меланхолия». Она поразила Виолу. Она выражала не психологическое состояние, а болезнь. Теперь она в этом не сомневалась. В центре рисунка располагался сидящий крылатый ангел. У его ног лежала собака, похожая на Токио, Дориного пса. И еще была целая коллекция всевозможных объектов, с которыми она так или иначе сталкивалась, когда искала Элиа. Это, например, летучая мышь (она видела ее в небе, правда, сомневалась, не ворона ли это), купидон (он валялся на земле среди прочих игрушек маленькой цыганки), лестница (на открытой галерее Аудиториума), комета (кошелек Чезаре), знак Весов (татуировка Ивана), колокол (рисунок Берта), радуга (на фото Паоло и Ренаты). А где же ангел?

От резкой боли зрение Виолы затуманилось, острые клинки, вонзившиеся в виски, встретились в центре головы. Хотя она сидела, от головокружения ноги сделались ватными.

Она услышала, как в комнату вошел Паоло, и улыбнулась ему.

– Неаполитанскую или «маргариту»?

– «Маргариту».

Паоло быстро закрыл дверь.

К головной боли прибавилась легкая тошнота, но она, вероятно, появилась потому, что Виола весь день ничего не ела. Она закрыла глаза, снова открыла, помассировала голову с обеих сторон. Она хотела снова спросить его, он ли читал эту статью. Несмотря на то, что уже спрашивала. Она знала ответ. Тогда кто же ее читал? Она сама? Может, и так. Может.

Ангел…

Она отодвинулась от экрана, отъехала от стола в офисном кресле на колесиках, в котором сидела. Переплела пальцы до самых костяшек, как делали они с Дорой, посмотрела на свои руки. Ей хотелось спать. Она поднялась и собралась пойти в ванную.

Идя по коридору, она слышала, как Паоло заказывал пиццу. Закрыла за собой дверь. Ей нужно было принять что-нибудь от головной боли. Она спустила трусы и посмотрела на шрам от кесарева. На тоненький валик сливового цвета. Разрез был длинным, он ее уже не беспокоил, кроме тех дней, когда менялась погода. Надо было мазать рубец кремами, чтобы он лучше заживал, или маслом, но она этого никогда не делала. Кесарево стало одним из самых значительных приобретений после несчастного случая.

Сколько она готовилась к естественным родам! Сколько обсуждала их с Дорой! Она хотела рожать стоя, только стоя. «Схватки в десять раз эффективнее, если роженица стоит на ногах». Дора заставила ее купить надувной массажный мяч, огромный резиновый мяч, на котором ей нужно было сидеть во время родов, покачиваться, вращать бедрами, чтобы способствовать изгнанию плода. Дора пошла вместе с ней в спортивный супермаркет за неделю до инцидента. Мяч продавался в отделе инвентаря, его можно было использовать также для пилатеса, делая упражнения для спины и брюшного пресса. Они выбрали красный мяч. Куда он подевался?

Она помочилась, встала и натянула трусы, раздумывая, принимать ли душ. Она устала и боялась, что теплая вода отнимет у нее последние силы. Вышла из ванной и отправилась на кухню; ее сын сидел на высоком детском стульчике и играл с нанизанными на веревку шариками, а Паоло начал накрывать на стол, постелил скатерть (они никогда этого не делали), расставил тарелки, разложил приборы. Принес бумажные салфетки. Включил обогреватель: это помещение было самым холодным в квартире, стекло изнутри запотело. В окно стучалась темнота. У нее возникло ощущение, будто она – переводная картинка, отклеенная и помещенная в рамку. Она поискала глазами свое отражение в стекле, и ей показалось, что она увидела Дору. Она испуганно прищурилась и узнала себя. Голову заполнил страх, но с телом ничего не произошло, оно не выделило ни капли адреналина. С тех пор как она принимала стабилизаторы настроения и бензодиазепин, ее эмоции дремали.

– Ты не стала принимать душ? – спросил Паоло.

– Нет.

– Почему?

– Не знаю, боюсь впасть в каталепсию.

– Как твоя голова?

– Лучше, я приняла лекарство.

Она соврала. Зачем? Нет никакой причины врать по такому глупому поводу. Бессмысленно. Ложь как будто превратилась в бессознательный рефлекс. В импульс. В защитную реакцию. Она поставила чайник.

– Я приготовлю чай. Тебе тоже заварить?

– Нет, я выпью пива, – ответил Паоло, открыл холодильник, вытащил бутылку пива и захлопнул дверцу.

Она остановилась и замерла у плиты: от горелки поднималось тепло, в кастрюльке покрылась рябью закипающая вода. Холодильник включился и заревел, как обычно. Как и в то утро. Утро того дня, когда произошел несчастный случай. И ссора. Он ушел на работу, а она позвонила Доре. Виола открыла рот и спросила:

– Паоло, ты помнишь?..

Голову снова пронзила острая боль, раздался оглушительный щелчок, и она оперлась обеими руками на столешницу.

– Что? – отозвался он, гладя Элиа по голове.

– Ничего, – проговорила она.

Попыталась восстановить равновесие, но у нее заколотилось сердце. Тахикардия. Аритмия. Тахиаритмия. Голова и сердце были заодно.

– Я выйду на минутку, – сказала она и направилась к двери – не хотела, чтобы Элиа видел ее в таком странном состоянии. С порога добавила: – Паоло, извини, мне нужно немного полежать.

– Не беспокойся.

Виола старалась держаться, но как только вышла из кухни, оперлась о стену и побрела вдоль нее в сторону кабинета. Кое-как доползла. Открыла дверь и села. Положила руки на газету ладонями вверх. Ангел. Она закрыла глаза, потом открыла, заметила сломанный карандаш в прозрачном стакане, поискала на столе точилку, открыла первый ящик, второй, пошарила в них и остановилась. Что она делает? Снова эта несосредоточенность. Вот как, оказывается, это происходит: первая попавшаяся деталь отвлекает ее от того, что она делала, о чем думала. Ее внимание неустойчиво, как у ребенка. Она путается в себе самой, устает, засыпает. Виола закрыла ящик и попыталась вернуться в тот день. Дора сказала ей, что приедет. Да, так и есть. Виола прошептала ее имя один раз, второй, третий, седьмой…

Она ждала ее, складывая вещи в коробки. Она собиралась позже их забрать. Сложила в рюкзак пижамы, зубную щетку, майки, трусы, один свитер, домашние тапочки и надувной мяч, красный массажный мяч. Может… До предполагаемой даты родов оставалось двадцать дней. Виола растянулась на кровати, заплакала. Она лежала на боку, подпиравшая легкие диафрагма не давала свободно дышать, живот был необъятным, матка опустилась и постоянно давила на мочевой пузырь, на прямую кишку. Память затуманилась. Наверное, она встала. А потом спустилась вниз? Или осталась ждать?

