Невольницы ада

Следствие ведёт Рязанцева

Елена Касаткина

Какой огромный мир, разнообразный, заманчивый, иногда непонятный… и как легко в нём нарваться на хама, на неадеквата, на озлобленного чем-то в этом прекрасном мире.

И. Крахтенберг

Пролог

У него есть жена. И не жена. И ещё одна «нежена». С одной ему удобно, с другой страстно, с третьей он планирует своё будущее. Уезжая в город, он начинает скучать. По всем трём. Тогда он покупает открытки с цветочками, достаёт из кармана огрызок карандаша и начинает писать «приветы». Для каждой пишет своё послание, с каждой ведёт свой диалог. Он говорит, что любит их всех трёх. Каждую по-своему.

Была ещё четвёртая. Но это его ошибка. Она странная. В семнадцатилетнем созревшем теле разум пятилетнего ребёнка. Сама, как котёнок, пошла за ним. Никакого насилия, никакого вранья. Поманил — пошла. Всё делала. Всё терпела. Только иногда тихо плакала, прижимая подол платья к лицу, словно мяукала: мама, мама. Это стало раздражать, потом злить, и наконец надоело так, что захотелось избавиться.

Он перестал её кормить, а она продолжала плакать. Засовывала свои длинные чёрные волосы в рот и жевала, то ли с голодухи, то ли из-за недоразвитости. Это раздражало ещё больше. Он обрил её наголо. Сразу стали заметны ввалившиеся щёки, заострившийся нос и чёрные круги под глазами. Теперь она походила на старуху, и не просто на старуху, при взгляде на неё ему казалось, что это сама смерть пришла за ним. Она очень быстро ослабела. Настолько, что уже не могла передвигаться. Тогда он раздел её, взял на руки и вынес. Брезгливо бросил в сугроб канавы. Истощённое маленькое тельце даже не провалилось в рыхлый снег, так и осталось лежать кучкой обтянутых кожей костей на поверхности.

Ночь обволакивала землю снежной пеленой. Бесформенные белые крупинки падали на серое пятно в канаве, засыпая то, что когда-то было человеком. Через час закоченелое тело скрылось из виду.

Её найдут по весне. Дорожники. Опознать Лидию Обручеву, без вести пропавшую полгода назад, так никто и не сможет.

Часть первая

Глава первая

Когда что-то не получается, мы расстраиваемся, но иногда неудачи могут быть сигналом «смени маршрут». А если это разочарование, которое воспринимается, как полное крушение твоей жизни? Можно так же попробовать сменить маршрут. На другой. Ведь логично же прилагать усилия ни к тому, что не получается, а к тому, что может получиться. Это всего касается. И отношений тоже.

Время, конечно, лучший лекарь, но когда рушится твой мир — спасает движение. И ты в этом движении жук Скарабей, который катит свой шарик, повторяя путь солнца от рассвета до заката, то появляясь из песка, то снова исчезая в нём. В том самом, из песочных часов отмеряющих жизнь.

Лена уткнулась носом в подушку и дала волю слезам. Она долго крепилась, не позволяя разрывающим сердце чувствам взять над собой верх. Это несложно, когда душа окаменела. На принятие решения много времени не потребовалось. Не раздумывая, написала рапорт на увольнение и, стараясь не смотреть на Махоркина, положила листок перед ним на стол.

— Лена!

— Не надо! Не надо ничего говорить. Подпиши, и я уйду.

— Я не подпишу это.

— Пожалуйста, не мучь меня. Подпиши. Я тебя очень прошу.

— Не могу.

— А я не могу видеть тебя. И работать с тобой больше не смогу.

— Ты ненавидишь меня.

— Наоборот. Люблю. Ты знаешь. Но это уже не важно. Ты не оставишь своего ребёнка. Ему нужны оба родителя. И я не хочу ставить тебя перед выбором.

— Я её не люблю.

— Я знаю. Но это теперь не имеет никакого значения.

Лицо Махоркина выглядело уставшим и постаревшим. Глубокие морщины прорезали лоб, а всегда уверенный взгляд стал измученным, потухшим и растерянным.

— Я не знаю, что мне делать. Что? Скажи.

Ей так остро захотелось обнять его, прижать к себе, пожалеть, но, собрав силы, она холодно произнесла:

— Подпиши.

Уже в такси, измаявшаяся болью, просила водителя: «Быстрее, быстрее». Как будто убегала, как будто боялась, что догонят, попытаются вернуть. А больше всего боялась себя: что не выдержит, что сдастся, что уступит. В какой-то момент поймала себя на мысли, что было бы неплохо, если бы, разогнавшись, машина въехала в бетонное заграждение. Мгновенно промелькнувшая мысль испугала. И отрезвила. Но горькие, болезненные думы не сдавались, продолжали мучить, мешали отвлечься на что-нибудь другое.

Подушка уже промокла от слёз, а она всё никак не могла остановиться. Дверь слегка скрипнула, и в слабом луче света появилась фигура матери.

— Доченька, попей валерьянки, — Евгения Анатольевна присела на краешек кровати и погладила дочь по голове. Лена замерла и притихла. — Хотя какая тут к чёрту валерьянка! — Мать вздохнула. — А знаешь, что я тебе посоветую? Наешься хреновины.

Лена развернулась и уставилась на мать заплаканными глазами.

— Какой хреновины?

— А такой. Берёшь хрен и через мясорубку перекручиваешь, добавляешь томатный сок по вкусу, можно ещё чего-нибудь. И как жахнуть! Так, чтоб глаза из орбит, чтоб мозги перемешались, а потом на место встали.

— И что, это поможет? — удивлённо спросила Лена, вытирая слёзы.

— Обязательно! Во всяком случае, пока эту хреновину будешь готовить, уже успокоишься.

— Нет. — Лена приподнялась и села, подтянув к подбородку колени. — Хреновиной тут не поможешь. Сиюминутный эффект может отвлечь, но не решить проблему. Мама, я не знаю, как мне дальше жить. Чем заниматься? Я ведь только и умею, что преступников ловить.

— Ну и лови себе на здоровье. Что в Москве других отделений нет? Работа тебя отвлечёт, а время сделает своё дело. На Махоркине твоём свет клином не сошёлся.

— Да как же я расследовать буду, если кроме мыслей о нём мне ничего в голову не лезет? Он мне мерещится в каждом встречном. Я постоянно думаю: как он, где он, с кем он. Я не знала, что это так больно будет. Лучше бы он мне изменил.

— Что ты такое говоришь, дочка? Чем это лучше-то?

— Тем, что я бы тогда могла его во всём винить, я могла бы ругать его, обзывать предателем, подлецом, ненавидеть, презирать. Стукнула бы, в конце концов. И мне было бы легче. Легче разлюбить и отпустить из сердца. Но как отпустить, если он не виноват в том, что так получилось… нет, виноват, конечно… и не виноват. Если я сама за него решила. Сама себе в сердце выстрелила. Как это пережить? Как, если мне сейчас даже одним с ним воздухом дышать больно?

— Понимаю. Но всё проходит, и это пройдёт. Может и звучит банально, но потому и банально, что верно. А если дышать трудно одним воздухом, то поезжай куда-нибудь.

— Куда?

— А к Светке в Новгород. Она тебя быстро в чувство приведёт. Развеешься, подышишь другим воздухом, отдохнёшь. Глядишь, и душевное состояние в норму придёт. Вот тогда и вернёшься.

Тёплые пухлые Светкины руки обнимали участливо и надёжно. Хорошо, когда у тебя есть старшая сестра. Она всё поймёт, поддержит, подскажет. И можно быть уверенной, что всё это искренне, всё от души. И никаких подруг не надо.

— Как будто и не расставались. — Светка подхватила чемодан, взвесила в руке. — Чего такой лёгкий?

— Ну извини, варенья не взяла, — Лена впервые за последнее время улыбнулась. Робко, неуверенно, словно пробуя — может ли улыбаться, будто забыла, как это делается.

— Я не о варенье, а о нарядах.

— Каких ещё нарядах?

— Разных, в которых будешь дефилировать по городку нашему. У нас тут офицеров холостых знаешь сколько…

— Света, о чём ты, какие офицеры? Я вот сейчас в купе с влюблённой парочкой ехала, они жеманятся, кокетничают и называют друг друга дурацкими уменьшительно-ласкательными именами. Знаешь, что я чувствовала? — Лена сделала паузу, подбирая подходящее слово. — Раздражение. У меня сейчас всё, что связанно с любовью или то, что про любовь: фильмы, песни, стихи, просто мысли — вызывают неприятие, самую настоящую аллергическую реакцию.

— Да. Не разлюбившие жестоки. Любовь — довольно эгоистичное чувство. Когда мы любим душой, всем сердцем, то обязательно хотим обладать объектом нашей любви. Это уже потом, когда подключаем разум, то осознаём, что не всегда наши желания следует реализовывать, что есть ещё и обстоятельства.

— Вот именно — обстоятельства.

— Ну всё, хватит об этом. Ты зачем приехала? Чтобы обо всём забыть. Вот и слушай меня. Будем вышибать клин клином.

— Ладно. Делай что хочешь. Моё душевное состояние в полном твоём распоряжении.

— Вот и чудненько. И расправь плечи, чего это ты вдруг горбиться начала?

— Да? Я и не заметила. — Лена выпрямила спину. — Надо же, прямо по теме моей диссертации.

— Какой ещё диссертации? Ты что, диссертацию написала?

— Пока нет. Пока только думаю, материал собираю, но тема как раз про невербальное поведение и жесты. Ты про спину сказала, а я вспомнила, что согнутая спина свидетельство того, что человек переживает мощный стресс. Тяжесть проблем не даёт ему расправить плечи. Когда человек не может справиться с ситуацией, он закрывается. И я тому наглядный пример.

— Слушай, так вот и пиши свою диссертацию, сейчас как раз самое подходящее для этого время. Компьютер в полном твоём распоряжении, я весь день в школе, Женька на службе, малый в садике. Работа отвлечёт от горестных мыслей, а вечером я тебя развлекать буду.

— Вот иногда и тебе хороши идеи в голову приходят, — Лена улыбнулась на этот раз широко и уверенно.

— Молодец, что приехала.

К военному городку ехать долго, через весь город.

Город, как книга. Книгу можно читать. А город? Как читать город? Очень просто: глазами, ушами, носом, всеми органами чувств. Смотришь сквозь стекло, ловишь лица людей, у кого-то улыбки, бывает, что и слёзы. Люди что-то говорят, тебе не слышно, но по губам пытаешь прочесть. По эмоциям, жестам понять.

Вот двое мужчин — один протягивает другому руку для пожатия. Тот улыбается, крепко жмёт. Вот дети. Ссорятся. Тот, что помладше размахнулся и стукнул того, который выше ростом. Братья, наверное. Это всё Новгород новый. С серыми многоэтажками, узкими тротуарами и уже почти голыми деревьями. Обычный.

Старый Новгород другой. Величественный, гордый, с белокаменными церквушками и главной достопримечательностью — Кремлём, сердцем города.

На конечную к военному городку автобус прибыл почти пустой. Пока ехали — совсем стемнело.

— А в Кремль когда сходим?

— В субботу. Днём погуляем по городу, а вечером зайдём в ресторанчик «Детинец». Он находится прямо в стенах Кремля. Там можно даже отдельную келью снять. Ну, это для тех, кому экзотики хочется. Или уединения. А нам сейчас уединения искать незачем. Я закажу столик в центральном зале. Отметим твой приезд.

Низкое новгородское небо нависало, давило чернотой вихрастых облаков, больше похожих на тучи. Где-то в расщелине волокнистых сгустков можно было разглядеть полоску лунного рожка. Молодой месяц подглядывал за идущими по аллее сёстрами.

У дома в слабом мутноватом свете фонаря стояла женщина. Тень от козырька падала на лицо, но по каким-то еле уловимым признакам в ней угадывалась тревога и озабоченность. Женщина нервно теребила пуговицу на растянутой до формы пончо старой вязаной кофте.

— Здравствуйте, Анна Николаевна! — поприветствовала соседку Светлана и весело прибавила. — А ко мне сестра приехала!

— Здравствуйте! — Лена внимательно всмотрелась в лицо женщины.

— Здравствуй, Светочка! Здравствуйте! — женщина печально посмотрела на Лену. — С приездом.

— Пошли, — Света взяла сестру за руку и сделала шаг в сторону подъезда.

— У вас что-то случилось? — Лена отдёрнула руку и подошла к женщине поближе.

— Сама не знаю. Что-то переживаю я… за внучку. Они с Андреем в поход ушли и до сих пор не вернулись. Говорила, дней на пять, а уже неделя прошла.

— Да что вы переживаете, Анна Николаевна? Вернётся ваша Наташка. Она же не одна, с парнем. Подумаешь, задержалась, понятное дело, любовь — морковь.

— Это да… — быстро заморгала соседка. — Только вот телефон у неё не отвечает.

— Всё будет хорошо, — Светка вновь потянула сестру за рукав. — Вернутся. А телефон, понятное дело, не отвечает. В лесу связи нет.

— Подожди, Свет. — Лена выразительно посмотрела на торопыгу. — А вы в милицию обращались?

Женщина скрестила на груди руки и слегка наклонилась к Лене.

— Ходила я. Только мне там сказали то же самое, что никуда не денутся — вернутся. «Зря ты, бабуля, тревогу бьёшь. Они небось и рады, что из-под опеки вырвались», — так мне сказал молодой парнишка, что там сидел.

— Вот видите, — вставила Светка, но тянуть за рукав сестру перестала.

— А куда они отправились? — Лена взяла женщину за руку, и та неожиданно всхлипнула.

— На Ильмень.

Глава вторая

Серая лента дороги от нудного дождя, да и не дождя вовсе, а так, моросящей влаги, стала графитовой. Белый свет фар вырывает из темноты лишь одуревшую мошкару, которая ставит точки своего существования на лобовом стекле старенького КАМАЗа. Анатолий Кувыркин стирает их «дворниками», поругивается себе под нос, не со зла, нет, так, чтоб не уснуть. Хоть бы заяц пробежал. Зайцы смешные. Умишко у зайца никакое, так и скачет вперёди машины в свете фар, пока в канаву не скатится кубарем. С зайцем весело, с зайцем не уснёшь. Кувыркин покрутил ручку магнитолы, но кроме шипения ничего уловить не удалось. Выключил. Эх, не уснуть бы…

Дождь начал усиливаться, и «дворники» замелькали быстрей. Впереди что-то… свет вырвал какое-то движение. Короткое. Показалось? Нет. Заяц? Не похоже. Кувыркин притормозил и дал задний ход. Так и есть, в канаве что-то шевелится. Человек? Точно, человек. Машет окровавленной рукой. Страшно стало Кувыркину. Сколько историй слышал, про то, как на дорогах машины останавливают, а потом водитель пропадает навсегда. Поговаривали, целая дорожная мафия орудует.

Выходить из машины Анатолию жутковато: кругом темно и тихо, как на кладбище. Так-то вроде никого, только из канавы слабые стоны. Но всё же. Вот так ситуёвина!

Кувыркин полез под пассажирское кресло, где на всякий случай хранил монтировку (мало ли что, дорога длинная). Холод железа в руке придал уверенности. Передвинувшись к правой двери, Анатолий нажал на ручку, осторожно просунул голову в щель и присмотрелся. Никого. Только стоны. Слабые звуки неуверенно складываются в «помогите». Чёрт! Что же делать? Может, ну его. От греха подальше.

Кувыркин застыл в раздумьях: «Вот везёт же мне. Не зря маманя „бедовым“ называла. Вечно я во что-нибудь, да влипну. В прошлом году лося сбил. В машину загрузил, чуть пупок не надорвал, привёз к ветеринару, так меня же ещё и наказали. Заставили штраф выплатить. Эх!». Анатолий толкнул дверцу и спрыгнул.

Прямой поток света фар слегка освещал обочину, в темноте канавы почти ничего не видно. Что-то дёрнулось, взвыло от боли и поползло.

— Кто там? — Горло перехватило и вместо крика, получилось чуть слышно, как будто не сказал, а прокукарекал. Кашлянул, попробовал снова: — Ты кто?

— Я… я…, — снова стон и тишина.

Направляемый ветром мелкий, колючий дождь, противно хлестал Кувыркина по лицу. Край обочины скользкий, ещё немного и придорожная канава превратится в болото. Надо вытаскивать человека, пока совсем не развезло. Анатолий осторожно двинулся вниз, но не удержался и соскользнул в канаву, плюхнувшись на пятую точку. Рядом снова застонали.

— Спасите, я идти не могу.

— Да откуда ты взялся? — Глаза, привыкая к темноте, стали различать вымазанное грязью лицо молодого человека.

— Я с Ильмени. Мы отдыхали… на озере.

— С Ильмени? — переспросил Кувыркин, внимательнее присматриваясь к парню. Теперь под грязью он отчётливо видел раны и кровоподтёки. — До Ильмени отсюда 10 километров. А что случилось с тобой?

— Ногу я сломал, но это неважно. Пропала моя девушка, она за подмогой отправилась и не вернулась.

Анатолий засунул монтировку под ремень, схватил парня за мокрую ветровку и попробовал подтянуть вверх.

— Ааааа, — закричал израненный парень.

Кувыркин оставил неудачную попытку и стал кумекать. Снизу не вытолкать, парень хоть и щуплый, да склон уже успело развести. Надо с дороги тянуть. Анатолий полез наверх.

— Не бросайте. Мне самому не выбраться.

— Как же ты досюдова добрался?

— Я из палки костыль соорудил, а потом он сломался, пришлось ползти.

— И сколько ты так полз?

— Точно не знаю, часов шесть, наверное. Я до обеда ещё ждал, что она вернётся, а потом понял… больше суток прошло, видимо, случилось что-то.

— Эх, парень… — мысль свою Анатолий продолжать не стал. И так человеку плохо. Чего расстраивать. А что баб касаемо… так он-то Анатолий учёный уже. Верить бабам нельзя. Кинула небось парня, умотала в город, на фига ей калека. — Не боись, я тебя не брошу, — сердито буркнул, как будто желая доказать себе и случайно подвернувшемуся на пути парню, что мужики — это не бабы, мужики своих не бросают, и только мужикам можно доверять по-настоящему.

Снизу тянуть было удобнее, правда, пришлось лечь на мокрый асфальт, потому что сидя на корточках, он, яки тот заяц, чуть не кувыркнулся снова в канаву.

С горем пополам искалеченного удалось вытащить, а вот поднять в кабину КАМАЗа оказалось куда трудней. Ступенька в машине для калек не предусмотрена, но юноша оказался упорным и помогал Кувыркину, как мог. На это ушли последние силы, и измученный парень, плюхнувшись на дерматиновое сиденье, потерял сознание.

Затем они два часа тряслись до города. Ветер яростно трепал струи дождя, расплёскивая наземь накопившуюся за день грусть последнего дня бабьего лета. Потом Кувыркин минут десять стучал в дверь приёмного отделения местной больницы, где долго не открывали, как будто беда с людьми приключается только днём, а ночью вместе со всеми отдыхает.

Открывший на стук дежурный врач долго, по мнению Анатолия, протирал очки и слушал рассказ о найденном в канаве раненом человеке. Казалось, заспанный доктор будет целую вечность отсутствующим взглядом всматриваться в раскрытую дверь КАМАЗа, а окончательного решения так и не примет. Кувыркин хотел было уже рубануть матерщиной по вялому сознанию очкастого лекаря, но тот опередил:

— Несите в отделение.

— Кто? Я? — оторопел Кувыркин.

— Ну не я же. Вы привезли, вы и несите. Где я вам среди ночи санитаров возьму?

