Эльза Гильдина

Коза торопится в лес

© Эльза Гильдина, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2024

Девочка, которая, стоя на цыпочках, хочет дотянуться до самой высокой розы.

Ф. Гарсиа Лорка

Житие мое

Когда я была маленькой, у меня Папа работал в милиции. А Мама сидела в тюрьме… Папа сейчас на пенсии. А Мама снова отбывает.

Еще, когда я была маленькой, то влюбилась в бандита. Как в песне:

А он не знает ничего,

Он просто смотрит и молчит.

И ничего не говорит[1].

Поэтому я жутко стеснялась своего чувства, потому что песня про это была дурацкой. Ну как дурацкой… Девчонкам нравилась, они загонялись под «Пропаганду» и «Свету», а я уже тогда понимала (никто мне не объяснял), что… ну, что-то с этими песнями не то. Типа у меня вкус был. Хотя какой у меня вкус, я вон теперь «Глухаря» пересматриваю время от времени. Там актер занятный. Не тот, который главный, а тот, который баба-яга против.

А парень тот вовсе и не был бандитом. Просто, как говорится, не с той компанией связался. Он был нашим родственником.

Нет, я не в родственника нашего влюбилась. Просто… Ну ладно, все по порядку.

Меня вырастила бабушка Хаят (с Маминой стороны). А потом уже после девятого класса, когда поступила в пищевой техникум и переехала в Буре, познакомилась с бабой Люсей (со стороны Папы).

Ох и тяжко было с Хаят! Я это впервые осознала на автовокзале, когда, наконец, почти вырвалась на свободу после стольких лет бабушкиного плена. Мне, оказывается, памятник ставить надо за долгое терпение. До этого, в условиях домашнего деспотизма, приучила себя вовремя отрешаться и смиренно дожидаться окончания грозы чужого настроения. Всякие надежды на справедливость, милосердие в притихшей моей душонке забивались и заканчивались вполне определенными выводами, одинаково неутешительными и болезненными.

Ой-ой, на последние два предложения не обращайте внимания. Это спутались мои обычные мысли и мой великий замысел. Я пишу роман о похищенной незаконнорожденной фрейлине. Ну, что-то в духе Барбары Картленд: «Леди и разбойник» или «Призрак в Монте-Карло». У меня обычно строгач: в дневниках как бог на душу положит, а в нетленках все как надо: по-книжному, со сложносочиненными и сложноподчиненными.

В отместку злой доле и бабке я иногда тихо подли2ла, совершала в отношении же себя противоправные действия: читала в темноте, жрала после школы снег. И ладно бы чистый, но нет, с проезжей части. Это называется: назло маме уши отморожу. В моем случае – назло бабке. В общем, делала все то, на чем сложно подловить. Поэтому выросла аккуратной, скрытной и с полным отсутствием живых впечатлений, как у комнатного цветка.

Ясное дело, раз пишу книгу, вывод напрашивается очевидный: говорить со мной не о чем. Это я и сама про себя знаю. Постоянно чего-то недопонимаю в своих взаимоотношениях с людьми, чувствую беспомощность на близкой дистанции с ними. За неимением лексически осмысленных сочетаний звуков и грамматически верного порядка слов, отражающих нормальность, разумность происходящего, заполняю образовавшийся вакуум буквенными обозначениями и печатными символами. Такой беззаветной преданности, такого преклонения перед чужим текстом не одобряли даже мои учителя словесности. Я же не помню их лиц, потому что на уроках редко отрывала взгляд от бумаги. Зато творчество авторов, их образы до сих пор ассоциируются, вернее, не отделяются, от того, в каком виде их книги впервые ко мне попали. И при упоминании, например, Бунина в голове сразу всплывает тот самый потрепанный голубоватый пятитомник с золотым орнаментом и завитушками под черными прямоугольными буквами. А при имени Мопассана перед глазами возникает собрание сочинений серого цвета с бесцветным рельефным тиснением по краям.

Короче, любить меня такую может лишь бабка Хаят. И то с оговорками. Но бабка тоже считает себя страдалицей. Она при живых родителях в одиночку поднимает сироту. Ей тоже памятник ставить надо. Зато сама себе хозяйка. Строит быт по своему разумению. Никто ей ничего не запрещает.

Присутствие Хаят – это отсутствие всех земных радостей, их полноты; вынужденный аскетизм, противоестественный детству и отрочеству. И пока вижу ее постное, бесстрастное лицо, значит, все идет по-старому. Вернее, сама я состарилась наперед. И нет ничего тоскливее того, как Хаят с мрачным, безразличным видом сухо перемалывает дряблой челюстью кусок сочной колбасы. Ей невдомек, что нельзя злоупотреблять сильной старостью, тратить впустую чужие годочки, распространять на маленьких и слабых свой образ жизни и не замечать вкуса еды. И вряд ли мне еще скоро придется самостоятельно выбирать себе нормальное нижнее белье, а не то, что Хаят мне вечно подсовывает. Кому рассказать про рейтузы, не поверят – засмеют.

И все это в отличие от девушек в привокзальном кафе. Им никто не запрещает в одиночку выбираться в публичные места, заказывать пиво, смолить одну за другой сигарету, для привлечения внимания громко смеяться. У них-то точно нет никаких бабушек. Появившись на свет, сразу стали себе хозяйками, никто за ними не смотрел. Хотя Хаят таких презирает: плюется, сверлит глазками, морщится, обзывает плохими словами.

Лучше, конечно, задохнуться от ее тяжелой любви, нежели впасть в немилость. Папа и его родня наверняка заработали себе все болезни и несчастья разом под многолетним градом ее проклятий и желчи. С Хаят не страшно выходить на улицу (у нас даже собаки во дворе нет). Всех пристыдит, на всех управу найдет.

Помню, как тогда подъехал автобус и Хаят, заняв оборону на входе в салон, стала суетливо продвигать меня с сумками вперед, отпихивая остальных пассажиров. И сильно горячилась, беспокоилась, когда я ненарочно задерживалась в проходе.

Всю дорогу Хаят дремала, но одним подслеповатым глазом была настороже. Постоянно проверяла на коленях содержимое сумки, недоверчиво оборачиваясь на молодого человека подозрительно приятной наружности, еще в начале пути имевшего неосторожность дежурно мне улыбнуться. Всякие там намеки Хаят, как правило, своевременно пресекает, испепеляя молниеносным взглядом и крепким словцом.

А я, боясь пошевелиться и разбудить ее, читала. Иногда наблюдала в окно за скучными перелесками. У нас ведь не юг и не север, и даже не запад, чтобы любоваться проплывающими в окне красотами. У нас Приуралье, и этим все сказано. Ни то ни се. Как это у Гончарова, которого мы в этом году будем проходить: «Нет, правда, там моря, нет высоких гор, скал и пропастей, ни дремучих лесов – нет ничего грандиозного, дикого и угрюмого». Зато говорят (по телевизору), что у нас высокий уровень оргпреступности. Уж я потом в этом воочию убедилась. Правильно, если смотреть на карту, то сверху – казанская, справа – уралмашевская, снизу – казахская, а слева – вообще не пойми какая.

Дурной пример заразителен.

…Пансион под названием «Дом Воке» открыт для всех – для юношей и стариков, для женщин и мужчин, и все же нравы в этом почтенном заведении никогда не вызывали нареканий. Но, правду говоря, там за последние лет тридцать и не бывало молодых женщин, а если поселялся юноша, то это значило, что от своих родных он получал на жизнь очень мало. Однако в 1819 году, ко времени начала этой драмы, здесь оказалась бедная молоденькая девушка…[2]

Когда приехали, первым делом отправились заселяться в общагу. Хаят мне и в этом вопросе не доверяла. Называла телятиной со множеством синонимов (однажды подсчитала: мямля, нюня, рохля, шляпа, недотепа). И это не считая всяких разных узкоспециальных татарских ругательств, которые все равно никто не поймет. И для подтверждения слов постоянно, по поводу и без повода, вспоминала, как меня в детсадике сверстники натурально (не фигурально) поставили в лужу, а потом стали поливать сверху из детских совочков. Они все смеялись. И я вместе с ними. А что еще оставалось делать? Только Хаят, пришедшей забирать меня, было не до смеху! Накостыляла всем: мне, воспиталке, заведующей, деткам и их родителям. Я этих позорных страниц своей биографии не помню, но историю выучила наизусть, потому что Хаят забыть не даст. Хаят вообще в нашей деревне не любили. Она нелюдимка и правдорубка.

Общага представляла собой четырехэтажное здание из красного кирпича, но почему-то снаружи еще и побеленное.

Пока бабушка внизу за закрытыми дверьми одаривала комендантшу, известную в Буре взяточницу, майским маслом и медом, я с полученным бельем нашла свою комнату.

– Сельская? – встретили меня с порога старшегруппницы.

Я неуверенно киваю. Я всегда неуверенно киваю.

– За собой в унитазе смывать, – предупреждает первая.

– Хочешь пользоваться холодильником – плати, – заявляет вторая. – Мы не для того покупали, чтоб другие за так пользовались. И мясо в морозильнике не держать, там места нет.

В комнате, куда разом вселились три девицы с тюками, все же можно было кое-как развернуться. Я, боясь нарваться на замечание строгих взрослых соседок, разулась и робко прошлась по грязному дырявому линолеуму, под которым ходили ходуном прогнившие доски, к разборной кровати с панцирной сеткой возле окна. Печально оглядела свое новое жилье. Прикроватные тумбочки, все как одна, с разбитыми дверцами, обклеены вкладышами от жвачек: динозавры, «Элен и ребята», «Робокоп» и т. д. В углу такой же шкаф с проломленной стенкой. Стол, по центру прожженный утюгом и облитый фиолетовыми чернилами. На закопченном потолке криво висит трехрожковая люстра с разбитыми плафонами. Из стены уныло взирает на всех выключатель на двух проводах. И такие же розетки, неумело замотанные кусками медицинского лейкопластыря. Розетки эти, как выяснилось впоследствии, часто искрили и периодически загорались. Самое ценное здесь – огромное окно с низким подоконником и видом на гаражи. Из такого хорошо выбрасываться.

Обои, надо сказать, заслуживают отдельного внимания. Со стертым неясным рисунком и жирными причудливыми пятнами. Видимо, кто-то засаленными патлами несколько часов подряд бился об стену под золотые хиты хеви-метала. Или руки после пирожков обтирал. Да, какие волосы у обитательниц этой комнаты, такие и стены!

Мою сумку молча оттащили к другой кровати, ближе к туалету. Так, наверно, и в камере («в хате», как говорит Мама) мне определили бы место. Но вовремя «раскоцались тормоза», и пришла на подмогу «паханша» Хаят. Зыркнула упреждающе на обитательниц и с ходу рьяно принялась за обустройство моего быта:

– Сельские? Унитаз смывать, продукты ее не трогать. Она сирота. После одиннадцати отбой, и пацанов по трубам не таскать. Не все такие ранние. Смотрите, девку мне не портите, не все здесь с опытом. Она у меня будет отличницей, ей учиться надо. Это вам образование как бусы. Повесят и рады. Куда только ваши мамки смотрят! Вот хорошо, что холодильник есть, а то боялась, курица испортится. Леська, а ты чего тут села? Вон же нары возле решки, тьфу ты, кроватка возле окна какая хорошая. Тут и уроки светло делать…

Да, меня зовут Лесей. Хотя Мама сначала, перед тем как… (ну вы поняли), назвала меня Эммой. Мама до того читала книги. Не знаю, связано ли? Дурацкая шутка, но всегда возвращаюсь к ней. Короче, неудачно балансирую между откровенным хамством и вынужденной вежливостью. Но то имя – единственное, что было во мне необычного.

В Буре друзья Малого (старший сводный брат) называют меня Татаркой. Хотя у нас в Буре татар и без меня вагоны с тележкой. Ой, опять неудачно пошутила. Для Хаят татары в вагонах – жуткое воспоминание из детства.

Почему Татарка? Нет во мне ничего особенного, за что можно зацепиться.

Почему друзья брата? Потому что своих у меня нет. Я общаюсь с чужими друзьями. Заводить своих не умею. А Малой умеет. У него и девок море. Было. Пока не появилась эта, с золотой… как ругает ее Люська.

Люська – это моя вторая бабушка. Так ее называет Хаят и добавляет: «Лисья жопа». Люся, в отличие от Хаят, всем улыбается, угодничает, мурлыкает, старается понравиться. Врагов не наживает, а вовремя сживает со свету – по ночам порчи наводит. Потомственная она. Тринадцатый ребенок в семье. Все предыдущие умерли в младенчестве. Вот такую цену заплатила за свое право родиться и выжить. Ее же покойная мать, тоже ведьма, всю жизнь ненавидела собственную дочь. Маманя у нее страшная была старуха, нескладная, высоченная, будто аршин проглотила. С кривыми костлявыми пальцами, как у Смерти. Похожа на Смерть, однако до ста лет жила. В саду у Люси под навесом на раскладушке обитала. Та ее в дом не пускала. Ненавидели друг друга. Но ведьмины способности все же передались. Колдовки-мордовки. Люся в Буре много кому жизни сломала. Матери моей, в первую очередь самой Люсе, когда плохо от своих способностей, а сбросить не на кого, так на детей родных готова скинуть. Все у нее вроде как у людей: вдова, детей вырастила, дом держит, не ругается ни с кем, но дело свое знает. Ненавидит она всех, продала она род людской…

Нет, я не брежу. Это бредит Хаят. С ее слов записано. Дескать, они (Папина родня) только на словах русские, а по паспорту – вылитая мордва, как есть.

Она физически не может говорить о них хорошо. Но при этом всегда интересуется жизнью, особенно карьерой Папы. Эти сведения бережно собирает через общих знакомых с тем, чтобы в очередной раз потерять покой и сон. Перемывание костей Папе и его родне, ставших ей с давних лет как кость в горле, – многолетнее ее садомазо-развлечение, гештальт, если хотите. Заодно и мне душу поскребет:

– Эта нечистая сила живет и радуется, – заводит свой излюбленный монолог, – все ему в жилу. И подженился еще. Слышь, новая мачеха у тебя. Ну ничего, прибежит оборотень в голодные времена, когда у тебя будет хорошая работа и богатый муж…

Согласно ее рецепту благополучия, моему будущему мужу непременно полагается быть богатым. Я-то, положим, не против, да только богатые тоже плачут и на что попало не ведутся.

– …Вот тогда и спросишь с него, – продолжает она свою злопыхательную речь. – «Где мои открытки, гостинцы, нормальная учеба»? Все ему выскажешь! Но особо не ругайся, – предупреждает дальновидная бабуська, – он нам еще пригодится, – и заговорщически подмигивает. – Попользуйся за все свои слезки. Он здесь в почете, все у них подмазано. Это святая его обязанность. Теперь жизнь дорогая, а дальше еще хуже будет. Демократы-бюрократы! Может, в столовую устроит. Всю жизнь прожил, не зная, что у него самый лучший ребенок. Представляешь, каково прожить так? Его пожалеть надо, а не обижаться… А если он ребенка не признает, который сам к нему пришел, то точно во тьму шагнет, упадет туда, и нет ему возврата. Мы с тобой хорошие, потому что мы страдаем, нам зачтется, а им отольется… Всем зачтется за детей: женщинам – за в утробе убитых, мужикам – за брошенных. И мне зачтется, знаю. Но, может, ты перед Боженькой за нас с матерью заступишься? У меня ведь только ты осталась.

Хаят последние сорок лет живет с выражением на лице: «И это все?» Будто и не жила вовсе. Все ушло быстро и незаметно, потому что и не было ничего. А когда ничего не остается, начинаешь жить другими. Но когда это вознаграждалось? Подозреваю, что так и сотрешься в одиночестве, потратив все на других.

Да, необходимость пристроить ребенка в его голодной студенческой жизни сильнее личных обид. Сама-то она не в состоянии столько навещать из деревни. На пенсию свою не наездится. Но, чую, по ощущениям этих ее ежемесячных наездов хватит на год вперед. Хаят все надеется, что родня в Буре будет меня прикармливать, но боится, что я ее тогда забуду. Такую забудешь!

Зато Люська до меня почти никогда не докапывается, потому что, как опять же вещает Хаят, ей попросту плевать на меня. Может, и правда. Люська больше любит Малого. Она его, как меня Хаят, вырастила. Малой тоже без матери. Но, в отличие от меня, не стесняется назвать причину. После ее смерти Папа отдал ребенка на воспитание Люське, а та хоть и не любила мать Малого, но сама заменила парню обоих родителей. Кроме того, у Малого, в отличие от меня, есть еще один повод гордиться собой – он законный. В смысле, родился в законном браке. Конечно, в наше время это не имеет никакого значения. Это раньше бастардов лишали всех гражданских прав и обзывали всякими нехорошими словами.

Теперь Люська со своей пенсии копит Малому на машину. Малой вслух протестует, но втихаря потворствует, надеется. Ну правильно, его же от нее не увозили, как меня Хаят, в свою сельскую глушь.

«Малой» не потому что маленький, а потому что известных Алексеев Алексеевых в Буре двое: Папа – Большой и его сын – Малой. А я – Татарка, но меня мало кто знает, даже Папа. Я недавно в Буре переехала.

Это я все потом про них узнала, а в тот день, после заселения в общагу, мы с Хаят отправились к месту Папиной службы. На работе полковника Алексеева не оказалось, а домашний адрес в дежурке назвать отказались. И как бы Хаят их ни стыдила, ни увещевала, мол, родная дочь ведь приехала, у милиции разговор с нами был короткий.

Тогда с Инзы поехали на трамвае в Низы, где жила эта самая Люська, «полковничья мать». Инза – административный, деловой район. А Низы – частный сектор, тесный уголок, тихая обитель, параллельная реальность, в которой можно найти то, чего не хватает в миру: защищенности, покоя, спасения от преследования и от самого себя.

Калитка заперта изнутри. Во дворе заливается псина.

– Все собак ушли гонять, а тебя оставили? – общается с ней через высокий забор Хаят.

Пес не отвечает, а только еще больше заходится лаем. Бабушка моя, недолго думая, с проворностью молодухи бухается на землю и через щель под воротами перекатывается во двор.

– Нас в дверь, а мы в окно, – довольно кряхтит она с той стороны.

Собака просто обезумела от ярости, почти до припадка. Но через минуту вдруг жалобно заскулила. Уж чего там Хаят с ней сотворила, неизвестно. Потом по-свойски заводит меня в уютный тенистый двор. Вьюнки облепили не только ограды, но и крыльцо, стены дома, создавая ощущение отгороженности, уединенности этого самого двора, который сам был как низенький колодец, расположенный посередине. Приходилось непривычно задирать голову на тополя-великаны, обступившие дом с палисадника и баню с реки. Возле крыльца в будке спрятался черный лохматый Туман.

– Не хотела я тебя опять с ней заново знакомить, – сокрушается Хаят, – ты моя, а она на готовенькое. Люська – подхалимка! Чего доброго, начнешь ее больше меня любить. А я не обижусь. Я ж тебя кормила, поила, одевала, а они на все готовенькое. Пеленки стирать не надо, сопли твои вытирать не надо, ночами недосыпать не надо. Пусть, пусть. Я не обижусь. Такое, видать, мое награждение, тварь ты неблагодарная…

Глуховатая, как оказалось, баба Люся, маленькая, в цветастом халате, в глубокой задумчивости подперев голову, подложив под босые ноги мягкие тапочки, дремлет на крыльце и не сразу обнаруживает в своем дворе гостей.

– Здравствуй, Люся! – Как гром среди ясного неба, отчего недолго помереть. – Вот, привела к тебе наше общее сокровище, если ты, конечно, не позабыла про такую. Сама-то она одна к родне прийти чего-то постеснялась, – начала Хаят свою заготовленную наступательную речь.

Бабушка моя никогда не умела просить. Она грозила, обвиняла, беспокоила, в своей грубости пряча недоверие и стеснение.

– …Я говорю, иди к ним, Люся тебе такая же бабка, как и я, – продолжает Хаят, – примут, потискают, на мороженое дадут. Глядишь, еще и на ночь оставят. Они же у нас добренькие. Нет, говорит, не родные они мне, сирота я, – врет она, – ни подарочка вшивого, ни письма тоненького, ни открыточки с еле нацарапанным поздравлением под Новый год или на день рождения. Никого у меня, кроме вас с мамкой, нет, говорит.

– Не говорила, – слабо протестую я.

– Заткнись. – Толкает меня в бок. – Вот, закончила сирота школу в этом году, девятый класс. Поступила, и без всяких там взяточных всовываний. Видать, не в вас пошла, а ведь могли бы помочь. Фамилию ребенку дали, а какому, уже и забыли. Даже не поинтересовались ни разу, как сирота сдаст, все ли у нее пятерки, не надо ли кому подмазать, чтоб такую умницу поступить.

– Так откуда ж мы знали, что… – опешила Люся спросонья.

– А вот знать надо было! А она поступила без всяких там, пусть и не на юридический. Была бы тупицей, в вас бы пошла.

– Да вы сами всю жизнь прятали ее от нас, – беззастенчиво разглядывает меня Люся, спустившись с крыльца. – Да так прятали, что отец родной до сих пор сомневается, его ли… – вовремя осеклась, – …что дочь-то есть. Алексей, когда приезжал, все издергаются, изревнуются. Здравствуй, пташка. – Обнимает. – Вот ты какая теперь! Не видела ведь, как ты растешь. Помнишь, как я тебя учила доить козу нашу, цыпок мне кормила, дробленку делала, травку полола. А помнишь, как я тебе лишай лечила, когда ты котенка какого-то возле культмага подобрала? До вечера там на углу сидела, боялась, что не пущу с ним. Хаят, ты помнишь?

– Сколько этих лишаев было, она подбирала да подбирала, а я все лечила да лечила.

– А потом Алексей с дежурства приехал и не стал тебя на руки брать. Я ему не разрешила. А он только стоял на пороге и смотрел на тебя, как ты играешь…

Не помню. В памяти только огромная гора в виде человека. Гора берет меня на руки и водружает себе на плечи-вершины. Да, была тогда в моей низенькой жизни такая вершина – Папа. Незнакомый дяденька, который лет десять назад наведывался по разу в год. А потом и этого не стало. Сейчас десять лет – всего ничего. Очередная веха. А тогда это казалось, как десять жизней прожить.

– Спина-то у тебя какая хорошая, чего ж ты сутулишься? – хлопает Люся меня по спине, и я выгибаюсь. – Не порть осанку. В девках самое красивое – осанка, а не то, что все думают.

– Вот то же самое твержу, – соглашается Хаят. – Она не просто дурой, а горбатой дурой хочет остаться.

– Надо было на танцы отвести. И какая у тебя будет специальность?

– Технология продукции общественного питания, – не без гордости отвечает Хаят.

Люся принялась нахваливать, говорить о полезности такой профессии и образования в целом, вроде как заискивает. Хаят, заложив по привычке руки за спину, с мрачным самодовольством слушает, будто о ней говорят, и постепенно проникается к несостоявшейся сватье.

Вообще, я надумывала подать документы в педколледж. Хотела проверять тетрадки у двоечников и объяснять им у доски, чтобы хоть кто-то, наконец, начал воспринимать меня всерьез, зависеть от меня, слушать, что говорю. Но Хаят разом обрубила мои планы относительно будущего поступления: «Такие времена пошли, уж лучше поближе к общепиту держаться, без горбушки хлеба точно не останешься».

Потом пошли пить чай в летнюю кухню.

– Чего ж ты позоришься, милицейская мать? – высмотрела Хаят на полу за ведрами сопящий змеевик.

– Я же не для продажи, – оправдывается та, накрывая стол, – так, для шабашников. Сенокос-то кончился, а все не соберем, не привезем, а в сарае стена скоро обвалится.

– А сыновья на кой? Я слышала, у тех и свои мужички подросшие?

Люся, отставив пиалу, стала водить пальцем по семейным фотографиям, висевшим на стене над кроватью. Тыкала в зареванного мальчика, в косынке больше похожего на девочку.

– Малому учиться надо. Вырос, а характер тот же: ничего не ест, не одевается путем. Связался с девицей, с такой же милицейской. Ходят вместе – три мосла и кружка крови. Алексей повез его на юрфак заочный поступать. По своим каналам. Должны со дня на день вернуться.

При слове «юрфак» Хаят меняется в лице. Нехорошо так зыркнула и сжала губы в прямую линию. И я по привычке вжимаю голову в плечи. Щас рванет!

– Для вступительных не поздновато? Летом ведь надо поступать, чтоб потом учиться, – туманно намекает на что-то Хаят.

– Кому учиться надо, тот весь год будет поступать, – с достоинством парирует Люся, – а кому не надо, тот про это только говорить будет. Сейчас бухгалтеры и юристы нужны. И не так трудно, как на физмате. Память у него хорошая, все эти статьи выучит.

Хаят теряется лишь секунду:

– Да, без юристов не жизнь, а каторга какая-то, – с презрительной миной замечает она, – в стране скоро все богатые станут. Их совесть-то надо как-то блюсти.

Баба Люся из двух своих детей говорит лишь о младшем (моем Папе) и его сыне (Малом). Старшего, нелюбимого Герку, старается не упоминать. Мой дядя назван в честь космонавта, совершившего второй, после Гагарина, полет на орбиту Земли. Видимо, это и определило вторичность отношения к нему матери и самой судьбы. Но Хаят, глубоко уязвленная за чужой юрфак, который мне не достался, жаждет вдоволь наиграться на нежных струнах материнской души:

– Я думала, Герка твой спился давно, – как бы невзначай, дежурно сочувствует она, отхлебывая из косушки. – Самый умненький у вас был. Все книжки читал.

– От книжек разве польза? – дует себе под нос измотанная, взопревшая Люся. На провокацию не ведется, ее вообще трудно вывести из себя. Тоже всегда начинает издалека. – Книжный ум – и тот пропил. Да с месяц у какой-то очередной валандается. У нее, небось, «библиотека» большая. Лесенька, помнишь дядю Геру? Как тебе персики с загранки таскал? Тогда еще все было, – скорбно вздыхает она, щупая свои пунцовые от горячего чая щечки. – Хаят, это умудриться надо – всю жизнь, начиная с ветрянки, всякую дрянь цеплять. Как за сеном на днях сподобился, так и подобрал себе по пути кого-то. Долго ему, что ли. Видели его за речкой, там у нас деревня. Телега с сеном, говорят, так и стоит у нее во дворе нераспотрошенная. А я ходить не стала, надоел, сволочь, сколько можно тянуть с меня нервы? – И оттягивает вырез халата, прилипшего к телу.

– Так, может, баба хорошая? – подначивает Хаят. Она никогда не потеет. Даже от горячего чая. Всегда сухая, но кислая.

– Ага, хорошая! Такая парша, не приведи… пропитая донельзя. Уж не те года, чтоб мне в невестки-то набиваться. Знаю, на что зарится. Думаешь, Герка ей приглянулся? Сама я будто не разгляжу дите свое. Добра ей моего хочется. Видит, как мать его дом, хозяйство держит, и родня приличная, милицейская. До своего добра алкашню не допущу, с дитей-то родной поэтому все воевалась. Я ей быстро рога пообломаю.

– Ну и правильно, зачем же бабу чужую на старости лет пускать, – изводит ее Хаят. – Ты их и раньше не больно терпела. Сделай Герману заговор, чтоб на водку смотреть не мог. На материнской крови сделай, сильная вещь.

– Да я уж этим не балуюсь, – засмущалась Люся, – все скажут. Не верю я, враки это.

– Ага, враки! Не хочешь просто. Хотела бы – давно бы от водки отвадила, к которой сама и приучила. Не выгодно тебе: начнет мужик о себе думать. А так беспомощным пьяницей подле матери – никуда не денется.

Люся лишний раз ей не перечит, знает – бесполезно. Только возвела очи горе и отмахнулась, мол, сама дура, сама знаю.

Хаят странным образом всех подавляет и сбивает с нужной мысли. Даже Люсина порча не брала ее. Не меняла крутого нрава. Сила жизни не ослабевала перед неизбежностью, когда все вокруг за многие лета, с тех пор как дети их с Люсей (мои Папа и Мама) сошлись и разошлись, хирело и угасало. Злоба Хаят, эти страшно нелогичные доводы защищали ее от такой же страшно абсурдной действительности. Старческий маразм – это своеобразное оружие, способ окончательно не сойти с ума.

А Люся, свыкшись однажды с таким ходом жизни, отворачивается и с видом мученицы, которой на том свете все зачтется, дожидается скорого отъезда Хаят. А пока идет топить. Нет, не котят, конечно. Баню для нас с дороги.

Возвращение блудного Геры

В баню, ясное дело, я тоже не одна хожу. Там мне Хаят, по образованию медицинская сестра, со всех сторон, неизвестно на предмет чего, учиняет унизительный осмотр.

– Знаю я вас. – Крутит-вертит меня туда-сюда. – Я матери твоей сильно доверяла, а она вона как меня подвела! Гляди, что получилось.

Гляжу. В зеркало. И не знаю, куда девать себя, нежеланную, непризнанную.

– …Первый свой цветочек, Лилечку, не уберегла, – пыхтит она, – так что вторую раньше времени не дам сорвать и занюхать.

Вечером не вернулась с остальными коровами Люсина любимица – телка Ромашка. Люся и Хаят, чувствуется, временно сошлись на почве хозинтересов, потому вместе отправились искать ее.

Я же, поспав с дороги, засела с книжкой в саду на лавке меж клумб, грядок и пестрых подушек (Люся по случаю нашего приезда задумала генуборку).

В Люсином саду много ночных и душистых цветов: белая роза, гвоздики, вербены, нарциссы и лилии. На собранных грядках копошится черная курица. Неизвестно, через какую дыру отбилась она от своих и оказалась по эту сторону изгороди. Кажется, ей понравился цветочек на моих сандалиях. Она склоняет голову набок, долго присматривается. Видимо, взвешивает все за и против. Вообще, заметила, у Люси вся живность черная: пес, который почему-то Туман; безымянная курица; кот Беська (на башкирский язык «кошка» переводится как «бесәй»). Пошляк Малой извратил ему кличку известным манером.

Курица все же клюнула меня. Надо бы ее согнать, да больно книжка занятная:

…Отец Викторины находил какой-то повод не признавать ее своею дочерью, отказывался взять ее к себе и не давал ей больше шестисот франков в год, а все свое имущество он обратил в такие ценности, какие мог бы передать целиком сыну. Когда мать Викторины, приехав перед смертью к дальней своей родственнице вдове Кутюр, умерла от горя, г-жа Кутюр стала заботиться о сироте как о родном ребенке. К сожалению, у вдовы интендантского комиссара времен Республики не было ровно ничего, кроме пенсии да вдовьего пособия, и бедная, неопытная, ничем не обеспеченная девушка могла когда-нибудь остаться без нее на произвол судьбы[3].

Книжка приятно трепыхалась страничками на моих коленках. Внезапно до меня донесся тихий прерывистый свист. Я отвлеклась, стала озираться.

После повторного звука, осознав наконец, что он предназначался именно мне, вскочила и в предвкушении чего-то неизведанного бросилась через кусты черной смородины к задней калитке сада.

А вдруг мой тайный секрет объявился!

К косяку привалился плечом помятенький мужичок. Я будто даже узнала его ехидное пропитое лицо. Этот человек пусть и не тот, кого ожидала увидеть, однако не смутил меня. Смотрел на меня как на свою, как на маленькую. Он был из детства.

– Вот и девочки к нам пожаловали. А то одни менты и старухи. Никого приличного и хорошенького. Они тебя еще не обижают? Меня вот обскорбили, я и ушел. К своим. А оттуда тоже. Обидели. Cобрал тут все свое. – В двух его авоськах загремели бутылки. – И ушел. Такое терпеть не намерен. Что они себе думают, им все можно, что ли? Меня вот когда попросят налить, я налью. Мне жалко, что ли. Если у меня будет. Я не такой человек, я себя знаю, я терпеть не намерен. Ты себя тоже знай. Ты их лучше. И мамка у тебя хорошая, а у нас вот любят говно на лопате. – Дядя Гера совсем запутался и от нечего делать закурил. – Люська встанет, кричать начнет. А я уже привык. Кормить не будет. Ты мне, старуха, сготовь чего-нибудь, а то я обиделся, собрался, пошел. – И, смачно сплюнув себе под ноги, действительно пошел к себе в балаган, дощатую постройку возле летней кухни, где постоянно обитал.

Ромашка благополучно обнаружилась. И бабушки, за весь день всласть натрындевшись, после вечерней дойки и бани снова засели пить чай.

– Бог в помощь, – с лукавым смирением пожелал нам дядя Гера, топчась на пороге кухни. Пришел на запах свежеиспеченного хлеба.

Все разом обернулись.

– Явление ребенка, – невозмутимо резюмирует Люся с набитым ртом, – нарисовался – не сотрешь. Чего застрял? Вспотеешь еще.

Сын приободряется первым ворчливым словом матери, что в их отношениях означает значительный шаг к примирению:

– И то правда, что в ногах правды нет. Чего нам своих благодетелей стесняться.

– Строит из себя пришибленного, – усмехается та, ища глазами у Хаят одобрения и поддержки, – а тебя ничем не прошибешь. Особого приглашения дожидался? Откуда что берется. Вроде в нужде воспитывали, а замашки как у парторга. Житья от вас, алкашей, нету.

– Проходи, проходи. – Моя бабушка по-свойски выдвигает ему стул.

Я от Хаят редко в чей адрес слышу теплые слова. В негласной войне против Люси она и дядя Гера явно друг другу приглянулись и сразу стали подыгрывать:

– Уморился, поди? Сильно Люська гоняет? Вот не знает она, как тяжело одной жить, хозяйство вести. А то дерет горло, не понимая своего счастья, что такое полезный сын. Младший ваш и половину того не делает, что ты, Герка, делаешь. Молодец, не пьешь теперь?

Дядя Гера замялся, неопределенным движением головы ушел от ответа: то ли кивнул утвердительно, то ли отрицательно качнул головой. Врать Хаят, кроме меня, никто не умеет. Наловчиться надо. Зато под ее покровительством дядя Гера хоть поест нормально. Похоже, мать и его недокармливает, как пса Тумана. Пусть он и бестолковый, но не в голоде же держать! И Люся в присутствии моей бабки вынуждена на время прикусить язычок.

Но все вернется на круги своя, когда Хаят, давящая своим авторитетом, наконец исчезнет. Тогда Люся вновь почувствует себя хозяйкой в собственном доме.

Вообще, было заметно, что Люся воспринимает меня не иначе как свалившуюся на голову. В этом смысле мы с дядей Герой товарищи по несчастью. Она растерялась. Женщины рядом с ней никогда не задерживались. Единственная дочь и то умерла в младенчестве.

Но не выгонять же меня! Она же не самоубийца (а с Хаят – только вперед ногами). Родная кровиночка как-никак. Хотя, может, и сомневается. Ну и ладно, я тоже на ее счет не обольщаюсь. Главное для меня – Папа. Дождаться бы его.

И бабушки договорились: всю неделю я учусь на Инзе, а в выходные наведываюсь в Низы к Люсе. Ну а когда вернется Папа с Малым, то Люся подготовит почву для нового знакомства. И если ее старания окажутся напрасными и Большой, увидев подросшую дочь, не растает майским маслом на солнце, то тогда приедет Хаят и выцарапает ему глаза.

Пищевой

На первом занятии выложила на парту скупленный Хаят канцтоварный арсенал. Дорвалась-таки до вожделенных перламутровых гелевых ручек и фломастеров разных цветов, на которые до 1 сентября дышать боялась. Я студентка! Дальше (про то, где учусь) можно не продолжать. Впервые в жизни, шибко довольная собой, с высунутым языком старательно расписываю и подрисовываю первый студенческий конспект. Так, заглавие у меня будет красным. Зеленым буду нумеровать. Синим подчеркивать…

– …Супы являются первым блюдом обеда. Они вызывают обильное сокоотделение, возбуждают аппетит и таким образом улучшают пищеварение. Супы являются важным источником минеральных веществ, витаминов и других биологически активных веществ в нашем рационе. Потери минеральных веществ при варке супов не происходит, так как они остаются в бульоне. Витамины группы В и каротин сохраняются примерно на восемьдесят процентов. Существенны потери витамина С, но они компенсируются свежей зеленью, которую добавляют при подаче супа. Супы покрывают до тридцати процентов потребности организма в жидкости и обеспечивают необходимую консистенцию пищевой массы в желудке и кишечнике…

Все бы ничего, но на меня всю пару в четыре глаза (я тоже иногда очки надеваю, когда вдаль смотрю) таращилась одна девочка. Это наша самопровозглашенная староста Альбина (я как-то упустила момент избрания). Она чернявая, тяжелая, с хмурым, апатичным лицом. Оттого беззастенчивый взгляд ее кажется еще более неприятным. За ее щеками и барсучьей спиной хорошо прятаться. Но тут она сама ко мне обернулась вполоборота. И пялится. Даже замечание схлопотала от препода, но ей все нипочем. Втихаря под партой отхомячила очередное яблоко и дальше не спускает с меня глаз.

Меня она смущает не только своей бесцеремонностью, но и отсутствием переживаний по поводу своей внешности. Кажется, полностью себя устраивает, не подозревает, как выглядит. Не удивлюсь, если в зеркале своем видит красотку Малибу. Я б на ее месте давно себя извела. Злая, злая Леся! Мысленно бью себя по щекам и рукам.

