Розовый кокон

Следствие ведёт Рязанцева

Елена Касаткина

Этот город сам себе сумрак. Здесь вчера распяли Иуду.

В. Сатурин

Бог посмотрит, дьявол усмехнётся.

Пролог

Это просто какой-то конвейер историй, судеб, лиц. Историй тяжёлых, судеб трагических, лиц разных. Каким может быть лицо мужчины, на глазах у которого сгорела вся семья? Вся — это жена, сын и дочь с семьями и внуками до года. Мозг не выдержал. А у кого выдержит? И тело тоже. Отказали ноги. Сидит теперь в коляске.

Лицо сумасшедшего — он насмотрелся. Уже сам может ставить диагноз ненормальности. Глаза, мимика, взгляд, упирающийся в стену, которой нет. Но это после таблеток, а до… До — лучше не видеть, не заглядывать.

Погорелец был единственный, кого ему было жаль. Крепкий мужик, мог бы ещё жить и жить. В смысле нормальной жизни. Он и будет жить. Долго и несчастливо. Хотя для него может так лучше. Ведь там, за гранью, другая жизнь. И та, другая, возможно, как раз и есть нормальная. А эта…

Он поставил коляску в тень под дерево и вернулся за старухой. Вот уж кого не жаль, так эту бабку. По его мнению, Проня Прокоповна Серкова своё отжила. Восемьдесят с хвостиком — дай бог каждому. Сюда попала со сломанной в двух местах ногой. Врачи «ремонтировать» не стали. Сказали: «пусть лежит». И всё. Она и лежала. А у неё боли. Такие, что хоть на стенку лезь. Кололи обезболивающие. Много. От них ей везде тараканы мерещились и кузнечики. Когда он её на простыне в ванную затаскивал, она визжала и махала руками, отгоняя от себя стаи насекомых. Противно визжала, по-старчески, словно лягушка квакала. Может ей болото мерещилось. Хаотично размахивая костяшками, Проня Прокоповна попадала ему по лицу. Больно. Он сжимал зубы, борясь с желанием утопить её тут же в ванной, чтоб и сама не мучилась и других не обременяла.

Были и особо буйные. Но с теми проще. Накачают транквилизаторами, и они лежат трупами, привязанные к кровати. Спокойные, мирные. Если не знать их историй.

Были и те, что спокойные, и мирные, и совершенно небуйные, даже наоборот, милые и вежливые без всяких транквилизаторов. Как, например, Виктор Иванович Нестеров. На вид мужичок с ноготок, вполне приличный себе интеллигент. Вырубил топором соседей, спрятал всё в холодильник, предварительно расчленив, и питался этим. Долго, медленно, растягивая удовольствие. А посмотришь — обычный, вполне себе нормальный человек. Без заскоков. И поговорить может с тобой о чём-нибудь умном. Но об умном с ним неинтересно. Интересно о том, как это…

— А что? Зато деньги на еду тратить не надо, — говорит не спеша, с ухмылкой. Так же наверно и убивал, и разделывал, и ел. Так же медленно, не спеша, тщательно пережёвывая и ухмыляясь. И кто бы мог подумать? Причина — банальный соседский конфликт из-за забора.

Таких не один экземпляр. И всё как у всех ровно — родился, рос, детсад, школа, университет. Примерный везде и во всём. Травм не было. Ни физических, ни психологических. Где и когда что-то пошло не так?

Страшно с такими. Страшно не оттого, что они и тебя могут съесть, нет. За полгода практики он научился с ними обращаться и даже находить общий язык. Страшно от того, что долго находясь среди них, перестаёшь понимать, где грань нормального. И в чём она.

Он читал их дела, диагнозы, назначения, динамику заболевания и лечения. Старался делать выводы, тогда ещё смутно представляя, зачем ему это. Где и когда полученные знания пригодятся и сыграют решающую роль в его жизни.

Ничто не происходит просто так. То, что поначалу кажется бессмысленным, неожиданно может открыть новые горизонты возможностей. Оказаться определяющим и судьбоносным. Надо только последовательно и чётко двигаться в выбранном направлении, улавливая и впитывая всю подбрасываемую тебе информацию. Переваривая, осмысливая и делая выводы. Это так интересно. Раньше он думал, что открытие — это внезапное озарение, но нет, он ошибался. Это планомерное осмысливание всего, что происходит, тех законов, по которым развивается жизнь. И в первую очередь, твоя собственная. Кто-то сверху ведёт, подсказывает, направляет. Что требуется от тебя? Быть внимательным и вдумчивым. История с Флемингом, забывшим помыть чашку Петри, лишь доказывает его вывод — ничто не случайно, всё закономерно. Может и ему удастся изобрести свой пенициллин. Своё лекарство нормальности.

Часть первая

Глава первая

Ключ проблемы. Так говорят, когда не могут понять суть происходящего, не знают, как выйти из трудного положения. А он знает!

Или вот ещё — к любому можно найти подход. К каждому есть свой ключ. Есть в этом что-то криминальное, вроде как из лексикона домушника-медвежатника, но на деле это правильно. Ключ можно подобрать к любой двери. Просто не все знают как. А он знает!

Знает и применяет эти знания. И у него получается. Опыт — великое дело! А опыт, помноженный на знания — это… верный путь к успеху, к достижению поставленной цели и тому, что к успеху прилагается.

Итак, конференция! Есть ли благородней задача у воспитателя, чем защита детства. Да! Пожалуй, именно с этой фразы он и начнёт своё выступление.

Теперь немного развить эту мысль красивыми фразами.

Он вынырнул из-за стола и подошёл к зеркалу. Нужен костюм. Но без галстука. И ворот расстегнуть, чтоб не слишком сухо, не слишком помпезно выглядело. Но и не чересчур фамильярно. Скажем — по-свойски, но в рамках. Вроде как он и тут, и там. Промежуточное звено между воспитанником и педагогом. Нет, промежуточное звено — звучит не очень. Он — не «между», он — «над».

Но ничего кроме звена в голову не лезло. Ладно, над определением надо будет поработать.

«Я сумел полюбить их и дать им столько… Столько… И они смогут дать мне… Нет… „Мне“ — плохо. Дать обществу».

Он быстро вернулся к столу, схватил ручку и записал пришедшие в голову слова. Насчёт «столько» потом додумаю и вставлю.

Снова вернулся к зеркалу. Нет, не годится, лицо слишком напряжено, надо расслабить, чтоб выглядело так, будто ты не на конференции с докладом выступаешь, а делишься опытом с приятелями. Чтоб располагало и вызывало доверие. Можно ещё слегка улыбаться в паузах.

«Я сумел превратить учебный процесс из обычной зубрёжки в игру».

Да, так хорошо. Про зубрёжку — звучит весело, по-детски, по-школьному. Это должно понравиться, не дать им уснуть.

«Я разработал собственную методику по обучению отстающих детей, детей со сложной психикой, детей, которые были не в состоянии освоить программу средней школы, детей, на которых махнули рукой даже собственные родители». Очень хорошо. Трогательно. И благородно.

Так. Что дальше? Можно немного подробностей, например, про дополнительные занятия, и вообще деталей должно быть достаточно, чтобы создать впечатление научного подхода к вопросу. Его метод — это синтез дисциплины и психологии, теории и практики, медицины и образования. Это будет самая объёмная часть его выступления. Тут он развернётся.

Ладно, что в конце? В завершении надо рассказать о достигнутом результате. А результат такой: даже самые безнадёжные из его воспитанников, благодаря выработанной им методе, в короткие сроки успели догнать своих сверстников. Отстающие стали вровень с успевающими. Эксперимент удался! Виват! Он автор прогрессивной методики обучения трудных детей.

* * *

Круглый зальчик с выходом в зимний сад. Назвать это зимним садом язык не поворачивается, но у заведующей учебной частью школы интерната для трудных подростков повернулся. Три кадушки. В одной фикус Бенджамина, в другой бесплодный лимон, «если листочки потереть — пахнет» — звучит убедительно, в третьей — огромная диффенбахия с листьями-лопухами. Стоящий в углу на футляре баян выглядит устрашающе. Может потому, что сам футляр напоминает гроб. На стене доска с фотографиями воспитанников, над ними чьё-то высказывание про открытые любящие сердца, про жизнь, которая никогда не кончается. Совершенная ахинея.

Заведующая учебной часть — Мириам Авесаломовна усаживается в квадратное, местами истёртое до дерева кресло, рукой предлагает гостье такое же рядом.

— А это не опасно? Диффенбахия — ядовитый цветок, после него надо руки мыть, а у вас детки… Ну, такие… — Алёна Одарёнова подбирает определение потактичней, — непослушные. — Они знают, что он ядовитый?

— Нет, конечно. Если я им скажу, что он ядовитый, то они тут же это проверят. Начнут обдирать, жевать и друг другу в еду подкладывать.

— А если случайно… Кто-нибудь лист сорвёт… — Одарёнова тоскливо посмотрела на плотно закрытую форточку. — «Эта старая кошёлка нафигачилась дезодорантом, будто ассенизатор. До такой степени, что даже запах собственных любимых духов раздражает».

— Ой, я вас умоляю, ну даже если сорвёт, даже если руки после этого не помоет, ну что случится? Живот поболит и перестанет. Наука будет. Да и не так уж он ядовит, как говорят. У меня дома кошка его ест постоянно и ничего, носится по квартире, как угорелая. — Заведующая сунула руку в карман, порыскала, не нашла, сунула в другой. — Очки… Чёрт возьми! Надо было взять их с собой. Без них я слепа как крот. Ну да ладно. — Поправила вырез синего кардигана, пригладила жиденькие, немытые волосёнки. — Хотите знать, что это было? — продолжила начатый ещё в коридоре и прерванный диффенбахией разговор. — Зависть! Вот что это было. Натуральная зависть!

— Кого?

— Коллег, разумеется. Менее одарённых, менее удачливых.

— Но ведь выводы сделала медицинская комиссия, они провели обследование и предоставили отчёт…

— Ну вы то журналист, вы же прекрасно знаете, как это делается. Заказ! — взвизгнула Мириам Авесаломовна и поперхнулась. Прокашлявшись, продолжила: — Сальцов — выдающийся человек, учитель от Бога. Он поставил уникальный эксперимент. А главное удачный. Но, видимо, не всем это понравилось.

— Вы кого-то конкретно имеете в виду? Можете назвать фамилии? — Алёна откинула обложку блокнота, отцепила от неё ручку, приготовилась записывать.

— Ну нет, фамилии я называть не буду. Во-первых, мне ещё здесь работать, во-вторых… Впрочем, и первого достаточно. Вы, пожалуйста, если будете освещать эту информацию, не ссылайтесь на меня. Я только наводку вам даю, подсказываю, откуда могло исходить недовольство, где и в каком направлении вам дальше искать, а так-то доказательств у меня нет.

— А что собственно произошло, можете рассказать?

— Ну как это бывает? Неожиданно нагрянула комиссия, обследовали детей, у восьмерых выявили отклонения с задержкой в развитии, всех их настоятельно рекомендовали перевести в соответствующее заведение для умственно-отсталых детей. Всё! Эксперимент сорвали. Чего и добивались завистники! Мало того, ещё и сплетни распустили.

— Какие сплетни? — Алёна заёрзала в предвкушении горячих фактов, которые всегда просачиваются в народ в виде слухов.

— Ну… А что у вас в сумочке? — насторожилась Мириам Авесаломовна.

— В смысле? — растерялась Одарёнова.

— Вы случайно наш разговор не записываете? Может у вас в сумочке диктофон?

— Нет. Ну что вы. Нет у меня диктофона. — Алёна поспешила распахнуть сумочку и продемонстрировать её содержимое. — За кого вы меня принимаете. Мы же договорились, что разговор конфиденциальный, тет-а-тет. А я своей журналистской репутацией дорожу. Не бойтесь, всё, что вы скажите, останется между нами. Я провожу журналистское расследование и мне нужны факты, но мне надо знать, хотя бы в каком направлении рыть.

— Понятно, тогда вот, что я вам скажу, а вы уж там дальше сами разбирайтесь, мой вывод таков — молодого, талантливого, успешного педагога из зависти хотят очернить. Им мало того, что они поставили под сомнение его преподавательские способности, теперь они обвиняют его в том, что он имел с учениками недозволенные отношения. И всё из-за того, что он бросился их защищать. Да. Пусть они в чём-то отстали от сверстников, но теперь они будут просто выброшены на помойку. А этого нельзя… Эти дети и так изуродованы жизнью. Никто не имеет права отделять одних детей от других. Никто, слышите. Больше я ничего не скажу.

— Хорошо. Спасибо! Всего хорошего! — Алёна поднялась и направилась к выходу. Выйдя в коридор, она вынула из кармана телефон и отключила диктофон.

* * *

Это что, закон жизни такой? Как горный хребет. Взбираешься на него, ломая ногти, срывая кожу на руках и ногах, сбиваясь дыханием и теряя силы, а, когда ты почти дополз до вершины, откуда-то сверху срывается камень или ледяная глыба и падает тебе на голову. Скатываясь вниз, ты только и успеваешь понять, что весь пройденный тобою путь — коту под хвост.

Борис заглянул в пачку, слегка помяв её перед этим. Последняя. Бросить, что ли? Как раз и повод подходящий. С деньгами совсем швах. Ну, тогда хоть выкурить с наслаждением. С долгими глубокими затяжками, медленно выпуская тонкую струйку, смакуя во рту горьковатый дымок.

Он щёлкнул зажигалкой, прикурил и вышел на балкон.

Когда не ладятся дела, то даже хороший, солнечный, тёплый и безветренный день раздражает. Потому что входит с тобой в диссонанс. А был бы дождь, ветер и ещё какая-нибудь хмурь, то это вроде как соучастие, солидарность с твоим настроением. Да и бабки бы не сидели, как курицы на насесте, и не бесили бы своим внешним и внутренним спокойствием.

Из-за угла с повизгиванием вырулила белая иномарка и, сделав по двору вираж, остановилась напротив подъезда. Из приоткрытого окна машины доносилась усиленная децибелами суперпопулярная в этом году песня «Музыка дождя».

— О! Валерик принцессу свою привёз! — прокряхтела, отличавшаяся особым саркастическим взглядом на вещи, баба Фаня. — Звязда!

— Свадьба у них в субботу, — сообщила осведомлённая во всём баба Нюра, поглаживая развалившегося на коленях дворового кота Русю. Нюра была уверена, что кот лечит её. Именно так она объясняла тот факт, что он всегда и неизменно выбирает только её измученные застарелым артритом колени. Объясняла, и верила, и даже находила подтверждающие догадку улучшения. — Готовятся, наверное.

— Молодец, Валерик, сумел деваху увести из-под носа ихних певунов, — похвалила, причмокивая из чашки кефир, баба Ира.

— От уж достижение, в этих ихних бомондах мужиков-то и нет совсем, только что одно название. — Баба Фаня недовольно покосилась на отхлёбывающую кефир соседку. — Ты бы ложку-то из чашки вынула, не ровен час глаз себе проткнёшь. Ложка-то тебе зачем?

— Так сахар размешиваю.

— А дома выпить не могла? Сюда свой кефир притащила.

— Тебе-то что? Что ты к моему кефиру привязалась? Знаешь же, что у меня проблемы с кишечником. Только кефиром и спасаюсь.

— Ты же говорила у тебя диабет? — нахмурила жёлтое лицо баба Фаня.

— Ну и диабет тоже.

— Так чего же ты сахар в кефир добавляешь, если у тебя диабет?

— Так кисло без сахара, — обескуражено посмотрела на соседку баба Ира.

Музыка резко умолкла, оглушая тишиной. Из автомобиля вышел высокий молодой человек с длинными, собранными в хвост волосами. Как по команде, старушки натянули приветственные улыбки на расчерченные морщинами лица.

«Ни дать ни взять ковбой», — услышал Борис восхищённый шёпот бабы Нюры и подивился простоте и точности сравнения.

Тем временем Валерик обошёл автомобиль и раскрыл дверцу с пассажирской стороны. Из машины выскочили и опустились на дорожку красные лакированные туфельки на высоких двенадцатисантиметровых шпильках.

— Мда… Настоящий кавалер. Галантный! — с трудом выговорила баба Нюра труднопроизносимое для вставной челюсти слово.

В подтверждение сказанного Валерик протянул пассажирке руку, и та, возложив маленькую ладошку на его запястье, грациозно выбралась из машины. Миниатюрная брюнетка с кукольным лицом, короткой стрижкой и тонкой фигуркой приковывала к себе взгляды. Короткая чёрная юбка и люминисцентно-красная блузка выгодно обтягивали юное девичье тело. Даже увалень кот, дремавший на коленях бабы Нюры, приоткрыв одно веко, рассматривал в хитрый прищур неожиданно нагрянувшую красотку.

— Здоровеньки, — пропела баба Фаня, приветственно-заискивающе кивнув головой.

Девушка посмотрела на старух мягким доброжелательным взглядом и улыбнулась.

— Здрасти, — нежный, бархатистый голосок дрогнул на последнем слоге, и неожиданно по лицу девушки пробежала судорога. Даже с высоты второго этажа Богдану было видно, как расширились ярко-синие, слово сапфиры, глаза, а тело задёргалось, будто по нему прошёл разряд тока. В поисках поддержки девушка вцепилась в руку кавалера с такой силой, что нежно-розовые пальчики вмиг стали синими. Странные конвульсии напугали Валерика, тараща на суженую круглые рыбьи глаза, он выдернул руку и отскочил на шаг назад. Оставшись без поддержки, девушка рухнула на дорожку. Её руки при этом так и оставались согнутыми, словно закостенели в локтях, она запрокинула голову и приподняла спину, изогнувшись в мостик. Красные туфельки чечёткой отбивали бетонное покрытие.

Первым опомнился Руся, он истошно взвыл, и, вздёрнув хвост пистолетом, унёсся в неизвестном направлении.

Из губ девушки вырвался гулкий, похожий на мычание стон, а вместе с ним вспенилась и потекла по щеке кровавая слюна.

Вслед за котом очнулась баба Нюра.

— Падучая! — взвизгнула старуха и, забыв про артрит, кинулась к девушке.

— О-хо-хо! — проскрипела баба Фаня, тяжело отрывая зад от огромной красной фланелевой клубнички, нашитой на войлок сидушки. — Надо ей в рот что-нибудь всунуть. — Фаня оглянулась, выхватила ложку из чашки бабы Иры и, тяжело передвигая отёкшие ноги, пошлёпала к бухнувшейся на колени бабе Нюре. — Разожми ей зубы и всунь ложку, только осторожней, а то она в припадке может пальцы тебе откусить.

— Стойте! — крикнул с балкона Богдан, — не суйте ничего. Я сейчас. — Пульнув в палисадник недокуренную сигарету, он перелез через кованое ограждение балкона. Держась за трубу, перебрался на козырёк подъезда, а оттуда соскочил на крыльцо. Пробегая мимо лавки, он молниеносным движением схватил войлочную сидушку и в несколько шагов добежал до бьющейся в конвульсиях девушки.

— Отойдите, вы загораживаете воздух! — Борис растолкал старух и присел рядом с девушкой. Её тело продолжало беспорядочно дёргаться, а лицо с растёкшейся по щеке кровавой пеной посинело. Он скрутил сидушку в рулон и просунул под шею девушке, повернув при этом ей голову на бок, чтобы она случайно не захлебнулась собственной слюной.

— Может ей таблетку какую дать? — предложила подоспевшая с кружкой баба Ира.

— У меня нитроглицерин есть, — баба Нюра полезла в карман и загремела таблетками пластикового контейнера.

— Не надо ничего! Сейчас пройдёт, — успокоил старух Богдан.

Секунд через двадцать конвульсии действительно прекратились.

— Слава Богу! Слава Богу! — закрестились старухи.

Сапфировые глаза прояснились и благодарно уставились на спасителя.

— А Валерка?.. Куда Валерка делся? — заквохкала, оглядевшись, баба Нюра.

— Сбежал, — глотая кефирную слюну, чуть слышно пробормотала, баба Ира.

— Вот тебе и ковбой!.. — покачала головой Баба Фаня.

* * *

Бывают дни, как кофта, застёгнутая сикось-накось. У неё сегодня именно такой. Пришла с работы, вместо «муси-пуси» сказала кошке: «брысь». На милого не посмотрела, кинула сумочку и, не разуваясь, направилась в комнату, мимоходом глянув в зеркало. Кошмар… Ещё эта дурацкая складка между бровями. Даже цветы на столе в вазе не порадовали. А ведь он помнит, что сегодня День журналиста. Но вместо того, чтобы реабилитироваться, Алёна включила телевизор. Местные новости ртом главы города вещали:

«Мы сделали всё возможное, чтобы открытие состоялось. Нашли спонсоров и покровителей. Но главное — город выделил помещение и микроавтобус, а также помог средствами».

Глава администрации с красным от собственной авторитетности лицом докладывал об учреждении первого в стране частного детского дома.

Козёл в мятом костюме. Подогретый важностью и значимостью своего положения. Зелёный крокодиловый галстук. Да и контингент на заднем плане ему подстать. Те, кому за сто. Мордастые тётки в платьях с рынка.

«Мы, город, спонсоры, покровители, помогли, выделили…». Да где вы все были, когда она, Алёна Одарёнова, проворачивала эту тему, бегала, писала, стучала во все двери, рассылала статьи во все газеты, звонила нужным людям, билась головой о стену, пока её не услышали, пока не напечатали, пока не обратили внимание на проблему. А что в результате? Её просто отодвинули в сторону, и лавры достались всем, кроме неё. Про неё ни строчки, ни упоминания, даже спасибо не сказали. Спасибо ей не нужно, пусть они засунут его себе…

Алёна с раздражением бросила пульт на кровать, а сама так и осталась стоять в двух шагах от экрана.

Картинка сменилась.

«Просыпаюсь и думаю: сон? Явь? И не верю». Худощавый мужчина с приятным лицом, мягким тёплым взглядом и извиняющейся улыбкой на кончиках губ обращался к той, что протягивала микрофон. К её конкурентке. Сопернице. Дуре в платье из эйчендема. Ни вкуса, ни стиля. Чучело!

«Хочу поблагодарить всех людей, что приняли участие в этом безнадёжном деле… К сожалению… Я пытаюсь что-то делать… Спасибо за дом». Мужчина сбивался и растеряно вдавливал пальцы в кулак одной руки ладонью другой.

Господи! Ну кто так берёт интервью! Даже не подготовила…

Алёна плюхнулась на диван.

И этот! Этот! Всем спасибо! А про неё? Ни словечка! А ведь это она… Она сделала его звездой! Благодаря ей была уволена распускающая сплетни заведующая учебной частью бывшего интерната, благодаря ей ему было присуждено звание «Лучший учитель года». Такой труд! Такие тектонические сдвиги ей удалось произвести! Ради чего?

— Так в чём секрет успеха? В чём суть метода Сальцова? — будто бы издевалась над ней репортёр телеканала.

— Всё очень просто! Мы семья. Семья по нашим взаимоотношениям, где главные принципы — хозяйственность и самодисциплина.

* * *

Узкий зал, малиновые кресла, люди. Странные. Счастливые. Лица, одухотворённые до экстаза, до высшей степени безумия. Так ему показалось. Громкая, очень громкая музыка. Она оглушает. Мощный, неистовый драйв. Им пропитан каждый метр зала, даже воздух, немного удушливый, искрит эмоциональным напряжением. Чрезмерно восторженным.

— Проходи вон туда! — Орлицкий подталкивает его вперёд. Сам следует за ним.

Музыка резко стихает. Теперь из динамиков льётся тихая, расслабляющая мелодия.

Седой человек в сером костюме говорит вкрадчиво и проникновенно. Короткая чёлка открывает низкий морщинистый лоб. Глаза смотрят ласково и безмятежно.

— Пусть все горы понизятся… — голос седого человека мягкий, приятный, — пусть все долины наполнятся, — говорит, словно елей в уши вливает, — пусть все кривизны исправятся, — прибавляет громкости, — пусть саван укроет нашу землю, — почти кричит.

Застывший в одном на всех вдохе зал ждёт кульминации. Короткое, громовое «ау» встряхивает зал, и он взрывается восторженными аплодисментами.

— Ты на пути к успеху, — кричит на ухо Орлицкий одновременно с разрывающим микрофон седовласым тренером.

— Да! — оглушает хор голосов. Все хлопают, выплёскивая напряжение. Эти аплодисменты не похожи на театральные, хотя всё действо очень напоминает срежиссированный мини-спектакль. Они хлопают в одном определённом ритме, который заводит и затягивает. И вот уже и он хлопает вместе со всеми, и раскачивается в такт, и выкрикивает вместе со всеми «да», и верит, что он нашёл свой путь к успеху, что осталось сделать всего ничего…

— … Две с половиной тысячи баксов.

— Чего?! — наваждение вмиг улетучилось. — Откуда?! Ты говорил, что поможешь мне, что есть надёжный источник…

— Ну да! Это и есть источник! Ты вкладываешь две с половиной баксов, приводишь десять друзей, которые также вкладывают, и через месяц получаешь огромную сумму. Это же математика.

— Ну да, математика… Только откуда мне их взять, если у меня их нет?

— Давай, я тебя подвезу. — Орлицкий распахнул дверцу белого Мерседеса. — Ты думаешь, как я машину купил? А вот так…

Пока ехали, Орлицкий продолжал агитировать, рисуя радужные перспективы и не менее радужные возможности. Он изредка отрывал взгляд от дороги и поглядывал на своего старого знакомого.

— Надо тебе ещё раз сходить, чтоб ты понял…

— Да понял я…

— Не до конца, мы опоздали, надо с самого начала… Когда увидишь всё на схемах, тогда уверуешь. Сейчас такое время… Деньги вот они, под ногами валяются. Бери, если хочешь, бери, сколько хочешь, главное, захотеть. Я понимаю, ты пока сомневаешься, но вот тебе пример — я. Мне хоть ты веришь? — тарабанил Орлицкий, выкручивая одной рукой руль. Другая вальяжно возлежала на рамке бокового окна, острым локтем выпирая наружу. Весь его вид демонстрировал успешность. «А у меня всё схвачено, за всё заплачено», — очень кстати неслось из динамика. Прохладный воздух врывался в салон, освежая затуманенную голову Богдана.

— Это же пирамида…

— Ну и что? Тот, кто раньше в неё вступит, тот и в выигрыше. А мы в начале, понимаешь? Чем больше людей втянется, тем больше мы заработаем. Надо только найти деньги и других привести.

— Так нет у меня ни денег, ни друзей. Откуда им взяться.

Автомобиль завернул во двор пятиэтажного дома. Унылая серая хрущёвка приветствовала обоймой вечных бабок на лавке у подъезда.

— Значит, надо найти, одолжить у кого-нибудь. — Орлицкий пригнулся, рассматривая сквозь профиль Богдана старушечий междусобойчик.

— Ага, хорошо бы, только нет у меня таких богатых знакомых, разве что ты. Может одолжишь?

— Не, у меня весь капитал в деле. Деньги, знаешь ли, должны работать, а не в чулках храниться. — Орлицкий перестал сверлить глазами бабок и откинулся на спинку сиденья. — Может, у соседей займёшь?

— У этих? — Борис кивнул в сторону старух. — Смешно.

— Почему нет? Знаю я этих старух, Наверняка припрятано на чёрный день.

— Гробовые, что ли, у них отбирать? Так ведь не дадут, костьми лягут раньше времени, но не дадут. Да и сколько мне нужно старушек уговорить, чтоб такую сумму набрать?

— Тогда остаётся одно. — Орлицкий замолчал, выдерживая театральную паузу.

— Ну…

— Продать квартиру.

— Ну молодец! И где я жить буду?

— Снимешь пока… Вон, хоть у одной из этих старух. — Орлицкий довольно улыбался. — Ну как? Хороший я тебе вариант придумал? Говорю же, всегда есть выход… Всегда. Главное действовать. Ладно, завтра пораньше заеду. Тренинг в пять. Значит, я в четыре. Не забудь.

Он чувствовал себя разбитым, еле поднялся на свой второй этаж, долго ковырял ключом замок, тяжело ступая, доплёлся до кровати и упал лицом в подушку. В голове сквозь пелену серого тумана канонадой грохотали судорожные людские овации. «Ты на пути к успеху!» — продолжало резонировать в голове. «Действуй!», «Иди!», «Найди!» — сверлило мозг. Он встал. Полез в карман. Вынул оставшиеся от зарплаты две бумажки — на бутылку хватает. Только на бутылку, а потом… Плевать. Сейчас ему надо выпить. Чтоб рассеять этот дурман. Не выпить, а нажраться, так будет надёжнее. Если взять самогон у бабы Иры — то, чтобы нажраться, ему точно хватит. У неё забористый. На кефире. Поможет.

Глава вторая

Земля будто кипела. Коттеджный посёлок накрыл мощный ливень. Бешеные потоки дождя смывали яркие краски летнего дня. Мир стал пугающе серым. Стекающие с крыши струи хлестали по окнам, стучали по подоконникам, и, не достучавшись, убегали потоками вниз по стене в узкий желоб сточной канавки.

В такую погоду хочется сидеть дома, прижимаясь к маме, перелистывать книжку, тыкать в картинки пальцем и задавать вопросы, на которые и сама знаешь ответ. Вместо этого приходится стоять в этой унылой комнате, в пугающей толпе таких же унылых людей. Мама тоже тут. И папа. Но они словно чужие. Перешёптываются о чём-то с Учителем, на неё не смотрят. Обидно!

Приглушённый свет розового абажура разбрасывает по стенам нечёткие тени. В комнате тошнотворно пахнет сыростью и ещё чем-то тёплым, масляным и пряным. От этого запаха Лине становится дурно.

Учитель кивает, поворачивается к людям в серых одеждах, разводит руками. Все как по команде становятся в круг.

Так это игра!

Догадка приводит Лину в восторг. Улыбаясь, она ловит мамин взгляд, но не может поймать. Отец, подхватив табурет, ставит его в центр круга и приближается к дочери. Учитель одобрительно кивает и смотрит на Лину тягучим завораживающим взглядом.

— Залезай! — пригласительно протягивает руку Учитель. От его глаз и улыбки во рту Лины появляется давно забытый вкус сладкой ваты. Розовой, на палочке, что продавал весёлый клоун в парке на День защиты детей. Это было удивительно и завораживающе — тонкие волоски нитей патоки накручивались на палочку, превращаясь в воздушное ванильное облако. Ощущение счастья — вот что это было. Тогда. Но не сейчас. Это не игра!

— Не хочу, — заупрямилась Лина и поймала на себе гневный взгляд матери.

— Лезь, — процедила сквозь плотно сжатые губы мать, и тяжёлая рука отца легла на плечо.

Лина вздохнула и вскарабкалась на стул.

Лица людей серьёзны и хмуры. Они чего-то ждут. Она догадалась — чего.

— Буря мглою небо кроет… — начала декламировать когда-то заученное с бабушкой стихотворение. Бабушка всегда учила с ней не совсем детские стишки. Ни какой-нибудь «Мойдодыр» или «Тараканище», а красивые сложные строчки о природе, погоде и ещё чём-то не совсем пока для Лины понятном. «Ничего, придёт время — поймёшь, ещё спасибо скажешь, когда в школе проходить будете».

— Не надо, — прервал Учитель. — Ты должна молчать. — Он медленно и плавно обошёл хоровод людей и стал у Лины за спиной.

Он всегда передвигался, словно дрейфующий на волнах парусник. Длинные одежды скрывали ноги и, казалось, что он не ходит, а парит над землёй.

— Мы собрались сегодня, чтобы проверить — нет ли дьявола в этом ребёнке, — прожурчало за спиной. — Начнём. Спросим Иисуса, есть ли на ней проклятие?

Сзади зашелестели шёлковые одежды, и людской круг, как по взмаху дирижёрской палочки, завыл трудно разбираемые слова. Из всего набора Лина разобрала только одно — Иисус. Во время завываний люди синхронно раскачивались из стороны в сторону.