Спустить раненого из кабины оказалось проще, чем поднять. Анатолий взгромоздил парня на плечо и понёс в отделение, по пути ругая местный медицинский персонал последними словами.

Глава третья

Ветер жёстко терзает остатки листвы на деревьях, прогоняет промозглостью с улиц припозднившихся прохожих, проникая в оставшиеся неприкрытыми части тела. В такую пору сидеть в тихом ресторанчике, потягивая медовуху, невообразимо приятно. Впрочем, тихим «Детинец» бывает редко. Возможно когда-то, в веке этак 15–16, а то и ранее, здесь и бывало покойно, хотя разве может быть покой на территории защитного укрепления, пусть даже и служащего резиденцией детям монаршей особы.

Возможно, тишина бывала в период владения Детинцем архиепископом Василием. Возможно, но тоже сомнительно. Впрочем, даже если так, то с тех пор минуло много веков, и теперь все эти подземелья, темницы, кельи, погреба, кладовки и трапезные не более, чем музейная достопримечательность Господина Великого Новгорода.

— Хорошо здесь. — Пары глотков медовухи хватило, чтобы расслабиться и отбросить надоевшие терзания. Впервые за последнее время захотелось есть. Изящная мельхиоровая вилочка вонзилась в торчащий горкой салат. Ненадолго увязнув в паштетной внутренности, подцепила нарезанные соломкой овощи. — Такой салат даже есть жалко.

— Ешь, ешь, это их фирменный, так и называется «Детинец». Рецепт повара держат в строжайшей тайне, но я секрет знаю, потом тебе напишу, — Светка, постукивая вилкой о деревянную салатницу, с удовольствием уминала фирменное блюдо ресторана.

— Не надо. Пусть это остаётся их тайной. Если все начнут готовить этот салат дома, то исчезнет и его загадочная прелесть. — Лена не торопилась пережёвывать лакомое яство, наслаждаясь маленькими порциями ни на что не похожей снеди.

— Скоро уже не попробуешь. Неделю назад в Кремле с визитом побывал патриарх Кирилл и, как пишут в интернете, пожурил местных чиновников, типа «негоже в святом месте пить, плясать и закусывать». А зная наших ретивых прислужников народа, можно быть уверенным, что ресторан здесь прикроют. Во всяком случае, разговоры такие уже идут.

— Жаль, хорошее место. Особый здесь дух чувствуется. Старины. Такую атмосферу специально не создашь. Каким бы ты ни был гениальным дизайнером, какие бы технологии не использовал, всё будет лишь имитацией, подделкой, а по сути обманом.

— Вот и я об этом.

— А с другой стороны, может и правильно, что закроют. Всё-таки место историческое, находится под охраной ЮНЕСКО, а мы тут пьянствуем.

— Не пьянствуем, а культурно отдыхаем.

— Мы с тобой может и культурно, а кто-то не очень, — Лена кивнула на соседний ряд столов, за которым весёлая и изрядно разогретая алкоголем компания, отмечала какое-то событие.

— Так и они культурно, это наш местный художник Рябинин отмечает открытие вернисажа.

— Всё равно, это несколько смахивает на «танцы на костях».

— Ой, я тебя умоляю, у России такая древняя история, и столько наша родина войн перенесла, что куда не ступи, наверняка по чьим-то костям пройдёшься. А художник, между прочим, смотри, на тебя поглядывает. — Светка без стеснения развернулась в сторону веселящейся компании и лучезарно улыбнулась виновнику торжества.

— Надеюсь, ты не собираешься меня тут сватать? — Лена гневно сверкнула очами в сторону сестры.

— А почему бы и нет. — Светка ещё шире расплылась в улыбке, обращённой кому-то за соседним столом.

— Я тебя убью. Перестань сейчас же.

— Ой, он, кажется, сюда направляется.

— Этого ещё не хватало. Получишь у меня…

— Извините, — высокий импозантный мужчина остановился рядом с их столиком, изящно склонил голову, искоса поглядывая на Лену. — Разрешите представиться — Рябинин Владимир Степанович. У меня тут небольшое мероприятие по поводу открытия моей персональной выставки. Гости немного подпили и расшумелись, вероятно, вам мешают. Я хотел бы сгладить вину, и в качестве компенсации предложить вам присоединиться к нашему столу.

— Ну что вы, — Лена свирепо глянула на сестру, тут же подняла невинные глазки на мужчину и мило улыбнулась, — вы совершенно нам не мешаете. Не будь рядом столь весёлой компании, мы бы совсем заскучали.

Все художники представлялись Лене людьми самовлюблёнными, и она намерено придала сказанной фразе саркастическую двусмысленность, надеясь мягко отшить непрошеного визитёра, но мужчина казался неуязвимым.

— Я не могу позволить столь очаровательным особам скучать в одиночестве и потому настоятельно приглашаю вас за мой стол.

Лена набрала в лёгкие побольше воздуха. «Может послать его?», — вопрос мысленно адресованный сестре, повис в воздухе, видимо, так и не долетев до её замутнённого медовухой сознания, потому что Светка радостно приподнялась, намереваясь пойти на поводу у художника.

— Разрешите пригласить вас на танец, — услышала Лена за своей спиной и обернулась. Высокий молодой человек в джинсах, белой футболке и пиджаке рядом с импозантным, одетым с иголочки художником выглядел «парнем с нашего двора». Лена вскочила с места и, хватаясь за удачно подвернувшуюся «соломинку», протянула парню руку.

Заунывно пел саксофон. В такт музыке двигались ноги, плечи, бёдра. Рука Лены замерла в чужой мужской руке вместе с сердцем. Есть такое выражение — сердце замерло. У каждого такое случается иногда, замирает сердце на что-то внешнее в противоположном поле. На цвет волос, глаз, завиток на затылке, родинку на щеке. Её сердце замирало от мужских рук. Не от всех, конечно, и не всегда, но сегодня, сейчас руки этого молодого человека были тёплыми и мягкими. Она подумала, что эти руки, с тонкими, как у пианиста пальцами совсем непохожи на руки Махоркина с широкими ладонями, в которых её ладошки полностью утопали. Но и в тех и в этих руках чувствовалась надёжность и спокойствие. Уверенность, что всё будет хорошо.

— Если что, меня Сергей зовут, — склонившись к её уху, чуть слышно сказал молодой человек. — А вас?

— Меня Лена.

Мелодия разливалась медленно, тягуче, как ароматный сливовый ликёр, который они с Махоркиным пили как-то в кафе на набережной в последний день августа. Она смотрела на него сквозь иссиня-бордовую плоть напитка, прищуривая глаз на солнце. Спорили. Она говорила, что это вкус уходящего лета, а он — что наступающей осени. Последние дни августа. Как будто предчувствуя расставание, ей тогда очень хотелось их растянуть, удлинить, выпить маленькими глоточками, смакуя, медленно и с наслаждением, а потом целоваться. В августе у поцелуев особый вкус. Ещё летний.

— Вы меня выручили.

— Я почувствовал, что вам нужна помощь. — Сергей нежно и в то же время настойчиво посмотрел ей в глаза. Взгляд непростой. Парень слегка провёл рукой вдоль её талии. Мягко, ненавязчиво, приятно. Что-то где-то внутри Рязанцевой засвербело и заставило напрячься. — Мне показалось, или вам действительно хотелось избавиться от этого напыщенного павлина?

— Странно, что вы это заметили, вы же сидели позади меня и лица видеть не могли.

— Я видел вашу спину, и мне этого было достаточно.

— И что выражала моя спина?

— Раздражение.

— Неужели?

— Как только этот художник к вам подошёл, вы стали сначала поглаживать себя по плечу, а затем поправлять волосы, хотя ваша причёска в идеальном состоянии. Всё это свидетельствует о крайней степени раздражения, которое приходится сдерживать.

— Так уж и крайней?

— Мне бы хотелось, чтобы крайней, — Сергей снова посмотрел этим странным, каким-то панбархатным взглядом, и Лена смутилась.

Саксофон дотянул последние печальные ноты, заполняя помещение ресторана стонами морских чаек, тонущих в шуме человеческого гомона.

— Можно мне проводить вас?

— Так мы ещё не уходим.

— Так я вас и не тороплю. Мы с друзьями тоже ещё не собирались покидать это чудное место.

— Я с сестрой, — Лена оглянулась, но за столиком Светланы не обнаружила.

— Да вон она, — Сергей указал на раскрасневшуюся Светку, которая похоже быстро нашла общий язык с местным бомондом. — Я переживаю, как бы этот художник не увязался за вами раньше меня. Второй раз мне будет сложнее его оттеснить.

Лена поняла, что увильнуть не удастся. Сергей казался ей меньшим из зол.

— Ладно, я дам вам знать, когда придёт время уходить.

— Вы обещаете?

— Обещаю.

— Он сказал, что хочет написать твой портрет. Эх, ты. Чего тебе не нравится. Такой мужчина! Подумаешь, немного старше, чем твой Махоркин. Зато талант! — Для усиления эффекта Светка подняла вверх указательный палец. — Видела бы ты его картины. Он рисует в манере Глазунова, немного былинные портреты.

— Вот пусть он тебя и рисует. Ты больше в образ русской красавицы вписываешься.

— Это-то да, но он почему-то тебя выбрал.

— Меня сейчас можно только в манере Малевича рисовать, в виде чёрного квадрата.

— Терпеть не могу этот «Чёрный квадрат». На мой взгляд, сей шедевр — самое ужасное, что произошло в искусстве.

— Однажды я сравнила «Чёрный квадрат» с ложью в отношениях. Выходит ты права, потому что самое страшное, что может произойти в отношениях — это ложь. Ложь всегда некрасива, как бы искусно не лгал человек.

— Вот и давай менять краски. Кстати, художник предложил подвезти нас до дому.

— Ну уж нет. Давай свалим по-тихому. Правда, я уже пообещала Сергею.

— Сергей… — Светка уставилась на того, кто сидел за спиной Лены, — тоже неплохой вариант. Ничо так… симпатичный. А кто он?

— Не знаю. Мне неудобно было расспрашивать.

— А что тут неудобного?

— Ну как-то… Хотя знаешь, у меня сложилось впечатление, что он не так прост. Очень уж проницателен. Скорей всего он из силовых структур.

— Разведчик?

— Почему сразу разведчик. Хотя всё может быть. Но скорее какой-нибудь рядовой сотрудник ФСБ.

— Ой, что-то мне уже страшно.

— Тебе-то чего бояться? Ты что-то знаешь такое, что можешь выдать?

Дождь закончился, но повисшие брызгами капли на ветках, сносимые ветром, догоняли путников, настырно проникая за шиворот. Лена накинула капюшон ветровки и поёжилась.

— Они вообще до какого часа ходят?

— Вообще-то, до одиннадцати. — Светка плотнее закрутила на шее косынку. — Вот не захотела воспользоваться предложением художника, теперь мёрзни, — пробурчала недовольно.

— Отставить художника. Я сейчас такси вызову. — Сергей вынул из кармана телефон. — Доставлю вас домой в лучшем виде.

— Ой, спасибо. — Светка удовлетворенно заулыбалась.

Скучающее без пассажиров такси подлетело через 5 минут.

— Вы садитесь назад, а я впереди, буду дорогу показывать, — распорядилась Светка.

— У мэна навигатыр ест, — похвастался экзотический таксист.

— Всё равно, — сверкнула голубыми глазами в сторону инородца Светка, занимая кресло рядом с водителем.

В машине тепло. Лена нырнула в продавленное сиденье, и уставилась в окно. Мысли сами собой сплетались, рифмуясь и укладываясь в строчки:

«Холодный ветер в осеннем джазе.

У жёлтых листьев, упавших наземь,

Нельзя о чём-то попросить…»

— Я вот хочу у вас спросить, — обратилась Светка к сидевшему рядом с Леной пассажиру, неожиданно зарифмовав четверостишие. — Как вам «Чёрный квадрат» Малевича?

— А что с ним не так? — удивился Сергей.

— Нравится он вам? Или нет?

— Ваш вопрос застал меня врасплох. Я как-то мало разбираюсь в живописи, тем более такой…

— Тебе-то зачем? — усмехнулась Лена, догадываясь, куда клонит сестра.

— Да так, хочу кое-что для себя выяснить.

— Это что, тест такой? — перескакивая взглядом с одной сестры на другую, спросил Сергей.

— Почти.

— Не могу сказать, чтобы я был от Малевича в восторге, но кое-что в его художествах есть. Скажу так: для меня эта картина — загадка. А всё непонятное очаровывает. Завораживает, как удав мышку. — При этих словах Сергей выразительно посмотрел на соседку справа.

— Чувствую себя мышкой, — улыбнулась в ответ Лена.

— Ну что, тест я прошёл?

— Можно сказать, прошли.

— Всё, кажыца, прыехалы, — оборвал милую беседу шофёр.

— Сколько мы вам должны? — покосилась на водителя Светка.

— Ээээ… — начал было шофёр.

— Меня на проспект Мира отвези, там и расплатимся.

— Как скажэшь, командыр.

— Спасибо вам, Сергей. — Светка открыла дверь, выбираясь наружу.

Лена тоже потянулась за ручкой, но уверенная мужская рука остановила её. Сергей вышел, обошёл машину, открыл дверцу со стороны пассажирки и протянул руку.

— Вот теперь можно.

— Какой вы молодец! Сразу видно, настоящий мужчина. Галантный! — рассыпалась в комплиментах Светка. — Теперь тест вы точно прошли.

— Значит, я имею право на одно желание?

— Ну, это смотря какое? — Светка кивнула на Лену.

— Можно мне вам позвонить?

Лена на миг заколебалась, не зная как поступить. Так быстро… малознакомому человеку… свой телефон. Она только вчера поменяла сим-карту, чтоб никаких звонков из прошлого…

Эти колебания не остались незамеченными.

— Не буду настаивать. Но… если вдруг… если вам понадобится моя помощь… или просто захочется поговорить. Вот мои координаты, — Сергей протянул визитку, — я буду рад…

— Извините, — выдавила Лена, прикусив от досады губу.

Сергей сел на переднее сиденье рядом с водителем и закрыл дверь машины. Мотор взревел, стекло опустилось.

— Я буду ждать, — едва расслышала Лена в шуме разворачивающегося такси, после чего стекло поползло вверх.

Ночью в свете фонаря заплатки на асфальте смотрятся очень живописно, особенно после дождя. Лена поймала себя на вдруг возникшем ниоткуда желании запрыгать по ним, как в детстве, играя в классики. Она пнула первый попавшийся на пути камешек, и он, пролетев несколько метров, шлёпнулся в лужу, весело разбрызгав жёлтое отражение искусственного освещения.

— Похоже ты выздоравливаешь. Я же говорила, клин клином. А этот Сергей очень даже ничего. Зря ты его обидела. Что тебе, телефона, что ли, жалко? Выброси ты уже своего Махоркина из головы, — тараторила Светка.

— Легко сказать.

— И сделать нетрудно. Вот возьми и позвони завтра Сергею сама. Надеюсь, визитку ты не выкинула?

— Неудобно как-то звонить. Может быть потом…

— Ой, ну я не знаю. Чего тянуть? Дай мне визитку.

Лена опустила руку в карман ветровки, вынула карточку и протянула сестре.

— Так, посмотрим, — Светка остановилась под фонарём разглядывая визитку. — Славин Сергей Николаевич. Ого! — странно посмотрела на Лену.

— Чего там?

— Вот уж не знаю, обрадует это тебя или расстроит…

— Да что там? — Лена выдернула карточку и поднесла к глазам. — Вот, блин… только этого мне не хватало.

— Но ты почти угадала, когда предположила, что он из силовых структур.

— Какая-то насмешка судьбы, честное слово.

— Ничего странного. Подобное тянется к подобному.

— Ага, ты ещё скажи — дурак дурака видит издалека.

— Вообще-то, там про рыбака, но в твоём случае вариант с дураком больше подходит.

— Ой, сострила!

— Что делать будешь? Позвонишь?

— Не знаю. Теперь уже вряд ли. Да и ни к чему.

— А что? В этом что-то есть. Поменять одного майора милиции на другого. Шило на мыло.

— Тогда уже шило на шило. Нет уж, хватит с меня.

— Ну, как знаешь. Но я бы на всякий случай визитку сохранила, вдруг передумаешь. — Светка вложила карточку в сумку.

В городке тихо, как будто все уснули, но нет, глянешь на окна и видишь — кипит жизнь. Размеренная, спокойная, но кипит. Когда на улице темно, заглядывать в окна одно удовольствие, и пусть кто-то считает это некультурным или неприличным, но заоконная жизнь притягивает взгляд, как экран кинотеатра. Вот девочка снимает с подоконника кошку, та упирается, а вот мамочка укачивает ребёнка на руках, почти подбрасывая его из стороны в сторону. В соседнем окне мужчина в майке-алкоголичке открывает холодильник и замирает перед выбором. Рядом, через бетон стены пожилая женщина с какой-то невыносимой тоской глядит в черноту горизонта.

— Глянь, Анна Николаевна. — Светка остановилась, рассматривая соседку в окне. — Интересно, Наташка вернулась?

— Судя по её отрешённому взгляду — нет. Давай зайдём, спросим.

— Давай.

Сестры быстро поднялись на третий этаж и позвонили в дверь Ковтань Анны Николаевны. Лена не сразу узнала в ярком свете узкой прихожей ту самую женщину, которая несколько дней назад разговаривала с ними во дворе. От проницательного взгляда бывшего следователя не укрылось осунувшееся лицо и какой-то пожелтевший, словно осенняя листва, взгляд. Ей даже показалось, что серебристая проседь волос и та стала золотистой. Беглого взгляда хватило, чтобы понять — Наташка не вернулась.

— Ну что, Анна Николаевна, внучка нашлась?

— Нет, — устало ответила женщина и стала поправлять волосы трясущимися руками.

— А что милиция?

— Не знаю. Заявление моё приняли и всё. — Лицо женщины сморщилось, как лежалое яблоко, а из-под нависающих век выкатились немые слёзы. Они ползли вниз медленно, оставляя на щеках влажные дорожки, которые в свете прихожей золотились так же, как и седина в волосах. Глядя на эти дорожки, Лене тоже захотелось разрыдаться. Вспомнился услышанный ещё в детстве рассказ Евгения Стеблова. Актёр жаловался, что долгое время никак не мог заплакать в кадре и обратился за советом к одной старой и известной актрисе. Актриса внимательно посмотрела на молодого Стеблова и произнесла: «Легко плачется тогда, когда многое в жизни переживёшь».

— Свет, дай визитку.

Светка покопошилась в сумочке, выудила оттуда визитку и протянула Лене.

Глухой звук, уходящий в потустороннюю даль, почти сразу прервался, и в трубке прозвучало:

— Я слушаю.

— Сергей, это Лена.

В ответ — молчание и приглушённая восточная мелодия.

— Алло, вы меня слышите?

— Да. — Коротко, без эмоций, без вопросов.

— Это Лена, мы с вами только что расстались. Мы в «Детинце» познакомились.

— Лена?! — Удивлённо. — Вы? Я не думал, что вы так быстро…

— Я сама не думала, но вы сказали, что если будет нужна помощь, то…

— Что случилось? С вами всё в порядке? — радость в голосе сменилась тревогой. И эта тревога была искренней, не напускной. Это чувствовалось по интонации. Тут ошибиться она не могла.

— Со мной всё в порядке, но мне нужна ваша помощь.