– …Супы классифицируют по температуре подачи, по жидкой основе, записываем, записываем, по способу приготовления. По температуре подачи супы делят на две группы: горячие и холодные. По жидкой основе различают супы на бульонах, на квасе, кисломолочных продуктах. По способу приготовления супы делятся на заправочные, пюреобразные, прозрачные…

Да, классная, то есть замечательная у меня будет профессия. Ретроградка Хаят запрещает мне произносить слова типа «классный», «клевый», хотя они давно стали общеупотребительными. За слово «ништяк» она вообще готова убить. И я постоянно одергиваю себя, отучаюсь, хотя понимаю, что иногда выгляжу нелепо со своими «восхитительно», «ошеломительно», «вдохновляюще». Недавно остановилась на компромиссном «потряс», всегда можно продолжить «… – ающе», если Хаят бдит где-то рядом.

Потом была перемена, питье в туалете воды из-под крана, так как столовая еще не открылась. Затем в ожидании звонка неловкое стояние возле аудитории среди громких однокурсников, непонятно когда успевших перезнакомиться. Лично меня сверстники не интересуют. Я, наверное, одиночка по натуре. Меня к этому приучил наш общий с Хаят замкнутый образ жизни. И к тому же заранее боюсь не оправдать ожидания потенциальных друзей. Я как-то больше помалкиваю в компаниях.

Мне пока достаточно того, что общие шестнадцать метров в затрапезных стенах буду делить с тремя девицами и их трусами и лифчиками, которые вечно сушатся на бельевых веревках. Заниматься, укладываться спать, снова собираться вынуждена в присутствии кого-то. И вечным фоном вместо радио звучит их бабский треп. Утешает, что на этом фоне я неплохо выгляжу. Какие же они развратные и дремучие! Хуже парней, честное слово. Девушек, которые не умеют обращаться с уже использованными средствами женской гигиены (бросают в открытом виде куда попало на всеобщее обозрение), надо немедленно приставлять к стенке и расстреливать.

Но это во мне ворчит моя внутренняя бабка. Кажется, Хаят, когда мылись в бане, втихаря внедрила в меня свою уменьшенную копию, такую же злыдню и ворчунью. Соседки чувствуют, что я молча за их счет самоутверждаюсь, и в ответ задаются целью слить меня («выломать из хаты», как сказала бы Мама).

У нас в комнате напольное ростовое зеркало, но глядеть в него мне строго воспрещается. Такие это люди с пожизненным девизом: «Мы не жадные, но дело в принципе». Как же, наверное, скучно на свете жить с такими принципами!

Мне нет особой нужды любоваться собой в отражении. Во-первых, свои прыщи давно изучила, а новые, если появятся, ничем не отличаются от старых. Бороться с ними, считаю, бессмысленно. Как с ветряными мельницами. Во-вторых, новых нарядов в ближайшую пятилетку тоже не предвидится. Хаят, потратившись в мае на выпускное платье, до сих пор латает образовавшуюся финансовую дыру в бюджете. В-третьих, «вавилоны» на голове по журналам не сооружаю. У меня ни плойки, ни фена, ни даже самых замшелых бигудей. Одна только жиденькая косичка и розовый гребешок.

И фигуры женской нет. В строении моей личности нет ни единого украшательного элемента, ни единого выступа. Я бесцветное аморфное существо, серое мутное пятно, скользящее по жизни, словно привидение, не отражаюсь в зеркалах, не задеваю ничьих интересов и не имею своих. Короче, зеркало мне их напольное вообще не упало, но опять же из-за того же принципа, поддаваясь какому-то странному протестному импульсу, когда остаюсь одна, до изнеможения разглядываю себя.

Но идти со мной в открытую на конфликт общажные душманы тоже не решаются. За моей спиной незримой стеной стоят фигуры родственников. Все-таки я внучка Хаят и дочь полковника Алексеева как-никак, а это в наше время кое-что да значит.

Но я тоже на рожон специально не лезу, соблюдаю означенную черту: очередь занимаю, чужого не беру, лишнего не болтаю, в душу не лезу (и сама на чье-либо участие не рассчитываю), обхожусь ночевками. Уроки делаю исключительно в читальном зале, чтобы отгородиться от всех забитыми полками. Именно здесь за чтением я, предоставленная самой себе, книжный отвергнутый ребенок, снова убеждаюсь, что все вокруг отвратительно. Со злорадством и тихим мщением обнаруживаю на страницах всю безмерную пошлость, невежество, ограниченность существования, которые воплощают мои соседки. Они думают, что пользуются спросом у парней, а те элементарно пользуют их. Как можно этого не видеть? Или, когда любишь, ничего не видно?

Да, я тоже мечтаю о парне. Глядя на других, вот уже полгода как мечтаю. Но не для того, чтобы заботиться, поддерживать друг друга, вместе тусить. Глядя на тех же других, поняла, что парень нужен как свободные уши, как бесплатное приложение, рабсила, посыльный, эмоциональная помойка, источник бесконечного самоутверждения, признак достатка, в конце-то концов. Как его ни назови, суть отношений останется та же. Чтоб целыми днями или хотя бы свободными часами садиться ему на эти самые уши. Чтоб терпел мое бесконечное нытье. Да, и еще чтоб служил поводом для бесконечных историй, где «я такая» ставлю его на место, в том числе соперниц-неудачниц, которым воздается по заслугам, а «он такой», оценив меня в стотысячный раз, возвращается, поджав хвост. Вот для чего нужен этот самый парень. А для всего остального придется еще подрасти.

На перемене меня к стене прижимает староста Альбина. Видимо, ей надоело изводить меня взглядом. Решила просто убить, настолько она вблизи грозного вида. Наморщенный от нетерпения и желчи лоб. И две сухие колючки вместо глаз, которые ничего хорошего для меня не выражают.

– Это же ты сестренка Малого, да? – нахрапом берется за меня. Ни здрасьте, ни забор покрасьте, ни мало-мальски учтивого выражения лица. Есть такие душевно глухие люди – без обиняков. По ним сложно понять, когда они радуются или огорчаются. Свирепое выражение лица никогда не меняется. Неукротимая злобная энергия подавляет все пространство.

Я под ее испытующим взглядом робко киваю, судорожно соображая, чем же ей не угодил, что же такого натворил мой брат, с которым, к слову, и познакомиться-то еще не успела, а уже должна держать за него ответ. Но Альбина что-то себе прикидывает в уме.

– А бабка ваша на картах гадает? – совсем уже другое выясняет эта гром-баба.

Я не знаю, гадает ли Люся на картах. Но на всякий случай утвердительно киваю, потому что боюсь расстроить Альбину. Расстроенная Альбина может и поколотить.

– А привороты делает? Месячные свои приносить? Фотку брата дашь? Сколько берет?

Тут уж я окончательно теряюсь, не нахожусь что сказать. Пожимаю плечами, а потом вжимаю в них голову, потому что наш разговор, принявший неожиданный поворот, стал достоянием общественности. В коридоре все разом обернули в нашу сторону головы, но Альбине все нипочем. Человеку, в арсенале которого один аргумент (мощный кулак), нечего опасаться досужих сплетен. Сила есть, ума не надо. А там, где физическая сила не срабатывает (например, надо срочно, до зарезу влюбить в себя чужого брата), то можно прибегнуть к народной магии. В любом случае по доброй воле с ними ничего не решить. Им обязательно нужно заставить, подчинить себе, продемонстрировать свою власть.

«Кама»

Новая бабка со мной уже не сюсюкалась. По душам мы точно не общались. Люся была равнодушная, если не касалось чужих сплетен, и какая-то очень конкретная, если касалось денег. Все по делу. Простое сочувствие или телячьи нежности ей неведомы. Хотя даже внешне черствая Хаят тискала и жалела меня. Не сказать, что Люся была со мной совсем уж прохладной, но больше радовалась тому, сколько я ей всего за выходные успею сделать. Всякий раз, как приезжала к ней с Инзы в Низы отсыпаться, запрягала работой. Глаза я ей мозолю, что ли, своим свободным и ленивым видом? Да и вид у меня не такой. Я больше на затюканную похожа.

В спальне рыжий комод, сундуки и плотные шторы. На стене ковер с рисунком из разрастающихся во все стороны ромбиков разной величины. Слышно мерное тиканье часов с кукушкой. Пахнет пылью, старым деревом и сыростью. Так пахнут все деревенские дома, в которых бабушки доживают свой век.

Сама Люся ни свет ни заря уже на ногах.

Сначала утренняя дойка. Пес Туман, полагая, что его нарочно изводят, нетерпеливо поскуливает в ожидании хозяйки, которая, как всегда, по пути из сарая в летнюю кухню, будто кошке, плеснет ему выстраданную порцию молока. И мне оставит на столе банку, когда проснусь. Хорошо, что она козу не держит, как Хаят. Козье молоко пахнет мокрыми варежками. Самый отвратительный запах – ну, после тухлого мяса, конечно. Да, и мази Вишневского, на которую Хаят просто молится.

Потом Люся гоняет коров в табун. Это слышно по ее окрикам на бестолковую скотину и тяжелому топоту копыт под окном. Когда все стихает, снова погружаюсь в по-прежнему густую и теплую дрему. Но ненадолго. Беська вычесывает блох, а табурет под ним шатается, громко постукивая неровной ножкой об пол. И его вернувшейся хозяйке все неймется. Раз уж появилась молодая помощница, надо срочно затеять генеральную стирку. Для этого шустрая старуха завела порядок выставлять из бани во двор шумную стиральную машинку.

Воду таскали из низенького колодца, тут же занимая все конфорки. Мигом запотевало единственное окошко летней кухни. На скамьях в широких жестяных тазах, ни от чего не отвлекаясь, я полоскала одеяла, покрывала, шторы и с трудом вешала чуть поодаль. К полудню ветер, из-за которого дядя Гера, затопив баню, клял все на свете, разгулялся было, но в завешанном бельем дворе почувствовал себя тесно, с трудом приподнимая края отяжелевших от воды одеял, покрывал, штор… В огороде меж теплиц и грядок разложили собранные со всего дома пестрые подушки, матрасы. Мимо них пройти теперь невозможно, чтоб издалека не подумать о больших лакомых ягодах.

Люся в отличие от «злого полицейского» Хаят не имела привычки стоять над душой, покрикивать, советовать под руку. Будто и вовсе не замечала моих трудов. Хаят шлепками да тычками сразу приучила меня к чистоте и порядку. Вышколила до предела. Как в армии. Я разве что зубной щеткой туалеты не вычищала. Из Хаят вышел бы отличный старшина.

Но моя привычка с самого детства к определенным хозяйским мелочам все же задевала Люсю. И она так, между делом, добавляла, что в приличных домах, в отличие от этой Хаятки, так-то и так-то давно не делают. А в каких-то вещах наблюдалось их удивительное совпадение, и от этого делалось не по себе. Дежавю. К примеру, после продолжительной ряби по телевизору Люся также многозначительно произносила «станция». И полы в бане протирала распаренным в горячей воде лопухом. А после самой бани и травяного чая, умаявшись, укутавшись в полотенце и пуховые шали, долго вздыхала и довольно кряхтела, обильно смазывая раскрасневшиеся лицо и шею жирным детским кремом. Может, потому и выглядела неплохо для своих старушечьих лет.

Возвращение дяди Геры по какой-то сухости Люсиной души (она не только на ухо тугая) не было омрачено громкими семейными выяснениями. Дядя Гера и сам старался ей лишний раз не показываться на глаза. Сидел в своем балагане, откуда никогда без необходимости не вылезал. Разве что иногда просил у матери мелочь на опохмел. Там он обычно спал на раскладушке, смолил одну за другой вонючую «Приму», «починял примус», слушал про «лапы у елей», читал книжки с шатающейся этажерки. А мать в это время за стенкой кляла его и гремела посудой.

Люся, обычно за прялкой, нет-нет да и выдавала очередь язвительных предположений о Гериных похождениях. Затем принималась за «тех, кто, с вечера не выключив шланг в саду, бездумно глядел с утра на пустую воду». Это уже про меня. Да, я люблю пускать воду и смотреть на нее. А что еще делать в этом доме, кроме работы? Не сериалы же ее смотреть. Если берусь за книгу, она тут же находит мне новое занятие.

По счастью, дядя Гера после полудня выкатил из гаража «Каму». Признаться честно, ни разу в жизни не доводилось садиться на двухколесный велосипед. И поэтому не знала сначала, радоваться ли такому подарку?

– Наследство от брата твоего – Малого. Гонял собак с утра до вечера. С Люськой до восьми лет спал, в баню вместе мыться ходили. От меня тоже не отходил. Мы все места обходили: на речку, в лес за грибами. Косить его научил. Такие кореша были, папаше его и не снилось! Я, правда, для Эдички своего покупал велик-то, но он так ни разу и не садился, – грустно заключил он.

– У вас сын есть? – удивилась я.

Люся, заслышав наш разговор, как бы невзначай, проходя мимо, бросила:

– А пусть он еще чего-нибудь вспомнит, чего не было, а ты слушай. Проспался, стервец. Чуть не поубивал Малого тогда своими транспортными средствами. Вечно весь поломанный приходил, а я выхаживай. Сначала велик, а потом мотоциклы.

– А сама собралась машину ему покупать, – напомнил дядя Гера.

– Машина – это не велосипед, у него ноги в тепле будут. И тормоза у него будут.

– У Малого их никогда не было, а у моего велика есть.

– Покалечишь мне девку, Хаятка приедет, живого места не оставит, – стращала та.

– Это она прежде тебя прибьет, а меня она не тронет. Меня она любит. У них вообще женщины душевные в семье.

– Да, только мать у тебя одна плохая, – ушла в дом разобиженная Люся. – Так иди, они хорошие, нагуляли, так все равно хорошие, – слышалось из окна, – а честная мать – плохая. Она, видите ли, работать заставляет, пить не дает. Все это оттого, что матери не верил, не слушал ее. Родителей почитать надо.

– Не боись, старуха, – обратился он уже ко мне, снова закуривая и сплевывая, – хороший велик: рама, колеса низкие. Падать не больно. Да и с плохими тормозами родных детей не посажу. – И для подтверждения сделал пару кругов.

Пришлось пойти у него на поводу. С опаской берусь за велик, так и не признавшись, что не умею управлять. И сразу выдала себя. С минуту глядел на меня с жалостью, как на пропащую, ущербную. На лице разочарование, дескать, ну ты даешь, мать! Неудачные попытки повторялись, к стыду моему, несколько раз.

– Я тебе говорю, рама низкая. – Дымит и сплевывает. – Приподними правую педальку. С нее начинай, так легче…

Наконец помог водрузиться на сиденье. И, сама от себя не ожидая, я вдруг погнала, не разбирая на пути черных кур и клумб с георгинами. За мной с охами да ахами увязалась всполошенная Люся. Так и представила, как она своими кривенькими ножками бежит-спотыкается к раздавленным цветам! Чудом вынырнула из заблаговременно распахнутой калитки на улицу. И тут же чуть не угодила под колеса выскочившего из-за поворота автомобиля. Скрипнули тормоза, машина пробибикала. Я запаниковала, струхнула, свернула и грохнулась навзничь.

Люсины охи-ахи за моей спиной усилились во сто крат. А дядя Гера вместо того, чтобы поспешить на помощь, покатывался со смеху на месте. И махал рукой. Автомобиль в это время остановился у Люсиных ворот. Видимо, чтоб учинить скандал, дескать, такие-сякие, за девчонкой не смотрят, под монастырь хотели подвести.

Я же уехала на велике и скрылась за поворотом. Хотела было обернуться напоследок, че там да как, но тут же съехала на обочину. И снова свалилась. На этот раз в свежую коровью лепеху. Коленка вроде не сильно саднила. Листиками и травой почистилась. А вернуться-таки не решилась. В голове еще не улеглись Люсины восклицания. Надумала еще поучиться, чтоб к вечеру, когда все устаканится, прикатить домой с высоко поднятой головой, утереть всем носы.

Опять же не с первой попытки села и помчалась дальше. Только поворотов теперь остерегалась. И двигалась больше по прямой. Изредка, когда нет авто и пешеходов, позволяла себе ускориться. Лучше самой убиться, чем кого-нибудь ненароком придавить. Наверно, когда получу права и сяду за руль (по наивным планам Хаят, мой будущий мифический богатый муж в качестве подарка на свадьбу должен купить машину), буду такой же прилежной боякой.

Скоро выбралась на шоссе. С замиранием глядела в ожившее полотно дороги под колесами. Это было похоже на то, что происходило в моей новой жизни…

Через какое-то время с непривычки, от дикого напряжения заныли плечи, икры. Благо впереди остановка для междугородних автобусов. Ба-а, та самая! Окрашенная зеленой масляной краской, с красной жестяной звездой на решетке. А я уж и забыла о ней.

Руки дрогнули, и руль сам лихо завернул под навес остановочного павильона.

Стала жадно осматриваться, на ходу потягиваясь, разминая поясницу и зад, отсиженный до состояния бетона. Вернулась к тому предполагаемому месту, где мы с Хаят поочередно дожидались друг друга из кустов. Вот следы от колесиков сумки. Вот здесь я провалилась каблуком в трещинку асфальта, и он застрял. А чуть поодаль, в траве, валялась красненькая смятая пачка. Мелькнул в памяти небрежный жест закуривания последней сигареты (сначала предложил мне, но я, разумеется, отказалась) и отбрасывания пустой пачки. Как порядочный, с понтом дела хотел попасть в урну, но промахнулся. Да, я влюбилась в мазилу!..

Вдруг поднялся ветер и понес эту пачку на проезжую часть. Мне вздумалось погнаться за ней. Поймала, уселась на скамью, стала разглаживать, вычитывать весь мелкий текст. В легком забытьи подолгу вдыхала в себя… Нет, я не курящая. И у меня нет табачной ломки. Тут другое. Но это мой тайный секрет.

Когда вернулась, той злополучной машины, по счастью, уже не было. Значит, все улажено. Зато во дворе другие изменения. Над двором в стоговище возвышается янтарное пахучее сено. Дядя Гера все же приволок обратно телегу, пропавшую вместе с ним две недели назад, по которой так убивалась Люся. Иначе покоя не дала бы. И когда успел все покидать? Одному с такой работой не справиться. Один в процессе стогования подает, закидывает порцию сена, а другой принимает и слой за слоем укладывает по периметру, утаптывает, подправляет…

А над отчим домом удивительный закат! Облака с акварельными хрупкими краями. Даже ночью такое небо не теряет светлой прозрачной нежности. Поцарапать его боишься одним легким дыханием или случайным взглядом. Оно такое же тонкое, мягкое, со сливочным вкусом майского домашнего масла, с лоскутками пуховых туч. Интересно, можно дом Люси назвать отчим? Ведь «отчий» от слова «отец», а он здесь родился и вырос. Или отчий дом – это тот, в котором сама выросла, пусть и без отца?

Я, воровато оглядываясь, закатила велик в гараж, а то Люська, откуда ни возьмись, вдруг напустится на меня за своих задетых кур и раздавленные георгины.

Хотела было быстренько перекусить в летней кухне после такой-то прогулки! Первый раз на велике – и столько километров осилено! Полностью измученное туловище. Еле передвигаюсь. Да вот только застыла на месте возле чуть приоткрытой двери.

Внутри в полном разгаре обсуждение моей персоны и моей же участи:

– …Я думал, они в тюрьме, – удивляется молодой незнакомый голос.

– Мать сидит, – поправляет дядя Гера.

– Ребенку там что делать, Лёш? Не будь дурень! Дите всю жизнь с Хаяткой мучается.

– Это такая злющая бабулька?

– Та еще сволочь! – цедит Люся. – Лёша, не вздумай отцу говорить. Про Леську пока молчок! Плакала тогда и твоя машина, и твоя учеба.

– Да клал я на учебу по такому случаю! – резонно отвечает молодой незнакомый голос.

– Нашел повод, бездарь, не учиться, – напускается на него Люся, – и на машину тоже поклал? Я отца твоего сколько увещевала? А ты мне как плешь проел с этим делом: поговори да поговори! Все для него! Вся жизнь под тебя брошена…

Интересно, каково слушать это дяде Гере?

– Девочка эта учится в пищевом, – продолжает стращать Люся своих домашних. – Хаятка доить его станет знаешь как! А наш-то совестливый, жалеющий. Это такие люди! Подождать надо. Машину выберешь, потом папку «обрадуем». Ох и подкинули же девчоночку странную. Дикошарая какая-то, глазки прячет, никакой спокойной мысли, взгляд боязливый, тупой. За что мне такое? Благо, что не в мать. Я, знаешь, как с ними со всеми намучилась? Мать еешняя вообще – в голове все перекрыто, короткое замыкание на всю жизнь. Когда последний раз приходила, вещи хорошие разорвала и морковку с грядок посдергала.

Значит, та машина Папина была. А я свалила «вовремя».

Наконец не выдержала и распахнула ногой дверь. Люська поперхнулась на месте, грохнула посудой в мойке. Малой, вылавливавший половником прямо из кастрюли кусочки мяса, так и застыл с разинутой пастью. Только дядя Гера, как всегда жизнерадостный, ничуть не смутился. Он спокойно счищал тарелку, довольно покрякивал и причмокивал. Ему-то что! Его дело сторона. Свои собаки дерутся – чужая не мешай.

Обвела всех растерзанным взглядом, да так и застыла, чтобы ненароком не выронить накатившую слезу. Чувствую, что пятнами пошла, подбородок трясется, а сказать ничего не могу. Ком к горлу подступил. И мысли путаются. Воздуха мне не хватает от такой подлости взрослых. Однако ж пауза неловко затянулась. Ждут от меня реакции. Выпалила первое попавшееся. И следом, как у клоуна, слезы брызнули из воспаленных глаз:

– Что, приезжал? Приезжал, спрашиваю?! Почему ничего Ему не сказали? Почему не предупредили, чтоб подождал?

– Откуда ж я знаю, душа моя, где ты собак вздумала гонять? – находится быстро Люся. – Битый час тебя дожидаемся. А отцу ждать нельзя – в командировку отправили.

– Брехушка! – смеется дядя Гера, спокойно за всеми доедая из каждой тарелки.

– Молчи, ешь, гадюка, пока дают! – цыкает на него мать.

Да, Люся – кошка с калеными нервами, она не печалится и не задумывается, а только затыкает и урезонивает.

– Да, врете вы все! – соглашаюсь я с дядей Герой. – Если б сказали Ему, Он бы подождал.

Но Люся продолжает коварствовать:

– Да мы кричали тебя! Только ты укатила!

– К вашей нечаянной радости, – добавляю. – Адрес и телефон папы! А не скажете – все равно найду и сама про себя все скажу. А к вам больше ни ногой! Работать тут у вас задарма поденщицей.

Люська аж подпрыгнула от возмущения:

– Тоже мне. – И всплеснула руками. – Один раз попросила! Бабушкам помогать надо.

Ей только повод дай – сразу вильнет в сторону. Не на ту напала! Я, насупившись, стала угрожающе надвигаться на нее. Откуда во мне это взялось! С Альбиной, видать, пообщалась. Сроду за мной не водилось такого. Чувствую, что надо попридержать коней, а не могу остановиться. Мне надо, чтобы разгорелся скандал, в криках и обидах которого почернеет вечер и стихнет моя собственная боль от предательства.

Люська не на шутку перепугалась, а путь к ней преградил Малой. Он взял меня за дергающиеся плечи как-то по-особенному, отстранил и очень доверительно внушил, чеканя каждое слово:

– Про командировку – правда. Ему срочно уехать надо было. А про тебя мы обязательно скажем, как только Он приедет. Я сам лично скажу.

Слова возымели действие, попали в самое сердце. Не доверять ему причины нет. К тому же впервые его вижу. И он меня. Тем более не обязан так ласково утешать. Как бальзам на душу даже не слова, а сам голос. Никто так со мной не говорил. Я потупила взор и отступила назад. Но потом вдруг от нахлынувших разом чувств, от их калейдоскопа, разрыдалась еще громче и, будто ужаленная под хвост, не в силах выносить себя, бросилась наружу.

– Держите ее! – заголосила Люська, видимо, испугавшись, что я ей в отместку «вещи хорошие разорву и морковку с грядок посдергиваю».

Нет, ничего такого я ей не сделала: технику не ломала, собаку не травила, обои не сдирала. Я побежала топиться в речку. Но вода холодная (в романе напишу «студеная», когда фрейлина в очередной раз станет сводить счеты с жизнью). Потому я тупо на эту воду гляжу. И в благодатной тиши медленно отхожу от гнева. Бесцельно созерцаю воду. Это облегчает глухое отупение, как если бы этой водой я освежала лоб, виски и веки.

Чуть погодя подгреб дядя Гера. И, поддернув брюки на коленях, уселся рядом.

– Чего грузишь? – интересуется, привычно закуривая и сплевывая.

– А сами как думаете? – огрызаюсь в отместку за нарушенное уединение и прижимаюсь щекой к сырой земле.

С дядей Герой так можно – он к маленьким великодушен. И на местную молодежь, по-свойски называющую его Герычем, не обижается. Он в округе известный добряк и колдырь.

– По мамке скучаешь? Когда она… это… когда увидитесь? Вот так вот родишься – и не нужен ты никому. – Дядя Гера думает, что утешает, а на самом деле усугубляет, подкармливает кошек, скребущих на душе. – Да я про себя, не косись так. Я качели в палисаднике починил. Пожалуйте, присаживайте попу. Кроме тебя некому теперь. Все думал, Эдику, моему пацану, приспичит. Вот бабка наша помрет, он и приедет на могилку плюнуть. А он не приехал, а она не померла. Да, слава богу, конечно. Но пацан-то дороже. Потому что нету его, а мать-то под боком, нагляделся.

«О-о, – думаю, – опять дядю Геру повело не в ту сторону».

– Так есть у вас ребенок или нет?

– Да у меня, старуха, все есть. Только нет того, что было. Люська всех отвадила, – с затаенной обидой признается он. Столько доселе невысказанной горечи в словах! – Любит она отваживать. И привораживать тоже. С мамкой твоей, конечно, силенок не хватило. Против лома нет приема. Мамка твоя сама кого хошь приворожит, – с ноткой восхищения добавляет.

– А был ли мальчик? – снова уточняю. Надоели мне эти тайны мадридского двора.

– У тебя ведь еще один брат имеется – двоюродный, – признается он наконец.

– Вот оно что, – подбадриваю его.

А то взял манеру наводить тень на плетень.

– Я с его матерью развелся давно еще, – продолжает, – никто не верит, что Эдик мой. И Люська наша своим не считает.

– Она никого не считает, – соглашаюсь с ним.

– Да что мне до них! Они, гады, собой живут. У кого новые бабы, у кого новые машины. – Не дает ему покоя Папина жизнь. – Мой Эдик лучше всех. Он тоже переживает. Но на меня не обижается. Нелли дала ему образование, фамилию свою – Часова. Он на медицинском учится, на хирурга. Правда, попал в компанию. Как и я тогда… Не пей, Леська! Даже не пробуй. Если зараза эта взяла над тобой верх, то никто уже не поможет. Все куда-то тут же девается. Ничего уже нельзя сделать. Не переиграть ничего. На мать родную зубы точишь. На себя тоже, что послушал тогда. А надо было самому все решать. Надо было взять себя в руки. Надо было повиниться и начать все сначала. Но я тогда мало соображал. За меня мать думала. Она на чужое да занятое всегда зарится. Я тогда ей нужнее был, чем твой папка. Я при деле был, у меня семья была. Батя твой похитрее был: кивал «на отвали». Теперь вот он весь при делах. Чего ж его не любить? А я, наоборот, как «гэ» в проруби болтаюсь. Все от меня отмахиваются – глаза им мозолю. Не слушай старых женщин, они все равно помирают. А детки остаются. За деток своих надо держаться, хоть и они те еще паразиты, эгоисты. Ну и нехай собой занимаются, а ты знай себе смотри на них, любуйся.

Малой тоже неизвестным образом почувствовал, где нас искать. Наверно, в моменты жизненных бурь все здесь прячутся. Молча присел рядом и закурил с дядей. А с ним и Туман прилег между нами, чтобы, клацая пастью, время от времени отгонять от себя солнечных мушек. Когда Малой дома, то всегда освобождает пса от цепи.

Я отвернулась, чувствуя, как меня с любопытством, таким же бесцеремонным, как у Люси, изучают. Видать, эта беспардонность у них в крови. Я вот из чувства врожденной деликатности всегда тихонечко за всеми подглядываю. Сторожу чужие взгляды, а наткнувшись на них, тут же замираю под ресницами.

– Люська-то знает про баловство твое? – кивает дядя Гера на его сигарету.

– Герыч, я ж не щегол, чтоб тихариться от нее по углам, – с пацанским достоинством отвечает брат.

– Сегодня пятница! Эдик на гулянку, наверно, соберется, – вслух рассуждает дядя Гера, – тоже кавалер завидный, как Малой. Но Малой – енот-потаскун, весь в отца. А мой Эдик чистый, достойный. Хочешь поглядеть на него? Я и мотоцикл починил.

– Лесенька, не слушай его, – скептическим тоном говорит мне Малой, – никого у него нет. – И, повернувшись на бок, подперев щеку рукой, спросил вдруг прямо и ободряюще: – На дискач хочешь? С девушкой своей познакомлю.

Я чуть кивнула. Кому ж не хочется? Но приличия ради поломалась сначала:

– Не впишусь я в твою компанию.

Но Малого, видимо, трудно чем-либо обескуражить:

– Будь спок, – обещает уверенно, – я тебя впишу.

И подмигнул ободряюще. Мы обменялись понимающими улыбками. А дядя Гера все кипятится, размахивает руками, даже папиросу не докурил. Все упрямится ослом, доказывает, что есть – есть! есть! – у него все!

Малой заводит глаза. Все-таки в этой семье какие-то глухие не только на ухо, но и на душу. Какая-то неразвитость нормальных человеческих чувств. У меня же сердце обливается при виде дядиных страданий, хотя тоже для вида посмеиваюсь.

Я согласилась поехать с дядей Герой, убедиться в существовании этого мифического Эдика Часова. Только Люся, выбежав на рев выгнанного из гаража «Урала», долго не соглашается сажать меня в люльку без платка и ветровки. Надует, околеет. С таким нарядом желания ехать в центр, чтобы поглядеть на еще одного своего-чужого брата, не было.

В одном из тихих хрущевских дворов Буре долго дожидаемся, когда этот Эдик покажется из подъезда. Высматриваем окна на первом этаже. А когда, наконец, выходит из подъезда, тут-то все и проясняется. От восторга дыхание перехватывает!

Сначала хотела закричать, что туберкулезник с остановки вовсе не сын Герману. Но потом сообразила, что одно другому, в общем-то, не мешает. У чужих имен, которые едва запоминаешь в сутолоке и по нечаянности, изначально есть конкретный хозяин. И вдруг эти посторонние, рассеянные имена начинают носить те, о ком и не мечталось думать. Эдик этот Часов, никакой он не туберкулезник, ничей он не сын, не брат, не жених. Это ожидание всей моей маленькой жизни, только мною понятый и необходимый образ, тайными помыслами вымоленный, тяжелым душевным расстройством выстраданный.

Ох, сколько всего между ними: нераспутанных связей, семейных историй, прошлых обид. Не распутаешь и не развяжешь. Накуролесили дяди-тети, а нам теперь после них жить. И баба Люська изведет. И ведь не даст. Не любит она Эдика Часова. Не говорит о нем. Не хвастает им, как Малым.

Ах да! Ничего же непонятно из того, что тут бормочу себе под нос.

Хорошо, рассказываю свой тайный секрет. Не умею создавать и держать интригу. Только еще больше запутываю все.

Тайный секрет

Когда мы с Хаят ехали в Буре, то где-то на подъезде к городу, возле соснового бора, наш автобус строго по пассажирской нужде сделал остановку. Бабушка подальше от всех определила для нас двоих отхожее место. Мне, конечно, еще не приспичило, но, чтобы не расстраивать беспокойную старость, пришлось для вида посидеть в кустах. Заодно в приятной хвойной тиши побыть наедине с собой. С Хаят этакая редкость – остаться в приятном одиночестве. Поэтому я люблю библиотеки и чистые туалеты. В них можно подолгу сидеть, и никто ничего не заподозрит. Заниматься полезными и важными делами.

Закидываю голову. Наверху кусочек неба в такую ветреную погоду еле держится на качающихся макушках сосен. Стала загадывать на будущее, посылать этому кусочку свободы все самое сокровенное. Только Хаят не дает покоя: дергает, поторапливает, спрашивает, нужна ли бумажка.

Сама же бабулька задержалась надолго.

И пока дожидаемся ее всем автобусом, тот же ветер со стороны остановки доносит чужое веселье с мужскими голосами. В них была жизнь. А с бабушкой ее не было. По этой причине казалось, что все незнакомые люди должны быть априори интересными, а иначе почему судьба-злодейка к ним не подпускает? Потому, наверно, вошло в привычку вечно сокрушаться, жалеть себя, иногда втихую плакать.

Заслышав голоса эти, с переизбытком неизрасходованной энергии, с любопытством сельской затворницы осторожно двигаюсь с сумкой на колесиках в сторону посиделок чужих взрослых. Пробираюсь вдоль задней стены, сваренной из старых железных листов, и в щели, затаив дыхание, выглядываю затылки сидящих. Что они тут потеряли – неизвестно. Прячут под навесом свое пиво и расслабленную от зноя болтовню. Как много людей может позволить себе проводить время по своему усмотрению!

Неожиданно столкнулась лицом к лицу с одним из них. Он вырос из-за угла, на ходу расстегнул ширинку брюк, вслух высказав пожелание сходить по ветру. Обойдя струю, стала метаться с сумкой на колесиках, пока наконец не прошмыгнула мимо него вперед и не предстала во всей красе перед затихшей компанией. В ужасе, не помня себя от стыда, поспешила удалиться прочь. Обошла их большую черную машину. В ее тонированных окнах пьяно отражаются светлые рубашки.

Вернулась на то место, где оставила меня Хаят, и стала успокаивать себя тем, что я действительно очень мнительная и что солидные дядьки, бог знает как сюда занесенные, все же угадают во мне бесполезную, праздно шатающуюся пассажирку, а не какого-нибудь вредного соглядатая. И правда, они тут же вернули себе вспугнутое веселье. Но один из них вдруг откололся и вразвалку направился в мою сторону. Отругать, что ли, хочет?

Мне не то что ответить, мне глянуть на него неловко, когда он, приблизившись, просит прикурить. Еще бы билет на Марс затребовал! Ну да, по мне же видно, что у меня и того, и другого, и можно без хлеба! Судя по росту и голосу, он должен быть симпатичным. Природа не обманывает, когда создает породистых людей на беду остальным. Как мой Папа – на беду моей Маме. Как моя Мама – на беду всем остальным папам.

Наверно, парень заметил, что каблучок мой застрял в трещине разбитого асфальта. Это я так справлялась со жгучей досадой – для успокоения нервов пыталась перекатываться с носка на пятку.

– …А есть другие способы казаться умнее, вы не знаете? – без предисловий и приветствия заводит незнакомец со мной странные речи. – Я тоже. А вам и не надо. Сразу видно, разумный человек, слов зря не бросает, на пьяных внимания не обращает. Ну и правильно, молчите, держите дистанцию, не давайте повода. – И как ни в чем не бывало достает зажигалку из кармана, но внезапное продолжение собственной мысли мешает ему прикурить. – Кому хочется пьяный барагоз слушать? Не вижу, не слышу, не говорю. А то лезут всяко-разные в душу и как начнут нести околесицу. Столько представлений и понятий на свете, которые не стоят даже предлогов и союзов. – И, бросив на меня рассеянный взгляд, снова отвлекается от сигареты. – Я так вижу, люди вас немного пугают? А меня вообще все они пугают. И их происхождение тоже. Я как-то любил все представлять по-старому, как учили: маленькая капля, помещенная в питательную глину, – вот что мы такое. Прекрасно и непостижимо. Творение, одним словом. Ну, глядя на вас, в этом, конечно, сложно разубедиться. Где вы были раньше?.. А теперь мы просто стволовые клетки, помещенные в благоприятную среду. Все установлено и доказано. Божественное ли творение человек, если его колоссальные способности можно воспроизвести? И то, на что уповаешь, что создало тебя, может оказаться просто генно-инженерным вмешательством. А я не хочу зависеть от себя подобного только потому, что тот видит дальше меня. Мне бы хотелось верить во Всемирный разум. «Мысль о тебе, Учитель, спасительна». – Он наконец вспоминает о сигарете, но губами все равно не притрагивается. – Потом, правда, вспоминаешь: ведь было в жизни провидение, случалось чудо, про которое когда-то неблагодарно забыл. А было ли? Начинаешь сомневаться. Сны и туннели при клинической смерти, любые другие чудеса уже не канают. И не учитывать опыты естествознания тоже нельзя. Вы на филфаке никогда не учились? Страшно интересно давать научные объяснения. История человечества интереснее, чем само человечество, его современное развитие, которого, в общем-то, нет. Нет, ну могут быть, конечно, еще чипсы со вкусом щебня, хотя я ведь только в судьбу и верю. На что еще надеяться, если нет предопределенности? Страшно быть предоставленным самому себе. Правильно говорят: без напарника во Вселенной трудно. Хотя предопределенность может быть порочной. У меня волосы дыбом становятся при мысли о родителе своем. Я дерьмо дерьмом оказываюсь. Отродясь. Заранее. А вспомнишь те десять аксиом для сохранения, так и легче становится. Пусть это единственное, что мы понимаем из того, что нам оставили в древних книжках. Дверь прикрытой оставили. Для следующих. Или вы тоже думаете, что мы цивилизацию с нуля сотворили? Такие достижения еле ума хватило унаследовать. Вы на себя хотя бы посмотрите. Вы ведь с Атлантиды. В вас, такой маленькой, храбрости и мудрости больше, чем во мне и в них, вместе взятых. – И он кивает в сторону сидящих на остановке.