В животе заурчало и захотелось кушать. Она ничего не ела с утра. С утра и не хотелось, и мама не позвала. А сейчас захотелось сильно-сильно. Аж затошнило, аж скрутило кишки. Лина сморщилась от резкого спазма в животе. Монотонные пения и раскачивания людей добавляли к тошноте головокружение. Боль усилилась. Лина скорчилась, и стул под ней качнулся.

— Стоп! — вскричал Учитель и вышел вперёд. — Стул качнулся!

— Качнулся.

— Качнулся, — подтверждали люди.

Лина испуганно посмотрела на мать, но та, опустив глаза, кивала головой.

— В этом ребёнке сидит дьявол! — Спина Учителя отливала глянцем синего шёлка и золотом рассыпанных по нему длинных волнистых прядей. И весь он, даже со спины, казался невозможно красивым, похожим на принца из сказки «Золушка».

— Она бесноватая! — выкрикнул Учитель, резко повернувшись к Лине. И тут же отвернулся. — Мы будем её лечить.

Лечиться не хотелось. Хотелось кушать.

— Просвирок! — сладкоголосо пропел Учитель, и безликая женщина в сером до пят платье поднесла ему блюдце с маленьким кексом. При виде еды в животе у Лины кишки заиграли приветственный марш. Учитель протянул блюдце, она схватила кексик двумя руками и торопливо засунула в рот. Это был не кекс, и не булочка. Кусочек хлеба, ни сладкий, ни солёный. Безвкусный. Они обманули её!

Лина поморщилась и выплюнула мякиш на пол.

«Ах!» — эхом понеслось по комнате

— Тело Христа не должно лежать на земле! — проговорил Учитель печальным голосом. Перепуганная мать бросилась на пол, подобрала хлебный мякиш, положила его себе в рот и, почти не жуя, проглотила.

Учитель одобрительно кивнул, и другая женщина, такая же безликая, как и первая, в таком же сером одеянии, как и все те, что стояли вокруг, протянула Учителю бокал.

— Выпей.

Под розово-ватным взглядом Лина покорно отпила из бокала. Противная сладко-горькая жидкость обожгла внутренности.

— Фу! — поморщилась Лина и сплюнула на пол бурую слюну.

— Бесноватая…

— Бесноватая… — понеслось отовсюду.

В голову ударила горячая волна, ноги подкосились, комната и люди поплыли. Она хотела что-то крикнуть матери, но из горла вырвался лишь глухой рык, табуретка качнулась, и Лина мешком повалилась на пол.

* * *

Огромное серое небо сдавлено квадратным вырезом бетонной стены, расчерчено стальными прутьями решётки. В этом квадрате никогда не видно солнца. О нём можно только догадываться по пятну на стене. В солнечный день оно светлое, во все остальные — серое.

Кусочек неба и воздух, холодный и тяжёлый — всё, что у неё осталось. Сама она давно превратилась в костлявый силуэт высохшей акации. Акация — её дерево. Так говорила мама, тыкая в настенный календарь друидов. В соответствии с календарём у каждого в их семье было своё дерево. У мамы — берёза. У папы — клён. А у неё — акация. На самом деле против даты её рождения было написано — картас, но никто не знал, что это за дерево и где оно растёт, и тогда мама сказала: «пусть будет акация, у неё такой чудесный запах», и Лина согласилась. Картас ей не нравился, совсем недевчоночье название, какое-то колючее и корявое. И ещё неизвестно, как оно пахнет.

Воспоминания о той жизни всё реже всплывали в её мозгу. Последнее время он вообще отказывался работать. Это всё от таблеток. До них в голове всегда было ясно. Но она больше не могла отказываться их пить. Она устала сопротивляться. И сил сносить наказания не осталось. Всё стало безразлично. Только она не помнила когда. Когда стало безразлично — до того, как она начала принимать таблетки или после.

Серый квадрат давно превратился в чёрный. С него кровожадно скалились звёзды. «Их нет. Они давно умерли», — когда-то рассказывал папа. — «То, что мы видим — лишь свет, который дошёл до нас». Она не понимала, как это, но верила. Звёзды умирают… И она умрёт.

Щелчок, и звёзды умерли, зато зажглась серая лампочка над дверью. Протяжный скрежет, и русая голова просунулась в проём. Вероника.

— Я принесла тебе поесть.

Лина покачала головой.

— Смотри, это булочка. Она сладкая. Поешь.

Лина равнодушно посмотрела на крендель в руках подруги.

— Не хочу, — пролепетала усталым охрипшим голосом.

— Ну, что ты? — Вероника присела рядом на пол, поджав колени и облокотившись спиной о стену. — Так нельзя. Ты умрёшь от голода.

— Пусть. — Ей совсем не хотелось разговаривать.

Вероника покосилась на стоящую на полу тарелку с серой засохшей кашей.

— Опять ничего не ела… Съешь хоть булочку. Я специально для тебя припрятала.

— Не хочу.

— А что хочешь? Я принесу… — Вероника замялась. — Постараюсь.

— Ты маму мою видела? — хрипловатый голосок ломался на каждом слове.

Вероника вздохнула и кивнула.

— А папу?

— Угу, — Вероника опустила голову в колени.

— Как они?

— Нормально.

Лина подтянула ноги к подбородку — калачиком лежать теплее.

— Ты знаешь, что звёзды умирают?

— Нет.

— Я знаю.

Вероника посмотрела в стянутое решёткой окно. Звёзд на небе не было. Лишь мутная луна просвечивала сквозь нависающие серые тучи.

— Там нет звёзд.

— Значит, они уже умерли.

Вероника положила булочку поверх каши и сунула руку в карман.

— У тебя завтра день рождения, — она вынула руку из кармана и протянула Лине маленький клочок бумаги, вырезанный в форме сердца. — Вот, пусть будет у тебя… Рядом с тобой.

Лина с трудом подняла руку. Вероника вложила бумажное сердечко в маленькую белую ладошку.

— Это тебе мама передала, — неожиданно для себя самой соврала Вика. Глаза Лины на мгновение вспыхнули радостью и надеждой, но тут же погасли. Она всё поняла. Вика сжала холодные пальцы подруги, погладила чёрные следы спёкшейся крови.

— Ты опять кусала руки?

— Да! — Лина выдернула ладонь.

— Зачем, Лина? — Вероника потянулась к тонкой, похожей на ветку, руке подруги, провела по красным полоскам пальчиком. — И расчесала опять. Зачем?

— Затем… — сквозь хрипоту вырвался страшный замогильный голос, — потому что во мне бесы, потому что я одержимая, потому что…

Дальше последовали нечленораздельные звуки, разобрать которые Вероника не могла. Лина давилась, закашливалась и снова что-то зло хрипела в её сторону. Казалось, ещё чуть-чуть, и она бросится на неё. Но Лина была слишком слаба, она лишь дёргалась и извивалась, выплёвывая из себя страшные надтреснутые горловые дребезжания.

* * *

Надо быть честным с собой — он на игле. Игле тщеславной и честолюбивой прихоти выпендрёжа. Амбиции? Оставим это для статей и интервью, но себе-то можно признаться: его жжёт и подстёгивает желание выделиться. Это мотив. Это апломб. Это идея. По-другому он не хочет и не может. А что делать? Таков современный мир, каждый хочет стать лучшим. Не лучше, а лучшим. А лучшему всё. И слава, и почёт, и деньги.

Он не стал вызывать лифт, сбежал по ступенькам, чтобы разогнать кровь. Всегда так делал, вместо утренней гимнастики.

Фиолетовое утро встретило его снежинкой, залетевшей за воротник куртки. Он счёл это хорошим знаком. Для него, фотографа, снежинка — символ удачи, ведь то, что не бывает двух одинаковых снежинок, то что каждая уникальна — доказал не кто-нибудь, а именно фотограф. Причём наш, русский. Сигсону пришлось немало потрудиться. Сделать 200 снимков снежинок, которые моментально таяли при соприкосновении со стеклом — непросто, почти невозможно. Но Сигсон сделал. Придумал как. В результате — мировая слава, признание коллег и благодарность учёных.

Вот бы и ему так.

Отправив вечером через интернет заявку на конкурс «Мир в объективе», Миша перерыл все свои альбомы, но ничего подходящего не нашёл. Фотографий было много, но уникальной, такой, что вызовет несдержанный восторг публики, не нашлось. Всё до оскомины банально. У конкурентов наверняка таких же снимков навалом.

Всю ночь Миша думал, перебирал варианты и наконец в сонме иллюзий воспалённой фантазии понял, что ему нужно; чем можно удивить искушённого зрителя и как обойти конкурентов. Он точно знал, что в большинстве своём будет представлено на конкурсе. Как правило, это красивые пейзажи, городские зарисовки, ну и дальше в том же духе. Солнце, небо, листва, расцвеченные природой и цифровыми возможностями дорогой камеры — всё это банально, никого этим не удивишь. У него должен быть свой путь, свой стиль, свой взгляд. Свежий, неожиданный, неповторимый. Надо порушить правила, перевернуть сознание, поменять установки, взорвать ожидания. И он знает, что ему делать. Он будет искать красоту в некрасивости. Ведь красота в глазах смотрящего. А взгляд фотографа — это взгляд художника. На дворе конец ноября, природные краски поблёкли, он возьмёт другим — формой. Поедет в лес, будет бродить, искать уродливо искривленные деревья: покрытые коростой изъеденной старостью коры, с огромными бородавчатыми наростами, застывшие в расчавканной дождями почве, утонувшие в каше гниющих листьев. Это будет вызов тем, кто мечтает в холодном ноябре о тепле и свете. Виват ноябрю, с грязью, слякотью, серостью и ветром! Это его угол зрения, его взгляд на мир. Взгляд со своей колокольни.

Точку обзора. Она — исходный пункт познания. Потом, когда случится неминуемый успех, он будет объяснять журналистам насколько важно — правильно выбрать эту самую точку. Ведь если взять низко, то ничего не увидишь дальше своего носа, а высоко — не разглядишь маленькие пикантные детальки. Но главное, надо помнить: точка обзора не есть характеристика пространства. Это есть характеристика отношения к жизни, к миру, который тебя окружает.

Ух, ты! Хорошо закрутил! Пожалуй, надо написать небольшое эссе и приложить его к альбому с фотографиями. Такой ход жюри должен понравиться.

Миша почувствовал, как заклокотало внутри предчувствие победы, и это заставило его сильней нажать на педаль газа. Надо торопиться, пока снег не завалил всё кругом, пока лес не занесло белым саваном, который и следа не оставит от его идеи.

Вот уже в сером горизонте нарисовались кривулины голых деревьев. Вот-вот, осталось немного, он проедет чуть дальше и, бросив на обочине машину, углубится в рощу.

Он будет выстраивать композицию кадра, искать подходящий фокус, подбирать удачную фокальную точку. Пусть даже для этого ему придётся ползать на коленях, кататься по земле, падать лицом в грязь. Плевать. Сигсон на своих снежинках заработал ревматизм, и удача отблагодарила его всемирной славой. Вот и он, Миша Перегородкин, готов пожертвовать собственным здоровьем ради победы в конкурсе, ради звания «лучший», ради признания в мастерстве. Он готов на всё! В его стремлении есть высший смысл. И есть тайна! Будет тайна. Он её найдёт. Он её создаст. Чего бы это ему не стоило. Он удивит! Он поразит!

Миша нажал на тормоз и заглушил мотор. Пока его сознание рассыпалось в восклицательных знаках, небо равнодушно взирало, как снег медленно и обречённо падает на землю. Падает и умирает.

Глава третья

Если уж до'лжно случиться закону подлости, то конечно это будет в обычное, серое, «неохотовставательное» утро выходного дня. Телефону нет никакого дела до её сна, в котором любовь… Ммм… Любовь слаще, чем в кино. Телефону плевать на сон, он разбил его на пиксели и вытряхнул в окно. Хлопая ладошкой по тумбочке, она ещё пыталась удержать хотя бы остатки волшебства, но тщётно. Пиксели выпорхнули в форточку и гонимые потоком холодного ветра понеслись по свету, цепляясь за верхушки деревьев, переплетаясь с урчанием голубей, шарахаясь в стороны от сигналящих машин.

Секунд пять она тупо смотрела на дисплей, собираясь с мыслями и соображая, кто бы это мог быть. Что за Генка с номером, начинающимся на 49… звонил ей так настырно и требовательно?

Белый сугроб из одеяла под боком промычал недовольное «ммм…». Пришлось встать и прошлёпать в кухню. Телефон не умолкал, и она нажала на соединение.

— Рязанцева, харэ дрыхнуть! — Весёлое ржание сразу расставило все точки над «ё».

— Генка! — выжала из себя радостное недовольство Лена. — Вот уж нежданно-негаданно и чуть свет в воскресенье.

— Не бурчи, подруга, так сложились обстоятельства.

— Что-то мне подсказывает, что ты хочешь переложить свои обстоятельства на меня. Угадала?

— Да ладно тебе, в твоём возрасте долго спать вредно — опухнешь. — Генка снова заржал.

— Ну спасибо. — Лена примостилась в углу, плюхнувшись в мягкое кресло. — Ладно, говори, что за обстоятельства.

— Да я тут… В Москве. Вчера прилетел по делам коммерческим, сегодня назад в Кёльн улетаю, вот решил: а не повидать ли мне мою дорогую одноклассницу перед отъездом.

— Ой, не заливай, небось, понадобилось тебе от меня что-то.

— Ну не без этого…

— Генк, если криминал какой, эти ваши бизнес-разборки, сразу говорю: я тебе не помощник. Прикрывать, вызволять, отмазывать никого не стану.

— Да ладно тебе, а то я не знаю твою принципиальность и кристальную неподкупность, — в голосе Генки звучал шутливый сарказм. — В данном случае ты мне нужна не как юрист, а как старая знакомая.

По поводу старости Лена хотела съязвить, но сдержалась. Сразу после школы Генка Бутко уехал в Германию и, чтобы там закрепиться на постоянное жительство, женился на немке, которая была старше его на девять лет. Об этом он без стеснения рассказывал им на встрече одноклассников полтора года назад. Клаудия была женщиной умной и понимала, зачем это Генке, да тот и не скрывал, сказал как на духу: «Я тебя не люблю. И не полюблю никогда, потому что такое чувство мне незнакомо. Но если ты выйдешь за меня замуж, то не пожалеешь, жить будешь со мной в счастье и довольстве. Это я тебе обещаю». Немцы народ расчётливый. Думала Клаудия недолго, почти сразу согласилась. Обещание своё Генка выполнил. За десять с лишком лет совместной жизни у них не случилось ни одного скандала, зато на свет появились трое, таких же конопатых, как Генка, мальчишек.

— Генк, давай не юли. Говори уже, что тебе от меня надо, не просто же повидаться решил.

— От тебя ничего не скроешь, следачка. — Генка на секунду замолчал, будто обдумывая что-то, и заговорил уже без ироничной интонации. — Понимаешь, у меня жена… Ну, в общем, у неё год назад обнаружили опухоль в груди. Всё что нужно — сделали: операцию там, химиотерапию…

Он замолчал, и Лена вдруг испугалась, не зная, что сказать, какими словами заполнить паузу. Что говорят в таких случаях? Банальное «сочувствую» прозвучит холодно и равнодушно. То, что она чувствовала в этот момент, таким не было, оно было другим, определение чему она не знала, да и существовало ли подобное определение. Это чувство невозможно выразить словами, разве что прикосновением руки. Но по телефону… Как это сделать? Ей вдруг показалось, что там, с другой стороны связи, Генка не просто молчит. Возможно, он давит застрявший в горле ком, глотая подкатившие слёзы.

— Ген… Ты говори, если я чем могу помочь, я помогу.

— Да… — Генка кашлянул. — В общем, ей уже лучше, но… Она попросила меня… — Он снова глухо кашлянул. — Ей кто-то сказал… Что в Москве есть Покровский монастырь с мощами святой Матроны. Она написала записку и просила, чтоб я сходил, приложился к мощам… Записку там куда-то вкладывают… Знаешь, я в этом ничего не понимаю. Не крещён и в церкви никогда не был. Ни правил, ни законов их не знаю. Вдруг чего не так сделаю, вот решил к тебе обратиться за помощью. Не могла бы ты сходить туда со мной, а то мне как-то самому стрёмно, что ли.

— Конечно, Ген… Конечно. Я, правда, сама никогда там не была и представления не имею, где это…

— Я такси возьму, таксисты должны знать…

— Таксисты? Не смеши… Не надо такси. У меня свой шофёр с навигатором. Ты где сейчас?

— В гостинице «Таганская».

— А самолёт у тебя во сколько?

— В шестнадцать.

— Тогда в двенадцать мы за тобой заедем, ага?

— Спасибо, одноклассница.

Лена выключила телефон, вернулась в спальню и толкнула «сугроб».

— Ну… — недовольно буркнуло из-под одеяла. — Чего?

— Вставай, дело есть.

* * *

В её жизни случались периоды, когда она неудержимо начинала покупать яркие, жутко разноцветные вещи. То ли красок в жизни не хватало, то ли эмоций. Такое случилось с ней на днях, но потом прошло, и вот сейчас, открыв гардероб, она пришла в ужас. Куда это всё она может надеть? Где была её голова?

Вадим стоял в дверях, с насмешкой наблюдая её жалкие потуги одеться прилично, как подобает истинной прихожанке.

— Мне кажется, сейчас должна прозвучать обычная девчоночья фраза: «Мне совершенно нечего надеть».

— Ты можешь шутить, сколько хочешь, но это действительно так. Я не каждый день хожу в церковь, а в монастыре вообще никогда не была.

— Мне повезло. — Он подошёл сзади и коснулся губами её затылка. — Хотя представил тебя в наряде монашки… И грешные мысли…

— Прекрати. — Она оттолкнула его нагло двигающуюся в направлении груди руку. — Это богохульство.

— Какое же это богохульство? Бог сам сказал людям: «плодитесь и размножайтесь».

Лена повернулась к Сергееву и внимательно посмотрела ему в глаза.

— Вот уж не ожидала… Неужели на спортивных каналах богословию учить стали.

— На спортивных не стали, это я в рекламной паузе на канал «Спас» попал. Фраза понравилась, потому и запомнилась.

— Ну, хоть какая-то польза от твоей дурацкой привычки щёлкать кнопками на пульте.

— Вот, видишь? А тебя раздражает.

— Не раздражает, просто не пойму, какой в этом смысл.

— А вот такой, — он удовлетворённо хмыкнул и посмотрел на часы. — Поторопись, а то твой друг заждался.

Перебрав ворох одежды, она наконец отобрала длинную, почти до пят юбку, которую надевала последний и кажется единственный раз сто лет назад. Юбка была широкой, с запахом, из голимой синтетики. Она электризовалась и липла к телу, путалась в ногах, громко потрескивая и искря разрядами. Десять лет назад это был писк моды. С тех пор свёрнутая в рулон, больше похожий на смятый комок, юбка валялась в углу шкафа и ждала своего коронного выхода в свет. И дождалась.

— Блин, надо же ещё платок! — запаниковала Лена.

— Точно! Без платка, даже в этой юбке, ты вряд ли за бабульку сойдёшь.

— Не смешно, — Лена нахмурила брови. — Ты ничего не понимаешь, нельзя женщине в храм с непокрытой головой.

— Так иди в беретике своём?

— Красном? — Лена поморщилась, вспомнив, как судмедэксперт Волков, увидев её в беретке, обозвал Чегеварой, испортив всё удовольствие от обновки.

— Слушай, может тебе вообще туда не заходить, пусть твой одноклассник один сходит, сделает что нужно, а мы его в машине подождём.

— Нет уж. Я тоже пойду, мне надо.

— Тебе зачем?

— Затем. А ты можешь не ходить.

— Ну уж нет. Я тогда тоже пойду, а то вдруг ты решишь в монашки податься. Что-то меня пугает твой решительный настрой.

— О! Я знаю… У меня же шарфик есть… Я же его зачем-то вместе с остальным барахлом купила. — Лена перерыла разноцветную стопку обновок и выудила тонкий шёлковый шарф. — Правда, он леопардовый…

— Вот и хорошо! Может, не примут тебя в монашки. Всё, поехали.

* * *

Тихая благодать. Снежинки в пчелином полёте медленно опускаются на головы пришедших поклониться мощам святой Матроны Московской. Здесь всегда очередь, в любой день, в любое время. Кроме ночи. Часть людей идет сразу к иконе, той, что на улице с другой стороны храма, там очередь меньше и движется быстрее.

Они стали в очередь подлиннее, в ту, что к мощам. Ещё на входе у женщины с оливковыми глазами купили жёлтые хризантемы.

— Матронушка любила жёлтые, — поведала женщина, протягивая букетик последних, доживших до заморозков, цветов. — Если идёте к мощам, то на выходе не забудьте подойти к матушке, она вам даст цветочек. Он был приложен к мощам, заберите его с собой и храните дома. Записочку с просьбой лучше написать заранее, кинете её в ящик, что находится рядом с серебряной гробницей.

Очередь из паломников огибала храм зигзагообразной спиралью.

— Вот это да! Ты уверен, что успеешь до самолёта? — окинув взглядом толпу, с сомнением в голосе спросил Сергеев. — Может лучше к иконе.

В ответ Генка растерянно посмотрел на Лену.

— Успеете, — раздалось сзади.

Лена обернулась и с интересом посмотрела на трёх тесно стоящих друг к другу женщин. Их руки были сцеплены в локтях. Две, стоящие по бокам, были невысокого роста и плотного телосложения. Та, что между ними, была выше и намного моложе. Троица показалась Лене забавной. Напоминала картину задержания.

— Очередь хоть и длинная, но движется быстро, — прибавила пожилая и плотнее прижала к груди руку, в кольце которой безвольно висела рука молодой.

Очередь действительно двигалась быстро, люди подходили к мощам, прикладывались губами, кланялись стоящему неподалёку батюшке и шли дальше на выход. Войдя в просторное светлое помещение, Лена сразу почувствовала атмосферу умиротворения, на душе стало необычно легко, светло и чисто, будто родниковой воды напилась. По диагонали от возвышения, где покоились мощи, висела икона, увешанная золотыми крестиками, цепочками и кольцами, рядом с ней толпилась группа людей, они крестились и падали ниц, утирая слезы. Везде в высоких вазах стояли букеты с цветами: жёлтыми, белыми, светло-розовыми. Перетаптываясь небольшими шажочками, Лена двигалась вперёд, с интересом рассматривала богатое убранство помещения, подпитываясь энергией окружающей красоты и радости. Ей не хватало этого. Жизнь, работа, внутренний и внешний раздрай измотали, измочалили душу. Натянутые тетивой нервы требовали упокоения, которого в обыденной, мирской жизни найти трудно.

Наконец подошла их очередь, Лена поднялась на ступеньку, наклонилась, прильнула губами к маленькому стеклянному окошечку раки. Следующим за ней поднялся Генка.

Не дожидаясь друзей, Лена прошла к выходу, где матушка раздавала бутоны цветов. Небольшое розовое соцветие легко уместился в специальный бумажный пакетик. Сзади подошли Генка и Вадим.

— Возьмите ещё стебельки, положите их под подушку, чтобы лучше спалось, — женщина протянула полусухие стебли цветка, и в этот момент сзади раздался звериный рык. Выронив от неожиданности стебли, Лена оглянулась. Голос исходил из той самой девушки, которая была заключена в цепкие руки державших её с двух сторон женщин. Они тащили её к раке, она отбивалась, вращала головой, дёргалась, пытаясь выдернуть руки. Клоака звуков, выбрасываемых из её гортани, приобрела цвет и размытые очертания. Лена могла поклясться, что она видит эти звуки. Они змеились чёрной дымкой и рассеивались в воздухе отвратительным зловонием.

— Свят, свят, свят… — Перекрестилась матушка и, заметив ужас в глазах Лены, пояснила. — Это одержимая.

— Дайте ей святой воды, — крикнул кто-то, и тут же несколько человек метнулись к святому роднику.

Лена прижалась к Вадиму, её потряхивало, но она продолжала смотреть. Когда поднесли воду, одержимая перестала рычать и плотно сжала губы. Видимо, это придало ей силы, она дёрнулась вперёд, потом резко назад, расправляя плечи. Обе, повисшие на её руках женщины, разлетелись в разные стороны. Она толкнула протянутый стаканчик так, что он взлетел высоко вверх, рассыпая брызги святой воды на стоящих позади мужчин. Те немедленно схватили и скрутили ей руки, подтолкнув к священнику.

Вырвался ещё более страшный вой и с новым потоком чёрного зловония понёсся в сторону раки. Священник обмакнул метёлочку в серебряное ведёрце и махнул ею на одержимую. В этот раз святая вода достигла цели, струйки воды попали на звериное лицо. Девушка попыталась повторить манёвр и сделала рывок вперёд, но мужчинам, хоть и с трудом, удалось её удержать. Её лицо, искажённое гримасой ужаса, потемнело, а изо рта прыснула блевота.

Лена отвернулась, уткнувшись лицом в болонь куртки Вадима.

— Что с тобой? — Он коснулся холодной рукой её щеки. — Тебе плохо?

— Да, — прошептала Лена. — Я не могу больше. Мне надо на воздух.

— Пойдём скорей.

Они вышли из церкви и двинулись к воротам. Из маленьких окошек, что лишь наполовину были видны из-под земли, словно голос Ада, раздавался нечеловеческий рёв. В этом бурлении звуков Лена отчётливо различила выкрики странных непонятных слов, от которых спина покрылась мириадом крошечных мурашек. Голос Ада вспарывал мозг, гудел в ушах, мешал думать и не давал успокоиться.

Уже дома, проводив Генку в аэропорт, она вынет пакетик с бутоном, засыплет лепестки в заварочный чайник, зальёт кипятком и, дождавшись, когда из него вырвется наружу благоухание, нальёт нежно-розовый напиток в чашку. Только розовый чай наконец успокоит душу и вернёт умиротворение.

* * *

Приятность — это когда сидишь, поджав ноги, в мягком кресле, жуёшь хрустящий тост с малиновым вареньем и смотришь на горящие в камине дрова. Пусть даже камин электрический, а расходящееся сияние лишь подобие огня. Всё равно. Иллюзия теплоты в трепетных всполохах присутствует. Тем более, когда вокруг близкие и родные люди.

— Всё необъяснимое вселяет ужас. — Евгения Анатольевна сняла с руки манжету тонометра и выключила прибор. — Разволновала ты меня своим рассказом, давление подскочило.

— Я слышала о таком. — Светлана поправила сползший с плеч матери палантин. — Даже ролик про экзорцизм в иннете смотрела. Правда, досмотреть не смогла. Противно стало. Там тётку, в которую якобы вселились бесы, заставляли молиться. Ох, она и извивалась, её прямо всю корёжило. А как грязно ругалась! Как рычала и выкрикивала какие-то пророчества, когда священник пытался к ней прикоснуться и прочесть молитву. Как ужаленная отскакивала и бросалась на людей. Священник кричал ей: «Выплюни дьявола»… На этом месте я выключила. Страшно стало.

— Ты говоришь, якобы вселились. Значит, ты не веришь в такое? — Лена дохрустела тостом и потянулась к тарелке с яблоками.

— Тогда не поверила. Там под видео были комментарии, я почитала, люди писали, что это всё постановка, заказ церкви или специально снятый спектакль для раскрутки канала. Мне такие утверждения показались убедительными. Тем более что этот звук ни на что не похож, он не человеческий, не естественный. Вроде исходил из её нутра, но не клеился к ней, скорее всего, наложен при монтаже. Я не смогу, например, воспроизвести такой звук, даже не знаю, на что похож… Так… Так… Пьёт чай мой начальник… С шумом и клокотанием, будто воду спускает в биотуалете поезда. — Света прыснула переливчатым смехом.

Подобранное сравнение вызвало улыбку у Евгении Анатольевны и смешок у Вадима. Губы Лены дёрнулись в короткой усмешке.

— Ещё, мне показалось, что там звучали слова на каком-то неизвестном мне иностранном языке. — В поисках подтверждения своих слов Лена посмотрела на Вадима, увлечённо жующего бутерброд с ветчиной.

— Не, ничего иностранного я не слышал, а вот наш родной российский мат, в комплекте из пяти слов и их склонениях во всех падежах, это было.

— А ты почувствовал, как температура там опустилась сразу градусов на двадцать?

— Да, это подтверждаю, у меня даже мочки ушей заледенели. Честно говоря, если бы я сам своими глазами это не видел, то, как и Светлана, никогда бы не поверил. А вообще зрелище не для слабонервных, даже у меня на спине мураши в марш-бросок ринулись. А потом ещё всю ночь кошмары мучили, вроде я камень, лежу на дороге, и по мне «камазы» ездят. Бррр…

— Вам надо отвлечься. — Евгения Анатольевна вынула из тюбика таблетку и сунула под язык. — Сходите куда-нибудь. В кино, например, на какую-нибудь комедию. Не знаю, что там сейчас идёт. Свет, глянь афишу.

Светлана взяла с журнального столика телефон, пальцы с розовым маникюром изящно запрыгали по дисплею.

— Так… Вот… «Девушка, которая взрывала воздушные замки», триллер Швеция, Дания, Германия.

— Нет, только не триллер, тем более с взрывной девушкой, — поморщился Вадим.

— Вот, есть американский боевик — «Неуправляемый».

— Терпеть не могу боевики, тем более американские, нашпигованные бесконечными перестрелками с переворачиванием машин и авариями, из которых герои выходят без единой царапины. — Лена отрицательно завертела головой.

— Ну не знаю… На мультики вы же не пойдёте? — Света вопросительно посмотрела на Вадима.

— Лучше на футбол.

— Нет уж, мне твой футбол дома по телеку надоел. Да и какой футбол в ноябре.

— Ну это я так… Для сравнения… Просто обозначил круг интересов, так сказать.

— Причём своих.

— Ну ладно, давай про твои интересы. Что там?.. Музей изобразительных искусств?

— Хотя бы, — буркнула Лена.

— А вот… — перебила Светлана. — Выставка-конкурс начинающих фотографов «Мир в объективе». Вход свободный, можно не только посмотреть, но и проголосовать за понравившиеся снимки. А?

— Фигня какая-то, наверное, — отмахнулся Вадим, но, поймав на себе укоризненный взгляд, поторопился извиниться. — Простите, Евгения Анатольевна, просто я не совсем понимаю, что в этом интересного. Интернет завален фотками всего чего угодно. Зачем для этого куда-то идти? Кому это нужно?

— Как это зачем? Как это кому? — Глаза Светланы расширились до размера чайных блюдец. — Это же творчество. Это же… Ну я не знаю… — Она застыла, будто подыскивая интересные сочетания букв для своего возгласа. — Я не знаю, как объяснить…

— Не надо объяснять. Мы пойдём. — Лена протянула руку и щелкнула Вадима по носу. — Или ты так и останешься навсегда лежать камнем на дороге.

Глава четвёртая

Терракотовый цвет стен галереи — удачное решение для фотографий, представленных на конкурс. Но только тех, что не сверкают яркими красками пейзажей. В этом плане Мише Перегородкину повезло. Его почти чёрно-белые снимки смотрятся куда выигрышней остальных. Ставка на серость была верной. И ещё правильным было решение вставить фотографию в простую деревянную рамку со стеклом, используя паспарту. Белые поля зрительно расширили границы вокруг снимка. Пришлось повозиться, конечно, но оно того стоило. В общем, он доволен полученным результатом.

Миша назвал коллекцию «Ноябрь. Взгляд со своей колокольни», написал и распечатал небольшое эссе — рассуждение о том, что мир не так однозначен, что настроение — это не сиюминутная эмоция, а способность гармонизировать мир внутри и вокруг себя. Наворотил красивых слов и путаных фраз, что-то о тайне мироздания, о высоком смысле уходящего, пытаясь подчеркнуть глубокомыслие затронутой в кадре идеи.