— Хорошо, я сейчас подъеду…

Глава четвертая

Уединение хорошо и полезно, когда знаешь, что оно временно. Кажется, кто-то сказал, что одиночество прекрасно тем, что в нём не надо доказывать свою индивидуальность. Лена включила компьютер и вышла в прихожую в поисках чего-нибудь тёплого, что можно накинуть на плечи. Нашла на вешалке тёплый пуховый платок, завернулась. Всё-таки ситцевый халатик уже не по сезону. Топить начнут в лучшем случае дней через десять. Надо купить тёплый, байковый халат, как у мамы. Лена почувствовала, что скучает по дому. За всё время она позвонила родителям лишь однажды, когда приехала, сообщить, что благополучно добралась. И всё. Больше ни разу. Ни потому что не хотела, как раз наоборот, хотелось и очень, но она запрещала себе, боялась, что тогда будет снова думать о той жизни, мучиться теми мыслями, от которых бежала.

Сердитое жужжание компьютера напомнило о поставленной перед собою задаче. Диссертация. Какое грозное, пугающее заумностью слово. Ей больше нравилось исследование. Исследование — это интересно, это увлекательно, это всё равно, как сделать открытие, докопаться до сущности вещей. Итак, невербальное поведение и жесты. Лена открыла чистый лист и замерла над клавиатурой.

Как точно Сергей тогда определил её настроение. Со спины. Значит, всё это не пустые слова, и человек действительно легко выдаёт себя, даже не осознавая этого. Для милиционера это только подсказка, которая не может служить доказательством преступного деяния, но владеть такими знаниями не помешает. Выходит, Сергей владеет? В нём чувствуется профессионализм. Интересно, как там с расследованием по делу внучки Ковтань?

Лена почувствовала следовательский зуд и поискала глазами телефон. Вот он лежит на тумбочке. Одинокий, покинутый, замерзает в тонкой струйке холодного осеннего воздуха, просачивающегося сквозь раму окна.

Словно обидевшись на хозяйку, глухие гудки «айфони» утонули в молчаливом отказе. Лена положила телефон на столик и досадливо уставилась на монитор. Подумала и набрала большими буквами: «ДЕЛО ОБ ИСЧЕЗНОВЕНИИ НАТАЛЬИ КОВТАНЬ».

Итак: 23 сентября Наталья Ковтань вместе со своим другом Андреем Кудряшицким отправляются в поход на озеро Ильмень на 5 дней. Прошла неделя, но ребята так и не вернулись. Первого октября по заявлению Ковтань Анны Николаевны организованы поиски её внучки. В результате розыскных мероприятий нашли место привала. Недалеко от берега — палатка с вещами, остатки кострища. В палатке, на спальном мешке обнаружены следы крови.

Это всё, что ей было известно. Наверняка уже есть результаты экспертизы крови. Лена снова глянула на телефон, и он в ответ заверещал трезвучием. От неожиданности Лена подпрыгнула на стуле, на дисплее высветилось — СЕРГЕЙ.

Не успела она поднести телефон к уху, как оттуда раздался встревоженный голос нового знакомого:

— Лена, вы звонили? Я не мог ответить сразу, был на выезде. — Сергей замялся. — У вас что-то случилось?

— Нет, нет. Не переживайте так. Я просто хотела узнать, что там нового по нашему делу?

— Мы работаем, — уклончиво ответил Сергей.

— Есть какие-нибудь новости?

Телефон напряжённо молчал. Не хочет говорить. Всё правильно.

— Тайна следствия?

— Лена, я не могу… не имею права… поймите… это не потому, что не доверяю… просто не положено… пока идёт следствие…

— Ладно, я поняла, — оборвала мучения майора Рязанцева. Она и правда всё понимала, но ему показалось, что она обиделась.

— Не обижайтесь.

— Я не обиделась.

Возникла неловкая пауза. По обе стороны невидимой связи каждый напряжённо думал, как выйти из щекотливого положения. Лена считала разговор законченным. Она так и не получила ни одного ответа на свои вопросы, но проститься первой неудобно, и она тянула время, надеясь, что ситуация как-нибудь разрешится сама собой. На другом конце Сергей так же понимал, что логически разговор завершён. Ему позвонили, чтобы узнать как дела, не у него лично, а по конкретному происшествию, но так не хотелось прощаться.

— Лена, а что вы делаете вечером?

— Вечером? — Лена растерялась, понимая, что за этим последует предложение о встрече, и, чтобы увильнуть, надо найти уважительную причину, но в голову ничего не приходило. — Я тут материал для диссертации собираю, — вдруг выпалила не подумав.

— Диссертации? — тут же зацепился Сергей. — Вы пишите диссертацию?

— Не совсем. Пока только собираюсь.

— А что за тема?

— Я пока ещё окончательно с темой не определилась… — замямлила Лена.

— Не хотите говорить? Это в отместку?

— Нет, ну что вы, это правда, просто я пока название не сформулировала, — Лена посмотрела на монитор компьютера и сдалась: — это будет исследование невербального поведения и языка жестов.

— Ух, ты! Это, должно быть, очень интересно. Не уверен, что вы ответите, но всё же рискну спросить — а где вы работаете?

— Это допрос?

— Нет. Это просто личный интерес к вам. — Сергей замолчал, слушая безмолвие. — Я могу вам помочь.

— Помочь? В каком смысле?

— В смысле материала для исследования. Готов быть вашим подопытным кроликом. Как вам такое предложение?

— Даже не знаю. Сомневаюсь, что из этого что-нибудь выйдет.

— Чтобы узнать, надо проверить. Предлагаю начать опыты сегодня же вечером.

— Даже не знаю, — кокетливо заупрямилась Лена, внутренне уже готовая согласиться.

— Я заеду в семь, — торопливо произнёс в трубку «подопытный» и отключился.

— Вот и молодец, вот и правильно, — подбадривала Светка. — А куда пойдёте?

— Не знаю я. Да и какая разница? Я ведь не на свидание иду.

— Как это не на свидание? А куда?

— Не, ну свидание это так, для видимости. Я на него согласилась, только чтобы подробности узнать, — убеждала сестру Лена. — Я — не я буду, если не выпытаю у него всё про дело Ковтань.

— Одно другому не мешает. — Светка оценивающе посмотрела на Лену. — У тебя что-нибудь тёплое есть на выход? Там сыро.

— Только джинсы и водолазка, ну и ветровка.

— И куда ты в джинсах пойдёшь? Не могла что-нибудь потеплей и понарядней с собой привезти.

— Я же впопыхах собиралась. Особо не думала.

— Не думала она, — ворчала Светка, роясь в шкафу. — Даже не знаю, во что тебя нарядить.

— Свет, ты издеваешься? Я на три размера меньше тебя. Не выдумывай, пойду в джинсах. Не собираюсь я по злачным местам ходить, погуляем по городу.

— Ладно, иди пока так, а завтра в магазин с тобой сходим, купим чего-нибудь. — Светка глянула на кутающуюся в платок сестру. — И халат надо купить тёплый.

— Байковый. Как у мамы.

— Хочешь, как у мамы, значит, «У Михалыча» купим.

— Какого Михалыча?

— Магазинчик у нас такой есть, частный, где халаты байковые продаются. Так и называется «У Михалыча».

— Странное название для магазина, торгующего женскими халатами.

— Чего странного? Я там и маме покупала.

— Ну не знаю. Как-то напрягает — халаты от Михалыча. Лучше бы от Федоры. Вот, шуба от Михалыча — звучит, а халат нет.

— Ладно. Иди уже, Федорино горе, не заставляй кавалера ждать. Будешь хорошо себя вести — может получишь шубу от Сергея, — захихикала Светка.

— А у нас октябрь другой. Солнечный, золотой, местами нагой. Мы в октябре умываемся дождём, пьём свежевыжатый яблочный сок и чай с имбирём.

— Скучаете по дому?

Лена пожала плечами. Разве можно выразить словами это состояние убивающей тоски, какого-то внутреннего надрыва. Разве только Высоцкому это удалось в своём крике: «Чуть помедленнее, кони… чуть помедленнее». Ей всегда казалось, что так можно спеть только перед смертью. Вот так прокричать и умереть. И ещё казалось, что никто, никто не имеет право петь эту песню, потому что нельзя лучше, потому что можно только испортить. Но как-то она случайно услышала её в исполнении Марыли Родович. Сначала всё её естество возмутилось, захотелось заткнуть уши, выключить, крикнуть: «хватит!». Но вдруг что-то произошло. Тихий протяжный голос проник в самую душу, и Лена почувствовала, как слёзы потекли по щекам. Это были другие «Кони». Не лучше, не хуже. Другие. Под Высоцкого хотелось умереть вместе с ним, под Родович — оплакивать того, кто умрёт.

— Так что там с диссертацией? Вы так и не ответили — где вы работаете?

— Сейчас я временно безработная. Но… — Лена остановилась и развернулась к спутнику, тем самым преграждая ему путь. — Сергей, я хочу знать подробности дела Ковтань. Я знаю, что вам нельзя разглашать подробности расследования, но мне можно.

— Я понимаю, — Сергей отвёл взгляд, — вы вправе знать, вы обратились ко мне за помощью… но всё, что мог, я вам уже сказал. Нам удалось обнаружить место стоянки и следы крови на полотенце и ещё кое-каких вещах.

— И всё? Сергей, вы лукавите. Я по глазам вижу, есть ещё что-то. Да и результаты экспертизы уже должны быть готовы. Хотя бы чья кровь, известно?

— А зачем вам эти подробности? Ну, хорошо, кровь мужская… кровь, по всей видимости, парня.

— А следы? Вы собаку по следу пустили?

— Ого, вы рассуждаете, как заправский следователь, — усмехнулся Сергей.

— А я и есть следователь. Да, да, что вы так на меня смотрите? Ещё месяц назад я работала в Следственном комитете.

— Фьюить, — присвистнул опешивший от такой информации мужчина. — А почему уволились? Или уволили?

— Я сама ушла. Не хотела… не важно. Вы должны мне всё рассказать, что знаете по этому делу. Я хочу вам помочь в поисках. Тем более, что это теперь и моё дело тоже.

— Я не могу вас ввести в штат следственной бригады.

— Официально не можете. А не официально? Если вы отказываетесь от моего участия, то я проведу следствие самостоятельно. Как частный детектив… будем считать, что меня наняла Ковтань Анна Николаевна. Но тогда и вы не рассчитайте на то, что я буду делиться с вами тем, что узнаю.

— Ох! — засмеялся Сергей. — Надо подумать над вашим предложением.

— Зря смеётесь.

— Ну что вы, я серьёзен, как никогда. — Сергей подхватил ладошку девушки, просунул под свой локоть, прижал, так чтоб она не смогла выдернуть, и направился вдоль аллеи. — Надо признать, что вы меня огорошили. Значит, говорите, следователь… Следственного комитета. Мда. Ну что ж, я думаю, лишние мозги нам не помешают.

— Мои мозги ещё никто не называл лишними.

— Не обижайтесь.

— Некогда обижаться. Пора заняться поисками. Так что с собакой?

— К сожалению, прошёл сильный дождь, дорогу размыло, собака след не взяла. Но вот что интересно. Палатка и вещи в ней остались, продукты тоже, а ребята исчезли.

— Если бы они уходили сами, то вещи бы забрали, ну и палатку тоже. Значит, либо их оттуда вывезли, либо что-то заставило их экстренно покинуть это место.

— Если бы они покинули место сами, то уже бы пришли или вернулись туда за вещами. Да и кровь наталкивает на нехорошие мысли.

— Да. Получается, второй вариант более вероятный. А что следов протектора там не было?

— Если и были, то до дождя. Мы сами туда еле доехали. Забуксовали. С трудом выбрались. Почва там глинистая, грязищу развезло.

— Мне надо туда съездить.

— Одной?

— С вами.

— Аааа…

— Нет, ну правда. Завтра с утра вы сможете?

— Смогу, но только при одном условии.

— Каком?

— Раз уж мы в одной команде, то давайте перейдём «на ты». Всё-таки так легче общаться.

— Согласна.

— И ещё одно…

— Ещё? Ты же сказал — одно условие?

— Это так… приложение к условию.

— Ладно. Говори, чего тебе надобно, старче.

— Пойдём в кино.

Глава пятая

Хорошо топать по грязи в резиновых сапогах. Это когда они тебе по размеру. Но тридцать шестой пусть даже в двух парах шерстяных носков, болтаясь в пустоте тридцать девятого размера между носиком и пяткой взад-вперёд, только мешает движению.

— Вот же влипла я с этими сапогами. И ведь не снимешь. — Лена вцепилась в локоть своего спутника. Машину пришлось бросить метрах в пятистах, на всякий случай, а то вытаскивать будет некому.

— Уже пришли. Вот здесь палатка стояла. Вот остатки кострища. Не знаю, что ты здесь хотела увидеть. На фотографиях всё есть.

— Фотографии это одно… — Лена подошла к краю обрыва, посмотрела вдаль. — Красиво как. Ты как думаешь, вот эту натуральную красоту фотография может передать?

— Но ты же сюда не красотами приехала любоваться? А на фотографиях ещё красивее может получиться. Всё зависит от фотографа.

— Это правда. К тому же сейчас столько всяких редакторов, фильтров. Я в этом мало что понимаю, я и фотографироваться-то не люблю.

— А зря. Ты фотогенична.

— А вот и нет. И вообще, знаешь, я поняла, что когда на камеру что-то снимаю, особенно видео, то я мир не вижу. Во Франции сначала всё фотографировала и снимала на телефон, а потом вечером прихожу, смотрю на результат своих трудов и понимаю, что я не получила того удовольствия от созерцания, за которым туда ехала. Хорошо, что вовремя это поняла и перестала ерундой заниматься. Да и зачем мне эти фото? Я не специалист, а красивых картинок в интернете полно. Если захочется посмотреть, всегда можно найти.

— Странно. Современные девушки любят свои фото выкладывать в интернет. У них даже мода есть на разные позы и кривляния.

— Я смотрю, ты в теме.

— По работе приходится иногда лазить по соцсетям. Я и Наталью Ковтань поискал.

— И что?

— Нашёл, в «ВКонтакте». Но там мало интересного. Похоже, она редко туда заходила. Последний раз в середине августа. Друзей человек десять, фотографий и того меньше. Видимо, она, как и ты, фотографироваться не любила. Хотя красивая девушка.

— Да, красивая. Мне Анна Николаевна фото показывала. Очень красивая. На артистку похожа. Наталью Вавилову.

— Что-то я такую не знаю.

— Знаешь. Она в фильме «Москва слезам не верит» играла дочку главной героини. Просто она давно не снимается. Говорят, с ней что-то случилось, кажется, с лошади упала, повредила позвоночник. Лена опустила голову и посмотрела на размытый ливнем склон. — Скользко.

— Ты осторожней. Тут покруче будет, чем с лошади.

— Покруче. Слушай, а если предположить… — Лена, согнав к переносице брови, задумчиво посмотрела на Сергея. — Допустим, кто-то из них мог упасть, вот хотя бы с этой кручи. Мог?

— Гипотетически мог, конечно.

— Слушай, дай-ка мне ещё раз на фото глянуть.

— Они в машине остались.

— Там на фото… что-то меня там зацепило.

— Что именно?

— Что-то… что-то… не могу так сразу… надо посмотреть.

— Ну тогда пошли в машину. Ты тут всё осмотрела?

Назад резиновые сапоги тридцать девятого размера прочавкали гораздо быстрее.

— Вот. — Лена протянула Сергею фото. — Смотри. Ничего в глаза не бросается?

— Если ты конкретно что-то имеешь в виду…

— Да вот же, смотри, вещи…

— Ну да… вещи… разбросаны.

— Посмотри внимательно, они не просто разбросаны, они смяты.

— Ну смяты и что? Не тащить же им утюг в поход.

— Нет. Они смяты особым образом. Как будто их связывали. Это в глаза не бросается, но если присмотреться, то видно, что… вот… — Лена ткнула пальцем в снимок. — Вот… и вот. Видишь, характерные заломы.

Сергей внимательно смотрел на снимок и молчал.

— Блин. — Лена скинула с себя ветровку и затянула узел на одном из рукавов. Сунула узел спутнику в руку. — Держи за конец с этой стороны и тяни. А я с этой.

— Пожалей ветровку. Так мы её порвём.

— Тяни, говорю.

Под натяжением узел на рукаве затянулся, уменьшившись почти в два раза.

— Хватит. А теперь развяжи.

— Вот теперь это будет сделать нелегко.

Сергей вонзил сильные пальцы в сморщенную ткань, пытаясь растянуть витки узла в разные стороны. Порядком помучившись, он наконец сумел кое-как справиться и высвободить рукав.

— Ну что? Теперь видишь?

— Да. — Сергей снова посмотрел на фото. — Ты хочешь сказать, что эти вещи были связаны между собой.

— Да. Смотри, вот два конца платка и оба рукава свитера… Наверное, было ещё что-то. Что-то из одежды, которую они, развязав, надели. Вот. И окровавленное полотенце, тоже слегка смято, видимо, они его мочили, поэтому складки слабые.

— Ну ты глазастая! И что это значит?

— А то и значит. Кто-то из них, видимо, сорвался с обрыва. Самостоятельно вылезти не мог, пришлось связать из вещей верёвку. Только вот кто из них?

— Скорей всего, девушка.

— Почему ты думаешь, что девушка?

— Потому что парень девушку вытянуть может, а девушка парня вряд ли. Это физически невозможно, учитывая, что Наталья Ковтань — довольно субтильная особа.

— Не скажи. Известны случаи, когда в особо экстремальной ситуации у людей открывались невиданные доселе способности. Я читала об этом.

— Я тоже слышал, но в жизни с таким не сталкивался ни разу. Мало ли что написать можно.

— А я вот сталкивалась. Причём случай этот произошёл со мной. Давно это было, ещё в детстве. У нас на районе, где я жила, был долгострой… Ну знаешь, было такое словечко в советские времена… Это когда что-то начинали строить и не могли закончить лет двадцать. Вот и у нас построили полтора этажа, и всё… Может, деньги закончились, может, ещё чего, но так и стояли эти полтора этажа лет пять. Стройку огородили бетонным забором, метра два высотой, и собак пустили огромных, злющих… Ну, чтоб никто туда не заходил и ничего оттуда не упёр, ты же наших людей знаешь — надо не надо, но растащат то, что плохо лежит. Ну вот. Мне тогда лет десять было, я в детстве в основном с мальчишками дружила, и вот они меня подбили на эту стройку пойти, какой-то они там лаз нашли. Ну полезли мы, зачем — не знаю, шли, шли, а тут собака огромная выбегает, страшнючая, скалится, из чёрной пасти слюни бахромой свисают, как рявкнет она, меня чуть Кондратий не хватил. Что дальше было, смутно помню. В себя пришла, только когда оказалась по другую сторону забора. Как бежала, как его перелезла или перепрыгнула, не помнила, всё как в тумане было, но в нормальных условиях я бы его в жизни не преодолела. Мы после специально пробовали с пацанами… Ни фига. Ребята потом мне рассказали, как это было, удивлялись, как это я сумела по голому бетону взобраться и сигануть вниз.

— Да, но то, что с тобой произошло, это сиюминутный порыв, состояние аффекта. Тут другой случай. Перед тем как вытащить, надо было связать верёвку, и это ничего общего с порывом не имеет.

— Ну да, согласна. Но всё равно это был парень. Кровь ведь мужская, ты сам сказал. Там внизу камни, и он, скорее всего, поранился, да и пока летел, мог пострадать.

— Вот ты упрямая. Ну, допустим. А что дальше?

— Не знаю. Но если представить, что так всё и было, то… Как бы ты поступил?

— Залечил бы раны. Ну и назад бы пошёл. Какой уж тут отдых.

— Вот. Назад. Но почему же тогда они так нигде и не объявились? Времени уже достаточно прошло.