И, наконец, прикурил.

«Да уж, видать, ему голову хорошо напекло», – жалею я его отчего-то.

Когда Хаят наконец выбралась из леса на обочину, молодой человек поспешил ретироваться, сказав напоследок:

– А если вы сейчас скажете, что учитесь в пищевом, то, по мне, лучше в Атлантиде и оставались бы. Куришь? – предложил мне последнюю, забыв, что «не летаю я на Марс».

Продолжая проживать обращенный ко мне потерянный взгляд и нетрезвый монолог, я не сразу ответила. А он и дожидаться не стал: бросил пустую красненькую пачку в траву и ушел восвояси.

Подбежавшая Хаятка, на ходу оправляя юбку, подозрительно оглядывает меня.

– Чего надо этим алкашам? Разговаривала с ним? Смотри, они все туберкулезники.

– Время узнать хотел.

– У-у, сразу видно – туберкулезник.

Наконец вернулись в душный салон, пропахший бензином и выхлопными газами. И наш ламповый автобус, похожий на подслеповатого филина, снова выбросив клубы вонючего дыма, поковылял дальше. На меня вдруг такая тоска безысходная наваливается с хрипом! Подобные удивительные встречи могут повториться, только если совсем не думать о них. А совсем не думать я не смогу. Разве что судьба очень сильно сжалится надо мной. А она не сжалится. Меня привыкла жалеть только Хаят. А Хаят не захочет знакомить с теми, кто водяру на жаре глушит, а потом пристает с нездоровыми разговорами и угощает сигаретами. Что Хаят вообще может понимать в своем возрасте? Ведь она не слышала его слов, не видела его и никогда не узнает, что минутный разговор со случайным прохожим способен дать пищу для продолжительных впечатлений на весь оставшийся путь и на много, много, много дней спустя.

Вера Волошина forever!

Дядя Гера на обратном пути после своей «встречи», как полагается, набрался и завалился у себя. Залечил душевную рану и забылся целебным сном.

Предусмотрительный Малой смазывал масленкой предательски скрипящую дверь. Это чтобы ночью со свиданок своих возвращаться незамеченным.

Черная курица давно ушла с грядок, и я втихаря от Люси еще долго в саду поливала себе ноги из шланга.

– Что-то вы загуляли, – подлизывается Люся, только бы я Хаятке не пожаловалась.

После коров она сидит в своем любимом углу на летней кухне. Там у нее за веретеном припрятан самогонный аппарат. Она его стесняется. Люся, она, как Цезарь, все успевает, кроме одного:

– У меня сил нет ухаживать за вами. Сама о себе позаботься, душа моя. Сама согрей. Любить свой желудок надо, а не собак гонять. Не ест ничего, тоже мне.

«Согрею, куда денусь, – ворчу про себя с чистыми ногами, – будто ты до этого грела».

Люся, как и Хаят, ребенок войны. Для них не только хлеб всему голова. Для них Мужик всему голова. Мужик – кормилец, воин, защитник. И когда Мужик приходит домой, это все равно что с войны. Все остальное становится неважным. Все остальное отставляется в сторону. Тут же накрывают на стол, ставят перед Мужиком его законную тарелку первого, второго и так далее, все, что душе угодно. На Малого это правило распространяется. На дядю Геру – нет. И на меня, разумеется, тоже. Могу и сама себе разогреть.

Вижу на столе забытые мужские наручные часы. Догадываюсь, кому принадлежат, и быстренько, пока Люся не видит, прячу в карман.

– Куда ездили? – допытывается она.

«На кудыкину гору», – мысленно огрызаюсь и молча жую.

– Небось, обижаешься на меня до сих пор?

Сейчас я сказала бы, что она Captain Obvious, но тогда про него еще не знали, а с английским у меня до сих пор беда. Единственное, что доступно: «Ла́ндан из зэ кэ́питал оф Грейт Бритн». Но вслух успокаиваю ее:

– Правильно сделали. – Так и не пересилила себя, чтобы перейти с новой бабушкой на «ты», и вдруг леплю глубокомысленное, мне не свойственное: – Человек создан для одиночества, ничего другого не бывает.

Хаят, услышав от меня такое, потрогала бы внучке лоб, достала бы градусник. А Люся не удивилась, напротив, поддержала разговор:

– А чего ты хотела от этой жизни? Да ты еще маленькая, потосковать наперед можно. А вот в старости кто бы вспомнил. Надо всегда что-нибудь придумывать, чтоб молодежь-то в тебе нуждалась, просилась. Когда нужна, всегда хорошо. Людскими страстями, душой их питаешься. Я вот, когда помирать стану, тебе кое-что расскажу про это. Ты сможешь, я иногда смотрю на тебя. Сколько зла на свете, о котором люди не подозревают, не видят и не верят. Потому оно и живет. И это все можно. Зло тоже полезно бывает…

«Во дела!» – холодею я от ужаса, быстренько доедаю и бегу к Малому.

На самом деле Малой не ведет меня в тот вечер на дискач. И ни в какой из вечеров не ведет. В который раз подряд тащит через заброшенный парк на стадион. Чем ближе к нему, тем сильнее тянет чем-то неуловимым, сладко щемящим: сезонными кострами, сырыми опавшими листьями, молодыми губами, смоченными пивом и поцелуями.

На «трибунах» стадиона (дюжина скамеек для зрителей) обычно сидят в нарочито расслабленных позах и занимаются «безобидными» вещами: пьют по кругу из общего кругаля, пробуют сигареты с разными фильтрами, обмениваются сплетнями, устраивают разборки (и даже стенка на стенку по большим праздникам или в сильном подпитии). И все под гитарное бренчание, безответственное сквернословие. Но иногда, и даже все чаще, здесь находят окровавленные шприцы, использованные презервативы. Тогда, особенно в холодную погоду, устраивают мини-субботник: все сгребают в кучу, разводят костер и греются возле него. Ветер и мир взрослых сюда не проникают.

Но мне с Малым здесь нечего бояться. Все уже знают, чья полковничья дочка приехала учиться в Буре. Я на особом положении, все уже усвоили общую ко мне расположенность. И все же стараюсь как-то больше помалкивать в этих взрослых компаниях.

Навстречу из темноты выплывают лица, все как один ручкаются с Малым, сплевывают, закуривают, с интересом уставляются на меня.

– Здравствуй, здравствуй, борзота! – обращаются к нему. – У-у, у борзоты охрана!

Малой выставляет меня вперед себя, озорно предлагая:

– Фотография с обезьянкой, фотографируемся с обезьянкой. Недорого. Один затяг и три глотка.

Я не успеваю обидеться. Видимо, уже привыкла к здешнему стилю общения!

– Не ссы, Маша, все будет наше, – шепчет мне брат, – сюда с деньгами придешь – напьешься. Без денег – все равно напьешься, – «успокаивает» он, прежде чем кинуться к своим знакомым. – Здоро2во, кучка фак ю!

И начинается! Кому не успел, демонстрирует новую серьгу, которую прячет от Папы, соревнуется в зубоскальстве, в умении, благодаря интонации и мимике, облекать обычные фразы в подобие шутки. После его команды (Малой тут неплохо распоряжается) несколько рук вдруг подхватывают меня и, вовремя потеснившись, дружно усаживают на спинку скамьи. И я окончательно тону в безудержном гудеже. Пока все глушат водку, самыч или коньяк (в зависимости от того, кто угощает), я среди этих пьяных туловищ могу спокойно сморкаться в платочек и примерять на себя окружающее. Я вряд ли когда-нибудь стану пить, как дядя Гера. Я насмотрелась. Со стороны это всегда отвратительно.

Про напиться брат просто так говорит. Выпить-покурить мне тут никто и не даст. И «ходить» никто не предложит. Малой бдит. Только кто-нибудь беседой вкрадчивой займет с далеко идущими планами, так брат метким словцом или просто прицельным взглядом тут же обрубает все сомнительные поползновения в мою сторону. И ухажера как не бывало. В момент рассасывается его безобидный флирт. И ухажер потом еще долго стоит, обтекает, оправдывается перед Малым.

Мне, конечно, как кошке, любое слово приятно. Но иллюзий на свой счет не питаю. Знаю, что, если бы не мой родственный «блат», вряд ли бы кто всерьез обратил на меня внимание. Так же, как и на тех малолеток, которые сиротливо жмутся в сторонке и с замиранием сердца мечтают познакомиться с кем-то из друзей Малого или с ним самим, но это уж и вовсе за гранью разумного. Как путешествие на Луну.

Нет у малолеток такого, как у меня, брата в качестве пропуска в эту взрослую компанию. А у меня есть! Хоть в чем-то везет. Поэтому для меня Малой, что бы ни случилось, всегда будет главным и славным, а к другим он может относиться как угодно.

К слову, среди этих малолеток затесалась моя староста Альбина. Но девочка-пират, несмотря на свои размеры, как-то сразу затерялась на фоне остальных. Здесь и побойчее найдутся. Сразу померкла и поникла. Захоронилась за чьими-то спинами: тише воды, ниже травы. Я и не сразу узнала ее. Единственное, что по-прежнему выдает ее, так это плотоядные взгляды в сторону Малого. Поедает его глазами. Смотрит, как кот на сметану. Но, говорю же, это бесполезно. Мой брат – верный Сонечкин пес.

В эту пятницу здесь проходит районное первенство. И почему-то поздно вечером. Среди игроков бывшие одноклассники Малого. Играют вяло. И немудрено: в потемках-то. Ничего ж не видно! Как играть? Как болеть? Или у меня у одной куриная слепота? Только вижу иногда, как мяч стремится от удара к удару и снова ныряет в темноту.

Я уже десять раз пожалела, что, послушавшись Малого, снова пришла морочиться сюда. Хочу на дискач! Гудит-гремит в отдалении за густыми зарослями парка пятничная дискотека в ДК. Но мне, дочке полковника Алексеева, «низзя» туда. Объяснение более чем странное: некто Роглаев, Бактыбаев и Юра Хаев (фамилии выучила наизусть, набили оскомину, здесь только о них говорят, будто никого другого больше нет) прибрали к рукам ДК в качестве своего штаба, базового пункта и наводят оттуда свои порядки в городе.

Одни на них молятся. Другие, старшее поколение, тихо возмущаются и ненавидят, дескать, деньги зарабатывают, а стадион и парк запустили, привести в порядок не могут! Роглаев, Бактыбаев и Юх – все двоечники бывшие. Мой дедушка их учил. Сладу с ними не было, а гляди – в люди выбились. Все это со слов Люси…

Скучно не только мне. Некоторые из болельщиков бросают в лужи кусочки карбида, пугают заблудившихся телят, которые то и дело забредают на поле. Тоже мне город. Скорее большая деревня. А еще райцентр называется. Но чужой рогатый скот хоть как-то оживляет игру. Болельщики, а порой и сами игроки нещадно пинают их, гоняют, стегают. А они, бестолковые коровьи детки, так жалобно мукают, вытянув шеи. Домой хотят, но никто не подскажет, не отведет. И они не знают, к чему приткнуться.

Вот и я не знаю, куда девать себя. Комары замучили. Бью себя по щекам и от нечего делать в который раз разглядываю водруженные рядом памятники советского гипсового реализма. Когда-то все они олицетворяли Спорт, Молодежь, Эпоху. Должны были вдохновлять пионерию и комсомол на покорение новых высот, на достижение новых побед. Теперь все эти мальчики с горном, копьеметатели, метатели диска – как привет из прошлого, забытые образы со стертыми лицами, отливающие в темноте легкой белизной. Они с немым укором взирают со своих полуразобранных на кирпичи пьедесталов на нынешних подростков, на своих, по сути, ровесников, а те в свою очередь открывают об эти самые пьедесталы пробки пива, соревнуются в меткости, забрасывая их камнями и бутылками. Особенно достается «Девушке с веслом». То ли потому что девушка, то ли потому что ближе всех. Доминанта эта в виде женской фигуры, вернее, то, что от нее осталось, больше походит на терминатора, у которого сгорела органическая кожа. То есть сохранился в основном голый скелет с некоторыми фрагментами туловища. Половина черепа тоже отбита. Вместо отколотых конечностей торчат куски ржавой проволоки. К ней иногда поднимаются на постамент: прижимаются, изгаляются, хватаются, о трусики тушат бычки или, взявшись за руки, водят дурацкие хороводы.

Разумеется, она не от Шадра, откуда в попе алмазы. Обычная, от Иодко, в трусах (мне Хаят такие покупает) и футболке. Но вряд ли из нас кто-то догадывается о различиях. И даже я, пока не глянула в словаре крылатых слов и выражений. И для меня она почему-то так и осталась на всю жизнь Верой Волошиной, студенткой, позировавшей для скульптора Шадра. Она в моей тогдашней жизни сыграла заметную роль, но об этом дальше.

Какие-то парни, накидавшись, хором наваливаются на нашу скамейку. И мы, сидящие, с визгом опрокидываемся назад. При падении трескаюсь затылком обо что-то твердое. Из глаз вылетают искры. Превозмогая боль, почти на ощупь выбираюсь из вороха хмельных людей, с трудом приподнимаюсь, снова падаю. В образовавшейся свалке за меня цепляются, будто я какой неодушевленный предмет, и валят обратно. Гогот и нецензурщина продолжают оглушать. Уже не выдерживаю: иду напролом по головам, топчу, сдираю с себя чужие руки. Озираюсь в поисках брата. От боли все мутно кругом. Сначала пугаюсь, думая, что от сильного удара в глазах потемнело. Оказывается, луна спряталась за тучи.

– Татарка! Татарка! – зовут меня с соседней скамьи.

Неровной походкой иду на голос. Малой, судя по чмокающим звукам и хихиканью, как ни в чем не бывало самозабвенно лобызается со своей Санни, пряча под ее олимпийкой закоченевшие руки. И дела ему нет, что я там под спудом нетрезвых тел была почти заживо погребена. Зачем ему я, дохлая, когда есть такая живая, как Санни.

Девушка у Малого под стать ему – тоже из высшей лиги. У девушки Малого имя что ни на есть татарское – Сания2, но никто не зовет ее Татаркой, как меня. Все ласково обращаются к ней на инглиш манер: «Санни». Она и вправду солнечная, яркая, импульсивная. В общем, живет на расслабоне. Ну правильно, с такой внешностью и умением держаться, создавать нужные образы – жить не тужить. У нее всего слишком мало, а чего-нибудь одного слишком много. Санни из тех, кто увлекается всем понемногу, и почти все ей удается. У нее способности к языкам и стихосложению, артистизм. Но все это для людей. А для себя – танцы и рисование.

И я бы тоже всем нравилась, если бы в детстве мне было больше позволено. И через баловство разными игрушками, развлечениями развивался бы интерес к жизни и эти самые… коммуникативные навыки. Но даже Санни не знает, кто такая Вера Волошина. А я знаю, и это чувство собственной исключительности меня греет.

По секрету, я почему-то очень ревностно отношусь не к внешности других девчонок, а к их кругозору. Давно заметила за собой, что когда слышу редкие мысли, то жадно вслушиваюсь, надеясь на их ошибочность, случайность, готовясь тут же для себя опровергнуть или, наоборот, припрятать до лучших времен в свой «карман».

Малой нехотя отвлекается от губок Санни.

– Татарка, че опять грузим? – расслабленным голосом спрашивает, будто нежился до этого в лучах солнца, а я его вдруг выдернула с пляжа.

«Че грузим?» – извечный вопрос в мой адрес. Это стало маркером или визитной карточкой, объясняющей мою суть. Настолько в этой компании, видать, приелась моя извечно кислая физия, что Малой и сам не рад, что притащил сюда! Сейчас, правда, моей унылой мины им не видно, но он все равно догадывается, о чем буду канючить:

– Башка трещит, ударилась сильно, – пытаюсь вызвать сочувствие, проверяя на ощупь полученную шишку.

– Иди сюда – я посмотрю, – зовет меня Санни.

Я, глубоко польщенная, приободренная сверкнувшим в полутьме белозубым оскалом и прозвучавшей нежной хрипотцой, лечу на пламя ее зажигалки. Послушно подсаживаюсь. Санни как нефиг делать обезоружить своим обаянием разных малолетних затворниц, изначально настроенных к ней недоброжелательно. И она, снова чиркнув зажигалкой, мягкими подушечками пальцев с аккуратными ноготками осторожно прощупывает мою голову. По всему телу поползли махровые мурашки. Подозреваю, что остальные парни в это время забывают подобрать слюну. Была бы я парнем, тоже не отходила бы от нее. Санни сосредоточенно сопит, аккуратно отлепляет от нежного нёба маленький язычок, трогательно сглатывает. Доносится ее дыхание (смесь ментоловых сигарет и мятной жвачки), а иногда запах паленых волос, моих собственных. Это она иногда отвлекается на хиханьки-хаханьки с Малым. Интересно, сколько плеши наделала в моей голове этой самой зажигалкой?

– Малой, с такими вещами не шутят, – резюмирует она озабоченно, – а вдруг сотряс!

С этим не поспоришь, тут Малому не отвертеться. Но он нехотя вынимает согретые руки, находит подорожник под ногами, плюет на него и прикладывает к моей голове. И угорает. А за ним и Санни…

Нет, они не укурутые. У них сон по системе Леонардо да Винчи. Это когда спят по пятнадцать минут каждые четыре часа, сокращая суточный сон с восьми до полутора часов. Хотят сэкономить время сна и удлинить время жизни. Шел их третий день по этому графику. И оба ходят как в тумане. Под вечер началась-таки эйфория: всем они улыбаются, слова слагаются в рифмы, цвета горят, предметы светятся.

– Татарка, вливайся в нашу секту, – предлагает Малой, – ха-ха, хотел сказать «тему», а сказал «секту». Ха-ха. Надо тебе тоже опробовать «сон гения», будем спать по пять часов в сутки. Только нужно выработать систему: спим по десять минут, чтобы вышло в среднем по два часа днем, или по двадцать минут через каждые четыре часа.

– Главное, потерпеть несколько дней, – уточняет Санни, – в справочнике говорится, что на третьи сутки все симптомы проходят. У тебя же сахар в крови не понижен?

– Я вообще слышал, что человек без сна может прожить не больше десяти суток, – добавляет кто-то из рядом сидящих.

– Это если не спать по нашей системе да Винчи, – со знанием дела убеждает Санни, – знаешь, сколько всего можно успеть! Я, конечно, не испытываю недостаток оригинальных идей, – не без горделивости замечает про себя, – но мы начнем видеть яркие сны. А Малому и так ничего не снится, а жизнь проходит. Сколько мы успеем сделать!

– Я тоже спать хочу, – напоминаю Малому о себе, – или танцевать.

– Так спать или танцевать? То ли чаю попить, то ли повеситься?

Вместо ответа демонстративно пялюсь в сторону ДК.

– Там бандюги, – коротко объясняет Малой и тут же, как пенсионер, пускается в воспоминания. – Веришь, нет, так обидно порой! В детстве туда бегал на все кружки, какие только были, а теперь разные черти наводят там свои порядки. И теперь там только бильярд и жесткий съем. Батя ненавидит их. Мафия доморощенная, мать их!

Я догадалась, что жесткий съем – это что-то неприличное, но уточнять не стала. А вот на бильярде – попробовала бы.

– Ну отпусти ты пока девочку потанцевать, – заступается за меня Санни и эффектно закуривает, – здесь близко. Никто ее там не съест. Это тебе, плешивому деду, лишний раз пятку лень почесать. А гиперактивным детям движухи хочется, энергию некуда девать.

Санни не только красивая, но и разумная. Если уж дожить мне до ее восемнадцати, то стать бы именно такой! Чтоб как Тоська про Анфиску: «Вот иду я, красивая, по улице, а все встречные ребята так и столбенеют, а которые послабей – так и падают, падают, падают и сами собой в штабеля укладываются!»

– Еще какие будут предложения у тех, кого не спрашивали? – И Малой нарочно сбивает ей сигарету с пальцев. Обычно он не против ее курева, особенно если сам же и стреляет. Но Малой сегодня в строгом образе, не как обычно, не добродушный песик.

– Че, обалдел? – вскакивает она, словно пружиной подброшенная, и толкает его в плечо. Эффекта от сна да Винчи как не бывало. Покусился на святое: оказывается, не только сигарету сломал, но и новый ноготь содрал.

Пока они цапаются по традиции (это у них входит в обязательную ежедневную программу, как перчик в супчик, как разминка), под шумок сваливаю со стадиона. Все равно не до меня. Трамваи, чтобы спуститься с Инзы к Люсе, уже не ходят. Зато недалеко до моей общаги. Если через парк и ДК, то, может, до 23:00 успею.

Через заброшенный парк переться одной страшновато. Но делать нечего: напускаю на себя как можно более беззаботный, независимый взгляд и прогулочным шагом выдвигаюсь к ДК, а там, через одну улицу и городскую площадь, к общаге.

Трещат за спиной ветки, кто-то за мной гонится. Содрогаюсь от ужаса. Ускоряюсь. Кому я понадобилась из живых? Из живых… Сердце захолонуло от дикого предчувствия! А вдруг это Волошина-терминатор, ее механизированный скелет, выползла из-под гидравлического пресса, восстала из пепла и давай всем мстить, как в «Ярости Кэрри»! Всех укокошила веслом на стадионе, даже вратарей (все равно от них толку мало). Теперь вот до меня очередь дошла. Я же не заступилась тогда за нее, спокойно с места наблюдала за групповым надругательством.

Фантазии дикие! Но еще и не такое поздним вечером навевает огромный буреломный парк, как дикий лес из «Сказки о потерянном времени», где сверху галдят галки, где телят выпасывают, а они пропадают, и вообще взрослое население непонятно чем занимается. Для храбрости достаю из кармана Папины часы. Тяжелые, но от этой тяжести становится сразу спокойнее и теплее.

– Татарка! – окликает знакомый голос.

Оборачиваюсь. Это Санни меня догоняет, слава богу. Видимо, простая словесная перепалка разгорелась в полную силу и обернулась каким-нибудь легким профилактическим мордобитием. Разумеется, не в ее пользу. Как кошек мартовских, разогнали с лавок по разные стороны, окатив водой. Обычно это Санни ставит Малого на место, так сказать, одерживает моральную победу, а он обтекает. Потому в этот раз тщеславная и своенравная Санни смотрит на меня с нехорошим блеском. Жаждет через меня расплаты.

– Хочешь на дискач? – неожиданно предлагает она, запыхавшись. – Я заплачу за тебя на входе. А потом у меня заночуешь.

Значит, сильно Малой ее допек. Там не просто ссора. Там целая свара. Я тоже беспринципная и без тени смущения, пользуясь ситуацией, иду у нее на поводу. В моих глазах тоже загорается недобрый огонек. Обрадованная Санни берет меня, как свою, под руку и ведет в ДК. Плевать на Малого, он мне не сват, не… Ой! Ну и ладно.

Но коварный провокатор Санни идет дальше в своем мщении – предлагает сигарету. Тут я, разумеется, отказываюсь. Мало ли! Они потом десять раз помирятся, а я буду мучиться, не спать ночами: расскажет или не расскажет? Лучше ей на крючок не попадаться.

– Ты на Малого не обижайся, но его тоже можно понять, – успокаивает меня.

Тоже мне – с больной головы на здоровую. Ковыряет мои залеченные болячки. Впору мне ее утешать!

– Ему пока непривычно иметь сестренку.

– Ну да, я свалилась как снег на голову. Может, он кого получше в сестры хотел? Ха-ха. А тут я без разбору и без кастинга набиваюсь в близкие родственники. В другой жизни мы даже не заговорили бы друг с другом. Он бы не заметил, я бы не посмела, – делюсь с ней сокровенным, надеясь на здоровое утешение.

Но Санни не утешает. Санни не привыкла кого-то жалеть, потому что ничего не знает о сирых и убогих. В стае Малого она самая привлекательная и сильная самка. Но при этом Санни все же тактична и воспитанна, насколько может себе позволить ее властная натура. Она помалкивает, будто мысленно соглашается, тщательно подбирает слова, когда я жалуюсь ей на судьбу, тем самым подтверждает мои опасения по поводу самой себя.

– Короче, не обращай внимания на Малого. Он хоть по статусу и мажор местный (наш Папа – начальник ОВД – прим. Татарки), но твой брат не может позволить себе заплатить за вход. По сути, рядовой ментенок, заочник, потому что ваш батя его не балует. Ваш батя обеспечивает его лишь необходимым (образование и карьера). Ваш батя тратится лишь на себя и на ба… – вовремя обрывает себя на полуслове.

Я вспыхнула, но проглотила. Хотя пламя от зажигалки она уже поднесла к моей конфорке. Огонек вспыхнул, и со дна кастрюльной своей души потихоньку закипаю. Кроме дневника и романа, у меня есть еще черный список, куда всех записываю. Не зря же я внучка ведьмы, если верить Хаят.

«Хоть ты и жутко рассудительная, Сания (никакая ты не Санни), – веду с ней внутренний диалог, пока иду под ручку и заискивающе, лицемерно улыбаюсь, – и вообще с любой стороны, с какой ни посмотри, ты вся расписная! Но не тебе судить о моем брате и тем более о Папе! Думаешь, не вижу, с каким превосходством и снисходительностью на меня смотришь! Нельзя на меня так смотреть. Я такие вещи враз секу. И не прощаю!»

Поклонение в сочетании с завистью всегда искажает мои представления о действительности, об окружающих. Лишает индивидуальности, самоуважения. Если бы кто-нибудь увидел мою истерзанную, измученную, болезненную, исстрадавшуюся осознанием собственных недостатков душу, эту каждодневную жестокую, кровопролитную бойню, безжалостное самобичевание, которое рождает лишь недовольство собой или даже ненависть, он бы ужаснулся. Я готова полюбить кого угодно, но не себя.

– И часто вы с ним так цапаетесь? – интересуюсь дежурно, хотя знаю, что часто.

– Если я его левак палю, то прибегает, плачется. Без извинений обратно не подпускаю, хотя обхожусь без унижений и оскорблений, в отличие от него. Лучше меня ему здесь никого не найти. И он это понял уже давно. К кому здесь идти?

Вот ведь тщеславная душонка! Говорю ж, парни нужны сугубо для самоутверждения.

– И у меня без него сердце не лежит, – продолжает говорить о себе любимой, – я тоже, знаешь, пробовала с разными… – и снова осекается. Поняла, что сболтнула лишнее.

Я ликую. По ее лицу вижу, что досадует, практически кусает свои внутренние локти. «Что-то вы расслабились, мисс совершенство! Какие-то совершенно необдуманные и крамольные вещи сегодня выдаете».

– Я ему не скажу, – все же успокаиваю.

– Да с меня как с гуся вода, – нервно хихикает, – все мне простит, как и я ему.

Чем ближе к ДК, тем слышнее пробиваются низкие частоты басов. И воздух от этого «тыц-тыц» становится более сырым и сладким. И ожидание чего-то необыкновенного усиливается во множество раз.

На балконе второго этажа в таких же нарочито расслабленных позах, как на стадионе, сидят крепкие молодые люди в светлых рубашках и чуть ли не аплодисментами и громогласными восклицаниями приветствуют первую красавицу – Санни. Особенно один старается, рыжий, с отталкивающим лицом и манерами, как если бы играл в кино настоящего бандюка. Глаза навыкате, волосы зачесаны на пробор. Не люблю таких почему-то. По некоторым людям заранее видно, что они сволочи. Их пороки и страсти предательски проступают на лице, легко считываются окружающими. Это вам не портрет Дориана Грея.

– Санни, в руке гита, во рту сига! – чуть не перегнувшись через перила, разевает он свою ротовую щель с ломаными извилистыми контурами. – Дави форс, понти!

Рядом с ним стоят еще какие-то. И среди них, облокотившись, невозмутимо наблюдает за всеми «туберкулезник» Эдик Часов! Ну дела! Приятная волна окатывает меня с головы до ног, задержавшись где-то посередине, на уровне живота.

Напыщенная Санни, грызя семки с оттопыренным мизинчиком, оставляет жаждущих без внимания и плывет дальше – на танцпол. Никогда я не видела, чтоб с таким королевским достоинством лузгали семечки. Хаят, к примеру, с мрачным видом закидывает в рот горсть, прожевывает вместе с шелухой и неряшливо сплевывает себе на старую кофту. Иногда для таких вещей даже кладет на грудь бумажную салфетку, как слюнявчик.

Я, рожденная по умолчанию оттенять чужую красоту, плетусь за Санни, но так, чтобы лучи ее успевали случайно выхватывать меня.

Для меня все происходящее вокруг как первый бал Наташи Ростовой Льва Толстого, которого мы будем изучать в этом году. Я ни в коем случае не сравниваю попу с пальцем, как говорит Хаят, но просто это все так грандиозно! Из отдаленно похожего на «Войну и мир» здесь только сам ДК (подобен дворцу: с несущими колоннами и мраморной лестницей) и мои первые чувства. Одно из них – паника! Я ведь прилично двигаться под музыку не умею. Даже перед зеркалом раньше пробовала, надеясь, что не пригодится.

Помню, было мне десять лет,

И я копил на новый велосипед.

Я жил лишь этою мечтой,

Пока как-то раз не встретился с тобой…

Всю эту обстановку и мою неискушенность надо хорошенько запомнить, чтобы использовать для книжной фрейлины. Ясное дело, что сталинский ампир и елизаветинское барокко, мягко говоря, разные вещи, но на своих страницах так плавно заведу рака за камень, что комар носа не подточит. Ведь главное – это сюжет, а не исторический контекст.

Хали-гали, паратрупер,

Нам с тобою было супер.

Супер восемь, хали-гали,

Мы с тобой весь день летали…[4]

Как же это здорово, когда вокруг такая ерунда! И не надо ни о чем думать! Мысли под такие незамысловатые тексты и сами собой рассеиваются. Но вскоре остаюсь наедине с этой ерундой, то есть без Санни. И мне вновь скучно. Такой уж я человек. Тем более что половина публики, подпирая стены с жизненным принципом «мужики не танцуют», в какой-то момент отделилась от этих стен и взяла в плотное кольцо несколько вошедших молодых людей. Ими оказались заступившие недавно на должность контролеров-ревизоров в электропоездах и теперь житья не дававшие всем закоренелым зайцам, теперь танцующим в этом клубе. Попахивает массовой дракой.

Я, нигде не обнаружив Санни (ни в туалете, ни в пустом гардеробе), от греха подальше засобиралась было домой. Но одна из ее многочисленных подруг по танцполу сообщила:

– Поднимайся на второй этаж в актовый зал, она ждет тебя там.

Протиснулась сквозь колышущуюся гудящую толчею и поднялась по боковой лестнице, уходящей в полумрак антресолей. Отсюда народ в потоке цветомузыки похож на булькающее варево в кастрюльке.

Вдруг сзади из двери выскочили двое детин и, преследуя друг друга в завязавшейся борьбе, с грохотом, бранью оступились на ковровой дорожке. Я хотела было спросить у них, где тут актовый зал, но, кажется, им действительно не до меня. Тут же бросились обратно, нещадно хлопнув все той же дверью. В проеме промелькнули ряды красных кресел. А в темном коридоре как напоминание о недавней потасовке только сдвинутая ковровая дорожка. Я тихонько приникла ухом к щели. Оттуда изредка доносились громкие удары бильярдных шаров.

Тогда к щели глазом. В сосредоточенной тишине пустого актового зала в проходе меж рядов темно-красных кресел возятся все те же беспокойные детины, вцепившись друг другу в глотки, пытаясь друг у друга оторвать пуговицы и рукава белых рубашек. Их молчаливую возню с перекошенными лицами, выпученными глазами и разинутыми ртами нарушает редкими репликами третий. В довольно картинной позе: развалившись за столом, с картами в руках, часто сплевывая на пол, он угрюмо комментирует и подает советы. Тот самый рыжий лупоглазый, который ликовал с балкона при появлении Санни, посылая ей воздушные поцелуи. Такого забудешь!

Впрочем, выяснение отношений близится к завершению. В процессе кому-то из детин удалось «переубедить» противника, заперхавшего сдавленным голосом, и прийти, наконец, к взаимопониманию. Найдя общее решение, они, покачиваясь на ногах, дружески похлопывая друг друга по плечу, оттягивая вороты, приглаживая волосы, покашливая, плюхнулись на прежние места, сразу же потянувшись к оставленным картам и стаканам.

Что Санни, собственно, могла здесь забыть? Поднимаю глаза. Легка на помине! Чуть дальше за бильярдным столом, который почему-то установлен на сцене, самозабвенно играют Санни и Эдик Часов.

Не пойму, всем моим любимым родственникам медом, что ли, намазано там, где Санни? Или ей намазано, где мои братья? Теперь, кажется, понимаю фразу социалистов: «дисбаланс (или несправедливое распределение) финансового капитала в мире». Как она может развлекаться среди чужих людей, когда там, на стадионе, «в холоде и голоде» Малой наверняка переживает их очередную размолвку! Или она нарочно передо мной выделывается, чтоб я наутро передала, как зазноба Малого без него живет – не тужит. Не буду ничего передавать! Лучше б объяснила, чего так к братьям моим неровно дышит?

Недолго думая, приоткрываю одну из створок, чтобы размазанной, незамеченной каплей стечь по стене в ближайшее у входа кресло. Сама ни за что не подойду к Эдику Часову. Кажется, это называется финский стыд: приставал ко мне с дурацким барагозом он, а стыдно почему-то мне.

И, так как делать особо нечего (не любоваться же прекрасным взаимодействием Санни и Эдика Часова! И не расписывать пульку с той троицей во главе с киношным злодеем), вынимаю тетрис из вязаной сумочки, которая всегда со мной. Выключаю звук и до посинения рублюсь в него, пока батарейки не садятся. Тогда у большинства населения не было телефонов. У меня даже пейджера не было. Тетрис – вот и все мое продвинутое молодежное счастье. Я любила зависать в библиотеке, а не в инете, как теперича. Нет, я не занудствую и не учу жизни нынешнее поколение. Я ему завидую. И музыка круче, и фильмы, и шмотки. Кроме новостей по телику, они обычные, по всем каналам одинаковые. А раньше всех можно было ругать. «Нынешнее поколение» – точно как бабка заговорила.

– …Если вам нравится девушка, обязательно подойдите и попытайте счастья, – поучает Санни присутствующих, – попробуйте ненавязчиво познакомиться с ней. Даже если она высокомерная тварь и, что скорее всего, пошлет вас, ей все равно в глубине души будет крайне приятно. Мне вот до сих пор приятно, когда вчера какое-то непонятное чмо пыталось заговорить со мной, рассыпаясь в комплиментах…

Наконец на сцене происходит оживление: Санни захлопала в ладоши. Но все равно не пойму, кто из них выиграл (не удивлюсь, если Санни: все-то у нее в руках горит, все-то у нее спорится), потому что оба, жутко довольные собой и обществом друг друга, спускаются.

– И швец, и жнец, и на дуде игрец! – хвалит девушку киношный злодей Роглаев (как потом выяснилось), выдвигая им обоим стулья рядом с собой. – И мужиков обыгрывает на чем только можно. В прошлый раз в шашки меня обошла.

– И, кстати, за те шашки должок за вами, – напоминает польщенная Санни, осанисто присаживаясь на край стула.

Смотреть противно! Все она делает с видом напускной снисходительности. Терпеть ее не могу за такое томное фиглярство. Вот бы мне так научиться! С Малым ведет себя проще. Может, потому что он сам простой. Она чувствует себя среди этих щук как рыба в воде (хм, какое-то нелепое сравнение, но ладно, пусть будет). Кожа ее сияет, благоухает, источает приятные мятные запахи, даже из подмышек.

Эдик Часов присаживается рядом, слегка подтягивая брюки, чтобы ткань свободно лежала на коленях. Где-то я это знакомое движение у кого-то уже видела.

– Все к твоим ногам, – заигрывает Роглаев, – только подойти к тебе не смею. Вокруг тебя вечно погоны, и сама ты в погонах. Не в отделение же к тебе прикажешь таскаться. Что ты там вообще потеряла? Вредная, подлая работа. Водку пьют и людям жить не дают. Испортишься, душа моя. Иди лучше к нам.

– И что у вас надо будет делать? – Она кладет подбородок на сплетенные пальцы.

– Ничего не надо. – Глаза Роглаева все более разгораются, глядя на Санни. – Просто так иди.

– У вас просто так ничего не бывает.

Санни из тех, кому на земле все прощается, а на небе в черный список записывается. Дурит, издевается, но ей хоть бы что. Вот меня Хаят как раз задолбала: каждые полгода водит к детскому гинекологу, да только невдомек ей, наивной, что без толку. Нечего бояться, никто на меня не позарится. Не в том смысле, что у меня отец и брат в милиции, а в том, что я сама по себе обычная. Я сгусток комплексов. Нахожу утешение в колких мыслях о собственной ничтожности. И чем хуже, непереносимее эти мысли, тем отраднее потом плакаться. Уже заметно, что самобичевание – наше все? А куда деваться, я ж будущая великая романистка!

– …Тогда сам приду, если только мягонькой лапкой своей накатаешь мне повестку. То-то ваш начальник Большой удивится. Всевидящее око Саурона.