Жаль, времени не хватило, можно бы ещё под каждым снимком небольшое стихотворение собственного сочинения разместить, ну да ладно, не последняя в его жизни выставка. Удивлять надо постепенно, а то выложишь сразу все козыри…

Терракотовый цвет стен галереи давил. Отвлекал от экспозиции, лез в глаза, раздражал сочностью и назойливостью. И кому только пришла в голову дурацкая идея выкрасить зал в такой душный цвет?

— В глазах мельтешит, — Лена скривилась.

— А я тебе говорил… Лучше бы футбол по телику посмотрели. — Вадим покосился на часы, прикидывая, успеет ли посмотреть хотя бы окончание второго периода, если они уйдут прямо сейчас.

— Ну уж нет! — Она не собиралась сдаваться. — Пойдём вон туда, там что-то бледненькое сереет. Надо дать глазам отдохнуть от пестроты, тогда легче будет восприниматься остальное.

Лена решительно двинулась в направлении чёрно-белых снимков, немного задержавшись у таблички с именем автора.

— О! Это интересно… — Лена пробежала глазами по тексту.

— Что интересного? Унылые фотки какие-то. Грязь, дерьмо всякое, кривые палки, — усмехнулся Вадим. Шанс успеть на матч таял, как снег на развешанных кадрах.

— А ты прочти, — Лена кивнула на текст под именем фотографа. — Здесь высказана индивидуальная позиция автора к теме вернисажа. Она спорна, конечно, но бросает вызов.

— Какой ещё вызов? С колокольни? Что он хочет сказать, что жизнь — говно? — раздражённо отмахнулся Сергеев.

— Тише ты. Он же может быть где-то неподалёку. Авторы часто прикидываются посетителями и ходят рядом, подслушивают, что говорят про их произведения искусства.

— Вот пусть слышит. Не знаю, где ты тут увидела произведение искусства. По мне так вот эта вся грязь вперемешку с опавшей листвой… Короче, если… — Вадим прищурился и громко зачитал: — Майкл Сердцев… хочет нам через свои фотографии сказать, что жизнь — говно, то у него это получилось. Но это мы и без него знаем.

— Это не говно, это перегной, — обиженно поправил коренастый мужчина за спиной. — А если получилось, то можете проголосовать вон у того стенда.

— Извините, — Лена бросила косой взгляд на мужчину. — Мы ещё не готовы. — Дёрнула Вадима за рукав. — Не будем торопиться с выводами. Первое впечатление может быть обманчивым. Давай всё же внимательней присмотримся…

Она пошла вдоль стены, останавливаясь у каждого снимка, вглядываясь, вдумываясь, отстраняясь и переходя к следующему. Вадим быстро пробегал глазами фото, нервно перетаптывался, недовольно фыркал и озирался по сторонам.

— Что это? — Лена приблизилась к снимку, почти уткнувшись в него носом.

Вадим подошёл ближе, глянул на фото.

— Коряга. Корни дерева выперли наружу. У Шишкина с медведями лучше. Там целое дерево вывернуло. А тут?..

— Вот это… Вот смотри, — Лена ткнула бордовым коготком в стекло. — Вот здесь…

— Листва, чё… Ко… — Вадим сощурился и тоже приблизил нос к стеклу. — Нет… Не может быть…

— Значит, я не ошибаюсь… Ты тоже это видишь?

— Да ну… Ерунда. Просто кажется. — Вадим рассмеялся, но как-то невесело. Как-то натянуто, словно выжимал из себя сомнения. — Это у нас с тобой профессиональная деформация.

— Нет! — Лена отступила от фото. — Не кажется. Я уверена. Это настоящее человеческое ухо.

* * *

Хмарь. Серая и вязкая. Муторная. Мостик между осенью и зимой.

Они разбились на группы. Лена возглавила ту, что осуществляла поиск с собакой. Вторая группа состояла из оперативников Котова, Ревина, судмедэксперта Волкова и фотографа Михаила Перегородкина. Они плутали уже битых полчаса, всё больше углубляясь в лес, всё глубже увязая в чавкающей грязи. Выбившись из сил, остановились передохнуть.

— Изрыта дождями, вчерашней листвой,

Грязь липнет к ботинкам маслянистою плёнкой.

Сухожилия, кости и взгляды черствы.

Тяжелы обязательства, приторно-прогорклы.

— Глянь-ка, в Волкове снова проснулся поэт, — усмехнулся Котов, соскребая с подошвы комки грязи. — Давненько твои перлы не слушали. Плёнкой — прогорклой. Чёт корявая у тебя рифма в этот раз. Уж лучше вместо «плёнкой» пусть грязь липнет коркой. И в рифму, и больше похоже на правду.

— Чё ты понимаешь?

— А, собственно, чему я удивляюсь? — не обращая внимания на реплику суховатого эксперта, продолжил разглагольствовать опер. — Только у такого поэта, как ты, грязь и смог может вызвать вдохновение.

— Как оказалось, не только у него. — Олег Ревин натянул на расцарапанный сухой веткой лоб шапочку. — Понесло же этого фотографа в такую чащобу. Эй, — крикнул мужику в резиновых сапогах и бесформенной куртке, — здесь, что ли?

— Вроде здесь, — мужик повертел головой. — Трудно сказать, я же наобум шёл. Искал точку.

— Чего? Какую ещё точку? — зло выкрикнул Котов, откинув треснувшую пополам ветку.

— Точку обзора… Выгодную.

— Серьёзно?! — Котов повернулся к Ревину. — Мы ищем точку? О чём он говорит?

— О поиске прекрасного, — пристыженно процедил сквозь шлёпанцы губ мужик.

— Прекрасного?! Здесь?! Ты нас за идиотов держишь?

— Не нас, а тебя, — вмешался Волков. — Где тебе, деревне, понять и осмыслить. Тебе неведомы анализ и синтез.

— А тебе ведомы… — Котов раздражённо сплюнул под ноги.

— Нам, творческим людям, это дано свыше. — Волков вздёрнул острый нос вверх. — Тебе — нет.

— Так просвети… — Раздражение нарастало. — А то, похоже, выкобениваешься тут.

— Не знаю, поймёшь ли… — Волков достал сигарету, повертел между пальцев. — Чтоб оценить прекрасное, надо для начала увидеть безобразное. Ибо! Безобразное контрастирует с прекрасным. А смысл контраста — подчеркнуть, заставить звучать и, чтоб в глаза бросалось. Вот так. — Он победоносно сунул в зубы сигарету и щёлкнул зажигалкой.

— Так, что ли? — Котов подозрительно посмотрел на мужика.

— Ну не совсем. У меня другая трактовка. Но и так можно, у каждого свой взгляд, своё понимание.

— Та-а-к, — протянул Котов. — Ну, с Волковым всё как раз понятно, его жизнь в морге проходит. Там у него и синтез, и анализ, и сплошное безобразие, а вот с тобой… Короче, моё понимание такое, что ты водишь нас за нос. Уже битый час по лесу шарим, а результата нет.

— Так не помню я… — испуганно завихлял мужик.

В ста метрах от них раздался собачий лай и крик Рязанцевой:

— Сюда!

— Нашли! — Ревин кинулся сквозь кусты на шум голосов. За ним неторопливо, выуживая тонкие ноги из нашлёпков глины и слипшейся листвы, направился судмедэксперт Волков.

— Давай, вперёд, — Котов толкнул мужика в плечо, но тот стоял, будто его сапоги засосала трясина. — Чего замер? Шагай.

— Не пойду, — лицо Миши Перегородкина исказилось страхом.

— Что значит, не пойдёшь?

— Я боюсь!

— Иди, иди, поможешь Волкову с точкой обзора определиться.

Миша вздохнул и, выдернув из земли сапоги, зашлёпал вслед Ревину и Волкову, которые уже почти скрылись из виду за частоколом кустарника. Комья склизкой грязи, отлетая от резины сапог, взлетали вверх и шмякались позади него, как миниатюрные противопехотные мины. Оседая, серая мгла перетекала в антрацит ночи. Голый лес начинал пугать бесплотными фантазиями, которые только кажутся жуткими. На самом деле даже самая изощрённая фантазия не может сравниться с вывертами реальности.

Она лежала в позе эмбриона. Калачик тонких костей, обтянутых кожей. Прикрытое ветхим льняным полотном тельце. Истерзанное, но не истлевшее. Трогательно маленькое и удручающе безжизненное.

Глава пятая

Метёлки бровей столкнулись у переносицы и ощетинились. Орешкин то приближал, то отдалял фотографию. Даже зачем-то повернул её обратной стороной, посмотрел на просвет. Только что не попробовал на вкус. Наконец, недовольно поджав губы, отодвинул ящик стола и выудил огромную лупу. Поднёс к носу. Съехавшие на щёки очки и лупа позволили начальнику рассмотреть маленькое детское ухо в скопище веток и прогнившей листвы.

— Ну, Рязанцева, ты и глазастая! Как тебе удалось разглядеть такую махонькую деталь? Я бы и не догадался, что это. Странно, что ты вообще пошла на эту выставку. Хотя у ловца и зверь сбежит.

После перенесённого инсульта Орешкин путался в пословицах. Поначалу приобретённая особенность забавляла подчинённых, некоторые участливо пытались поправить начальника. Со временем хихикать перестали, привыкли и даже скучали, если совещание обходилось без подобных каламбуров.

— Гораздо труднее оказалось найти труп в лесу. Фотограф и сам толком не мог вспомнить, где делал снимок. — Рязанцева протянула ещё пачку фотографий с места происшествия. — Если бы не пёс, мы бы вряд ли её нашли.

Пролистав снимки, Орешкин нервно постучал ими по столу, выравнивая края стопки. Тяжко вздохнул и положил рядом с лампой.

— Господи, ребёнок совсем. — Потёр широкой ладонью лоб.

— Девочка, на вид лет пять-шесть. Сильное истощение. Подробнее расскажет Волков.

— Ну что… — начал судмедэксперт, выудив изо рта зубочистку. — Точно установить, сколько тело пролежало в лесу, трудно, ранние заморозки позволили ему довольно неплохо сохраниться, хотя частичное разложение уже началось. Умерла, скорей всего, от истощения. Никаких остатков переработанной пищи, как в желудке, так и во всех остальных отделах пищеварительного тракта, не обнаружено. Да и визуально — кожа да кости. Но это предварительные данные, нужно время, чтобы составить подробный и окончательный отчёт.

— Что ж получается… — Брови Орешкина приобрели вогнутую форму. — Девочка заблудилась и замёрзла?

— Чтобы добиться такой степени кахексии, несколько дней не есть — мало, это должен быть длительный процесс. Не меньше месяца, а то и больше. Там не то что подкожного жира нет, там уже нарушена работа всех органов и систем.

— Вообще-то место, где нашли труп, не так уж далеко от дороги, — вставил Ревин. — Буквально в десяти минутах ходьбы, если по прямой. Странно, что она не дошла.

— Так истощение же, вот и не хватило сил, — уцепился за версию «заблудилась и замёрзла» Орешкин.

— Нет, — Лена покачала головой. — Истощение как раз не объясняет, а наоборот. По всей видимости, в лес девочка попала уже будучи истощённой. Как она туда попала?

— Сбежала из дома, такое с некоторыми детьми случается. Обиделась на родителей… — выгораживал собственную версию Орешкин.

— Допустим. Можно даже предположить, что девочка сбежала, потому что родители с ней плохо обращались, но где тогда родители? Почему не заявили о пропаже дочери?

— Если они с ней плохо обращались и не кормили, значит, ребёнок им не нужен был, какие-нибудь асоциальные элементы, пьянь одним словом, они и думать о ней забыли, а может, и обрадовались, что избавились. Такое случается… А может, и было заявление, вы проверили?

— Да. Среди пропавших нет никого, даже отдалённо напоминающего нашу.

— Кстати, забыл сказать, у девочки сломаны и разорваны коленные суставы. — Волков на секунду, чтобы вставить реплику, вынул изо рта размочаленную вдрызг зубочистку и тут же вставил её обратно.

— Вот твари. Мучили ребёнка. — Настроение Орешкина снова испортилось.

— Коленки она могла разбить и в лесу, — вставил Котов и удостоился недовольного взгляда начальника. — А что до худобы, то она могла страдать анорексией. С девочками это часто происходит. Все хотят похудеть, вот и доводят себя до истощения. И родители здесь бессильны.

— В шесть лет — анорексия? — усомнился Ревин.

— То, что ей шесть, — это лишь наше предположение. В том состоянии, в каком мы её нашли, трудно вообще возраст определить. Худой человек выглядит моложе, а тело — меньше. Вполне допускаю, что она и старше. — Волков виртуозно перекатил зубочистку языком от одной щеки к другой.

— Судя по одежде, девочка, скорей всего, попала в лес, когда ещё было относительно тепло. На ней лёгкое льняное платье. Тут несостыковка с тем, что она замёрзла. — Лена перехватила сердитый взгляд начальника и поспешила успокоить: — В любом случае надо перепроверить все заявления о пропаже детей за последние два-три месяца.

— Это правильно, — одобрительно закивал начальник, морщины на его лице удовлетворенно разгладились.

— Так же надо будет проверить версию с анорексией, возможно, девочка состояла на учёте у психиатра. Нам неизвестно ни её имя, ни фамилия, только приблизительный возраст… По лицу узнать будет трудно, оно в ссадинах, щёки и глаза ввалились и вообще… Но попробовать надо.

— По поводу психиатра, в кишечнике удалось-таки наскрести кое-что… — Волков положил зубочистку в блокнот, громко хлопнул им, закрывая, и принялся грызть заусенец на пальце.

— Так чего сразу не сказал? — Котов развернулся к сидевшему рядом судмедэксперту.

Волков убрал палец, вытянул кисть перед собой, рассматривая результат приложенных усилий, скривился в недовольстве.

— А куда торопиться? Инфу надо дозировано выдавать, чтоб ваши мозги не плесневели, а выдавали всё новые версии. Кароч, обнаружены остатки кое-каких препаратов.

— Каких? — не выдержал Котов. Казалось, секунда промедления может закончиться для тощего соседа тычком в шею.

— Чё тебе говорить, ты в этом ни бум-бум, — осклабился Волков и отодвинул стул от наседавшего Котова.

— Ну правда, Игорь, не тяни из кота хвост. — Орешкин снял очки и грохнул их на стол.

— Название вам ничего не скажет, а вот то, что такой препарат может прописать невролог, говорит в пользу анорексии.

— Ну что ж… — Орешкин поднялся и вышел из-за стола. Сделал несколько шагов и остановился за спиной Рязанцевой. — Из имеющихся на сегодня данных версия у нас вырисовывается следующая: психически неустойчивая девочка из маргинальной семьи ушла в лес, заблудилась и погибла от истощения. Так?

— У меня много вопросов. — Рязанцева попыталась развернуться к начальнику, но тяжёлая рука Орешкина легла ей на плечо, придавив к стулу.

— Это само собой. Вопросов всегда много. И ваша задача как раз в том и состоит, чтобы найти на них ответ. Какой у вас план дальнейших действий, Елена Аркадьевна?

Орешкин всунул руки в карманы брюк и, приподнявшись на носочки, несколько раз стукнул каблуками об пол.

— Тогда так: Олег, возьми фото девочки, выбери, где лицо более-менее можно рассмотреть, или сделайте новый снимок и обойди с ним детских психиатров и неврологов. Витя, на тебе заявления о пропаже детей. А я займусь фотографом.

— Правильно, прижми его, он мне сразу не понравился, — оживился Котов.

— Не думаю, что он как-то связан с гибелью ребёнка, но для порядка допросить ещё раз надо.

— А я думаю, он что-то знает, иначе зачем ему шифроваться.

— Так он вроде не шифруется.

— Да? А зачем фамилию поменял? Какой же ты Майкл Сердцев, если ты Михаил Перегородкин?

— Так это творческий псевдоним. В этом нет ничего предосудительного.

— Есть. Незачем честному человеку прикрываться чужим именем. Кто знает, сколько у него имён и под каким из них он убивает детей, — не унимался Котов, который отчего-то взъелся на незадачливого фотографа. — И по лесу водил нас, как Сусанин. Путал. Если бы не собака…

— Ладно, успокойся, займусь им плотно, проверю и досконально изучу всё его прошлое и настоящее. За будущее не ручаюсь.

— Вот и чудненько, — Орешкин потёр ладони. — Значит, фронт работ понятен. Приступайте.

Грохот отодвигаемых стульев покрыл голос Волкова.

— Да, забыл сказать. Там у неё на шее сзади татуировка. — В кабинете повисла напряжённая тишина. — По-моему, какой-то тантрический знак.

* * *

Она стала по-особому любить вечера, полные усталости и сумбура пережитого за день. Нравилось наблюдать, как сумерки застилают город, как гаснет утонувшее в молочной пелене солнце, как загораются тут и там окна в домах, как вспыхивают иллюминацией улицы. Совсем не раздражали шныряющие туда-сюда люди, бесцеремонно галдящая молодёжь и бесконечные потоки машин. Жизнь должна беспокоить событиями и впечатлениями, иначе она превратится в бесконечный День сурка. А тишину и меланхолию отложим до пенсии.

— А ты знаешь, откуда пошёл ритуал приглашать женщину в ресторан?

— Ну и откуда?

— Раньше, прежде чем сватать невесту, смотрели, как она ест.

— Вот сейчас и посмотрим. — Смешок застрял в уголках губ Вадима улыбкой Моны Лизы. — Хотя, думаю, сейчас таким образом проверяют женщину на алчность.

— А мужчину — на жадность, — парировала Лена, скопировав улыбку Сергеева.

— Один — один.

— Я бы супчика поела, горяченького. Вот какой-то китайский. Никогда не ела китайский суп. А ты?

— Я патриот. Я картошку и отбивную.

— Стоило ради этого идти в ресторан? Такое и дома поесть можно.

— Так я не ради поесть. Это, так сказать, ответочка тебе за фотовыставку.

— Да уж. Весёленькие получились у нас выходные. Нарыла себе новую головную боль.

— Что, трудная была неделя?

— Ещё какая. Обидно только, что в сухом остатке ни одно из трёх направлений поиска не дало результата. А я так надеялась, что хотя бы тату кто-нибудь признает. Ребята все салоны в городе обошли, и всё без толку.

— Но они же только легальные обошли, да и кто признается, что делал наколку ребёнку? Это же уголовкой пахнет.

— Это понятно, но никто даже не объяснил, что это за знак такой.

— А что за знак?

— Волков предположил, что тантрический. Я поискала в интернете. Есть кое-что похожее, но точно такого не нашла.

— А что там?

— Сейчас покажу. — Лена достала из сумочки фотографию. На худой детской шейке чёрное клеймо — звезда в круге, от него словно всполохи огня расходятся извивающиеся лучи.

— Хм… Я в этом не шарю, но мне знак не нравится. Что-то в нём есть неприятное.

— Ты тоже почувствовал? Вот и мне как-то не по себе становится, когда я на него смотрю. — Лена вложила фотографию в сумочку. — Хочу отцу показать. Он у меня много чего знает.

— Заказ будете делать? — Круглощёкая официантка с маленькими алыми губками и коричневой бабочкой под воротом бежевой блузки стояла навытяжку, словно солдат на плацу. Яркий цвет губ девушки напомнил Лене, что сама она выглядит как бледная поганка. Она ведь ничего о намерениях Сергеева на вечер пятницы не знала, потому и не подготовилась: ни оделась соответственно, ни накрасилась. Всё, что могло хоть как-то исправить положение, — это помада, которая всегда лежала в сумочке. Помада — прикрытие её адюльтера. Вот уже две недели она валялась без надобности. Макс уехал в командировку, и необходимость маскировать следы свиданий отпала.

— Ну ты закажи, а я в туалет. — Прихватив сумочку, Лена выпорхнула из-за столика и направилась в дамскую комнату.

В туалетной комнате лишь одно огромное зеркало над широкой полосой раковин. Краситься перед ним неудобно. Лена перегнулась, налегая на раковину, и обвела красной помадой бантик губ. Ну вот! Так ещё куда ни шло. Сразу и рыжина волос заиграла, и глаза по-кошачьи зазеленели. Ещё бы что-то сделать с этим серым платьем. Она стянула привязанный к ручке сумки леопардовый шарфик, перебросила петлёй через шею, завязала лёгким узлом, повернула так, чтоб узел оказался на плече. Ну и ладно! Всё лучше, чем дурацкий коричневый галстук-бабочка у официантки.

Сзади раздался щелчок замка кабинки, и в отражении Лена увидела склонённую голову. Женщина поправляла тонкий синий ремешок на бордовой юбке, которая облегала и красиво очерчивала крутые бёдра. Лена невольно стала рассматривать стройные ноги в чулках телесного цвета, идеальной формы колени, тонкие щиколотки. Такие тонкие, что, наверное, их можно обхватить кольцом указательного и большого пальца. Оторвать взгляд от таких ног трудно. Покончив с застёжкой, женщина вскинула голову, и Лена обомлела.

— Кира?!

Женщина посмотрела внимательным задумчивым взглядом и, чуть приподняв бровь, произнесла царственным голосом:

— Кажется, Елена?

— Да.

Больше сказать им друг другу было нечего. Кира Сатури проходила свидетелем по делу об отравлении банкира Арбузова. Она была его личным экстрасенсом, так себя и подавала, хотя весь её облик «фонил» колдовством и магией.

Кира прижала кнопку дозатора, размазала каплю выскочившей на ладони пенистой массы и сполоснула руки.

— Доброго вечера, — произнесла завораживающим голосом и вышла.

Лена почувствовала себя жалкой серой мышью с нелепым бантом на плече. Она сдёрнула с шеи леопардовый шарфик, стёрла им помаду с губ и выбросила в урну. Настроение было испорчено.

Когда она вернулась в зал, на столе уже волновался парами жёлтый бульон китайского супа в глубокой керамической чашке. Сергеев увлечённо жевал отбивную.

— Извини, не дождался тебя, очень есть хотелось.

Лена молча взяла ложку, поплюхала ею в чашке, зачерпнула золотистую жижу и поднесла ко рту. В нос ударил аромат специй, Лена медленно процедила бульон сквозь зубы, посмаковала и зачерпнула ещё. Поморщилась.

— Гадость какая-то! — Кинула ложку обратно в чашку.

— Хочешь, поделюсь с тобой картошкой? — предложил Вадим.

— Не надо! — Лена отодвинула суп.

— Ты чё злая такая? Что за муха тебя в туалете укусила?

— Ни чё, — передразнила Лена и сердито подпёрла кулаком щёку. — Что за манера «чёкать»?

— Тебя это раздражает?

— Конечно. Это привычка Волкова. А ты знаешь, как я к нему отношусь.

— Да что с тобой! — Сергеев перестал жевать. — На тебя, похоже, этот тантрический знак всё-таки повлиял?

— Знак! — Лена обернулась, пошарила глазами по залу.

Кира Сатури сидела к ней спиной в самом дальнем углу. Она была одна. В левой руке дымилась тонкая дамская сигарета. Вообще-то курить в зале запрещалось, но, видимо, для неё было сделано исключение. Просматривая бумаги, она перекладывала их из одной стопки в другую.

— Я сейчас. — Лена отодвинула стул и, прихватив сумочку, направилась к ведьме.

* * *

На столе чашка с кофе и какая-то булка или слойка на блюдце. Чуть в стороне недопитый бокал красного вина и почти нетронутая сырная нарезка. Так ужинают ведьмы. И работают, видимо, тоже так.

Обойдя столик и не спросив разрешения, Лена отодвинула стул и села напротив.

Кира тягуче, словно жвачку от стола, оторвала взгляд от бумаг и посмотрела на Рязанцеву бесстрастным взглядом. Настолько бесстрастным, что Лена почувствовала себя неуютно и оттого начала разговор извиняющимся тоном.

— Мне нужно с вами поговорить. Вернее, кое-что узнать. — Ей стало противно от своего казавшегося заискивающим тона, но отступать было поздно.

— Я всё могу узнать без вашей помощи — разве это не ваши слова? — Фразы звучали так же тягуче, почти нараспев. И от этого становилось ещё противней.

Чтоб изменить тональность, Лена громко кашлянула и произнесла с вызовом:

— Это было при других обстоятельствах.

— Неважно. Я отвечу вам то же, что и тогда: я не стану вам помогать, каждый должен делать свою работу сам.

— Мне нужна не помощь, мне нужно разъяснение. Консультация. По вашей теме. Хотя… — Лена посмотрела на разложенные по столу бумаги. Они напоминали вырванные листы из конспекта по геометрии. Диаграммы, графики, фигуры, цифры, формулы. Рядом потрёпанная книжица. — Я могу ошибаться. Но мне кажется, тантрические символы — это по вашей колдовской части.

Кира потянулась к бокалу, обхватила ножку длинными худыми пальцами с ярко-красным маникюром, поднесла к лицу. Багровая жидкость даже не дрогнула. Покрутила пальцами ножку.

— Это называется тантрическая магия. — Беззвучно отпила вино небольшим глотком, но бокал не опустила.

Лена вынула из сумочки фотографию и положила перед колдуньей.

— Можете сказать, что это за знак?

Кира медленно поставила бокал на то же место, откуда его взяла, но к фотографии не прикоснулась, лишь царственно опустила глаза. Всего на секунду. Длинные чёрные ресницы чуть заметно встрепенулись, и она снова подняла глаза. На этот раз чуть быстрее, чем обычно.

— Вы зря носите это в сумочке. — В её взгляде ничего не изменилось, но Лена поняла: колдунью что-то зацепило.

— Почему?

— Не зная, что скрывается за древним символом, не стоит держать его рядом с собой. Подобные знаки оказывают непосредственное влияние на подсознание человека.

— Даже через сумочку?

Губы Киры тронула полуулыбка, но взгляд остался таким же холодным и равнодушным.

— Сумочка — это личная, почти интимная вещь женщины. Вы же следователь и сами знаете, что по содержимому можно многое сказать о её хозяйке. Но дело не в этом. Сумочку вы носите с собой почти постоянно, а значит, знак всегда в зоне досягаемости вашего энергетического поля.

— А если знак, как на фото, наколот на тело?

— Тогда это клеймо. Тут не воздействие, тут принадлежность.

— Принадлежность?.. Чему?.. Или кому?

— А это уже ваша забота. — Кира затянулась сигаретой.

— Но что он означает?

Медленно повернув голову, Кира выпустила длинную сизую струю. Она всё делала так, будто время служило ей, а не она подчинялась ему.

— Одержимость.

— Что?! — Лена почувствовала, как внутренности обдало горячей волной. — Одержимость?! Что это значит?

— Это значит полное подчинение воли чужой сущности.

— Как это?

— Тот, кто изображён на фото, не принадлежит себе. Внутри него сидят бесы, которые им управляют.

— Но как это происходит? На фото маленькая девочка. Разве она может быть одержимой?

— Запросто. Она избранная, она должна отработать карму рода, взяв на себя грехи всех своих предков.

— Но почему она? Как происходит выбор? Кто и где это решает?

— Уж точно не мы здесь. — Кира снова затянулась. — Есть и добровольцы, готовые самостоятельно присягнуть на верность сатане. Они сбиваются в стайки, наносят на тело подобные татуировки, участвуют в жертвоприношениях. Хотя чаще всего это театр, игра в необузданное зло.

— А как распознать настоящую одержимость? Как это проявляется?

— Есть определённые признаки. — Кира загасила сигарету в маленькой хрустальной пепельнице. — Одержимый человек перестаёт спать, рвёт на себе одежду. В моменты припадка залезает на стол, становится на четвереньки, лает, ест пауков. Вот только несколько характерных признаков, которые мне приходилось наблюдать. Бывает и похуже.

— Вы имели дело с одержимыми?

— Приходилось. Давно. Я тогда только начала увлекаться оккультизмом. Дело в том, что есть два пути избавления: первый — это экзорцизм, проводимый священником с разрешения Бога, но есть и другой способ…

— Какой?

— Наслать ведьму.

— То есть вам приходилось изгонять дьявола?

— Скорее беса. Но это очень затратная по энергии процедура. И очень рисковая. Я проводила её дважды, после второго раза сильно заболела. Поплатилась своим здоровьем. После долго восстанавливалась. С тех пор занялась чистой экстрасенсорикой и астрологией. — Кира поправила ворот синей блузки, снова взяла бокал и допила вино.

Горячая внутренняя дрожь не покидала Лену. Она взяла фотографию.

— Недавно я стала свидетелем подобного. Я не смогла выдержать, стало плохо.

— Простому смертному такое выдержать сложно.

— Как происходит изгнание бесов, можете рассказать хотя бы в общих чертах или это коммерческая тайна?

— Мне кажется, я это уже вам говорила в прошлый раз. В вас есть скрытая сила, сила разума и не только разума. Вы когда-нибудь задумывались, почему выбрали профессию следователя? Это был осознанный выбор?

— Конечно, — Лена задумалась. — Мне всегда нравились детективы, и вообще, я с детства любила разгадывать загадки, в школе выбирала задачки посложнее.

— Задачки… Это от разума. А от чувств?

— А что от чувств?

— Как насчёт интуиции?

— В нашем деле нельзя опираться на одну интуицию. Нужны факты, бесспорные и неоспоримые.

— Угу, — Кира смотрела так, словно знала про неё больше, чем она сама. — Вы способны предугадывать будущее. Чувствовать настоящее и видеть прошлое. Вы могли бы стать одной из нас, если бы пошли в этом направлении и стали развивать свой дар. Но вы выбрали другой путь.

— И ничуть не жалею.

— Я расскажу вам про обряд, но только в обмен на услугу.

— Какую?

— Вы скажете мне свою дату рождения и позволите заглянуть в ваше ближайшее будущее.

— Хм, зачем вам это?

— Мне нужна практика, — Кира кивнула в сторону книги. — Нам, ведьмам, тоже приходится всё время развиваться, а я решила немного сменить направление и изучить магию чисел. Раньше я всё больше по чувствам, теперь вот хочу по разуму.

— Ну хорошо, — Лена посмотрела на книгу. — Четырнадцатое апреля тысяча девятьсот девяносто первого года. Это было воскресенье. Могу даже время сказать — два часа дня.

— Отлично! — Кира записала дату в блокноте, отхлебнула кофе, сделала затяжку и углубилась в бумаги, словно Лены и не было.

— Эй! Я всё ещё тут, — выждав пару минут, помахала рукой Рязанцева. — Как насчёт второй части условия?

— Сейчас, — отмахнулась Кира и стала листать книгу, ещё минуты три она что-то писала, чертила и высчитывала, наконец откинулась на спинку стула и, не поднимая глаз от бумаг, произнесла скорее для себя, чем для Лены: — Я так и думала.

— Что? Что вы думали?

— Не важно. Я посмотрела ваше ближайшее будущее, хотите знать?

— Нет. Не хочу. Все ваши предсказания построены на программировании поведения. Скажите, что я умру сегодня, так я и буду об этом весь день думать и ждать, пока не попаду под машину от невнимательности, вызванной погружённостью в мысли о собственной смерти.

Кира улыбнулась. На этот раз с долей искренней симпатии.

— Могу точно сказать, что вы не умрёте, хотя смерть рядом с вами.

— Ну и на этом спасибо. Так что насчёт обряда?

— Зачем вам?.. — Её маленькие, но красиво очерченные острыми стрелками глаза сузились и заблестели. Ответа она ждать не стала. — Так как я этим больше не занимаюсь, а вы вряд ли имеете цель составить нашему брату конкуренцию, то могу в общих чертах рассказать, как это делается.