— Заблудились?

— Всё может быть, но вряд ли. Сюда же они дошли… Да и вещи бы не бросили…

— А может, всё не так было, вдруг на них напали? И кровь не случайна…

— Кто? С какой целью? Брать нечего, не выкуп же за них требовать, богатых родственников вроде как нет. Или есть?

— Нет, обычные студенты из обычных семей среднего класса.

— Если предположить, что парень сильно поранился, то в первую очередь они должны были в больницу отправиться. Надо запросить информацию по ближайшим больницам, узнать, не обращались ли к ним пострадавшие.

— Вообще-то в подобных случаях врачи обязаны вызывать милицию сами.

— Но если случай не криминальный, то могли и не заморачиваться. Знаешь что, а давай объедем близлежащую территорию сами. Вдруг повезёт.

— Я не против, только, если они до больницы добрались, почему тогда не позвонили домой, не дали о себе знать?

— Вот у них и спросишь. Поехали.

* * *

Бессилие — ужасная вещь. Бессилие от того, что не получается, что не можешь изменить в себе, в обстоятельствах, в ситуации, в других. Помогает ли это понять реальность? Себя в реальности? Признать бессилие или разочароваться?

— Почему вы не заявили в милицию?

— Так он сказал, что с обрыва упал, после чего потерял сознание. Мы решили, что несчастный случай. А когда пришёл в себя, стал чушь нести, про девушку какую-то. У него сотрясение мозга, такое бывает, — оправдывался врач.

— Удивительное равнодушие для человека, выбравшего своей профессией помощь людям. — Лена сверкнула зелёными глазами в сторону худощавого и на вид интеллигентного врача. — Проводите нас к нему.

Несмотря на выкрашенные в голубой цвет стены, всё в палате, где лежал Андрей Мишуков, было серым: и некогда белые занавески, и такое же когда-то белое бельё. Возможно, что это запыленный и засиженный мухами потолочный светильник загрязнял пробиваемый сквозь мутный плафон свет, который, в свою очередь, сливался с застиранным до дыр бельём и мутными разводами на мебели. А может, низкое пасмурное небо в давно немытых окнах накладывало свой отпечаток убогости, но жалкий вид помещения и всего, что в нём находилось, вызывал чувство брезгливости у любого входящего. Любого, кроме медперсонала больницы.

Лицо Андрея тоже было серым, щёки ввалились, лоб и подбородок в кровоподтёках, в области виска гематома.

— Здравствуйте, Андрей! Мы из милиции, расследуем дело об исчезновении Натальи Ковтань. Как вы себя чувствуете? Вы можете нам рассказать, что случилось?

Глава шестая

Осень в Новгородской области вступает в права задолго до своего официального календарного начала. Уже в августе большинство деревьев стараются избавиться от пожелтевшей листвы, обнажая размашистые ветки-кривули. Небо становится низким, а ночи холодными. Белые башенки церквей, упираясь золотыми крестами в свинцовые тучи, цепляют небо в попытке задержать хоть на пару дней редкое для этой местности тепло. Даже бабье лето не балует здешних жителей хорошей погодой. В лучшем случае пару раз выглянет сквозь облачный прищур солнышко, да ветер застынет где-нибудь в камышах, и установится ненадолго тихая сухая погода.

Но в этом году, неизвестно за какие заслуги, осень расщедрилась, подарив целых две недели нехарактерно тёплой погоды. Давно хотелось в поход, на Ильмень, поставить палатку, разжечь костёр, так чтобы вдвоём, чтоб никого больше, чтоб глаза в глаза, а губы в губы. А тут такой подарок. Долго думать не пришлось, собрались быстро, маршрут составили наспех. Рюкзаки за плечи и в путь. Так, как мечталось — потеряться географически. Во времени, в пространстве. Оказаться там, где давно хотелось побывать, пропахнуть костром, напиться разговорами, наслушаться легенд, соблазниться кладоискательством, надышаться лесостепью.

Вышли с утречка, солнце только-только встало, над землёй полосой растянулся туман. Идёшь, глотаешь тяжёлый от влажности воздух, как будто пешком по облакам. Лоб, нос, щёки — всё покрывается мелкими капельками, которые переливаются, словно хрусталики Сваровски. Красиво и приятно.

Часа три шли через лес. Потом привал: передохнули, немного поели и долго целовались, прижимаясь к разбухшей коре дерева. Так бы и целовались до ночи, если бы не муравей, пробравшийся сквозь штормовку и свитер.

Ближе к полудню вышли на озеро. Красота. Белые облака, купаясь в прохладе, нежно касаются водной глади поволокой туманной дымки. Кажется, время замерло, боясь вспугнуть, помешать нежным лобзаниям.

На луговом загривке поставили палатку, разложили вещи, обустроились и пошли к озеру.

— Красиво. Хоть картину пиши. Наташа набрала как можно больше воздуха в лёгкие. Захотелось вдохнуть этот сгусток чего-то непонятного так, чтобы он заполнил тебя, делая всё, что находится внутри: мысли, желания, мечты — неясными. Задержала и осторожно, глоточками выдохнула. Кортасар считал, что туман — это сгусток лет.

— Зачем рисовать, когда можно сфотографировать? Андрей вынул из кармана телефон и навёл на подругу. Становись вот здесь, над обрывом, классный кадр получится. Будет чем похвастаться в соцсетях интернета.

— В соцсетях… недовольно передразнила Наташа. В соцсетях люди себя показывают. Вот я какой красивый! А то, что сзади, это так, фон, который выгодно подчёркивает их якобы красоту. Не люблю соцсети. Ярмарка тщеславия.

— Мольберта у меня нет, да и рисовать я не умею, — пристыжено пробормотал Андрей, убирая телефон в карман.

— Увы, я тоже. Хотя всегда мечтала. Я только вижу мир, как художник, а передать его на полотне не умею. Обидно. Посмотри, как туман вуалью навис над перламутрово-серой водой. Как будто любуется на себя в отражении, не желая рассеиваться. Люблю туман. Даже в городе. В нём пейзажи выглядят абсурдными — бледные, холодно-серые очертания крыш домов, а верхушки деревьев словно плывут, совершенно несвязанные с землёй.

— Как красиво ты говоришь. Андрей перевёл взгляд с девушки на озеро, по-новому всматриваясь вдаль. Я так не умею.

Туман уползал медленно, как улитка из японского сада. Постепенно растворялись облака, обнажая солнце цвета старых книжных страниц. Вот оно — Ярило, ежедневное восхождение которого заводит пружину реального мира.

— Нет. Всё-таки упускать такой случай нельзя. Становись, становись. Я сделаю фото для себя.

Наташа подошла к обрыву и заглянула вниз. Из насыпи торчал кусок корневища. Уродливо изогнутый, он смотрелся необычайно живописно. Под ним уступ — небольшой островок земли, ступенькой выпирающий из вертикальной стены обрыва.

— Если уж делать снимок, то вот где. Глянь, какая коряга.

Андрей приблизился к обрыву. Да, снимок может получиться редкий, если стать на уступ и облокотиться на змеевидный изгиб корневища.

— Но тут крутой склон. Рискованно. Давай я сначала проверю.

Он сунул телефон в карман и, держась рукой за кустарник, спустил ногу. Резиновая подошва кеда заскользила по отвесному склону, утягивая тело вниз. Андрей дёрнулся, хватаясь свободной рукой за корневище. Успел, зацепился за самый кончик, потянул на себя.

— Осторожно, Андрей! — вскрикнула испуганно Наташа.

Осталось перекинуть ногу на уступ, но оголённая влажная древесина выскользнула из ладони, и парень стремительно покатился вниз. Он летел, разбивая в кровь лицо, на ходу пытаясь зацепиться пальцами за выступы, но вертикальный отвес не оставлял шансов. От каждого удара его подбрасывало. Телефон выскочил из кармана и полетел вниз. Ударившись о булыжник, плавно сполз с камня в воду, навсегда похоронив себя в ней.

Сквозь влетающий в уши песок пробивался отчаянный крик: «Андрей!». Собственное имя гулким и протяжным эхом, тянулось откуда-то из-под земли. Если бы скорость падения была хоть немного меньше, возможно всё бы обошлось, но ему не повезло — он слетел к самой кромке озера, на заваленную камнями насыпь, неудачно подвернув ногу. Внутри что-то хрустнуло, и он почувствовал пронзающую боль в правой ступне.

— Андрей! — неслось теперь уже с неба.

Он поднял голову, посмотрел наверх — перекошенное от ужаса лицо подруги напугало его. Хотел крикнуть «всё в порядке», но губы, облепленные смесью песка и крови, не слушались, шлёпали какую-то абракадабру. Он провёл по ним рукой, сплюнул кровавую слюну и, пытаясь крикнуть, прокряхтел:

— Всё в порядке.

— Ты встать можешь?

Андрей опёрся разбитыми ладонями о холодные камни и приподнялся на четвереньки, попробовал встать, но острая, прорезающая ступню боль не позволила выполнить задуманное. Дёрнулся ещё раз, но от боли чуть не потерял сознание.

— Нет.

— Что? Я не слышу.

— Я, кажется, ногу сломал, — зло крикнул вверх, высвобождая этим накопившуюся боль и досаду на себя.

— Ногу? — Наташа присела и испуганно вытаращила глаза.

Наталья Ковтань была девушкой не из робкого десятка, и хотя в такой переплёт попала впервые, панике не поддалась. Вытащить взрослого парня из пропасти — дело непростое. Она огляделась в поисках чего-нибудь подходящего.

Нужно что-то такое, за что он мог бы схватиться, а она потянуть. Палка? Нет. Такой длины палку не найдёшь, нужна верёвка. Но откуда? Верёвку они не догадались взять с собой. А может?..

— Андрей, ты главное не волнуйся. Я тебя вытащу. Подожди, — крикнула вниз, встала и направилась к палатке.

Из вывернутых рюкзаков посыпались вещи. Ничего подходящего. Даже обычного ремня для брюк.

Небо как-то сразу заволокло тучами, стало холодно и неуютно. В октябре день короткий, а сумерки подступают быстро, ещё немного и совсем стемнеет. Надо поторапливаться.

— Держи! — Наталья отпустила один конец самодельной верёвки, но он завис, не долетев до Андрея несколько метров. Совсем немного, но подходящих вещей в палатке больше не осталось, она даже курточку с себя сняла и теперь дрожала, обдуваемая ветром в одной футболке.

Бесполезно! Даже если Андрей и дотянется, если схватится за верёвку, она всё равно не сможет его вытащить. Не хватит сил.

Хотелось расплакаться. Наташа прикусила губу.

Чёртова коряга! Зачем только она ей на глаза попалась. Вырубить бы её! Вырубить…

Наташа сжала зубами конец верёвки и, держась обеими руками за кустарник, опустила одну ногу вниз. Осторожно нащупала твёрдую плоскость уступа, опустила вторую ногу. Поочередно перебирая руками береговую растительность, продвинулась к корневищу, вынула изо рта конец верёвки, обвила ею волнообразную загогулину, со всей силы затянула, посмотрела вниз. Второй конец верёвки теперь свисал ниже.

— Попробуй дотянуться.

Андрей посмотрел вверх, попытался стать на колено левой ноги, потянулся и почти поймал конец.

— Давай ещё раз. Только не торопись.

Вторая попытка оказалась удачной. Андрей, уцепившись за верёвку, потянулся и привстал. Наташа крепко держала второй конец со стороны узла, завязанного на корневище. То, что их чуть не погубило, теперь им помогало. Андрей был спортсменом, а по канату лазил, как обезьяна. До корневища, несмотря на боль в ноге, он добрался за минуту. Сильные мускулистые руки вытянули тело. Потом, оттолкнувшись одной ногой от твёрдой поверхности уступа и упираясь руками в край обрыва, подтянулся, перекинул тело и пополз. Добравшись до палатки, рухнул на расстеленный спальник лицом вниз и застонал. Не от боли, от изнеможения.

Наташа, дрожа от холода, вцепившись в узел зубами, пыталась отвязать, в первую очередь, полотенце. Узел, затянутый под весом Андрея, не поддавался, срывался, сдирая с зубов эмаль, взамен оставляя во рту ворсинки ткани. Только когда узел развязался, девушка, прижимая полотенце к лицу, расплакалась.

Глава седьмая

Жизнь, как поезд, который мчится, обгоняя время, чтобы однажды остановиться на конечной для тебя станции. С учтивыми попутчиками ехать приятно, такие и место тебе уступят, и с чемоданом помогут. Да это просто счастье, если попутчик оказался с добрым сердцем и вкусными пирожками. Но ведь есть и другие. И как бы ты не отгораживался от таких книжкой, как бы ни отворачивался в окно, а ведь брякнут свой скарб тебе на ноги, опрокинут на тебя весь свой словарный запас, утомят ненужной суетой, обязательно примутся учить, как надо чай пить, да так, что не промолчишь. А всё потому, что жизнь, как поезд, а мы в ней, как в купе.

Для работы следователю Славину нужна была тишина. Требовалось обдумать всю ту информацию, которую удалось получить. А всё благодаря Елене, надо это признать. Картину происшествия на озере она обрисовала почти безошибочно. Время, конечно, упущено, девушка так и не объявилась, и, возможно, её уже нет в живых…

Разтрезвонившийся телефон прервал раздумья.

— Сергей Николаевич, тут мужик пришёл по объявлению о розыске девушки, что вы ищете. Впустить?

— Ага. Давай его сюда.

Через минуту квадратная фигура в телогрейке и кирзовых сапогах показалась в дверном проёме. Бородатый мужчина, комкая в руках шапку, неуверенно переминался с ноги на ногу, не решаясь переступить порог. Славин внимательно разглядывал колоритного мужика, не поторапливая его, а давая возможность осмотреться и добровольно войти в кабинет.

— Здоровеньки, начальник, — наконец решился выговорить посетитель, — я тут это…

— Да вы проходите, присаживайтесь. Верхнюю одежду можно снять, у нас уже затопили.

— Не, я это… Мужчина огляделся, хотел было сесть на табурет у двери, но Славин указал на стул напротив себя.

— Садитесь вот сюда. А вешалка в углу.

— Да не… Я так. — Мужчина согнулся, как будто в поклоне, на секунду застыл в Г-образной позе и медленно опустился на самый краешек стула. — Меня Петрович к вам послал.

— Петрович? Это кто?

— Дык участковый наш. Я как листок ентот увидел, так сразу к Петровичу, значит, и пошёл.

— Какой листок?

— Ну ентот, с девицей. Которую ищут. А уж он меня к вам и отправил, грит, не могу сам, спину прихватило, а ты ехай в отделение. Я вот на Люське и приехал.

— На какой Люське?

— Дык на кобыле. Да. Старая она ужо у меня, еле ноги волочит, но ерепеница, как баба моя, молодуху из себя корчит, — мужик прыснул в зажатую в кулаке шапку, — послужит ещё.

— Подождите. Я что-то не совсем вас понимаю. Давайте сначала, как ваше имя?

— Прохор — я.

— Прохор… А как отчество?

— По батюшке Никодимыч, значит.

— А фамилия?

— Добрянин.

— Замечательно. Правильно ли я понял, Прохор Никодимович, что вы узнали девушку на фото в объявлении.

— Узнал, да.

— Очень хорошо. Тогда расскажите подробно: где, когда и при каких обстоятельствах вы с ней виделись.

— Дык, когда это было-то… — Мужик потёр скомканной шапкой лоб. — А… В четвёрг, значит. Выехал я спозаранку, до города-то путь неблизкий, бидоны с молоком в телегу загрузил, Люську напоил и в путь отправился. Полпути проехал, а тут откуда ни возьмись девка на дороге рукой машет. Подвези, грит, дедушка, а то ноги уже не идут. Ну мне жалко што ли, с попутчиком-то всё веселее. Садись, грю ей, ежли по пути нам. Едем, значит, я впереди, она позади. Я ей рассказываю то да сё, а она всё молчит. Спрашиваю её, куда путь держишь, в Новгород — грит. Тут не пойми с чего Люська моя захромавши малость, я пошёл посмотреть, что там с ней, слез, ногу Люьськину осмотрел, назад прихожу, а девки уже нет.

— Это в каком месте было?

— Дык ужо почти до Новгорода доехамши. Ужо домишки недалече видны стали.

— Место это сможете показать?

— Ну, приблизительно смогу, наверное. Даже не приблизительно, а точно укажу.

Славин достал мобильный телефон и набрал номер Рязанцевой:

— Лена, собирайся, я сейчас подъеду. Есть свидетель, который подвозил Ковтань. Надо на место выехать.

Повернулся к посетителю:

— Ну что, поедем, покажете, в каком месте девушка исчезла.

— Где девка соскочила, покажу, только кафтан я не вёз. Я молоко вожу.

— Какой кафтан?

— Вы сказали, что я кафтан подвозил.

— Я не говорил.

— Ну как жеж… Вы сказали сейчас в ентот… в телефон свой… про кафтан.

Сергей прокрутил в голове сказанную в телефон фразу:

— А-а-а, не кафтан, а Ковтань. Это фамилия такая, той девушки.

— Надо же какая фамилия бывает. А вот у меня товарищ был с фамилией Портянко. Так я про него так всем и говорил — мой друг Портянка… — разглагольствовал Прохор, шествуя тяжёлой поступью по коридору отделения. — А он обижался. Стыдился своей фамилии очень, до такой степени стыдился, что когда женился, взял фамилию жены. В наше время о том, чтобы фамилию жены взять, и в мыслях ни у кого не было. А он взял, вот дурак. Я ему так и сказал: дурак ты, Матвей, едрён-батон.

— Ну это он зря, конечно, но право имеет. И какая же у него после женитьбы фамилия стала?

— Чуб!

* * *

То ли мокрый воздух, то ли мелкий дождь, про который хочется сказать, что он висит, стоит, но никак не идёт. В такую погоду ехать в машине приятней, но сесть в прогретый «Форд» Лена отказалась.

— Я на Люське.

— На Люське? Ты серьёзно?

— Ещё как серьёзно. Всегда мечтала на телеге покататься. Когда ещё такой случай представится. Помню, в детстве у нас на телеге ездил дядя Гриша, он останавливался возле дома и кричал: «Тряпки!». Все несли ему старые вещи и скидывали в телегу, а он взамен давал крышки.

— Какие крышки?

— Ну такие, чтобы закатки делать. Чтобы огурцы с помидорами мариновать в банках.

Сергей непонимающе уставился на Лену.

— Да не смотри ты так на меня. Всё у меня с головой в порядке. Просто дядя Гриша по просьбе мальчишек катал их на телеге, а я маленькая была, стеснялась попроситься, а хотелось мне, знаешь как? А когда выросла, дядя Гриша уже не ездил. Вот так и осталась моя мечта нереализованной.

— А по-моему, ты так и не выросла, — улыбнулся Сергей. — Ладно, тогда я тоже на телеге. Но это долго будет, учти, а погодка-то не очень.

— Глупости. Замечательная погодка, я такую люблю, для кожи влажность полезна.

Лена подошла к лошади и протянула руку, чтобы её погладить, но строптивая кобыла фыркнула, ощеря частокол жёлто-серых зубов, утопающих в рыхлой ткани дёсен.

— Ой! — Лена дёрнулась в сторону от лошади.

— Ага? — рассмеялся Сергей, обхватив девушку руками. — Может, всё-таки на машине?

— Нет. На Люське!

— Ну и правильно, — пробасил довольный Прохор. — Садитесь. Люська хоть и строптивая, да под кнутом смирная и послушная, домчит, как ентот… ну как его… Шумахер.