При упоминании прозвища Папы напрягаюсь. Сейчас что-то произойдет. И точно:

– Очень надо на вас чернила зря тратить, – смеется Санни и кивает в мою сторону. – Око Большого и теперь не дремлет, вон его дочка сидит. – И зачем-то некстати добавляет: – Кажется, от второго брака.

Все разом оборачиваются на меня, и я кладу тетрис за пазуху (надо как-нибудь для будущего романа все же выяснить, где находится эта пазуха).

– Это Лилькина дочка, что ли? – поражаются Роглаев и те двое детин, которые дрались друг с другом, а теперь как ни в чем не бывало вместе пьют-играют.

В центре внимания никогда не оказывалась. Ну Санни! Подложила свинью! Из-за этой свиньи чувствую себя обезьянкой, которую Малой выставлял вперед себя, знакомя с друзьями на стадионе. Сама того не подозревая, я вдруг стала местным Гарри Поттером, о котором прочитала гораздо позже. Мальчик-очкарик несет в себе тайну, о которой все знают, один он не догадывается. Но никто не торопится ему объяснить, в чем тут дело. Долго сохраняют интригу и просто с интересом глазеют-жалеют мальца. Ха, даже имена матерей у нас совпадают! Только палочки нет, чтоб затыкать ею всех!

Но, как на американских горках, от жуткого смущения перешла в дикое ликование! В это же время на безучастном красивом лице Эдика Часова появилось странное выражение, в глазах зажегся бешеный интерес. Он в упор уставился на меня. Ну что, признал теперь, родственник? Меня переполнило всеми чувствами разом. Столько неподдельного сочувствия во взгляде! Ни одна живая душа не смотрела на меня с такой печальной нежностью! И я, наконец, перестала думать, что он байронический недотрога.

– Ну-ка, кызыкай-ка, киляле (девочка, подойди). Будь другом, сдай дяденькам, – ласково подозвал меня Роглаев.

Еле живая, как тень, на ватных ногах подошла к ним. Никогда так близко не подходила к таким значительным людям! Колошматило меня не по-детски, как тогда на остановке. «Точно! – дошло до меня. – Ведь тогда на той остановке все это они были».

Роглаев пододвигает своей хищнической лапой к себе и подсаживает на подлокотник.

– Как зовут?

– Леся, – еле выдавливаю из себя.

– Татарка, – добавляет Санни. Да уж, без нее не обойдется.

– Папаша твой с братом знают, где ты? – смеется Роглаев, подмигивая такой же довольно хихикающей Санни. – Не бойся, здесь тебя никто пальцем не тронет, – спешит успокоить, видя мою скованность, – твой батяня тот еще фрукт! Мы с ним в детстве дружбу водили. Но не буду развивать тему, все равно не поверишь. Да и не к чему знать детям про дела их родителей. Зато мать у тебя феминой номер один слыла. И дед твой Человеком был! Человечище! Директором нашей школы. Я в его кабинете, можно сказать, прописался. Постоянно вызывали с предками. Но он ни разу ни на одного школьника голос не повысил (кроме сынка своего). Но уважали и боялись его страшно. Я вот стиль своего руководства от него почерпнул, – важно изрек он, отчего те двое подравшихся-помирившихся детин переглянулись и незаметно для него ухмыльнулись.

Я тщательно, как до этого успел научить Малой, перетасовала карты и после съема колоды раздала по часовой стрелке.

Во время игры, изредка отвлекаясь, все продолжают с затаенным любопытством и сомнением разглядывать меня. Только Эдик Часов больше не смотрит. Снова в своей невозмутимой манере призадумался о чем-то, чешет подбородок, склонив свою умненькую голову набок. Видимо, не поразила я его воображение, что и следовало ожидать. Да я и не рассчитывала особо. Просто обидно. Тогда бы вообще глаза его на меня не смотрели.

И вообще, что его связывает с этим Роглаевым и его кодлой? За все время, пока мы там с Санни были, редким словом перемолвились. Но сидит с ними, время проводит, словно повинность отбывает, а они его не прогоняют.

Демонстративно достаю из вязаной сумочки уже не тетрис, а книгу, открываю на заложенной странице, читаю. Сработало! Эдик, подперев выставленный подбородок рукой, в которой дымится сигарета, кивает на книжку, интересуется:

– Что читаем? Наверно, комедию? «Божественную» или «Человеческую»?

– Бальзака.

– Почти угадал! Больше-то у него ничего нет.

Ничего себе «ничего нет»! Одних этих «Этюдов о нравах» около семидесяти.

– «Блеск и нищета куртизанок»? – продолжает он косить под дурачка.

– У него не только это! – протестую я.

– Ну, значит, «Шагреневая кожа» или «Гобсек». – Пожимает плечами. – Больше-то все равно ничего особенного нет.

Я лихорадочно придумываю, как поставить всезнайку на место, но Эдик уже теряет ко мне интерес, лишая возможности блеснуть эрудицией. Хотя какая у меня может быть эрудиция! Прослыть интеллектуалкой не суждено. Сколько бы ни прочитала, проанализировать или даже с простой живостью поделиться впечатлениями не способна. Поначалу расстраивалась, а по итогу облегченно вздохнула. Можно, конечно, заранее подобрать подходящие слова, составить в уме целый текст или вызубрить перед ответственной беседой чужие оригинальные суждения, но тырить и искусственно обращать на себя внимание не хочу. И постепенно с утратой собственной надуманной исключительности перестала нуждаться в окружающих предметах как в источниках самоуважения и вынуждать себя проявляться внешне, выделываться, помещаться в центр восхищенных взглядов. Закрылась и ограничила свой круг. Слава богу, не надо никому ничего доказывать!

Санни вставляет свои пять копеек, обращаясь к Эдику Часову:

– Говорят, достаточно прочесть пять книг, вмещающих в себя содержание всех остальных, которые нужно все же прочесть, чтобы узнать о тех пяти книгах. Получается какой-то замкнутый круг. Кольцо Мёбиуса типа.

Пфф, надо ж такую ерунду сморозить! Мороз крепчал. Даже я, на три года ее младше, знаю, что не кольцо, а лента или петля. Да и Мёбиус здесь вообще ни при чем.

Но Эдик Часов, к моему удивлению, не поправляет ее. Значит, не ошиблась?

– Ну да, – соглашается он, сплетя пальцы на затылке и растопырив локти, – много поколений астрологов изучали движение планет Солнечной системы по небосклону для астрологических прогнозов. А Кеплер уместил их огромные таблицы наблюдений в три закона обращения планет вокруг Солнца для прогноза появления их на небе на любое время. И помог Ньютону обосновать закон всемирного тяготения. Так же и с книгами.

– Приходи к нам почаще, – покровительственно приглашает меня Роглаев, косясь на Папины часы, будто знакомые ему, – у нас хорошая библиотека. И скоро завезем бильярдные столы, помещение сделаем. Вернем юношеско-просветительские кружки по интересам.

Я краем глаза увидела, как Санни усмехнулась, а Эдик Часов, дернув шеей, легонько ругнулся: «Луначарский фигов». Но бухарик Роглаев не замечает ничего. Его понесло:

– А сцену эту демонтируем.

– А сцену-то зачем снимать? – не поняла Санни. – Я тут в детстве плясала, когда на танцкружок ходила.

– Даже ради твоих ног не оставлю. – Роглаев крутит стакан. – Но готов целовать песок, по которому ты ходила. Будет конференц-зал.

– Конференции будете проводить? – иронизирует Санни. – С кем? Кто к вам придет?

– А кто придет. Такой формат помещений предполагает любые виды мероприятий со съемными стульями, – сумничал тот.

– Только скоммуниздят ваши стулья, – уверенно обещает и записывает очки Эдик Часов с зажатой в углу рта сигаретой, щурясь от дыма.

Мне тоже глаза режет от их общего табачного дыма. Раз уж для Эдика Часова я интереса больше не представляю, то тихонько отпрашиваюсь у Санни домой. Ей тоже, видимо, надоело тут впустую высиживать. И мы обе собираемся на выход, несмотря на просьбы мужчин (кроме Эдика) остаться еще немного. Роглаев клятвенно заверяет, что довезет нас до дому. Да уж, представляю реакцию Люси и Малого в этом случае: я, вчерашняя школьница, как ни в чем не бывало, заявлюсь к ним среди ночи, выскочив из авто Роглаева. Десять лет строгача – как пить дать. Или нет. В кандалах по осеннему бездорожью, по какой-нибудь Владимирке на вечную каторгу. А на лбу и щеках раскаленным железом буквы З, Б, И (злодейка, бунтовщица, изменница).

Роглаев совсем уже в стельку и еле стоит на ногах. Опираясь кулаками в стол и подавшись вперед, напоследок, когда мы были в дверях, заявляет он мне вдруг с горечью:

– Была бы твоя мать поумнее – все бы у тебя было! Проворонила счастье свое с клювом раскрытым. Все перья ей повыдергали. А жила бы ты в шелках дочкой Бактыбаева, а не… – Тут он свой язык прикусил, потому что Санни страшно завращала на него глазами. Но потом как бы в оправдание добавил: – Большой своих детей не жалует: ни таких, ни других, ни всяких. У него их на районе целый выводок. Папаша твой не умел быть мужем. Боролся с комплексами. Пробовал несколько раз. Вон у брата твоего, Малого, мать тоже душевная была женщина, не в обиду твоей будет сказано. У него все хорошие были…

Щеки мои вмиг запылали, глаза увлажнились. Я опрометью кинулась вон из зала. Впопыхах на темной лестнице в одном месте не разобрала ступени, промахнулась, рука соскользнула с перил, я сверзилась и кубарем покатилась по лестнице. Тут же, не дожидаясь посторонней помощи, приподнялась, лишь бы никто из танцующих не заметил. «Да сколько ж можно!» – ругаюсь, потирая ушибленные конечности.

Ко мне следом подлетела перепуганная Санни. При виде ее у меня потоком хлынули слезы. Под громкую музыку она принимается утешать, проверять болячки, тащить в туалет смывать потекшую тушь, которую я впервые сегодня так неумело нанесла. Но назло ей с места не схожу, а только с острой болью на разбитых губах рыдаю и рыдаю на глазах у всех. Но вряд ли меня в этой толпе кто-то замечает. Тогда она укрывает меня своей олимпийкой (вид у меня, судя по всему, действительно жалкий, несчастный) и убегает куда-то ненадолго. Видимо, в туалет смочить под краном носовой платок. Но вспоминаю, что у меня есть свой. Вместо платка нащупываю в кармане какую-то непонятную бумажку и в ту же секунду понимаю, что карман-то не мой. Будто во сне, на автомате, вынимаю ее, отхожу к стене, прислоняюсь, разворачиваю и в разноцветном мигании огней с трудом читаю текст:

Дорогая Сонечка!

Мне очень и очень без тебя плохо.

Мне очень и очень нужно тебя увидеть.

Мне просто до зарезу нужно поговорить с тобой, услышать твой настоящий голос.

Без этого жуткого зверья и подружек-малолеток.

Не знаю, как подобраться к тебе.

Ты, кажется, избегаешь меня теперь.

Жду тебя в следующий четверг весь день на нашем прежнем месте.

И вдруг припоминаю движение Эдика Часова, как он в актовом зале, прощаясь, накидывает на Санни ее олимпийку, которую она до этого нарочно сняла, чтобы еще раз подразнить присутствующих видом голых загорелых округлых плеч. В этой записке, глядя на красивый, ровный почерк, будто снова слышу голос, полный тоски и растерянности, как тогда на остановке. Вот почему он вечно сам в себе, глуховатый какой-то, отстраненный.

Эдик Часов влюблен. Как это мило. До тошноты.

Хм, я думала, Эдик – робот. Но роботам, оказывается, ничто человеческое не чуждо.

Не дожидаясь Санни, торопливо выбираюсь наружу и, не глядя себе под ноги, часто всхлипывая, держась за стену, захожу за угол, желая поскорее скрыться ото всех. Нужно срочно найти Малого, чтобы рассказать все, чтобы поплакаться, чтобы он нахлобучил всех. Но Малой не нахлобучит. Даже Папа не сможет их наказать. Я сама получу от них по рогам. Как пить дать настучат мне по голове за то, что сунулась в логово. Ведь предупреждал же! Ничего хорошего от них. А я не послушалась. Теперь бьюсь в истерике. А, собственно, что такого произошло? Что разные б… изменяют своим парням? Что Эдик Часов такой же, как и все? Что все, что есть в этом мире, бесконечно лучше меня? Что Папе дела до меня нет?

Так это все я и сама знала. Вернее, догадывалась, но не верила. У меня были наполеоновские планы. Я ведь в Буре мечтала завоевать всеобщую любовь и внимание, в первую очередь Папину любовь и внимание. Доказать, что не зря родилась, что ничуть не хуже того же Малого, который, оказывается, тоже в положении пятой собачьей ноги. «Кобель», – часто слышу я от Хаят про Папу. Но почему я вынуждена на протяжении всей жизни это слушать? Ведь я Его ребенок, меня это не касается. И не должны случайные дети, родившись без спроса или взаимного согласия, доказывать собственным родителям, что достойны этого… Какая горькая ясная мысль после слез, прояснивших сознание, вдруг осеняет меня! И все вокруг кажется таким же пронзительно ясным: и воздух, и ночь, и небо, и звезды. И вроде бы радоваться надо: в своих переживаниях в полной мере приблизилась к литературным героиням, которым подражаю и которых пытаюсь создать на бумаге. Но они страдают красиво. Я же реву, не переставая, размазывая остатки туши по лицу, с примесью каких-то гадких, слишком житейских чувств. Мечусь от боли и унижения.

Передо мной, как сплошное пятно в виде застывшего парка, стоит ночь. Чем дольше против воли всматриваюсь в его угольную черноту, тем страшнее становится. И небо стало каким-то глухим, насмерть заколоченным, и в прозорах его не проглядывает истина, надежда. Спасаясь от этой тотальной, всепоглощающей ясности, от ясного положения вещей, не оставляющего ничего хорошего, с нечеловеческими воплями ринулась в дебри этого заброшенного парка. «Хуже не будет, хуже не будет», – монотонно заговариваю свой страх.

Была бы ты дочкой Бактыбаева… Кто такой этот Бактыбаев? Звучит как Раздолбаев… Что у него было с моей Мамой? Нет, ну фамилию-то эту, репьем вколовшуюся в память, сто раз слышала. Неужели, чтобы появиться на свет, нужно обязательно впадать в крайности: либо ты побочный отпрыск милицейского полковника Алексеева, либо ты наследница сомнительных денег некоего бандитствующего Бактыбаева? Если Мама, погнавшись за любовью, презрев выгоду (материальные блага Бактыбаева), оказалась позади и вне игры, значит, мир явно сошел с ума и ожидать от него следует чего угодно. Это пощечина самому мироустройству, все теряет смысл и устои. Папа, почему ты оставил нас? Приезжай из своей бессрочной командировки, забери, успокой меня! Сама не разберусь, несет меня куда глаза глядят. Ветки нещадно бьют по лицу, цепляются за полы одежды.

Снова непонятные шорохи. Шелест листвы, скрип дерева, отдаленный лай собак и собственное сбившееся дыхание. Кто-то, срываясь с косматых макушек деревьев, задевая широкими теплыми крыльями, пикировал, проносился дугой над головой и снова исчезал в кронах. Когда злость отпустила, стало по-настоящему страшно и сердце окончательно ушло в пятки, но возвращаться было поздно. Большая часть пути пройдена.

Быстрее, зажмурившись, добежать по тропочке до стадиона.

Добравшись, выдохнула. На поле никого. Ни единой души. Будто вымерли все. Игра закончилась (неизвестно, с каким счетом), и все разошлись по домам. Или, как я, не выдержав, за сменой впечатлений побежали к «бандитам» на танцпол.

Стадион медленно остывает в устаканенной хрустальной тиши, на дне которой в живительной прохладе бьется сверчок, как на дне белой водки трепещет живое, вырванное сердце таиландской змеи (в одном тревел-шоу видела). Ощущение какой-то вселенской опустелости подтверждает присутствие Веры Волошиной, неузнанной, забытой в своей печали и настигнутом сраме, но когда-то очень сильной, гибкой, мощной. Замученная ветрами, дождями, шпаной и все же хранимая вечностью, она с достоинством продолжает неподвижно плыть в тонких полосах наползающей с реки дымки и одновременно нести себя на космическом уровне. Земля, вращаясь вокруг своей оси, мчит ее сквозь Космос.

Собственно, нет запредельного горя. Есть некоторая неустроенность и ненужность. Спокойные радости, из которых при отсутствии тяжелых болезней и больших долгов складывается честная обыденность, не радуют, кажутся ничтожными, потому они все реже и у2же, как погожие осенние дни.

Я уже готова была выйти к ней из-за деревьев, как вдруг обнаруживаю, что Вера Волошина не одна! Рядом стоит человеческая фигура, по виду такая же неприкаянная, но живая. Человек покачивается на ногах, нагибается. Вера Волошина со своего постамента льет на него застылый полувзгляд (половину-то черепа снесли). И будто жалуются они друг другу, неприкаянные, замученные. Ведут в этот полночный час под полной луной, вдали от человеческих глаз, свою тайную беседу.

Я не могла в тот момент пошевелить ни рукой, ни ногой. Я дышать нормально боялась. Я едва соображала. Так что до сих пор не понимаю, чем выдала себя. Может, полуночные странники чувствуют дыхание живых, ведь человек этот вдруг, пошатываясь, оборачивается, приподнимает заплывшие глазки, шарит ими бессмысленно и вдруг застревает на мне своим выкаченным и в то же время прицельным взглядом, от которого мороз по коже. Он, как при беспорядочной настройке резкости, то проясняется, то снова мутнеет. Как будто находится между жизнью и смертью. Одной ногой на том свете, а другой рукой все еще цепляется… Для такого огромного человека слишком маленький рот. Широко раскрыт, и разбитые губы искривлены. Еле ворочает языком, бормочет что-то под нос, сплевывает, пузырит. Тяжело дышит через раздутые парусом ноздри, болезненно тянет зубами воздух, стискивает их от боли. Руки крепко прижимает к животу, как будто живот разорван и из него могут выпасть все внутренности или вылиться все шесть литров крови (в его случае, судя по габаритам, куда больше).

Но самое невероятное случается дальше. Следом за ним «собеседница» с отвратительным скрежетом поворачивает каркасную шею и обращает на меня половину своей головы. И помимо обуявшего нечеловеческого ужаса ко мне вновь возвращается удесятеренное чувство вины. Вера Волошина грозно и страдальчески взирает на меня, как будто на единственно уцелевшую из тех, кто мучил или пассивно наблюдал за ее мучениями. У меня нет сил выдерживать Верин взгляд, несмотря на отсутствие у нее лица.

С минуту мы молча и неотрывно глядим друг на друга. Сказать вроде бы нечего. Наконец, за периферией сознания, как бы со стороны вижу и понимаю, что неудержимо трясусь крупной дрожью. Во рту появляется давно забытый, необъяснимый привкус непонятно чего. Все никак не пойму, на что он похож. Дурманят такие же странные запахи. Внутри тошный холод, пробирает все тело, передается ногам и рукам. Из-за резкой слабости меня пригибает к земле. А потом и вовсе, как подкошенная, валюсь с ног.

После выписки

Заточённые дни в больничной палате с редкими посетителями, чужими выписками и общим затрапезным бытом, вдали от всего живого и отвлекающего, тянутся долго. От нечего делать слежу за дрейфующими в поле зрения размытыми ниточками. В такие дни не то что ниточкам, даже бабушке Хаят будешь рада. А когда ее нет, то лишь книжка и спасает.

Отвлекаюсь от страницы. В одноэтажном доме напротив, в глубине больничного двора, сторож на крыльце давно погасил свет. Значит, начало еще одному невыносимо скучному и бесполезному дню положено.

Сначала долго не могла понять предназначение этого домика, пока однажды на рассвете не увидела, как туда везут носилки, полностью накрытые простыней.

В Буре есть морг, но нет психбольницы. А я состою на учете. И куда нам, бедолагам болезным, деваться, спрашивается? Да все туда же. Нет, конечно, не в морг. Я лежу в районке, в отделении неврологии.

Смотрю на Папины часы, проверяю время. Командирские часы «Восток-Амфибия». По-простому: водонепроницаемые.

Училище, как свет в окошке, еще не успело надоесть, а столько занятий пропустила! Я люблю учиться. Я всегда любила учиться. Это так отвлекает от повседневности, хотя для многих учеба и есть повседневность.

И еще кое-что выдергивает из обычной среды. Выбивает, так сказать, почву из-под ног. Я это… эпилептик. Ну, из этих, которые, как говорит Люся, брякаются посреди улицы и бьются в конвульсиях, а прохожие в это время в сильнейшем недоумении и диком смущении, чувствуя неловкость, не силах чем-либо помочь, проходят мимо. А мне в это время мерещится всякое. Ну как, например, с Волошиной, которая вдруг ни с того ни с сего ожила.

Но симптомы эти при современном уровне медицины, в общем-то, успешно устраняются. Больше всего боюсь, что если после очередного какого-нибудь стресса (при сегодняшней жизни у меня их немало) приступ все же случится, то какой-нибудь безграмотный, но сердобольный прохожий, спасая меня, вдруг вздумает засунуть мне в рот какой-нибудь твердый предмет типа зажигалки. Поэтому раньше даже записку-инструкцию с собой таскала. Но потом перестала. За ненадобностью. Да и вряд ли кто-то догадается копаться в моих карманах во время приступа. Хотя… всякое бывает.

Всю неделю ко мне приходила Хаят, а Люся – ни разу. Пришибленной мышью забилась она у себя дома в плесень и дальше улицы носу не казала. Видать, Хаят успела провести с ней воспитательную беседу. Наказала, чтоб на пушечный выстрел ко мне не приближалась.

Хаят никто ничего не передавал, но бывшему медику от прежних коллег из районной больницы все равно стало известно. Она всегда чует: и когда хорошо мне, и когда плохо. Второе – чаще. Хаят ведь, как злой гений профессор Мориарти, опутала своими сетями весь город. Так что, если меня посетит сумасбродная идея зайти за гаражи и сделать там свою первую затяжку или купить в ближайшем «комке» безобидную «Балтику-нулевку», то повсеместные соглядатаи наутро донесут в «центр». И возмездия не миновать.

Люся, правда, передала через Малого пирожки. Он их все съел. И не подавился.

Дядя Гера тоже не пришел. Запил.

И, как уже сказала, один раз появился Малой. С таким же, как он, милиционером. Но тот был при исполнении. Опрашивал. Конкретно выяснял, кого я видела перед обмороком («припадок» – сомнительное слово – прим. Татарки), как тот субъект выглядел, успел ли что-нибудь сказать или сделать со мной. Кстати, меня даже освидетельствовали на предмет побоев и… тех самых дел. Ну вы поняли.

Мне, конечно, любопытно, что у них там приключилось, но уточнять не стала. Да и они не особо распространялись. Ладно, думаю, потом выясню.

Пока описывала «субъекта», Малой и коллега пару раз переглянулись. Про ДК, актовый зал, бильярд, Роглаева, дерущихся детин и Часова намеренно опустила. Соврала, что по дороге домой заблудилась в парке, долго плутала. Малой, совсем как Хаят, сильно сокрушался: осуждающе качал головой, дескать, какого рожна! Без сопровождения! Чуть беды не накликала. На этой почве, на почве тревоги за меня, Хаят с Малым и нашла общий язык. Ну правильно, чего бабке делить с чужим ребенком? Все остальное – родительские дела минувших дней. Мой брат вообще умеет нравиться. И не только малолеткам. Ему найти подход к людям почтенного возраста – как не фиг делать.

В самом начале нашего знакомства в его обращении со мной звучала непривычная по отношению к другим мягкость, предупредительность. Потом это все загрубело в небрежную повседневную заботу, которая как бы особо и не хочет выказывать себя, но не может не проявиться. Мое чувство тоже не хотело быть громким, избыточным, с нагромождениями, предпочитая быть скромным, незаметным, немного с шероховатостями, таким же, как я. А я – данность, которую надо принимать. От меня не денешься никуда.

Короче, перепугались за меня тогда жутко. Хаят всех на уши подняла, кричала, что я полковничья дочь, что начальник Алексеев этого так не оставит! Я, признаться, тоже рассчитывала, что Папа прервет свою загадочную командировку, бросит все важные дела и приедет навестить меня. Как бы не так! От него по-прежнему ни слуху ни духу.

Зато, пока без пользы провалялась, Малому купили машину. На ней он, жутко довольный собой, и привез меня к Люське после выписки.

– Год проканаюсь с этой, – делился, – куплю себе басявую забугрянку. В Москве, говорят, уже пол-Москвы на иномарках.

Наверное, весь последний год он спал и видел, как будет с Санни выжигать ревом мотора и искрами из-под колес улицы ночного Буре. И автомобиль этот под стать его мечтам, как из песни: «ВАЗ–2109» богатого цвета. Про «богатый цвет» вычитала на упаковке краски для волос, когда вместе с поступлением в пищевой и переездом в Буре планировала поменять имидж. Но потом представила, как Хаят удар хватит при виде внучки-студентки с бордовыми патлами! Даже для моего отчаяния это слишком.

Памятуя о царственной природе вишневого цвета, я передарила его своей героине-фрейлине, чтобы подчеркнуть ее принадлежность к дворянской знати, к высшему сословию.

Люся по телефону что-то важно вещала. С таким всезнающим тоном речь у нее может идти только об одном:

– …Варить придешь ко мне ночью, в три часа, чтоб до коров успеть. Кости можешь положить возле будки моей собаки. Только смотри, если из-за внука моего вздумала! Не подействует. И я прознаю – хуже тебе будет. Если не найдешь черную курицу, тогда мою купишь…

Покупка чужому внуку транспортного средства не давала Хаят покоя больше, чем недавние злоключения собственной внучки, приведшие к госпитализации. Она даже сама выздоровела, чтобы вновь на своих немощных ногах прискакать к Люське. Но так как прямо признаться в зависти стыдно (даже ей), то просто выместить зло без всякой причины очень даже можно:

– Люська, довела! Запустила! – отрывалась на ней Хаят, загородив собой телевизор, по которому шел любимый Люсин сериал. – Я тоже хороша: нашла кому ребенка доверить. Думала, хоть людьми порядочными прикинутся, раз ребенок кровный к ним приехал.

Люся реагировала с усталым раздражением, все больше переживая, что «мыло» свое нормально не досмотрит:

– А чего нам прикидываться? Жили и живем по совести, в отличие от некоторых – прикидывающихся. Вы нам запущенного ребенка не приписывайте. Больного привезли, а теперь жалуются. Жалко, расписки на такой случай не бывает, а то ты любишь судом грозить.

– Запущенного! – ужалена в самое сердце Хаят. – При мне она не брякалась. Всегда одета, обута, накормлена, по врачам вовремя хожена.

– Так и при мне не брякалась. Ты лучше девочке своей скажи, чтоб воду в саду поливочную из шланга не включала зря. А то пустит и тратит ее, и смотрит на нее, как в зеркало, с утра до ночи, а ноги в это время холодные. А в нашем районе с водой напряженка. Потом вечером без кофты идут на стадион свой. Слова им не скажи. Самостоятельные! А сопли блестят.

И сквозь зубы, чтоб не услышали, цедит:

– Меньше шляться по ночам надо.

Но Хаят все слышно:

– А ты скажи, чтоб не включала. Бабка ты или так, заместо чужого? И зачем тебе поливочная вода в сентябре? Полынь свою в огороде нечем поливать? – И тут же ко мне неожиданно обращается: – Говорят, гуляешь по танцам, быкам хвосты крутишь? – Приглядывается пытливо. – Нет? Обманывает нас эта колбаса?

Обычно при таких долгих и нудных выяснениях с выкручиванием рук мое дело сторона. Две собаки дерутся, а третья не мешай. Но что за манера говорить обо мне в третьем лице! Всегда удивляла эта беспардонность взрослых. А когда еще скажешь что-нибудь элементарно вразумительное (до чего остальные не догадаются, хотя им по возрасту положено), то тут же начинают противно умиляться, всплескивать руками, пересказывать по много раз, просят повторить для знакомых, чтобы те тоже оценили мудрость чужого ребенка.

Я не сразу ответила. Я тоже залипла в экран. В момент просекла все сюжетные линии Люсиной мути, на несколько серий вперед предсказала будущие сценарные ходы. По характерной сериальной игре актеров, понятной для всякой бабушки, вычислила, кто там протагонист, антагонист, а кто всего лишь годится на эпизоды да мелкие пакости. Да, легче легкого считать себя умнее российских сериалов и бабушек, которые их смотрят.

– …Да ты не слышишь меня, что ли? Уши развесила на чужую райскую жизнь. Или если на гульки свои сходила, то теперь плевать на старших?

Я тут же иду в отрицалово, качаю головой. Но Хаят в любом случае не нуждается в моих ответах. Говорю ж, я у них вместо мебели.

– Ну да, у них вранье это в крови, по наследству передается. Лишь бы кого оболгать, а самим чистенькими остаться. Сначала дочь мою ославили на весь район. Теперь за внучку нецелованную принялись. Шагу ей нельзя нигде ступить.

– Да что ж такое? Не общайтесь тогда с нами, раз мы такие говенные, – не выдержала та.

– …И где ваш хваленый Малой был, когда Лесечка на этого упыря наткнулась? Когда маньяк этот напал на нее, – не слышит никого Хаят, пустив в ход тяжелую артиллерию. – Безобразник ваш хуже папаши-развратника. Толку-то от него? Вижу, шкодливый какой, разговорчивый, улыбается так, – повышает она голос специально для Малого, который за окном любовно намывает во дворе «девятку», – жив будет, папашу-то переплюнет.

Вечером всяко поедет катать Сонечку. Пока я умирала в палате, они раз сто помирились. Даже Хаят им невольно залюбовалась. Знаю, тоже хотела бы внука, а не внучку. Для их поколения девочки – второй сорт. А вот мальчики, с какой бы помойки их ни подобрали, изначально и по определению лучше.

– Не боись, – в своей неподражаемой манере отвечает Малой, выжимая губку, отчего на земле образуются лужи с красивыми радужными пятнами. Парня тоже смутить не просто. Сам кого хочешь в краску вгонит. Они с Хаят друг друга стоят. – Со мной любого может послать, и ничего Татарке за это не будет.

– Ой, татарский брательник! Ты не рекламируй больно себя, не сникерс, – скривилась Хаят. – Наслышана я про то, какой ты непутевый. Весь в папашку! За тобой вон табун кобылиц скачет! А где кобылы, там разврат и сигареты. Они ее курить научат! Мне смотреть на них противно: во рту мат, сигареты. Юбки выше пупка, намазанные все, гривы распустят, думают, что красивые. Казалось бы, ну куда спешить, ты молодая, с тебя спрос только один – себя беречь.

Бедная Хаят. Она думает, что научиться курить – самое страшное. Есть на свете вещи пострашнее. И начинаются они, как правило, с пустяка, о чем до последнего не подозреваешь. Мой пустяк – любовная записка, адресованная не мне, но которую я прикарманила и держу ближе к сердцу, в нагрудном кармане, чтобы в один роковой миг, как какая-нибудь госпожа де Мертей, хладнокровно воспользоваться в качестве козыря в игре чужими чувствами. Санни играет в бильярд-шашки-шахматы-карты, балуется мужскими сердцами, а я сыграю с ней злую шутку.

– Это все Америка, – чтобы помириться, Люся перекладывает ответственность на капстрану, – вот эти все их ужастики, драчки «кия-кия», Майкл Джексон. А у них там на Западе скоро все вымрут от этих наркотиков и разврата. Но до этого они скорее наших хотят уничтожить. Это все шито белыми нитками. Думают, не видим. И еще Сонька!

– Какая такая Сонька? – припала к ней Хаят.

У Люси налитые глазки еще больше засверкали, а мелкие зубки оскалились:

– Сначала с Малым всюду зажималась. Теперь этого ребенка мне портит. А нам ее еще отцу показывать… тогда… когда-нибудь. Тоже мне, нашла подружайку. Лёшенька, – обращается к внуку, – ты с той девочкой не дружи, она Лесю плохому научит. Даром что вместе работаете. Ты мальчик, на тебя меньше влияния, можешь дать по зубам, а Леську она испортит. Она к нам ни разу не приходила, не помогала, а вот та Альбиночка сколько раз уже у меня дома полы мыла. Альбиночка валяться в кустах не станет: ни с бутылкой, ни с кем попало. Очень нравишься ты ей. Только красится сильно…

Санни, в отличие от моей старосты Альбины, чтобы понравиться, не нужно с порога кидаться мыть чужие полы. Не удивлюсь, если Санни нравится фраза «Девушку украшает скромность, если нет других украшений», и живет она по такому же принципу.

– …А не отвяжется эта Сонька от вас, сама за нее возьмусь! – обещает Хаят.

Малой под натиском обеих женщин все же бросает в сердцах мытье авто и капитулирует. Идет копать картоху. Сроду от него не дождешься, а тут вызвался.

Люсе обидно за внука. Берется за шитье. Это она так психологически подготавливает себя к будущему сражению. Заранее прячется от агрессора. На что, наивная, надеется?

– На-ка, душа моя, вдень бабушке иголку, – подзывает меня, стараясь притворно-ласковым голоском унять, скрыть дрожь в голосе. – Сил моих нет. Ты, Хаят, сложный все-таки человек. И язык у тебя поганый. Я гнилые твои додумки и намеки слушать не хочу. Я буду телевизор смотреть, который ты мне не даешь досмотреть.

Хаят не ожидала такого коварства. Кислая ее физиономия окончательно вытянулась:

– Ты, Леся, вдень бабушке иголку в одно место. Ей полезно будет: ума, может, прибавится, потому что гнилая не я, и не я намеками общаюсь, а она, раз не смеет мне в глаза смотреть, а пялится в телик, на наворованные и колдованные деньги купленный, когда огрызается мне.

– Ты, кажется, приехала к кому хотела… на моей территории? Вот и общайся с кем хотела… на моей территории. У меня лично на общение с тобой никакого здоровья не хватает… на моей территории. Всю неделю после тебя еле отхожу.

– Здоровья у тебя будь здоров, как у скотины твоей. Потому что нечистыми делами по ночам занимаешься. И притворюга та еще! Простоватой и битой всю жизнь прикидываешься. Только я тебя насквозь вижу. И мужик твой, директор школьный, тебя ведьмой звал. Я, может, и сложный человек, как ты говоришь, только говорю и вижу все прямо и просто: вот свет, вот тьма! Вот совесть и труд! Вот подлость и дуры! Вот дура! А вот еще дура! – гневливо бросает Хаят свой указующий перст то на себя, то на нас с Люсей.

Момент, когда мне, пострадавшей, изменили статус на обвиняемую, я как-то пропустила. Но не суть. Давно не важно. Я даже не парюсь по этому поводу.

– …Даже ребенка признать не может. Наврал про командировку, а сам в кусты, – продолжает обличать Хаят. – У твоего Алексея хорошая работа, только б на месте не сидеть. У вас люди в районе пропадают, на его родную дочь напали, а этот милицейский оборотень все по командировкам шастает. Приехал бы хоть раз проведал, когда у него тут ребенок загибается. Но ему и дела нет. Только и успевают себе автопарки обновлять. На какие шиши, спрашивается? А дочь его горемычная!

О, опять меня переквалифицировали. Так-то оно спокойнее, когда сторона обвинения на твоей стороне. Какой нелепый каламбур. Но не буду исправлять. Пусть мне будет еще хуже. Я ж не Пушкин, чтобы так ловко пользоваться стилистическими приемами. Я простая девочка, у которой даже кликухи нормальной нет. У меня одно желание: чтоб мои бабки, сам черт им не брат, поскорее сдохли! Если уж не могут заткнуться. А они не могут.

Дальше – хуже. Будто с цепи сорвались. Не дают друг другу опомниться:

– …У него должность ответственная. У кого-то дети с ходками – не сосчитаешь. А мой сын работает, ему некогда в тюрьме сидеть.

У Люси по прозрачности намеков – отлично! Ладно, так уж и быть, ставлю в своем черном списке приговоренных напротив ее поганого имени пятерку.

– У меня дети столько не насидят, сколько твой сынок наворовал. Или опять подженился, сволочь? Ну конечно, мамаша его умом давно уж повредилась, а ребенок и вовсе не признанный, так кого стесняться? Все суют, и всем всунуто. Любовь-то у него новая не больно неженка, а то ведь я начну крыть, чего доброго, откинется?

– Ниче, она стерва крепкая.

– Стерва? Вам бабами не угодишь. Не помню, какая уже по счету?

– Да уж, мы выбираем. Можем себе позволить, кого в дом привести. А по счету такая, как у твоей дочери-рецидивистки отсидка.

– Да, у вас, продажных, всегда так: семь пятниц на неделе. Скинут балласт, и по новой. И плевать, что у другого на душе. А мы, приличные люди, привыкли всю жизнь душа в душу, друг дружкой греемся, очаг поддерживаем.

– Где приличные люди? – складывает Люся ладошку козырьком. – Я в честном замужестве сорок лет прожила, не сожительствовала, как некоторые.

– Велико счастье – портки мужику на законных основаниях стирать, честно поколоченная! Весь район над тобой смеялся, пока не траванула мужа. А сынок-мильтон прикрыл. – И Хаят показывает пальцами решетку.

– Да, всю жизнь честно прожившие, пока мой законный супруг не траванулся. А с кровати я до сих пор падаю.

– Честно с кровати упавшая, о печку битая, пока не траванула.

– Честно прожившие, детей прекрасных родившие, пока не траванулся.