Кира подняла глаза к потолочному светильнику, и в этот момент освещение в ресторане мигнуло. Было ли это совпадением и где-то просто произошёл перепад напряжения или всё-таки за этим стояло что-то магическое, какой-то тайный знак, предупреждение, — Лена уже ни в чём не была уверена. Однако Кира приняла моргнувшее электричество благосклонно и продолжила:

— Итак, для начала надо убедиться, действительно ли дьявол присутствует. Демоны часто врут, притворяются. Один из способов узнать демона — это поднести крест к одержимому. Демон начинает злиться и сопротивляться, рычать, ругаться матом, часто блевать. Всё это, конечно, выплёскивается из человека, в которого он подселился. Свидетельствует о присутствии демона появление в помещении специфического, довольно мерзкого запаха. После этого читается заклинание, текст которого излагать не стану, содержание и есть коммерческая тайна.

Кира отодвинула бумаги, достала из-под них пачку сигарет и зажигалку. Все движения были изящны и отточены до совершенства. Всё, что она делала, выглядело красиво, притягивало взгляд и вызывало восхищение. Она зажала сигарету ровными белоснежными, словно фарфоровыми, зубами, щёлкнула серебристой зажигалкой и поднесла жёлтый огонёк к губам. Её угольно-чёрные глаза в подсветке яркого пламени оказались коричневыми. Лена совершенно чётко разглядела тёмные непрозрачные пятна на внутренней оболочке. Той, что называется сетчаткой. Леопардовые. Как её шарфик. Который, разозлённая своей жалкой невзрачностью на фоне ведьминой красоты, она выбросила в урну. Булгаковщина какая-то!

— И всё? Человек избавлен?

— Есть определённые признаки. Один из них — исчезновение дурного запаха. Воздух в помещении очищается, становится свежим. Но демон хитёр и коварен. Он может затаиться. И тут важно завершить процесс любой ценой, отправить демона обратно в Ад, иначе дьявол будет преследовать человека.

— И как тогда поступают?

— Одержимого мажут маслом, кладут в рот соль и говорят: «Дунь, плюнь, изыди».

Сквозь облачко дыма прорисовывались чуть приподнятые в полуулыбке уголки губ, и Лена так и не поняла, были ли последние слова Киры сказаны всерьёз или это всего лишь лукавая насмешка над её дилетантским любопытством? В любом случае во всём сказанном, в каждой скупой эмоции не было чванливого пестования собственного эго. Что служило доказательством силы. Явственным и непреложным. Силы, от которой нельзя отмахнуться.

Лена встала, чтобы уйти.

— Спасибо. — Ещё раз кинула взгляд на книгу. Папюс. «Наука о числах». — Прощайте.

Кира слегка кивнула. Свет потолочных светильников стал терять свою яркость, и в зале заиграла музыка. Сделав пару шагов, Лена остановилась, почувствовав спиной пронзительный взгляд ведьмы.

— Вы найдёте то, что хотели, — прозвучало поверх музыки. Лена обернулась. — И потеряете то, что найдёте.

Глава шестая

Определённо, одежда формирует настроение. Сегодня, выудив из яркой цветной кучи недавно приобретённых вещей бордовую юбку и тёмно-синюю блузку, Лена сделала неожиданное для себя открытие. Оказывается, сочетание бордового и синего придаёт внешности дорогой, можно даже сказать, богатый вид. Она пошарила глазами в поисках ремешка, но не нашла подходящего по цвету. Вот и хорошо, а то уж больно она увлеклась, стараясь приблизиться к образу Киры Сатури. Копия всегда хуже оригинала. Конечно, подсмотреть некоторые детали и даже в чём-то скопировать не возбраняется, но полное подражание ей претит.

Яркое преображение было по достоинству оценено сначала Сергеевым, а потом и собравшимися в её кабинете оперативниками.

— Ну, Лена, ты сегодня такая… Такая, — развёл руками Ревин.

— Какая?

— Необыкновенная, я бы даже сказал, таинственная. В общем, женщина во всей своей силе и красоте!

— Ты тоже так считаешь? — Лена кокетливо посмотрела на Котова. — Скажи уж и ты что-нибудь.

— А что я могу сказать? Могу только процитировать классика: «Ты прекрасна, как изготовившееся к битве войско!»

— Это что за классик такое сказал?

— Не помню, может, и не классик, может, современник, но тебе очень подходит.

— Ну что ж, спасибо. А раз так, то в бой, друзья мои. Давайте обсудим имеющуюся информацию и спланируем дальнейшие действия.

— Пока что по плану у нас не очень получается. Везде результат отрицательный, и мы ни на шаг не продвинулись. Ни одна из пропавших по заявлениям не попадает под описание нашей потеряшки. И наколку никто в тату-салонах не признал. Я все их каталоги проверил, такого образца нет. Если только по личному заказу.

— По личному… — Лена сгустила брови и поджала губы. — Или подпольный тату-салон.

— Да ну! Какой смысл? Не девяностые же?

— А если всё-таки сатанинская секта? Кира сказала, что это клеймо принадлежности.

— Девчонке от силы шесть лет, какая может быть принадлежность. Видел я этих сатанистов: либо пацанва безмозглая, либо бугаи идейные. И наколки их видел козлиные по всему телу. Ты бы этой Кире меньше верила, запудрит мозги и пустит по ложному следу.

— Ей-то зачем, Виктор? Она в нашем деле лицо не заинтересованное.

— Да кто их поймёт, этих колдунов и магов. Не люблю я их, меня в детстве родители цыганами пугали, типа, если я буду долго гулять, то меня цыгане украдут. С тех пор я обхожу всю их братию стороной. И вообще, стараюсь от всего потустороннего держаться подальше. И тебе советую.

— Цыгане тут ни при чём, а вот насчёт выкрасть — надо подумать. Может, её выбрали как жертву?

— Если бы выкрали, было бы заявление от родителей, а его нет.

— А может, родители и есть сатанисты? Потому и заявление не подавали? — предположил Ревин.

— Бред какой-то. — Лена обхватила рыжую голову руками. — Родители-сатанисты не кормили собственного ребёнка, чтоб принести его в жертву сатане. А девочка сбежала от них в лес и там погибла. Чушь.

— Вот! Я говорил тебе, эта Кира — та ещё… — мгновенно среагировал Котов.

— Но это не случайно…

— Что?.. — Оперы уставились на Рязанцеву.

— Встретилась она мне неслучайно. И всё не случайно. И мой поход в монастырь, где я стала свидетелем одержимости, и фотовыставка — тоже не случайно. И Кира… Всё это взаимосвязано…

— Лен, ты чего? — Взгляд Ревина озадаченно замер на раскрасневшихся щеках Рязанцевой.

— Не знаю. Я ничего не знаю, но чувствую эту неслучайность. — Лена покачала головой и растерянно посмотрела на сотрудников. — Это всё знаки… мне… свыше.

В воздухе, наполненном лёгким терпким ароматом одеколона Олега Ревина, повисла обволакивающая сознание пауза.

Распахнувшаяся с ноги дверь обиженно пискнула, и в кабинет вошёл судмедэксперт Волков.

— Здорово, трудоголики! Какие дела?

Не успела Лена опомниться, как Волков схватил с её стола бутылку с минеральной водой и крутанул крышку так, что та взмыла вверх, пронеслась летающей тарелкой перед носом Котова и, шлёпнувшись на пол, закатилась под стол. Подмигнув, эксперт впился в горлышко мясистыми губами, задрал бутылку и заклокотал выпирающим из тощей шеи кадыком. Напившись, Волков грохнул бутылку обратно на стол.

— О! Хорошо! — Не отпей он воду, она выплеснулась бы из бутылки девятибалльной волной на разложенные на столе бумаги. — А чёй-та, Рязанцева, ты сегодня вырядилась так?

— Как так? — Лена с досадой посмотрела на бутылку. Чувство брезгливости беспардонному судмедэксперту неведомо, и, учитывая сломанный кулер, теперь у неё появился риск усохнуть. Последнее время её мучила постоянная жажда, и она специально купила бутылку воды по дороге на работу, чтоб не превратиться к концу трудового дня в гербарий.

— На человека стала похожа.

— Ты по делу или как? — Лена схватила ручку и, зажав между пальцами, нервно затеребила ею.

— А просто так уж и зайти нельзя? — Волков прошагал к окну и присел на подоконник. — Чё унылые такие? Хотите анек?

— Слушай, Игорь, я тебе уже тысячу раз говорил, не умеешь рассказывать анекдоты, не мучай людей. — Котов повернул к судмедэксперту каменное лицо. — Потренируйся на трупах хотя бы.

— Вот зря ты так, Виктор, — благодушно осклабился Волков, — анек-то по твоей любимой теме, про тёщу. — Его губы растянулись сильней, обнажив жёлтые от курения зубы. — И дачу.

— Не актуально, Волков, тёща дачу продаёт. Тебе не надо, кстати? Замолвлю словечко, продам задорого… По знакомству, так сказать.

— Может, и купил бы. Да не у тебя, ты жлоб. Правильно тебя тёща чморит. Мало только. — Волков от удовольствия поёрзал задом по подоконнику.

— Игорь Ильдарович, если у вас нет ко мне дела, то…

— Ой-ё-ёй, — Волков поёрзал ещё, чтоб удобней расположиться на подоконнике. — Скажи спасибо, Рязанцева, что я не обидчивый и не обращаю внимания на твою грубость и хамство. А всё почему? — разглагольствовал, упиваясь раздражением коллег, судмедэксперт. — А потому, что в отличие от вас для меня работа важнее личных отношений. Но долго моё терпение испытывать я бы не советовал. А то обижусь и уйду, а вы так и будете сидеть и ломать голову над…

— Ладно, говори, что у тебя за новости, — не выдержала Лена.

— Не перебивай, Рязанцева. — Волков скривил рот и почесал похожим на сучок пальцем плешивый затылок. — Ну вот, сбила с мысли… Короче, уйду, и вы так и не узнаете, что я обнаружил в коленках вашей жертвы.

— В коленках? — усмехнулся Котов. — Чашечки, что ещё. Господи, Волков, эти твои шуточки, рассчитанные на первоклашек…

— Гречку! — сказал, слово выплюнул, Волков и, удовлетворённый произведённым эффектом, откинулся спиной к стеклу.

Нет, конечно, это не был эффект разорвавшейся бомбы, но после его слов присутствующие зависли, как старый компьютер, минуты на три. Первой опомнилась Лена.

— Какую гречку? Что ты городишь?

— Гречка, Рязанцева, это крупа такая.

— Да он издевается, Лена. Ты разве не видишь? — отмахнулся Котов. — Это у него шутки такие. Юморист-недоучка.

Лена с сомнением посмотрела на Волкова. Конечно, человек он малоприятный, отпетый циник, но в его профессиональных качествах сомневаться ни разу не приходилось. Он щепетилен во всём, что касается его должностных обязанностей, и попусту болтать не будет.

— Я знаю, что такое гречка, но при чём тут колени? Объясни, пожалуйста.

— Вот уже лучше, Рязанцева. Уже «пожалуйста» появилось. Умеешь, когда тебе надо. Может, и бутылку минералки подаришь?

— Да что ты за человек такой, Волков?

— Подожди, Виктор, — Лена остановила готового сорваться на крик Котова. — Игорь, я отдам тебе бутылку минералки, только, пожалуйста, говори по делу.

— Пожалуй, бутылки мало будет, надо бы ещё чего накинуть. — Поймав посуровевший взгляд Рязанцевой, Волков сдался. — Ладно, рассказываю: я её, в смысле гречку, не сразу разглядел, настолько она вросла под кожу. Думал, просто коленки разбитые, просто грязь с коростой, стал обрабатывать раствором и чуть не обалдел. Зёрна, настоящие, гречихи.

— Брр… — отозвался Ревин. — Но как? Я бы ещё понял, если бы она в поле лежала, можно было бы предположить, что осыпавшиеся с колосьев зёрна проросли, но в лесу…

— Они ставили её на колени… — Лена протянула к бутылке руку. — На гречку.

— Э, Рязанцева, вода моя…

Не обращая внимания на вопли эксперта, Лена жадно отпила воду из бутылки, но легче не стало. Жар по-прежнему высушивал рот. Сухие губы покрылись тонкой корочкой.

— Ну ты жадная, Рязанцева. Придётся тебе купить мне новую бутылку.

— Перебьёшься, — отбрил Волкова Котов.

— Ах, так?! Тогда я пошёл. — Волков многозначительно посмотрел на Рязанцеву, но с места не сдвинулся.

— У тебя ещё что-то? — Лена вышла из-за стола и подошла к эксперту. — Куплю я тебе воду.

— Смотри, слово дала. — Волков полез в нагрудный карман жилета и вынул небольшой прозрачный пакет. — Этот развалившийся, почти истлевший обрывок записки я нашёл в кармашке платья. — Он поднял пакет на просвет. — Он был свёрнут трубочкой. Так дети иногда скручивают бумажки, просто теребя их пальцами. И лежал за подгибом, поэтому я при первичном осмотре его не заметил.

— Но там почти ничего невозможно прочесть? — Лена внимательно всматривалась в серый истрёпанный клочок. Чуть различимые, едва похожие на буквы кривые чёрточки, выписанные серым грифелем по тетрадному листку неумелым детским почерком.

— Невозможно, но мне удалось кое-что собрать буквально по буквам.

— И что это? — Лена почти умоляюще смотрела на эксперта.

— Похоже, имя. Вероника. Вот я отсканировал. — Волков соскочил с подоконника и вынул на этот раз из заднего кармана джинсов сложенный вчетверо листок. Протянул Рязанцевой. — Это копия для тебя, сам скан я приложил к отчёту. Снимки изуродованных коленей тоже там посмотришь. Но отчёт принесу только в обмен на воду.

— Вот умеешь ты, Волков, своё отжать. Вернее, чужое. Отчёт ты и так обязан принести. Вот и дуй без всяких условий. — Котов встал и подошёл к Лене, заглядывая в листок.

— Так у меня это… — Волков посмотрел на часы. — О! Обед. Так что часика через два… может быть.

— До обеда ещё сорок минут, как раз успеешь сгонять в свой морг и вернуться. — Ревин тоже встал и подошёл к рассматривающему скан Котову.

— Это ежели торопиться. А куда мне торопиться? Мне спешить некуда…

— Две бутылки воды и пачка печенья, — не поднимая от листка головы, пообещала Лена, — если через пятнадцать минут отчёт будет у меня на столе. Идёт?

— Другое дело! — раздалось в дверном проёме, и в кабинете наступила тишина.

— Значит, Вероника!

Глава седьмая

Она сопротивлялась, брыкалась, кусалась, но самый мощный из братьев Сафроновых заталкивал её в ящик, словно кусок теста в форму для выпечки. Хотелось кричать, и она пробовала, но резкая боль в горле превращала попытки в бесшумное шлёпанье губами. В этот момент она была похожа на хватающую воздух рыбину, выброшенную на берег. Голова беспомощно свесилась, а просунутые в отверстия ящика конечности тряслись от страха.

Огромная фреза дрогнула и с металлическим скрежетом стала медленно опускаться. Смирившись с судьбой, она зажмурилась, и уже через пару секунд почувствовала, как от неё отделилась нижняя половина тела. Причём абсолютно безболезненно.

— Какие ощущения? — склонившись, спросил Сафронов, вращая половинки её тела. Зал взорвался аплодисментами. Сафроновы раскланялись и ушли, а она, разрезанная на две части, продолжала лежать на потеху публике. Повернув голову, она упёрлась взглядом в свисающие из ящика рядом с ней ноги и поморщилась от досады: «Блин, я забыла протереть ботинки. Что обо мне подумал Сафронов?»

— Эй?! — Ледяная рука коснулась лба. Она вздрогнула и проснулась. — Что с тобой? — Нависающее лицо Сафронова хмурилось бровями Вадима. — Ты чего хрипишь?

— Господи! Это ты? — проскрежетала старушечьим голосом Лена.

— А кто же ещё? Интересно, кто, кроме меня, может быть с тобой в одной постели? — Хмурь бровей усилилась настолько, что косая морщина прочертила на лбу молнию.

Этот сон! Лена могла поклясться, что она его уже видела. Когда-то давно, на заре своей карьеры, всё это ей уже снилось, и расходилось лишь в некоторых деталях. Тогда она расследовала дело о трупах двух малышей в лесу. Убийцей оказалась собственная мать детей. Как это похоже на то, что она расследовала теперь. Только в том сне не было знаменитых фокусников.

— Сафронов, — прохрипела Лена. Режущая боль раздирала горло.

— Какой ещё Сафронов?

— Фокусник. Он засунул меня в ящик, распилил и ушёл, оставив мои половинки… — Лена схватилась за горло. — Больше ничего не скажу, очень больно.

— Ладно, молчи и лежи, я сейчас принесу градусник. Похоже, у тебя жар.

— Этого ещё не хватало, — промычала Лена и посмотрела на часы. — Не надо градусник, я на работу опоздаю.

— Какая работа? С ума сошла. У тебя, походу, ангина.

— Ммм… — попробовала возразить Лена.

— Без тебя обойдутся. — Попытка подняться была обречена, Вадим прижал её к кровати. — Это всё твои походы по замороженным чащобам в поисках трупа. И чего тебя понесло? Опера твои и сами бы справились. — Шлёпая босыми ногами, он сгонял на кухню и, вернувшись, сунул градусник ей в подмышку.

Серебристый столбик подскочил почти мгновенно. 39 и 2!

— Я сейчас вызову врача и останусь с тобой. — Вадим протянул свой шерстяной шарф. — На, замотай.

— Ммм… — Заболтала головой Лена. — Я выпью всё, что ты скажешь, и буду лежать, только не вызывай врача. И сидеть со мной не надо, я не маленькая, — прошептала, накручивая на горло шарф. — Иди на работу, а то будешь квохтать надо мной.

— Хорошо, я тебе сейчас сделаю чай и «Фурацилин» разведу — полоскать, и жаропонижающее выпей. Но ты должна пообещать, что если станет хуже, вызовешь врача, ну или хотя бы позвонишь мне.

— Угу, — радостно закивала Лена.

— И постарайся уснуть. Я часа два тебя беспокоить не буду.

Лена вынула из-под одеяла руку и сложила пальцы в корону, оспаривая время небеспокоя.

— Ладно, три, но если потом не позвонишь, я сам позвоню. На тебя надежды мало.

— Да иди уже, квочка, — отмахнулась Лена. — Поболеть спокойно не дашь.

Два часа свободы. От всего. Она никогда раньше не задумывалась, что это значит — быть свободным. А теперь поняла. Вдруг и сразу. Свобода — это просто покой и умиротворение.

Она выпила таблетку и нехотя вылезла из-под одеяла. Раз обещала, значит, надо выполнять. Пока полоскала горло, почувствовала, как жар перерастает в озноб, и быстро вернулась в кровать. Попробовала уснуть — не получилось, включила телевизор… И сразу выключила.

Надо же. Впервые за долгое время у неё появилось свободное время, а она не знает, чем его занять. Можно было почитать книгу, но от температуры слезились глаза, попробовала слушать, но ко всем проявлениям болезни добавилась ещё и головная боль. Она отвернулась к стенке и закрыла глаза.

Оказывается, свобода не так уж и хороша. Скучна, докучлива, и нет от неё ни удовлетворения, ни счастья. Отсюда вывод: чувствуют себя несчастными те, у кого много свободного времени.

Остаётся одно — подумать над расследованием. Вот и получается — ты свободен до тех пор, пока реальность не вцепится в тебя своими проблемными зубами. Но думать над расследованием тоже не хотелось. Отчего-то казалось, что нынешнее её состояние напрямую связано со всем произошедшим. И температура, и озноб возникли не от промокших ног в лесу, а от того, что она нечаянно прикоснулась к чему-то потустороннему, неведомому и страшному. И эта болезнь так же не случайна, как и всё остальное. Это реакция. Её организм сопротивляется. Или предупреждает, что, собственно, одно и то же. И не появятся ли ещё какие-нибудь симптомы, если она продолжит в том же духе?

Картинки дней поплыли перед глазами. Генка, монастырь, выставка, лес, труп, татуировка, Кира — всё понеслось по кругу, замелькало, закружило, образуя серый саван, который окутывал с головы до ног.

Звонок телефона вырвал из кокона полудрёмы.

Она всё-таки уснула. Или нет? Неужели прошло три часа?

Лена нащупала рядом с собой телефон, посмотрела на дисплей, вскрикнула гулким рваным сипом. Трясущимся пальцем нажала соединение и прошептала:

— Макс!

— Здравствуй, любимая моя! — Ох, это «любимая моя»! После него любая критичность к мужчине снижается, чтобы он ни натворил. — Я соскучился!

— И я!

— Ты на работе? Чего шепчешь?

— Дома. Я болею.

— Ты одна?

— Одна, и очень нуждаюсь в тебе. Если сейчас же не приедешь, я умру.

— Подожди, не умирай, дождись, полчаса, и я у твоих ног.

Он примчался быстрее.

Боль расставания пропорционально красоте переживаний любви. Как он смотрит. Как нежен. Как трепетно гладит ей голову. И настолько же голодно, яростно пожирает, сплетая с собой. Его чувства не ветрены, стойки, а восторженность глубока.

— Я могу говорить о любви и любить тебя, даже когда на это нет времени, даже когда мир тщится похоронить меня под грудой своего мусора.

Упираться головой в ложбинку его предплечья — счастье. Простое, обыденное, трогательное. Это позволяет ему целовать её в макушку.

— Испокон веков у любви на заржавевшей двери всегда висит объявление: «Ищу добровольцев». Почему же мне не дано было мимо пройти?

— Мы были обречены, потому, что мы — две равные по величине силы, которые не могут найти покоя. — Лена прижалась к нему всем разгорячённым телом. — В любом случае, ты мой океан, в котором я плаваю маленькой, нежно-тропической рыбкой. Где мне приятно и безопасно.

— Мне нравится тебя слушать, но пощади горло.

— Не болит, — Лена пощупала шею. — Честное слово, не болит. И температура прошла. Ты меня врачуешь.

— Вполне возможно. — Он улыбался. — Любовь лечит. Говорю тебе не только как психолог. Это признают врачи с многолетней практикой лечения самых безнадёжных онкологических больных пациентов. А какую-то ангину — это нам тьфу.

— Я не о физике. Я о душе. Ты облегчаешь мои душевные муки. С тобой я о них забываю.

— Мука у нас с тобой одна на двоих. А вот что ты имела в виду, говоря про мусор, понял не совсем. У тебя какое-то новое дело?

— Угу.

— Что-то особенно гадкое?

— Пока не пойму, что это. Но всё происходящее… Ты веришь в одержимость?

— Да. Я одержим тобой! — Он поцеловал её в ухо.

— Я серьёзно. На днях я стала свидетелем экзорцизма.

— Ах, вот ты о чём. Тогда нет.

— Как нет? — Она привстала. — Я сама видела. Это ужасно. Я тебе расскажу.

— Не надо, милая. — Он потянулся за рубашкой. — Я их тоже видел. Приходилось по работе.

— Тогда как ты это объяснишь? Что это такое?

— Обыкновенное психическое заболевание. Одним словом, психоз. Человек сам верит, что одержим, и ведёт себя соответствующим образом.

— Ну не знаю, так биться в припадке…

— Шизофрения с преобладанием истероидного синдрома. Либо острый невроз, отягощённый эпилепсией.

— Что? Всё так просто?

— Это очень непросто, милая. Там такой букет, в который тебе лучше не погружаться.

— Хм. — Лена села, обхватив руками согнутые колени. — Эпилепсия… Она лечится? Можно от неё избавиться?

— Практически нет. Можно добиться стойкой ремиссии, так что исчезнут симптомы, но до конца вылечиться невозможно.

— А кто и чем лечит?

— Обычно лечение назначает невролог, есть специальные препараты, а тебе зачем?

— Значит, у неё была эпилепсия… — пробормотала Лена, глядя перед собой. — Тогда всё сходится.

— Что сходится? Ты говоришь загадками.

— У девочки, труп которой мы нашли в лесу, в организме были обнаружены препараты, которые прописывает невролог. — Лена говорила задумчиво, словно объясняя всё самой себе. — Но если её лечили от эпилепсии, то откуда взялось клеймо одержимости?

— Какое ещё клеймо?

— А? — Лена вздрогнула. — Я тебе покажу. Принеси, пожалуйста, сумочку из прихожей.

Макс прошлёпал босыми ногами в прихожую, точно так же, как часом ранее Вадим. Царапнуло. Они впервые занимались сексом в постели, которую она делила с Вадимом. У них была негласная договорённость не заходить на территорию других отношений. Она никогда не обсуждала его семейную жизнь, он мирился с её связью с Сергеевым. Они ни на что не претендовали, не строили планов, старались обходить эту тему в разговорах, понимая, что загнаны в угол собственной совестью, связаны путами чести, обязательств, долга, порядочности и любви в один сложный неразрубаемый узел.

Макс вернулся и протянул сумочку.

— Вот. — Она протянула фотографию. Он присел на край кровати и всмотрелся в татуировку на снимке.

— А почему ты решила, что это знак одержимости?

— Кира сказала. Одна знакомая ведьма.

— О-о! Так вот в чём дело! Я так и думал, что ты приворожила меня с помощью потусторонних сил. Иначе объяснить себе эту мучительную привязанность, кроме как вмешательством ведьмы, я не могу. — Он вернул снимок. — Думаю, твоя знакомая всё придумала. Нет никакого знака одержимости.

— У тебя на всё есть ответ.

— У меня есть не только ответ, но и подарок для тебя.

— Ух, ты! Я люблю твои подарочки. Что на этот раз?

Макс снова скрылся в прихожей и вернулся с картонной коробкой. Протянул. На крышке коробки была изображена картина.

— Пазлы?

— Да. Пазлы. Отличное средство от нервного перенапряжения. И не только.

— Всегда с завистью на них поглядывала в магазине. Собирать картину по деталькам — это то, чем я, собственно, и занимаюсь. Только для других это досуг, а для меня работа.

— Вот я и подумал, что это не может тебе не понравиться.

— Да. Только времени мне на это всегда не хватало. — Лена подняла крышку и вынула пакет с цветными картонными детальками. — Ого! Да тут…

— Две тысячи деталей — на весь твой больничный хватит. Можно поспорить, за какой срок ты соберёшь эту картину.

— А что за картина? — Лена повернула крышку коробки.

— Джозеф Райт. Выбирал, зная твою любовь к живописи. Картина сложная, со множеством деталей, к тому же в ней есть скрытые смыслы. Всё, как ты любишь.

Лена, сомкнув брови, с интересом разглядывала рисунок на крышке.

— Удивительно, но я впервые вижу эту картину, хотя с искусством Райта знакома.

— Да. Мне раньше тоже не приходилось её видеть, потому и стало интересно. Я даже специально поглядел в интернете подробности. В общем, в основе сюжета — один научный эксперимент. Не знаю, известно ли тебе, что после того, как Роберт Бойль изобрёл вакуумный насос, стали проводиться опыты над насекомыми, птицами и животными. Людям было интересно наблюдать, как поведут себя несчастные, если им откачать воздух.

Лена поджала губы. Да, он, как всегда, угадал, она любит именно сюжетные картины, те, что несут в себе особый скрытый смысл, а не просто запечатлевают действительность. На этой в стеклянном сосуде, из которого, по-видимому, выкачан воздух, агонизировала птаха. Вокруг стояли зрители, их лица можно было рассматривать бесконечно долго. Кто-то наблюдал за процессом с явным интересом, кому-то было жаль птицу и невыносимо созерцать её страдания, в глазах некоторых читалась боль и участие к судьбе несчастной. И только одной парочке в левом углу картины было наплевать на происходящее. Они были заняты собой, точнее, друг другом. Ни научность, ни трагизм опыта их не трогали.

— Кажется, один из смыслов я уже разгадала. Да, влюбленные очень эгоистичны. Они так увлечены собой, что не замечают сострадания к другим.

— Не сомневался, что ты обратишь на это внимание.

— Это намёк? Считаешь, что мы как они?

— Нет, это не про нас. Мы не можем быть эгоистичны, мы обязаны думать о других и о тех страданиях, которые можем причинить. Возможно, за это нам будет отпущен наш грех прелюбодеяния.

Телефон на тумбочке завибрировал, и на дисплее появилось фото Сергеева.

— Это Вадим. — Лена глянула на часы. — Ничего себе, как быстро пролетело с тобой время, а без тебя ползло черепахой.

— Значит, мне пора.

— Нет. Не уходи. Я не буду отвечать. Скажу, что спала.

— Я не хочу вынуждать тебя лгать. Лжи и без того достаточно. Мы и так сегодня преступили грань. Посмотри на картину.

— Сегодня исключительный случай. Это не считается.

— Мы обманываем не только других, мы и себя обманываем. Я же знаю, как тебя это мучает. Меня, признаться, тоже, но тебе сложнее. А чтобы было легче в минуту слабости — просто взгляни на картину. — Он натянул джинсы. — Поэтому я сейчас уйду, а ты перезвонишь Вадиму. Тем более что мне действительно пора. Я обещал… — Он замялся, — Жене… Взять билеты на концерт. Под этим предлогом и уехал. Придётся пожаловаться на очередь в кассу. Хотя будет трудно. Сейчас все берут билеты через интернет. Мне пришлось соврать, что сайт не открывается, надеюсь, она не станет проверять.

Ей было неприятно слушать про жену. Это была не ревность, просто она начинала ненавидеть себя в эту минуту. Чтобы прогнать липкое противное ощущение, спросила без особого интереса:

— Кто поёт?

— Поля Луна. Ты должна её помнить. Лет пять назад она была суперзвездой.

— Поля Луна? Это та, что пела «Музыка дождя»?

— Совершенно верно. Потом она неожиданно пропала. Говорили, что попала в секту. А теперь неожиданно объявилась и даёт концерт.

Лена развернулась и уставилась на Макса. Зеленые глаза обрели малахитовый оттенок.

— В секту? Ты сказал, в секту?!

* * *

Унылый, холодный, промозглый день катился к своему завершению. Усилившийся к вечеру ветер тарабанил форточкой окно, пытаясь загнать редкие снежинки в подсвеченную настенным бра комнату.

— Вот что значит сон, — Вадим оторвал руку от её лба. — И выглядишь… — Взял руками её лицо, слегка повертел. — Я бы даже сказал счастливой. Надо же, совсем другой человек. Утром была как эклер, нажми — и крем наружу, а сейчас как сушка — укуси и…

— Даже не думай. — Лена убрала его руки. — Зубы сломаешь.

— М-да, эклеры мне нравятся больше. Ты такая трогательная, такая беззащитная, когда болеешь, хочется тебя опекать, лечить и заботиться.

— Вот ещё! Терпеть не могу болеть. Бездарно упущенное время. Хорошо температура спала, и завтра можно на работу…

— Рановато ты на работу собралась. Отлежаться надо.

— И так все бока отлежала, ещё день — и у меня пролежни образуются.

Словно подслушав их разговор, телефон на тумбочке задрожал и осветился лицом начальника.

— Здравствуйте, Владимир Михайлович! — Голос ещё немного хрипел, но болевых ощущений в горле не было.

В ответ на приветствие Орешкин некоторое время кряхтел и откашливался, наконец выдавил:

— Ну как ты, Елена? Как самочувствие?

— Уже хорошо. Завтра выйду на работу.

— Ещё чего! — поспешно крякнул начальник. — Некуда торопиться. Лежи, пока не выздоровеешь.

— Я уже выздоровела. Температура нормальная, и горло… Прошло.

— Слышу я, как прошло. Хрипишь, вон, как бабка старая.

— Но… — Лена хотела сказать, что сам Орешкин хрипит не меньше, но удержалась.

— Никаких «но», я тебе приказываю оставаться дома, пока не вылечишься окончательно. Не хватало ещё перезаразить нас всех.

— Да не…

— Я сказал «нет» — значит, нет. Даю тебе неделю. И не вздумай появиться на работе. Операм скажу, чтоб не смели к тебе соваться.