Прохор ухватил поводья: «Ну милая…». «Шумахер» дёрнулся и поковылял, перебирая костлявыми ходулями. Повозку, а вместе с ней и пассажиров, на ухабах подкидывало, мотало в разные стороны, но было в этом странном для современного человека путешествии что-то такое, чего ни Рязанцева, ни Славин объяснить словами не могли. Но что-то было. Тёплое, нежное, уютное и даже романтическое, что-то из прошлого, из детства. И даже бодрящая морось не нарушала этого ощущения. Хотелось просто ехать, молчать, прижиматься плечом друг к дружке, смотреть в даль, рассматривать медленно плывущую по краям дороги растительность и ни о чём больше не думать.

— Если кто-нибудь узнает, что я выезжал на место преступления на телеге, засмеют, — неожиданно прервал молчание Славин и весело рассмеялся.

— Скажите, Прохор Никодимович, а девушка вам ничего не рассказывала? Вы не поинтересовались: откуда она, что с ней случилось, куда путь держит?

— Спросил, а как жеж. Только она всё молчком больше. Сказала, что с Ильмени, что до станции ближайшей ей добраться надо, и всё.

— А ничего необычного вы не заметили? — продолжала допытываться Лена.

Прохор, не поворачивая головы, пожал плечами.

— А чего там необычного? Девка как девка. Рюкзак за плечами. Хотя… Мне показамши, что тревожилась она?

— Тревожилась? Это как?

— Оглядывалась всё время. Как будто гнался за ней ктось.

— А как вы это заметили, вы же спиной к ней сидели?

— Так не всё время жеж… Я её молоком напоил. Смотрю, девка-то совсем исхудавшая, налил ей в кружку из бидона молока, она с жадность выпила, видимо голодная. Пьёт, а сама всё по сторонам зыркает.

— А вы откуда выезжали?

— Дык из Панковки. Минут сорок ехал до того, как её на дороге увидел. Она, как будто из-под земли выросла. С обочины, что ли, вылезла? А вот где спрыгнула, точно не знаю. Говорю же, худющая, весу никакого, даже не почувствовал. Еду, что-то бурчу, думал — слушает, только и заметил, опосля того, как Люська захромавши, повернулся — а нет её, и след ейный ужо простыл.

— А куда же вы нас везёте, если места не знаете?

— Дык приблизительно могу показать, она же на станцию шла, а дорога здесь одна.

— А знаете что… Везите-ка нас на станцию эту.

— Агась, — Прохор взмахнул поводьями, и Люська понеслась быстрее черепахи.

* * *

— Спасибо вам, — Лена спрыгнула с повозки, как только впереди показались белые стены здания автостанции. — Дальше мы сами дойдём.

Привокзальная площадь удивила Рязанцеву чистотой, тишиной и отсутствием автобусов.

— Странно, а где же автобусы и пассажиры?

— С другой стороны.

У входа в здание с табличкой «КАССЫ» на покрытом газетой «Комсомольская правда» ящике, словно на троне, восседала сухая старушка в тёплой вязаной кофте и белом накрахмаленном платочке. Ноги женщины утепляли ярко-жёлтые шерстяные носки, которые выныривали из обрезанных до формы калош некогда модных сапог «дутиков». Рядом с женщиной на земле, всё на той же «Комсомольской правде», были разложены пучки каких-то трав и кисточки тёмно-синих ягод. В эмалированном ведре огоньками горели мелкие головки «октябринок». Ромашковидные фиолетовые соцветия хризантем удивительным образом сочетались с ярко-жёлтыми носками старушки. «На контрасте», — подумала Рязанцева, любуясь пестротой красок.

— Здравствуйте! — Лена подошла к женщине, присела у ведра и втянула терпкий аромат хризантем.

— Берите, девушка, это последние в этом году, — старушка покосилась на Славина.

— Берём все, — Сергей вынул портмоне и, не спрашивая о цене, протянул женщине купюру. — Этого хватит?

— Ой, милок, хватит, канеша. А у меня и сдачи-то нет. Сегодня что-то никто ничего не купил ещё.

— Не надо сдачи.

— А давайте я вам на сдачу зверобойчику заверну и черноплодки.

— Не надо.

— Как же. Зверобойчик он хоть и ядовит, но от всякой хвори помогает.

— Да мы вроде здоровы.

— Ну так сегодня здоровы, а завтра не ровен час…

— Не надо.

— Тогда черноплодку заверну, вот тут у меня пакетик есть.

Женщина полезла в чёрную кожаную видавшую виды сумку, покопошилась и извлекла из неё шарик скомканных «многоразовых» полиэтиленовых пакетов.

— Вы не думайте, они все выстираны и просушены.

— Не надо, бабушка. — Славин выудил цветы из ведра и тряхнул мокрую охапку, разбрасывая фонтан брызг.

— Брезгуете? — обиженно пробурчала старушка.

— А я люблю черноплодку. Заверните. — Лена выбрала несколько кисточек и протянула старушке. Та с благодарностью посмотрела на девушку и улыбнулась.

— И правильно. В ней витаминов, знаешь, сколько?

— Знаю. А вы здесь каждый день торгуете?

— Кажын, ага. А чё мне дома делать? Телевизер сгорел, собака. Скушно мне одной-то. А тут хоть на людей погляжу, а с кем и словом перекинусь. Вот, как с вами.

Лена вынула из кармана лист с распечатанным фото Натальи Ковтань.

— А вот эту девушку не видели случайно?

Старушка взяла в руки листок, прищурилась, поднесла его поближе к глазам, отодвинула.

— А как же, видела, — снова приблизила, — точно она. Я без очков-то плохо вижу, но эту хорошо помню. Она ведь у меня харчевала.

— Харчевала? Вы уверены?

— Ну что ты, милая, неужель я врать стану. Эта девушка, красивая, с рюкзачком за плечами, она на автобус опоздала. Совсем чуть-чуть не успела. Расстроилась очень. Я только уходить засобиралась. Моросить начало. Да и время к обеду близилось, автобусы разъехались, народу никого. Тут она, расстроенная такая, из вокзала вышла, на пенёк вот тама села, руками голову обхватила и чуть не плачет. Жалко мне её стало. Подошла к ней, спрашиваю: «Что случилось, красавица?». Она мне в ответ: «А нет ли у вас, бабушка, мобильного телефона?». Я ей: «Откудова у меня штука такая?». «А нельзя ли у вас зарядить?», — спрашивает, — «а то у меня разрядился». А мне что ж, розетки жаль? Привела её домой, она проводочек в розетку всунула, а я её есть позвала, вижу, девка-то голодная, уставшая, волосёнки под дождём намокли, так ведь и простудиться недолго. Поела она и в комнату пошла, а я посуду, значит, мою. Вдруг слышу вскрик. Заглянула в комнату, а девонька в окно сквозь шторку испуганно смотрит, как будто что-то страшное там увидела, руку вот так в рот засунула. — Старушка посмотрела на свою сморщенную ладонь, сжала её в кулак и всунула в рот, прикусив костяшки пальцев зубами.

— И что она там увидела?

— Не сказала. Только сразу засобиралась. Пора, говорит, мне. Спасибо, что покормили… и в двери. Я только и успела, что платочек ей на голову повязать, чтоб не простыла девка, на ветру-то с мокрой головой. Убежала она, а телефон забыла. Я-то сразу не глянула, а вечером слышу, что-то дребезжит, смотрю, а это телефон дёргается. Думала, вспомнит девонька, вернётся, ан нет, так и не вернулась. А вы чего спрашиваете? Или случилось что?

— Мы из милиции. Разыскиваем эту девушку, пропала она.

— Да что вы?! — ахнула старушка, прижимая к груди скрещенные руки.

— Вас как зовут? — Славин положил букет на согнутую в локте левую руку, другой вынул из нагрудного кармана удостоверение.

— Так Степанидой Фёдоровной.

— Степанида Фёдоровна, я майор милиции, моя фамилия Славин, вот удостоверение, а это следователь Рязанцева. Нам необходимо будет изъять у вас телефон пропавшей девушки и записать всё, что вы нам сейчас рассказали. Давайте пройдём к вам домой.

— Конечно, конечно, — засуетилась женщина, сворачивая в газету пучки зверобоя и остатки черноплодной рябины.

— Держи, — Славин сгрёб в охапку букет хризантем и вручил его Лене.

* * *

Старость неизбежна. Хотим мы это или не хотим, но, по привычке, пока ещё есть время, мечтаем, мечтаем о том, как её заполнить эту старость. Конечно, хочется, чтобы она была не так больна, а полна лишь чудесными воспоминаниями в уютном кресле. Воспоминаниями событий, насыщавших нашу жизнь: приятных, страстных, отчаянных, захватывающих, задушевных. Хорошо, что память избирательна и оставляет в своей сокровищнице только хорошее, избавляя от неприятных и болезненных воспоминаний наше сердце.

Лена протянула телефон.

— Вот. Это пока всё, что нам удалось найти. Посмотрите, это Наташин?

То, что телефон принадлежит Натальи Ковтань, уже было установлено, но формально требовалось подтверждение заявителя.

— Да. Её. А где вы его нашли? Где Наташа? Что с ней?

— Анна Николаевна, мы пока нашли только телефон, она забыла его у одной женщины.

— Какой женщины?

— Случайной знакомой. Она зашла, чтобы его зарядить и там забыла.

— Господи! — Женщина схватилась за сердце.

— Вы не волнуйтесь, пойдёмте на кухню, вам надо попить воды, и я вам там всё расскажу.

В небольшой уютной кухоньке с красными в белый горох шторками и такими же красными в горошек чашками на столе, хотелось пить горячий чай со сдобными булочками и мило беседовать хоть о погоде, хоть о кошечках и собачках, но только не о последних событиях.

— Во всяком случае, найденный телефон объясняет, почему она вам до сих пор не позвонила. Сначала телефон разрядился, а потом она его забыла.

— Как же так?

— Она спешила. Скорей всего торопилась домой, — пыталась успокоить соседку Лена, не веря собственным словам — слишком много прошло времени. У неё самой были вопросы, ответы на которые могли бы хоть как-то объяснить странное поведение Натальи Ковтань. Для этого она и пришла. — Анна Николаевна, мне надо задать вам несколько вопросов. Скажите, насколько Наташа была откровенна с вами?

Женщина вздохнула, пожала плечами и отвела глаза к окну. Лена выжидательно молчала.

— Как вам сказать? Когда Лида с Павликом в Алжир уехали, ей 15 лет было. В этом возрасте и с родителями-то мало чем делятся, а уж с бабушкой… но мы с ней мирно жили… живём… иногда по душам разговаривали, но нечасто. Вот Андрея она привела со мной знакомить, потом спросила — ну как он тебе, бабушка? Вроде, как благословения спрашивала, но за советом там каким-нибудь… нет… не обращалась.

— А в последнее время вы ничего не замечали? Ничего странного в поведении? Может она жаловалась на кого-нибудь?

— Она вообще никогда ни на что и ни на кого не жаловалась. Но… вот я сейчас подумала… и правда, в последнее время она какая-то задумчивая, что ли, была. Как-то зашла в её комнату, это уже перед самым их походом было, а она у окна стоит, а на самой лица нет. Я спросила — что случилось? А она улыбнулась только. Ничего, говорит, так, почудилось.

— Анна Николаевна, мы ведём поиски вашей внучки. Специальные бригады милиции и волонтёры прочёсывают окрестности. То, что пока ничего не нашли, вселяет надежду, что Наташа жива и, может быть, где-то, по какой-то не ясной нам пока причине скрывается. Мы подозреваем, что она от кого-то убегала, но пока не знаем от кого. Возможно, она скоро даст о себе знать. Если так случится, сообщите нам сразу, даже если она попросит вас молчать. Хорошо?

— Хорошо.

Глава восьмая

Как там в песне поётся — «у природы нет плохой погоды»? Это кто придумал? Сумасшедший оптимист? Лучше б уж лило как из ведра, чем это «непоймичего». Вроде бы открыть зонт нет причины, но отчего-то вымокаешь весь от темечка до подошвы ботинок. Сырость везде: на земле, в небе, в воздухе, на лице, за пазухой, в душе. Сыро и вязко. Славин поёжился.

Тело, некрасиво распластанное, вляпавшееся в грязь, как в глину, словно желало оставить свой отпечаток на этой земле вот таким модным способом, как оставляют «звёзды» шоу-бизнеса след руки в застывающей гипсовой каше. Девушка лежала ничком, уткнувшись лицом в грязно-серую муть земли. Длинные светлые волосы, точно такие, как у Натальи Ковтань, почти не оставляли сомнений — это она. Догадку также подтверждал белый платочек на шее, подаренный сердобольной продавщицей хризантем.

— Что там? — Вопрос предназначался судмедэксперту, но сухопарый, выбритый налысо мужчина как будто не слышал следователя. Тонкие руки в синих латексных перчатках летали над телом погибшей со скоростью пианиста, выбивающего этюды Паганини. Мужчина ещё минуты две «поколдовал» над телом, пружинисто поднялся с присядки, разогнулся в двухметрового жердяя и, не глядя на Славина, холодно произнёс:

— Обычная картина. Зарезали. Мастерски, кстати. Чувствуется матёрая рука. Всадили нож по самую рукоять. Причём точное попадание в воротную вену.

— Что ещё за воротная вена?

Сосуд такой, толщиной в палец. Если его повредить, то вся кровь в брюшину уйдёт. Смерть наступает очень быстро от кровопотери. По следам можно предположить, что жертва пыталась убежать от нападавшего, но он её нагнал, сзади схватил, прижал к себе и ножом ударил спереди в область печени, во всяком случае, характер раны на это указывает. Следов изнасилования, на первый взгляд, нет. Если насилуют, то не одевают, так бросают, а у этой всё с одеждой вроде в порядке. Но то, что девушка сопротивлялась, могу сказать точно — под ногтями частички кожи. У меня всё. Больше пока сказать не могу. Остальное покажет экспертиза.

— Ясно. — Славин достал телефон, сделал пару снимков, отошёл в сторонку и набрал номер Рязанцевой. — Лена, мы нашли её. В лесополосе недалеко от Мячино озера.

— Мёртвая? — на всякий случай уточнила Рязанцева, хотя ответ уже знала.

— Да. Зарезали. Снимки сейчас вышлю.

Славин переслал фото и спрятал телефон в карман, но через секунду аппарат завибрировал.

— А почему снимки только со спины? Вы её переворачивали?

— Нет ещё, пока эксперт работает. А что, у тебя есть сомнения?

— Не знаю… Но всё-таки… Хорошо бы лицо глянуть.

У неё на шее платок, тот самый, видимо, сполз с головы во время драки.

И всё же переверните и сфотографируйте, — отдавала указания Рязанцева.

— Слушаюсь, товарищ командир, — усмехнулся в трубку Славин.

— Серёж, извини, я, конечно, раскомандовалась, но мне этот чёртов розыскной зуд не даёт спокойно жить. Мне бы самой всё там осмотреть, но ты же не разрешишь.

— Не разрешу. На каком основании… И как я объясню…

— Ладно, не оправдывайся. Но всё равно поищите там. Лучше с собаками. Должен быть рюкзак. Должен. Она с ним уходила. Возможно, нападавший сорвал его, или она сама скинула, чтоб легче было убегать.

— А если нападавший забрал его? Зачем-то же он на неё напал. Изнасилование эксперт отрицает. Может, ограбить хотел?

— Ограбить? Что там брать в этом рюкзаке?

— Так, может, он не знал, что там ничего нет.

— Сомнительно. Вы поищите.

— Хорошо, — Славин заулыбался. — Поищем, не волнуйся. Переверните тело, — скомандовал, отключая телефон.

— Сейчас, — жердяй, прихватив одной рукой плечо, а другой бедро девушки, аккуратно повернул. Прилипшие комья грязи покрывали лицо отвратительной маской, сквозь которую рассмотреть черты не представлялось возможным. Славин сфотографировал, отправил полученный снимок Рязанцевой и через секунду вновь набрал её номер.

— Перед кем это ты там отчитываешься? — покосился на телефон судмедэксперт Зайцев.

— Алло, — ответили в телефоне. Славин нажал отбой.

— Нашли! — Раздвигая кусты, к следователю почти бежал белобрысый оперативник. Его рука сжимала мокрый, «хоть выжимай», рюкзак. — Нашли на берегу, в воде.

— Давай я посмотрю.

Судмедэксперт подхватил бесформенный мешок, растянул верёвки и, словно фокусник из шляпы, стал вынимать из него содержимое. Карта, размокшая упаковка одноразовых носовых платков, картонная книжка в клеенчатой обложке…

— Вот! Студенческий! — Зайцев раскрыл документ. — Чёрт, размыло… Сейчас. — Вынул из кармана увеличительное стекло, поднёс. — Ков… Кова… тань… Ковтань… Наталья… П… Пе… Петровна, что ли… А нет, Павловна. Точно — Павловна.

* * *

У кого-то она читала. Кажется, у Хэма есть описание того, как нужно вести себя раненым на поле после битвы в ожидании, когда к ним на помощь придут санитары. Повернуться лицом к земле и не шевелиться. Почему? Из-за стервятников, которые слетаются на запах крови. Они начинают у живых ещё людей выклёвывать глаза, добираясь до мозга. Не отмахнуться. Главное тут — не шевелиться, притвориться мёртвым. Так делают и некоторые животные. У них такой инстинкт самосохранения. Глядя на снимки, можно было подумать, что Наталья Ковтань знала об этом, потому и лежала, спрятав лицо в землю, в надежде на спасение.

Лена чувствовала, как холодеют её руки. И не потому, что в морге температура не бывает выше двух градусов, а потому что рядом с ней стояла женщина, которая почти умерла. Она держала её руку и чувствовала, как слабеет и холодеет сухая ладонь старушки. Больше всего Лена боялась, что вот сейчас вывезут каталку, откинут простынь, и у Анны Николаевны не выдержит сердце. Зря, зря её привезли, хватило бы и Андрея, но тогда опознание можно было бы поставить под сомнение. Ведь Андрей, несмотря на увечья, первый и пока единственный в списке подозреваемых.

Секунды растянулись в вечность. Откуда-то издалека, будто из потустороннего мира, мира мёртвых, не живых, неслось глухое побрякивание. Это был звук движения приближающейся смерти, звук обречённости и…

Металлические двери с мутно-молочными, словно пластиковыми, стёклами распахнулись, и на площадку, подталкиваемая судмедэкспертом Зайцевым, въехала каталка.

— Готовы? — холодно и дежурно бросил «жердяй» и подхватил край простыни.

Лена почувствовала, как рука, которую она крепко сжимала, дёрнулась и обмякла. Женщина откинулась на стену и, вытирая спиной зелёную побелку, медленно сползла на пол.

— Нашатырь, — громко скомандовала Рязанцева, хватая соседку под мышки.

Удержать, а тем более поднять женщину оказалось непросто, и Славин поспешил на помощь. Зайцев устало вздохнул и отправился назад за стеклянные двери. В суматохе, казалось, все забыли про тело.

— Кто это? — послышался сдавленный голос Андрея Мишукова. Он единственный не обратил никакого внимания на потерявшую сознание бабушку Наташи.

Славин и Рязанцева одновременно повернули в его сторону головы. Побелевший парень, приподняв край простыни, удивлённо смотрел на тело девушки. Следователи, как по команде, оставив несчастную старушку, поднялись с колен и подошли к каталке.

Синюшно-белое худенькое тело казалось хрустальным, на тонкой коже в выемке под плечевым суставом — татуировка в виде скорпиона. Но главное было не это. Девушка, лежащая на каталке, совершенно точно не была Натальей Ковтань. Всё, что хоть как-то могло напоминать пропавшую без вести, были разметавшиеся по холодному металлу каталки длинные русые волосы.