– Оборотня, алкаша, пока не траванула.

– Стыда у тебя нет перед внучкой.

– А чего мне стыдиться правду говорить ребенку?

– Какой пример подаешь!

– Все воры…

– Он убьет его сейчас! – отвлекаю их, указывая в экран.

Старухи встрепенулись, разом обернулись к телевизору. Чужие страсти за совместным обсуждением на время отвлекут и примирят их, а я, наконец, смогу незаметно улизнуть.

Я факир, и фокус мой удался. Телик, как флейта, до поры до времени будет удерживать внимание двух невыносимых кобр с раздувающимся на двоих капюшоном.

С ржавым ведром и лопатой тороплюсь на картофельное поле, которое начинается сразу за баней и плавно спускается к реке. Издали слышно, как глухо и неравномерно громыхает о днище ведер картошка, и видно, как на железе Лёшиной лопаты вспыхивает солнце и летит земля. В воцарившейся скорбной осенней тиши механически орудует лопатой и вилами. Он снял ветровку, в одной майке со струйками пота на шее усиленно пыхтит. Видимо, выгоняет из себя добела раскаленную ярость. Я и не знала, что у него такие натруженные руки с выступающими венами. С виду, особенно в верхней одежде, мальчик городской, два мосла и кружка крови, как говорит наша Люся. Меня усиленно не замечают. Если Малой на кого-то дуется, значит, дуется на весь белый свет. Время от времени зевает, осоловело таращится перед собой. Сон да Винчи дает о себе знать.

Делать нечего, ни слова не говоря просто присоединяюсь к нему. Мимо нас совсем низко проплывает, посверкивая на солнце, сентябрьская паутинка. И вместе с трубным дымом из бани, которую по случаю выписки затопили, безмятежно уносится вдаль. Иногда дым идет на нас, стелется по полю. Тогда мы задерживаем дыхание, а потом долго кашляем.

Рядом Беська мешается. Беська – это Люсин кот-кочерга. Он, как подорванный, закапывает тут вовсю свои «секретики». Беська реально бесит. С ним происходит ситуация «не в коня корм». При всех стараниях Люси животное это похоже на недоброжелательную обугленную жердь, балованную, но не затисканную. И всегда начеку, по причине присутствия Малого, знатного живодера. Пацаны в той или иной степени все живодеры. Потому в этой вечно напряженной обстановке тощий Беська мне в руки не дается. Гладить его все равно что нескладную палку. Кочевряжится, упирается, хмурится, а ласкаться, доверяться, сложив лапки на груди человека, не умеет.

Мне не терпится узнать у Малого про ту ночь. Но первой заговорить не решаюсь. Успела изучить брата: встанет в позу. Из вредности ничего не скажет. Будет только дразниться и изводить. Хотя по тому, как он подозрительно молчалив, видно, что его тоже страсть как распирает от любопытства. Так сказать, гложут, терзают смутные сомнения.

Но не со мной Малому тягаться в молчании. И правда, через некоторое время как бы невзначай, глядя куда-то в сторону, начинает наводить справки:

– Татарка, вы же с Санни в ДК потом двинули, да же?

Я не ответила. Сделала вид, что за работой не услышала. Но Малой, будущая следовательская душа, не из тех, кто с живого слезет.

– Я скажу тебе, ходили мы туда или нет, – сдаюсь я, надув в щеки воздух и со свистом выдохнув, – если ты скажешь, почему нельзя туда ходить.

– Татарка, а тебе мало того, что случилось с тобой? – с назидательными нотками напоминает Малой.

– Да что случилось-то? Я увидела какого-то пьяного или не совсем здорового чела. А потом ничего не помню. Да, он напугал меня до чертиков, чуть заикой не стала, но ведь мне ничего не сделал! Или я чего-то не знаю? Кто это вообще был? Его поймали?

– Как можно поймать того, кого нет, – вздыхает он и после паузы, будто раздумывая, стоит ли мне знать, все же решается. – Жили-были четыре друга. Это еще до нас с тобой…

– С первого класса вместе? – усмехаюсь я.

Уж больно знакомая фабула, не иначе как Малой тоже сериалов насмотрелся и теперь пересказывает их под своим соусом, как те анекдоты, которые помогли найти первых друзей.

– С первого, – серьезно кивает Малой, нагибаясь за картофелинами, – их всех учил наш дедушка, директор школы. Правда, один из них после десятого класса откололся. Закончил Омскую школу милиции со всеми отсюда вытекающими… Ну ты поняла, про кого я.

– Про Большого?

В последнее время тоже называю Папу Большим. Какой он мне, в сущности, Папа? Я ж в сознательном возрасте не видела его никогда!

– Остальные трое, – продолжает Малой, – Роглаев, Бактыбаев и Юра Хаев (Юх), тоже хорошо поднялись. Все бывшее госхозяйство разобрали, прибрали к рукам. Всех под себя подмяли (у нас тут карьер, руду добывают – прим. Татарки). Но на прошлой неделе двое, Бактыбаев и Юх, пропали. Уехали на рыбалку и на связь больше не вышли. Роглаев забил тревогу. Но никто ничего не знает. И никто ничего понять не может. Ну, подали на розыск. Организовали поиски. А батяня наш и рад бы помочь, да только нет его в Буре. В командировке он, – как мантру вновь и вновь отчаянно повторяет Малой, – и это не брехня, как Хаятка твоя вопит каждый раз.

– А причем тут я и тот маньяк?

– Уж больно тот, которого ты видела, на Бактыбаева смахивает. Колоритная личность. Такого ни с кем не спутаешь.

Я так и присела на днище перевернутого ведра. Уже успела привыкнуть, что от этой злополучной фамилии всегда веет чем-то ужасным. От нее одни неприятности. Но до такого поворота я не додумалась бы даже в своем романе о фрейлине. С тем, кто мог бы стать моим родителем, я случайно столкнулась ночью на стадионе! Нарочно не придумаешь!

– Так, значит, нашелся и не пропал никуда, – даже как-то обрадовалась я, – осталось только Юха этого найти. Надо расспросить хорошенько этого Бактыбаева про него.

– Некого расспрашивать. Как сквозь землю провалился. Никаких следов. Вернее, следов много. Затоптали. Но кровищи много.

– Бактыбаева кровь? – пугаюсь я.

– Криминалист сказал, что группа крови идентична той, которая в базе данных. Этот товарищ давно у нас засветился. Получается, видели его в последний раз только ты и эта гипсовая бабища.

– Это не бабища, – поправляю, – это Вера Волошина.

– Все это странно, – не слышит меня в собственных раздумьях Малой. – То ли так задумано, то ли Роглаев в натуре за них переживает?

– Что значит «задумано»? Если они все друзья!

– А то, что если те двое так и не объявятся, то Роглаев один на хозяйстве остается. И делиться с друзьями больше не придется.

Я высказываю другое предположение:

– А может, наоборот, те двое ушли в подполье. И думают, как извести этого оставшегося Роглаева.

– Все может быть. Батя рассказывал: на троицу эту тут недавно из соседнего региона хорошо наехали. Может, «потеряшки» эти решили подставить Роглаева под удар: оставили разгребать, повесили на него беспокойное наследство. А потом, когда все уляжется, выйдут из укрытия как ни в чем не бывало. Или вообще не вернутся со своих курортов. Поди, лежат там на песочке южных морей, греются и в ус не дуют. А может, прикончили их уже. Потому Роглаеву по-любому из-под земли их надо достать: хоть живых, чтоб стрелки перевести, хоть мертвых, чтоб похоронить по-человечески. И дело здесь даже не в дружбе.

– Ну да, станет он переживать за кого-то, – соглашаюсь с последним замечанием. – Роглаев этот вообще неприятный тип.

– Татарка, а ты где его успела высмотреть? – ловит меня на слове брат. – Он по улицам так свободно, как мы, не разгуливает. Значит, шлялись туда?

– Какая разница, если вы все равно помиритесь?

– Не тебе решать.

– Лучше про Папу расскажи. Почему он от них откололся?

– Сама спросишь. Он со мной не особо разговорчивый. Я про его дела не знаю. Только настроение научился считывать. Оно у него, как правило, плохое. Всегда. Пропасть не даст, но и лишних сантиментов особо не разводит. Не сюсюкается, короче. Общается со всеми на равных, как со взрослыми, так и с детьми. В этом есть и плюсы, и недостатки.

– Почему?

– Потому что приучает с самого начала, что у каждого права и обязанности. Когда я один раз разбил окно в школе, до приезда отца в кабинете директора долго хорохорился, вел себя вызывающе, дескать, все мне нипочем! На миру смерть красна! Практически рвал на себе школьную рубашку с галстучком. Пока, наконец, не явился вызванный отец. Он сходу, без спроса директора, по-хозяйски уселся в его кресло и сверху нас всех накрыл чем-то невидимым и тяжелым.

– Это чем же?

– Непререкаемым авторитетом. И очень просто тогда посмотрел на меня. Очень просто меня приговорил: «Ну ты же понимаешь, что ты не прав».

– Так и сказал?

– Ага.

– А ты что?

– А я потек. Взгляд ушел. Во всем сознался, чего не мог добиться от меня ни один взрослый в мире. Отец не совестит, не грозит, не замахивается. Он просто есть. Не повышая голоса, не поднимая руки, не снимая ремня. Без поблажек. С молчаливым осуждением. Просто есть. Если бы хоть раз позволил себе накричать или, наоборот, заискивающе потрепать меня по головке, то для меня тут же и слетел бы с Олимпа.

– Рыцарь без страха и упрека, – восхищаюсь я. Все же повезло нам с Папой.

– Наверняка время от времени он сомневается в каких-то своих вещах. Но внешне его трудно сбить с толку. Легко подчиняет, умеет ставить задачи и достигает их выполнения.

Малому нравится рассказывать о Папе. А мне – слушать.

Я снимаю грязную рукавицу, залезаю в карман, в котором та самая записка, обжигающая ладонь и сердце. С минуту колеблюсь, а потом уверенно вынимаю ее и протягиваю Малому. Он делает вид, будто это мои какие-то очередные чисто девчачьи загоны. Но беспокойство подспудно, против воли все же закрадывается. И прежней открытости как не бывало.

– Что это? Пять апельсиновых зернышек?

– Почти, – коротко отвечаю.

Нехотя, с пренебрежением берет окаянную записку. Пока читает внимательным, тревожным взглядом, пальцы его чуть дрожат и кровь отливает от лица.

Да, я живодерка. Я наслаждаюсь его реакцией. Иногда на меня находит. Вернее, из меня выходят демоны. Это происходит, когда мне надоедает восхищаться человеком, которому завидую, а вместо этого возникает непреодолимое желание поставить его на место. Я запоминаю в это время мельчайшие шевеления своей души, чтоб потом перенести их на бумагу. Своих героев люблю больше, чем своих близких, потому что первые не предают, не бросают, не ругают. Они никуда от меня не денутся, потому что они и есть я сама.

Но в данном случае меня оправдывает тот факт, что не я начала этот треклятый разговор. И инициатива продолжить его в неприятном ключе тоже принадлежит не мне.

– Ну что? Что-то изменилось? – издеваюсь.

Господи, я до сих пор покрываюсь коркой стыда за то мое поведение, за те слова, за ту ухмылку, которые себе позволила. Сколько лет прошло, никого из них со мной рядом не осталось: ни Малого, ни Санни, – а корка стыда все никак не отвалится. Потому что если отвалится, то снова начнут кровоточить раны. Простите меня, душевные дети Малой и Санни! Да, теперь они для меня дети, потому что я стала старше, а они… Они так и сохранились в том своем возрасте восемнадцатилетних. Остались в своем вечном и чистом сне да Винчи.

– Где ты это взяла? – строго спрашивает Малой. Он держится молодцом. Практически ни один мускул не дрогнул. Только желваки чуть заходили. Вот она, Папина мильтонская школа! Морда кирпичом, и невдомек остальным, какие внутри страсти бушуют.

Звенящим от напряжения голосом вещаю про туалет, про олимпийку… До дрожи оцениваю буравящую силу братского взгляда. Вот он, значит, какой на работе!

Малой после моих признательных показаний прикидывает что-то в уме:

– То есть она даже не в курсе? – хватается он за обнаруженную соломинку.

– Да какая разница? – не выдерживаю. – Важно, что ей написали. Мне вот такие записки не пишут, – пытаюсь до него достучаться, оборвать все сомнения.

– Тебе не пишут, – соглашается Малой.

И мне обидно, как именно он это произносит.

– И что мне с этим делать? – совсем теряется парень.

– Можно проследить, – бормочу еле слышно, заливаясь краской.

– Что сделать? – брезгливо щурится он.

Прямо физически ощущаю, как теряю в его глазах человеческий облик.

– Проверить, – затравленно отзываюсь. Все мое фанфаронство как рукой сняло.

– Но если она не в курсе, то как проверить?

– Тогда хотя бы предъяви, – нахожусь я.

– И придется объяснять, как ко мне это попало, – упавшим голосом констатирует он.

Некоторое время сохраняется тишина. Малой, стиснув челюсти, упорно молчит. Еще бы! Голова, наверное, от таких новостей идет кругом.

– Что будешь делать? – осмеливаюсь спросить после затянувшейся паузы.

– Решу, – выдавливает севшим голосом и, пряча записку в карман, просто уходит.

Провожаю его взглядом и надеюсь, что презирает лишь мой поступок, а не меня саму в целом. Но верится в последнее с трудом, потому не остается ничего другого, как снова захныкать. Губы мои дергаются, и, не дожидаясь первой слезы, роняю голову на руки. Таков вечный мой удел. Ничего не делаешь – плохо, а сделаешь – тоже ничего хорошего.

Ржавое днище старого худого ведра не выдерживает подо мной, и я проваливаюсь уже в буквальном смысле. Еще больше заливаюсь крокодиловыми слезами.

В этом положении находит меня предовольная Хаят. С Люськой они точно на сериальной почве помирились. Или Люся снова посулила в необозримом будущем какие-то мифические отступные в мою пользу.

Зовет чай пить. «То ли чаю попить, то ли повеситься», – вспоминаю некстати.

– Ты чего, оглохла, что ли? Или заработалась? Битый час тебя кричу сверху.

Видит, что что-то со мной не так, спускается, подходит ближе.

– Где Малой? – спрашиваю, не отнимая ладоней от лица.

– Укатил. Люська говорит, к этой своей, с золотой… – Она шумно переворачивает второе ведро и, кряхтя, подсаживается ко мне. – Кто такая, что за щучка? Из-за кого это наши родственнички потеряли покой и сон?

Соскучилась по мне старуха. Решила по душам пройтись.

– Такая! – отвечаю с досадой. – Эта Санни когда рядом, все остальное меркнет. Пустым местом себя чувствую. Все вокруг нее вращается. Она и сама Солнце. Остальные в тени. Остальных как будто нет. Других не существует. А она думает, что так должно быть.

Хаят задумалась:

– Твоя мамка такой была. Что ж мне, прибить ее надо было? Ничем не перешибешь породу такую. Такая рыбина, которая пруд чистит. Половина района из-за нее пересидела, других уж и на свете, и в помине нет. Один только выжил – папашка твой. Спеси ей поубавил, отомстил за всех. Восстал из мертвых и бродит, как упырь, живых пугает. Мать твоя тоже самоуверенная, саркастическая зараза. И за словом в карман не лезла, и руки распускала: слюнявых кавалеров гоняла. Вот и подвела одного под вторую группу. Дальше – больше.

– Почему я не такая? – стенаю.

– Нашла о чем печалиться. С красивых спрос больше. Главное – семейное счастье, чем беситься вот так и маяться. Думаешь, папаша твой от хорошей жизни мачех перебирает? Так что я тебе не зря говорю, пескарик ты мой, держись от этих дискотек подальше. Даже с Малым этим хваленым. Ты так не сможешь, ты бояка. Попадешь под горячую руку, упадешь, затопчут. Живи себе потихоньку, от судьбы не уйдешь. Ты сейчас куколка. Окукливайся, созревай, крылышки у тебя уже растут. Полетишь, когда миру будет что сказать. Не вешайся на шеи, морду не крась, юбки не задирай. Счастье зрячее, оно скромненьких, у которых все пятерки, любит. Все равно тебя найдет. А с твоей расписной Соньки облетит листва, когда у тебя уже и дом, и муж богатый, и техника с мебелью будут, и ребенка в школу поведешь.

Ох уж это доморощенное, мещанское счастье Хаят! Да, она мечтает о достатке и сытости. Потому что сама ничего хорошего в жизни не видела. Ребенок войны и депортации.

– Она счастливее меня будет. Она английский учит. Ее Малой знаешь как любит!

– Любит? – удивляется Хаят и проникается к Малому уважением. – Значит, не в папашку пошел. У них в этой коррумпированной семье только деньги да блат любят. Бесплатных они не любят. Малой ваш ласковый и уж больно смазливый. Бабам умеет угодить. В мать пошел. У мачехи твоей одного было не отнять – детей любила. Малого родила, а до этого папаша твой заставлял скидывать, говорил: «Поживем для себя». Он всем так своим говорил. Вас двоих отстояли.

– А дядя Гера тоже говорит, что и у него сын есть.

– Жену его бывшую знаю. Пацана не знаю. Говорят, что нагуляла. Говорят, спуталась с одним физруком. Она тоже училка, книжная мышка. Симпатичная, правда. Они с Германом на почве книжек-то и сошлись.

Я с ними тогда не зналась, мамка твоя еще школьницей была. Развела их Люська, когда та уже с животом ходила. Герман золотой был парень. Загляденье. Умничка. На него все ставили. Мореходку окончил. Из загранки не вылезал: все книжки какие-то привозил, пластинки, шмотки, печатную машинку, которую потом, правда, отобрали. На свадьбе вне очереди квартирку получили на Инзе. Там, говорят, сервизы шикарные, немецкая техника, мягкая мебель… У Германа много тузов среди друзей было. Это щас поминай как его звали.

А папаша твой тогда, наоборот, гол как сокол был. Только и знал, как по теткам разным шастать и водяру после Афгана пить. С него нечего было брать. Тогда менты скромно жили. Это щас он кум королю, в люди вдруг выбился. Ум и доброта Герману достались. А папашка твой только мордой лица да хитростью вышел. Такие и делают карьеру. Люська на него внимание не тратила. Все ей Геркино благополучие не давало покоя. Она измочалила Герку всего. Не нравилось, что обеспеченный сын с ней не делится, а все жене в клювике приносит. Когда отвоевала его (всем сообщила в Буре, что сын у нее «рогатый»), прикатила с грузовой машиной. Все разом поскидала в кузов: Герку, стенку, холодильник… Голые стены оставила. И еще кричала: «По горло в крови стоять буду, а вам жить не дам». А та разиней с животом стояла, слова сказать не смела.

Я жену его бывшую первый раз увидела, когда в сберкассу поехала. Она с книжки декретные хотела забрать. А у деда твоего сестра там заведующей была. Все сняли у нее подчистую. Вышла она на улицу грустная-грустная…

Не думала тогда, что дочь моя сойдется с семейкой этой. В страшном сне не могло привидеться. Но мужики у них хорошие, кроме папашки твоего. Если с Малым нравится тебе, так уж гуляй, пока зимы нет. Ну балагур, ну гулена, что с того? Пусть бесится, пока не женился. Не пей, не кури только. Одна не ходи. Тепло одевайся. Я тебе носки новые связала, привезла. А то насмотришься на общажных своих, решишь, что ты не хуже.

Представляешь, что Люська эта учудила? Предлагает тебе от эпилепсии сушеную жабу на шею. Я говорю, ты бы еще научила живьем глотать лягушек. Ну дурында! Колдовка-мордовка! Придумала еще.

Она специально тебя выживает, чтобы выгнать и сынку своему ничего не рассказывать, как будто не было тебя. Знаю я, что она проводит черную кошку меж вами, вашими фотокарточками. Потому я ей первым делом кота утоплю. У ней коты все «угольки». Сразу видно, для чего держит. Для дел поганых. Всю вредную живность ей изведу. Это она матери твоей на тюрьму сделала. Теперь на твоих годках подлечивается – молодость себе продлевает. Вот ты не веришь. Я тоже сначала не верила…

Помню, пришли мы тогда ночью с матерью твоей к Люське. Она нас в лицо еще не знала, впервые увидала. Раскидала карты и говорит про родного сына, сама того не зная: «Странный человек… никого не любит. Очень скучно ему со всеми. Неинтересно даже с собой. Нужен тебе такой? Хочешь, напоим его месячными, чтоб любовью своей только тебя изводил? Но худой человек. Ни одной матери таких детей не пожелаю».

А я еле сдержалась от смеху. Пожалели мы их: не дали матери родного сына чужой женской кровью напоить. «Нет, не нужен, – говорит тогда твоя мать и даже бровью не повела, – только напусти ярую тоску. Пусть, как я, сам не свой ходит, будто затуманенный, чтобы все сквозь туман видел».

Пошла тогда Люся вниз к реке. Туда, где, по ее словам, должна влага вверх и вниз ходить. Стала читать на водяное облако, пускать тоску эту заказную. Как Люся начала это говорить, я тогда и поверила во все это!

А папаша твой назло под утро сам и заявился с командировки. Все открылось. Люська в крик. Он тоже в мате заходится. Выгнали нас. Люська обратно побежала на гуляющий пар отчитывать. До сих пор, поди, отсушивает. Колдовка-мордовка! Оборотень в погоне!

Из дневника

(подлинного, найденного на чердаке)

директора СОШ № 1 Алексеева А. Л.

(орфография, пунктуация и стиль автора сохранены – прим. Татарки)

Родительские собрания в 5 «А» и 6 «А» кл.

13 мая 1971 г.

Повестка дня.

1. Обсуждение поведения учащихся Роглаева, Бактыбаева, Юры Хаева и Алексея.

Присутствуют отец Роглаева и мать Бактыбаева.

10/V они совершили следующие похождения и нарушения: Юра вытащил ключи из кармана. В детсад через форточку зашли, взяли конфеты. В подъезде двухэтажки украли молоко, утащили коляску, катал Юра их в коляске. Затем зашли в интернат через форточку, рылись в чемоданах, нашли часы, часы у Алексея. Он их потерял. В эту ночь не ночевали дома. В другом интернате взяли 2 ремня, они у Роглаева. Взяли шнурки у кед, выбросили кеды. В Низах украли велосипед. Сейчас велосипед у Бактыбаева.

Ребята на дом (на родителей) не обижаются. Дали обещание перед родителями: учиться, не убегать, не дружить с Юрой Хаевым.

Выступил я и Соболева Н. А., Назаров А. Г., Ахметова А. В.

Детективное агентство «У Леси поехала кукушка»

В один из дней, когда после долгой странной болезни наконец понимаешь, что от отчаяния и уныния спасает одно – сама жизнь, ее течение, которой все равно, кто и на сколько берет от нее бюллетень, я решила доказать, прежде всего самой себе, что Санни – подлая врушка. Раз уж Малой, как говорится, жует и наматывает на кулак… Нужно брать быка за рога и срочно реабилитировать себя в глазах брата. Меня выбешивает то, с каким нахальством, с какой самоуверенностью, с каким полным осознанием исключительного права Санни распоряжается моим братом, делает из него посмешище и безвольного дурачка.

Первым делом составляю план на неделю. Ведь впереди тот самый четверг – день измен, если верить содержимому записки «Дорогая Сонечка». До этого времени надо наверстать, отработать по программе все пропущенные по болезни предметы.

Второе: надо решить, кого из этих горе-любовников мне в итоге выслеживать. Следить за Санни – дело непростое и скучное. Скучное, потому что она работает до шести и сразу домой. Вот и весь ее распорядок. Сложное, потому что ей запросто меня спалить.

Гораздо проще и приятнее вести наблюдение за Эдиком Часовым. Мой славный образ наверняка не успел впечататься ему в память. По крайней мере, в толпе меня точно не узнает. Не из того я теста, чтобы сразу бросаться в глаза. Я серая мышь, что с меня взять?

Третье: надо попросить дядю Геру подкачать колеса. Слежку пешкодралом не осилю. Мало ли какие препятствия придется преодолеть на пути к истине!

Четвертое: где бы надыбать фотик? Хм, у того же дяди Геры. Вот кто не даст пропасть. У него, кажись, завалялась задрипанная мыльница. Это теперь снимать на пленку – дань моде! А в мое время… Ох, опять я, как бабка, про гусарскую младость вспомнила.

И последнее: надо ненавязчиво выяснить, по какому расписанию учится этот самый Эдик Часов. Он нам всем не чета (ну, кроме Малого), потому что учится в мединституте. Будущий хирург. Уж не знаю, каких трудов, каких сил это стоило, ведь поступить без блата, без денег в самый коррумпированный вуз республики – все равно что сгонять на Марс.

Спланировать легко, но сложно претворить эту сумасбродную идею в жизнь. Все это лишь на первый взгляд кажется плевым делом. Столько подводных камней обнаруживается при более детальном планировании. Для меня в одиночку выбраться в столицу, чтобы узнать расписание студента-медика, сродни тому же полету на Марс. Даром что время в пути занимает полтора часа. Это юным жителям городов-миллионеров запросто рассекать из одного конца в другой. С самого раннего детства постепенно постигают они необъятные просторы и закрученные лабиринты каменных джунглей, когда как на приезжих вся эта накопленная информация обрушивается разом, словно ушат холодной воды.

С моим топографическим кретинизмом без сопровождения старших я быстро заплутаю и сгину, как в обычном лесу. Говорят, язык до Киева доведет. Это не про меня. Я не из тех, кто, оказавшись в затруднительном положении, подойдет к незнакомому человеку и начнет выспрашивать маршрут. Лучше, как пленная партизанка, умереть с гордо поднятой головой, не разжимая губ.

Да и денег на такую эпичную поездку у меня нет.

И как выясню его расписание, если не знаю, в какой группе и даже на каком курсе он учится? А этого даже через дядю Геру выяснить не удастся. Он счастлив лишь от одной мысли: его сын учится на хирурга! Мне же, чтобы проучить Санни и вернуть братскую любовь, этого недостаточно.

Ох, столько мыслей разом роятся в моей бедной черепушке! Привыкла грезить об одном и том же, с места на место перекладывать в голове одни и те же думки прилежной ученицы. Но никогда с таким пылом не увлекалась и не отдавалась без остатка посетившей меня блажи. Хм, «отдавалась без остатка» пригодится для романа, когда отправлю свою фрейлину на тайное свидание к графу Орлову…

Но выход из затруднительного положения все же найден. Дядя Гера хоть и не в курсе, на каком курсе учится его кровиночка, зато знает, в какое время тот на электричке возвращается из столицы в Буре. Во второй половине дня! Тоже мне откровение. Я и сама догадалась бы. Хотя вот почему дядя Гера так уверенно об этом заявляет? Тоже приходилось за ним следопытить? Но и в этом свой плюс. Не придется пропускать учебу.

Во второй половине дня – понятие растяжимое. Пока сидела в засаде, в самой глубине двора за деревьями, пару раз приходилось отбиваться от местной шоблы, которая бдит и которой важно знать, что это я вынюхиваю в их дворе. Но достаточно произнести имя Малого в качестве охранной грамоты, как все претензии снимаются.

В моей вязаной сумочке вода, зеркальце, платочек, студенческий билет, бинокль, фотик и книга. Достаю последнюю и читаю:

– Ага! Вот мы и дошли до дела. Еще два слова – все станет ясно, – сказал Вотрен. – Тайфер-отец – старый негодяй: подозревают, что он убил одного своего друга во время революции. Это молодчик моего толка и независим в своих мнениях. Он банкир, главный пайщик банкирского дома «Фредерик Тайфер и Компания». Все состояние он хочет оставить своему единственному сыну, обездолив Викторину. Подобная несправедливость мне не по душе. Я вроде Дон Кихота: предпочитаю защищать слабого от сильного. Если бы господь соизволил отобрать сына у банкира, Тайфер взял бы обратно дочь к себе; ему захочется иметь наследника – эта глупость свойственна самой природе, а народить еще детей он уже не в состоянии, я это знаю. Викторина кротка, мила, быстро его окрутит, превратит в кубарь и будет им вертеть, подстегивая отцовским чувством! Она будет глубоко тронута вашей любовью, вас не забудет и выйдет за вас замуж. Я же беру себе роль провидения и выполню господню волю. У меня есть друг, обязанный мне очень многим, полковник Луарской армии, только что вступивший в королевскую гвардию. Стоит мне только попросить, и он готов хоть снова распять Христа. Достаточно одного слова дяденьки Вотрена, и он вызовет на ссору этого плута, который ни разу не послал своей бедняжке сестре хотя бы пять франков, и…

Тут Вотрен поднялся, встал в позицию и сделал выпад.

– …и в преисподнюю! – добавил он.

– Какой ужас! – сказал Эжен. – Вы шутите, господин Вотрен…[5]

Когда я до бетонного состояния отсидела зад, Эдик наконец явился не запылился! Если встать на спинку скамейки и с трудом балансировать на ней, открывается неплохой обзор на его окна.

На кухне зажегся свет. Ну еще бы! Надо же подкрепиться перед свиданкой с чужой девушкой! Потом замигали цветные огоньки в зале. Это он телик зырит. Ага, просвещается. Никогда бы не подумала, что недосягаемый Эдик Часов проводит свои вечера так же уныло и непритязательно, как подавляющее большинство населения страны: тупо перед теликом.

Странно, не торопится никуда. Уже темнеет. Что я там ценного разгляжу впотьмах, когда застукаю его с Санни? Интересно, вспышка на фотике работает? Вот уж впору будет свечку им держать. Нарочно не придумаешь. Если, конечно, он все же соизволит собраться к ней. Но что-то по этому поводу меня начинают терзать смутные сомнения. Матушку со школы дожидается, что ли? Для чего? Чтобы сумки помочь разобрать? Какой заботливый! Лучше б на работу устроился. Тоже мне, здоровый лоб сидит на мамашиной шее с ее учительской зарплатой. Хотя тогда в ДК вел себя так, будто денег у него куры не клюют. Или, наоборот, не нужны ему. Не куры. Деньги. В любом случае, одинаково безразличен ко всему. Вот за этот его независимый вид я и не могу без него! Умираю просто!

Но сколько можно высиживать! Я закипаю от возмущения и нетерпения.

И тут меня до меня доходит! Торопливо достаю уже основательно потрепанную в моих мстительных и потных ладошках «Дорогую Сонечку», разворачиваю, с трудом перечитываю последние строчки:

Жду тебя в четверг весь день на нашем прежнем месте.

А я, дуреха, высиживаю тут полдня, жду у моря погоды. Так, может, они уже! Того! И вернулся он вовсе не с учебы! Влюбленным, как известно, учеба не помеха, закон не писан. Давно замечено. Они эгоисты и двоечники! Им вообще плевать на правила и обязанности. Плевать с высокой колокольни на то, какую боль причиняют своими украденными поцелуями.

Вдруг разные огоньки в зале затухают. Потом гаснет желтый приглушенный свет в прихожей. Из темного подъезда выдвигается на свою охоту Эдик Часов. Отужинавший, наглаженный, надушенный. Короче, в предвкушении. Мамы-папы, прячьте дочек.

А я, никому не упавшая дочь, следую (чтобы не сказать «преследую») за ним.

Объект мой, недолго думая, привычным манером навострил лыжи к остановке, где подлетевший трамвай тут же и подхватил его. Ехали долго. Кручу педалями и едва поспеваю за резвым вагончиком. Мне испытание: следить и за своей дорогой, и за выходами на каждой остановке. Хотя куда он, голубчик, от меня теперь денется по трамвайным-то путям. Но это только на словах просто. Благо народу в этот час немного. В Буре местные власти экономят на уличном электричестве. Потому добираюсь практически на ощупь. А я и при дневном свете неважный велосипедист. Но впереди мой Эдик Часов, моя путеводная звезда на темном небосклоне жизни. Освещает унылый путь. Потемневшее небо сделалось мраморным, вернее разлинованным, будто тигр перед прыжком. С белым облачным мехом и глубокими темно-синими глазами космоса.

Однако на городской площади выясняется, что я не единственная, кто устроил за Часовым слежку… Ох уж этот дядя Гера со своей сентиментальностью! Он сегодня трезвый, потому решил снова освежить, всколыхнуть в памяти образ потерянного сына. Ну вот, сейчас все мои ухищрения пойдут насмарку.

Блудный отец всегда его тут караулит, чтобы на задней площадке несколько остановок любоваться трогательным и умным затылком сидящего впереди сына.

Но в этот раз все пошло не так. Дядя Гера, как всегда, не глядя, в последний момент забежал за Эдиком следом, но сразу столкнулся с ним на ступеньках. Эдик Часов против обыкновения не занял своего обычного места возле окна, а, уступив его кому-то, тоже стоял на задней площадке. Бедный дядя Гера в замешательстве отскочил. И, ссутулившись, согнувшись в три погибели от тяжкой душевной ноши, прижался к другому поручню. Словно пригвоздил себя к позорному столбу, не решаясь даже украдкой поднять голову на парня, чей драгоценный покой в порыве радостного волнения так неосторожно нарушил. Эдик Часов, жестокосердный или, наоборот, слишком деликатный сын своей матери, и бровью не повел в его сторону, с привычно апатичным видом пролистывая новый номер «Техники молодежи».

Дядя Гера, на беду свою, в какой-то момент хотел было поправить себя в его глазах и даже обратиться к нему с каким-нибудь пустяком, дежурной фразой, завязать ненавязчиво житейский разговор. Но вовремя струхнул, потому что одна назойливая тетка, между ними стоявшая (из тех, кому больше всех надо), всячески привлекала внимание остальных пассажиров к Гериному перегару. Он изнывал от бессилия, но так и не посмел при сыне послать ее «на третий этаж». Нервы были на пределе, трубы горели, сердце колотилось, язык чесался. Наконец двери на остановке, до которой он считал секунды, отворились, и дядя Гера, растолкав впереди стоявших, выбежал наружу. Выдохнул. И сразу глотнул нового воздуха. С минуту приходил в себя на опустевшей остановке, утираясь грязным рукавом. Даже меня, проскочившую мимо на его велике, не заметил. Он так и не решился проводить взглядом в окне уходившего трамвая сосредоточенное лицо Эдика Часова, который как будто мельком глянул на него и снова погрузился в чтение.

А трамвай красным рогатым жучком все дальше стекает в дымную низину. Цепочка огней вдоль улиц становится реже. Инза и Низы остались позади. По сторонам тянутся гаражи, склады… В пустых желтых окнах вагона остался чернеть силуэтом лишь один человек. Уставился в свою «Технику молодежи», головой не вертит, в окне не высматривает нужную остановку.

Внезапно откуда ни возьмись за мной с лаем увязывается стая собак. Наверняка это те самые, про которых писали в районке: брошенные прошлогодними дачниками голодные одичавшие псы. Вожак у них самка – мамаша выросших псов. В последнее время наводят ужас на всю округу: задирают скотину. Бывали даже случаи, что на людей нападали. Короче, рыскают оголтелой сворой в поисках пропитания. В той же статье сообщалось, что их пытаются отлавливать, но те, умные заразы, чуя опасность, рассредотачиваются на время угрозы, а потом снова сбиваются в стаю.

Я слышала, что в такой ситуации лучше не смотреть в глаза собакам, чтобы они не приняли вызов, не окружили и не атаковали. Краем глаза замечаю вздыбленную шерсть, обнаженные клыки, складки на лбу…

Зверюги эти долго мешаются под колесами, но, к счастью, скоро отстают. И лишь один белый пуделек, неизвестно каким образом затесавшийся в эту компанию, с завидным упорством обгоняет меня, заливисто тявкает, просительно вытягивает мордочку и получает сверх меры порцию грязи, комьями летящей из-под колес.

Эдик, да когда ж ты сойдешь? Что это за место такое загадочное, где устраивают подпольные свидания? Так мы до Марса домчимся. Или, что вернее, до конечной.

Долго ли, коротко ли, что называется, но добрались-таки с горем пополам до конечной остановки, где трамвай, повернув на развязке, оставил на унылом пустыре одного-единственного пассажира.

Я на последнем издыхании и на максимальном отдалении от него. Это мой личный «Тур де Франс» или «Большая петля», в общем как угодно. Главное, что я сделала это!

Эдик Часов постоял немного, прикидывая, припоминая, куда ему дальше, и двинулся в сторону АЗС. Ну и место для тайных свиданий! Хотя нет. Ему наверняка нужен телефон-автомат. Я выпиваю всю свою воду и следую за ним пешкодралом. Сил моих нет крутить педали. Почему-то вспомнилось: «Крути педали, пока не дали!»

Чуть дальше от АЗС стоит краснокирпичный «Гостевой дом» со всеми делами типа сауны и кафе. Но родственник мой туда не торопится. Застрял у автомата, как приклеенный, и с места не сдвинется. Насколько могу судить со своего расстояния, нетерпеливого кавалера выдает в нем то, с каким волнением каждый раз он всматривается в окна проезжающих авто.

Так, если бедный студент-медик Эдик Часов привалил на трамвае, то Санни, значит, на такси прискачет? Или она возьмет машину у своего папы? Санни вьет из своего отца веревки, ни в чем в семье отказа не знает…

Кажется, Эдику пришло сообщение. По телефону долго выясняет что-то, о чем-то договаривается… Наконец вешает трубку и выходит на дорогу голосовать…

Не-е-ет! Вторую часть Мерлезонского балета не осилю! На гонки с легковушкой не подписывалась! Эдичка, пожалей меня, свою родственницу! Хватит таскаться по девочкам. Скоро ночь-полночь, а тебе наверняка завтра еще на пары тащиться!