— Владимир Михайлович…

— Рязанцева, не будь эгоисткой! Не хочешь о себе подумать — подумай хотя бы о том, что твой начальник — человек с больным сердцем, и ему ни в коем разе нельзя болеть. У тебя, судя по всему, ангина, а ангина даёт осложнение на сердце. Ты об этом подумала?

— Нет.

— Понятно, своя задница ближе к телу. В общем, я всё сказал. Никакой спешки нет, по горячим следам дело уже не раскроешь, так что торопиться некуда. — Глухое кряканье смолкло. Лена швырнула телефон на кровать, зло посмотрела на Сергеева.

— Сговорились.

— Ооо! Пойду я лучше картошки пожарю, а то чувствую, сейчас мне достанется. — Вадим подоткнул ей под спину одеяло, поцеловал в лоб и ушёл на кухню.

Ну и что с этим делать? Валяться целую неделю в кровати, тупо рассматривая потолок, когда мимо течёт и меняется жизнь. Кто-то рисует картины, кто-то играет на баяне, кто-то жарит картошку, а кто-то идёт на концерт. Она тоже хочет на концерт. Она тоже помнит и любит простенькие и очень мелодичные песенки Поли Лу'ны. И вообще, она сто лет не была на концерте. Как-то она вообще забыла, что можно ходить на концерты, фанатеть от исполнителя, подпевать со всем залом, пританцовывать в кресле, а то и прыгать в проходе или у сцены, будучи оглушённой до одури динамиками.

Лена взяла смартфон и вбила в поисковик: «Поля Луна фото».

Юная синеглазая девушка мило улыбалась с каждого снимка. В основном это были кадры из единственного клипа. Поля сидела на заднем сиденье мотоцикла, прижимаясь к брутальному молодому человеку в кожаной куртке и джинсах. На ней была такая же куртка-косуха и короткая юбка. Ещё были фотографии Поли с гитарой, она не играла, просто прижималась щекой, уложив голову на боковую впадину инструмента. На некоторых фото у неё была короткая стрижка, но попадались и снимки с развевающимися локонами. Снимков было много, но все они были сделаны давно, в период её былой популярности.

«Поля Луна секта» — набрала новый запрос. Информации было немного. Всё основывалось на слухах и домыслах. Небольшие заметки из бульварных газетёнок семилетней давности. Никаких точных данных. Общие слова — ушла, пропала, пожертвовала карьерой. Почти все заметки ссылались на статью некоей Алёны Одарёновой. Лена попыталась найти заметку на сайте издания, но не обнаружила.

Из свежего был только анонс нового концерта. На афише всё та же синеокая Поля в длинном белом одеянии с накинутым на голову капюшоном, длинные тонкие пальцы прижимают к груди серебристый микрофон.

Часть вторая

Глава первая

Безделье невыносимо! Безделье в одиночестве невыносимо вдвойне! Лена вытряхнула на пол из пакета пазлы. Такую огромную картину, кроме как на полу собирать негде. Их так много. Просто огромное количество. Собрать требуемое изображение из такого множества элементов — нереально. Другой мог бы спасовать, но не она. Терпения и настойчивости ей не занимать.

Лена разворошила детали. Сколько тёмных, почти ничего не фиксирующих. Это края. В освещении свечами трудно разобрать убранство комнаты, где проходит эксперимент. Отделив светлые и цветные кусочки, она принялась выкладывать чёрную рамку будущей картины, ориентируясь на совпадающие разрезами углы. Постепенно кое-что начало проявляться. Первой удалось собрать решётку окна с застрявшей в серых тучах луной.

Макс — гений! Как ему пришла в голову идея с пазлами? Головоломки она любила с детства. А над задачками из книги «Занимательная математика» могла просиживать все каникулы. Она и профессию следователя выбрала поэтому, неосознанно, подчиняясь вечному стремлению к распутыванию, разгадыванию или, как вот сейчас, составлению из разрозненных фактов цельную картину. Да, сейчас картина преступления выглядит как набор пазлов, но она соберёт её.

Лена вынула из кармана мобильник и набрала номер Котова.

— Виктор, привет! Мне срочно нужен телефон Поли Луны.

На другом конце связи озадаченно молчали. Лена отодвинула телефон от уха, посмотрела на дисплей, проверяя, не ошиблась ли контактом. Но нет, фотография в кружочке и подпись «Котов» подтверждали факт, что она пока ещё находится с головой в дружеских отношениях.

— Лена?! Ты?!

Так! Если проблемы и есть, то они не у неё.

— Я, кто же ещё?

— Что-то случилось?

— У меня нет. Просто мне нужен телефон Поли Луны, ты можешь достать?

— Какой ещё Луны? — не въезжал Котов.

— Певицы. Ты должен её помнить. Лет семь назад она была очень популярна.

— Это та, что пела «Музыка…»

— Дождя, да. Ты можешь найти её телефон? Ты можешь. Я знаю. Найди и как можно быстрее.

— Ладно. — Котов отключился.

Странно, даже не спросил её про здоровье. Впрочем, и она не спросила, как дела. А надо бы. Что-то в голосе, в отстранённости опера было не таким, как обычно. Не спросил, зачем телефон певицы. Даже подозрительно. Но сейчас не до него. Сейчас нельзя отвлекаться. Она, кажется, напала на след. Она чувствует: если ухватить эту ниточку, можно раскрутить весь клубок.

Лена продолжила подбирать пазлы. Через полчаса был собран правый верхний угол: приподнятая штора и пустая клетка, в которой, видимо, держали птичку до начала эксперимента над ней. Вместе с последней розовой деталью, завершающей изображение клетки, в кармане звякнуло. Добытый Котовым номер Поли Луны пришёл эсэмэской.

Лена быстро набрала дрожащим пальчиком цифры. Пока трубка гудела в ухо, она в нетерпении кусала сухие губы, волнение захлёстывало. Наконец гудок прервался.

— Алло, — ответили тонким спокойным голоском.

— Здравствуйте, Поля! Моя фамилия Рязанцева, я следователь, и мне нужно с вами поговорить. — Лена торопилась выложить весь заготовленный текст, так чтоб певица не успела опомниться и бросить трубку. — Я могу вызвать вас повесткой в Следственный комитет…

— Следственный комитет?..

Испуганный ропот — именно та реакция, на которую она рассчитывала. Отлично.

— Но мы можем встретиться в неформальной обстановке. В кафе, например.

— Но я ничего… — Девушка замялась. — Нет, в кафе меня узнают, начнут подходить… А вы… Вы не могли бы… Подъехать сюда?

— Сюда — это куда? — Такой вариант больше чем устраивал.

— В гримёрку, у меня концерт в семь, приезжайте в пять… Если вам нетрудно, конечно.

— Хорошо, мне нетрудно.

* * *

Господи! Она о таком мечтала. Огромное квадратное зеркало, усыпанное по периметру лампочками. Мечта любой женщины. Как светло! Как ярко! На стеклянном, заваленном косметикой столике сбоку небольшая керамическая аромалампа в форме розового бутона, из которой тянется аромат, соединяющий в себе горькие, терпкие и сладкие ноты. Каждый сам решает, чем дышать, но для Лены запах показался слишком тяжёлым, удушливым. Она вообще не любила аромамасла, считая их чересчур приторными и навязчивыми. Восторженность от косметического столика несколько поблекла.

Остальная обстановка вполне удовлетворяла её вкус. Ничего лишнего. Вместо стены — встроенный шкаф со сценическими костюмами. Без блесток и перьев, всё сдержанно и лаконично. В цветах и фасонах нет вычурности. А вот и белый плащ, что на афише.

На Поле тонкий свитер цвета припылённой розы. Вскинув руку, она поправила нависшую на глаза прядь и несколько суетливо опустила. Сложив мраморные ладони, всунула их между колен, слегка наклонившись вперёд. Её движения были отрывисты и неуверенны и выдавали волнение.

— Я не понимаю… Я что-то натворила? Дело в налогах? Я в этом ничего не понимаю. Мой директор…

— Следственный отдел не занимается налогами.

— Да? А что тогда?

— Мы занимаемся серьёзными преступлениями.

— Убийствами? — Круглые глаза Поли округлились ещё сильнее. Бебифейс. Такие лица, наверное, смешно стареют. Если вообще стареют. Пока что отпечатка времени на миниатюрном личике не наблюдалось.

— Поля, мне надо задать вам несколько вопросов. Вернее, один, но очень важный вопрос, способный пролить свет на дело, которое я веду.

— Но что я могу…

— Скажите, почему вы ушли со сцены семь лет назад на пике своей певческой карьеры?

Поля опустила глазки, и лицо её погасло, будто все пятнадцать лампочек над зеркалом перестали гореть.

— У меня были на то личные причины. Мне бы не хотелось об этом говорить. Одно могу сказать — это точно не связано с криминалом.

— Хорошо, оставим причину. Но где вы были все эти семь лет? Чем занимались?

— Ну как где… Жила… Просто жила. Я устала от сцены, от тусовок, от всей этой лицемерной жизни, где одна фальшь, где нет места любви, а только выгода и зависть. Захотелось уединения.

— И вот так в одночасье вы решили уйти? Вы рассорились с директором и разорвали контракт?

— Я не ссорилась, просто ушла, я выплатила ему неустойку.

— Ну хорошо, вы устали и ушли, но как вы жили семь лет. Где работали?

— Хм… У нас вроде давно нет статьи за тунеядство?

— И всё же… Вас кто-то содержал?

— Что?! Содержал?! — Поля протянула руку и щёлкнула выключателем. В комнате стало тускло и серо. — Я достаточно заработала, чтобы жить безбедно…

— Ходили слухи, что вы попали в секту. Это правда?

— Ложь! Конечно, ложь! Какая-то ненормальная журналистка в поисках сенсации придумала историю, чтобы заработать себе популярность. Ходила за мной по пятам, вопросы, как вы, задавала. А потом всё переврала. Пусть скажет спасибо, что я в суд на неё не подала.

— Но ваш побег, ваше исчезновение действительно напоминает добровольное затворничество.

Поля снова опустила взгляд, натягивая рукава свитера на пальцы.

— Ну хорошо, я вам расскажу, хотя мне не очень хочется вспоминать о том… В общем, у меня случилась личная драма. Меня бросил жених за день до свадьбы. Я очень сильно переживала это предательство, впала в депрессию. Не знаю, чем бы всё это кончилось, если бы… Короче, я решила всё поменять в своей жизни. Покинула сцену, продала квартиру и уехала жить в деревню. Там наступило просветление, я сбросила старую оболочку и перешла в иное измерение, я возродилась, очистилась и обрела счастье.

— Зачем же вы вернулись?

— Пришлось. Пока мои клипы показывали, а песни крутили по радио, мне шли отчисления. Поначалу хорошо расходились диски с моим альбомом. Но постепенно источник стал иссякать, обо мне забыли, диски вообще перестали быть актуальны. Кому нужен диск, если всё можно скачать в интернете и слушать бесплатно. Как это ни банально звучит, вернулась я, чтобы восполнить недостаток средств. Другого ведь ничего я делать не умею.

— Понятно. — Больше говорить было не о чем. Лена поднялась, чтобы уйти. — Что это за аромат?

— Это масло розовой герани, оно благоприятно действует на связки.

Захотелось поскорей выбраться из удушающего аромата гримуборной, от которого перестало болеть горло, но жутко разболелась голова. Скорее на улицу, где воздух, как сияющий на солнце лёд. Пусть даже с примесью городского духа, но зато избавленный от дурманящих мозг благовоний.

Глава вторая

Резкий аромат бальзама «Звёздочка» расцарапал ноздри. Валявшаяся с чёрт знает каких времён в аптечке круглая металлическая коробочка неожиданно пригодилась. Лена уже и не помнила наставления матери, как пользоваться чудо-средством. Мазать какие-то точки… Какие точки? Где они находятся? Решила не мудрствовать, а просто вдохнуть. Вот и вдохнула! Так, что слёзы из глаз! Ночная заложенность носа исчезла, будто её и не было. Плюс поселившийся фантомом надоедливый, мучивший весь вчерашний день, ночь и наступившее утро запах масла розовой герани термоядерная волна «Звёздочки» вмиг уничтожила. Правда, успех достался дорогой ценой. Слипшиеся части коробочки никак не хотели открываться. В результате — катастрофа! Сломаны два ногтя! Ей срочно надо к маникюрше.

Ничто так не портит жизнь женщины, как сломанный ноготь.

Замотав пальцы бинтом, чтоб не цеплять надломленным краем одежду, Лена оделась и вышла на улицу. Да, не зря мама называла вьетнамский бальзам волшебным, ноздри пробило до самого желудка. Носовые пазухи прочистились до такой степени, что стали ощущаться все нюансы характера первой декады декабря.

Воздух холодный и влажный, как плохо отжатая полощущаяся на ветру простыня, хлещет по щекам и, срываясь с прищепок, несётся за дымчатой рваниной серых перелётных туч. Отличный денёк для безделья! Так и хочется бесцельно бродить по городу, самой превратившись во влажную простыню. Нет, её прогулки ограничатся маникюрным кабинетом. Туда и обратно. Всё равно даже на свежем воздухе собрать мысли в стройный логический ряд, как это бывало ранее, будет сложно. Ниточка с Полей Луной оказалась короткой и «не из той оперы».

Пухлая словоохотливая маникюрша имела своё собственное мнение по любому вопросу и щедро делилась им с клиентками, заглатывая парящую в воздухе пыль шлифуемых ею ногтевых пластин. «Лара» — так было написано на прикреплённом к груди бейджике. Убеждённо выступающая округлостями вперёд грудь с вызовом смотрела на Лену миниатюрными кармашками и колыхалась в такт остервенелым движениям их счастливой обладательницы. Хуже всего было то, что Лене приходилось поддакивать разглагольствованиям Лары и вставлять ничего не значащие реплики в её тарабарщину. Это утомляло сильнее бессмысленной трепотни.

Лена с завистью покосилась на соседний столик. Тощая, как вобла, коллега Лары казалась глухонемой. Она молча делала своё дело, не обращая внимания на болтливую соседку, лишь изредка задавала вопросы своей клиентке по выбору формы заточки и цвета лака. В самом углу кабинета почти под потолком на кронштейне полушёпотом делился последними новостями культурной жизни столицы огромный телеэкран.

— Знаете, что я вам скажу: все они там заржались… — Почувствовав ошибку, Лара на мгновение умолкла, словно её мозг применил экстренное торможение, но груди по инерции продолжили колыхаться. — Тьфу, зажрались, я считаю. — Она снова склонилась над ногтем. — Вот за что?.. За что им такие деньги платят? Один билет четыре тысячи стоит. Я хотела мужу в подарок купить на Новый год, думала, схожу с ним… Повеселимся. А как цену увидала!.. Не, ну за что, спрашивается? За то, что господин Калкин будет кривляться полчаса на сцене? Он, конечно, комик известный, но, честно сказать, шуточки у него так себе. Уж никак на четыре тысячи не тянут. И вообще, я тут горбачусь, дышу всякой фигнёй не для того, чтоб кто-то на мои деньги своим бабулям замки строил. В общем, плюнула и купила билет на спектакль. Называется «Наши жёны». Мужу полезно будет. И по цене очень даже демократично… — Лара загремела внутренностями коробки, меняя фетровую насадку. В неожиданно образовавшейся тишине над головой прозвучало имя Поли Луны. Лена подняла глаза на экран. Ведущая новостной программы анонсировала предстоящий гастрольный тур певицы, фото которой украшало задний план телестудии.

— Во, ещё одна объявилась, не запылилась, — подхватила новость Лара. — Чего, денежки кончились? Долго же её видно не было. А писали, будто спилась? Картинка на экране сменилась на видеоотрывок концерта. — Хм, а выглядит неплохо. Не похожа на спившуюся. Вот журналюги чёртовы, врут, как дышат. Небось по заграницам ездила, а теперь вернулась, чтобы тоже замок себе отгрохать. Хотела бы я так жить.

— А вы не завидуйте. — Белокурая женщина за соседним столиком вынула руку из-под лампы и оценивающе посмотрела на переливающиеся ногти.

— Ну как? — спросила тощая маникюрша. — Не длинновато?

— Нет, самое-то. «Кошки» лучше смотрятся на длинных. — Женщина с профилем утконоса выбралась из-за маникюрного столика.

— Это я, что ли, завидую? — обиделась Лара и зло сжала в бутон ботоксные губы. На секунду грудь изменила направление колебаний и вздыбилась негодованием. — А хотя бы и завидую. Вот за что ей… За что? Ни сиськи, ни письки… Ростом метр с кепкой, посмотреть не на что, а живёт как у Христа за пазухой.

Женщина отсчитала купюры, протянула их тощей маникюрше и повернулась к Ларе. В анфас она была гораздо симпатичней, хотя усталость и возраст на лице сказывались.

— Это вы точно подметили. У Христа за пазухой… Только у этого Христа не такая уж сладкая пазуха, как кажется на первый взгляд, и лучше вам никогда в эту пазуху не попадать.

Женщина кивнула на прощание тощей маникюрше и вышла в фойе салона.

— Ага, рассказывай, — бросила вслед закрывшейся двери Лара. — Привыкли врать, журналюги.

— Лара, ты бы придержала язык, так всех моих клиентов отвадишь. Алёна была прекрасным журналистом, просто ей не повезло, оттеснили конкуренты. Зачем ты давишь ей на больной мозоль?

— Ай, — отмахнулась от коллеги Лара и повернула приветливые глаза к Лене. — Ну что, блёстками украсим?

— Не надо, спасибо. Этого достаточно.

— Как достаточно?.. — насупилась Лара.

Лена быстро отсчитала купюры и положила на столик. Лицо маникюрши удовлетворённо расслабилось.

— Это много. Я сейчас… Сдачу…

— Не надо. Вы славно потрудились, и вы правы — такой труд стоит дороже. — Лена застегнула сумочку и поспешила на выход.

Пальто пришлось надевать на ходу. Ветер трепал длинные полы, мешая всовывать большие круглые пуговицы в узкие разрезы застёжки. Помучившись, она просто завязала полы поясом и побежала за исчезающим в толпе силуэтом.

— Алёна! Подождите!

Долговязая фигура в чёрном пуховике остановилась и обернулась. Золотистая подкладка капюшона придавала раскрасневшемуся от ветра лицу чопорную аристократичность. В холодных глазах читалось надменное недовольство.

— Нам нужно поговорить. — Лена остановилась, чтобы отдышаться. Дыхание было жёстким и тяжёлым. Болезненная отдышка мешала говорить.

— Нам? С чего вы взяли? О чём мы можем с вами говорить?

— О Поле… Луне…

— Ещё чего. Не имею ни малейшего желания. — Алёна развернулась и пошла в сторону метро.

— Вы — Одарёнова? — Подгоняемый ветром вопрос настиг адресата. Женщина остановилась и нехотя развернулась.

— И что?

Лена не спеша подошла к утконосой «аристократке».

— Я из Следственного отдела. Давайте пройдём в кафе. У меня есть к вам несколько вопросов.

* * *

— Поля Луна была моей последней попыткой восстановиться в профессии. Я ведь довольно долго и вполне успешно проводила журналистские расследования. Пока у меня не украли победу. Вы знаете, что такое неблагодарность? — Одарёнова откинула светлую прядь с плеча на спину. — Хотя откуда? Вы никогда не вращались в журналистских кругах. А это, я вам скажу, ещё тот серпентарий. Тут человеку талантливому, чтобы выжить, надо исхитриться. А я пришла глупой наивной девчонкой, доверчивой, с открытой душой. — За её лицом было интересно наблюдать. Взгляд под нависшими веками менялся в зависимости от интонации, с которой она произносила фразу. Они как будто работали в паре. Всё, что касалось коллег по работе, вызывало в Одарёновой плохо скрываемую ярость, в ход шли нелицеприятные

эпитеты: тупость, бездарность, ноль без палочки, серость ходячая. При этом взгляд становился звериным, а голос резким. О себе Алёна говорила с упоением. Взгляд нежнел, голос смягчался. Уже битых полчаса бывшая журналистка рассказывала о себе любимой.

Несмотря на уйму свободного времени, выслушивать эту явно самолюбовательную речь желания не было, и Лена решила перенаправить монолог Одарёновой в интересующую её сторону.

— А почему вы решили написать про Полю? Вы стали заниматься светской хроникой?

— На Полю я вышла неожиданно. Я продолжала отслеживать эту неблагодарную тварь Сальцова. Чувствовала, что рано или поздно у меня появится шанс напомнить ему о себе. И вот…

— Сальцов? Кто такой Сальцов?

— Ну как кто? Тот самый Сальцов, вы разве не слышали? Первый частный детский дом и всё такое. Я о нём репортаж делала, я его, можно сказать, прославила. Хотя могла бы… — Фразы сворачивались в ней, как змеи, готовые ужалить или задушить.

— А какое он имеет отношение к Поле?

— Так она попала в его сети.

— В смысле? Это он отказался на ней жениться? — Лену осенила догадка.

— Что? — Одарёнова посмотрела на неё взглядом истукана с острова Пасхи. — Нет. Хотя… Я не знаю. Может, потом… Неважно.

— То, что неважно для вас, может быть очень важно для нас. Так что же произошло с Полей семь лет назад? Расскажите всё, что вам известно.

— Мне известно то, что именно Сальцов стал причиной её ухода со сцены к нему в секту.

— Значит, секта всё-таки была, но Поля говорит, что она уехала из города в деревню, чтобы там начать жизнь заново.

— Ну да, это место можно назвать деревней, когда-то так и было, когда он только начинал. Но теперь там обнесённый забором коттеджный посёлок. Город в городе, можно сказать, почти Рублёвка, и живут там люди далеко не бедные.

— Начинал? Вы говорите — начинал. Что это значит? Что он начинал?

— Да людей охмурять. Вообще, он не дурак, конечно. По уму за дело взялся. И потом у него же опыт. Он с такими дело имел… — Одарёнова закатила глаза. — У него уже тогда своя метода была разработана, думаю, и тут.

— Кажется, я начинаю понимать, — Лена пригубила остывающий кофе. — Некто Сальцов создал секту, в которую втянул и Полю.

— Да. Я установила это! Я следила за ним.

— Зачем?

— Ну как зачем?.. Он меня кинул. Я помогла ему, я рассказала о нём, благодаря мне он всё получил, и от администрации в том числе, а как только получил, так и забыл про меня. Меня вытеснили сначала на второй план, а потом вообще… Ни одного упоминания.

— А следить зачем?

— Ну не в буквальном смысле следила, просто из виду не выпускала. Вы же знаете китайскую мудрость — сиди на берегу и наблюдай, как мимо проплывёт труп твоего врага. Вот я и сидела. Ждала.

— И что труп, проплыл?

— В какой-то момент мне показалось, что да… Сменилась власть, о проекте «семейный детдом» забыли, перестали финансировать, и Сальцов остался один на один с никому не нужными детьми. В конце концов, детдом расформировали, помещение отобрали. Я думала, всё, но терять его из виду не торопилась, а тут вдруг — бац, и словно птица Феникс, он снова возродился из пепла. Назвался Осипом Вильмонтом. Теперь он не просто учитель. Он — Учитель! — В потолок упёрся косой «кошачий глаз» — Алёна подняла вверх кривой указательный палец. Лена ожидала, что сейчас услышит известное и вполне уместное «Должок!», но прозвучало желчное: — Гуру! — Длинный переливающийся металликом ноготь опустился и нервно застучал по столику. — Тут уж я не выдержала. Снова ждать на берегу, пока он людей охмуряет и обдирает как липку. Ну нет! Я поняла, как его прижать. Прикинулась овцой и пошла на собрание. Думала, не узнает меня. Он и правда поначалу не узнал. Ну я там покрутилась, посмотрела, как он это всё проворачивает. Там же и Полю увидала. Но, скажу я вам, продумал он, конечно, всё до мелочей. Технологию одурманивания разработал досконально. Громкая музыка, которая неожиданно стихает и долго держит тебя в напряжении, приторно-сладкий запах благовоний и речь, такая же медово-сахарная. И свет, мягкий розовый. Сидишь одурелый, раскачиваешься в одном со всеми ритме и не замечаешь, как попадаешь под контроль. Говорит он и смотрит так, что начинаешь ему верить, я чуть было снова не попалась на его удочку. Да, умеет он. Какой-то особый дар убеждения, я бы даже сказала, услаждения.

— И тогда вы в отместку написали статью про Полю Луну. Так?

— Да. Я хотела его разоблачения.

— Почему же вы удалили статью?

— Скажем так, меня попросили.

— Кто?

— На вашем языке их называют «братками».

— Братками? Вильмонт связался с криминалом?

— Не знаю. Думаю, нет. Просто люди в его секте непростые. В основном бизнесмены и предприниматели, в общем, люди при деньгах. А у таких людей, как правило, своя крыша имеется, только называется она сейчас — охрана. Приехали и не совсем мягко объяснили, чтоб не совалась, куда не положено. Вот я и вернулась на свой бережок.

Глава третья

Картошка — плюх. Свёкла — плюх, капуста — плюх, морковка с луком — плюх, плюх. Посолить, поперчить. Закрыть. Отлично! Таймер на сорок минут. И всё. И всё?! И снова искать, чем себя занять? Нет, мультиварка, конечно, вещь! Почти как стиральная машина и посудомойка. Всё закинул, выставил время и иди отдыхай. День прожит не зря. Как живут современные домохозяйки? Чем они, чёрт возьми, целый день занимаются? Лена сердито посмотрела на швабру. Нет. Ну нет. Бытовуха утомляет и засасывает. Борщ — это максимум, который она может выдать в день. Полы — завтра.

Из отверстия в крышке повалил пар, и вкусно запахло борщом. Голод. Она чувствует голод. И дело не в борще. Её мучает голод информационный. Прошло два дня, как она попросила Олега Ревина собрать сведения о загадочном человеке с фамилией Сальцов. Одарёнова рассказала много, но за обезьяньим тщеславием в момент самодовольства собой наверняка что-то было упущено, а многое искажено. Всё, что она рассказывала, было в фокусе её личной трагедии, где основное внимание уделялось собственной недооценённости, нереализованности, а по сути, никчёмно прожитой жизни, потраченной на обиды и пустые ожидания.

Лена подняла крышку, посмотрела на весёлые рыжие бульки, выталкивающие со дна на поверхность капустную стружку. Хороший борщ получается, когда все ингредиенты на своём месте. Накопление ингредиентов переходит в качество. Лена зачерпнула ложкой бульон, попробовала, добавила перца, закрыла крышку.

Накопление знаний тоже переходит в качество. Именно знаний ей сейчас и не хватает. В кармане кофты запрыгал телефон. Наконец-то! Лицо на дисплее вызвало у Лены безудержную радость.

— Ваше задание выполнено, — отрапортовал вместо приветствия Ревин.

— Приезжай!

— Вообще-то Орешкин запретил…

— Приезжай немедленно. У меня борщ.

— Ух ты! Борщечка бы я сейчас навернул. Да поострей. Замёрз, как собака.

Лена кинула взгляд на таймер.

— У тебя полчаса времени. Если успеешь, то первая тарелка тебе.

— Лечу.

Лена положила телефон и захлопала в ладоши. Теперь она счастлива, её следовательский зуд чует добычу. Она радостно нажала кнопку, и крышка мультиварки откинулась. Поострей, так поострей. Полчайной ложки красного перца припудрили кипящую поверхность бульона.

Борщ она переперчила, превратив исконно русское блюдо в экзотическое индийское.

— Ху! — выдохнул Олег. — Чувствую себя Змеем Горынычем.

— Давай я ещё сметаны добавлю.

— Да куда уже. Получится не борщ со сметаной, а сметана с борщом.

— Ну извини, ты сам просил поострей.

— Но не до такой же степени. Ладно, зато согрелся.

— Вот и хорошо. Теперь о деле. Докладывай.

— Хм, — Олег улыбнулся. — Интересно было смотреть, как ты терпела, пока я тщательно пережёвывал пищу. Глаза у тебя горели, будто это ты борщ ела, а не я.

— Вот и не тяни. Рассказывай.

— Интересный тип — этот Борис Сальцов. Опущу детство, отрочество, юность, там мало интересного…

— А когда начинается интересное?

— После школы, а он ушёл после восьмого класса, поступил в медицинское училище. Хотел стать врачом и не просто врачом, а психиатром. Но в мединститут поступить без связей и денег сложно, при таких вводных нужно хотя бы с золотой медалью школу закончить, а Сальцову медаль не светила. Он хоть и не из дураков, но больше чем на «хорошиста» не тянул, вот и решил сначала училище закончить, а уже оттуда в институт «закатиться». Получилось. Два года проучился, а потом перевёлся в педагогический.

— Почему?

— Точно узнать не удалось. Думаю, это неважно, потому что педагогический он тоже не закончил.

— Однако он работал учителем.

— Да. Его взяли в интернат для трудных подростков, сначала трудовиком, потом ещё физкультура добавилась, какие-то курсы повышения квалификации прошёл, стал географию преподавать. И пошло-поехало. В итоге был отмечен как «Лучший учитель года». Разработал собственную систему преподавания и коммуникации с умственно отсталыми детьми. Писал статьи в научные журналы. Издал книгу «Метод Сальцова». Да, забыл сказать, он в училище проходил практику в психиатрической больнице санитаром.

— Хм, интересно.

— Да. Ну вот. Карьера, как говорится, шла в гору. И вдруг… Всё рухнуло. Сальцов проводил дополнительные занятия с особо отстающими по разработанной им методике, и это давало свои плоды. Что обрадовало не всех. Появились слухи, будто Сальцов ведёт себя с подростками слишком фамильярно. Я разговаривал с его бывшими коллегами, мнения разделились. Кто-то говорит, что просто дети его обожали, а девочки, как это бывает в подростковом возрасте, были в него влюблены, и это не он проявлял к ним интерес, а они к нему. Но есть и те, кто не сомневается, что у Сальцова были связи с его ученицами. Но всё это на уровне подозрений и слухов, за руку его никто не ловил. Потом в интернат нагрянула комиссия, которая установила, что никаких улучшений у этих детей нет и ввиду их умственной отсталости требуется перевод в спецшколу. Сальцов стал отстаивать свой метод и право продолжить эксперимент. Но ему не дали. Поднялся шум, и руководство интерната было вынуждено его уволить, чтобы замять дело о педофилии. Но тут судьба снова ему подфартила. Появилась новая тема — частный детский дом. Сальцов изъявил желание открыть дом-интернат для сложных детей.

— Сложных детей?

— Имелись в виду отстающие в развитии. Идею приняли на ура. Это было в духе времени, и администрация города ухватилась за Сальцова обеими руками, никто на сомнительное прошлое внимания не обратил, тем более что всё было на уровне слухов, а вот о методике и званиях заслуженного учителя знали не понаслышке. Выделили помещение и статью финансирования. Сняли несколько репортажей, отчитались перед руководством. Так учитель-недоучка стал директором своего собственного семейного дома.

— Семейного?

— Сальцов называл его семейным, потому что отношения у них, как он утверждал в интервью, построены на семейных ценностях. Он так его и назвал — «Одна семья». В интернат принимали сирот, хотя были и дети из семей, где родители не могли справиться сами и отправляли своих чад на воспитание к Сальцову. Но условия для всех были одинаковыми. С утра летучка и распределение обязанностей: кому убирать, кому готовить, несколько человек ездили с ним в город за продуктами, после обеда Сальцов играл с детьми в незамысловатые игры, проводил спортивные состязания. Я посмотрел видео, телевидение охотно снимало о нём репортажи, собственно, телевизионщики и сделали из него звезду. Но, как это и бывает, настал момент, когда звезда Сальцова закатилась. Тема стала изъезженной, мода на семейные дома прошла, финансирование прекратилось, дом отобрали, детей распределили по другим учреждениям. Позвездил Сальцов пять лет и ушёл в небытие, а после и совсем исчез.

— В смысле?