Глава девятая

Откуда взялся этот страх? Тяжёлый, панический. Приступ начинается каждый раз, когда напротив в автобусе сидит мужчина. Тёмный, бородатый. Следить за ним неловко. Стараешься отвести глаза, занять по привычке себя рассматриванием проносящегося за окном мира, но взгляд настырно возвращается. И ты искоса наблюдаешь, боясь пропустить любое его движение.

Преследование. Звучит, как аннотация к второсортному американскому боевику. Вызывает интерес у любителей острых ощущений. Сразу представляется погоня. Автомобили с оглушающим рёвом. Стрельба. Машины переворачиваются, летят в пропасть. Пих-пах, преступник пойман, на лице ни единой царапины.

Наташа терпеть не могла боевики, но они очень нравились Андрею. Ей было трудно понять, что в этих фейерверках скоростей, скрежете металла и целлулоидных красавчиках — супергероях может привлекать пытливый ум.

Что делать, если ваши интересы не совпадают? Если тебе нравятся мелодрамы, детективы и желательно с какой-нибудь психологической закорючкой. И чем закрученней, тем лучше. А ему — это кажется скучным. Обычно люди с похожими интересами и предпочтениями симпатизируют друг другу. Похожесть, она ведь, по сути, укрепляет взаимоотношения. А что делать, если в отношениях оказывается, что вы не совсем совпадаете в предпочтениях?

На несколько минут ей удалось отвлечься и потерять бдительность. Бородатый мужчина исчез. Значит, не он. Показалось? Или у неё развивается мания преследования? Она знала, откуда этот страх и подозрительность.

В тот раз она пошла в кино одна, ничего не сказав Андрею. Боялась, что обидится, не поймёт. Как объяснить ему, что только одна, без него, она может насладиться этим фильмом. Скучающий спутник — отвлекает внимание, мешает сосредоточиться и раздражает. В результате никакого удовольствия от просмотра ни он, ни она не получали. Ведь сколько раз так было. А тут — сложный психологический детектив. Два часа пролетели на одном дыхании. Она с трудом поспевала за главным героем. Скорость движения его мысли была космической, и ей никак не удавалось следовать за ней. На анализ времени не оставалось совсем. Выходя из кинозала, она решила, что ей необходимо всё осмыслить, пройти этот аналитический путь самой и самой прийти к результату. А для этого нужно уединение. Заскочила в кафе. Тёмная мебель, мягкая музыка и аромат кофе располагают к раздумьям. Вот тогда-то, в сумеречном освещении кафе, она и увидела эти глаза. Почти чёрные, безжалостные, беспощадные. Взгляд был настойчивым, напряжённым. Ей стало не по себе. О том, чтобы обдумать фильм, и речи быть не могло. Она быстро расплатилась и вышла из кафе.

Свежее дуновение ветерка смыло липучий взгляд с её сознания, и она ланью вскочила на подножку автобуса. В полупустом салоне мест хоть отбавляй. Наталья выбрала одиночное у окна, села, прижала голову к окну, прикрыла глаза и попробовала погрузиться в загадочную историю детектива.

Мелкая вибрация мешала сосредоточиться. Она оторвала голову от стекла и открыла глаза. Рядом с её креслом стоял мужчина. Его лица видно не было, но каким-то шестым чувством она поняла, что это тот самый человек с чёрными глазами. В полупустом автобусе мест хоть отбавляй, но он стоял рядом, держась одной рукой за перекладину впереди неё, другой позади за спиной, тем самым перегораживая путь к выходу. До городка ехать ещё долго, потом идти по тёмной пустой аллее минуты три. Лучше выйти. Вернуться в общежитие к Андрею, а домой — завтра поутру. Наташа вскочила с кресла, но мускулистая рука на поручне даже не дрогнула.

— Пропустите! — резко произнесла девушка, и подняла глаза на парня.

Застывшая ухмылка пряталась в чёрной окладистой бороде, выражая то ли насмешку, то ли издёвку. Это были те самые глаза, которые она видела в кафе. Совершенно точно, ей не могло показаться. Его лицо было совсем близко от неё, и Наташа почувствовала отвратительный запах сдобренного чесноком пива. Она брезгливо поморщилась, задерживая дыхание.

— Мне плохо. Дайте пройти!

Ещё секунд десять парень, не меняя выражения лица, тупо смотрел на неё. И, когда Наташа уже готова была толкнуть его, медленно оторвал руку от перекладины, выпуская мышку из клетки. Девушка направилась к средней двери, боковым зрением наблюдая за мужчиной, который медленно прошагал в конец автобуса. Как только двери открылись, Наташа соскочила со ступеньки и посмотрела на заднюю дверь. Когда оттуда на свет показались обтянутые чёрными джинсами коленки, Наташа запрыгнула назад в автобус, лишь на мгновение опередив захлопнувшиеся створки дверей.

В следующий раз он подкараулил её возле института. Вёл себя нагло. Схватил за куртку, поволок. Её спасли каблуки. Странно, она почти никогда не надевала эти туфли, отдавая предпочтение кроссовкам. Но в тот день она планировала шопинг. Хотелось купить что-нибудь нарядное к дню рождения, а платье лучше примерять с модельной обувью, а не спортивной.

Она улучила момент и со всей силы вонзила острую шпильку в мягкую ткань кеда. Металлический стержень каблучка, разорвав материал и мышечную часть ступни, упёрся в плюсневую кость словно копьё.

В тот раз это её спасло, но страх не исчез. Теперь в каждом мужчине с бородой ей мерещился бандит и насильник. Ей всё время казалось, что он где-то рядом: прячется в тени у дома, подсматривает из-за колонны институтского здания, следит за ней через тонированное стекло автомобиля. Надо было что-то делать. Рассказать Андрею она так и не решилась. Тогда-то и пришла в голову идея с походом. Надеялась, что если исчезнет на несколько дней из города, преследователь о ней забудет.

Там на Ильмени она наконец облегчённо вздохнула, почувствовав себя в безопасности, но судьба как будто испытывала её на прочность. Случилось несчастье, Андрей сломал ногу, и понадобилась срочная помощь. Она не раздумывая, отправилась в путь, надеясь как можно быстрее отыскать какого-нибудь врача или хотя бы того, кто сможет помочь им добраться до больницы.

Шла долго, топографический кретинизм, который, как говорят, присущ всему женскому сословию, уводил невесть куда. Карта с причудливым узором дорог, которую прихватила с собой, напоминала схему выкроек из журнала «Бурда» и ничем не помогала. Шла наугад, доверившись интуиции и ангелу-хранителю.

На полпути её вновь накрыл панический страх. Она шла боясь оглянуться. Ей мерещился преследователь. Любой звук, будь то хруст ветки под ногой или взмах крыла птицы, вызывал парализующий ужас. Хотелось бежать, но ноги не слушались. Хотелось кричать. Но кому, куда?

Наконец откуда-то издалека послышался слабый цокот копыт и скрип колёс. Посреди лесных шумов этот звук казался мирным, успокаивающим, и она поспешила ему навстречу.

Старая телега тащилась медленно, пешком она бы прошла этот путь быстрее, но ноги совсем отказывались идти. Парное молоко, мерное покачивание и добродушное бормотание извозчика успокаивали. Всё, что ей мерещилось до сих пор, теперь казалось глупым. У страха глаза велики. Веки сами собой стали смыкаться, голова падать на грудь… Но что это за чёрная точка на горизонте? Автомобиль? Сердце судорожно забилось, и сон как рукой сняло. В чёрный автомобиль её пытался затащить тот человек. Всё, что ещё пять минут назад казалось глупым, снова выросло до размеров ужаса. Это он! Наташа соскочила с повозки и просеменила в кустарник обочины.

Глава десятая

Когда это началось, уже никто не помнил. После получасового общения «старый пенёк» вынес свой вердикт, прозвучавший как насмешка: синдром хобоизма. Столь замысловатый диагноз был определён местным фельдшером, ставшим после нескольких курсов повышения квалификации специалистом широкого профиля и, в частности, психотерапевтом, а то и психиатром. И хотя название заболеванию доктор придумал сам (о чём распространяться, правда, не стал), но попал, как говорится, пальцем в небо.

Постоянные побеги из интерната стали для Ани обычным делом. От кого из родителей достался ей этот ген бродяжничества — выяснять бессмысленно. Аня Малая была плодом и не любви даже, а так, связи двух наркозависимых выбросов общества, которые поспешили избавиться от ребёнка после очередной дозы спайса. В морозную зимнюю ночь выжить подобранная на помойке пьяной бомжихой новорождённая имела один шанс из тысячи. Для чего-то она нужна была в этой жизни, если не преминула этим шансом воспользоваться.

Свёрток с крохотной малышкой обнаружила рано утром под дверью поликлиники лаборантка. К удивлению врачей, ребёнок хоть и был истощён, но в остальном абсолютно здоров. Жить девочке, названной в честь лаборантки Аней и получившей в соответствии со своими физическими данными случайную фамилию Малая, оставалось целых 15 лет. 15 лет непрекращающегося поиска себя в этом мире и мира в себе.

Эти приступы непреодолимой мании «идти куда глаза глядят» она научилась предчувствовать. Каждый раз всё начиналось с нарастающей, странной, непонятно откуда возникающей агрессии. Так и хотелось сделать какую-нибудь гадость. Она пропускала уроки, грубила учителям, без повода лезла в драку, вычищала тумбочки соседок по комнате. Через день убегала.

Она была пацанкой. И это обидное, царапающее ухо словечко, которым нарекли её в интернате, прилипло, как клеймо. Что ж, пацанка так пацанка. Пацанка — это стиль. Поведения, внешнего облика, жизни, наконец. Единственное, на что она так и не решилась, это отрезать свои чудные волосы, зато наколка в соответствии со временем появления на свет очень точно отражала её характер и стиль поведения. И пусть в душе она чересчур эмоциональна и ранима, никто никогда так об этом и не узнает.

В этот раз ей повезло, установившаяся на редкость тёплая погода позволяла проводить ночи на чердаках и в подвалах. Спала прямо на куртке. Не жалко — китайское барахло. Таскала в магазинах конфеты и булки, пила из колонки, однажды даже колодец попался на пути. Поселковая шантрапа иногда угощала сигареткой, а если не угощала, то отобрать у алкаша пачку сигарет для неё плёвое дело. Чего-чего, а обчищать карманы она умела. В особо удачные дни мелочишко какого-нибудь ротозея перекочёвывало из чужого кармана в её собственный.

Однако через неделю погода стала портиться, и Аня начала подумывать о «смене гардероба». За новыми вещами в магазин ходят барышни. Пацанке, чтоб прибарахлиться, магазин не нужен.

Хорошо в сырую погоду сидеть в зале ожидания на ободранном подоконнике, забросив на него скрещенные ноги, и от нечего делать рассматривать обременённых проблемами пассажиров. Но интерес к ним у Ани не праздный, у неё есть определённая цель. И вот она, эта цель, нарисовалась.

Аня с интересом разглядывала вошедшую в зал девушку. Красивая! И волосы у неё точно такие, как у Ани — длинные, белокурые, хоть и под платочком. И курточка «не хилая», по последней моде, фирменная, на синтепоне. Тёплая небось. Не то что её кусок клеёнки.

Девушка остановилась на входе, осмотрелась, подошла к пластиковому креслу, скинула на него рюкзак с плеча, стянула мокрую куртку, отряхнула, положила рядом. Развязала платок, раскидала по плечам сосульки мокрых волос. Из рюкзака достала кошелёк, огляделась, посмотрела на Аню внимательным взглядом.

— Приглядишь? — доверчиво кивнула на сиденье заваленное вещами.

— Ага, — отозвалась Малая.

Касс в зале немного, но и к ним по вечерам выстраиваются зигзагообразные шеренги пассажиров. Девушка стала в конец очереди и уткнулась в листок с расписанием движения автобусов.

Удачный момент! Аня соскочила с подоконника, подошла к креслу, подхватила вещи и, не оборачиваясь, вышла из зала. В туалете скинула свою «фирму», натянула чужую куртку, повязала платок на шею, закинула рюкзак за плечо и выскользнула через окно на улицу.

В тёплом синтепоне можно бродить сколько душе угодно. Аня свернула в лесополосу. Надо бы проверить, что там в рюкзаке, может, съестное что или хотя бы пачка сигарет отыщется. Она присела на камень у реки, откинула клапан рюкзака и принялась рыться. Вот так невезуха — кроме фонарика и маленького плеера с наушниками, ничего полезного в туристической сумке не оказалось. Карта ей была ни к чему. Зачем она ей? Карта нужна тому, кто следует заранее составленным маршрутом. У неё никакого маршрута нет и не было никогда. Ей всё равно, куда идти. И возвращаться она не собирается. Рано или поздно её, конечно, найдут и отправят назад, но это уже их забота. «Тухляк», — зло сплюнула сквозь зубы в береговую графитовую жижу. Понятно теперь, почему эта красавица так легко доверила ей свою поклажу.

Аня нащупала твёрдую маленькую книжку, вынула, открыла — студенческий билет на имя Ковтань Натальи Павловны. А это уже улика. От которой лучше избавиться. Аня бросила документ назад, размахнулась и кинула рюкзак в воду. Хотелось подальше, но сумка сорвалась с руки и, пролетев совсем немного, шлёпнулась в прибрежный камыш.

— Блин, — недовольно бросила Аня, но в воду лезть не стала. Сунула фонарик в карман, вставила в уши таблетки гарнитуры, пощёлкала безымянными кнопками плеера и, под оглушающий рёв рока, раздвигая руками спутанный кустарник, пошла куда глаза глядят.

Она и прошла-то всего ничего, только и успела, что на пригорок подняться, как сзади её окликнули. Грохот музыки давил внешние звуки, и она шла дальше глухая ко всему происходящему, не оборачиваясь, не реагируя на шум тяжёлой поступи преследователя. Только неожиданная резкая боль стянутых волос заставила её вскрикнуть и инстинктивно откинуться назад, так что она невольно оказалась в объятиях того, кто был сзади. Плеер выскочил из рук, увлекая за собой провод с наушниками, и шлёпнулся в грязь ей под ноги.

Аня Малая была пацанкой. Это скрипучее словцо не зря прилипло к ней. Она умела за себя постоять. В каких только передрягах ей не приходилось бывать. Выбитая на предплечье наколка отражала её бойцовский характер. Но напавший на неё об этом не знал и сопротивления не ожидал. Аня почти на автомате согнула руку в локте и, размахнувшись, ударила острой косточкой в бок того, кто её держал. Тут же, буквально через мгновение, согнув ногу, с размаху пнула нападавшего в голень. Тот, кто нападал, не предвидел такого сопротивления и от неожиданности выпустил намотанные на кулак волосы. Аня развернулась и двумя руками толкнула незнакомца в грудь с таким остервенением, что тот еле удержался на ногах.

— Ты кто? — Мужчина в недоумении выпучил карие глаза. Как будто это не он на неё напал, а она на него.

— Сейчас узнаешь, тварь. — Аня размахнулась и, подпрыгнув, двинула кулаком мужчину в нос. Тот сначала опешил и тут же схватился за нос, из которого тонкой струйкой потекла кровь.

— Сука! — выкрикнул мужчина. — Да я тебя… — и двинулся на девушку.

Аня ещё раз подпрыгнула, как кошка, и остро отточенными ноготками вонзилась мужчине в лицо. Четыре кровавые полосы украсили смуглую кожу лица от нижнего века до волосатого подбородка. Карие глаза сверкнули лютой злобой, и только в это мгновение Анне стало страшно. Она отпрянула.

В определённые судьбоносные моменты время имеет странную привычку растягиваться, и тогда для одного из участников события всё происходящее выглядит как кадры замедленной киносъёмки. Мужчина медленно опустил руку в карман и так же медленно вынул её. В сумерках Аня скорее поняла, чем увидела холодный металл в этой руке. У неё было всего мгновение, она развернулась и рванула вперёд. Бегала она резво, стометровку преодолевала с рекордными показателями. Быстрая, как лань, она имела шанс легко уйти от преследователя, но скользкий пригорок стал фатальным препятствием на её пути.

Он схватил её сзади, прижал к себе крепкой ручищей и с размаху всадил нож в бочину так, что она и вскрикнуть не успела.

Часть вторая

Глава первая

Ослабление памяти — есть уменьшение способности вспоминать прежние события, но этот день она будет помнить всю свою дальнейшую жизнь. Не просто помнить, а вспоминать об этом ежедневно.

Ей чуть за тридцать. Она не очень красива и не очень умна. Зато белая кожа при дневном свете будто мраморная. При дневном… Ещё два века назад такая кожа — признак аристократической крови. Видимо, кто-то из предков принадлежал к дворянскому сословию — о чём свидетельствовали также тонкие запястья и щиколотки. На эту тонкокостность и «клюнул» десять лет назад её непутёвый супруг. Эта же тонкокостность и привела их к разводу.

Девочка получилась крупной, для узких бедёр — непроходимая, плюс поперечное положение плода и пуповина, обвитая вокруг шеи. Всё указывало на то, что нормальным, природным путём ребёнку выйти будет сложно и опасно. Высокая детская смертность при родах в те годы грозила врачам судебными разборками и рисками навсегда лишиться работы, поэтому перестраховывались, кесарили всех подряд. При таком количестве патологий на возможность родить самой Маргарите Ященко рассчитывать не приходилось.

Она долго отходила от наркоза. На десятый день их выписали, но голова всё ещё кружилась, а ноги еле двигались. Анемия, упадок сил и боль внизу живота.

Давно известно — мужчине нужна жена здоровая. А тут ещё вечно орущий ребёнок. Уход мужа восприняла спокойно. На истерики и страдания сил не было. Спасибо маме, всё бросила, приехала, выходила и её, и ребёнка. Так и осталась жить в их «бабском царстве».

Маргарита любит красное вино, но легко может выпить и водочки. Называет себя вегетарианкой, но без угрызений совести может съесть порцию пельменей. Одеваться не умеет, что странно для швеи. Одежду носит сшитую своими руками: или слишком свободную, или в обтяжку — в зависимости от настроения. Ей позволительно. При её тонкокостности на теле видно каждую выпуклость, каждую мышцу. Она грустно улыбается, из-за чего выглядит беззащитной и мягкой.

В парке по вечерам темно, но этой дорогой она ходила много раз, потому страха пустынная аллея не вызывает. Да к тому же маленькие квадратики окошек в доме рядом с парком светятся тёплым жёлтым светом. Такой же тёплый уютный свет льётся на припаркованные возле подъезда автомобили и из окна её кухни. Там за полукруглым деревянным столом с вышитой скатертью её ждут маленькая дочурка и престарелая мать. Сегодня, 12 мая, её Иришке исполнилось 3 года. За шикарное платье на выпускной, над которым она промучилась почти месяц, отвалили целых 5 тысяч. Вообще-то, в магазине подобное стоило девять, но жадноватая соседка со второго этажа больше пяти платить отказывалась, пришлось согласиться. Работы последнее время никакой, а на пенсию матери им троим не протянуть, к тому же большая часть скудного семейного бюджета уходит на лекарства. Мама что-то совсем сдавать начала.

Торт «Сказка», купленный для дочки в магазине «Лакомка», плюс шампанское для себя и палка колбасы «Московская» для мамы — вот и вся продуктовая корзина на праздничный стол. Оставшуюся сумму придётся растянуть до конца месяца. Надо бы ещё в булочную зайти, хлеба купить.

Маргарита свернула на центральную аллею и заметила тёмную фигуру, маячившую у ворот. Что-то внутри неё затрепетало, но деваться некуда, она набрала побольше воздуха в лёгкие и уверенной походкой двинулась к выходу.