Зазвонил домофон. Разорвав пространство надвое. Она услышала голос Паоло:

– Иду.

Шаги приблизились к двери в кабинет, дверь открылась, и Паоло спросил:

– Тебе сюда принести пиццу?

Она сжала пальцы, лежавшие на газетной странице, статья сморщилась под дрожащими ладонями. Ангел съежился.

– Нет, у меня мигрень, меня тошнит.

– Тогда ложись и отдыхай. А я там поем, ладно?

Она кивнула. Подождала, пока он выйдет. Опустила голову на стол. Да, тогда тоже звонил домофон. Она медленно добрела до двери, отяжелевшая, сгорбленная.

– Дора, это ты?

– Открой, я поднимусь и помогу тебе.

Виола взяла темные очки, хотела выйти. Пока Дора поднималась к ней, она стояла в дверях, держа в руках рюкзак.

Она смотрела, как подруга несется наверх, перепрыгивая через ступеньку, опустив голову и засунув руки в карманы.

– Ты уже готова, как я погляжу. Как ты себя чувствуешь?

– Мне не хватает воздуха, – ответила она.

Дора шагнула к ней и положила руку на нижнюю часть ее живота.

– Все хорошо, – помедлив, сказала она. – Дыши.

Они медленно, спокойно спустились по лестнице – Дора впереди, Виола за ней. Потом вышли на улицу. Воздух был прозрачным, светило солнце. Лето наступило раньше обычного. Они шли в ногу, пересекли площадь Греции, держась за руки и крепко переплетя пальцы. Дора ни о чем не спрашивала, просто улыбалась и шагала, опережая Виолу на двадцать сантиметров. Они очутились у церкви, вокруг цвели олеандры и тянулись вдаль запущенные, ни разу не стриженные лужайки.

– Ты взяла мяч? – спросила Дора.

– Да, конечно. Он сдут, лежит в рюкзаке.

– Хорошо. Давай возьмем такси, ты устала.

– Здесь недалеко есть стоянка, вон там, чуть подальше.

– Тогда пойдем. На самом деле тебе полезно ходить.

– Это точно.

Они пошли дальше по тротуару и добрались до следующей площади: была пятница, там шумел базар. Стояли прилавки с фруктами и овощами, шла торговля обувью, постельным бельем. Множество людей столпились в центре большого пространства, толпа бурлила, мелькали руки, волнами наплывали голоса – цены, распродажи, заманчивые предложения: «Килограмм черешни за пять евро!»

Они отправились дальше по асфальтовой дорожке, обходя базар. К ним подбежала бездомная дворняга, невероятно тощий пес с узкой мордой, как у борзой, с длинным и тонким, как будто мышиным, хвостом и редкой, жемчужного цвета шерстью. Дора ему улыбнулась и протянула руку, чтобы погладить:

– Какой он красивый!

Собака припала к земле, втянула голову и покорно замерла.

– Ты напуган.

Дора была доброжелательна, в особенности к беззащитным, она их любила. Собака подошла к ней вплотную и последовала за ними, то и дело подпрыгивая, она была легкой, гибкой и словно парила в воздухе.

– Ты решил пойти с нами, да? – спросила Дора.

– Он нас провожает.

– Ну, тогда возьму его себе.

– У тебя, надеюсь, нет кошки?

– Нет, только маленький садик, – усмехнулась Дора.

– Ты серьезно?

– Я всегда серьезна.

Она снова погладила пса, тот завилял хвостом и, повернувшись, посмотрел на нее. Когда Дора остановилась и поставила рюкзак на землю, он попытался вскочить на него. Она строго приказала:

– Токио, слезь!

– Почему Токио?

– По-моему, следующая Олимпиада будет там, разве нет?

– Понятия не имею.

– Ну, я вот как подумала: мы нашли его в Олимпийской деревне, к тому же имя оригинальное.

– Да, мне нравится.

Собака неожиданно прижалась к земле, широко расставив передние лапы и опустив хвост: на другой стороне улицы, на тротуаре, стояла кошка. Они замерли, наблюдая друг за другом. Кошка дугой выгнула спину. Токио припал к земле. Это было похоже на поединок двух ковбоев, ожидавших, кто шевельнется первым. Кошка не выдержала и кинулась удирать, в мгновенье ока свернула на боковую улицу, Токио метнулся за ней, он несся, как выпущенный из пушки снаряд.

Виола стояла, зачарованно наблюдая за тем, с каким проворством он мчался, летел вперед. Он был как будто невесомым, в то время как она чувствовала себя невероятно тяжелой: ноги словно приросли к земле, лодыжки распухли, она не видела своих ступней и ощущала, как живот давит на конечности. Под одеждой, в животе, маленькие ручки и ножки толкали ее в брюшную стенку, а голова напирала на шейку матки. Кошка скользнула под машину, Токио остановился в десятке метров от нее, потом повернулся, изогнув спину и превратившись в бублик. Он внимательно смотрел на них и ждал. Дора хлопнула себя по бедрам, резко свистнула и позвала:

– Токиооооо!

Не заставляя ее повторять, пес немедленно вернулся к ней, словно был ее частью, случайно отлетевшим осколком. У него висел язык, точно как там, у музея, когда он появился ниоткуда и побежал следом за хозяйкой. Она попыталась вспомнить все случаи за последние месяцы, когда Дора уходила, эти сцены прочно засели у нее в голове. Фигура Доры, которая уходит, держа руки в карманах, следом за ней бежит собака, то и дело обнюхивая землю, Дора окликает ее, и их силуэты растворяются вдали, словно укрытые плащом-невидимкой.

Следовательно, с Токио они познакомились тем самым утром. Виола об этом совершенно не помнила, она была уверена, что собака жила с Дорой всегда, хотя, когда она пыталась вспомнить их прежние долгие прогулки и посещения римских домов-музеев, ей казалось, что пса она не видела. Получается, они встретили его в то утро. А потом? Она вспомнила, что Токио после охоты на кошку прибежал к ним и, словно тень, потрусил рядом с Дорой, не отходя от нее ни на шаг, а она заявила:

– Все-таки он ужасно симпатичный.