— Я разговаривал с его соседями по дому, говорят, продал свою хрущёвку и пропал. Соседи, кстати, отзываются о нём очень даже хорошо. Говорят, крайне любезный и остроумный, с уважением к старости. И вообще герой, спаситель.

— Спаситель?

— Одна бабулька мне историю рассказала, как он спас какую-то известную певичку, когда с той случился эпилепсический удар.

— Так… А как имя певички?

— Бабка шибко древняя, имени вспомнить не смогла, говорит, какая-то очень известная в то время певичка. Должна была замуж за их соседа Валерку выйти, а он, как узнал, что у неё падучая, так и в отказную.

— Так, кое-что начинает проясняться. Кажется, я знаю имя певички, но надо проверить. Олег, надо выяснить, не страдала ли Поля Луна эпилепсией. Сможешь?

— Конечно. Только я не понимаю, а какое отношение это всё имеет к нашему делу?

Лена вздохнула и задумалась.

— Сама не знаю. Может, и не имеет. Но что-то меня колобродит. Какие-то знаки, намёки, детали. Они вроде разрозненны, но такое ощущение, что есть между ними связь. Вот смотри, я тут… — Голос дрогнул, Лена прокашлялась. — Проконсультировалась, оказывается, психиатры считают одержимость обычным психическим заболеванием. Мозаичной шизофренией, отягощённой эпилепсическими припадками. У нашей девочки есть знак одержимости. Значит, вполне вероятно, что обнаруженные в её организме препараты могли быть лекарством от эпилепсии.

— Ну хорошо, но как это помогает нам в расследовании, как это связать с Сальцовым?

— А что, если она была его ученицей? Что мы знаем о его методе? Только то, что он сам говорил и писал. А может, он пичкал детей таблетками? Ты же сказал, что он практику в психушке проходил и учился он… Пусть не закончил, но что-то уяснить успел.

— Лен, наша девочка была ещё слишком мала в те годы, когда он руководил семейным домом, она ещё, возможно, и не родилась.

— Ну да… Блин. Но куда он потом делся? Где он сейчас?

— Я пока не выяснил.

— Вот. А у меня есть информация, что он организовал секту. А сектами обычно руководят люди, хорошо разбирающиеся в психологии. И вообще, после Чикатило и Сливко я ко всем учителям-мужчинам стала относиться с подозрением. Особенно неженатым. А про Сальцова слухи, возможно, не на пустом месте…

— Ну, это ты зря. Оговорить можно любого. Да и девочка наша изнасилована не была. Так что подозрения в пагубной страсти, скорее всего, напрасны.

— Конечно, я могу в чём-то и ошибаться. Но всё равно надо выяснить, куда делся Сальцов. И всё про секту, если она существует. И про Полю Луну. Она мне про диагноз ничего не сказала, и вообще особо в подробности не посвящала, скрывает. Поэтому надо пошерстить в других местах. Но я почти уверена, что вся эта история со спасением брошенной невесты имеет к ней самое прямое отношение. Так, Олег, работы много, подключи Котова, где он, кстати?

— У него какие-то неприятности с тёщей, взял небольшой отпуск.

— Неприятности с тёщей у него всегда, с чего вдруг это стало поводом для отпуска?

— Он меня глубоко в тему не посвящал, но вроде как тёща его тяжело заболела.

— Да? Чем?

— Вроде онкология.

— Это печально, конечно, но он что, сидит с ней?

— Лен, я в подробности не вникал. Он жаловался, что она дачу продала, вроде как деньги ей на лечение нужны, а теперь и квартиру собралась продавать.

— Она что, за границей лечиться собралась, зачем ей такие деньги?

— Не знаю, Лен. Ты не переживай, он отпуск неделю назад взял, завтра уже выходит на работу. Думаю, вдвоём мы быстро справимся с твоим заданием.

* * *

Это средство просто волшебно. Оно успокаивает нервы и при этом не мешает думать. Наоборот, оно будто раскладывает твои мысли по полочкам, наводя порядок в голове. Замечательное средство для «расслабиться» и «настроиться» одновременно. Лена ворошила детали, выбирала, как ей казалось, подходящий пазл, прикладывала, меняла на другой. Приглядываясь к рисунку на коробке, прикладывала кусочки, постепенно двигаясь к центру. Работа кропотливая, требующая максимальной концентрации внимания, всё так, как и в работе. Довольно быстро сложилась верхняя левая часть — лица влюблённой парочки. Двигаясь от них вправо, почти полностью собралась фигура и физиономия лектора. Седые растрёпанные волосы, пытливые глазки, вопросительно приподнятые густые брови, ямочка на подбородке. Хм. Лена открыла на телефоне пересланное ей Ревиным фото Сальцова. Есть что-то общее. Глаза — два живчика, только взгляд другой. У Сальцова елейный. И волосы. На фото такой же длины, но тёмные. Можно предположить, с натяжкой, конечно, что так будет выглядеть Сальцов лет через двадцать. Или не будет. Просто её мысли схожи с пазлами картинки, отсюда и поиск аналогий. Лена ещё раз пробежала глазами название картины: «Эксперимент с птицей в воздушном насосе». Экспериментаторы, блин. Как можно в угоду своему тщеславию ставить эксперименты над живыми существами! Будь то птица или человек. Пусть маленький, пусть со своими особенностями. Пусть даже с благими намерениями. Ох уж эти благие намерения! Кого только они не приводили в Ад!

Лена встала и подошла к окну. С неба сыпался не то дождь, не то снег, не то крошили лёд, а в окне дома напротив женщина поливает цветок на подоконнике. Розовая шапка распустившихся соцветий будто вызов наступающей зиме. На улице ветер и седая мгла, а там, за окном, маленькое лето.

Розовая герань — символ семейного уюта и… просветления Поли Луны. «Я сбросила старую оболочку и перешла в иное измерение, я возродилась, очистилась и обрела счастье». Эти слова тогда ещё натолкнули на мысль о заученности, о фальшивости, о том, что где-то она уже это слышала и не раз. Но приторный удушливый аромат масла задурманил мозг, и она не додумала эту мысль, не довела свои предположения до логического конца. Да, такие слова она слышала не раз, такими словами обычно пользуются адепты различных учений и их ревностные приверженцы. Всё-таки секта. Поэтому и соврала! Сектанты верят в своё учение, свою идею. Считают их единственно правильными и стараются оградить своё сообщество от «неверных». Вкупе с тем, что рассказал Ревин, ей всё понятно про Полю и про то, что с ней произошло. Это не совсем связывало её с найденной девочкой, если сказать точнее — вообще никак не связывало, но отдельные детали истории, разрозненными обрывками собранные, как пазлы в мешочке, были из одной картины, она это чувствовала, не была уверена, но чувствовала. Рамка сложилась, тёмная, не фиксирующая никаких объектов, но слабые очертания начали проявляться. Осталось пролить свет…

* * *

Она заставит её говорить правду. Теперь она знает достаточно, чтобы прижать её к стенке.

— Затушите, пожалуйста, ваши благовония и откройте форточку. — Сегодня тон разговора будет другим. В прошлый раз «по душам» не получилось, значит, перейдём на официальный язык.

Поля сидела в концертном костюме. Том самом белом платье-плаще, с длинными, натянутыми петелькой на средний палец, просторными рукавами и закреплённым на макушке капюшоном. До начала концерта оставалось двадцать минут, но охраннику пришлось отступить, как только он увидел «красные корочки».

— Вам лучше не юлить, Поля, и говорить правду, не стоит заставлять зрителей ждать. Они уже достаточно ждали, целых семь лет, пока вы очищались, переходя в другое измерение.

— Я вам всё сказала…

— Не всё. Да и то, что сказали, не совсем так, как вы преподнесли.

— Я не понимаю… Что вы имеете в виду?

— А вот что. Дело было так — ваш жених отказался от вас после того, как узнал об эпилепсии. Правильно?

Поля молчала, опустив глаза в пол.

— Вы можете не отвечать. Это легко проверить. Думаю, ваш несостоявшийся жених не станет скрывать…

— Не надо. — Поля вздохнула. — Всё так. Я не говорила ему об эпилепсии. Надо было… Наверное… Но я боялась, стеснялась, надеялась, что как-нибудь вопрос сам собой разрешится. За те полгода, что мы встречались, приступов у меня не было, и я подумала, а вдруг оно прошло… Но не прошло. Получилось ужасно! За день до свадьбы приступ случился прямо на пороге его дома при свидетелях. Валера так испугался, что сбежал, а помог мне… другой человек.

— Борис Сальцов?

— Но в чём преступление?

— Он заманил вас в секту?

— Почему заманил? И не секта это. Это семья.

— Ну конечно, все так говорят. Ладно, а Сальцов — её предводитель или как он там у вас зовётся?

— Для меня он — Спаситель!

— Ах да, точно! Спаситель!

— Я пришла его отблагодарить, а соседи сказали, что он продал квартиру и уехал жить в деревню. Я тогда очень расстроилась, а потом случайно о нём узнала.

— Каким образом?

— Меня на него Орлицкий вывел.

— Орлицкий? Кто это?

— Вообще, он врач. У него частная клиника. Я к нему обращалась за помощью. Он постоянно на тусовках крутится и на форумах разных. В общем, среди богатых и знаменитых. Личность довольно известная в кругах бомонда. — Поля задумалась, сместив косые пунктиры бровей к переносице. — Ему откуда-то стало известно о моей болезни, на одной вечеринке он ко мне подошёл и сказал, что может помочь. Сначала лечил сам, потом сказал, что знает человека, который действительно поможет мне.

— И назвал имя Сальцова?

— Нет. Не Сальцов. Вильмонт. Орлицкий меня туда отвёз, и я его увидела.

— Кого?

— Своего Спасителя. Он уже был другим. Совершенно другим. Словно сам Иисус стоял передо мной. Длинные волосы, длинные одежды.

— Это сделало его похожим на Христа?

— Нет, конечно, не это…

— А что тогда?

— Взгляд. Когда смотришь ему в глаза, понимаешь — это не просто человек… Особенно явно я это ощутила, когда он заговорил со мной. Для меня он не просто человек, да, образ вроде человеческий, но… Это какая-то глубокая суть, в которой заключена вечность.

— И вы переехали к нему.

— Да. Меня приняли. У меня появилась семья. Большая, дружная семья, какой у меня никогда не было.

В дверь постучали, и в щель просунулся похожий на лампочку нос.

— Поля, пора, — сердито прогундосил администратор. Нос исчез, дверь захлопнулась.

Поля посмотрела ясными синими глазами на Лену.

— Как видите, ничего криминального в моей истории нет.

— Чем вы занимались в этой так называемой семье?

— Тем, чем обычно занимаются в семье. Готовила, убирала, помогала в саду и огороде. И молилась.

— Кому? Иисусу?

— Зачем вы иронизируете? Вы верующий человек?

— Поля! — застучали в дверь.

— Извините, но мне пора.

— Тогда последний вопрос: он избавил вас от эпилепсии?

— Да, во всяком случае, приступов у меня с тех пор не было.

— И много там последователей?

— Ну как много. Человек пятьдесят где-то. Много и не может быть, ибо много званных, мало избранных.

— И дети есть?

— Конечно, там ведь семьями живут.

— Поля! — снова забарабанили в дверь.

— Иду, — крикнула мармеладным голоском Луна и направилась к двери. — Извините, если у вас больше нет ко мне вопросов…

Лена встала, чтобы уйти. Поля протянула маленькую узкую кисть и, обхватив тонкими пальцами ручку, дёрнула дверь на себя. Натянутый золотистой петелькой на средний палец рукав плаща разъехался. В разрезе полотнищ на изгибе запястья показалось маленькое, почти крохотное пятнышко. Лена почувствовала, как участилось её дыхание и загорелись щёки. На мраморной, покрытой тонкими красными сосудиками коже запястья солнечный круг смыкал пятиконечную звезду.

Глава четвёртая

Орешкин ёрзал на кресле, раздувал щёки, приподнимал брови. Вид его был таким, будто он сидел и думал, что сделают пришельцы из кишок марсианской жабы.

Лена смотрела на начальника с растерянным недоумением, стараясь разгадать, что сейчас на неё обрушится — похвала или нарекания. Наконец Орешкин пыхнул толстыми губами и благодушно произнёс:

— Вот видишь, Елена, как полезно иногда слушаться своего начальника.

Лена удивлённо посмотрела на Ревина. Олег вопросительно приподнял плечи.

— А вообще вы молодцы, конечно. — Орешкин нахмурил брови и попытался встать, но упёрся округлым животом в столешницу и поморщился. За прошедшую неделю пузо заметно увеличилось и опустилось, как у беременной женщины перед родами. Каждый раз, поднимаясь, Орешкин наталкивался на крышку стола и в ответ гневно шлёпал по ней ладонью. Шлёпнул и в этот раз. — Задать бы вам!

— За что? — Ревин поднял на начальника свои светлые недоумённые глаза.

— За всё. Одна заболела, у другого, видите ли, семейные обстоятельства, третий вообще непонятно чем занимался. Чёрт знает что! Расслабились! — окончательно рассвирепел Орешкин. — Я что, один за вас работать должен?

— А я? — подал блеющий голос Волков.

— Мы что, с Волковым одни за вас работать будем?

Судя по довольной физиономии судмедэксперта, фраза начальника повысила его уровень самомнения в собственных глазах от занозы до шила.

— Несмотря на отсутствие на рабочем месте, Владимир Михайлович, мы продолжали вести расследование. В результате нам удалось выйти на секту. Есть подозрение, что девочка, труп которой был обнаружен в лесу, тоже состояла в ней.

— Что ещё за секта? — Орешкин достал из кармана носовой платок и вытер выступившие на лбу капельки пота. В кабинете было душно, но открывать форточку зимой, по мнению начальника, было самоубийством.

— В пригороде Москвы на месте старой деревни была образована община под названием «Одна семья». Руководит общиной некий Вильмонт, человек, выдающий себя за Христа.

— Скажи на милость? — Орешкин откинулся на спинку кресла, сообщая об «отливе» негодования. — Всего-то Христа. Не Наполеона даже, а Христа. Вот это самомнение. Хм.

— Да. У нас есть основания предполагать, что за этим псевдонимом скрывается Борис Сальцов, учитель-недоучка и медик-недоучка в одном лице. Хотя надо признать, кое-что в психиатрии он смыслит. — Лена тоскливо посмотрела на форточку.

— А как вы на него вышли и почему решили, что девочка оттуда? — Орешкин смял платок и уставился на Рязанцеву.

— На секту нас вывела певица Поля Луна, которая является её адептом. У неё на руке оказалась такая же татуировка в виде звезды в солнечном диске.

— Да, это уже что-то. А как она объяснила появление наколки? — сморщив в кучу брови, нос и губы, продолжил сыпать вопросы Орешкин.

— Сказала, что сделала по глупости, ошибка молодости, так сказать. Но её уверения лично у меня не вызывают доверия. Она всячески старается скрыть любую информацию, касающуюся всего, что связано с общиной. Это и понятно, обычно сектанты не распространяются о своей внутренней кухне. Я попыталась узнать, где и у кого она делала наколку и что она означает. Ответ был: дело давнее, делал какой-то малознакомый самоучка, с которым она никак не связана и где его искать не знает, а рисунок никакого значения не несёт. Есть и ещё одно совпадение: у Поли эпилепсия.

— А при чём тут эпилепсия? — Капельки пота настырно лезли из складок на лбу начальника.

— По мнению психологов, одержимость — на самом деле психическое заболевание, одним из симптомов которого является эпилепсия. Наличие у девочки в крови психотропных препаратов может говорить о том, что скорей всего у неё была не анорексия, а эпилепсия.

— Что скажешь, Волков? — обратился Орешкин к судмедэксперту.

— Я могу сказать одно: мозг у девочки был здоровым, так что эпилепсия исключена. — Самодовольное лицо Волкова напоминало селёдку пряного посола.

— Чёрт! — тихо проговорила Лена.

— Ну извини, Рязанцева, не всегда так, как тебе хочется! Подгонять факты под дело…

— Я и не подгоняю, просто такие совпадения не могут быть случайными. А это точно?

— Точнее не бывает. У неё куча всего: пневмония, дистрофия, лихорадка, разорванные и сломленные коленные суставы, в общем, целый букет. Единственный здоровый орган — это мозг.

— Эпилепсия или анорексия, суть дела это не меняет. Тем более что умерла она от истощения. Сбежала, заблудилась и умерла. Можно сказать, что дело раскрыто, если только, конечно, она действительно была в этой секте.

— Вообще-то меняет. Владимир Михайлович. Если девочка была в секте, сбежала и погибла от истощения, то как квалифицировать? Что мы можем предъявить? Административку? Ненадлежащее исполнение обязанностей в отношении несовершеннолетнего? — Котов расстегнул верхнюю пуговку рубашки. — За это наказание — предупреждение или наложение штрафа.

— Можно квалифицировать по 125-й уголовного — оставление без помощи. — Орешкин промокнул лоб.

— Опять же штраф, только чуть больше, — поддержала возмущение опера Рязанцева.

— Ну а ты на что рассчитывала? — Орешкин опрокинул тело на стол. — Это же изначально было понятно.

— Мне казалось, что не всё так просто.

— Любишь ты усложнять, Елена. Не надо. Не надо. — В голосе начальника появились стальные нотки. — Давайте выясняйте, кто эта девочка, кто её родители, и закрывайте дело.

— А как же секта?..

Последняя попытка Рязанцевой заведомо была обречена на провал.

— А никак. Что секта? У нас свобода вероисповедания. Пусть соответствующие органы проверят её на предмет основ их вероучения. Если секта тоталитарная, её запретят, но это уже не наше дело. Всё. Доводи до ума то, что касается нас…

— Мне придётся посетить эту общину.

— Посети, но только знаешь что, одна не ходи, возьми… — Орешкин обвёл глазами присутствующих и остановил свой взгляд на Котове. — Виктора возьми с собой. А то он чего-то отсиживается в сторонке, как неродной.

— Ага, бери Котова, Рязанцева. У хорошего хозяина и таракан — скотина, — сделал выпад в сторону своего вечного оппонента Волков. Но расчёт судмедэксперта не оправдался. Котов отреагировал совсем не так, как ожидал Волков. Он даже не повернул голову, только тихо буркнул в стол:

— Хорошо, Владимир Михайлович.

— Вот и чудненько. Идите работайте.

Уже в коридоре Лена догнала Котова и остановила, заглядывая в отрешённые глаза опера.

— Вить, я знаю, у тебя неприятности, знаешь, тебе совсем необязательно меня сопровождать. Я и сама…

— Да нет, я пойду. Скажи только, когда?

— Слушай, со мной Олег сходит. — Ревин закивал в ответ. — А ты занимайся тёщей, хорошо?

— Хорошо. — Котов направился к выходу.

— Постой. — Лена снова догнала его. — Вить, если нужна помощь…

— Помощь?.. — Он странно на неё посмотрел.

— Что у неё? Если онкология, то я могу разузнать, у меня одноклассник в Германии живёт, его жену недавно прооперировали, поможем собрать деньги…

— Не надо. С деньгами проблем нет. Она продала и дачу, и квартиру… Машину тестя. Все кольца и что там у неё было из золота. Дело не в этом. Она не хочет по врачам ходить, Наташка как её только не уговаривала. Не хочет, и всё. Нашла какого-то целителя, знахаря, мы пытались её остановить, так она сбежала.

— Как сбежала?

— Записку написала, чтоб не искали, появится, когда выздоровеет.

— Ничего себе.

— Понимаешь, она всегда с причудами была, ты же помнишь, всякими народными средствами интересовалась, ЗОЖ, но тут… А! — Виктор в отчаянии махнул рукой. — Пусть делает, что хочет. В конце концов, это её выбор. Вот только Наташка места себе не находит, ревёт всё время…

— А что за знахарь? Ты разузнал?

— Не говорит. Да и какая разница. Вон сколько их сейчас развелось, даже по телевизору показывают для таких повёрнутых на этом деле, как моя тёща. Я раз глянул, они там онкологию содой советуют лечить, ну про уринотерапию я вообще молчу, а то не дай бог стошнит.

— А где же она живёт, если квартиру продала? У вас?

— У сестры своей. У той дом в деревне.

— Понятно. — Лена сочувственно коснулась его руки. — Тогда, может, тебе действительно лучше со мной поехать.

— Угу.

* * *

Розовая герань — эзотерический цветок духовного обновления и роста вводила в состояние безмятежного счастья, у неё же вызывала обильное вязкое слюноотделение. Она украдкой сглатывала слюну, что запускало процесс образования с удвоенной скоростью. Аромат благовоний дурманил, вызывая тошноту и головокружение.

В розовом свете свечей он был прекрасен. Действительно, похож на Иисуса. Длинные волосы спускались на плечи точно так же, как на иконе, которая стояла на полке за его спиной.

— Всем хочется доказать, что я не тот, за кого себя выдаю. — Безмятежное счастье отражалось на его лице снисходительной улыбкой и немного пьяным взглядом.

— И что, они безоговорочно верят вам?

— Да. И будут верить, потому что я их исцеляю. Но сначала вера, потом исцеление. — Улыбка стала чуть шире. В ней не было самодовольства, только спокойное принятие себя как владыки. Блажной. Или блаженный. Морочит голову себе и людям вторым пришествием. И ей. — Вера есть любовь. Они готовы в любую минуту отдать за меня жизнь.

— Угу. — Лена достала из сумочки фотографию погибшей девочки и положила перед ним на стол поверх раскрытой книги. — И вот одна из них.

Он едва коснулся взглядом снимка и тут же отвёл безмятежный взгляд.

— Кто это?

— Одна из ваших прихожанок, по-видимому. Или как они у вас называются.

— У нас девочек называют послушницами.

— Мы нашли её в лесу. Замученную и истощённую.

— Очень жаль. — Он сказал это ровным тоном и чуть заметно вздохнул. В его выражении лица не было ни заинтересованности, ни испуга, ни сожаления, ни малейшего намёка хоть на какие-то, пусть самые мизерные, душевные колебания. Только благодушие и умиротворение. — Только при чём тут мы? Она не наша.

— Вы уверены?

— У нас много детей, и вы, наверное, успели заметить некоторых, пока шли сюда. Они не похожи на замученных и истощённых, а как раз наоборот, они вполне благополучны и счастливы.

Лена поняла, что проигрывает. Она действительно успела заметить на территории несколько детишек, занятых хозяйственными делами. Особенно запомнилась девочка с грустным умным взглядом, которая развешивала бельё на верёвке. Проходя мимо, Лена остановилась и, улыбнувшись, поздоровалась. В ответ та лишь слегка кивнула. Девочка не улыбалась, но была вполне здорова, а курносый нос, зажатый розовыми припухлостями щёк, полностью отметал всякое подозрение в недоедании.

Он её переиграл. Пригвоздить его к стенке фотографией, как она изначально рассчитывала, не получилось. Надо идти ва-банк.

— У найденной нами девочки на шее имеется татуировка в виде пятиконечной звезды, заключённой в круг.

— И что?

— Точно такая татуировка есть на теле вашей… — Лена замялась. — Послушницы Поли Луны.

— Это не имеет отношения к нашей общине? Спросите у Поли, откуда у неё татуировка, она вам скажет.

— Уже.

Всё! Это сражение она проиграла. Ей ничего не удалось вытянуть из Вильмонта, она выбрала неправильный тактический ход, раскрыла все карты, выложила всю имеющуюся информацию и ничего не получила взамен. От этого становилось тошно.

Она потянулась за фото и нечаянно вместе со снимком прихватила пальцами несколько страниц книги.

— Осторожно, — Вильмонт накрыл ладонью книгу и, придвинув к себе, закрыл. — У вас всё?

Мозг разъедала розовая герань и мысль, что она всё испортила. Но больше всего бесила благодушная улыбка человека, возомнившего себя чёрт знает кем. Хотелось собрать всю накопившуюся во рту липкую жижу и плюнуть в это блаженное лицо. Но ещё сильнее хотелось уйти.

Лена встала. Ватные ноги не слушались. Она с трудом сделала шаг к двери. Всё в этой розовой комнате было таким же липким и вязким, как её слюна. Воздух, время, расстояние. Она чувствовала себя улиткой, ползущей от стола к двери с давящим грузом сознания собственного бессилия. Наконец путь от стола до двери был преодолён. Лена потянула дверь, прямо на неё из проёма вывалилась девочка, та самая, что развешивала во дворе бельё.

— Вероника, — раздалось тихим сладкоголосьем за спиной. — Ты подслушивала? Ну-ка зайди. Поговорим.

Лене выскочила на улицу и задышала глубоко и жадно. Мысли всё ещё тонули, будто их засасывала мутная тина, но идти стало легче. Дойдя до калитки, она оглянулась. Огромная территория со своей инфраструктурой. Действительно, город в городе. Жилые домики, не такие, конечно, роскошные, как тот, откуда она вышла, но вполне себе добротные. Штук тридцать, не меньше. Поселение. Во главе с Вильмонтом. Провожаемая взглядом охранника, Лена взялась за металлическую ручку. Поторапливающий щелчок затворяющего механизма прозвучал как выстрел. Она нажала на ручку и вышла.

Зябкий, поддувающий с реки ветер приятно освежал лицо. Она окончательно пришла в себя. День исчезал стремительно, заволакивая побережье Истры серым сумраком. Ещё немного, и станет совсем темно, пора выбираться отсюда. Лена растерянно пошарила глазами. Куда подевался Котов? Он обещал ждать её снаружи, но там, где они расстались, его не было. Лена двинулась по тропинке вдоль забора. «Хороший забор, надёжный, не община, а настоящий укрепрайон», — только и успела подумать, как над головой хрустнула ветка, и с дерева на неё спрыгнул человек.

— Виктор, ты с ума сошёл?! — Лена стукнула опера кулаком в плечо. — Я так заикой стану.

— Она там! — выдохнул в лицо Котов.

— Кто? — опешила Лена.

— Тёща!

Глава пятая

Час назад она была легче легчайшего ветра на уступе скалы. «Струящийся дух кицунэ», — прошептал он ей в ухо. Одновременное и полное слияние каждой клеточкой тела, крови, души. Сегодня она по-особому игривая и многохвостая, а он коварный и ласково-милый.

Она провела подушечкой пальца по родимому пятнышку над левой грудью и, склонившись, прильнула губами. Кровавая красная метка — отметина о взятой лисой-оборотнем душе. Кицунэ.

— Кицунэ, горе тому, кто хоть на миг поверит тебе, — закинув голову, он закрыл глаза и запустил пальцы в рыжий всполох её волос. — Ты соблазняешь, отрицая соблазн. Тебе интересна игра, но ты всегда знаешь, что тебе нужно. И не важно, познает ли счастливчик неземное блаженство или умрёт от истощения, отдав по капле жизненную энергию.

Пока он говорил, кончик её языка вместе с толчками двигался по его груди, шее, подбородку. Подобравшись к губам, она впилась в них злым остервенелым поцелуем и, оторвавшись, завершила акт соблазнения резким укусом. Он вскрикнул, испытав необъяснимый восторг. Его крик слился с её стоном.

— Ого!

— Так-то! — Она перекинула ногу и съехала к нему под бок.

— Дух противоречия заставляет тебя отступать от своей природы. А ты дикая кицунэ!

— Ты задал тон, зачем ты назвал меня лисой-оборотнем? Да ещё японской.

— Потому что ты рыжая, и ещё ты съела мой мозг и выпила кровь, поймав в свои сети.

— Может, и так, но в одном ты ошибся — я не знаю, что мне нужно.

— Знаешь… И я благодарен тебе… Спасибо.

Теперь, спустя час, под мелькание автомобильных дворников, разгоняющих по стеклу снежную присыпку, неупокоенные противоречия продолжали будоражить. Здорово, если бы их можно было так же легко разметать по сторонам, как зимнюю порошу.

— Счастье — неуловимый момент или состояние?

— Вот это вопрос! — Макс притормозил, пропуская вперед настоятельно подмигивающую «поворотником» машину. Коричневая «КИА», перестроившись, поблагодарила аварийными маячками. — Не буду мудрствовать лукаво, тут я согласен с Асадовым — всё зависит от человека. — Он повернул голову и серьёзно посмотрел на неё. — Почему такой вопрос? Опять противоречия?

— Просто думаю, если это состояние, то можно ли ввести себя в него искусственно?

— Конечно, именно так поступают наркоманы и алкоголики. И для них состояние очень быстро превращается в неуловимый момент. Отсюда и постоянная потребность в увеличении дозы.

— А секты? Как люди туда попадают? На какой крючок? Что их держит? Получается, опять же, состояние счастья?

— Так и есть. Кстати, мнение, что в секты попадают лохи, люди, не блещущие умом, ошибочно. Как раз наоборот. Чаще всего жертвами становятся люди талантливые, образованные, уверенные, что их-то невозможно одурачить, что они точно никогда не потеряют контроль и не попадут под влияние и зависимость от кого-либо.

— Но почему тогда попадают? Каким образом достигается такое безоговорочное подчинение? Что это? Зомбирование?

— Контроль над сознанием. Люди часто не понимают, что это такое и как устроено. Это состояние, когда человек не способен к критическому мышлению, не включается момент анализа.

— А воздействие? Какое-нибудь?

— Ты о чём?

— Об органах чувств. Свет, звук, запах.

— И это, конечно. Есть специальные методики. Их в девяностых часто использовали мошенники, строители так называемых финансовых пирамид.

— А гипноз?

— Гипноз? Так это и есть гипноз. Я слабо верю в некий дар внушения, скорее, наработка тех же приёмов воздействия на состояние человека с помощью внешних факторов. Есть целые пособия по развитию подобных навыков. Можешь посмотреть в интернете, кажется, у Папюса что-то было.

Лена откинула голову на подголовник.

— Точно. Это был Папюс.

— Где?! — Макс сбавил скорость.

— Книга у него на столе. И у Киры. Обложки похожие. У Киры было что-то про магию чисел. У него… Название я не разглядела… Жёлтые буквы на тёмно-розовом. — Лена достала смартфон и углубилась в интернет. — Вот! — Повернула дисплей к Максу. Розовые в свете пламени свечи руки чародея нависали над стеклянным шаром, внизу крупными буквами «ОККУЛЬТИЗМ». Ниже — «Магия и гипноз».

Макс кивнул и затормозил.

— Здесь? Во двор въезжать?

— Нет. Не надо. Светка наверняка в окне торчит. Добегу. К тому же во дворе мне не удастся поцеловать тебя на прощание.

— Это весомый аргумент.

Он выключил зажигание и взял в ладони её лицо.

— Я так тебя люблю, что моё критическое мышление объявляет саботаж. Это гипноз?

— Это мимолётное счастье.

Завершая свидание в японском стиле, он поцеловал её, едва касаясь губами. Очень скромно и нежно. Ей понравилось.

* * *

— Что так долго? — Света обняла и чмокнула её в щёку. — Я битый час у окна простояла, выглядывая тебя.

— Зачем выглядывать? Я же сказала, что задержусь на часок. — Лена сняла пальто и протянула сестре.

— Так прошло уже полтора. Ужин стынет, я переживаю. — Света потянулась к вешалке, продемонстрировав раздобревшее за последний год тело.

Лена ущипнула сестру за мясистый бок.

— Ты за меня переживаешь или за ужин?

— Вот зараза малая! — рассмеялась Света и шлёпнула Лену по руке. — Хорошо тебе, вобле сушёной, у тебя мамина конституция — кости тонкие, бёдра узкие. На тебя чтоб жир нарос, надо в два раза больше съедать, чем я.

— Может, тебе лучше есть в два раза меньше? Не пробовала? Хотя бы от булок отказаться.

— Ещё чего! Булки — это моя маленькая слабость.

— Судя по бокам, не такая уж и маленькая.

— Да что ты к моим бокам привязалась?

— Я не к бокам, я к булкам. Чую, сдобой пахнет?