Но Эдик, разумеется, не слышит глас вопиющего. Он ловит попутку. Благо попадается полуразваленная гнилая «копейка». Да уж, Эдик Часов на пути к своей цели ничем не гнушается. Ну, может, с этим едва переваливающимся на ухабах корытом я еще потягаюсь в скорости. Задний мост авто сильно проседает, лопнули листы рессор. Видимо, часто возили мешки с картошкой. Чертыхаясь, проклиная тот день, когда затеяла всю эту бодягу, кладу руки-плети на руль и с усталой обреченностью качусь дальше ко всем едреням!

Дорога постепенно расширяется, переходя в чистый степной поток с перелесками. Дорога будто нарочно изводит рытвинами и колдобинами. Под колесами в кружке велосипедной фары мелькают камешки и трещины дорожного полотна. Такое ощущение, что мое собственное отчаяние тонким и ровным слоем размазывают по этой разбитой дороге, как и по жизни в целом. Для подтверждения этой мысли трясущаяся впереди колымага, кренясь на повороте, обдает меня густыми клубами вонючего дыма. Доносится жуткий скрежет. Это выхлопная труба, привязанная шнурком от ботинка, как пустое ведро, гремит по грунтовке.

При полной луне и относительно чистом небе почему-то некстати накрапывает. Но так, будто и не дождь вовсе, а почти всухую плюется. Эта мелкая изморось с дуновением ветерка приятно холодит, смывает застывшую соляную корку пота на лице и шее. Дождь – это всегда обновленное, чистое впереди. Позади остается пыльное, затхлое, душное.

К едреням – в прямом смысле, потому что впереди в мокрой темноте в белом свете фар замаячил указатель, а за ним деревенька с подобным названием. Тут-то моего Эдика и высаживают. Едреня (буду называть пока так, потому что по дорожному указателю не удалось идентифицировать населенный пункт) представляют собой пару улиц из заброшенных дачных участков и погибших деревенских дворов с заколоченными окнами, поваленными заборами и заросшими бурьяном садами. В один из них Эдик Часов, постоянно озираясь, так и нырнул. Я не успела заметить, куда именно. Как сквозь землю провалился. Как же быть-то теперь? Приехали! Столько гналась за ним, чтобы под самый финиш, когда можно накрыть их тепленькими, упустила из виду. Как ворона – сыр из клюва. Где-то поблизости завывает очередная псина. Интересно, она на цепи? Есть у нее хозяин? Вообще здесь живут люди? Или только зверье, неприкаянное и покинутое? Не хочу оказаться чьим-то ужином. Я сама с удовольствием перекусила бы. Та «команда» с вожаком-мамашей, чуть не порвавшая меня на все флаги мира и чуть не пустившая мою «Каму» на запчасти, видимо, с этих же мест.

Становится по-настоящему жутко. На знобком ветерке запахиваю ветровку. Робко выхожу на свет (луна в помощь). Медленно бреду по улице, выглядываю в уцелевших окнах возможные признаки жизни. Одного только понять не могу: то ли это заунывный скрип ослабленных спиц велика монотонно сопровождает мои невеселые поиски, то ли это я, сама того не ведая, жалобно, отрывисто поскуливаю от охватившего меня страха и холода.

Одна из калиток притворена. Набираюсь оставшейся смелости (жаль потраченных сил и времени), подхожу и заглядываю во двор. А там темень кромешная, хоть глаз выколи! Еще больше собираюсь с духом и, зажмурившись (все равно ж не видно ничего), проникаю внутрь. Велик притулила к палисаду, продвигаюсь дальше вдоль беленой стены дома. Останавливаюсь возле высокого крыльца с широкой лестницей. Осматриваюсь…

Тут вдруг передо мной, как из-под земли, вырастает высокая фигура. Будто обухом по голове! Да и фигура не меньше моего обомлела! Я инстинктивно дернулась назад, но фигура, на ходу сообразив, оценив ситуацию, ловит за руку и как схватит, будто в тиски зажал! Хочу крикнуть, но ком в горле мешает.

Я не сразу его узнала. А он и вовсе не узнал.

– Ты кто? – спрашивает Эдик Часов. В ночи его голос звучит еще приятнее.

Я, как птица, бьюсь в силках, попутно ища глазами Санни. Вот ведь стыдобище! Все, закончилось мое пинкертонство. Закрывается детективное агентство «Лунный свет».

Но Санни нигде нет. Значит, не приехала еще. Или окончательно кривляка продинамила бедного Эдичку. А он тут страдает, водочку, небось, глушит в одиночестве. Как оно там в этой убогой записочке:

Дорогая Сонечка!

Мне очень и очень без тебя плохо.

Мне очень и очень нужно тебя увидеть.

Мне просто до зарезу нужно поговорить с тобой, услышать твой настоящий голос.

Без этого жуткого зверья и подружек-малолеток.

Не знаю, как подобраться к тебе.

Ты, кажется, избегаешь меня теперь…

Тьфу ты, мерзость какая! «Подружек-малолеток»! Больше всего меня добивает именно эта фраза! Не нашел написать ничего лучше! Да тебя за это живьем на костре! Нет, я придумаю для тебя такое множество самых изощренных способов пыток и казни, что даже средневековой инквизиции с их испанским сапожком, даже якобинской диктатуре с их гильотиной не снилось. Самым известным мучителям и душегубам станет неловко и совестно при виде того, что сотворю с тобой я! Но все равно это будут всего лишь цветочки по сравнению с тем, как поступил со мной ты! Как можно оценивать человека по количеству его прожитых лет! Разве тебе не было пятнадцать? Разве ты от этого хуже себя чувствовал? У нас с тобой разница всего ничего, а дальше эта разница вообще сотрется. И чем я, спрашивается, хуже твоей «дорогой Сонечки»? Я тоже могу утешить. Я лучше всех тебя знаю, несмотря на то, что говорил ты со мной всего лишь дважды…

Я закончила свою внутреннюю обличительную речь. И только теперь, опосля, до меня доходит, что все это я бессвязно, лихорадочно, будто в горячечном бреду, с россыпью брызг бешеной слюны выпалила ему в красивое равнодушное лицо. Готова была укусить его, лишь бы поверил мне. Но из всего пораженный Эдик понял, кажется, только одно:

– Кто такая Сонечка? – спрашивает он, утираясь рукавом.

Меня будто под дых бьют, отчего сгибаюсь пополам и сажусь на корточки. Да уж, нарочно не придумаешь. Все, как я умею, все, как я люблю. Все напутать, все вверх дном перевернуть. Поставить адекватного человека в неловкое положение, ошарашить его признаниями, которых не просил, а самой – в слезы, самой – в кусты. И поминай как звали. Разбирайтесь, взрослые, сами. Хорошо, что ночью не видно, как трясутся мои подбородок и плечи и как нос делается красным. Зато хорошо слышны рыдания, даже самые беззвучные.

– Погодь, да ты ж дочка Большого, так? – осенило его. – А Санни – твоя подружка? Вы ж приходили к Роглаеву знакомиться, так? – Признал меня, наконец, хорошенько разглядев при свете луны. – Ты что тут делаешь? – перешел он на глухой заговорщический шепот, наклоняясь ко мне.

Я понимаю, что ему отчего-то боязно. И приехал он сюда в такой час не ради какой-то глупой девчонки. Мне снова хочется его утешить. И тут я решаюсь! Если теперь не скажу все как на духу, то так и буду, не помня себя, в круговерти оставшейся жизни из трамвайных маршрутов белым пудельком таскаться за трамваем, в который Эдик Часов садится. И при этом так же просительно вытягивать мордочку в сторону безликих пассажиров за мутным окном, с риском угодить под эти самые трамвайные колесные пары. А если трамвай меня таки не переедет, то с каждым годом начну отставать от него все дальше, потому что ноги мои, ноги старой девы, едва будут поспевать за ним. И будут скрипеть уже не спицы колес «Камы», а мои суставы. Интересно, как скрипят суставы у синего чулка?

Я снова зажмурилась и с замиранием сердца разом выпалила:

– Я тебя люблю! – И тут же застыдилась своего порыва, пот прошиб от собственной смелости.

Наступило выжидательное молчание. Хоть бы кашлянул из вежливости. Или он тактичный молчун? Чуть дыша, приоткрыла один глаз. Эдик Часов смотрел в другую сторону. Я проследила за его взглядом и поняла, почему все внимание сосредоточено не на мне. Перед нами бесшумно распахнулись железные ворота, а за ними, слепя глаза, в дождевой дымке засияли автомобильные фары.

– Быстро в дом! – живо командует Эдик Часов все тем же строгим чужим голосом и швыряет меня резко на крыльцо.

Ничего не соображаю, но такой страх от него передался, что не смею ослушаться, подчиняюсь наказу и ползу на четвереньках по бесконечным ступенькам наверх в сенцы.

Тем временем во двор бесшумно вкатывается иномарка. Эдик, посторонившись, закрывает ворота. Сиянье погасло, и все снова погрузилось во тьму. Хлопнули дверцей.

Так и не добравшись до сенцев, я на полпути застываю и приподнимаюсь до деревянных перил. Очень уж хочется поглядеть, с кем это у моего родственника намечаются секретные рандеву в такое время суток и по какому такому делу. Спустя минуту глаза привыкают к темноте. Луна из-за туч снова в помощь. И я разглядела внизу мужчину, такого же высокого, как Эдик Часов. Но, кажется, прихрамывает на одну ногу. Они сначала крепко обнимаются, толкая друг друга, друг на друга валясь, запрыгивая, покачивая в воздухе. Потом хромой чиркает спичками и тут же, закидывая голову, судорожно выпускает изо рта в воздух сизый дымок.

Я с трудом разбираю, о чем они говорят.

– Что с ногой? Давай осмотрю, – предлагает Эдик Часов.

– Да, – отмахивается тот, – ерунда. Хвоста за тобой не было?

Эдик вроде как замялся. Хочет уклониться от ответа. Надеюсь, не выдаст! Мало ли что они замышляют, а я тут невольный свидетель. Только сейчас до меня доходит незавидность собственного положения.

– Ты чего? – испытующе глядит на него водитель.

– Да нет, нормально все, – стараясь унять волнение в голосе, убедительно торопится успокоить Эдик Часов. – Бедолага этот Герман, брательник Большого, пас меня пару остановок. Но он не при делах, у него свои заморочки.

– Точно, бедолага! – брезгливо соглашается второй с зажатой во рту сигаретой.

Он вытащил из рыбацкой куртки фляжку, отвинтил колпачок и, прикрыв глаза, большими глотками стал громко отпивать из горлышка.

– Что время с людьми делает! Когда-то мечтал быть на него похожим, – продолжает он, утираясь рукавом. – А с этим ума не приложу, что делать. На кладбище «второй этаж» только после послезавтра открывается. У мусульман проще. У них сразу хоронят.

Эдик Часов при этих словах с опаской косится в мою сторону.

– Что там Роглаев поделывает? – мрачно усмехается водитель, предлагая фляжку Эдику. – Забздел? Штаны намочил?

– Скорее перебздел. – Эдик отпивает, зябко ведет плечами. – Делает мину при хорошей игре. За девками, как всегда, волочится. С девчонкой сына Большого шуры-муры крутит.

– Во дает! Все ему в жилу, – не без зависти отмечает тот. – А тебя подозревает?

– Ну мы же с тобой повода не давали пока. Он за мной, конечно, приглядывает. Про тебя спрашивал, но я сразу дурачком прикинулся.

– Тебе идет вообще-то, – пошутил собеседник и тут же насупился. – Послушай! Я понимаю, это все не твои дела. Но ты единственный, кто у меня остался. Замазать его надо срочно, а то запашок уже пошел.

– Ты хоть скажешь, кто там у тебя?

Водитель подходит к машине, открывает багажник, и они, как в фильмах Тарантино, нависают над тем, что там у них покоится.

Эдик после увиденного отводит водителя в сторону и снова понижает голос:

– Ты думаешь, пилить – это как нефиг делать? Весь «фарш» размажется по стенам, и кто это будет оттирать? Матушку предлагаешь напрячь? Только этого ей не хватало. Тем более дом ты на нее записал. В любом случае следы не удастся скрыть.

– Что же делать? Ну, думай, предлагай! Ты ж у меня башковитый, – требует человек.

Я с трудом напрягаю слух. После всего увиденного и половины услышанного голова моя не соображает, отказывается от новой порции информации.

Но, предчувствуя что-то ужасное, заползаю в дом, заворачиваю в первую попавшуюся комнату. Там, слава богам, разложенный диван. Взбираюсь на него, накрываюсь чем-то похожим на плед. Сразу ощущается жжение под веками. Не желая больше шевелить ни конечностями, ни мозгами, вся раздробленная, разломленная на куски, проваливаюсь в какую-то другую действительность с нарастающим непониманием того, что происходит и во сне, и за его пределами.

Сон Татарки

И в этой дурной действительности, когда трудно различить, сон это или явь, снова поднимаюсь. Иногда бывает такое: услышишь наяву чей-то разговор, или начало фразы, или событие, а потом ночью во сне видишь его продолжение как одно из возможных. Это сознание наше, имеющее свойство зацикливаться на незаконченных вещах, воспроизводит и доводит-таки до логического конца, доигрывает ситуацию. Эффект недостигнутой цели.

Ощущаю под ногами, как широкие, выскобленные добела, обтесанные топором доски-плахи с легкостью прогибаются. И сам пол будто качается, как морские волны. Держась за стену, пробираюсь обратно по тому же длинному темному коридору, по которому заползла внутрь. Выхожу на крыльцо, а у основания лестницы стоит, дожидается Эдик Часов. При виде меня распахивает заднюю дверцу машины, на которой приехал тот прихрамывающий человек, и делает приглашающий жест. Я послушно, как сомнамбула, спускаюсь к нему, устраиваюсь сзади. Только не со всеми удобствами, вольготно развалившись на сиденье, а, по совету предусмотрительного Эдика Часова, внизу, так, чтобы появившийся следом хромой меня не заметил. Сам же Эдик Часов устраивается впереди, рядом с водительским креслом. Тот человек подмигивает ободряюще Эдику и заводит мотор. Выезжаем со двора. Я со своего места пошевелиться боюсь.

Едем долго. Хорошо, что это сон, иначе отсидела бы себе все, что только можно. И за возможность как следует размяться отдала бы все.

Наконец автомобиль сбавляет скорость, а потом и вовсе останавливается. Те двое, водитель и Эдик Часов, не сговариваясь, выбираются из салона. Я приподнимаюсь со своего места. Вот это да! Мы на территории больницы. Возле того одноэтажного домика, куда на рассвете или поздно вечером возят носилки, накрытые простыней. В этом домике стоят оцинкованные «корыта». Так мне наяву Хаят рассказывала.

Над входом горит лампочка. Эдик Часов долго стучится, выкрикивает кого-то. Хромой, зябко сутулясь и не вынимая рук из карманов, переминается с ноги на ногу. Вот и курил бы сейчас свои вонючие сигареты. Но нет, на улице, видите ли, холодно, поэтому курить он будет опять в машине. Это с моей высокой восприимчивостью ко всяким запахам!

Наконец открывается небольшое окошко, высовывается небритая заспанная рожа.

– Хабыч, привезли «клиента».

Хабыч в ответ хрипит и машет руками:

– Ребяты, хана! Сегодня главный по больнице дежурит.

– Как это главный? Как это дежурит? – спрашивают те в один голос. – Мы ж договаривались! Может, обойдется? Постоялец ведь тихий.

Долго пререкаются, уговаривают. Но несолоно хлебавши возвращаются.

Сну моему нет конца, «увлекательная» поездка продолжается.

Мне снизу чуть видно, как на всех перекрестках одним цветом перемигиваются светофоры. В этот раз едем еще дольше, и уже не в город, а из города. Между сидящими впереди напряжение все нарастает. Они словом не обмолвились, но я нутром чую. А водила все курит свои вонючие сигареты, запах которых, казалось, уже впитался в стенки моих ноздрей.

Наконец, приехали. На этот раз мое подсознание привело нас на территорию заброшенного карьера, где когда-то арестанты (Мама не любит слово «зэк») добывали песок для сталинских строек. Карьер этот сейчас заполнен водой и представляет собой заросший пруд, который, если верить россказням Малого, глубиной метров двадцать-тридцать. К нему и днем-то страшно подходить, потому что берега постоянно осыпаются!

Водила и Эдик Часов выходят, с трудом выгружают из багажника что-то тяжелое и объемное, завернутое в черный пакет. Кое-как дотащив его волоком до обрыва, привязывают к нему найденный здесь же кусок ржавого рельса от полуразобранной узкоколейки, заброшенной недалеко. И в тот момент, когда они сбрасывают его, в этом самом мешке с грузилом вниз лечу почему-то именно я.

«Обманщики! Вот как все подстроили! Эдик Часов, ты же обещал, ты же спрятал меня!» – кричу я, прозреваю я, просыпаюсь я…

Татарка на тарзанке

Просыпаюсь в холодном поту на том же диване. Пробуждение глухое, как будто насильно выдернули из того кошмара, безысходности. Когда просыпаюсь против воли, кажется, что заново переживаю тот стресс, связанный с появлением на свет. Вместо материнской утробы с протестом и по острой необходимости сталкиваюсь с враждебным миром. Я никогда не напивалась и не болела с утра, но мне кажется, что мое нынешнее пробуждение похоже на похмельный синдром. Сквозь щели заколоченной ставни сочится солнце. В робких косых лучах, которыми перечеркивает комнату, посверкивают пылинки.

Настороженно подтягиваю под себя ноги, приподнимаюсь и первым делом обнюхиваю свои волосы. Нет, слава богу, они не пахнут вонючим въедливым табаком, который курил тот водитель. Осматриваю обстановку, в которой вчера как следует не разобралась, прежде чем дать храпака. С трудом припоминаю минувшую ночь, случайные образы из сна, крепко засевшую внутри смутную тревогу из-за каких-то неосторожно услышанных слов.

Бесшумно, на цыпочках встаю, выхожу в коридор. Пол подо мной уже не прогибается.

Напротив кухня. Там никого, и из нее не доносятся вкусные запахи, как в обычных домах и квартирах. Возле уходящего к потолку беленого выступа печи гремит холодильник. Открываю – ничего, кроме баночного пива в полиэтиленовой упаковке. А печь неплохо бы затопить, а то что-то в сентябре знобит с утра в старом деревенском доме.

Слева дверь в другую комнату. Берусь за ручку (вдруг Эдик спит), но она не поддается.

Справа, через сенцы, распахнутая дверь на крыльцо. Возле двери в бидоне вода, по вкусу колодезная. Я жадно отхлебываю. Жажда мучает. Мои вчерашние пинкертонские запасы воды исчерпаны. Выглядываю с опаской во двор. Того хромого и той машины, на которой он приехал смущать странными просьбами Эдика Часова, в помине нет. Будто на войну ушли или что они там ночью собирались делать?

Той же колодезной водой ополоснула разгоряченное со сна лицо. На улице даже теплее, чем в остывшем доме.

Небольшой двор будто залит чутким желатиновым безмолвием, легкая предрассветная дымка подрагивает от криков третьих петухов. В тумане этом, тающем и подвижном, двор чем-то напоминает Люсин двор. Вообще, все бабушкины дворы похожи друг на друга. Но здесь не живет ничья бабушка. Все заросло чистотелом, крапивой и полынью. Ни одна бабушка не допустила бы такого. Бабушки облагораживают территорию, нанимают кого-нибудь, чтобы выкосить весь бурьян. Потом в огородах высаживают саженцы и ростки, а во дворах пасут гусей, и те мирно щиплют травку.

Слышно, как какая-то собака мучает кость, наверняка любовно обхватив ее лапами. Со вчерашнего вечера боюсь всяких собак. С опаской прохожу мимо этих звуков, и меня на всякий случай провожают ленивым рычанием. Звенят цепью. Значит, зверюга опомнился, встал на лапы и почти беззвучно пошел на меня. Правильно, зачем ему сухая кость, если живое мясо мимо прогуливается? Не знаю, в какую сторону бежать. Хочу вернуться к крыльцу, там-то не достанут, но из-за тумана дезориентируюсь, отбегаю в другую сторону и тут же в панике больно натыкаюсь на изгородь. Гвоздем распорола предплечье. Что ж за жизнь у меня такая! Все шиворот-навыворот, все тычки да затрещины! Вечные болячки да ссадины! Не от Хаят, так от бездомных собак и неодушевленных предметов!

Чей-то умиротворяющий голос, скорее всего принадлежащий Эдику Часову (не успела в тумане различить), вовремя и невозмутимо дает команду «Фу!». Я верчу головой в ожидании, что спаситель объявится. Но ни голос, ни хозяин больше себя так и не проявили.

Иду вдоль этой изгороди, нахожу калитку и оказываюсь в таком же заросшем, как и двор, саду. Журчит рядом вода. Тоже кто-то забыл или, как я, нарочно не закрыл поливочный кран. Сажусь на скамью, долго всматриваюсь по рассеянности и недосыпу в одну точку. И когда все размывается перед глазами, сослепу начинает казаться, что в этих подвижных сгустках тумана копошится вездесущая Люсина черная курица, как всегда непостижимым образом забредающая во все запретные места. Мне бы столько прыти! Все нипочем, когда есть такое «второе счастье». Потом пригляделась, и оказалось, что за черные бока неутомимой наседушки я приняла обыкновенную корягу.

Если никуда не идти, то туман вполне кстати. Он для того и нужен, чтобы не видеть границ реальности и жить время от времени своей внутренней жизнью. И пока он не рассеется, можно мирно сидеть, свесив босые, ноющие с прошлой ночи ноги на мокрую траву с брошенным поливочным шлангом…

Все пространство над просыпающимся садом вдруг мягко пронзило тонким свистом. Пронзило в тон его утренним звукам, хрустально-желтой листве, застывшей в прозрачно-янтарной дымке то ли из водяных паров, то ли из тающей под косыми лучами ваты снов.

У меня, походу, дежавю. Воспоминание о настоящем. Кажется, так это называется? То черная курица из Люсиного курятника во плоти мерещится, то теперь дядя Гера со своими звуками чудится. И бросилась по привычке, по наитию, к такой же, как в Люсином саду, задней калитке, с хорошим предчувствием и в то же время легким неверием. Интересно, если это Герман, то как он нашел меня? И меня ли искал?

Ну да, всем же теперь нужен Эдик Часов. Надо как-нибудь фан-клуб создать или лучше секту поклонения нашему общему божеству. Но это, разумеется, не дядя Гера. Эдик Часов, совсем как Герман, с блуждающей рассеянной улыбкой, перенеся тяжесть тела на одну ногу, привалился к высокому забору. И в глубине сада солнце, до этого хмуро свернувшееся клубком и забравшее все пение птиц, снова выпустило и рассеяло теплые лучи.

– Доброе взрослое утро всем тем, кто открывает мне дверь. Всем тем, кто решил стать взрослым. Небо становится ближе с каждым днем, – с ходу начал он и, подтянув брюки в коленках, достав последнюю сигарету, бросив в траву смятую красную пачку, присел передо мной на корточки.

Впервые имею честь лицезреть его рассеянную блаженную улыбку. Понимаю, что последняя его фраза – вольное цитирование строчки из какой-то песни, но оценить, ответить в том же ключе не могу. Вместо этого пытаюсь старательно нанизать скромную бусинку на нить возможной беседы. Но ничего, кроме банальности, выдавить не удается:

– Курить – здоровью вредить.

Единственный шанс предстать перед ним во всей красе сделал мне ручкой. А прыткая и бойкая резвушка Санни его не упустила бы. Санни нашлась бы, что влепить ему с умным, очаровательным видом. Но Эдик Часов не морщится и не кривится. Что-то мне подсказывает, что ему вообще плевать на ту околесицу, которую несут окружающие. Он человек высшего порядка, а такие вне рамок, работают с другими материями и уже не оценивают чужих ошибок и слабостей. Иначе можно запылить стороннее сознание. У него, как и у меня, тоже только одна струна. Но, в отличие от меня, он играет на ней какие-то особые, подробные и точные мелодии. И уж тем более снисходителен ко мне. Что взять с «подружки-малолетки»? Ах да, я ж забыла! Выяснили же вчера, что не он писал. Следовало догадаться: у будущего доктора не может быть такого аккуратного выписывания каждой буквы и ровной строчки. Кто бы мог подумать, что почерк тот принадлежит бывшему двоечнику и хулигану Роглаеву!

– У тебя привычки похуже моего будут, – справедливо замечает Эдик Часов. – И часто так по ночам гуляешь?

– Один раз. – Опускаю глаза. Чувствую, как краска ползет по шее и лицу.

Приободренная вначале добрым словом, я уж было надеялась, что он не станет припоминать мне вчерашнее, вклеивать обратно позорные страницы моей биографии, вырванные собственным стыдом практически с мясом.

– Ага, как же! А тогда на стадионе? Ведь это же ты та самая свидетельница? – нарочито равнодушным тоном выясняет Эдик Часов. – Говорили, что какую-то школьницу напугали…

– Я не школьница, – буркаю с обидой, – я студентка, я в пищевом учусь.

Свидетельница… Свидетельница чего? Почему он вдруг вспомнил? Откуда известно, что меня напугали? И вовсе меня не напугали! Я сама упала.

– Весь Буре на ушах, – торопится объяснить он, будто читает мои мысли. Но, скорее всего, у меня на лице все написано. Я пока в силу возраста – открытая книга.

Я хоть и застенчивая и безумно хочу произвести впечатление, однако по возможности тоже в долгу не останусь. Иногда, если сильно задели за живое, начинаю рамсить по полной и путать берега, как выражается Малой. В такие минуты собой не владею, сама себе не принадлежу, готова пересилить себя и прыгнуть выше головы. Короче, шатко балансирую между страхом и откровенным хамством:

– А сам-то! – Голос мой дрожит от той же обиды. – Да и этот, который приезжал, тоже, видать, бессонницей мучается. Кто это был-то хоть?

– Ну, я-то, к сведению, у себя нахожусь, – отвечает Эдик Часов, проигнорировав вопрос.

– Разве это твой дом?

– Дом моей бабушки. – С достоинством выбрасывает окурок в сторону.

– Со стороны матери? – уточняю на всякий случай.

– Нет, почему же, – так же невозмутимо отвечает Эдик Часов, – со стороны отца.

– Люси?

Эдик Часов снова добродушно усмехается:

– Татарка, у нас с тобой разные Люси.

– А разве дядя Гера не… – с трудом свыкаюсь я с новой мыслью.

– Нет, – быстро говорит он.

Как громом пораженная, на ходу вслух соображаю, соединяю, укладываю фрагменты чужой жизни в свою картину мира:

– А тот, который приезжал, это…

Эдик Часов также быстро кивает.

– А дядя Гера в курсе вообще?

Эдик Часов равнодушно пожимает плечами и заводит глаза, дескать, без понятия.

– Надо сказать ему.

– Вот ты и скажешь, – отрезал Эдик Часов, посмотрев на меня внушительно.

В Люсиных сериалах предполагаемые брат и сестра все сто серий мучаются со своей запретной любовью. Но в сто первой серии за кем-то из их родителей внезапно выясняются грехи бурного прошлого. И тогда все счастливы! И все друг на друге скопом женятся!

Но вряд ли Эдик Часов на мне женится. И мне, в отличие от сериальных бедолаг, на выяснение правды хватило пары недель. И раз мы даже не родственники, то я вообще никакого права на него не имею. С легкостью может слать меня куда подальше. Но Эдик Часов не шлет. Наоборот, старается как-то подладиться ко мне. Подозрительно вкрадчив. Это я стала вдруг привлекательной или он настолько великодушен?

– Может, вы все-таки ошибаетесь? – продолжаю про дядю Геру. – Он так уверен…

– Не может, – непреклонен Эдик Часов, – твой дядя не может иметь детей. По медицинским причинам. Это сложно тебе пока понять, но со взрослыми такое иногда случается. Моя мама забеременела от моего отца (они работали вместе в школе), когда еще была замужем за Германом. Это и сбивает с толку. Я понимаю, это звучит не очень, но, повторюсь, во взрослой жизни много чего случается. А твоему дяде что в лоб, что по лбу. Короче, ему трудно это принять. Ему сто раз было сказано. Секрета не делали. Тайны в этом нет. Не хочет понять очевидное. Вот и ходит вокруг меня. Но мне нечего ему сказать. Я не хочу иметь с ним ничего общего. Не потому что он недостойный, а я нет, или наоборот. Просто мы друг другу никто. Мне просто так никто не нужен. Я сам по себе, как и отец мой.

– То есть твой родной папа так и не женился на маме? – догадалась я.

Эдик Часов чуть нахмурился:

– Он под это дело не заточен, – стал оправдываться, – но это никак не сказалось на наших общих отношениях. Он всегда нам помогал. Всегда был рядом.

– Твои родители до сих пор в школе вместе работают?

– Нет, из школы отец ушел. Времена тогда пошли другие. Даже кандидатскую не защитил. Подался… в бизнес. Мой отец – Юх. – И глянул на меня быстро: как отреагирую?

Еще один нежданчик!

– Он же пропал! Его все ищут! – воскликнула. – Значит, все в порядке?

– Типа того. – Неопределенно пожал плечами и строго предупредил: – Но ты про это никому! У них там какие-то свои непонятки. Разногласия, короче. Не стоит нам вмешиваться в их дела. Пусть сами выясняют между собой.

– Конечно. А как же тот третий? Бактыбаев который? – На этих словах вспоминаю свой ночной кошмар: про черный пакет из багажника. Снова возвращается ощущение какого-то заговора. Но быстро отгоняю мысли прочь.

Эдик Часов, кажется, смутился:

– Про него не знаю ничего. Это же ты видела его последним? Кстати, больше никого там не видела?

– Да нет.

– А что все-таки произошло? Этот предположительно Бактыбаев… Он что вообще делал? Сильно тебя напугал? – старательно подбирает слова.

– Ничего не делал. Качало его нехило. Он пьяным психом мне сначала показался. С Верой Волошиной общался. Я ж не знала, что он раненый. Там кровь потом обнаружили.

Эдик Часов прямо-таки вцепился в меня взглядом. Внимает каждому моему слову:

– С какой Верой Волошиной? Как общался? – не понял он.

– Вера Волошина – это статуя «Девушка с веслом», – сумничала я наконец. И счастью моему нет предела.

– Он, может, тебе что-то сказал? Просил что-то передать?

– Нет, не успел. У меня раньше него обморок случился. Но не по моей вине. Я, это, эпилептик.

Зря призналась. Теперь он будет просто жалеть меня или, наоборот, втайне брезговать.

Однако про эпилепсию он вообще пропустил мимо ушей. И вопросов больше никаких не задавал. Глубоко задумался над чем-то. Будто прикидывает что-то в уме. Что называется, ушел в себя и не вернулся.

Чтобы отвлечь его от грустных мыслей, благодарю за то, что отвадил от меня собаку.

Эдик Часов округлил глаза:

– Какую собаку?

Я тоже не нахожусь что сказать. Оказывается, ни курицы, ни Германа, ни собаки…

– Может, – делаю предположение, – это твой папа?

– Нет, Юх уехал еще ночью. Но собаки точно здесь нет, – «успокаивает» Эдик, – в доме по большей части не живет никто. Матушка моя не такая чтобы уж дачница. Разве что я иногда наведаюсь. Все равно дом никто не купит. Так что все может быть. Разные могут тут поселиться без живых, – улыбается лукаво, – но на самом деле это очень старый дом. А в старых домах всегда что-нибудь трещит и копошится без всякой потусторонней силы: то балки перекрытий, то ступени, то двери, то окна, то кровать. Старые дома по-другому не могут. Им скучно. Вот они жильцов своих и пугают.

– Ох, не люблю я этих стариков. Они еще и умирают.

У меня в животе предательски громко урчит. Эдик Часов слышит и предлагает пойти завтракать, осмотреть царапину, а потом велик. Кажется, колесо приспустило. Но после той «собаки» в дом я больше ни ногой.

– Эх ты! Бактыбаева не испугалась, ехать за мной к черту на кулички не побоялась. А в дом зайти не можешь. Как говорит Юх, бойтесь живых, а не мертвых. А он дело говорит.

Забавно, Эдик Часов тоже своего отца называет по имени, вернее, по прозвищу.

– Почему он Юх?

– Потому что он Юх наоборот.

История этого треугольника (Юха, мамы Эдика и дяди Геры) похлеще, чем история моих родителей, у которых от любви до ненависти был один шаг. И в тот короткий промежуток умудрилась возникнуть я. Шанс появиться на свет – всего ничего, но я им воспользовалась! Все-таки я по натуре победитель!

Короче, их эпичная история меня настолько потрясает, что даю себе зарок написать рассказ. Наверно, хватит ерунду писать про несуществующую придворно-фрейлинскую жизнь. Нужно искать живой настоящий материал в своей среде. Надо писать про то, что знаешь.

Из будущего черновика Татарки

Герка в счастливые годы конкурентов не знал. Да и потом не знал. Забил на всех, ничьим мнением не интересовался. Но настал день, когда умылся, побрился, постригся, погладился и надел из общего с матерью комода все чистое и новое, вернее, забытое и давнее из той бывшей женатой жизни. Порезался, обжегся, от матери обеда не получил, но галстук повязал, ботинки начистил, кепку натянул, ранние цветы нарвал и, не торопясь, вышел за калитку к неудовольствию наблюдающей в окно матери, которая к его походам «туда» была настроена еще более враждебно, чем к выпивке, и из двух зол предпочитала последнее.

Соперник объявился сравнительно недавно. Вернее, он уже сломал Герке жизнь, но вдруг снова решил напомнить о себе. Герка тогда ушел – мать послушал. Теперь он возвращается к бывшей жене в ее день рождения, неся букет и щурясь на солнце.

Соперник кинулся на него и, вцепившись в горло, потащил вниз к мусоропроводу, прежде чем бывшая жена успела спрятаться за дверью с маленьким сыном.

– Тебе че надо? Ты че сюда лезешь, помойка?

– Это ты чего лезешь? – хрипел Герка, пытаясь содрать с шеи ненавистную Юхову клешню. – Кради в другом месте. Здесь семья, здесь нормальные люди живут, а ты…

– Семья, – передразнили его. – Иди проспись, чума! Пропил последние мозги. Пацан мой, слышишь меня ты? Это мой пацан, хорош таскаться сюда. Эта женщина мне его родила по большой и неравной любви. А тебя и тогда никто не спрашивал. Иди гуляй дальше, дыши, на солнышке грейся. Герой – кверху дырой. Хорош пастись здесь, круги вокруг дома наяривать. Еще раз увижу – сожру тебя. И брата твоего сожру. Сроду дерьма такого в одной семье не видывал. А пацан мой!..

Герка опускался, не находя опору, думая о спасительном забытьи, в котором рассеются все муки и к которому можно уплыть через узкое горлышко… У него ничего нет! Душа его, состояние – лестничная клетка с сырыми и исписанными гадостями стенами, с мусоропроводом и только что захлопнувшейся дверью, за которой скрылись те, кем жил.

Надо добавить психологизма!!!

Эдик собрал нам рюкзак с едой, и мы спустились по крутой тропочке к реке, над которой еще висели застывшие пластины гуляющего с ночи пара. В полосах молочного тумана проплывали верхушки деревьев, крыши домов. Потянуло сыростью. В нос ударил запах перегноя. Я по пути с наслаждением присваивала себе (для романа) живописные виды густого порыжелого подлеска на обрывистом противоположном берегу.

Некоторое время шли по берегу, все более нарастающему в высоту, местами каменистую и отвесную. Высоченный могучий дуб будто удерживал этот берег своими корнями от наступавшей воды, размывавшей русло. Ствол его был нашпигован пулями разного калибра. Но самое главное, кто-то и зачем-то привязал к его толстенной ветке старый, очевидно, корабельный, кусок каната, на обрывке которого была горизонтально закреплена труба полуметровой длины. Я ничего подобного раньше не видела. У Хаят в деревне до такого никто не додумался бы.

Мы присели на бревно, поросшее мхом, с видом на мглистую реку, разложились и стали завтракать. Заправились, собственно, тем, что Эдик Часов привез вчера с собой: несколько бутиков с сыром и колбасой, термос со сладким густым кофе.

Подкрепившись, Эдик Часов завернул обратно в фольгу недоеденный бутерброд, убрал термос, застегнув на рюкзачке клапан. А потом лег животом на траву, вытащил из новой красной пачки сигарету и, глядя на реку, стал медленно разминать ее перед собой.

– А почему мне не предлагаешь? – дразнюсь.

– А ты один раз уже отказалась.

Помнит! Божечки! Тогда на остановке! Помнит!

– Где-то я слышал, – говорит Эдик, любуясь пейзажем, – что высокоорганизованная, глубоко сознательная, тренированная душа в самые темные времена, несмотря ни на что, способна развлекать себя, замечать прекрасное. Например, сезонные изменения в природе. Или находить приятные отвлекающие занятия. Походу, я не самый высокоорганизованный и сознательный. «Если бы вы больше верили в жизнь, вы меньше отдавались бы мгновению, но, чтобы ждать, в вас не хватает содержания»[6].

Я, слушая его, отваливаюсь на спину и, лениво потягиваясь, закинув руки за голову, покусывая травинку, прикидываю: каким бы разговором его занять, чтоб не так скучно со мной было. Почитать ему, что ли, вслух? Эх, сумка с книжкой осталась в том доме.

– Для чего ты читаешь все время? – Эдик непостижимым образом читает мои мысли.