Она стала играть с ним, обнаружив, что каждый ее жест он воспринимает как команду.

– Может, возьмем что-нибудь попить? – спросила Виола, разглядывая киоск на базаре, где выжимали свежий сок из апельсинов, яблок, киви; самодельная центрифуга была набита семенами и мякотью – все, как любила Дора: она утверждала, что экстракты – всего лишь модное изобретение, что во фруктах витамины содержатся повсюду, в том числе в кожуре.

– Конечно, с удовольствием.

За прилавком стояла девушка с зачесанными набок волосами, заплетенными в толстую, как канат, косу, с крепкой юной грудью, выпиравшей из-под пудрово-розовой майки.

– Чего желают прекрасные синьоры?

– Фенхель, яблоко и лимон, – попросила Виола.

– Мне то же самое, пожалуйста, – сказала Дора и стала рыться в кошельке из ткани, расписанной в технике батик.

– Ну что, уже скоро, красавица? Сколько осталось? – спросила девушка у Виолы, укладывая кусочки фруктов в центрифугу.

– Двадцать дней.

– Отдыхай, пока можешь, потом будет некогда.

Они пили сок, подставив лица солнцу, Токио пристроился рядом с Дорой. Сидя, он казался породистой собакой, но стоило ему подняться, как сразу обнаруживалось, что он помесь: несоразмерные грудь и лапы, слишком короткая шея.

– Пройдемся еще немножко, хочешь? – спросила ее Дора.

Подруги медленно двинулись через толпу, Дора впереди, Виола за ней. Мысли о Паоло растворились в воздухе, о ссорах – остались заперты в квартире, в этот миг они просто наслаждались солнцем: им на самом деле полезно было прогуляться, хоть и медленным шагом, и поглазеть на разложенные товары. На фирменные туфли за сущие гроши, на старые, сшитые вручную индийские одеяла, на кучу льняных изделий, в которой они копались больше четверти часа. Дора нашла две вышитые скатерти всего за пятнадцать евро. Довольные покупкой, они направились к выходу; Токио напился из фонтана и тут же вернулся к «своей хозяйке». На самом последнем прилавке были разложены товары для новорожденных: ползунки, пеленки, вязанные крючком пинетки. Дора остановилась, взяла в руки два полосатых слюнявчика – белый с голубым и белый с розовым:

– Беру вот эти!

– Да не надо… – улыбнулась Виола.

– Просто чудо, глаз не оторвать! Надеюсь, синьора может вышить на них инициалы? – заявила она, доставая деньги, и повернулась к Виоле: – Вы уже выбрали имена?

– Элиа и София.

Голову, словно лезвие ножа, пронзила еще одна молния, как будто в затылок воткнулось острие шпаги. Виола прижала два пальца к впадинке под шеей и почувствовала, как сердце мучительно колотится, готовое взорваться в горле, в груди. Она потрогала свой живот.

Элиа и София.

У нее в мозгу зазвучал голос Ивана, но слова изменились: «“Представляешь, мы ждем близнецов!” Мне кажется, за всю свою жизнь я ни разу не видел его таким счастливым!» Да, так он и сказал, и имел в виду не знак зодиака, а двойняшек. Виола тяжело оперлась о стол, снова уставилась на статью, пытаясь найти связь между предметами и существами, изображенными на гравюре.

Ангел, собака.

Посмотрела на экран компьютера, услышала голос своего врача, молодой испанки, сообщившей ей о беременности. Виола не помнила ни ее лица, ни фигуры, ни цвета волос и глаз, даже ее слов она не помнила – только затопившее ее удивительное чувство. Двое. Близнецы. Разнояйцовые.

«Двое – это многовато…» Такой была ее первая реакция на эту новость. Она так и сказала? Или только подумала? Ей хотелось плакать, но не получалось: она чувствовала холод в ступнях, руках, в голове. Она вздрогнула, по телу пробежал легкий озноб. Она прижала к глазам сжатые кулаки, попыталась вернуться в тот день, когда произошел несчастный случай: они были на базаре, ярко светило солнце, она поддерживала руками свой живот… память надломилась.

Где ее дочь?

Паоло никогда о ней не упоминал. Как будто ее никогда и не было. Дора тоже ни разу ничего о ней не сказала. Они правда ни разу не говорили с ней о Софии? И Амати тоже о ней ни словом не обмолвился. Он мало говорил, больше слушал, бурчал что-то себе под нос, на чем-то заострял внимание. Говорил с ней, используя ее слова. «Похоже, вы готовы позволить Доре уйти», – сказал он на последнем сеансе. Произнес целую фразу. Что он имел в виду? Указал на то, что Виола постоянно нуждается в Доре, испытывает зависимость от нее и постоянно сравнивает себя с ней? Почему она так прочно с ней связана? Почему она потеряла свою девочку? Что произошло? Виола часто говорила с Амати о том, что ей не удается отдалиться от Доры, несмотря на то, что та создает почву для раздора между ней и Паоло, однако психотерапевт никак это не прокомментировал. Впрочем, Паоло больше не возмущался, не спорил, не сердился. В тех редких случаях, когда она сообщала ему, что встречалась с Дорой, он плакал. Тайком, тихонько, закрывшись в ванной. Она так ему и не сказала, что Дора бывала у них дома после несчастного случая. Она укладывала Элиа на грудь Виолы – кожа к коже. Она говорила, что дети нуждаются в тактильном контакте, учила ее надевать подгузник, вместе с ней в первый раз купала ребенка в специальной ванночке, купленной на Амазоне. «Доверяй своей интуиции, мать знает все». После рождения Элиа ее слова зазвучали совсем иначе, Виоле было необходимо расставить другие акценты, все повторить и усвоить. С малышом на руках она на все смотрела по-новому. Дора сопровождала Виолу, когда та выходила на улицу сначала с коляской-люлькой, потом с прогулочной, когда она отправлялась в парк. Они встречались в музее. И никогда не созванивались. Дора вытаскивала ее из дома, заставляла вылезать из берлоги. Женщины. Любовь. Телепатия. Взаимосвязь. Почему они никогда не говорили о Софии? Это немыслимо.

Никому не хватило смелости сказать ей правду. Никому. Даже Доре. Дора промолчала. А ведь она могла во время массажа высвободить ее чувства, поглаживая и разминая, надавливая на разные точки – указательным пальцем на диафрагму или на копчик, ладонью на лобок, – чтобы помочь ей расслабиться. Дора слушала, как Виола плачет, призывала ее выплеснуть наружу свои эмоции. Она утверждала, что вредно держать все в себе: «Откройся, страдай, дыши».