И зачем она надела сегодня это стрейчевое платье? Оно, конечно, красиво облегает тело, но уж очень вызывающе для этого времени суток. Стройная фигурка в полумраке кажется особенно хрупкой, и у лихого человека может вызвать не влечение даже, а вожделение. Маргарита сгорбилась, втянула голову в плечи, надеясь обмануть, показаться незнакомцу малопривлекательной, и даже по возможности вызвать отвращение. Потом подумала про деньги. А и чёрт с ними, пусть забирает всё, хотя… столько ночей бессонных, она так торопилась успеть к Иришкиному дню рождения всё закончить, чтобы купить эту куклу с большими моргающими глазами и нежным, механическим голоском, исходящим из зашитой в мягкий наполнитель живота коробочки. Нет уж, пусть лучше…

Он тащил её словно ребёнок куклу, схватив за ворот платья. Она с удивлением смотрела на свои тряпичные ноги, бестолково волочащиеся по сырому асфальту. Края каблуков оставляли кривые мокрые дорожки следов, начинающиеся где-то в луже. Они тут же сохли на ветру. Она что-то кричала, но заглушаемый порывом ветра голос улетал в неведомые дали. Маленькие жёлтые окошки дома напротив мирно помаргивали тёплым светом.

— Ну что ты, дурочка, — он нежно погладил её по голове, и эта детская ласка вызвала приступ отвращения к себе, к этому странному человеку и ко всему происходящему. — Я тебя не обижу.

Из затхлого салона автомобиля, в котором удушливо воняла подвешенная к зеркалу заднего вида картонная ёлочка, её вытянул так же, за шиворот тот первый. Ставшие от страха ватными конечности не слушались, и он снова, как тряпичную куклу, поволок её не пойми куда. Темень такая, что хоть глаз выколи, но то, куда её приволокли, сразу же обдало ледяным холодом. «Склеп?!», — ужаснулась она, даже не догадываясь, насколько близко это к истине.

— Замёрзла? — Заботливый голос того второго, что гладил её в машине, вызывал ужас. — Сейчас согреешься. Вот выпей.

Холодный стакан уткнулся в руку, выплеснув часть жидкости на запястье. В нос ударил запах водки, и она, не задумываясь, опрокинула в себя стакан. Горячая волна обожгла внутренности, стало легко и спокойно. Ну и ладно, ну и подумаешь. Лишь бы не издевались, остальное не так страшно. У неё давно не было мужчины. Так пусть будет так. Как говорится — «расслабься и получи удовольствие».

Потом уже, очнувшись, она натужно старалась вспомнить — было что-то или нет. И вообще, что было? Но так и не смогла. Мысли тяжёлые, вязкие осели в голове будто иловый осадок на дне покрывшегося ряской водоёма. Тело затекло и стало каменным. Где она? Что с ней? Сколько часов она пролежала вот так, здесь… Что это?.. Темно настолько, что даже привыкшие к темноте глаза ни за что не цеплялись.

Она пошарила рукой вокруг себя. Под ней какая-то тряпка. Пощупала. Кажется, матрас. Под головой плоская подушка. Но где же окно? Должно же быть в этом помещении хоть одно, хоть самое маленькое окошечко. Она попробовала подняться, опустила ноги и почувствовала, как упёрлась подошвами в твердь. Что-то звякнуло. Она не сразу поняла что, только почувствовала тяжесть в левой ноге, но встала, шагнула, на что-то наткнулась. Это что-то грохнулось на пол. Через мгновение раздался щелчок, и серый унылый луч прорезал помещение конусообразной воронкой света. Серые бетонные стены, скудное убранство и отсутствие хоть какого-нибудь окна вызвали обречённую усталость и безразличие.

Откуда-то сверху послышался стук и тяжёлый, завывающий скрежет. Она равнодушно подняла глаза туда, откуда валился на голову звук. Вырезанный в углу потолка металлический квадрат дёрнулся и медленно пополз вверх, затем из него опустились железные перекладины лестницы и показались толстые подошвы коричневых ботинок, выглядывающие из них полоски чёрных носков, просветы кожи с хаотично растущими волосками и края замызганных грязью штанин. Всё это медленно, осторожно спускалось откуда-то сверху. Бесформенные штанины слились в бесформенный, обвисший зад, прикрытый наполовину ватной телогрейкой, в ворот которой упирались слипшиеся кончики сальных волосьев.

— Очухалась? — Добродушный прищур кривоватой улыбки мог её обмануть, если бы не бледно-голубые, словно выцветшие радужные оболочки зрачков, которые плотоядно блестели. Смотреть в них было невыносимо, и она опустила глаза. Взгляд уткнулся в железный обруч на щиколотке, из которого тянулась и уходила под то, на чём она сидела, металлическая цепь. — Первая.

Глава вторая

Сегодня она видела ангела. Он летел по городу, а из его сумки сыпалось что-то белое и пушистое. Кота, сидящего на соседнем балконе. Он жмурился и мурлыкал о всемирном заговоре. Мальчиша, который пугал ворон и требовал назвать всё какие-то причины. Женщину, идущую по мосту с пакетом апельсинов. Пару трогательно держащихся за руки влюблённых. Эротику в матовом, светло-сером, с нежным розоватым отливом. И именинный торт.

Приснившийся торт был точно таким, как тот, что испекла накануне мама. Мама умела печь вкусные торты. Мама его испекла, но не показала. Спрятала до утра, чтоб был сюрприз. Густой запах ванили просочился в щель едва прикрытых дверей. Мама редко прикрывала двери в её комнату, а вчера, заглянув, тихонечко притворила.

Проснувшись, Лида долго лежала, не открывая глаз. Улыбалась, слушая чудесные переливы колокольчиков в голове. Сегодня у неё день рождения. Ей исполняется семнадцать лет. Так сказала мама. Немногим раньше она вошла в комнату, села на край кровати, поправила одеяло, погладила дочь по руке, потом по голове, наклонилась, поцеловала в лоб, обдав тёплым дыханием и оставив влажный след пухлых губ, прижалась щекой к её щеке. Тяжёлая прядь густых волос упала Лиде на лицо. Стало щекотно, Лида фыркнула.

— С днём рождения, доченька! — Мать заткнула выбившуюся прядь волос в резинку. — Сегодня тебе исполнилось семнадцать лет. — Замолчала. Только что украшавшая лицо улыбка исчезла, глаза стали грустными. — Папа прислал тебе подарок. Посмотри.

Мать наклонилась, достала из-под кровати коробку, распаковала, вынула из неё плеер и наушники и протянула Лиде. Девушка схватила мать за руку и прижалась к тыльной стороне ладони губами.

— Ну что ты, моя хорошая. — Мать с трудом проглотила подкативший к горлу ком. — Давай надену. Я туда вставила диск. С Анной Герман. Тебе понравится.

Лида любила музыку. Не всякую. Ту, что грохотала из-под пола, она не любила. Рок. Мама называла это «Рок». Музыка была такая же раскатистая и пугающая, как само слово. Мама качала головой, иногда стучала скалкой по батарее, и на некоторое время рокотание становилось тише.

Лида любила тихую, немного печальную музыку, она была созвучна её внутреннему состоянию. Лиде всегда была чуть-чуть грустно. Всегда. Но эта грусть ничего общего не имела с унынием, эта грусть была светлой. У Лиды было старенькое радио. Мама настроила его на музыкальную волну, но среди перемешавшихся в общем потоке мелодий та, что была ей созвучна, появлялась нечасто. А если и появлялась, то заканчивалась быстрее, чем Лида успевала насладиться ею в полной мере. Тут же начиналась следующая, которая сбивала настрой и портила впечатление. Из-за этого Лида иногда плакала. Теперь она сможет наслаждаться тем, что ей нравится, без перерыва. Всегда.

День рождения для Лиды — обычный день, такой же как все её дни. Пришла бабушка. Они попили чай с тортиком. Тем самым, из сна. Бабушка подарила ей часики. Они глупо тикали на руке.

— Мама, зачем ты так потратилась? Куда ей их надевать? Да и не умеет она время определять.

— Пусть будут. — Бабушка, так похожая на маму, только сморщенная, погладила Лиду по голове. — Не знаю, сколько я протяну, а у неё память останется обо мне.

Мама ошибалась. Лида умела определять время. Правда, не по часам. Лида знала, когда светло — это день, когда темно — это ночь. Днём она смотрела в окно, слушала музыку, листала книжки с картинками. Ночью Лида спала.

Иногда Лида гуляла. Чаще с мамой, изредка одна. Мама разрешала ей гулять одной во дворе. Лида садилась на лавочку и смотрела на расхаживающих по двору голубей. Ей очень нравились голуби. Они ходили, важно выпятив грудь. Местные бабульки кидали им размоченный хлеб с балконов. Голуби лениво клевали разбрызганные по земле мякиши, как будто делали одолжение старушкам, но стоило какому-нибудь воробью позариться на это угощение, как сизокрылые тут же ощеривались и раздутой грудью пёрли на мелких воришек. Лида звонко смеялась.

Ленивое солнце вкатилось во двор, покрыв акрилом алые губы низкорослых рябин. Лида приплюснула нос к стеклу, заворожено глядя, как оживают застывшие в морозной тени деревья. Ноябрь забавлялся погодой, как капризный ребёнок. Ночные заморозки сменялись дневным теплом. Тончайший слой серебристого инея исчезал вместе с перемещающейся по двору тенью дома.

— Иди, погуляй часок, доченька. Только со двора не уходи.

Мама застегнула на Лиде тёплую меховую курточку, положила в кармашек плеер и натянула ей на голову капюшон.

— М-м-м… — возмутилась Лида, пытаясь стряхнуть капюшон с головы.

— Не спорь, так теплее, и посторонние звуки не будут мешать.

Курточка у Лиды хорошая, фирменная. Чёрные замшевые сапожки закрывают коленки, оставляя небольшой просвет чёрных колгот между голенищем и подолом куртки. Мама старалась одевать дочку по-модному, тем самым пытаясь компенсировать ущербность девочки. Тому, кто не знает проблему Лиды, она кажется красавицей. Она и есть красавица. Ведь родовая травма, нанесённая металлическими щипцами, повлияла на развитие мозга, но не тела.

Лида растянула подол куртки и присела на влажную от инея скамейку. «Гори, гори, моя звезда…», — пел в ушах мягкий нежный, чуть грустный голос. Выбор мамы не случаен, это психиатр посоветовал Анну Герман. Сказал, что её голос оказывает терапевтическое воздействие. Так ли это — мама Лиды не знала, но врачу верила, да и ей самой очень нравился голос этой польской певицы.

Ноябрьское солнце холодное, но яркое, разлилось по двору. Ещё ярче его отражения в стёклах окон. Множество белых ослепляющих дисков, направленных на Лиду, заставили зажмуриться, но и там, в чёрной бездне, ещё долго продолжали светиться, как звёзды в ночном небе. «Звезда любви, звезда приветная…». Любовь для Лиды чувство неведомое, но только разумом, тело подсказывало, тело просило, тело требовало этой самой любви. Внутренним томлением в груди, зудящим желанием внизу живота, и гулким жужжанием в голове.

Чья-то рука коснулась её руки. Лида вздрогнула.

— Что слушаем?

Лида открыла глаза. Рядом с ней сидел человек. Его профиль показался Лиде смешным. Картофельный нос, выдавленный из свисающих на воротник щёк, отвислый подбородок, уткнувшийся в клетчатый шарф и брови. Брови были самыми смешными. Из них в разные стороны торчали непослушные седые волоски. Волоски топорщились, нахально выбиваясь из скопища черных собратьев. Лида хихикнула, таблетка наушника выскочила из уха.

— У меня есть отличная подборка современной музыки. — Мужчина повернул к ней лицо. Оно было добрым. Мужчина расплывался в мягкой дружелюбной улыбке, образующей в уголках глаз множественные складочки морщинок. Как у бабушки. — Пойдём. Я дам тебе послушать и подарю то, что выберешь. — Тёплая рука сжала её ладонь. — Пойдём?

Мужчина встал, потянув Лиду за собой. Она взглянула на мелькающую в окне кухни голову матери и перевела взгляд на незнакомца. Бабушкины морщинки вызывали доверие. Тёплая рука подняла такую же тёплую волну в груди. Мерно тикали часики. Лида встала и послушно двинулась за незнакомцем.

Глава третья

День солнечный, приветливый, наполненный шумом, радостью, смехом, игрой воображения. Римма Улыбакина заскочила к подруге пораньше. Она хоть и младше Лизхен, но зато не домоседка, и именно благодаря ей подруга выбирается из дому, а так бы и сидела весь день перед зеркалом. Вот непонятно, для кого Лизхен наводит этот марафет? Часами вырисовывает на лице красоту. Для кого, спрашивается? Хотя надо отдать ей должное — искусством этим она овладела в совершенстве. Лиза Зимик — мордвинка, и, честно говоря, при её природных данных надо быть искусницей, чтоб из луновидного лица с полосками узких глаз и таких же узких губ сделать из себя красавицу. Но Лизхен умела. Римму это немного обижало, ведь она-то была натуральной красавицей, от природы, настоящей, не нарисованной, но это преимущество перед подругой почти совсем пропадало, как только Лизхен наносила макияж.

День города — событие для новгородцев особое. Город-то — ух какой древний. Целых 1146 лет ему. А для подруг — это повод покрасоваться. В Кремле празднество полным ходом. Юноши в шлемах и латах расхаживают по дорожкам парка, как будто машина времени закинула их из прошлых веков в наше время. Потом будут бои, с оружием и так просто, как написано в программке — кулачные. Ещё там написано, что приедет много знаменитостей. Станислав Бэлза, например. Кто такой этот Бэлза, ни одна из подруг не знала, но имя известное, по телевизору часто звучит. И ещё Молчанов, который, говорят, вёл какую-то передачу на телевидении. В общем, народные гулянья, песнопения, ярмарка, катание на лошадях и ещё масса всяких забав. Вечером концерт народного хора, но это Римме, да и Лизхен малоинтересно, а вот в завершении программы — «Любэ». И это уже что-то! Не то чтобы подруги были фанатками этой группы, но там будет много ребят, а, значит, можно с кем-нибудь познакомиться. А то все приятельницы уже давно с мальчиками встречаются, а они всё в одиночках. Римме-то четырнадцать, а Лизхен почти на выданье, в её шестнадцать некоторые уже сменили не по одному кавалеру. Лизхен, конечно, притворяется, что её это мало заботит, но на самом деле…

Ну, «Любэ» ничего так, очень даже понравились. Коляну гимнастёрка идёт куда больше, чем белая майка и клетчатые штаны. Эх, захватила их музыка, увлекла. Всё-таки живое исполнение с записями на магнитофоне не сравнится. «Атас!» — кричала Рима вместе с толпой. «Атас!» — подпевала в унисон Лизхен.

— Эй, голосистые… — Темноглазый брюнет обогнал подруг на выходе из Кремля. Его жгучий взгляд Римма заметила ещё там, в толпе у эстрады. Мужчина был лет на десять, а то и на все пятнадцать старше обеих подруг, с такими водиться несовершеннолетней Римме опасно, но праздник заканчивался, а никто так и не проявил к ним интерес. «Возможно, это просто „американская“ щетина придаёт ему возраст», — оправдывала мужчину малолетка, но на всякий случай схамила:

— Чего тебе, дядя?

— Да так, ничего. — Казалось, мужчина обиделся. Он бросил сигарету в урну, развернулся и затерялся в рассыпанной по площади толпе.

— Странный какой-то, — досадливо поджала губы Римма.

— А что ты, как собака, на всех кидаешься? — Лизхен сердито толкнула подругу в плечо.

— Да пошёл он. Ему лет, видала сколько?

— Ну и что? Это для тебя он дядя, а как по мне, так всё лучше, чем наши придурки-ровесники. Только и могут, что сзади за лифчик дёргать.

— Тебя что, дёргали? — округлила глаза Римма.

— А то! — похвасталась подруга.

— Вот придурки! — завистливо выругалась Римма.

На остановке народу тьма. В подъехавший автобус людей набилось столько, что его раздуло, как рыбу-фугу. Он с трудом оторвался от остановки и, переваливаясь боками, поплыл вдаль, оставляя подруг куковать до следующего рейса. Римма посмотрела на дисплей телефона: 5 пропущенных звонков от мамы и ещё три сообщения. Вот ведь. Пока их читала, пришло новое: «Придёшь, получишь у меня!».

— Что, маман опять переживает?

— Да ну её. Надоела.

— А моя меня, наоборот, из дому гонит: «Чего сидишь сиднем, иди во двор погуляй». Как будто я маленькая.

— И правильно гонит. Ты же домоседка. Телефон в руке завибрировал. Блин, ну вот, опять звонит. Римма нажала отбой, подумала и выключила телефон совсем.

— А я свой забыла, и какой с меня теперь спрос? — захихикала Лизхен. — Учись, недоросля.

— Сама ты…

Синие «Жигули» лихо подкатили к остановке. Кареглазый брюнет с недельной щетиной, перегнувшись через пассажирское кресло, высунул курчавую голову в приспущенное стекло окна.

— Ну что, девчонки, подвезти?

Римма вопросительно посмотрела на подругу и промолчала, боясь испортить вторую попытку знакомства. Лизхен откинула завитые плойкой кудряшки, томно посмотрела на мужчину и неожиданно для Риммы мягким голосом произнесла:

— Мы в незнакомые машины не садимся.

— Так в машине и познакомимся. — Левый глаз мужчины немного косил. — Чего мёрзнуть?

Пронизывающий ветерок задувал в просвет между коротким топиком и джинсами, вызывая мелкую дрожь, и грозил лёгкой формой простуды. Римма попробовала натянуть топик пониже и вопросительно посмотрела на подругу. Автобус придёт ещё не скоро, между рейсами как минимум полчаса ожидания.

— Что вы к нам пристали? — кочевряжилась Зимик.

— Душа у меня болит, на вас глядючи. Юбки короткие, продует, потом по врачам бегать будете.

— А вы душевнобольной, что ли? — сострила Лизхен.

— Ага, юбки короткие, продует, потом по врачам бегать будете, — засмеялся водила и нырнул головой в салон.

Взгляды подруг пересеклись.

— Ладно, — Лиза просеменила к автомобилю, дёрнула дверцу и опустилась на переднее кресло, словно королева на трон. Римма, не раздумывая, прыгнула на заднее сиденье, прислонившись боком к чему-то мягкому. Сквозь тонированные стёкла внешний свет фонарей почти не пробивался, лишь слабый огонёк магнитолы очертил тёмный профиль человека, напугав пассажирку.

— Ой! Кто тут?

— Что, испугалась? — скрипуче-дребезжащий голос человека рядом явно принадлежал мужчине немолодому. Римме стало не по себе, и, чтоб не выдать своего состояния, она громко и не к месту хихикнула.

— Ещё чего! Просто не ожидала.

— Ну что, поехали? — водитель прибавил звук и без того надрывающемуся хрипотцой Александру Новикову и с визгом сорвал с места автомобиль.

«А как по улице одной

Шёл за девушкой блатной,

Он — за ней, и я — за ней,

А в этом деле я блатней.»

Шансон, а попросту блатняк, Римма терпеть не могла. Ей с самого детства нравилась пусть и немодная среди молодёжи Пугачёва, но в данную минуту Новиков со своей тюремной лирикой был больше к месту. Он притуплял осторожность, затормаживал нарастающее чувство опасности, придавал ситуации некоторую лихость и кураж.

— А куда мы едем? — Лизхен кокетливо повернула голову к водителю.