– А чтобы отложить ее после прочтения и сказать, что неинтересно.

– А я и без этого скажу.

– Не скажи. Так они спросят: «А ты читала? Сначала прочитай, а потом рассуждай». Как, мол, можно составить мнение? А я так и скажу, что читала и мне не понравилось.

– Да кто они-то?

– Всякие. – Пожимаю плечами.

– Не спросят. Мир равнодушнее, чем ты думаешь, – обнадеживает Эдик Часов.

Сколько недель надышаться на Эдика не могу, а возможность хорошенько разглядеть его появилась только теперь. У меня со зрением в последнее время беда. Кажется, идет в минус (надо провериться у окулиста), поэтому до этого в Часова была влюблена авансом. Подвижные дугообразные бровки, ямочка на подбородке и при любом выражении лица, при любом настроении слишком серьезный спокойный взгляд. Взгляд человека, который никогда ничего особенного не ожидает от жизни. Человек просто живет. Делает, что ему положено, но при этом просто живет. Изредка, правда, с доброжелательным интересом и даже кокетством он приподнимает эти самые бровки, дескать, ну что во мне такого занятного?

Туман окончательно рассеялся. Солнце стало тускло отсвечивать на медных гильзах и бутылочных осколках. Остальные деревья и пни тоже исковерканы пулями.

– Это Юх здесь раньше с Бактыбаевым и Роглаевым пристреливался, отрабатывал точность, – объясняет Эдик Часов. – Для охоты.

Докурив, Эдик стал учить меня раскачиваться на тарзанке. Вернее, сам залихватски раскачивался и при этом комментировал действия. Сначала, крепко ухватившись за перекладину, нужно что есть силы оттолкнуться и чуть согнуть ноги в коленях.

Тарзанка ужасно скрипит, стонет, от этого делается не по себе. И ветка дуба покачивается. Кажется, что канат вот-вот лопнет, а ветка треснет и рухнет вниз, но это только кажется. Нет ничего надежнее смоленого корабельного каната и столетнего дуба.

И коли уж я такая отчаянная и без царя в голове, дальше Эдик начал объяснять, как прыгать в воду. Не сейчас, конечно, а на будущее, в какой-нибудь беззаботный день знойного лета. Перед тем, как бултыхнуться в реку, надо набрать в легкие воздух и поднять над собой руки, чтобы без всплеска войти в воду.

– С моей безголовостью, как ты говоришь, я до следующего лета не доживу, – мрачно шучу и гляжу в воду.

– Ты нас всех переживешь, – обещает прозорливый Эдик Часов (и тоже ведь как в воду глядел, но уже в фигуральном плане), – а потом мемуары напишешь.

– Ты тоже вместе со мной помирать собрался?

– Ну а что ты будешь делать, если я умру? – решил поддержать игру Эдик Часов. Я заметила: ему когда с людьми скучно (очень часто, кстати), он либо ставит в игнор, либо начинает откровенно стебать. Ну или это моя мнительность, что вернее всего. – Например, я завтра уезжаю и вряд ли уже вернусь. И для тебя, я так понял, это будет, как если бы я умер.

Вот почему он так терпелив со мной. Потому что больше не придется выносить мое присутствие. Вот и все, что мне отмерено: кусок Люсиного пирога за столом только после Малого; знакомство с Папой только после всех его нескончаемых, продолжительных командировок; ненаглядный Эдик Часов в последний день перед отъездом…

Новость меня настолько потрясает, что нет сил продолжать словесную пикировку. Не могу притворяться. Вымолвила первое попавшееся, наивно полагая, что смогу отговорить:

– Но здесь же так хорошо!

– Этот город имеет удивительную способность не надоедать и нравиться только тебе. Ты только приехала, тебя держит учеба, родня, друзья… Я видел, ты с милицией дружишь. У нас с милицией дружат, когда деваться некуда. Я же общаюсь с теми, с кем хочу, но и за них не держусь. У каждого, кто здесь рос, была мечта – вырваться отсюда.

– Почему?

– Мне бы многое надо рассказать, а я не могу. Превратился в коробочку чужих тайн.

– Это Юх заставляет тебя уехать?

– Скорее вынуждает. Только сам об этом не догадывается. В отличие от сокурсников я кладбище свое мог открыть намного раньше. Я вообще старался раньше всех войти в эту профессию: подрабатывал на скорой, часто бывал на трупах, ассистировал на операциях, то есть подавал инструменты, только чтоб наблюдать за руками врача. Юх, на беду мою, похвастался как-то Роглаеву и Бактыбаеву. А они решили использовать мои навыки и мою будущую профессию в своих целях. Юх еле отмазал меня от них. Хожу-брожу за ним, сам не знаю для чего. Не хватает духу покончить со всем этим. Я живу в страшной сказке среди вурдалаков, леших, водяных, кикимор болотных… Сгинь, нечистая сила! – забылся в какой-то момент. – Но теперь и Юх не может ничем помочь. Ему самому требуется помощь. А Роглаев от меня просто так не отвалит. Ты передай своей подружке Санни, чтоб держалась от него подальше. И сама, когда вырастешь, тоже не связывайся. Для него люди – мусор.

– Уж я-то точно ему не приглянусь. А Санни передам.

– Еще как приглянешься. И не только ему. Помяни мое слово, лет через пять-шесть всех Сонек за пояс заткнешь. – Закусив губу, с любопытством изучает меня. – Глаз у меня наметан на будущих роковух. Слава богу, я буду в это время далеко.

Издевается. Видимо, я его забавляю. Ну хоть что-то вызываю в человеке, которому просто так никто не нужен. Но все равно чувствую себя глубоко польщенной и малость согретой. В благодарность тоже захотелось поделиться каким-то неизведанным теплом. Или, наоборот, от переизбытка чувств непреодолимое желание ущипнуть, укусить его за щеку.

Я снимаю с руки Папины часы и протягиваю ему.

– О, «Амфибия»! – Берет он глянуть из интереса. – Чьи они?

– Ничьи. Нашла по дороге. Это тебе.

– Если ничьи, то возьму. – И испытующе смотрит на меня.

Но я ничем себя не выдала. И самым беззаботным тоном спрашиваю, хотя знаю прекрасно:

– Что такое «Амфибия»?

Это такой глупый, но действенный девичий трюк: если хочешь завоевать парня, спроси у него про то, что он знает. Он почувствует себя значимым и проникнется к тебе.

– Видишь? – Показывает на обратной стороне выгравированный морской закат. – Чем больше море и меньше лучи, тем на большую глубину можно погружаться с ними. Полное море – до 30 метров, половина моря – до 15, меньше половины – до 8. Хотя до 30 метров – это, конечно, полная ерунда.

– Почему?

– Ну кто, кроме водолазов, будет до 30 погружаться? – Перебирает он пальцами сверкающие звенья металлического браслета. – У водолазов другие – свои часы.

Как ни странно, оказавшись с Эдиком Часовым на одном квадратном метре, чувствуя его дыхание, нисколько не стесняюсь. Могу спокойно всматриваться в его большие темные глаза. Такое вообще может быть? Если любишь, то обязательно стесняешься. Когда я могла позволить себе так расслабленно стоять с приятным мне человеком, не ожидая подвоха, агрессии, умысла, обидных шуток? Я не сдержалась: приблизилась, поднялась на носочках и, снова зажмурившись, душевно обняла Эдика за шею, как брата, прижавшись лицом к его груди. На меня находят иногда приступы телячьей нежности. Когда-то мечтала обнять таким образом Папу. Проницательный Эдик Часов все понимает, прижимает к себе, успокаивает. И только тогда я на время выдыхаю. Вечную нервическую потребность казаться кем-то, что-то изображать как рукой снимает. Он, наверно, человек-реагент или, как с фотографиями, человек-проявитель, превращающий скрытое изображение в видимое. Ему невозможно солгать, всякая ложь становится очевидной. И жить с таким человеком невыносимо, потому что жить и не врать нельзя. Да, я повторяю за кем-то услышанные банальности, чужие затертые истины. Но, с другой стороны, что же нам, «малолеткам», еще остается? Ведь что бы мы ни придумали, все это уже пройдено предыдущими поколениями.

От переизбытка чувств меня пробивает на смех. Но смех без причины, сами знаете…

– Ты чего? – удивляется Эдик Часов.

– Ничего. Просто любуюсь. – Продолжаю жмуриться. Как-то неловко открывать в такой момент глаза.

– Ты же не смотришь.

– Я всем кожным покровом на тебя смотрю.

Мой нервный смех оказался заразительным. Эдик Часов не стал бороться с собой. Смех у него такой же, как и он: сдержанный, немногословный.

Да, определенно когда-то у нас на двоих была одна планета, на которой мы вместе росли, жили… Пока в один из дней не прилетел за нами звездолет. Он забрал нас, но на просторах Млечного Пути потерпел крушение и свалился на чужую Землю. При неудачной посадке память нам отшибло напрочь. Нас развели по разные стороны, мы затерялись в толпе, нас внедрили в разные семьи. И теперь мы оба осваиваемся, выгрызаем себе чужое пространство. А при случайных встречах смутно друг о друге догадываемся.

В воздухе отчетливо разливается тот самый устойчивый запах табака, знаменующий, предвосхищающий появление Юха и надолго сохраняющий его за собой. А сам он внутри этого удушливого зловонного облака появляется как бы чуть позже.

Эдик Часов при его появлении сразу отстраняется от меня и весь подбирается. Я оборачиваюсь на этого Юха. И, наконец, мы можем рассмотреть друг друга хорошенько. Правда, недолго. У Юха взгляд – лезвие. Как полоснет, а сам при этом глазом не поведет, ни один мускул на лице не дрогнет. Лицо из-за смуглости и худобы очень выразительное, но почти безжизненное, испещренное множеством морщинок, с усталым, как у Эдика, выражением, отсутствием интереса к жизни и противностью самому себе. Но, в отличие от лица того же Эдика, готовое время от времени страшно оживиться, скривиться в ухмылке при виде или участии в чем-то постыдном. Если бы я включила такого персонажа в свой роман про фрейлину, то непременно написала бы, что у него блуждающий взор потерянного мерзавца. Хоть они с рыжим Роглаевым и не похожи, но что-то неуловимое их объединяет: какая-то вместе нажитая атмосфера, груз общих грехов, тяжесть общей вины, что ли…

Да уж! Чем такого отца иметь, то уж лучше никакого. И как Эдику Часову не противно с таким? Юх наводит на меня полнейший ужас.

– О чем бы вы сейчас ни печалились, молодежь, все уйдет той же водой, в которую вы плюетесь, – хрипато, не откашлявшись, выдавливает из себя Юх. – Каждые три года в корне меняют смысл прожитой жизни. Думаете, почему река быстрая и чистая? Потому что она всегда идет дальше. Надо быть морем, чтобы принять грязный поток и остаться чистым1. Но никто не может быть морем. Все только люди.

– И там не хочу жить я, где каждый плюет. Никто не носит золота во рту2[7], – в тон ему отвечает Эдик Часов.

– Для чистого все чисто.

Эдик легкой усмешкой дает понять, что это последнее слово и оно за Юхом. Видно, что между родителем и чадом, при всей их противоположности, полное взаимопонимание. У некоторых при внешней схожести (далеко ходить не надо) все наоборот.

Юх, не отлепляя пахитоски от губы, дует пиво (из пустого холодильника). Как у него это получается, ума не приложу. Виртуоз! Каждый глоток, судя по выражению, обладает для него живительной силой и приносит невероятное облегчение.

И продолжает, не отрываясь, пристально изучать меня.

– Представишь мне свою мамзель? – бесцеремонно кивает Юх на меня, отчего сжимаются все мои внутренности.

Но с Эдиком не так страшно. Он защитит. Он, как домовой, временно исполняющий обязанности ангела-хранителя, вовремя даст фантомной собаке команду «Фу!». Или как дрессировщик, которому запросто засунуть свою голову в пасть льву или тигру. Потому что знает секрет: надо навернуть на клыки хищника его же губы, чтобы тот не сжал челюсти, иначе придется прокусить собственные губы.

«Телохранитель» мнется, не торопится нас представить друг другу.

– Девушка местная, – уходит от ответа.

Юх с презрительной миной выслушивает его.

– А велик, который я еще со вчера заприметил, тоже местный?

Эдик Часов молчит. Ага, заволновался, значит, дело мое труба. Я, потупив взор, инстинктивно отступаю назад. И точно, Юх вынимает из-за спины мою наплечную вязаную сумочку и вытряхивает оттуда все мое барахло. А там, кроме воды и книжки, фотик, бинокль, студенческий. Поднимает билет и вертит им перед Эдиком, как неопровержимым доказательством моей вины, узнать бы еще какой.

– Что ж ты делаешь, дружочек? – шипит на него Юх с побелевшим от злости лицом и вытянутыми в ниточку губами. – Ты ж нас под монастырь подведешь.

– Не кипишуй, она ко мне приехала.

– Именно вчера. Бывают же в жизни совпадения! – И снова вызверился в мою сторону.

Но Эдик Часов преграждает ему путь, с силой двумя руками надавливая на плечи:

– Она не при делах. Она такой же фигней страдает, как ее дядя, Герман этот…

Ничего себе! Я перед ним всю душу вывернула, а оказалось, фигней страдала.

Пока они выясняют, я старательно делаю бестолковый вид, изучаю свои ногти, словно не понимаю, о чем речь. Но нервы накалены до предела! И я действительно не понимаю, чем уж так насолила этому Юху?

Подхожу к тарзанке, от нечего делать разглядываю ее. Никогда не видела судовой канат. Некоторые вещи и предметы говорят сами за себя. Та же выхухоль, например. Ее тоже никогда не видела, но почему-то уверена, что точно узнаю, если когда-нибудь увижу.

Мои нехитрые размышления внезапно прерывает окрик Эдика. Поворачиваюсь и вижу: на меня с невообразимой свирепостью надвигается Юх. Бежать некуда, впереди обрыв. Охваченная безотчетным ужасом, не думая ни секунды (нет времени разбирать безопасные пути отхода), машинально, поддавшись инстинкту самосохранения, хватаюсь за перекладину тарзанки и, как учили, что есть силы отталкиваюсь, взмываю ввысь. В это время Эдик валит Юха на землю, тут же наползает на него сверху, пытаясь заломить, завернуть и ослабить руку, в которой блестит лезвие ножа.

Еще рывок вперед – и снова небо устремилось на меня. Пока они внизу барахтаются, я от страха раскачиваюсь донельзя. И, погрузившись в облака, отпускаю наконец обе руки. Как хороший спортсмен-прыгун, набираю воздуха и падаю в воду. Выныриваю под топляк. Под самым обрывом прячусь в черных ветвях полузатопленного дерева. И вовремя, потому что сверху зашуршали, посыпались из-под чьих-то ног камешки, плюхнулись в воду комья земли. И снова табачный запах Юха, буквально повсюду меня преследующий, даже во сне и под водой.

Стучу зубами от холода, не чувствую собственного тела. Нет уж, так просто им не дамся! Буду отбиваться до последнего, угрожая родственниками и милицией вообще.

– Убилась! – убитым голосом констатирует Эдик Часов.

– Оно и к лучшему, – спокойно реагирует Юх.

У Эдика Часова сдают нервы:

– Она девчонка совсем! Она в любви ко мне приехала признаваться. Это ребенок был, понимаешь ты или нет?

– Ага, ребенок! Дети дома сидят, уроки учат. А эта скороспелка рванула чуть ли не ночью к незнакомому мужику. Одно название: дочка Большого! – И со злостью сплюнул. Вспененный плевок угодил в воду.

– Ну знаешь, тебе тоже особо дома не сидится. Зачем ты вообще на эту рыбалку с ними поехал? На рынке рыба не покупается? Ведь в курсе был их расклада. Знал, что они хоронить тебя собрались! Чего не свалил?

– В курсе, – признался Юх. – И они знали, что я знаю. Знали, что в любой момент могу бороднуть их планы. Знали, что не верю никому… Кроме Большого. Да, свалял я вальта. До последнего думал, что он единственный из нас, кто остался таким же. Ну, как первоцвет, что ли. Я думал, он один из нас выбрал себе настоящую дорогу, настоящее призвание. Не то что мы… Насчет этих, Роглаева и Бактыбаева, никогда не обольщался. Знал, что они такие же, как и я. Нам на роду написано было стать злодеями. Я лично сразу понял, как только родился, что я урод конченый. Но до поры до времени прятал глаза, чтобы никто раньше времени не догадался. Я ж на Большого молился. Я и на отца его, директора нашей школы, молился, пока Союз не развалили. Но даже после этого продолжал с этой семьи пылинки сдувать. Я каждому его слову, каждому его поступку верил. Есть такие люди. Редко, но попадаются. Их наличие – уже гарантия чего-то приличного и порядочного. Мы уступали Большому своих женщин. Мы давали ему взаймы. А он брал, брал, брал! Ни разу не подавился. Но ему прощали. Потому что лично я думал, что все мы, после нашей никчемной жизни, в аду гореть будем, а Большой… Он один все наши грехи на себя примет. Отмолит, значит. И зачтется нам всем за него, за его заступничество. Но он оказался…

– Таким же, как и вы? – предположил Эдик Часов.

– Нет, еще хуже. Потому что враги остаются врагами, ничего с ними не поделаешь. Это честный порядок вещей. Либо мы своих врагов, либо они нас. Вот и стреляем друг другу в затылки. Игра такая. А предателями не рождаются. Ими становятся. Они позвали меня с собой. И Большого. И он согласился. И я согласился. Был уверен, что это мой гарант безопасности. А он оказался исполнителем. Накинул на меня удавку сзади, но я Бактыбаеву успел вывернуть руль. Устроил им небольшое ДТП, – со злорадством произносит он.

Папа попал в аварию!

– Плечом нажал и выбил заклинившую дверь. Кое-как выбрался. Машина на боку в заросшем овраге. Чувствую, что на левой брючине расплывается пятно. По звуку ползу к ручью, который течет там по дну оврага. Зачерпываю пригоршню воды, освежаю лицо. Что дальше? Правильно, погнался добивать Бактыбаева. Тот тоже недалеко убежал. И мне каждый шаг с усилием дается. Чую, как огонь от голени нарастает и ползет к бедру.

– Я предлагал тебя осмотреть.

Юх не слышит:

– Бактыбаев стрекача от меня дал к стадиону. Думал, не найду его там. Забавно, когда-то мы там вчетвером гоняли мяч. Мечтали стать великими футболистами. Мы были самыми сильными, мотивированными носителями Y-хромосомы. К нам прибивались самые яркие самки. Они смотрели на нас с трибун. Потом мы их угощали красным вином, сами пили коньяк, портвейн. Пробовали сигареты с разными фильтрами. А на нас сверху глазели гипсовые статуи. Нас уже нет, наше направление – кладбище, а они до сих пор стоят: «Мальчик с горном», «Метатель диска», «Девушка с веслом»…

– Вера Волошина.

– Чего?

– Девушку с веслом зовут Верой Волошиной. Я тут недавно узнал, – горько сказал Эдик.

– Насмешка судьбы: я прикончил его под этой самой Верой Волошиной. Сначала пошатался туда-сюда, покрутился. Слышу – стоны глухие, загибается кто-то, будто зверя какого подстрелили. Ринулся – и точно: притаился, подыхает мой бывший дружбан, корчится изо всех сил, зубами скрипит на меня. Спросил у него: «За что?» А он, дескать, зарываться я стал сильно, слова мне теперь не скажи, а таких пристреливают, как бешеных псов. Как будто не было тех тридцати лет, что вместе прохавали. А как, скажи мне, с ними разговаривать, если у них вода вместо крови? Никогда не дружи с теми, кого держишь за горло.

– Где машину взял?

– Сначала к тебе хотел. Но есть у меня один должник. Ненадежный, правда. Судоводитель речного корыта Бактыбаева. Все равно пришлось к тебе обращаться.

– Сразу надо было. Не верю я твоему капитану.

– Роглаев враз бы нас тогда вычислил.

– А что с Большим?

Я вся обратилась в слух, вся внимание. Юх не сразу ответил:

– Я действовал сообразно обстоятельствам и шанса никому не дал. Не смотри на меня так! Нет ничего хуже того, когда ты так на меня смотришь! Весь в мать! Ты, в отличие от меня, на войне не был: смерти в бою не видел, предательства не знаешь. У тебя нет разделения на своих и врагов.

Ледяной сосущей тоской отзываются во мне его слова. Разом потемнело в глазах, сознание сломалось, потерялись все прежние смыслы. И как теперь жить дальше? Без Папы. Нет ничего более давящего, невыносимо тягостного, чем беспомощное чувство от утраты близкого человека, погибшего насильственной смертью. За ними нехорошо закрывается вечность, а сделать ничего нельзя: ни крикнуть вдогонку, ни утешить, ни наказать тех, кто закрыл за ними ту дверь. Закрываю лицо руками, пытаюсь подавить стон, но мой голос меня больше не слушается. Он подчиняется чему-то другому. Из груди моей исторгнулся вопль!

Наверху тут же затихли. Прислушиваются, гады! Сердце еще сильнее заходится. Голова кругом. Все размывается перед глазами. Внезапно дикая судорога проходит по всему телу. Едва удерживаюсь на слабеющих ногах, теряю опору. Пытаюсь вынырнуть, нашарить ногами дно. Шлепаю беспорядочно немеющими руками по воде, тем самым взбиваю сумасшедшие фонтаны брызг, которые проносятся передо мной, как в замедленной съемке. Жадно хватаю ртом воздух, но вместо воздуха глотаю воду. Откашливаюсь и снова захлебываюсь. Чувствую, как в странном и жутком оцепенении погружаюсь все больше. На самом краю сознания слышу, как торопятся ко мне сверху, оскользаясь в мокрой траве и глине, с трудом балансируя, налетая на кустарники, путаясь в них и сильно матерясь.

Ветки хлещут нещадно Эдика Часова по лицу, ботинки вязнут в грязи, на подошвы налипают жирные комья вперемешку с сырыми опавшими листьями. Но он все равно не успеет. Не быть тебе, Эдик Часов, моим спасителем. Иуда! Предатель!

Сознание меркнет. Я проваливаюсь в свою пропасть.

Спецзадание

Очнулась на том же разложенном диване, только укрытая толстым шерстяным одеялом. Прежде чем разлепить веки, прислушиваюсь к тишине. Из кухни доносится звяканье ложечки о край стакана. Заваривают чай? Обедают? Сколько же я провалялась? Открываю глаза, на настенных часах с кукушкой, таких же, как у Люси, семь часов! Вечера? Или опять утра? На спинке стула моя высушенная одежда. Печку все-таки затопили. В комнате душно.

И душно еще оттого, что надо мной, как все в тех же фильмах Тарантино, нависают две фигуры. Кажется, у киношников такой план называется «взгляд покойника».

Надо мной проплывают знакомые часы на запястье. Папочка! Пришел меня спасти!..

Но нет, это Эдик участливо склоняется, гладит по волосам, потом поддевает голову коленом и, держа за подбородок, пытается влить какую-то гадость с перцем. Тьфу ты, народ, как вы пьете эту водку? Я попыталась вырваться. И, как результат, расплескала половину. При мысли, что, пока спала, Эдик Часов растирал меня той же водкой, а значит, видел без одежды, делается не по себе.

– Зря переводишь добро, – замечает Юх, лениво потягивая пиво из баночки. – Девочка, зачем тебе жизнь? Что ты с ней будешь делать? – со вкусом и мстительным восторгом растягивает он каждое слово, обращенное ко мне.

– Прекращай! Хорош запугивать детей.

– Этих ментят давить в зародыше надо. У них эта сучья кровь генетически, по наследству передается. Породу эту подлую ничем не перешибешь. Залечить этот прыщ, пока он маленький и не самый вредненький. И зеленкой помазать.

– Сколько тебе младенцев надо передушить, чтобы спокойнее себя чувствовать?

– Слышь, – заламывает Юх рассеченную бровь. – Яйца курицу не учат, понял? Не я все это начал. Я жить хочу. И ради тебя в том числе. И мальчики кровавые мне не снятся. Я шкуру свою спасал. Она, как известно, ближе к телу.

– Рубаха, – поправляет Эдик Часов.

– Чего? – не понял Юх.

– Своя рубаха, говорю, ближе к телу, – вздыхает Эдик, – но не суть.

– Ох, чую, не дадут мне здесь умереть своей смертью, – хватается Юх за голову, – не могу ждать. Пасут меня везде… И ты думаешь, они меня закроют? Да я до суда у них не доживу. Им бабки мои нужны. И не моя свобода, и не мое наказание, и не справедливость, до которой тоже дела никому нет. Мы живем в такой безнадежной бесправной глуши, что нормы жизни сами собой сдвигаются за горизонт. Изо всех сил стараюсь делать вид, что не боюсь. А ведь мне страшно. Как бы проскочить, как бы проскочить? Как на передовой, как на войне – постоянное ожидание конца. Пацаны глупые, они думают, что это и есть жизнь. Другой-то не видели. Что было, то и будет. Я заглянул в эту пропасть… Не стоит там искать ответы на свои вопросы. Но кто знает, может, порядочная братва постепенно придет в себя, выберется из могил и лагерей (не переживай, гниль и отморозки там же и останутся). Будут решать все по совести и по понятиям. И будут еще все спасибо нам говорить.

– Не знаю, ничего не знаю. Знаю только одно: убивать нельзя, – твердит Эдик Часов.

– Нельзя убивать… Знаешь, сколько в мире бесполезных и неприятных людей?

– А ты вообще много видел полезных и приятных? И что ж теперь, не жить никому?

– Никому нельзя помочь, и себе в первую очередь, потому что если наконец отбросил правила и что-то понял, ясно представил тот чистый ад, с которым жил рядом, увидел все так, как оно есть, чего раньше предпочитал не знать, провалился в правду жизни, то жизнь эта кончилась, и ты умер. Ничего не работает. И общественный договор тоже…

Все уживается в человеке – поле брани Света с Тьмою. Нельзя быть однородным. Никто не может быть однородным. Все ломаются, обостряются, все ждут чего-то. Смерти нет, смысла ни в чем нет, и рациональных причин для каких-либо надежд на лучшую жизнь тоже не существует. Чистая душа в прошлом, погубленная жизнь впереди. И нас никто не спрашивает. Нас вынуждают. А потом осуждают. А ты опять хочешь выйти сухим из воды. «Хотите получить плату за добродетель, небо за землю, вечность за ваше сегодня»[8]. Тяжелые времена пройдут, а мы останемся! Если кто не жил в наше время, пусть заранее закроют хавальник, не им о нашем времени рассуждать.

Я хочу сказать, что у тебя есть выбор. У меня его не было. Как бы я хотел прожить твою честную чистую жизнь. Но мне шанса такого не дали. Может, с тобой я могу начать все с нуля! Ты интересен всем. С тобой интересно. Тебе не интересно ни с кем. Ты хорошо мыслишь. К тебе грязь не пристает. В тебе есть что-то такое, о чем трудно говорить, не сбиваясь на высокие слова. Элементарная способность отличать хорошее от плохого. Поехали со мной. Это твой город. Он станет твоим. Он тебе подходит. Там даже волосы у девушек блестят на солнце по-другому. Ты во всем видишь вдохновение, а там одна улица, одно название чего стоят! Я, наконец, вернусь к своим рюмочным, задворкам, таксистским притонам с водкой.

– Предлагаешь махнуть в Питер?

– В Ленинград! В мой Ленинград! Твой дед оттуда. Он бросил все, поехал осваивать целину. А мы, его поросль, назад. Завтра на рассвете. На лодочной станции. Все устроено. Будем на новом старом месте строить новую старую жизнь.

– А мать?

– Заберем ее, когда с Роглаевым будет кончено. Женщины никогда меня не предавали. А вот мужики – много раз. Но без тебя мне и ее не надо. Извини, сын, но врать тебе не умею. Ты мне дороже всей моей жизни.

Эдик Часов молчит. Трудно на что-то решиться, когда одинаково ко всему равнодушен.

– Поздняк метаться, – продолжает уговаривать Юх, – тебе деваться некуда. Роглаев с тебя живого не слезет.

– Я объясню, что не при делах.

– Наивный чукотский мальчик. Так он тебе и поверил. Я яблоня, а ты мое яблоко. На роду написано. Другого не надо. Или ты с ней хочешь остаться? – кивает на меня. – Может, в милицию повезет устроиться.

Наконец Юх обращается ко мне и вполголоса, со зловещей вкрадчивостью и ледяным шипением, чеканя слова, с назидательными нотками упреждает:

– Значит так, мамзелька! Если хочешь папашку своего снова живым увидеть, вспоминай хорошенько, что тогда ночью покойничек наш Бактыбаев поделывал?

– То есть Большой живой? – восклицает Эдик Часов. – Ну ты и скотина!

Юх расплывается в улыбке, будто то был комплимент.

Я и до этого не собиралась с ними особо откровенничать, а при слове «покойничек» и вовсе отвернулась. В другой раз напугалась бы, но после приступа мною овладела такая отрешенность! Сродни безысходности! И сделать со мной в таком состоянии ничего нельзя. Отбоялась я их всех: и Эдика, и папашку его, и Роглаева с Бактыбаевым. Всех! В печенках у меня сидят. Хочу к бабушке! Хаятушка, забери меня отсюда!

– Она уже говорила, – отвечает за меня Эдик, чтобы тот окончательно не разозлился, – он слонялся возле Веры Волошиной.

– Это то, что я думаю? Тайник?

Все не угомонятся. Мало им смертей. Теперь вот тайник какой-то ищут.

– Вряд ли, – качает головой Эдик, – статуя – это отливка. Знаешь ведь, в форму заливается гипс, и он застывает. И все это потом покрывается эмалевой краской. Погоди! Татарка сказала, что он общался с Верой. Может, зарыл, как собака кость на черный день. Из серии: так не доставайся же ты никому.

– Предлагаешь с лопатой пойти туда и в ближайшем радиусе вскопать там все?

– Или другое, – соображает он, – если статуя – отливка, то кирпичный постамент полый.

Они переглянулись, и Юх, полный мрачного торжества, снова распоряжается мной:

– Значит так, мамзелька, – повторяет, – дуешь на этот ваш стадион, где собираются ваши вечно юные хроники, находишь там такую небольшую книжечку, типа записной.

– А как она передаст? – спрашивает Эдик, будто я уже согласилась. – Через меня?

– Нет, тебе в город больше нельзя. Роглаев уже чухнулся. Ничего передавать не надо. В этой книжечке всего две странички. Я дам тебе номер. – Он вынимает из кармана клочок бумаги и кладет в мою сумку. – Не потеряй. Через два часа, когда доберешься, позвонишь. И только с автомата. Вот жетон. И продиктуешь все данные, которые там имеются. В основном цифры. Их будет много, так что читай с листа внимательно, не перепутай. Представь, что контрошку годовую по алгебре пишешь, а итоговую оценку за нее поставлю тебе я, – хохмит он, – и без глупостей, пожалуйста. Иначе я твоей семейке, особенно папашке с брательником, двойку поставлю.

Я, полностью задавленная, киваю в знак согласия. И прошу меня на время оставить, чтобы одеться. Эдик Часов предлагает мне перекусить перед дорогой. Заодно осмотреть на предмет возможных ссадин и ран. Разумеется, я отказываюсь. Осмотреть… И сама на него больше не смотрю. После того, что произошло, наши пути разошлись. Навсегда. Он не станет мне больше помогать. И не будет заступаться. Отец, каким бы ни был, ему дороже. Я сравниваю его с ужасным токсичным цветком, каким-нибудь крестовником, с бьющимся сердцем убийцы, чью невинную душу занюхали, развратили, всыпав туда гадость.

А я постараюсь больше не думать о нем. Мало того, я постараюсь возненавидеть его. И плевать, что он не виноват, что он жертва обстоятельств, что он всего лишь сын своего отца. После того, как Эдик Часов позволил Юху угрожать мне, надо поскорее покончить с этим заданием и вычеркнуть парня из жизни.

Конечно, годы спустя жалею, что не попрощалась с ним тогда. Это ничего бы не дало. Но мне было бы легче вспоминать наше доброе прощание.

– Не огорчайся на меня, – охваченный жалостью ко мне, сердечно просит Эдик Часов, выходя провожать за калитку.

– Не огорчайся, – вяло усмехаюсь я, поджимаю запекшиеся губы, сажусь на велик и удаляюсь с глаз долой.

Когда тлеющая желтым горячим светом ровная копеечка с шипением провалилась за неясный дымный горизонт, я, на тихом взводе, с обостренным чувством справедливости, неудовлетворенными амбициями и хроническим недосыпом, приехала в Буре. И, бросив велосипед у калитки-вертушки, отправилась прямиком на стадион.

Там на лавках банчит бессменная гвардия Малого. Кто-то чеканит, отбивает носком обуви вязаный, набитый крупой мячик, время от времени демонстрируя разные финты, иногда подает другим с ноги. Парень, которого на днях провожают в армию, со старанием прилежного ученика прижимая струны, берет недавно выученные аккорды. Видимо, такие же наивные насоветовали ему, что с подобными навыками деды не станут его трогать. Сам Малой неподалеку на отдельной лавке, как всегда, выясняет отношения с Санни. Видимо, все пытает, допрашивает с пристрастием по поводу той записки.

Ни на кого не отвлекаюсь, ни с кем не здороваюсь. Некогда! На меня возложена ответственная миссия – я теперь спасаю жизни! И сразу принимаюсь за дело. Времени не так много. На Веру Волошину тоже не обращаю внимания. Обдирая руки, механически перебираю на ощупь кирпичи пьедестала. За шумом сбившегося дыхания и бьющейся крови в висках едва различаю, что за моей спиной постепенно стихают раскаты хохота, замолкает гитара. Только на дальнем фоне Малой и Санни продолжают свою свару. Видимо, на повестке дня все та же насущная тема: мужская ревность, женские измены.

– Татарка, ты чего? – допытывается кто-то. – Клад ищешь?

– Склад, – сосредоточенно соплю.

– Хорошее дело.

Наконец повезло: сзади один из кирпичей держится ненадежно, старательно расшатываю его. Самые любопытные отрывают задницы от скамеек и, подавляя смешки, обступают меня.

– Так не вытащишь, – советуют под руку, – надо чем-то острым.

Кто-то из сердобольных девчонок подает пилочку. Забываю поблагодарить.

Теперь даже ленивые, повскакав со своих мест, заворожено следят за моими действиями. Только Малой и Санни грызутся как подорванные.

Поддеваю острием пилочки кирпич и выхватываю его из цоколя двумя пальцами. Долго не решалась просунуть руку. А вдруг там земляные червяки или, чего хуже, огромная жаба? Но кто-то из парней собирается меня опередить, и я, по привычке зажмурившись, обмирая от страха, первой просовываю руку до локтя. Нашариваю что-то прямоугольное и вытаскиваю. Обычная такая старая, ничем не примечательная записная книжечка, которая в советское время продавалась в «Союзпечати» за 15 коп. На единственно сохранившихся двух листках простым карандашом записаны номера каких-то счетов.

– Ничего особенного, – заглядывают мне через плечо.

Кто-то пытается выхватить из рук, но я, проворная, не даюсь. Пацаны по очереди начинают лезть рукой в нишу, рыскать клад. А клад у меня. В конце XX века информация – клад.

Пользуясь тем, что про меня забыли, собираюсь идти к ДК самым коротким путем – через парк. Там телефон-автомат. Пробегаю мимо Малого и Санни. Их выяснения близятся к завершению, то есть к примирению. Ох как скучно у этих взрослых! Брат ловит меня за руку и пытается посадить на колени, но я вывернулась.

– Нажралась блатной травки, и все – нас уже нет? Где ночевала? В общагу звонили: там тебя тоже нет. Хаят всех на уши подняла. Завтра утренним рейсом прискачет.

Это он решил в перерывах между своими выяснениями поучить меня. Дескать, никто у меня не забалует. Повышает в глазах общественности свой авторитет. Ну так теперь я вам всем преподам урок! Уж не знаю, что меня дернуло задержаться с ними. Наверно, мне стало жаль Малого, которого из раза в раз оставляют в дураках. Или хотелось глянуть, как вертится ужом на сковородке Санни, которая, кстати, даже не кивнула мне в знак приветствия. Вдруг и мне пригодится! Ведь я тоже когда-нибудь начну встречаться с парнями? И буду морочить им головы. А что еще с ними делать, раз все они под одну гребенку, как Эдик Часов! Он, кстати, обещал, что когда вырасту, то стану круче всякой Соньки. Стану щукой и буду чистить пруд. Вот тогда они у меня попляшут!

– А вы что, помирились? Как быстро! – подкалываю. – Санни, ты смотри шею ему не прищеми, когда опять взбираться на голову будешь.

Санни недоуменно переводит на меня свой царственный взгляд.

Малой тоже не ожидал от меня такой прыти:

– Точно, нащипалась блатной травы и поднялась на дыбы.

– Что тебе, Малой, сказали? – продолжаю ядовито. – Что ни с каким Эдиком Часовым она не встречалась и не встречается? Это правда.

– Тогда с какого перепугу ты придумала эту записку? – сверкает Санни своими прекрасными очами. – Тебе внимания не хватает? Заведи себе парня, такого же на голову убитого, и устраивай ему! А в наши дела не лезь, а то я только пока добрая. Скажи спасибо Малому.

– А то что? – приподнимаю брови.

Все, кто слышит разговор, замолкают. И брату нечего сказать. Голова его вертится, как во время игры в пинг-понг: влево-вправо, влево-вправо… Чья подача? Кто отбивает?