Виола почувствовала, что ее сковал антарктический, полярный холод, от которого стучали зубы. Она встала, взяла с дивана шарф Паоло, поискала свитер или плед. Подошла к батарее и прижалась к ней ягодицами, заложив руки за спину. И опять, словно одержимая, стала внимательно рассматривать картинку в помятой газете на краю стола.

Колокол, ангел, собака…

Зазвонил церковный колокол. Дора посмотрела на часы и решительно проговорила:

– Надо идти, у меня прием в центре через сорок минут.

Виола засомневалась, за этот час, проведенный с Дорой, настроение у нее изменилось, недавняя ссора с Паоло представлялась уже не такой ужасной, она снова подумала о грубых взаимных нападках, о приступах гнева, который овладевал ею (ими обоими), о том, что все неимоверно усложнится, если она уйдет из дома, и вообще, что будет, если у нее вдруг отойдут воды.

– Дора…

– Что?

Виола держала в руках ее подарок, такой теплый, удивительно теплый.

– Может, мне лучше вернуться?

Подруга положила руку ей на плечо, кивнула, сделала знак Токио, что пора иди. Они пошли в обратном направлении, в сторону дома.

– Ты злишься? – спросила ее Виола.

– С чего это? Я купила две чудесные скатерти, нашла собаку… повидалась с тобой. Пойдем, я тебя провожу.

– Нет, иди, я справлюсь сама.

– Шутишь, что ли? У тебя же рюкзак. Я тебя провожу.

– Ну ладно.

Базар остался позади, они вышли на тротуар, Токио не отставал и послушно бежал за ними по пятам. Дора взяла Виолу за руку. Сделала это осторожно, когда они оказались вдали от толпы: в этом простом жесте было нечто двусмысленное, нечто интимное, не предназначенное для людских глаз. Итак, они крепко, до самых костяшек переплели пальцы и отправились в обратный путь по шумной улице, спокойные, размякшие от тепла, молчаливые.

Они подошли к перекрестку, когда светофор горел желтым, и остановились. В воздухе раздался вой полицейской сирены. Виола вздрогнула от неожиданности и поднесла руку к груди; Дора рассмеялась, а Токио в ужасе отскочил назад, сделал стремительный пируэт и вихрем вынесся на середину улицы, прямо под колеса мчавшегося к перекрестку мопеда.

– Нет! – закричала Дора и, потащив за собой Виолу, выбежала на пешеходный переход.

Сделав четыре шага, она остановилась. Мопед, попытавшись объехать пса, на миг потерял равновесие, выправился и помчался дальше; Токио неподвижно лежал на дороге, напустив под себя лужу, и мелко дрожал. Дора наклонилась к нему, Виола шагнула к ней. Повернув голову, увидела машину, вылетевшую из-за поворота на дикой скорости. Визг колес, толчок, удар, сотрясение.

Ангел, собака, колокол…

17

Паоло что-то почувствовал на левом бедре. Как будто по нему ползла какая-то живность. Он открыл глаза в полутьме. Элиа лежал рядом с ним, он спал на спине, раскрасневшись, раскинув руки, от его пижамы приятно пахло кондиционером для белья. Он уснул, уронив головку на столешницу своего стульчика, Паоло отнес его в спальню и, судя по всему, задремал рядом с сыном. Во рту было горько, сухо, как будто он проспал очень долго. Который теперь час? Он обнаружил, что у него на ноге лежит рука Виолы, осторожно приподнялся, напрягая брюшной пресс. Рассмотрел только ее очертания, лицо было обращено против света, и он услышал, что она плачет в темноте.

– Эй! – подал он голос. – Прости, я задремал.

Виола пошевелилась и оказалась за пределами темной зоны, у нее было расстроенное, измученное лицо. Она поднесла руки к глазам и склонила голову к коленям. Она сидела в изножье супружеской постели и казалась совсем маленькой. Она сгорбилась, как старуха.

Он положил ей руку на плечо, услышал, что она по-прежнему плачет, непрерывно, монотонно, как будто тоненько стонет от боли. Почему она плачет? Он невольно повернулся к Элиа и уловил знакомый звук: малыш дышал ровно, его маленькая грудная клетка поднималась и опускалась, он разбросал ножки на бежевом одеяле. Электронный будильник показывал десять часов двадцать минут вечера.

– Виола, ты как? – прошептал Паоло как можно тише, чтобы не разбудить сына, и просто потому, что ему было страшно. Как будто от его неслышного шепота могло утихнуть отчаяние, которым от нее веяло, и он это чувствовал. – Виола!

Ее трясло, всю целиком, с головы до ног, и не потому, что она плакала; она испытала физический удар, как будто по ней прошла волна землетрясения с неустановленным эпицентром. Он прижался лицом к ее голове и прошептал на ухо:

– Я здесь. Что случилось?

Она так и сидела, согнувшись в три погибели, закрыв лицо ладонями и содрогаясь всем телом. Паоло потянулся за подушками, взял плед, накинул его на плечи Виолы и очень медленно обхватил пальцами ее руки, она не сопротивлялась, не попыталась высвободиться. Он увидел ее заплаканные глаза, нос, из которого капало, мягко притянул ее к себе и повалил на бок. Они лежали рядом, лицом к лицу.

Паоло всматривался в нее, пытаясь распознать признаки каких-то отклонений. Над ними постоянно нависала угроза приступа – эпилептического, нервного, панического. Но зрачки фокусировались, рот был закрыт, губы расслаблены. Он просунул руку ей под голову: эта ласка должна была ее успокоить, внушить ей чувство защищенности. Они смотрели друг другу в глаза.

– Я вспомнила… – прошептала она, моргнув восемь, девять, десять раз.

– Правда? – отозвался он и сразу же пожалел об этом: она посмотрела на него с изумлением, лучше бы он немного повременил.

– Почему ты так говоришь?

– Не знаю.

Паоло прижался щекой к ее щеке, мокрой от слез. Он замер, стал ждать, ощущая кожей биение пульса на виске Виолы.

Это случилось только раз. Всего один раз за полтора года: однажды она произнесла эти слова.