— Ну да, мама мне в дорогу напекла, пойдём чай пить.

Родительский дом — это не просто место, где ты вырос и провёл детство. Родительский дом — это островок безотчётного счастья, только тут ты способен гармонизировать своё взрослое существование. Вот так заглянешь на огонёк, и моментально мир, который только что казался неуютным, необъяснимо-враждебным, в одночасье становится привычно-удобным, знакомым и скучным. И скука в этом случае позитивна, скука — это пауза в твоём бешеном ритме жизни. Только скука способна победить то злое упорство, с которым ты постоянно пытаешься пробить стену, сокрушая непознанное логикой и здравым смыслом.

Лена отпила глоток чая и зевнула.

— Чего не ешь? — Света одарила томным взглядом покрытую глянцевой корочкой булку на блюдце.

— Не хочется.

— Ты что-то бледная, дочка! Ты точно выздоровела? — Евгения Анатольевна положила тёплую ладонь ей на лоб.

— Точно. — Лена оторвала руку матери ото лба и поцеловала. — Ты же знаешь, я не люблю сдобу. И запах ванили…

— Вроде раньше на запах ты не жаловалась. — Евгения Анатольевна прошла к окну и приоткрыла форточку. — Не самый ужасный запах.

— Не самый, просто я благовоний нанюхалась, до сих пор тошнит.

— Это потому что желудок пустой, — Аркадий Викторович передвинул блюдо с булками к старшей дочери. — А ну, мать, нарежь-ка нам лучше бутербродиков с сыром и колбасой, а булки пусть Светка сватам забирает.

Евгения Анатольевна открыла набитый до отказа продуктами холодильник и принялась выкладывать гостинцы, собранные в дорогу для старшей дочери. Банки, пакеты, свёртки — мать выкладывала на столешницу буфета, заныривая всё глубже в нутро холодильника.

— И ты всё это потащишь? — глаза Лены округлялись с каждым новым свёртком.

Света пожала плечами и кивнула.

— У них что там, голодный край? — удивлялась Лена, рассматривая гору провизии.

— Не могу же я её отправить к сватам с пустыми руками, — оправдывалась мать, перебирая заготовки. — Как это будет выглядеть? Это всё домашнее, выращенное, собранное и переработанное собственными руками. Вот варенье из вишни… с косточкой, между прочим, сейчас с косточкой никто уже не варит, и в магазине такое не купишь. А патиссоны? Ты же знаешь, это папина страсть, патиссончики для него как детки, он их по собственной методе выращивает, трясётся над каждым соцветием. Глянь, какие? — Мать подняла банку и покрутила у Лены перед носом. — Отец их специально махонькими срывал, чтоб они целиком в банку влезали.

— А есть ещё? — Лена сглотнула набежавшую слюну.

— Есть пару баночек, на праздники держу. А что?

— А можно мне?.. Попробовать…

— А?! — обрадовано воскликнул отец. — Аппетитные, скажи! Давай, мать, открывай, обойдутся твои сваты.

Когда через минуту к звукам причмокивания сестры и прихлёбывания отца добавилось скрежетание патиссонами, Лена почувствовала себя абсолютно счастливой.

— Ну, рассказывай, удалось что-то про знак выяснить, тот, что ты мне показывала? — воспользовавшись минуткой затишья, спросил Аркадий Викторович, потягивая чай.

— Толком ничего, — хрустя упругими плодами отцовской селекции, прочавкала Лена.

— Но у тебя же были соображения на этот счёт.

— Были, но они пока не нашли подтверждения. И не уверена, что найдутся. Я ведь опиралась на то, что это знак одержимости, а тут выясняется, что никакой одержимости нет, есть психическое заболевание.

— Как это нет? — возмутилась Светлана. — Кто тебе сказал?

— Не важно, психотерапевт один.

Отец отставил чашку.

— Послушай, может, психотерапевт и прав, может, и нет никакой одержимости, я вот тоже в это не верю, но ведь это не отменяет того, что в это верят другие. И знак как принадлежность к этой вере вполне себе имеет право на существование.

— Да, но руководитель секты всё отрицает. Да и та, у которой я обнаружила точно такую наколку, тоже.

— А как она объясняет наличие татуировки?

— Как глупость, юношеское увлечение готической культурой, а наличие такой же у погибшей девочки — подражательством. У неё миллион подписчиков в соцсетях, и она не несёт ответственности за то, что кто-то копирует её внешность и всё остальное.

— Звучит вполне правдоподобно.

— Я совершила непростительную ошибку, пошла в лоб. Я повела себя непрофессионально, надо было по-другому, надо было проникнуть в секту и изнутри всё выяснить. А теперь всё. Я себя рассекретила, и этот путь для меня закрыт.

— Вот и хорошо. — Мать села рядом и взяла Лену за руку. — Не надо тебе туда соваться. В отличие от отца я верю и в одержимость, и в проклятия, и в силу внушения.

— И я, — тихо поддакнула Светлана.

— Ну тебе путь, может, и закрыт, но у вас есть другие сотрудники, можно попробовать пробраться в секту. Как-то ведь туда люди попадают? — спросил Аркадий Викторович, с удовлетворением наблюдая, с каким аппетитом дочь поглощает его «детище».

— Всё, что я знаю, это как туда попала Поля Луна. Её навёл некий Орлицкий.

— Как ты сказала? Орлицкий?! — Мать отпустила руку Лены и полезла в карман. — Не тот ли это мошенник, который меня лечил от несуществующей болезни? — Евгения Анатольевна вынула тубус таблетками и, открыв крышечку, высыпала одну в ладонь.

— Какой мошенник? — Лена отложила патиссон и уставилась на мать.

— Да был такой терапевт у нас в поликлинике, давно, лет пятнадцать назад. У меня тогда уже проблемы с сердцем начались. Вот я к нему пришла, рассказала про ноющие боли за грудиной, он мне кучу анализов назначил. Я всё сдала, пришла, а он мне и говорит: плохие у вас анализы, есть подозрение на муко… Ой, я уже не помню… В общем, какой-то мукоделёз, что ли. Редкое, говорит, заболевание, и прописывает мне таблетки, говорит, чудо-средство, импортное, дорогое, и выписывает рецепт, но не на бланке официальном, а на листке из блокнота. Написал что-то на латыни корявым почерком, так что и не прочитаешь, и говорит: но купить его можно только в одном месте, и адрес мне называет какой-то мудрёный. Своим ходом, говорит, вам добираться тяжело будет, поэтому лучше на такси. А времена-то какие были? Девяностые годы! Машины у нас тогда не было, зарплату по полгода не платили, такси стоило сумасшедших денег. Я ему, значит, про эти проблемы свои говорю, а он, типа, в положение моё входит, сочувствует вроде и говорит: ну ладно, если ехать не хотите, то можете у меня купить, я, типа, для матери своей взял. Я, конечно, обрадовалась и стала его упрашивать, дура такая, чтоб он мне лекарство продал. А он так мнётся, ну ладно, говорит, только имейте в виду, нам торговать лекарствами нельзя, если кто узнает, меня уволят. Пообещала я ему, что между нами всё останется, купила лекарство на последние деньги и домой ушла. А он пообещал, что ещё достанет, поедет, мол, за лекарством для матери и мне возьмёт, да побольше.

— Эх ты! А я почему об этом ничего не знаю? — возмутился Аркадий Викторович.

— Потому и не знаешь, что я ему слово дала не говорить, да и расстраивать тебя не хотела болячками своими. Напугал он меня этим мука… муко… делёзом.

— И что? — Лена с интересом смотрела на мать. — Как выяснилось, что он мошенник?

— Случайно. Я в аптеке это лекарство увидела. Смотрю, коробочка точно такая же, а стоит в три раза дешевле, спрашиваю фармацевта: что это? Она говорит: солодка обыкновенная, БАД. Я тогда такого слова «БАД» не знала, это уж потом. Спрашиваю: от чего она? Да от всего, отвечает, просто тёртый корешок растения, назначают как общеукрепляющее. Вреда нет, ну и польза так себе. Тут у меня подозрения и появились. Хотела я сначала скандал устроить, но решила проверить. Сдала те же анализы, только в другой поликлинике, сунула лаборантке небольшую сумму, она мне результаты на руки дала, посмотрели мы с ней, а анализы все в норме. Вот тогда я сразу к главврачу с этими анализами и отправилась. Потом узнала, что уволили Орлицкого, фамилию его я хорошо запомнила и лицо, переливающееся кожным жиром, тоже.

— Вот это да! И ты это всё скрыла от меня?!

— Ну извини, боялась я сказать, что на удочку мошенника попалась. Ты же меня сколько раз предупреждал…

— Плохо, видимо, предупреждал. Надо было сказать, я бы его…

— Подожди, папа! — перебила Лена. — А куда он потом делся?

— Не знаю. Не до него мне было. Обследование провела, выяснилось, что с сердцем проблема.

— Ладно, это мы и сами выясним, если это, конечно, тот самый Орлицкий. — Лена посмотрела на опустевшую банку с патиссонами. — Мам, а есть ещё? Я бы с собой взяла баночку, очень вкусные.

— Дома одна, я на Новый год держу. Хочешь, бери. Есть ещё в гараже в погребе. Отец потом принесёт.

— Ага, — Лена умоляюще посмотрела на отца, — и на мою долю сразу возьми.

Уже в прихожей, расцеловав на прощание, Света на минутку задержала сестру. Покопавшись в огромном ридикюле, протянула небольшой узкий бумажный пакетик.

Лена покрутила пакет.

— Это зачем?

— На всякий случай. Проверь. Чем Бог не шутит?

* * *

Вечерний город наполнен светом, движением, чувствами, его древней историей, музыкой, бесконечными разговорами, сплетнями, безысходной ироничностью, мудрым пониманием тщеты и бессмысленности происходящего. Мелькание огней за окном такси убаюкивало, погружая в мешанину передуманных за день мыслей, обрывков фраз и лоскутов увиденного.

Всё ещё пребывая в состоянии полудрёмы, она вышла из такси, поднялась по лестнице, поставила сумку и пакет с банкой патиссонов на столик в прихожей и без сил плюхнулась на стул. Больше всего сейчас хотелось каким-нибудь волшебным образом оказаться в комнате на кровати. Так, чтоб пальто уже висело на крючке, а сапоги стояли на полке, а она, свернувшись калачиком, лежала поверх мягкого покрывала, прижавшись щекой к подушке. Чтоб добрый волшебник укрыл её тёплым пледом, а сам исчез куда-нибудь, растворился восвояси.

Но именно сегодня добрый волшебник был на ночном дежурстве в полиции, так что рассчитывать на чудо не стоило. Во всяком случае, на первую его часть. Вторая «восвояси» была в полном её распоряжении. Остаток дня сегодняшнего и большую часть завтрашнего ей предстоит провести в одиночестве. Хорошо это или плохо? С одной стороны, хорошо. Последнее время ей всё труднее быть с ним, труднее принимать его заботу, внимание и любовь, труднее делать вид, что ей это нужно, важно и необходимо, а с другой… Как было бы хорошо, сейчас он бы снял с неё сапожки и пальто, отнёс на руках в комнату, уложил в постель, укрыл пледом… Какая же она эгоистка! Вот сейчас взять и положить этому конец, навести порядок в душе, успокоить сердце, позвонить и всё сказать… Стоп! И что дальше?

Так будет правильно? Это, конечно, его не убьёт. Хотя… Кто знает? При нём сейчас оружие. Нет. По телефону такие вопросы не решаются. Она всё ему скажет. Теперь совершенно точно. Завтра. После его дежурства. Нет, после дежурства ему надо выспаться, и тогда. Да. Всё! Она решила! Решилась! Завтра! Про Макса говорить не станет. Иначе это будет двойной удар. Про Макса ему лучше не знать. Просто скажет, что всё кончено. Что её любовь прошла и жить с ним дальше, пользуясь его чувствами к себе, она не может и не хочет. Так будет правильно!

Сознание очистилось, прогнав сонливость. Она встала, разделась и прошла в ванную.

Тёплый душ перестучал, перемолотил, установил баланс. Энергия, та самая, о которой ещё в школе говорили, что это просто способность совершать усилие, перераспределилась. Её маявшаяся душа при взаимодействии с реальностью всё время трудилась, вырабатывая энергию, которую она тратила на то, что ценно. Ценность была внутри, но просилась наружу. Выход найден, решение принято, и от этого стало легче. Больше не надо будет уворачиваться, выкручиваться, лгать и притворяться. Свобода! Это то, чего ей так не хватало последние три месяца.

Завернувшись в махровый халат, она вышла из ванной и направилась в спальню. Взглянув на кровать, поняла, что спать расхотелось окончательно. Вряд ли она вообще уснёт. Лена опустилась на коврик и посмотрела на небольшую горку оставшихся пазлов. Картина была почти собрана, незаполненной оставалась лишь центральная часть, фигурка маленькой девочки.

Есть много разных изобретений. Одни из них полезны, другие приятны. Иногда, казалось бы, одно и то же воспринимается разными людьми по-разному. Вадим считал пазлы пустой тратой времени, Макс — средством снятия психологического напряжения, она — тренингом логического мышления.

Оставшиеся пазлы никак не встраивались, Лена крутила их, переставляла, прилаживала то к одному краю, то к другому, в какой-то момент даже стала нервничать, устроив настоящий внутренний диалог между Вадимом и Максом, в котором почти переходила на точку зрения Вадима, полностью отказавшись и от своей теории тренинга.

Какая же это психотерапия, если ты начинаешь нервничать от того, что ничего не получается? И что ты тренируешь, если… Если…

Пазлы один за другим встали на свои места, завершив картину. Курносая девчушка с грустными глазами. Ох, эти детские глаза! Сколько в них боли и сострадания. Похоже, из всех присутствующих при эксперименте только этот маленький человечек и сочувствует птице.

Мать, держащая её за шею, закрыла глаза, чтоб не видеть происходящего, она слушает увещевания… Господи, как же ей не пришло это в голову раньше? Главный вопрос — почему родители не заявили о пропаже дочери? А вот поэтому. Они попросту закрыли на это глаза под увещевания своего Владыки. Может такое быть? Вполне.

Эксперимент. Вильмонт, будучи ещё Сальцовым, уже тогда ставил эксперименты. Вся его деятельность — это эксперименты над людьми: их душами, их сознанием. Сначала над детьми, потом и над их родителями.

Дети… Грустные глаза, курносый нос. Вероника! Ве-ро-ни-ка. Точно!

Лена посмотрела на часы. Половина двенадцатого. Поздновато для звонков, но её распирало, хотелось поделиться догадкой. К тому же надо было рассказать про Орлицкого, дать задание проверить его прошлое. С этим она могла подождать и до утра, но вот остальное.

Она вернулась в прихожую и полезла в сумочку за телефоном. Она торопилась, телефон, как назло выскальзывал из рук, Лена перевернула сумку, высыпав содержимое на столик. На глаза попался бумажный пакетик, который вручила при прощании сестра. Тест на беременность.

Светка, Светка! Разве ты не знаешь, что врачи выписали мне приговор? Потому и заботы о предохранении никогда не возникало. Потому и…

«Чем Бог не шутит?» — сказала на прощание сестра. Вообще-то правильно: «чем чёрт не шутит». Света ошиблась? Или сказала намеренно? Но ведь она не знала, что написала Лена в записке к святой Матроне.

Лена сжала пакетик в руке и посмотрела на банку патиссонов. Чем только чёрт не шутит, когда Бог спит?

Глава шестая

С мачете у горла трудно произносить слова. И она молчала. Молчала, пока начальник разносил в пух и прах всю так тщательно выстроенную ею теорию.

— Ну-ну, что молчишь, Рязанцева, будто в нос воды набрала? Опоро… Просто… Опоростоволосилась, так признай.

— А лучше покайся, — хохотнул Волков.

— Ну это лишнее, — милосердно изрёк Орешкин и откинулся на спинку кресла. — Но признать должна. Так и скажи: да, зря потратила своё и наше время. Чего тебе взбрело в голову? Секта, секта.

— Потому что это секта, — упрямо выдавила Лена.

— Ну ты подумай. Говорю же тебе, проверили, обычный посёлок, товарищество!

— А как же Вильмонт? — тихо вставил Ревин. — Зачем товариществу пастырь?

— Какой ещё пастырь? Обычный председатель ТСЖ. Всё проверено и документально подтверждено. Нет никакой тоталитарной секты. И к нашей погибшей никакого отношения они не имеют, в чём ты, Рязанцева, смогла самостоятельно убедиться. Так ведь?

— Не так! То, что преступник не признаётся в убийстве, совсем не означает, что он в нём не участвовал. Да, я не получила признания, я просчиталась, глупо было надеяться на адекватную эмоциональную реакцию человека, который собаку съел на психологических экспериментах над людьми. На столе у Вильмонта я видела книгу Папюса по гипнозу. Признаю, я тоже в какой-то момент подалась его влиянию. Возможно такому же влиянию подались и те, кто проводил проверку.

— И если он обычный председатель, зачем ему менять фамилию? — поддержал Котов. — Для председателя Сальцов вполне себе подходящая фамилия. Не та это должность, чтоб Вильмонтом зваться.

— Что ты, Котов, всё к фамилиям цепляешься? — тут же отреагировал Волков, засовывая в нос длинный костлявый палец. — Ну не нравилась человеку его фамилия, вот и поменял. Это не преступление. Помнится, у тебя и Сердцев-Перегородкин тоже подозрение вызывал.

— Вот-вот, — поддакнул начальник. — Не тем вы занимаетесь, ребятки, а признать свою ошибку не хотите, потому и топчетесь на одном месте. Предлагаю вернуться к моей первой версии — девочка заблудилась и погибла от голода.

— Ага, и землёй себя сама присыпала, да ещё и ветками забросала на всякий случай, чтоб трудней найти было, — процедил сквозь зубы Котов.

— Опять двадцать два, — Орешкин нахмурил сгустки бровей. — Она пролежала там три месяца. Осень, ветер, листопад, бурелом. За это время и занести, и засыпать могло. Если и есть здесь состав преступления, то только в том, что родители не заявили о пропаже, если они у неё вообще были. Сколько времени прошло, а вы так и не установили личность ребёнка и не нашли её ближайших родственников, всё потому, что изначально не послушали меня и пошли по ложному пути, который ничего не объясняет.

— Объясняет. Структура всех сект одинакова — это экосистема, где есть старейшина и так называемые овцы. Вся жизнь «овец» сосредоточена в одном месте — секте. Дети не принадлежат родителям, они от них отделены. Их духовным воспитанием занимается глава секты. Болезнь ребёнка считается расплатой за грехи родителей. Если ты с чем-то не согласен, становишься изгоем. А изгоя ждёт наказание. Возможно, девочка и стала таким изгоем.

— Вот же ты упёртая, Рязанцева. Ну и что ты собираешься делать дальше? — в голосе начальника звучал скепсис, но нервные морщинки на лбу разгладились, что было хорошим признаком.

— У нас несколько направлений, по которым, как мне кажется, надо двигаться. Первое — в наше поле зрения попал некто Орлицкий. Есть подозрение, что этот человек служит проводником в мир общины «Одна семья». Эдакий поставщик овец. Олег собрал по нему информацию, похоже, это мошенник чистой воды.

— Так-так. Ну давай, Ревин, докладывай, — совсем уж благодушно пропел Орешкин и слегка прикрыл веки.

— Орлицкий когда-то учился вместе с Сальцовым в мединституте, но, в отличие от сокурсника, успешно его закончил. После окончания работал в поликлинике врачом-терапевтом, но был оттуда уволен якобы по собственному, но на самом деле его поймали на очень некрасивой истории — он ставил неправильные диагнозы пациентам, чтобы продавать им трудно доставаемые лекарства по цене в три раза выше их стоимости. Это были девяностые годы. Более того, как выяснилось, и продавал-то он на самом деле пустышки, одним словом, БАДы. Не лекарства, а пищевые добавки, польза от которых весьма сомнительна. Оставшись без работы, Орлицкий года два нигде не работал, а потом, неожиданно разбогатев, открыл частную клинику для селебрити, людей состоятельных, которые отваливали ему баснословные гонорары за лечение страшных заболеваний. Живёт он, кстати, на Рублёвке. И очень похоже, что отправляет «безнадёжно больных» рублёвцев к своему сотоварищу Сальцову, как это случилось с певицей Полей Луной.

— По нашим предположениям, — продолжила Лена, — эта схема выглядит следующим образом: Орлицкий находит у богатых людей несуществующие болезни, делает вид, что лечит их, а когда вылечить якобы не удаётся, отправляет к Вильмонту как к последней надежде на исцеление через духовное очищение. Несчастные и доверчивые люди это материал для циничных и жестоких дельцов, каковыми являются Сальцов и Орлицкий. Два товарища, один из которых очень любит деньги, а другой свою безграничную власть над людьми, сколотили отличный синдикат для честного отъёма денег у граждан, как говорил Остап Бендер.

— Ну, это лишь ваши фантазии, доказательств, как я понимаю, у вас нет? — поджал губы Орешкин.

— А я вот сомневаюсь, что живущие на Рублёвке такие уж несчастные и доверчивые, — подлил бензинчика в костёр сомнений начальника Волков, вынимая из носа указательный палец.

— Поверь мне, Волков, если завтра тебе врач, твой сосед к тому же, скажет, что ты ковыряешь в носу, потому что у тебя в ноздре образовалась небольшая, но очень нехорошая опухоль, которая, если её не лечить, лишит тебя жизни, ты отдашь все свои деньги за любую надежду на исцеление.

Слова Котова прозвучали настолько убедительно, что Волков изменился в лице и осторожно потрогал подушечкой костлявого пальца внешнюю сторону носовой пазухи, которую он до этого с упоением ковырял.

— Тьфу на тебя! — Побледневшее лицо судмедэксперта стало таким же серым, как и висевшая в окне туча.

— Доказательства у нас есть. Моя тёща угодила в эту секту после того, как ей был поставлен диагноз «онкология». Она продала всё имущество и поселилась в этом посёлке. Мы предлагали ей пройти новое обследование, но она ответила, что будет лечиться молитвами и святой водой и избавляться от порчи, потихонечку выздоравливая. Никакие увещевания на неё не действуют. На все мои попытки с ней поговорить отвечает, что болеет из-за меня, что я не хочу её выздоровления.

— Вот в этом я с твоей тёщей согласен, — нахмурился Волков. — Язык у тебя злой. Сглазить можешь. Да и порчу навести…

— На тебя и наводить ничего не надо, ты уже сейчас выглядишь как прошлогодний, забытый на дереве плод.

— Во-во. Тёщу угробил, теперь за меня взялся. Тьфу на тебя ещё раз.

— Вы ещё подеритесь тут, — прикрикнул Орешкин. — Что будешь делать, Рязанцева? Как на чистую воду выводить красавчиков думаешь? Притвориться овцой теперь у тебя не получится, ты свои карты уже раскрыла.

— Можно через Орлицкого попробовать, прикинуться больной, но опасно. Если он на связи с Вильмонтом, то уже знает и о моём посещении, и о проверке. Скорей всего, они на время затаятся.

— Вот именно, вот именно. — Орешкин на мгновение задумался, его брови взлетели, сморщив вспотевший лоб. Он резко оторвался от спинки кресла и, наклонившись вперёд, резко стукнул кулаком по столу. — Чёрт! Ты мне всё-таки задурила голову этой сектой. Мы расследуем не мошенничество, а гибель девочки, а никаких улик, хоть отдалённо намекающих на её связь с сектой, нет. Всё только твои придумки, стянутые за уши предположения.

— Точно! — поддакнул Волков.

— Да не притягиваю я за уши. — Лена повернулась к судмедэксперту. — Помнишь записку, найденную в кармане платья, там было написано «Вероника»?

— И что? — Ухмыльнувшись, Волков снова потрогал пальцем пазуху носа и покосился на Котова.

— Тогда мы ошибочно решили, что это имя погибшей девочки. А на самом деле это не так. Там, в посёлке, я встретила другую девочку, Вильмонт назвал её Вероникой. По возрасту она такая же, как наша, возможно, они дружили, и эта записка была от неё. В любом случае она должна что-то знать. Осталось только разговорить её. И я это сделаю.

* * *

Всё-таки классическое чёрное пальто действует так же, как и чёрное платье. Хочется подтянуться, втянуться, вытянуться. Даже когда сидишь в подъезде на подоконнике… Сама виновата, незачем ключи забывать… Так вот… В таком пальто даже в подъезде на подоконнике сидишь, не развалившись, как бесхозный бомж, а чуть касаясь пятой точкой выступа, и чувствуешь себя, как леди в театральной ложе. А хозяйственные сумки вокруг — букеты цветов.

Лена покосилась на пакеты с продуктами. Из одного торчал колючий хвостик ананаса. Не удержалась! М-да, фрукты, овощи, молОчка — это, конечно, хорошо и очень нужно сейчас для её здоровья, но нужно ли и можно ли ей в таком положении таскать тяжести? Конечно, можно было бы поручить это Вадиму, но… Она не могла. Это было бы… Было бы… подло? Нечестно? Бессовестно? Она не могла подобрать подходящее по смыслу определение. Она попала в переплёт, попасть в который никак не ожидала. Почему же она не просчитала такой вариант, когда писала записку Матронушке? Потому что не верила, что это возможно? Вот уж точно: бойтесь своих желаний, они могут исполниться. Как же так? То, чего она больше всего хотела, теперь привело её в ещё больший тупик, из которого она не может найти выход. Как ей быть? Она окончательно запуталась в своём любовном треугольнике, и вот когда она наконец решилась разрубить этот гордиев узел, всё ломает тест на беременность. Конечно, если бы знать, от кого она забеременела, то всё и решилось бы само собой. А так… Что ей делать? Жить дальше, как ни в чём не бывало? Рассказать о своём положении или молчать? Молчать глупо, рано или поздно это станет заметно, да и что решает молчание, только усугубляет проблему. Надо перебрать варианты и определиться со своей дальнейшей жизнью. С кем остаться и остаться ли вообще с кем-нибудь?

Вадим. Она его не любит. Она испытывает к нему очень тёплые и нежные чувства, больше схожие с материнскими. Она не планировала прожить с ним всю жизнь, последние месяцы откровенно обманывала, изменяя с его лучшим другом. Всё это время она хотела разорвать отношения, и останавливало её только одно: она не могла причинить ему боль. Вот и дотянула…

Макс. Она его любит. Она хотела бы прожить с ним всю жизнь, но не может. Макс женат и очень любит своего сынишку и никогда не причинит ему боль. Она и сама никогда на это не пойдёт. Не сможет сделать несчастными столько людей сразу.

Господи, почему в её жизни всё так сложно! Всё так не вовремя! И этот ребёнок!

Она испугалась! Зачем она так подумала? Зачем подумала про ребёнка, что он не вовремя? Это всё равно что признаться в том, что она его не хочет? Что, ещё не родившись, он доставляет ей проблемы? Стало страшно от извивающихся в сознании змеями мыслей. Она не хотела их, прогоняла, но они лезли, жалили и, сворачиваясь, укладывались в душе клубками.

Можно долго рассуждать о фатальности счастья и о силе предопределённости, растрачивать чувства и раздражать нервы. Истина, которую подсовывает уснувшая совесть, как всегда, очевидна и неприглядна. Мораль — это спящая собака. Стоит её разбудить, и огребёшь по полной. Если, конечно, ты не законченный подлец.

Звук японской мелодии в кармане пальто слился с грохотом раскрывшейся двери лифта. Лена вынула телефон, с дисплея на неё смотрело улыбающееся лицо Макса.

— Привет, любимая! Ты чего тут?

Лена подняла глаза. Перед ней стоял Вадим с тяжёлыми пакетами в руках. Из одного торчал колючий хвостик ананаса.

Глава седьмая

Морозно. Снега нет, но всё в инее. Ей пришлось надеть куртку и джинсы, чтобы залезть на дерево, и кроссовки. В тёплых носках ноги всё равно мёрзли, так как ступня была плотно прижата к… Чёрт его знает, что это за материал, но ведь не кожа. Немного согревал шарф и тёплая вязаная шапочка, что ей подарила сестра. Шапочка была серая с огромным помпоном, выглядела как детская. Лена думала, что вряд ли когда-нибудь её наденет. А вот и пригодилась. В серых сумерках, в редкой засохшей листве кроны дерева её было не видно, даже с этим помпоном, который, видимо, и вызвал такую реакцию у грустной девочки Вероники.

Когда комплименты говорят мужчины — это понятно, нормально и приятно. А вот когда ребёнок, совершенно чужой тебе, говорит: «Тётенька, ты такая…» Вот тогда понимаешь, что как женщина ты состоялась.

Расчёт был приблизительным, что называется, наудачу. В прошлый раз она вышла из коттеджного посёлка, когда смеркалось, что-то между пятью и шестью часами вечера. Сегодня пришла в пять, прошлась вдоль забора, ещё раз убедилась, что никакого мало-мальски подходящего отверстия в нужном ей секторе нет, и отправилась к тому дереву, где в прошлый раз нашла Котова. Дерево было большим, но не очень высоким, а главное — раскидистым. Толстые нижние ветки почти касались остроконечной перекладины забора.

Лена легко вскарабкалась на дерево. Позволяла и комплекция, и подготовка. Родилась она в благодатном крае и в детстве часто лазила по деревьям заброшенных садов за черешней и шелковицей. Взобравшись на ту же ветку, откуда в прошлый раз вёл своё наблюдение Котов, Лена принялась ждать. В посёлке было тихо и пустынно. Редкие звуки извещали о появлении на территории людей. Хлопала дверь, кто-то выходил из дома, шёл в хозблок, через некоторое время возвращался, снова хлопала дверь. И всё. Не было ни собак, ни кошек. Не звучала музыка, не слышны были разговоры.

Она перестала чувствовать пальцы, промерзая, ступни превращались в булыжники. Ещё и поясница заныла — ветра не было, но от реки тянуло сыростью. Сунув руку под куртку, Лена вытянула свитер, стараясь натянуть его на попу, и чуть не упала. Она отвлеклась всего на секунду, но именно в этот момент из прачечной вышла Вероника с тазом, наполненным бельём.

— Вероника! — позвала Лена, приглушив звуки, исходящие из горла, до шёпота. То, что в посёлке нет собак, — хорошо, но совсем недалеко у ворот сидит охрана.

Вероника наклонилась над тазом, схватила огромный белый ком, распрямилась и стала перебирать ткань, выискивая углы пододеяльника.

— Вероника! — снова позвала Лена, но звуки гасли за забором, не долетая до ушей девочки. Распределив углы, Вероника тряхнула тяжёлым пододеяльником и потянулась к верёвке, словно фокусник, вытолкнув из ладошки чёрную прищепку.

Попробовав ещё пару раз, Лена поняла, что ничего таким образом не добьётся. Крикнуть громче в пустынной тишине — значит выдать себя. Услышит не только Вероника, но и охранник, который курил невдалеке. И тут она вспомнила, как в детстве, забираясь с мальчишками в сад, они договаривались, если кто первым заметит сторожа, предупредить остальных специальным звуковым сигналом. Надо было произнести всего две буквы подряд: «ЧЦ». Кто это придумал первым, никто не помнил, но действовал сигнал безотказно.

— «ЧЦ», — пронзило тишину, и прищепка в руке замерла с открытой пастью.

— ЧЦ! — повторила Лена, и Вероника повернула в её сторону голову.

Лена стянула с шеи шарф и замахала. Это был единственный тёплый шарф в её гардеробе. Она купила его вместе с береткой «Чегевара» и носить не собиралась. Шарф продавался в комплекте. Она вообще не носила шарфы, но сегодня он ей понадобился. Красный цвет был слишком ярким и не годился для маскировки, поэтому она затолкала его под воротник как можно глубже. А сейчас рывком выудила и замахала.

Секунд пять Вероника смотрела в её сторону, потом прищепнула край пододеяльника и опустилась над тазом. Она вынула наволочку, тряхнула, расправляя края, прищепнула и снова склонилась над тазом.