– Взрослая стала? – сочувственно цокает язычком Санни. – Погнала по трубам? А бабушка тебе разрешила так со старшими разговаривать?

– Ну, допустим, разрешила? Дальше что? – Под веками защипало. Держись, тряпка!

– А вот думаю, сразу тебя загасить или поглядеть, как ты сама забьешься, пока буду говорить все, что о тебе думаю.

При этом делает в адрес Малого повелительный жест, дескать, помалкивай, когда он попытался загладить конфликт и увести меня. Но я и сама не пошла бы. Я бы упиралась ногами, цеплялась руками за землю, кусты, ветки, одежду, но с места бы не сдвинулась.

При всей моей ненависти обожаю Санни, но только это ничего не меняет. Готова и дальше ненавидеть ее за то, что никогда не стану такой же. Ведь она себя не переделает. Но сейчас на виду у всех, чтобы не уронить себя и вопрос престижа решить в свою пользу, мне кровь из носа надо ее загасить. Иначе не жить и не учиться мне больше в этом городе.

Санни напыщенно вздыхает, как бы разминается перед словесной атакой, дескать, ну вы же сами видите, как девчонка напрашивается, ее не угомонить, не образумить, не удержать, не оттащить от края. Бедненькая Сонька! Она еще не знает, что после общения с Юхом мне неведомы благородство и кротость. У меня приготовлена бомба. У меня в запасе целая пропасть для нее, и я, не моргнув глазом, с удовольствием спихну ее туда.

– Зарекалась встречаться с парнями, у которых младшие сестренки, – вещает тем временем Санни, нервно подергивая ножкой, – один геморрой с этими малолетками. Думала, с Малым вздохну спокойно. Ага! Объявилась ни с того ни с сего у Большого левая дочка – результат работы левого яичника. Воздух только испортила. Нарисовалась – не сотрешь. Ты же в зашоре вся, неадекватная, не умеешь общаться с людьми, не знаешь, когда разозлиться.

Вот и выясняется, что у Санни еще один дар. Не прилагая особых усилий, убивает словом. Мне нечего ей возразить. Это все правда. У меня закончились аргументы. Точнее, у меня их изначально не было. Если не считать интрижку с Роглаевым. Но это было давно и неправда. Поэтому… короче, не знаю, как у меня это получилось, но, в общем, дала я Санни ее законную затрещину. Хорошую такую, со смачным звуком! Рука моя сама на автомате выскочила и залепила по ее красивому злому лицу. Санни, девка боевая, тоже в долгу не осталась. Не посмотрела, что я младше. Словно подброшенная пружиной, кинулась на меня, и мы вцепились друг другу в волосы. Никогда не приходилось драться. Когда смотришь со стороны на кошек в спутанном визжащем клубке и клочья их шерсти летят в разные стороны, это дико смешно. А когда сама оказываешься внутри этого клубка, то хорошего, конечно, мало.

Все вокруг оживляются, у зевак рот до ушей. Но нас сразу растаскивают. Малой из-за нас, особенно из-за меня, готов сквозь землю провалиться. Ничего, переживет.

– Ни струя себе, Татарка жжет, – хихикает кто-то довольно. Видимо, одна из соперниц Санни в борьбе за непостоянное сердце Малого.

Я оглядываюсь и узнаю в толпе Альбину. Она счастлива. Она уже представляет себя в белом платье на свадьбе с Малым. Я, разумеется, буду у них свидетельницей.

– Да угомони ты свою кипешную Татарку! – властно приказывает Санни, приглаживая растрепанные волосы.

– Ты не обкурилась ли часом? С мозгами вообще дружишь? – кричит на меня брат.

Если бы не он, на этом все и закончилось бы. Еще один предатель! Но я хочу проучить обоих! Хочу вывести Санни на чистую воду.

– Какая положительная! Стыдит меня еще! Небось, еще и побожилась, когда тебе Часова предъявили, так? – беру щучку Санни на понт.

– Представь себе! И даже сейчас при всех готова поклясться. Малой дороже мне всего. Дороже моей гордости.

Щучка Санни, войдя в раж, теряет бдительность и проглатывает мою наживку. Никогда бы не подумала, что способна на такие финты. Какие резервы таятся! Значит, я умею манипулировать, создавать интриги, провоцировать. Быть мне щукой! Общение с Эдиком Часовым и его папашей не прошло даром.

– А с Роглаевым тоже готова побожиться? – беря пример с Юха, с удовольствием растягиваю слова. – Например, здоровьем родителей? Здоровьем отца?

Санни очень любит своих родителей. Особенно отца. У него скоро плановая операция. Санни растеряна. Ее словно ударили в подбородок, она откидывает голову. Ей впервые нечего сказать. Пауза нехорошо увеличивается. Малой ждет. Все ждут.

Наконец, в обессиливающем разочаровании она обводит всех затравленным взглядом, задерживается на Малом, будто он во всем виноват, и срывается вглубь парка.

– Давай-давай. По холодку, – злорадствует Альбина.

– Молодец, Татарка, сбила корону, – добавляет еще кто-то.

Многие остались довольны концертом. Ну как же, развенчала! Сбросила с постамента!

Оказывается, Санни многие здесь не любят. Для меня это открытие. За маской доброжелательности скрывались ревность и зависть. Вот так живешь и не знаешь, что кто-то тебя ненавидит. За то, какой ты есть, за то, что не обязан соотносить себя с другими. Но раньше Санни хотя бы уважали, потому попрекнуть было не в чем. А теперь дурная слава бросится вперед нее вприпрыжку. И Малой в конце концов кинет. Он не герой. Никто не герой. Даже Эдик Часов не герой, как оказалось. Сначала Малой будет хорохориться, но потом надоест накидывать платки на ротки. Куда лучше, чем с такими вот душевными перегрузками и растратами на нее. Так что пусть Санни пишет заяву на увольнение и валит в свои большие города, куда мечтает, благо Роглаев проспонсирует дальнейшую житуху-бытуху. Наверняка Санни, изначально девушка большого города, время от времени подумывала ворваться туда, победить, расставить по своим местам и затем затеряться. Но школьная синеглазая любовь по прозвищу Малой все это время удерживала.

Малой – за ней. Альбина – за ним:

– Лёшенька, Лешёнька…

Не оборачиваясь, он послал ее «на третий этаж». Она отпрянула. Тоже будто ударили. Долго стояла, а потом сквозь зубы прошипела: «Чтоб ты сдох!»

Я тем временем вспоминаю, что на мне тяжким грузом висит одно дело. Победным шагом отправляюсь в ту же сторону. Хотя впору лезть в петлю.

Выхожу через парк к заднему двору ДК. А возле мусорных баков наблюдаю эпичную сцену, достойную всех Люсиных сериалов. Роглаев стоит перед Санни на коленях и втирает ей: типа, люблю, шубу куплю. Ага, Кнуров и Огудалова чистой воды! Прибежала к нему плакаться, а он ей такой: поедемте на Парижскую выставку. Видно, что его признания, как дурная заезженная пластинка, давно не трогают ее. Никуда она не денется от своей школьной синеглазой любви по прозвищу Малой, которого, кстати, нигде не видно. Когда-то давно она любопытства ради приняла театральное обожание Роглаева за чистую монету, рассчитывая, что красота и молодость сойдут ей с рук, а вальяжность и ломливость не выйдут боком. На том и погорела. В Буре незамеченной и безнаказанной умненькая милиционерша все равно не останется, ведь у Роглаева, заливающегося соловьем, обезьянья ладонь.

Не то чтобы я подслушивала, но до меня доносятся душещипательные обрывки:

– …Ты пришла – и все у меня теперь есть. Все, о чем думаю и буду делать, все для тебя и с тобой. Для твоей и нашей общей жизни. Все было придумано для тебя, для твоего долгожданного прихода, с которым вдохнули через светлые занавески еще один запас целой жизни. А потом ты исчезла – и выкачали тот воздух, и солнечный свет свернулся клубочком и выскочил из окна через грязные занавески. Пространство после тебя и без тебя уже непривычное, неправильное, остывшее, в нем долго думаешь и приходишь в себя. Люди, которые тогда заняли твое место, глупые, навязчивые. Они спокойно дышали твоим воздухом, не стыдясь, безнаказанно присваивали, занимали твое пространство…

Интересно, доживу я до того, чтобы мне когда-нибудь так признавались?

Перед ДК стоит телефон-автомат. По счастью, не занят. Сегодня пятница: в холле ДК толпится народ, полным ходом настраивают аппаратуру с цветомузыкой, проверяют громкость динамиков. Нашариваю жетон. Набираю по бумажке номер.

– Все путем, Татарочка? – с ехидцей осведомляется голос Юха.

Я в знак протеста усиленно молчу.

– Алло! – требует он.

– К делу! – теряю с ним терпение.

– Ух ты какая!

Диктую цифры старательно, последовательно, не пропуская ни одной.

Крупную наличку сроду не держала в руках и карточкой ни разу еще не пользовалась. Короче, мало что понимаю в этом. Но, кажется, диктую номера банковских счетов. Напротив каждого – заглавные буквы А, Ч, П и т. д.

В конце спрашиваю:

– Папа вернется?

– А кто его знает, – смеется на том конце провода Юх, – они ж тогда разбежались от меня в разные стороны. Бактыбаева я догнал. А второго, папашу твоего, не успел. Поди, забурился куда-нибудь. На хате у очередной своей любовницы шары залил и сидит, пережидает, когда все утихнет. Походу, из всех нас он один останется. Как я и говорил, возьмет на себя все наши общие грехи. Потому что Роглаев тоже не жилец…

Я хотела спросить, почему Роглаев больше не жилец, но в трубке тут же щелкнуло, раздались короткие гудки.

Все. Закончились мои приключения. Надо скорее валить в общагу, пока не закрыли. После 23:00 не пускают. Ну то есть пускают, но потом воспиталкам докладную пишут, а они вой поднимают. Одна из них, Ирина Константиновна (Скотиновна), исполняет роль злого полицейского, а вторая, Ольга Родионовна (Ради Оного), – доброго. Но обе одинаково стучат Куму (коменданту и Хаят).

Вешаю трубку и медленно разворачиваюсь к ДК. К припаркованному у входа автомобилю, тому самому, с остановки (до сих пор в марках не разбираюсь), направляются Роглаев и… Кто бы мог подумать! Уломал-таки! Как драгоценный трофей, ведет Санни, будто из пены морской, с подмоченной репутацией, мимо обалдевших зевак, по-хозяйски положив свою лапу на ее талию. Бредет она с обретенной гордостью жертвы, которая смирилась с собственной участью, больше ничего не доказывает и не просит. Пустилась, значит, во все тяжкие. Назло всем. Дело сделано, маски сорваны, а сделанного, как известно, назад не воротишь, слово не воробей и так далее. Мы пока еще не в том возрасте, чтобы идти на компромиссы. Мы думаем, что у нас еще все впереди. И столько еще возможностей стать счастливыми. И столько возможностей все исправить.

Но пока лично я не желаю отказываться от ненависти, опустошающей до отрешенности. Без этого снова окажусь слабой, безжизненной. Да, я злая! А кто добрый? Они? Эти бандиты? «Подставь вторую щеку», – говорят лицемерные ничтожные люди. Добренькие и выдержанные, пока дело их не коснулось. Шекспир целую трагедию написал, пока размышлял над этим вопросом, а у этих обывателей вон как все просто – простить! Ну не могу я спокойно читать Ефрема Сирина! На что им сдалось мое заступление? Эти люди себя не обидят. Они и так упитанные, довольные. Все у них есть, все им нравится, все им прибавится… Нет, не прибавится им. Потому что им всего мало! Нет, все же месть – это добродетель. Врагов надо любить, потому не жалеть их, а учить и наказывать. Чтоб неповадно было. Не с миром, но с мечом! Это их мир. Пустой мир. Зачем же Ты спустил меня сюда, Господи, смертную, обездоленную, ничем не снарядив, не вооружив? Как защищаться? Видимо, я из тех, кому на роду написано маяться и каяться. Я из тех, кто на следующий день после получения прав задавит ребенка или, работая врачом, совершит роковую, смертельную для пациента ошибку. За что ругаю свою мать? За то же, чего сама боюсь.

Боюсь, не боюсь… После Юха я на многое закрыла глаза. Мне на многое плевать. Запросто подхожу к Роглаеву, когда он галантно распахивает перед Санни дверцу и усаживает ее на переднее сиденье.

– Юх просил вам передать привет.

Роглаева, наверное, впервые в жизни застали врасплох. Он даже забывает на время про свою Санни. А та опасливо косится в мою сторону, не сболтну ли опять чего лишнего? Пытается отвлечь его, торопит. Но он, нахмурившись, отмахивается от нее, как от назойливой мухи, дескать, не до тебя сейчас. Это льстит моему самолюбию. 2:0 в мою пользу. Умыла Соньку. Все внимание влюбленного в нее Роглаева переключается на меня! Сверлит меня напористым взглядом:

– Ты кто? – Отводит в сторону, подальше от посторонних глаз и ушей.

Санни встревоженно следит за нами.

– Я дочка Большого, но если бы моя мать клювом не щелкала, то могла бы оказаться дочкой Бактыбаева, – припоминаю его пьяные слова, – но Бактыбаева больше нет. Юх с ним расквитался. Значит, хорошо, что клювом прощелкала, а то осталась бы сиротой.

Роглаев в еще большем недоумении. Откуда все это знаю? Кто меня подослал? И правда ли, что я дочка его подельника, предателя всех друзей, Большого? Уставился на меня. Не узнает. Ничего не понимает. А мне приятно. Вхожу во вкус. Нет ничего лучше, чем удивлять взрослых, которых трудно удивить.

– Девочка, а где ты видела Юха? – осторожно выясняет, придя в себя.

– Там его уже нет. Он сваливает из города.

– Но это вряд ли, – кривится, – его ж на розыск подали. И посты не проскочить.

– А он не по суше и не по воздуху смыливается.

– А как же тогда? – совсем как ребенок спрашивает у меня великий и ужасный Роглаев.

– «Кама» – хороший велик, – говорю ему и отдаю записную книжку.

Лицо его проясняется, он весь подбирается, мигом вытаскивает портмоне, оттуда достает зелененькую купюру и вкладывает в мою холодную грязную ладонь. И напоследок говорит:

– С твоим отцом все в порядке. – И срывается с места.

Еще бы не было в порядке! Большому все в жилу! Меня больше другое занимает: я впервые держу в руке доллар. Сколько нынче у нас доллар по курсу? Тридцать сребреников?

Долго разглядываю американского президента. Странно, ладонь не обжигает. Не задымилась. Ладно, потом разберусь. Кладу деньги в сумочку и, понуро свесив голову, тащусь в общагу. Спать! Но не тут-то было! Следом за иномаркой Роглаева срывается «девятка» Малого. Чуть меня не сбил. Звук воспаленного мотора наконец вдалеке исчезает.

Далась вам эта всеобщая Сонька! Ну и поделом вам всем. Хотите голову друг другу морочить – ради бога! А я свое слово сказала! И даже напишу. Откалываю отваливающийся от стены ДК кусок штукатурки и пишу на асфальте: «САННИ – ПРОСТИТу…»

Не успеваю дописать. Охранники спугивают. Даю стрекача. Хватит с меня на сегодня приключений. Хватит шевелить ложноножками. Буду сидеть ниже травы, тише воды, пока не вырасту в щучку. А потом уж можно будет рассекать по жизни. Сейчас дойду до общаги, приму долгожданный душ, постирушки устрою. И, засыпая, буду в кровати додумывать на грязно-розовых обоях мордочки разных собак, хорошенькие головки героинь зарубежных романов… Ведь скоро лишусь и этой, кроме чтения, единственной отдушины в комнате: создавать на стенах свидетелей моей внутренней жизни, своеобразных собеседников, кому можно адресовать вечные страхи, маленькие победы, выученные уроки. Грядет косметический ремонт перед аттестацией. И новые обои с четким геометрическим рисунком вряд ли разделят эту отвлекающую сознание забаву. Раньше боялась этого ремонта как огня, потому что всю тяжесть (расходы, выполнение, пропуски) соседки-старшекурсницы должны были взвалить на мои безвольные, безотказные плечи. Но теперь все будет по-другому! Не дамся им! Всегда возвращается не тот, кто уходил. Никогда нельзя вернуться прежним. И с каждым днем меня, провинциальную сироту с книжкой, будет задвигать в лесную чащу от самой себя все дальше и дальше. Мимо одинаковых пней и пения незнакомых птиц, которые тоже пока знают про то, что не ценится, но чем дышится. Все меркнет перед концом и краем. Ничего не прощает, все забывает, все останавливает…

Ой, а про велик-то возле калитки забыла! Хочу вернуться, но тут меня в уши толкнул оглушительный взрывной удар. Под ногами будто содрогнулась земля. Где-то в домах с дребезгом посыпались стекла. Это со стороны площади, рядом с моей общагой и папиной работой. Неужели на воздух взлетело одно из зданий? Было бы неплохо. В случае с общагой – не придется делать косметический ремонт. А что касается отделения, где обитает мелкая нечисть в серых кителях, то им давно уже пора гореть в аду.

В глубоком детстве это двухэтажное здание было средоточием моей жизни. Раз в год меня привозили в Буре, подводили к крыльцу и на солнцепеке дожидались окончания папиной утренней оперативки. Из-за обитых дерматином дверей доносились звуки пишущей машинки, начальственные окрики, телефонные звонки… Пахло сыростью и грязной тряпкой, которую уборщица возила по бетонному полу.

Наконец, папа, молодой и усатый, в очках-авиаторах, с наплечной кобурой (до сих пор любит американские боевики), спускался к нам, брал меня на руки, чуть косясь с опаской на сухопарую и в черном Хаят. Но счастье это недолгое. Меня опускали на землю, смотрели на часы «Амфибия», напоминали, чтоб хорошо училась и слушалась старших. И все! Мы с Хаят несолоно хлебавши ехали назад.

Но потом и это прекратилось. И когда в американских боевиках появлялся похожий дяденька в тех же самых усах-очках-кобуре, я припадала к экрану и кричала, что это мой папа. Хаят начинала плакать и ругаться. Это все, что осталось мне от него из того детства. А нужно ли еще что-то, если детство заканчивается? Хватит напрашиваться, навязываться. Разбитую чашку не склеить, как говорят в Люсиных сериалах, когда герои подают на развод. Дорога воспоминаний ведет к самому себе. Интересно, часто ли Большой наведывается по тем злополучным тропкам? Или он, как сказала про него Люся, никого не любит, никто ему не нужен? Вон Юх, каким бы гадом ни был, за Эдика своего порвет. И наоборот. А Большой? Он порвет? Или опять «в командировку» свалит?

Малой всего этого не знает и не ценит. Малой копается только в настоящем. В одну кучу с отвращением кидает свои обязанности, чужую правоту и пресность будней, в другую – бережно складывает новизну, остроту ощущений. Он в отделении пока незначительная жизнерадостная натура, которую никто не угнетает. И в то же время Малой – единственный показатель качества прожитой Большим жизни. Сын – главное его вложение.

В небо валит клубящимся столбом плотный черный дым. Перестаю мечтать о вселенском зле и, предчувствуя что-то ужасное, тороплюсь к месту происшествия. Пустая улица вмиг наполняется всполошенными людьми, и они общим потоком стекаются к площади. Там за плотной людской стеной едва можно что-то рассмотреть. Большое пламя озаряет сумрачные лица собравшихся. Порывы ветра опаляют жаром и обдают гарью эти лица, и тогда кто закрывается руками, а кто отворачивается. Но до конца оторваться от этого зрелища невозможно. Все как один уставились на груду горящего штампованного железа.

– Авария? – выясняет кто-то в толпе. – Ездят как ненормальные!

– Нет, взорвали! Роглаева взорвали! – восклицает другой. Непонятно, то ли от радости, то ли от ужаса.

– И вторую машину тоже зацепило, – добавляют равнодушно.

«Роглаев больше не жилец», – вспоминаю пророчество из телефонной трубки.

– Вторая машина – «девятка» вишневая? – упавшим голосом спрашиваю я.

Меня никто не слышит. Но отвечает кто-то еще, не зная, что отвечает.

– Вторая – сына начальника ОВД.

– Так ему и надо, этому Большому.

– Да что вы такое говорите!

– А когда чужих детей он избивал, пытал, закрывал ни за что ни про что!

– Сына жалко, отца – нет…

…Проходя под открытыми окнами зала, слышу Люсин телефонный разговор. Судя по тону и характерным выражениям, снова общается с Хаят. Да, после моего исчезновения более чем на сутки теперь Люсин черед бросаться к трубке и жаловаться, что внучка портится, как мороженое, лекарства не пьет, нужно переводить на заочное, забирать ее домой, а про отца забыть. Хаят в долгу не остается – обещает приехать и навалять обеим.

– …А думаешь, мне нравится ее терпеть, да? А я не виновата. Вот ты приезжай за ней. Надоели вы мне обе. Я сколько вожусь с ней! Хоть одна благодарность? Где? Нету! Высеки, сама ее секай. Я кладу руки. Все. Кладу трубку. Сколько можно надо мной издеваться? У меня ноги, давление. А я при чем? Вы нам такую подсунули! Пусть катится, не держим. Мы перед ней и так и эдак. Думали, хорошая девочка выросла. Вы разве хорошую воспитаете? Все плохое от вас. От нас ничего не досталось. Да вы у нас все соки выжали. С нас никаких обязательств за такую подкинутую. Мы ответственности не несем. Кабы она хорошей девочкой была… А она не слушает, бегает только по ночам. Воду мою для поливки тратит. Нельзя ей с людьми. Вам обеим надо в лесу жить, чтоб никого не смущать и не рожать без мужа. Ладно, ты старуха, а с ней никто не уживется. Мать свою переплюнет. А ты сына моего не трогай. Как только терплю вас? Тьфу, да чтоб ты сдохла! Ты мне тоже много чего наобещала. Я этими делами давно уже не занимаюсь. Подумаешь, один раз на картах погадала. И все, и начались разговоры. Я честная женщина. Мне твоей внучки не хватало. У меня Герка вчера вешался. Завтра будем думать, что с ним делать. Может, в психушку от греха подальше закрыть…

На диване укрытый одеялом спит дядя Герман. Рядом на тумбочке лекарства. Никогда такого не было. Это все равно что пустить на кровать блохастого дворового Тумана.

– …Из-за чужих бабенок, из-за чужих детей все бросил, все разлюбил, все сломал себе. «Зато мать помучаю напоследок, сведу ее в могилу». Да без меня никому он не сдался. Вчера как приперся от своих… родственников, так и залег. Сначала шумел-шумел. На меня, как всегда, наговаривал. Мы ж плохие – пить не даем, а тама, видать, наливают…

Увидела меня на пороге:

– Явилась не запылилась твоя драгоценная, – тут же сообщает в телефон. – Вы ли это?

– Что вылить? – не поняла я.

– Вроде не пьяная. А ну, дыхни! На, общайся с ненормальной! – протягивает трубку.

Сил нет на общение с Хаят, но она, к удивлению, не собирается пока выносить мне мозг. Так и говорит:

– Я тебе потом голову намылю, – обещает бабушка. – Жива? Здорова? И слава богу! Я тебе другое хотела сказать. Я с матерью виделась. Письмо там тебе лежит. Люся передаст. Да смотри, проверь, чтоб нераспечатанное, а то она любит свой нос в чужие дела совать…

Пока они продолжают лаяться друг с другом, иду в спальню. На комоде письмо. Название адресата состоит из аббревиатур и цифр, отряд такой-то. Всегда было не по себе от этих аббревиатур и цифр, отряда такого-то. Неужели не понимает? Неужели так и не прекратит писать мне? Ведь я никогда ей не отвечаю. У других детей, моих соседок, родители пишут из нормальных населенных пунктов с нормальными названиями улиц (Ленина, Гагарина, Первых Строителей, Социалистическая…). Одна я всю жизнь отличаюсь от всех в худшую сторону.

Пробегаюсь глазами по тексту. Мама, как правило, из своего «заточения» пишет одно и то же. Начинает за здравие, а заканчивает за упокой. Мне заранее известно содержание. Уже неинтересно. Давно неинтересно. Бросаю письмо и начинаю собирать свои нехитрые пожитки. В общаге остались лишь учебники, посуда и консервы.

Молодая Мама, вернее, Мама в молодости – моя религия. Нынешняя Мама с проседью и прокуренным голосом – жизнь после смерти без воскрешения. На фото по ее потухшему умному взгляду читаются известные слова Экклезиаста. Она уже наигралась в жизнь и многое поняла. К примеру, достаточно просто наблюдать за этой самой жизнью, никого не подпуская к себе, и радоваться малому. Она вроде как напрасно обнадежила верившего в чудо ребенка, который продолжает по инерции вести службу в своих сказочных снах-литургиях и вспоминать за нее ее же эффектное прошлое. Но постепенно начинаю сомневаться в этой истории, хотя Мама продолжает оставаться для меня пушистым ароматным облаком, волею обстоятельств зацепившимся за куст черной смородины в саду судьбы-злодейки бабы Люси, оставившей ей небо в клеточку и казенную одежду…

– Ты погляди на нее, что творит злыдня! – пугается Люся моих сборов. – Учиться не хочет и куда-то ведь собралась. Домой-то хоть едешь? И правильно, что ты не заслужила такого папку. Иди, едь обратно. Не нужна нам такая. На шее месяц сидела! Тут помогаешь с учебой, с продуктами, а она поела, поучилась, ноги об нас вытерла и дальше пошла по жизни, как первая ваша. Вся в мать! Такая же стерва и дармоедка. А ты не учи меня! И не угрожай, – снова набирает она Хаят, – пусть катится, пусть выметается. Хамка! Хамки вы обе. Ночей мне спокойных не давала. Все! Теперь, если не учится, пойдет замуж со всеми подряд. У вас это так называется! Только не здесь. Не в Буре! Пусть не позорит наши седые головы. Я старая больная женщина. Пусть у вас там задом крутит. Только кто позарится? Вся больная, ума нет, внешность тоже, честно говоря, не особо. Не в нас, не в нас. У нас все красивенькие, умненькие. Дрянь, говорю, ваша порода… А я всегда смелая, приедешь за ней, так то же скажу. Я молчать больше не буду. Надоела мне твоя девка! Нет, не искала повод. Я всегда ее терпела! Да, хочу, чтобы вы никогда больше не приезжали. Знать вас не можем. Этот тоже Герка! Представляешь, вешался! Скотина слабовольная… Почему из-за меня? Я, наоборот, ремни прятала все. Я больше всех переживаю. Они меня в могилу сведут. Не трогайте меня, не трожь, говорю, меня. Ты злая! Не приезжай. Чего еще надо? За этой у меня сил нет смотреть. Я мою руки. Мне такая девка не нужна. С ума уже от своей молодости сошла. Думает, всегда будет цвести и пахнуть. Не знаю и знать не хочу. Устала, умереть хочу. А что, я не человек, что ли? Тоже жалко себя. Я такой, как она, не была. Я дома сидела. Порядочной была. А она портится…

В дверях, с полным рюкзаком за спиной, напоследок говорю ей:

– Линию не занимайте. Должны позвонить. Кое-что сообщат. – И, не дожидаясь ответа, выхожу.

В последний раз осматриваю двор. Туман спит. Черной курицы не видно. Интересно, принесли ли ее в жертву женскому счастью Альбины?

Люся дура дурой, но послушалась меня. Уже когда под окнами проходила, раздался страшный душераздирающий вопль! От него еще больше сделалось не по себе. Ускоряюсь.

А куда, собственно? Трамваи уже не ходят. В общагу уже не пустят. К Хаят не поеду. И на Инзу не поеду. На Инзе вечным укором надпись на асфальте «САННИ – ПРОСТИТу…».

Где, интересно, находится лодочная станция?..

Прокручиваю в голове слова мудрого Эдика Часова (тогда на тарзанке успела поделиться своей обидой на родителей):

– …Это твое виртуальное состояние… Сейчас которое есть, и ты его видишь – реальное. Твоя жизнь предполагает переходы из одного в другое, и тогда в момент Абсолюта появляется что-то новое, но оно очень похоже на тебя первую. Это само движение жизни. Твои желания, мечты и дети – движение тебя, продолжение тебя, твоей мамы, бабушки. Потому что генный материал один, как электрон, который оказывается электроном, но передвинувшимся в новое место. Все имеет причину, все имеет следствие. Чем меньше таких переходов, тем хуже для вида существования. Прерывание – исчезновение. То, что мешает возобновлению рода человеческого, безнравственно, потому что противоречит физике, природе. Смысл жизни в самом существовании. Прелюбодеяние, суицид, праздность, брошенные дети – все это аморально. И десять наших аксиом для сохранения численности популяции – это напоминания о законах сохранения в материальном мире. Хотите вечной жизни, бессмертия, не прерывайте, передавайте и умирайте, потому что все равно останетесь. «Истинно, истинно говорю вам, что ежели пшеничное зерно, упавшее в землю, не умрет, то одно останется, а ежели умрет, то принесет много плода»… Потом включается механизм старения, гибели. Тебе говорят, что это кризис среднего возраста, но ты знаешь, что пора уступать экологическую нишу молодым. Перед новым поколением жизнь родителей ничего не стоит. Родители выступают только звеном в сохранении потомства. Паучиха «черная вдова» ложится в гнездо, где ее съедают новорожденные паучата. В привычном понимании живем ведь один раз, а все равно чего-то боимся, много тратимся на разговоры, а жизнь до ужаса проста. Биологический процесс. И плевать на собственные представления о себе любимом. Так что живи и радуйся, пока живется и радуется, потому что дальше – ничего. Страсти разрушают. Смерть неизбежна. Бесполезно чего-то бояться, о чем-то переживать. Думаешь, тебе одной выкроят какое-то особое откровение? У всех нас, глупых и умных, бедных и богатых, удел тот же: тело, оставленное душой, сделается добычей червей и тления, и, наконец, весь состав твой превратится в горсть праха…

Слова из недавнего прошлого прерывает оклик из настоящего. Нехотя оборачиваюсь на голос. За мной еле поспевает дядя Гера. В пижамке и босой, трогательный и жалкий. Слабый еще после своего «случая».

– Там это, Люська зовет. С Малым беда! Батя сейчас твой приедет. – Запыхался весь.

– Знаю. Только я тут при чем? Сразу всем понадобилась? Теперь, значит, можно занимать экологическую нишу по праву крови? Теперь заслужила?

Дядя Гера непонимающе заморгал на меня.

– Смысл туда переться? – объясняю ему.

Я думала, он единственный, кто поймет и поддержит меня сейчас, но он вдруг вцепился в мои плечи (откуда силы взялись?) и легонько потряс, как тряпичную куклу:

– Ты че, малая, прикалываешься? Снегурка! Никакого смысла здесь нет. Просто, когда в семье случается беда, все собираются, чтобы помочь и поддержать друг друга. И когда радость – тоже. Для этого родня и нужна…

Все ты правильно говоришь, Герочка. Все верно. Только как же я теперь вернусь к ним ко всем? Как я буду знакомиться с отцом, который, оказывается, тут на днях накидывал удавку на живого человека, пусть и не самого хорошего. Как буду утешать старую больную женщину, чьего внука (вместе с его девушкой) час назад невольно отправила на тот свет? Как буду дочитывать покаянное, насквозь лживое письмо матери, которой настолько на меня класть, что не в состоянии даже ради меня взяться за ум.

От присутствия дяди Геры и его слов меня все же накрывает накопленными страхом и болью. Запоздалое чувство раскаяния, жалости, неизвестности – все разом настигает меня. Боженька, что же мне делать? Что же мне с собой делать? Один Ты у меня остался, подскажи. Столько людей вокруг, а подсказать некому. Впереди темнота. Как выражаются грамотные люди, жизненная перспектива сузилась. А я говорю, что у нас в Буре экономят на уличном электричестве.

– Мадмуазель! – воскликнул он. – Ваш батюшка просит вас к себе. У нас большое несчастье. Господин Фредерик дрался на дуэли; он получил удар шпагой в лоб, и врачи отчаялись его спасти; вы едва успеете проститься с ним, он уже без памяти.

– Бедный молодой человек! – громко произнес Вотрен. – Как это можно заводить ссоры, имея тридцать тысяч годового дохода? Положительно, молодежь не умеет вести себя.

– Милостивый государь! – окликнул его Эжен.

– В чем дело, взрослый ребенок? Разве дуэли происходят в Париже не каждый день? – спросил Вотрен, невозмутимо допивая кофе, в то время как Мишоно, не отрывая глаз, глядела на него с таким вниманием, что ошеломившее всех событие прошло мимо нее.

– Викторина, я поеду с вами, – сказала г-жа Кутюр.

И обе они помчались в дом Тайфера, даже не надев шляп и шалей.

Перед уходом Викторина со слезами на глазах посмотрела на Эжена таким взглядом, который словно говорил: «Не думала я, что за наше счастье я заплачу слезами!»[9]

Последний вещий сон Татарки

Эдик Часов был сыном своего отца. Оба производили на людей сильное впечатление. Но теперь, оставив всех, они плыли по реке тихой, протяжной, как само прощание со старой жизнью, которая плавно отпускает. И ни о чем больше не думается. И грести нет необходимости: за веслом – Капитан, как никогда взбудораженный, с неровным взглядом.

Наконец Капитан заводит их в одну из проток. Долго сквозь заросли склонившихся ив маленькая одновесельная лодка пробирается к заливу. Юх чертыхается: так мудрено спрятать речную яхту с безалаберной командой. То и дело поглядывает на Эдика Часова. Тот весь в себе. Юху не по себе от предположения, что сын его думает о той девчонке, татарской дочке Большого. Но он ошибался: Эдик Часов думал о матери.

– Эдик, забей, тебе это не идет! – советует парню. – Человеческую пену в котле жизни надо смело снимать шумовкой. Кто счастлив, тот и прав. Каждый переживает свой страх, свой бунт. Я уже свое пережил. Ты не представляешь, как это здорово, когда все получается только потому, что очень сильно хочется и приложил для этого все силы. Надо делать то, что хочется, что дается легко, и делать это в полную силу. Жить с ощущением всевозможности! Не зацикливайся на чем-то одном, не кисни, не сходи с ума. Зависнешь, застрянешь, пути назад не будет. Заест тебя эта дурная тема, и не выберешься…

Эдик Часов молчит. Капитан, глядя на обоих, посмеивается.

Прямо по носу лодки блеснула чистая полоса воды. Белая дизельная яхта речного класса «Лилия», названная бывшим хозяином Бактыбаевым в честь одной любимой, но канувшей в Лету женщины. Вахтенный матрос сбрасывает с высокого борта трап. Юх подхватывает его, зная, как сыну непривычно подниматься по узким перекладинам без перил. За Эдиком Часовым следует Капитан. Оказавшись на прочной поверхности, он одной рукой облокотился о невысокий бортик яхты, а другую руку засунул в карман светлых брюк. И встал позади Эдика Часова.

– А ты слышал уже про Роглаева? – кричит он сверху Юху.

– Туда ему и дорога, – злорадствует Юх.

– А про Большого слышал?

– А с ним-то что не так? Нет, не слышал.

– И не услышишь, – отвечает Капитан.

И тут же короткая автоматная очередь нарушает благоговейную рассветную тишину озерца. Юх навзничь опрокидывается на дно лодки. Моторист, давший очередь, скрывается. Обезумевший Эдик поворачивается, но Капитан, вытащив из кармана финку, делает резкий выпад ему навстречу и с ненасытной жестокостью ударяет в живот.

– Пацан ты пригожий, с тебя бы картины писать. Девкам маета с тобой, – говорит Капитан, склонившись над его лицом. – А вот с папашей не повезло. Всех наших друзей перевел зазря. Никого не оставил. Не умеет дружить. От Большого привет. – Он застревает взглядом на его левой руке. – Ага, еще и часы умыкнул, мой подарок Большому. – Сдирает их и перекидывает парня через бортик в лодку, прямо на бездыханное тело Юха.

Раненый Эдик Часов делает попытку приподняться, но подбежавший моторист добивает его из автомата. Капитан, гадливо сплевывая, повернувшись к полураскрытой двери рубки с притихшим рулевым, командует усталым и довольным голосом: «Поехали!» – и отправляется в каюту. Там под стеклом потолочного плафона сидит Большой. Протягивает ему часы.

– Когда ж я успел их посеять? – удивляется Большой, прикладывая циферблат к уху.

Из рубки звучит команда поднять якорь. Затарахтел мотор. Из выхлопной трубы показался синеватый дымок. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, яхта снова ныряет в протоку.

Примечания

1

Цитата из песни «Он не знает ничего» группы «Краски».

2

Оноре де Бальзак «Отец Горио». (Здесь и далее цитаты из книг Бальзака приводятся по переводу Евгения Корша.)

3

Оноре де Бальзак «Отец Горио».

4

Цитата из песни «Хали-гали, паратрупер» группы «Леприконсы».

5

Оноре де Бальзак «Отец Горио».

6

Неточная цитата из произведения Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра» (перевод Юлия Антоновского).

7

2 Цитаты из произведения Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра» (перевод Юлия Антоновского).

8

Цитата из произведения Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра» (перевод Юлия Антоновского).

9

Оноре де Бальзак «Отец Горио».

Content

Эльза Гильдина
Коза торопится в лес

Житие мое

Возвращение блудного Геры

Пищевой

«Кама»

Тайный секрет

Вера Волошина forever!

После выписки

Детективное агентство «У Леси поехала кукушка»

Сон Татарки

Татарка на тарзанке

Спецзадание

Последний вещий сон Татарки

Примечания