В небольшом торговом центре на виа Фламиния, в магазине всевозможных детских товаров – от подгузников до детских колясок, от фруктового пюре в баночках до стерилизаторов для сосок. Раньше Виолу было не оторвать от коляски для двойняшек. Они не взяли ее тогда только потому, что сочли эту покупку преждевременной. Тогда они подолгу спорили о том, как лучше рожать – лежа или стоя. В тот день в магазине, нося Элиа на груди в слинг-рюкзаке, Паоло наблюдал, как Виола, остановившись у этой двухместной кареты, сделалась странной, руки повисли вдоль тела, она зашаталась, на секунду у нее от лица отхлынула кровь, как будто кто-то ее высосал. Когда Паоло окликнул ее, она двинулась с места, но не пошла к нему, а обогнула коляску и взялась за ручки. Не разжимая пальцев, она пристально всматривалась в эту вещь, как будто мучительно что-то искала. У Паоло разрывалось сердце, он взял ее под руку и сказал: «Пора домой, пойдем». Она механически последовала за ним. Пока они стояли в очереди в кассу, Виола отвлеклась на леденец на палочке, схватила его и развернула, кассирша крикнула ей, что нужно сначала отсканировать штрих-код, а она, словно не слыша ее, сунула в рот чупа-чупс, уронила бумажку на пол и ушла из очереди. В машине она пристегнула ремень безопасности и сидела словно деревянная, уставившись в окно. В памяти Паоло остался ее неподвижный профиль на фоне окна, палочка леденца, торчащая изо рта, как пика, остановившийся взгляд.

– Все хорошо? – спросил Паоло.

Виола не ответила.

– Эй, все в порядке? – сделал он еще одну попытку, намеренно толкнув ее локтем.

– Да… хорошо… да… извини, я отвлеклась…

Повисло звенящее молчание, потом Виола плавно повернулась и еле слышно проговорила:

– Я вспомнила…

– Что? – спросил Паоло, прикрыв ладонью ее руку и положив пальцы между ее выпирающими костяшками.

– О детях, – прошептала она, закрыв глаза.

Паоло обернулся и посмотрел на Элиа, который смирно сидел в детском кресле с соской во рту и невозмутимо поглядывал на них. Паоло решил съехать на обочину. Он боялся этого момента, обсуждал его с Амати, тот успокаивал его, объяснял, что память может периодически возвращаться, хоть и ненадолго, ее может пробудить какая-нибудь деталь, или ассоциация, или сон. Этого не надо бояться. Это реакция всегда будет спонтанной, а значит, своевременной. Важнее всего, считал психотерапевт, чтобы Виола сама пришла к восстановлению памяти, тут он был категоричен: «Сделайте так, чтобы говорила она, сами ничего не подсказывайте. Если какая-то информация всплывет на поверхность, это будет означать, что Виола готова ее обработать, в противном случае она будет погребена в идеальной области, именуемой бессознательным».

В тот день Паоло осторожно вел машину, стараясь успокоиться, и ждал, что Виола еще что-нибудь скажет, однако прошло несколько минут, но она по-прежнему молчала, и он обнаружил, что она спит (или потеряла сознание), рот у нее открыт, леденец вывалился и прилип к груди, руки ровно лежат на коленях. Когда они подъехали к дому и она пришла в себя, она была другой. Отдохнувшей, мягкой, спокойной.

Вечером Паоло позвонил Амати, и тот объяснил: «Вы видите, ей потребовалось срочно вытеснить это из памяти. Не будем торопиться, мы проделали отличную работу».

Какую работу, Паоло понятия не имел. Виола никогда не рассказывала о своих сеансах, она могла выйти из кабинета жизнерадостной или, наоборот, печальной. Она ложилась на диван, посадив Элиа рядом с собой на полу, у нее на лбу залегала глубокая морщина, и она погружалась в молчание до самого ужина и ела, сосредоточенно уставившись в тарелку. Воспоминания больше не возвращались, хотя Паоло с трепетом их ожидал. Он был убежден, что без осознания произошедшего она так и останется в западне, в нереальном мире, в который ему никогда не будет доступа, и ему придется по-прежнему лгать, недоговаривать, искажать факты. Если память не вернется, ему придется расстаться с надеждой начать все сначала.

– Что ты вспомнила? – спросил он, утирая ей слезы тыльной стороной ладони.

– Несчастный случай, – ответила она.

Паоло секунду смотрел на нее, их колени соприкасались, оба дышали часто, испуганно.

– Я была с Дорой на базаре, мы возвращались домой, она нашла собаку, дворняжку, Токио. Мы подошли к светофору на перекрестке, собака выбежала на середину улицы, и ее, кажется, сбил мопед, а она… мы держались за руки. Дора выскочила на пешеходный переход, хотела спасти Токио, а потом… – Виола подняла глаза и заговорила громче: – Паоло, потом появилась машина.

Его поразила точность, с которой она воспроизвела события: было два свидетеля происшествия, они рассказали то же самое. Его поразило и то, как она произнесла его имя и как посмотрела на него.

– Все так и было? Или я опять отвлеклась?

– Нет.

– Собака умерла? – спросила Виола.

Паоло кивнул и медленно погладил ее по спине. Он чувствовал под рукой изгибы ее тела. Внутри она вся дрожала. Как будто пронизанная холодом. Это все, что она осознала? Что собака умерла?

Амати предсказывал, что память может восстановиться не полностью: «Тогда ей потребуется создать “покрывающие” воспоминания; значит, откопать одни и похоронить другие. По сути, память отдельного человека – это путешествие данного субъекта в пережитое».

– Сегодня я ее видела, – пробормотала Виола, – весь день.

– Кого?

– Собаку. Все время, пока мы искали Элиа… Потому-то я и решила, что его нашла Дора.

Он снова кивнул. Слюна во рту загустела, у него возникло ощущение, что он наелся песка. Он вспомнил слова Амати: «Также у нее появятся смутные, нечеткие воспоминания, возможно из детства».

Конечно, многие воспоминания бывают путаными, неточными, бессвязными. Как о том дне, когда он заблудился недалеко от озера. Эта история как неразгаданный ребус. От нее не осталось ни единого четкого фрагмента. Только телесные ощущения, связанные с чередой образов, перемежающиеся бездонными провалами. Расщелинами. Ни одну невозможно заполнить. У него закралось подозрение, что память Виолы восстановилась лишь частично, и он пришел в ужас.

– Я… Паоло, я уже много месяцев регулярно вижусь с Дорой, мы гуляем, ходим в парк, в музей, на йогу. И говорим, говорим часами, понимаешь?

– Да, – вкрадчиво произнес он, чтобы ее успокоить, а сам тем временем терзался сомнениями.