Лена так и не поняла, заметила она её или нет. Она продолжала размахивать шарфом, но произносить звучное «ЧЦ» не стала. Охранник, погасив сигарету, направился к девочке. Приблизившись, он проверил рукой натяжение и, подтянув верёвку, намотал её на крюк. Развесив бельё и кивнув благодарно охраннику, Вероника подхватила пустой таз и направилась назад в прачечную, не поворачивая головы в сторону размахивающей шарфом Лены. Открыв дверь, девочка скрылась в тёмном предбаннике прачечной комнаты.

Всё пропало. Из её затеи опять ничего не вышло. Только отморозила ноги и поясницу, да и в оставшуюся без прикрытия шею тут же голодным вампиром впился острыми иголками мороз. Не хватало ещё раз заболеть. Лена накрутила на шею холодный шарф и посмотрела вниз. Надо как-то слезть отсюда на деревянных ногах, просто спрыгнуть не получится. Высоко, и в её положении небезопасно.

— Тётя, — раздалось совсем рядом. Лена не сразу поняла, что голос доносится с той стороны забора. — Я тут, вы меня звали?

— Вероника, это ты?

— Да. Я вас узнала, вы приходили к Учителю.

— Мне надо с тобой поговорить. Ты можешь как-то выйти из посёлка?

— Там… — Видимо, Вероника показывала рукой направление, но Лена этого не видела. — Есть лаз. Я попробую выбраться.

— Попробуй, пожалуйста, мне очень-очень надо с тобой поговорить. Я буду ждать тебя здесь, под этим деревом.

— Хорошо, — услышала Лена и прошептала:

— Только будь осторожна.

* * *

Она всегда любила гулять по берегу реки или моря. Но в одиночестве. Идёшь один и ведёшь внутренний диалог с собой, ну или с любимым. Оказалось, бродить по берегу с детьми гораздо интересней. Это какая-то особая прелесть, о которой она не знала, не догадывалась. И дело даже не в комплименте, которым её одарила эта девочка с незамысловатой искренностью. Дело в другом, в атмосфере, которую создаёт присутствие ребёнка. Его доверие, раскрепощение, и ты сама становишься ребёнком.

Рядом с этой девчушкой Лена почувствовала себя почти счастливой. Благодаря ей она поняла, что очень многого не знает в жизни. Например, почему водоросли бывают красного цвета, почему умирают медузы и что делают на корабле люди, когда вдруг якорь на дне за что-то зацепится. Теперь ей надо об этом узнать. Непременно. Но не сейчас. Потом она обязательно залезет в интернет и найдёт ответы на все вопросы, которые не переставая сыпались и не давали начать разговор о главном.

Сегодня небо впервые за несколько хмурых недель расчистилось от туч. С наступающей темнотой над головами одна за другой стали обозначаться звёзды, а щебетание птички Веронички не прерывалось ни на секунду. Она словно говорила сама с собой. И это желание наговориться не оставляло времени для диалога.

Наконец девочка замолчала и, резко обернувшись, спросила:

— А вы знаете, что звёзды умирают?

Лена не успела ответить.

— А я знаю. Мне об этом рассказала Лина.

Вероника посмотрела на поблёскивающую в небе звезду.

— Звёзды — души былых бессмертных. Для них всё происходящее внизу — лишь развлечение. Может быть, это Лина смотрит на меня.

— Лина — это твоя подруга? — успела вставить вопрос Лена.

— Да. Она там. — Вероника помахала звезде. — Я знаю, я чувствую.

— Там? На небе?!

— Ну да же.

— Она умерла? — осторожно спросила Лена, чувствуя, как съёживается внутри душа.

— Она ушла… Туда…

— Расскажи мне про неё.

Её рассказ был недолгим, но исчерпывающим, подтверждающим все подозрения. На прощание Лена сняла шапку и протянула Веронике.

— Возьми.

— Мне? — радость и испуг в её глазах блестели в одинаковых пропорциях.

— Да, возьми, она же тебе понравилась, правда же?

— Очень, — Вероника взяла шапку, потеребила меховой помпон. — Только нам нельзя. Мы в косынках ходим или в платках. — Протянула назад.

— Всё равно возьми. Спрячь. Может, ещё пригодится.

Вероника кивнула, расстегнула пуговку на груди и быстро запихнула шапку под борт пальтишка.

— Что это? — Лена схватила её руку и повернула запястьем вверх.

— Бесконечный узел. Защита от одержимости демонами. У нас у всех такая.

— И у Лины была?

— Да. Только у неё на затылке. Она сопротивлялась, царапалась, кусалась. Поэтому её привязали к кровати лицом в подушку.

Глава восьмая

Небо тёмным пятном разливалось по оконному стеклу. Первая декабрьская неделя катилась к своему завершению. Пятница. Доклад по делу Ангелины Востриковой, казалось, сжал воздух в кабинете Орешкина до молекулы.

— В полтора года Лина перенесла тяжёлую операцию. Изначально неправильно поставленный диагноз привёл к перитониту. Два часа ребёнок находился под наркозом. Тогда девочку удалось спасти, но произошедшее сказалось на её состоянии. Она стала нервной, просыпалась по ночам и кричала, билась головой. Это из показаний её бабушки, которую нам удалось разыскать. Мы проверили, оказалось, неправильный диагноз поставил тот самый Орлицкий. Он же направил родителей Лины к Вильмонту, а тот, в свою очередь, поставил ей свой диагноз, определив девочку в одержимую бесами. На самом деле девочка была здорова, случающиеся с ней припадки были вызваны нервным расстройством, на почве перенесённой операции, возможно, сказалось влияние наркоза.

— Бабушка знала про секту? — Орешкин расстегнул ворот рубашки и погладил тыльной стороной ладони подбородок, будто проверяя степень его выбритости.

— Только в общих чертах. Бабушка живёт в Мытищах, в частном доме, недалеко лесной массив. Просила отдать ей внучку хотя бы на лето, чтоб та пожила у неё на свежем воздухе, как рекомендовали врачи. Природа, тишина, свежий воздух — это вроде бы помогает восстановиться нервной системе, но родители отказались, сказали, что продали квартиру в центре и купили дом в деревне, где такой же свежий воздух и тишина. После чего прекратили общение. Не отвечали на звонки, а если и отвечали, то говорили, что всё хорошо, но с Линой поговорить не давали, аргументируя тем, что это может плохо на неё повлиять. А потом вообще пропали. Бабушка пыталась их разыскать, но не смогла, так как нового адреса не знала, а телефон они сменили.

— Ну с бабушкой всё понятно. Но из её показаний трудно вычленить криминал. Родители посчитали, что влияние бабушки негативное, и ограничили общение. Это сплошь и рядом. А что они сами говорят? Как они допустили такое с их дочерью?

Лена перевернула лист дела.

— Вот протокол допроса. Хотите, можете почитать.

— Нет уж, давай своими словами.

— Ради ребёнка мы готовы на всё! — заявил отец. Даже отказаться от него ради его будущего. Вот так вот. Да ещё прибавил: «А вам слабо?» От чего бы вы смогли отказаться ради ребенка?

— Смотри-ка ты! Он ещё и вопросы задаёт с вызовом.

— Дальше из разговора с Вероникой Степновой, подругой Лины, которая также состоит в секте «Одна семья». По её словам, Лина была нормальной, просто непослушной, упрямой, непоседливой и немного нервной. Её проверили на одержимость, есть в секте такая процедура, ставят ребёнка на стул, читают какие-то заклинания, и если стул под ребёнком дрогнет, то это свидетельство одержимости. Учитывая характер Ангелины, подвижность её психики, нет ничего удивительного в том, что в какой-то момент стоять ей надоело и она решила спрыгнуть. Или что-то в этом роде. Как говорит Вероника, стульчик действительно под ней зашатался, и Вильмонт вынес вердикт. После чего им же был проведён якобы обряд очищения. Ангелина повела себя дерзко, стала сопротивляться и даже укусила Вильмонта. Тогда ей назначили лечение-исправление. Так это назвала Вероника, но я бы назвала это карательными мерами.

Лена облизала пересохшие губы и продолжила:

— Её поместили в отдельное помещение. По описанию Вероники, это бетонная коробка с небольшим зарешеченным отверстием в потолке. Насильно кормили, привязывали к кровати, чтоб она не сопротивлялась, и держали её там одну. По всей видимости, её пичкали транквилизаторами, Вероника говорит, что носила ей витаминки. Остатки этих «витаминок», как мы помним, были обнаружены судмедэкспертом Волковым.

— Кстати, — очнулся Волков, услышав свою фамилию, — обнаруженные в её организме вещества могли очень негативно повлиять на состояние психики ребёнка. Я тут посмотрел статистику, эти препараты имеют побочку и очень часто вызывают обратный эффект в виде припадков и невроза.

— Скорее всего, так и было, потому что, как говорит Вероника, с Линой действительно что-то происходило, она постепенно теряла человеческий образ. Неопрятно выглядела, вероятно, потому что не мылась, отчего тело чесалось, и она расчёсывала его почти до крови. Немытая голова, начёсанные волосы, под глазами круги. Иногда её всё же выводили из карцера, но только для того, чтобы демонстрировать другим как пример одержимости. В такие минуты в ней просыпалась агрессия, она показывала язык, бросалась на окружающих, рычала. Всё это я знаю со слов Вероники, и не похоже, чтобы она преувеличивала. — Лена замолчала.

Пауза висела железобетонной пылью, заполняя лёгкие присутствующих, отравляя сознание. Трудно было перейти к главному, но сделать это было необходимо.

— Лина умерла от истощения, последние дни она отказывалась от еды. После чего её вывезли в лес и бросили, не особо заморачиваясь с погребением. Есть подозрение, что сделал это именно Орлицкий. Что касается Вильмонта, мы не можем предъявить ему обвинение в убийстве. Если только доведение до самоубийства, что тоже под вопросом, так как всю вину на себя взяли родители. Конечно, что-то ему предъявят, и от ответственности он не уйдёт, но всё это, я считаю, несоразмерно его деяниям.

— Что же это за родители такие? — Всегда бледное лицо Олега Ревина покрылось розовыми пятнами. — Есть ли сердце у этой матери?

— Есть, — жёстко вставил Котов. — Бумажное.

* * *

Морозным зимним вечером, вдыхая небольшими глоточками свежий воздух, они шли по заснеженной аллее парка. Это была давняя традиция: каждый раз после завершения дела они выбирались на прогулку, где Лена делилась со своей давней знакомой подробностями расследования. Этот ритуал стал для них особенным.

Но сегодня говорить хотелось не только о деле. Агата Тихоновна была единственным человеком, с кем она могла поделиться своими личными переживаниями, не боясь осуждения и морализаторства.

— Бедная маленькая преданная собственными родителями девочка в одиночку противостояла пустым словам, за которыми нет смысла, и идее, за которой нет новизны, а только глупая прихоть людишки, возомнившего себя невесть кем… А вы знаете, Леночка, как тяжело принять ребёнку то, что мама и папа тебя не любят? Ой, как это невыносимо больно. Такие детки, вырастая во взрослых людей, расплачиваются за это собственным личным счастьем. Люди, имевшие в детстве нарушенные привязанности, тяготеют к ассиметричным отношениям.

— Ассиметричные отношения? Это как?

— Так называют безответную любовь. То есть когда ты любишь, а тебя нет. В норме — ну не любят, и ладно. Зачем страдать и мучиться? Ты сам по себе довольно значим, вокруг много людей, обязательно найдётся тот, кто тебя оценит, и ваши души будут петь в унисон. Но нет. Тебя всё тянет к тому, кто заставляет страдать, чтобы доказать, что ты лучший и достойный. Причина застревания в подобных отношениях — невозможность осознать, что тебя не любят. Почему? Потому что человек с нарушенными привязанностями частенько свой объект любви совмещает с родительской фигурой. Недолюбленные дети душевно покалечены. Вот в чём весь ужас. И на самом деле родители не взяли вину на себя, они признали её. Если признали на самом деле. Во всей этой истории основные преступники — родители. Они убили свою дочь.

— Вы говорите… со знанием дела. — Лена удивлённо посмотрела на Агату Тихоновну. — Словно это вас лично коснулось.

— Нет. У меня всё в жизни было нормально. И в отношениях с родителями, и вообще в отношениях. Просто я мечтала стать психологом, а родители меня отговорили. В те времена это ещё не было так популярно. «Где ты будешь работать?» — говорили они. «В психушке?» «Сама с ними с ума сойдёшь». А я девочка послушная была, вот и просидела всю жизнь в бухгалтерии. Но тяга осталась, я много литературы в своё время прочла по этой теме. Сейчас бы из меня неплохой психолог получился. Современным психологом быть хорошо — сидишь себе, слушаешь чужие проблемы и стараешься их разрулить. А то можно и не стараться, просто выслушать. Иной выльет на тебя все свои, извиняюсь за выражение, «жопобольки» и успокоится.

— Откуда вы таких слов набрались, Агата Тихоновна? — рассмеялась Лена.

— От внуков, от кого ещё. Да и в этих самых соцсетях… Вот тоже ещё секта, как влезешь, так и не можешь вылезти.

— Вы и соцсети?! — Лена сняла перчатку и провела пальцем под глазом, вытирая выскочившую то ли от смеха, то ли от ветра слезу.

— Ой, Леночка! — Морщинки на лбу Агаты Тихоновны изогнулись синусоидой. — Какой ужас!

— Что случилось?! — Лена замерла на месте.

Агата Тихоновна взяла её руку в свою и провела сухонькой подушечкой пальца по ногтю.

— Это же ужас! Что за цвет?!

— Черничный.

— Черничный?! Черничный. — Агата Тихоновна погладила ноготок, рассматривая переливы геля в свете рыжего фонаря. — Это ужас! И не говори! Ужас! Но мне нравится. — Она отпустила руку и посмотрела на свои деформированные артрозом пальцы. — А накрасишь мне? — И засмеялась.

Зимнее время невесомое и неощутимое. Такое же, как снежинки, щекочущие щёки. Всего пять часов, а уже темно, как ночью. Время вообще понятие несуществующее, оно придумано поэтами и физиками. Есть только движение, смена картинок. Так что разумно только движение, но не время.

Они двинулись дальше.

— Вот так! Если мы и говорим «ужас, ужас», то это ещё не значит, что мы не будем этого делать.

— Вы всё-таки жалеете, что не стали психологом?

— Не знаю, может, и правы были родители, всю жизнь слушать чьё-то нытьё… Всё, что мне было интересно, я из книг узнала. Вот только помочь никому не пришлось. И не придётся уже.

— Ну почему же, а мне, например?

— Тебе это не нужно. У тебя всё нормально, как я понимаю. — Агата Тихоновна бросила косой лукавый взгляд. — Видела я. В тот раз… Какими вы глазами друг на друга смотрите. Уж там точно нет места любви безответной.

— Увы, даже в ответной любви бывают проблемы.

— Если ты о любовном треугольнике, то это классический случай отношений. Что тебя мучает? Проблема выбора? Радуйся, что у тебя есть выбор, у некоторых его нет.

— В том-то и дело, что выбор я сделала, но всё внезапно осложнилось моей беременностью.

— Ты беременна?! Оля-ля! — Агата Тихоновна кокетливо прикрыла ладошкой рот.

— Да! Это случилось неожиданно. Вопреки диагнозу врачей. Я не должна была, не могла…

— Так это чудо!

— Вот именно. Но… Я не знаю, от кого из них я беременна. Как мне теперь быть? Я запуталась. Тот, кого я люблю, не свободен. Я не могу его отпустить и быть с ним не могу. Раньше я думала, что умру от любви, а теперь я понимаю, что любовь убивает меня. Я не могу рассказать о своей беременности ни одному, ни другому, и молчать не могу. Я даже к врачу боюсь идти, я вообще боюсь этой беременности, я не знаю, как с ней быть. Я не могу назвать её нежеланной, но и желанной не могу. Я не ждала её, не готовилась, и как мне теперь быть? Единственный выход, который мне приходит на ум, — это расстаться с обоими.

— М-да. Ситуация! Хотя не нова. И такое с кем-то когда-то бывало. — Агата Тихоновна остановилась, глубоко вдыхая колючий и хмельной воздух скукоженной грудью. Остановилась и Лена. На мгновение задержав дыхание, она почувствовала лёгкое головокружение.

Рыжие, гонимые ветерком снежинки спирально кружась, тихо оседали на дорожки и скамейки и на головы двум стоящим под фонарём женщинам. Время остановилось.

— А знаешь, что я тебе скажу? Не заботься о своей любви, не лелей её, не оплакивай. Заботься только об её источнике. То есть о себе. Ничего никому не говори, ничего не объясняй. Сами поймут, сами примут решение. Лишнее отвалится само. Даже если отвалится то, чего тебе терять не хочется. Я понимаю. Это может быть тяжело. Но достаточно пережить разок, и всё — уже иммунитет на всякого рода сердечные раны.

— Есть он у меня. — Лена вздохнула. — Не то чтобы прям совсем иммунитет-преиммунитет, но приходилось делать такой тяжёлый, но необходимый выбор.

— Ну и хорошо. Вот и гони от себя тоску и раздумья. Всё случится так, как должно случиться. Любовь она ведь не каждому даётся и не просто так. Всем по-разному. Кому как дар, кому как наказание, а кому и как испытание. Не для того, чтобы проучить, а чтобы научить. Только кому для чего — одному Богу ведомо. Вот так вот.

* * *

«Кхххпль». Холодный вязкий гель змеевидной струйкой плюхнулся на живот. Врач перевернула пластиковую бутыль и прихлопнула отверстие крышкой. «Медиагель средней вязкости» — успела прочитать этикетку Лена до того, как врач отложила бутыль в сторону и, обмотав провод вокруг руки, вдавила в лужу геля датчик. От властного прикосновения Лена вздрогнула и напряглась.

— Расслабьтесь, — строго приказала доктор и, надавив сильнее, заюлила по животу прибором.

— А это не вредно? — на всякий случай спросила Лена, прекрасно зная ответ.

— Нет, — беззлобно ответила врач и уткнулась круглыми очками в монитор.

Вскинув глаза, Лена попыталась рассмотреть чёрно-белое изображение на мониторе. Там что-то плавало и булькало, подсвеченное конусообразной вспышкой. Картинка мельтешила и напоминала морское дно. Лена всматривалась в монитор, и фантазия рисовала знойное лето, солнце и волны южных морей. На какое-то мгновение ей даже почудился пропитанный солью и прокрашенный ультрамарином запах ветра. Белый, как облако, парусник носом резал воду, а на корме две тени с абсолютной ясностью махали ей рукой. Лена опустила глаза. Две тени. Двое мужчин в её жизни. Ей придётся распрощаться с обоими. Она так решила. Такова цена. Такова жертва.

Счастье материнства. Разве таким она его представляла? Разве такого хотела? Может ли самопожертвование приносить счастье? Должно ли?

Как же по-дурацки всё получилось. Раньше ей казалось, что она никогда не умрёт, потому что любит. Потом, что умрёт, потому что любит. Эта зависимость от любви… Потребность в ней… Камера останавливается. Вокруг тьма. И душа в этом невидимом человеческому глазу мире вынуждена остановиться. И дать проглотить себя.

Лена услышала лёгкий скрежет и открыла глаза. В этот момент боковым зрением самым, что ни на есть краешком глаза она вдруг увидела насупившееся лицо докторши. Та щёлкала «мышкой», потом стучала по клавишам, снова давила датчиком, опять щёлкала. Что-то нервное было в её движениях. Нервное и недовольное. Лена почувствовала внутри волнительное трепыхание надвигающегося страха и беспокойный стучащийся в мозг сигнал: что-то не так.

Монитор стоял к ней боковой стенкой. Врач попросту его отвернула. Зачем? Почему? Чтобы лучше разглядеть? Или чтобы скрыть то, что там было.

— Можете одеваться. — Докторша выключила прибор и, пересев к письменному столу, принялась заполнять бланк обследования. Она писала быстро и, как казалось, нервно.

— Что-то не так? — осторожно спросила Лена, застёгивая джинсы. Руки тряслись, и пуговица никак не хотела пролазить в отверстие петли.

Доктор размашисто расписалась на листе и стукнула небольшой круглой печатью.

— Всё скажет ваш врач. — Вложив лист, протянула карточку.

Лена попрощалась и вышла из кабинета.

Какой же узкий и бесконечно длинный коридор. И тёмный, словно тоннель. Она шла по нему до лестницы целую вечность.

Выйдя на площадку, остановилась, раскрыла карту и вытащила лист обследования. Пробежала глазами. Перевернула. В самом низу, над подписью и печатью, в графе «Заключение» удивительно отчётливо, совершенно не в стиле врачей, правильным, ровным, удобочитаемым почерком было написано… «Замершая беременность».

Эпилог

Он появился ночью. Собственно, как всё плохое. И, как всегда, неожиданно. Никаких причин для его появления не было. Больше того, она делала всё, чтобы он и ему подобные никогда больше не появлялись и не портили своим присутствием ей жизнь. И вот.

Она заметила не сразу. Проснувшись утром, вошла в ванную и… увидела его отражение в зеркале. Он красовался на самом видном месте и словно издевался над ней. Было ясно, что рассчитывать на то, что он исчезнет так же внезапно, как и появился, не приходится. Он стал частью её самой.

Говорят, если на носу выскочил прыщ, значит, кто-то в тебя влюбился. Это, конечно, радует, но… совсем не радует.

Надо рассмотреть его получше. В ванной комнате освещение так себе, три точечных светильника не давали нужного накала. Чтобы рассмотреть как следует ненавистный гнойник, Оля Кулёмова вышла из ванной и направилась в комнату. В круглом настольном зеркале прыщ казался крупнее и нагло выпирал белёсой вершиной. Ну почему? Почему именно сегодня? Сегодня у Лёшки Гаврилова день рождения, и она весь вчерашний вечер обдумывала, как подойдёт к нему самая первая, скажет: «Поздравляю» и чмокнет в щёку. Сегодня можно, день рождения всё-таки.

Уроки начинаются в час, значит, на место ей надо прийти в половине первого. Нет, лучше в двенадцать. Она встанет за колонной и будет ждать. Главное, чтобы он пришёл до начала пересменки, иначе толпа первосменщиков всё испортит. Она переживала и немного трусила. Но все страхи мигом пропали, когда она увидела этот наглый прыщ на кончике носа. Оля представила, как подойдёт к Лёшке, и он увидит… Конечно же, он увидит! Чтобы не увидеть такое, надо быть слепым. А уж какая последует реакция, и гадать нечего. Конечно, он заржёт и уж точно увернётся от поцелуя.

Надо что-то делать. Как-то избавиться от чёртова прыща.

Оля переставила зеркало на подоконник так, чтобы свет падал на лицо. Яркое солнце ослепляло. Оля сдавила прыщ пальцами, зажмурилась и нажала. Получилось. Вместо белого бугорка теперь на носу красовалась красная блямба. Чёрт-те что! Оля нервно отвернула от себя зеркало. Солнечный луч блеснул яркой полосой, а через секунду послышался оглушительный визг шин, затем глухой звук удара и скрежет металла.

Оля выглянула в окно и обомлела. Бетонный столб у автомобильной трассы, что проходила под их окнами, склонил свою голову над металлической гармошкой, которая ещё минуту назад была чёрным «Ролс-Ройсом».

Ещё минуту назад за рулём автомобиля сидел тучный мужчина Валентин Владиленович Орлицкий. Он спешил. В салоне из динамиков неслась некогда популярная песня «Музыка дождя» и переливчатый голосок Поли Луны просил: «…увези меня». Валентин Владиленович был доволен собой. В очередной раз ему удалось выйти сухим из воды. И пусть пришлось бежать. Он знает, как всё начать сначала. Он умеет… Впереди его ждёт новая жизнь.

Воодушевлённый собственными мыслями, Орлицкий сильней нажал на газ. Хороший день, морозный, светлый. Машина летит как птица. Проносятся мимо серые домишки с их серыми людишками. Орлицкий ухмыльнулся, мельком глянув сначала на своё лоснящееся от самодовольства и кожного жира лицо, затем так же быстро на дом у дороги. В одном из окон яркий солнечный луч, преломившись в зеркале на подоконнике, сверкнул и копьём вонзился в глаза. Орлицкий зажмурился и выкрутил руль…

Читайте в серии «Следствие ведёт Рязанцева»

«Чужими руками» — захватывающая история о трагической участи семьи известного художника. Что прячется за красивым фасадом загородного особняка? Какие тайны хранят его обитатели? Найти ответы на эти вопросы предстоит следователю Махоркину и его юной помощнице Елене Рязанцевой.

«Отложенная месть» — время не лечит раны и не помогает забыть обиды. Только месть может успокоить душу того, кто не умеет прощать. Распутать клубок загадочных смертей пытается следователь Махоркин и стажер Елена Рязанцева.

«Взрастить чудовище» — трагедия, случившаяся во внешне благополучной семье, ставит в тупик опытных сыщиков. А для молодого следователя Елены Рязанцевой — это первое самостоятельное дело, в котором ей предстоит вступить в поединок с тёмными силами зла.

«На чаше весов» — страшная находка в лесу выглядит, как жуткая сказка. Кто убивает детей? Маленький след, оставленный на месте преступления — загадка, решить которую предстоит следователю Елене Рязанцевой.

«Амплуа убийцы» — исчезновение ведущей балерины накануне премьеры — событие из ряда вон выходящее. Ход расследования не предвещает ничего хорошего. Только тщательный анализ событий может помочь следователю Елене Рязанцевой напасть на след преступника.

«Последний звонок» — странная гибель одного из участников встречи одноклассников становится первой, но не единственной в серии последующих загадочных событий. Под подозрение попадают все, кто присутствовал на мероприятии, в том числе и сама Рязанцева. Чтобы распутать преступление, ей придется заглянуть в прошлое, в которое она не хотела возвращаться все эти годы.

«Завороженные» — в приморском городе, где отдыхают московские сыщики, от рук неизвестных погибает семья. Жестокая расправа — лишь очередное звено в серии ограблений и убийств, совершаемых бандой оголтелых подонков. Странные обстоятельства дела вводят в тупик опытных сыщиков. Личная заинтересованность толкает Рязанцеву на отчаянный шаг — обратиться за помощью к экстрасенсу. Каким образом распорядится своим даром известный эзотерик? К какому повороту событий приведёт привлечение к расследованию потусторонних сил?

«Невольницы ада» — В старинном русском городе, куда приезжает бывший следователь Елена Рязанцева, странным образом исчезает девушка. За её поиск берутся местные сыщики. Выясняется, что похожим образом уже в течение нескольких лет в городе пропадают молодые женщины. Прилагаемые усилия не приводят к результатам, пока в дело не вмешивается «случай».

«Крысиная ненависть» — Он всегда нападает ночью. Он жесток и коварен. Безжалостен и неуловим. Его удушающий захват смертелен. Поймать его почти невозможно, но у следователя Елены Рязанцевой свои счёты с безжалостным зверем.

«Отродье» — На пустыре найдено тело мужчины, убитого выстрелом из подводного ружья. Кто и за что так жестоко мстит? Гарпун в сердце — последний аргумент против человеческой жестокости. Но можно ли остановить зло с помощью ответной агрессии? Поможет ли месть избавиться от тяжелых душевных ран, способна ли вернуть счастье и покой? Противоречивые чувства одолевают следователя Елену Рязанцеву, которая невольно симпатизирует убийце.

«Прошлогоднее Рождество» — Смерть молодого успешного финансиста становится сложнейшей загадкой для следователя Рязанцевой. Запутанная история отравления, в которой каждому из свидетелей вполне подходит роль убийцы. Что стало причиной гибели мужчины — ревность, зависть, алчность? Или это наказание за невнимание, пренебрежение, равнодушие?

«Салат из одуванчиков» — Новое дело Рязанцевой поднимает важную моральную сторону отношений стариков и их детей. Раскрыть страшную тайну дома инвалидов следователю помогает её старая знакомая — пенсионерка Агата Тихоновна.

«Кукольный домик» — Поначалу обвинение молодой женщины в гибели собственных детей кажется следователю Елене Рязанцевой надуманным, пока нить преступления не выводит её на целый клубок страшных преступлений. Это похоже на безумие, на чью-то больную фантазию, на бред сумасшедшего, в которые нормальному человеку трудно поверить. Но эта реальность. Реальность, отражающая самую тёмную сторону человеческой души.

«Солнце на блюде» — В городе одновременно бесследно исчезают три абсолютно ничем не связанные между собой женщины. Немного любви, немного мистики, немного ужаса, немного лжи — всё это переплелось в новом деле следователя Елены Рязанцевой.

«Параллельный вираж» — Любовь рождает в нём злобное одинокое существо, готовое через смерть удовлетворить свой внутренний голод. Только смерть становится проявлением его любви. Остановить его невозможно, вычислить сложно, но Елена Рязанцева попробует.

«Быть женщиной»

«Непрощённое воскресенье» — В небольшом южном городке проживает многодетная семья, во главе которой стоит властная женщина. Вырастив семерых детей, мать считает вправе полностью распоряжаться их судьбами. Но дети выросли, каждый хочет жить своей жизнью. Пытается создать свою семью и Анатолий, но встречает неодобрение матери. Анатолий решается проигнорировать ее мнение. Ослушание дорого обходится молодым.

«Змея подколодная» — Обладая страшным даром проклятия, очень непросто держать в узде свои чувства и эмоции. Как жить с тем, что нечаянно брошенное тобой слово калечит чужую судьбу, а исправить последствия не в твоей власти?

«Обет безбрачия» — Её жизнь — вечное преодоление. Расплата за ошибку, совершённую в молодости. Случившаяся трагедия и последовавшие за ней события — что это? Наказание, испытание, урок?

«Блудница» — В небольшом южном городе живут две подруги, две полные противоположности. Лёлька Калясникова любит море, мечтает ходить в плавание на корабле, и после школы она поступает в мореходное училище. Путь к заветной мечте обрывается почти в самом начале — Лёлька отчислена за аморальное поведение. Она возвращается домой и поступает в кулинарное училище. Жизнь подруг то сводит, то разводит. Лёлька рано вступила во взрослую жизнь, она легко влюбляется и нормы морали ей не преграда. Но вот она встречает того, кто становится для неё смыслом жизни.

«Запруда» — История вхождения юной и наивной девушки во взрослую, полную соблазнов, противоречий, зависти и непонимания жизнь. Попав в ловушку собственной доверчивости, Вета пытается выбраться из неё, сохранив чистоту и целостность. Осознание ответственности за чужую судьбу в истории о любви и предательстве.

«Списанная торба» — Лола Торбина рациональна и предприимчива. Она легко решит любую задачу и преодолеет все проблемы. Но даже самый точный расчёт не может гарантировать счастья в личной жизни.

«Вдовий полог» — Она просто хотела быть заботливой женой и хорошей матерью. Но у судьбы на неё другие планы. Странная штука — жизнь. У одного всё как по маслу, а другому столько бед достанется, что на нескольких хватило бы с лихвой. Вот и ей досталось столько, что большой ложкой черпай. Говорят, бог даёт человеку столько страданий, сколько он может вынести. Значит, она выдержит.

«Проклятие дома на отшибе» — Старый дом — это место, где обитают духи и призраки. Здесь происходят странные вещи, которые невозможно объяснить с точки зрения науки: слышны шаги и голоса, которые не принадлежат никому из живущих в доме, иногда можно увидеть странные тени и силуэты, которые исчезают при приближении к ним. Возможно, в доме живет дух умершего хозяина или какого-то злого существа, который хочет навредить людям. Ясно одно: дом хранит в себе множество тайн и загадок, которые еще предстоит разгадать.

123

Content

Розовый кокон
Следствие ведёт Рязанцева
Елена Касаткина

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог

Читайте в серии «Следствие ведёт Рязанцева»