– Она такая же, как всегда, ничуть не изменилась, ни на йоту.

Он затаил дыхание. И стал слушать дальше.

– Я думала, что она реальна…

Вот оно, подумал он.

Для Паоло ее слова стали освобождением. Значит, она поняла, что Доры больше нет. У него появилось такое же ощущение, как в ту ночь, когда нейрохирург делал Виоле операцию на мозге. Ощущение ясности и твердости. Осознанное понимание взяло верх над ощущениями. Он чувствовал, что они не властны над ним, зато был готов оказать эмоциональную поддержку Виоле. Как надежное плечо, как скала, как тихая пристань.

– И София тоже, – сказала она, прижавшись головой к его груди. – Она тоже умерла.

Паоло боялся, что не сможет контролировать свои движения, а ведь он обещал себе не делать резких жестов, ласкать, но не сжимать в объятиях, притрагиваться, но не давить. Виола была как хрупкое стекло, как листок папиросной бумаги, как частичка пепла. Но сейчас он крепко обнял ее и сдался. Услышав имя дочери, Паоло заплакал. Он этого не хотел, совсем наоборот. Когда он мысленно проживал этот момент, когда проигрывал в голове эту сцену, он видел себя твердым, спокойным, излучающим уверенность, контролирующим ситуацию. Тем не менее, когда Виола произнесла имя дочери, его боль сорвалась с цепи. Спящая боль пробудилась и оглушительно завыла, как в первый день. Ему хотелось выплеснуть наружу все, что случилось, рассказать о каждой минуте, когда он вынужден был молчать, чтобы она поняла, как трудно ему было одному справляться с потерей Софии. Еще он хотел поговорить с ней о Доре. Как же он жалел о той глупой утренней ссоре, как проклинал себя за ревность, за ненависть к ее подруге. Но больше всего он хотел признаться, как скучал по Виоле, и как это тяжело – не иметь возможности разделить с ней жизнь, которую они разменяли на обиды.

Уткнувшись в его плечо, Виола прошептала:

– Как это могло случиться? Это невозможно, несправедливо.

– Да.

Он обнял ее еще крепче. И стал невольно баюкать, как баюкал сына. Как будто пел колыбельную, только беззвучно. Покачивался вперед-назад, не выпуская ее из объятий. Они успокаивали друг друга и вместе плакали. Эти минуты принесли ему утешение, облегчение. Ему казалось чудом, что он может разделить с Виолой воспоминание, ее осознанность могла стать точкой отсчета их новой жизни.

– Я их видела – Дору, собаку, понимаешь? Я проводила с ней долгие часы. С кем я была? С кем говорила? Она приходила сюда, учила меня, как обращаться с Элиа, она всему меня учила… – Виола попыталась заглянуть ему в глаза, и ей пришлось отстраниться, чтобы поймать его взгляд.

– Я знаю, знаю.

– Почему ты мне ничего не сказал? Мне никто ничего не сказал. Вы обращались со мной как с ребенком, как с больной, сумасшедшей.

Виола высвободилась из его объятий, встряхнулась. Она села на кровати и схватилась за голову.

– Амати так велел. Амати настаивал, чтобы… – Паоло запнулся, не сумев подобрать слова.

– Чтобы что? – спросила Виола.

Он отполз назад, прислонился к изголовью кровати. Скрестил ноги, стал разглядывать ее позвоночник. Мысленно вернулся в их первый вечер, когда она шла перед ним, направляясь к машине. Уверенный шаг, гибкая спина. Она была на том же расстоянии от него, что и сейчас.

– Подумай о сегодняшнем дне, Виола, постарайся… Подумай, как ты была уверена в том, что Элиа у Доры. Ты не сомневалась, что видела ее, что говорила с ней.

Виола кивнула.

– На сей счет Амати высказался вполне определенно: ты должна сама найти ответы.

Она согнулась, сложилась пополам и сквозь слезы громко проговорила, уже не контролируя свой голос:

– Я устала.

Элиа открыл глаза, увидел отца, тот схватил соску и сунул ему в рот. Щечки заработали, виски и нижняя челюсть задвигались, и малыш закрыл глаза. Сосание мигом его усыпило.

Паоло подполз к Виоле. Обнял ее сзади. Обхватил ладонями ее голову.

– Только не спи. Прошу тебя, Виола.

– Почему я все забыла? Почему решила, что Дора жива? – шепотом прокричала она, рывком повернувшись к нему.

– Чтобы защититься.

– От чего?

– От боли. Тебе было необходимо, чтобы она была живой, ты придумала для нее роль, ту самую, которую она играла сначала.

– Как это?

– Ну, Дора придавала тебе чувство уверенности в себе, она была твоей путеводной звездой во всем, что касалось материнства.

– Значит, я была одна, когда купала Элиа, когда раздевала и одевала его, когда его мучили колики, и я носила его на руках по коридору… Я была одна, и все-таки она была рядом, говорила мне, что делать, помогала мне, учила меня быть матерью.

Он приблизился к ней и погладил по плечу, его ладонь скользнула вниз, и он сжал ее руку. Крепко сжал. Если бы он мог, он вернул бы всю их близость, которой за эти месяцы, по указанию психотерапевта, был лишен из-за вынужденного молчания.

– А София? Я все вспомнила. Я четко помню всю беременность, все УЗИ, обследования, все вещи, которые купила в детском магазине, готовясь к родам: ползунки, бутылочки с сосками, кроватки… Но во всех воспоминаниях я думала только об одном ребенке – об Элиа.

Она повернулась и подползла к сыну, положила руку ему на ножку. Она перестала дрожать. Некоторое время смотрела на него. Провела пальцем по бровям, понаблюдала, как под легкими веками двигаются глазные яблоки; он иногда улыбался во сне, а порой хмурился.

– Что произошло с Софией? – спросила она, не отрывая взгляда от сына.

– Плацента отслоилась, у тебя открылось кровотечение, и…

– Я поняла, поняла, – перебила она его, инстинктивно прижав ладони к животу. Она прищурилась, и левый глаз перестал фокусироваться, на секунду лицо потеряло осмысленность, потом Виола посмотрела вверх, косоглазие исчезло, но теперь она выглядела отстраненной. Она была где-то далеко.

Паоло оставил ее в покое и больше ничего не сказал. Он наблюдал за ней и думал, что Амати был прав; ему показалось, что он стал свидетелем неожиданно начавшегося сражения. Полем сражения была память Виолы. Он видел, как она уронила голову на руку, все так же держась за ножку Элиа. Она подтянула колени к животу, как обычно. Приняла позу эмбриона. Свернулась калачиком. Спящая красавица. Паоло почувствовал, что она ускользает от него, испугался, что, проснувшись, она перестанет осознавать то, что к ней вернулось, что она отторгнет все воспоминания, выбросит из головы последние часы.

– Виола, – позвал он, положил ей руку на плечо и слегка встряхнул. – Виола, ты меня слышишь?

– Мммм…

Паоло поднялся с кровати, обошел ее и обхватил руками голову Виолы:

– Виола!

Она смущенно смотрела на него.

– Не спи! – потребовал он.

– Почему?

– Останься со мной, пожалуйста.

Они впервые были вместе именно здесь, в этой комнате, занимались любовью на этой стороне матраса, и лампа на тумбочке отбрасывала свет на их обнаженные тела. О чем они разговаривали? Они смеялись, это точно. Виола не знала, что ей делать – остаться или уехать. Ужин давно закончился, опьянение улетучилось, вечеринку она завершила в постели темноволосого парня с тонкой верхней губой и крепкими дельтовидными мышцами. Пока он спал, зарывшись головой в подушку, она оглядела комнату и обнаружила небольшой бамбуковый книжный шкаф, набитый книгами с нечитаемыми названиями, спортивный ролик с двумя ручками серо-черного цвета, кроссовки, засунутые в корзину для бумаг, весло для каноэ, стоящее в углу. Все это не имело к ней никакого отношения. Однако, когда она попыталась встать, он обхватил ее одной рукой и, не поворачиваясь, попросил:

– Останься со мной, пожалуйста.

Она накрыла их обоих одеялом и попыталась заснуть рядом с ним: ей хотелось в туалет, возбуждение еще не улеглось, а ночь за окном уступала место рассвету.

Виола открыла глаза и увидела Паоло, склонившегося над ней, у него было усталое, измученное лицо. Но абсолютно ясный взгляд. Она гадала, как он сумел все эти месяцы оставаться рядом. Словно бессонный часовой, он оберегал их песочный замок, отражал нападения и хранил молчание. Он оставался рядом и никогда ей не перечил. Как верный пес. Преданный, терпеливый, понимающий.

– Идем? – сказал он.

– Куда?

– На кухню, ты ничего не ела.

Она не хотела есть, но чувствовала, что у нее подкашивались ноги, и в животе было пусто.

– Я слишком устала, – прошептала она.

– Ну, пожалуйста, – не унимался он.

Она позволила Паоло поднять ее и поставить босыми ногами на паркет, они вместе пошли по коридору, и он взял ее за руку. Виоле вдруг почудилось, что у нее под ногами скрипит гравий, перед ней возник образ Доры, он появился как ощущение и сразу же растаял. Пол приобрел обычный вид, и она увидела, как они с Паоло ровным шагом подходят к кабинету врача. Помещение УЗИ матово-белое, гинеколог водит пальцем по монитору, двойняшки висят вниз головой.

– Это девочка, – объясняет женщина, ткнув пальцем в изображение на экране.

– Я хочу девочку, а Виола – мальчика, – с улыбкой говорит Паоло.

– Ну, значит, оба останетесь довольны.

Виоле хотелось кричать, но она чувствовала, что ее придавила усталость, новые воспоминания были яркими и мучительными. Когда они добрались до кухни, Виола села на стул и стала смотреть, как Паоло снимает пленку с упаковки минеральной воды. Он вытащил бутылку, налил воду в стакан и подал ей. Виола пила маленькими глотками, а он тем временем отрезал ножницами кусок пиццы, отправил его в микроволновку и подождал, пока она разогреется. Он повернулся и посмотрел на нее. Она сидела, опустив голову и положив ноги на соседний стул, волосы у нее растрепались. Она пыталась найти детали, напоминающие о беременности, ей хотелось отправиться туда, где она еще не бывала, но вместе с тем – остаться там, где она находилась сейчас. На кухне.

– Завтра, если будет хорошая погода, можно предложить моим погулять на вилле Боргезе, – сказал Паоло, выключая печку.

Он поставил перед Виолой тарелку с пиццей, кухня наполнилась ароматом хлеба, он проник в легкие и подействовал как успокоительное. Впрочем, она этот запах не почувствовала.

– Да, можно покататься на лодке по пруду. Там, в Оленьем парке, кажется, есть пони, – откликнулась Виола.

Она положила в рот кусочек пиццы. Вкус показался ей странным: соль она воспринимала хорошо, но дрожжи отрицательно действовали на ее обоняние. Она почувствовала запах помидора: его консистенция вызвала воспоминание о его аромате. Это был промежуточный запах. Потом нёбо наполнилось ароматом базилика, хватило маленького листика, чтобы разбудить вкусовые сосочки и вызвать щекотку в носу. Сколько времени она не чувствовала этого запаха? Она откусила еще кусок, потом еще. Положила ноги на колени Паоло, который сидел рядом с ней. Он сжал ее ступни. Стал растирать ледяные пальцы. Он смотрел, как она ест, и улыбался.

– Вот видишь, ты все-таки хотела есть.

– Да. Ты боялся, что я усну, да? Я тоже…

Он стал отогревать ее ноги, спрятав их между своими бедрами.

– Они совсем окоченели, – проговорил он.

Вновь обретенный, хоть и слабый, вкус вызвал у Виолы аппетит, и она быстро расправилась с оставшимся куском. Заметила, что Паоло покачнулся. Он хотел бы оставаться бодрым до бесконечности, но усталость сразила его, словно сабля. Волнения дня его подкосили. Взгляд Паоло, его руки и ноги сделались вялыми. Он оперся ладонями о стол и выпил стакан воды, пытаясь сохранить бодрость и внимание. Виола поднялась, поставила тарелку в мойку, закрыла бутылку с водой, провела ладонью по столу, собирая крошки. Она сновала по кухне и вдруг почувствовала, что голова ее сделалась легкой, а движения – непринужденными. Она потянула шею, разминая ее, обняла Паоло за плечи и притянула его к себе. Они закрыли глаза и прижались друг к другу крепко, изо всех сил. Она поцеловала его в затылок, потом велела:

– Пойдем.

Он протянул ей руку и пошел за ней. В гостиной Виола заметила, что у светильника съехал набок абажур, она быстро поправила его, а Паоло, зевая и пошатываясь, поплелся в спальню и, обнаружив, что Элиа спит поверх одеяла, поднял его, снова уложил и укрыл. Снял брюки. Ему показалось, что, расстегнув ремень, он расплылся, как облако. Паоло нырнул под одеяло, к сыну. Он смотрел на Виолу: она раздевалась медленно, размеренно. Он успел заметить, что она надевает хлопковую голубую пижаму, и глаза его закрылись. Когда он их снова открыл, ему почудилось, будто он передвинулся на другое место. Он увидел, как она наклонилась над сыном. Он не сумел побороть усталость, как будто все прошедшие годы разом навалились на него. Она была здесь, она вернулась. Проваливаясь в сон, он услышал ее голос: «Любовь моя…»

Виола поцеловала Элиа в лоб. «Ты здесь…» – прошептала она, ощущая губами его нежную кожу, вдыхая молочный запах его дыхания. Она повернула его на бок, положила ручки на одеяло. Снова его поцеловала – в лоб, в нос, в губы. Полюбовалась его ноготками: она весь день их вспоминала. Они были мягкими и короткими. Они были очень красивыми. Виола медленно поднялась, обошла кровать и устроилась рядом с Паоло. Села и прислонилась к спинке кровати, раскинув колени и положив одну ступню на другую. Взяла мобильник, чтобы переключить его на беззвучный режим, увидела сообщение с незнакомого номера. Открыла WhatsApp. Это было фото мальчика лет четырех, сидевшего по-турецки у моря, на самой кромке воды, вместе со светловолосой девушкой в белом бикини и пожилой женщиной в бейсболке и закрытом цветастом купальнике. Песок был блеклым, море и небо сливались на горизонте. Женщины прижимались к мальчику и улыбались во весь рот. Ребенок с золотистыми волосами смотрел из-под кепки сияющим взглядом и тоже улыбался в объектив: это был Иван. Сходство между мальчиком на фото и Элиа было невероятным. Одинаковое телосложение. Те же светлые волосы. Ей показалось, что она видит своего сына спустя много лет. При виде этого мальчика возникало стойкое ощущение их родственной близости. Она бросалась в глаза. Это сходство, должно быть, всегда таилось во всех Манчини. А теперь и в Иване.

На этом он и делал упор, когда отправлял ей это фото, мерцавшее теперь на экране ее телефона. Она долго рассматривала его, а потом, отвечая, инстинктивно переслала ему этот снимок обратно. Его собственное отражение.

Она положила телефон на тумбочку и посмотрела в окно: следовало бы опустить жалюзи, но она не хотела, чтобы тьма унесла ее прочь. Ей нельзя отвлекаться. Она смотрела на кирпичное здание песочного цвета с ровными рядами окон, освещенное круглым уличным фонарем. На окно с поднятыми жалюзи, откуда лился свет, смешиваясь с ночным сумраком. Проблеск. Как София. Ее дочь, смутное воспоминание, к которому ей предстоит вернуться.

Она положила одну руку себе на живот, другую – на грудь Паоло, и стала слушать его дыхание ладонью. Этому научила ее Дора: слушать дыхание телом. Она старалась дышать с ним в такт. Элиа безмятежно спал под боком у отца.

Благодарности

Спасибо доктору Джакомо Регаццони и доктору Эвелине Альпи за предоставление медицинской информации, использованной в этом романе.

Спасибо сотрудникам фабрики Effezeta за то, что помогли мне разобраться в запутанном клубке проблем, связанных с отходами, и за то, что едва я задавала вопрос, как они немедленно удовлетворяли мое любопытство.

Четтине Кальо за то, что побуждала меня двигаться вперед.

Валентине Беренго, Франческе Бертуцци, Гайе Лайт и Роберто де Паолису за то, что бдительно присматривали за процессом создания книги.

Великому Маурицио Кальвези за то, что познакомил меня в 1993 году с гравюрой Дюрера, вокруг которой организован сюжет книги: его курс лекций воплотился в прекрасно изданную монографию La Melanconia di Albrecht Dürer.

Издательству HarperCollins за то, что захотело со мной работать.

Сильвии Сарторио, которая ломала голову, пытаясь решить все организационные задачи сразу. Риккардо Фальчинелли за удивительную обложку. Стефано Бордигони за то, что он лучший. Фриде Шолле, быстрой, как сокол-сапсан.

Карло Караббе за то, что всегда верил в меня и шел рядом.

Ребятам из Литагентства, которые неустанно работали со мной над книгой: Клаудио Рипамонти, Франческе Ашолле, Ренате Петрусевой, Симоне Марки.

Моим детям Диего и Оливии.

Каждую страницу этой книги по мере написания без устали прочитывал мой Луиджи: спасибо тебе, любимый.

Невероятной Монике Малатеста с глубоким почтением за то, что вела меня за руку во время этого нелегкого путешествия.

Об авторе

Федерика Де Паолис родилась в 1971 году в Риме. Окончила университет Ла Сапиенца. Работала сценаристом, преподавала сценарное мастерство в Европейском институте дизайна. Автор нескольких бестселлеров, в числе которых роман «Несовершенные»(2020), отмеченный престижной Premio DeA Planeta.

Примечания

1

Джеймс Джойс. Улисс. Перевод В. Хинкиса, С. Хоружего.

2

Вилладжо Олимпико – Олимпийская деревня, возведенная в Риме к Олимпийским играм 1960 г. – Здесь и далее – примечания переводчика.

3

Аудиториум (Парк музыки) – концертный комплекс в Риме, открытый в 2002 г., представляет собой три отдельно стоящих здания, которые возвышаются над окружающим их парком.

4

Нерви Пьер-Луиджи (1891–1979) – итальянский архитектор и инженер, прозванный «поэтом железобетона».

5

Отсылка к труду Зигмунда Фрейда «Психопатология обыденной жизни» (1904).

6

Заха Хадид (1950–2016) – крупнейший британский архитектор, уроженка Ирака; представительница деконструктивизма, автор всемирно известных проектов, совершивших переворот в современной архитектуре.

7

Отсылка к фильму-триллеру Филлипа Нойса «Мертвый штиль» (1989) по одноименному роману Чарльза Уильямса.

8

Имеются в виду отдельно стоящие залы Аудиториума, напоминающие по форме огромных китов.

9

Римское гетто – в эпоху Античности – Фламиниев цирк; впоследствии – район Рима, за пределами которого не имели права селиться местные евреи; в конце XIX в. перестал существовать как обособленная территория, окружавшие его стены были снесены.

Content

Федерика Де Паолис
Отвлекаясь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Благодарности

Об авторе

Примечания