— Знакомиться, — грубовато ответил парень и, спохватившись, мягко продолжил: — Сегодня же праздник. Предлагаю заехать в одно местечко.

— Какое местечко? — опасливо спросила Римма.

— Не бойся. — Шершавая рука соседа поползла по оголённой пояснице девушки и, достигнув бедра, резко прижала. — Никто тебя не обидит, девочка.

— Уберите руку. — Волна брезгливости подкатила к горлу.

Новиков допел свой блатняк, последние ноты оглушающей музыки затихли, давая динамикам секундную передышку. В салоне стало тихо. Римма схватила руку мужчины, отлепила её от своего бедра и резко отбросила.

Услышав позади себя шорох, Лизхен царственно развернулась, недовольно поглядела на Римму и снисходительно произнесла:

— Может, высадим её? Она ещё маленькая.

Такого от подруги Римма не ожидала. Никогда ещё Лиза столь уничижительно не высказывалась по поводу её малолетства. Дружили давно, и, несмотря на разницу в возрасте, никаких разногласий по этому поводу у них ни разу не возникало.

— Ещё чего! Поехали!

Римма отодвинулась от соседа и уставилась в окно.

— Девчонки, а давайте за знакомство. — Сосед откуда-то вынул бутылку водки и открутил крышку. — Только стаканов у меня нет, так что придётся из горла. Ну что, по глоточку? Кто смелый? — посмотрел на Лизу.

Зимик на мгновение заколебалась, и это колебание не осталось незамеченным Риммой.

— Дай сюда, — она выдернула бутылку из рук мужчины и прижалась красными губами к горлышку.

Она не умела пить водку. Она вообще не очень любила алкоголь, вернее, совсем не любила. Однажды перед дискотекой они с Лизхен выпили вина… ну так… чтобы почувствовать себя взрослыми. Потом обеим было плохо, голова кружилась, ноги петляли и безудержно хотелось хихикать. Что они и делали, вызывая у окружающих недоумение. Когда хмель выветрился, обеим стало стыдно, но признаться в этом друг дружке ни одна из них так и не посчитала нужным.

Отвратительная жидкость обожгла внутренности. Дыхание остановилось. Только теперь Римма поняла, зачем отец резко выдыхал перед тем, как выпить. Но было поздно. Она попыталась втянуть воздух, но на неё напал какой-то непонятный ступор. Из глаз брызнули слёзы.

«Жигули» сбавили скорость и притормозили.

Постепенно спазм отпустил, и Римма неистово хватанула воздух, поперхнувшись собственной слюной.

— Эх ты, — мужчина покопался и достал из тех же неведомых глубин пластиковую полторашку минеральной воды. Открутил крышку, протянул.

— На, запей. Легче будет.

Римма схватила свободной рукой бутылку и стала судорожно глотать солоноватую на вкус минералку.

— Не захлебнись, деточка, — усмехнулся водитель, глядя на Римму в зеркало заднего вида. Развернулся, просунул руку между сиденьями, выдернул из её руки бутылку с водкой и протянул Лизхен.

— Теперь твоя очередь.

Зимик нерешительно повертела бутылку в руках, но, заметив упрёк во взгляде подруги, поднесла бутылку к губам, поморщилась от ударившего в нос запаха и нехотя стала цедить жидкость сквозь зубы. — Да кто так пьёт, — вырвал бутылку водила. — Только добро переводите. Дай ей лучше воды, Михалыч.

— Помолчи. — Мужчина пнул коленкой водительское кресло, отобрал у Риммы бутылку и протянул Лизхен. Зимик с жадностью набросилась на воду, допивая остатки.

— Ну вот и хорошо. Поехали… Мадам.

Седые тополя вперемешку с фонарями замелькали быстрее, пока не превратились в сплошную ленту. Алкоголь на неподготовленные юные организмы действует мгновенно. А снотворный порошок, подсыпанный в минералку, усиливал эффект до полной бессознанки. Через пять минут обе подруги уже спали, откинувшись головами на спинки сидений. Римма, которой досталось больше, отключилась первой. Тело её обмякло, сползло и плюхнулось на плечо незнакомцу. Тот заботливо уложил её голову себе на колени, просунул шершавую руку под задравшийся топик, погладил нежную кожу вокруг пупка и, запрокинув голову, удовлетворённо откинулся на спинку.

Наконец синие «Жигули» въехали в спящий глубоким сном район и, немного пропетляв, остановились в тёмном лабиринте гаражного кооператива «Буревестник».

— Да кто так пьёт, — вырвал бутылку водила. — Только добро переводите. Дай ей лучше воды, Михалыч.

— Помолчи. — Мужчина пнул коленкой водительское кресло, отобрал у Риммы бутылку и протянул Лизхен. Зимик с жадностью набросилась на воду, допивая остатки.

— Ну вот и хорошо. Поехали… Мадам.

Седые тополя вперемешку с фонарями замелькали быстрее, пока не превратились в сплошную ленту. Алкоголь на неподготовленные юные организмы действует мгновенно. А снотворный порошок, подсыпанный в минералку, усиливал эффект до полной бессознанки. Через пять минут обе подруги уже спали, откинувшись головами на спинки сидений. Римма, которой досталось больше, отключилась первой. Тело её обмякло, сползло и плюхнулось на плечо незнакомцу. Тот заботливо уложил её голову себе на колени, просунул шершавую руку под задравшийся топик, погладил нежную кожу вокруг пупка и, запрокинув голову, удовлетворённо откинулся на спинку.

Наконец синие «Жигули» въехали в спящий глубоким сном район и, немного пропетляв, остановились в тёмном лабиринте гаражного кооператива «Буревестник».

Глава четвертая

Витя очень любил маму. Любил, когда нежная ладошка гладила его вихрастые волосы. Непослушные от рождения, они никак не хотели укладываться. Особенно на лбу. Торчали торчком, и всё тут. Эта задранная кверху чёлка делала лицо дурашливым и вызывала смех у ребят со двора. К тому же у Вити пухлые щёки. Сам вроде не толстый, но щёки… эти щёки… «Хомяк», — дразнили мальчишки. «Хомяк», — издевались девчонки. Да ещё и фамилия… как специально…

— Ну что ты, дурачок, — гладила мама вихры, когда Витя растирал по щекам сопли. — Зато посмотри, какие у тебя красивые глазки. Добрые, лучистые. Это сейчас они дразнятся, а пройдёт несколько годочков, и все девчонки будут бегать за тобой. Вот увидишь.

Вите очень нравилось перед сном заходить в родительскую спальню, забираться к маме под тяжёлое ватное одеяло, прижиматься к её пахнущему земляникой телу, ощущать щекой мягкие округлые груди. Ему очень хотелось их потрогать, но он боялся. Чего — и сам не понимал. Мама гладила его по голове и напевала тонким голоском: «Спи, сыночек маленький. Спи, малыш…». Но заходить в спальню он решался только в отсутствии отца.

В тот день отца не было. Витя проскользнул в комнату родителей, запрыгнул под одеяло и привычно прижался лицом к материнской груди.

— Витенька, ты уже большой… — замялась мать, отодвигая голову сына. Вчера ему исполнилось двенадцать. — Пусть сегодня будет последний раз. С завтрашнего дня мы будем желать друг другу спокойной ночи с той стороны двери. Хорошо?

Витя не понимал почему. Ему стало очень грустно, и он сильней прижал лицо к материнскому лону. Мать всё также гладила его вихры, но теперь уже в последний раз. Оба не заметили, как уснули.

Ночью пришёл отец. Он был мертвецки пьян. Таким он бывал часто. Особенно в последнее время. Ворвавшись в спальню, отец бросился к кровати, схватил Витю за ворот пижамы и, с остервенением отшвырнув сына, набросился на жену.

— Сука! Любовника привела!

— Что ты, Санечка, что ты? — тонким голоском пропищала мать.

— Сука! — Отец приподнял подол материной ночной рубашки, обнажив её ноги.

В глаза Вите бросился чёрный треугольник курчавых волос между провалом худых бёдер. Мальчик почувствовал, как горячая волна захлестнула его плоть. Удивление вызвало и странное шевеление в паху. Его пугало и притягивало это состояние. Он был не властен над ним, над собой. Оно происходило без его ведома, без его усилий. И оно ему нравилось.

Отец дёрнул подол, разрывая рубашку на две части. Две грушевидные округлости приковали взор мальчика. Так вот они какие. Отбросив рваные концы рубахи, отец с остервенением стал расстёгивать ремень. С тем же остервенением наполовину стянул с себя брюки и, ударив несколько раз мать по лицу, взгромоздился на неё.

Витя не сразу понял, что происходит. Он видел только, как отец толкает мать своим торсом, как будто вбивает сваи в землю. Чувствуя, как внутри трусиков твердеет его плоть, он стал догадываться, чем отец «толкает» мать.

— Сука! — завопил отец, ударив кулачищем матери в нос. Костяшки отцовских пальцев окрасились кровавыми пятнами. В это же мгновение Витя ощутил, как внутри него что-то взорвалось. Тёплая липкая жидкость фонтаном брызнула из отверстия плоти, и его стон наслаждения «о-о-о…» слился с отцовским «у-у-у…» и материнским «а-а-а…».

Витя очень любил мать и уважал отца. Картина, вызвавшая у мальчика оргазм, произвела на него очень сильное впечатление. Со временем такие взаимоотношения стали для повзрослевшего Вити моделью отношений между мужчиной и женщиной.

Он продолжал любить мать, но теперь к этой любви прибавилось отвращение. Это была странная смесь чувств. Его тянуло к матери, он слушался её, но всегда с нетерпением ждал прихода отца, чтобы снова наблюдать эту картину глумления мужчины над женщиной. Каждый удар, каждое оскорбление, а особенно похоть, которой сопровождался каждый акт отцовской «любви», вновь и вновь вызывали у мальчика возбуждение.

Мама оказалась права, поднабрав годочков, Витя преобразился пусть и не в писаного красавца, но в довольно симпатичного юношу. Вихрастая чёлка теперь казалась девчонкам дерзкой, а пухлые щёки… А на пухлые щёки никто уже не обращал внимания. Вите девочки тоже нравились, но заводить отношения до поры до времени он не торопился. Теперь ему нужна была не просто девушка, ему была нужна та, которую он сможет подчинить себе, заставить быть его послушницей, его рабыней. Ни больше ни меньше. Среди ровесниц найти такую оказалось непросто. Девчонки хоть и проявляли к Вите интерес, но все как на подбор были своенравными, подчинить их вряд ли получится. Наконец он решился.

Надюшка была скромной и тихой девочкой. Таких обычно называют «серыми мышками». Она и была похожа на мышку. Острый носик, маленькие серые глазки, бледная кожа и тоненькая косичка сзади из редких русых волос. К тому же и комплекция у неё была самая что ни на есть мышиная — худышка, согнёшь — переломится. Уж эту-то он сумеет обуздать.

На удивление скромная и тихая девочка почти сразу взяла быка за рога. И к сексу принуждать её не пришлось. Он только и успел неумело прикоснуться к её губам, а она вдруг впилась в него, как пиявка. Просунула свой острый язычок сквозь его сомкнутые сухие губы и стала тыкать им, вращать и что-то ещё выделывать, чего он и не понял, и не ожидал. Ему хотелось выплюнуть этот чужой отросток, выплюнуть вместе с заполнившей рот слюной. Он совсем ничего не чувствовал, никакого возбуждения, наоборот, всё то, что должно было зашевелиться, словно парализовало.

Пошерудив у него во рту, Мышка наконец вынула язычок, напоследок прикусив ему нижнюю губу.

— Ну что замер? — дыхнула в нос чуть кисловатым запахом.

Виктор почувствовал, как маленькая ладошка поползла по его рубашке на животе, опускаясь всё ниже и ниже. Достигнув сокровенного, Мышка погладила слабую выпуклость на штанах и резко сжала её.

— Что с тобой? Ты что, в первый раз?

Витя не знал, что ответить. Признаться этой скромнице, что у него ещё не было секса в том понимании, которое вкладывают в него взрослые, он не мог.

— Ха! — только и выдавил из себя.

— Ну что тогда? Что за нестояк?

Это было уже слишком. У Вити помутнело в глазах, он отдёрнул наглую руку девушки и заломил её ей за спину.

— А-а-а… — вскрикнула Мышка.

Витя почувствовал, как внизу живота дрогнуло то, что ещё секунду назад казалось неподъёмным.

— Ты что? — пропищала Мышка.

Витя схватил свободной рукой тонкую косичку и потянул от себя.

— А-а-а… — во всё горло заорала Мышка.

Внизу набухало и раздувалось, ещё минуту и штаны вдоль гульфика разорвёт на две части. От крика девушки горячая волна бросилась ему в лицо, возбуждение потребовало немедленного высвобождения, и он стал наматывать косичку на кулак.

От натяжения волосы на лбу девушки вытянулись в струны, а кожа головы покрылась синими пятнами. Глаза почти вылезли из орбит, нос стал ещё острее, а язык, тот самый наглый язык, смешно задёргался во рту, хватая воздух.

Когда возбуждение достигло пика, и готовая низвергнуться лава уже подобралась к самому верху кратера, Мышка изогнулась и пнула коленкой Витю в пах. От боли он остолбенел и разжал руки.

— Скотина! — выкрикнула Мышка. — Ублюдок! Импотент!

Первый неудачный опыт отложил отпечаток на всю его дальнейшую жизнь. Найти подходящую девушку у него так и не получалось. Слухи о садистских наклонностях Виктора Хомова быстро распространились среди одноклассников, и девчонки стали его сторониться. Так и дожил он до первых седин девственником. Пока не познакомился с Мадам.

Глава пятая

Это было невыносимо. От постоянного стрекотания швейных машинок раскалывалась голова. Сгорбленная спина от напряжения разламывалась. А у неё ещё как назло месячные, и поясница ноет с такой силой, что в пору от боли лезть на бетонную стену. И она бы полезла, если бы не оковы, сдавливающие щиколотку.

— Не могу больше, — Римма нервно стукнула по пластиковой бутылке с водой. Баклажка, взлетев, описала дугу и глухо стукнулась о бетонный пол.

— Не начинай, — тихо проскулила Лизхен, переворачиваясь на спину. Ватная подстилка наполовину съехала с деревянных нар на пол. Лизхен приподняла тяжёлый зад, подёргала рукой подстилку, стараясь вернуть её на место.

Лизхен единственной разрешалось не работать. Шарообразный живот, возвышающийся над нарами, служил привилегией. В любую минуту она могла родить, и Римма с ужасом ждала эту минуту.

— Ну почему я… почему я? — Римма развернулась к тонкой мраморной женщине, которая, не отрываясь, умело (не чета Риме) выводила ровные дорожки шва по байковой ткани. — Ты ведь старше, ты уже рожала и должна знать, как это происходит.

— Я тебе уже говорила, меня кесарили, я была под наркозом и ничего не видела.

— Всё равно, ты старше, — капризничала Римма, прекрасно понимая, что ничего своим скулежом всё равно не добьётся. Но так ей было легче. Нытьё немного отвлекало. — Я боюсь. Я ничего не понимаю, что там написано.

Римма схватила пособие по акушерству и запустила им в стену. Книга, стукнувшись корешком, мягко шлёпнулась обратно на стол, раскрыв меха страниц на красочной картинке. Зев женского влагалища исторгал из себя плод. Красный шарик детской головки, торчащий из самого сокровенного женского места, вызывал у Риммы страх и брезгливость. Её затошнило.

— Я не смогу. Я никогда не смогу это сделать. Мне противно.

— Не ори, — оборвала Маргарита. — Тебе мало вчерашнего, хочешь добавки?

Римма посмотрела на синюю полосу на своей руке и заплакала. Вчерашний протест закончился ударом резиновым шлангом. Эта тварь полоснула её по руке, когда она сказала, что не сможет принимать роды у подруги. Сказала громко, с вызовом, почти крикнула. Она была на грани.

— Не реви. Слезами тут не поможешь.

— А чем? Чем тут можно помочь? Эта тварь будет держать нас вечно, пока не подохнет.

— Молись, чтоб он не подох. Потому что, если он не дай бог умрёт, мы останемся замурованными здесь навсегда. И умрём вслед за ним, только страшной, мучительной смертью от голода.

Римма представила, как они, закованные цепями, умирают от голода. Говорят, от голода сносит крышу, и люди начинают есть друг друга. Ужас!

— Что же делать? — в который раз задала этот вопрос в пустоту.

— Слушаться, работать и надеяться, что когда-нибудь всё изменится.

— Ты в это веришь, Марго? Веришь, что у нас есть шанс на спасение? Столько времени прошло. Нас уже и не ищет никто.

— Послушай, девочка, нам ничего не остаётся, как ублажать этого монстра. Возможно, нам удастся усыпить его бдительность. Когда мы послушны, и он ласков с нами. Он нас любит. По-своему, но любит. Я ведь тоже поначалу пробовала сопротивляться. И чего добилась? — Марго оторвала руки от ткани и развела в стороны длинную густую чёлку, открыв мраморный лоб. Вдоль паутинок морщин корявым почерком были наколоты три буквы — Р А Б.

— Мама, — снова захныкала Римма, — мама, где ты?

Она пододвинула к себе тетрадку, взяла ручку и стала писать:

«Мама, мне здесь холодно и пусто,

Ужас ледяной меня сковал,

Мой мучитель страшен, не обуздан,

Он меня цепями приковал,

Нет надежды больше на спасенье,

На руках багровые следы,

Не успею вымолить прощенье

У тебя, родная. Мама, помоги!»

Знакомый до ужаса скрежет заставил спешно закрыть и отодвинуть тетрадку в сторону. Римма склонилась над швейной машинкой и нажала ногой на рычаг. Скучающая без дела машинка остервенело застрекотала.

Металлические ножки лестницы медленно выползли из отверстия, пощупали бетонный пол и наконец уверенно уткнулись в него квадратными гранями. И снова в том же порядке, что и тысячу дней до этого: подошвы ботинок, полоски носков, просветы волосатых ног, мешковатые штанины, отвислый зад и ссутулившаяся спина.

— Соскучились, мои красавицы? — Обрюзглые щёки, снизу напоминающие уши спаниеля, подрагивали от усердия. Он осторожно спустился по перекладинам лестницы, держа в одной руке таз, в другой пакет. Опустил таз на пол и высыпал из пакета бутылочки.

— А-а-а… — оглушающий вопль перекрыл стрекотание машинок.

Римма подпрыгнула и сильней нажала на педаль. Сошедший с ума «Зингер» пулемётной очередью расстрелял пустоту. Лизхен изогнулась в мостик. Голый пупок выскочил из-под кофты и бесстыжим торчком уставился в потолок.

— Началось, — глухой голос Марго как будто успокоил Лизхен. Она плюхнулась поясницей на подстилку и застонала.

— Вот и хорошо. Сейчас воды принесу. Нагреете на плитке и ножницы прокалите. Вот тут мыло, шампунь. Тряпки в мешке. — Посмотрел на Римму тяжёлым взглядом. — Дальше знаешь, что делать?

Римма испуганно закивала головой.

— Ещё не скоро. Это только первая схватка. — Марго устало смотрела на мучителя.

— А я и не тороплю. Приду завтра.

Чёрное небо. Чёрная земля. Всё слилось в одно сплошное непроглядное полотно. Но ему и не надо видеть, он как зверь, чувствует, знает. Сколько раз уже пройдена эта тропинка.

Вот оно. Небольшое, всего в несколько копков лопаты, углубление. Загодя приготовленное. Земля, жаждущая забрать в своё чрево очередную жизнь, притаилась. Тихо.

«Похавала». «Похавала». Резкий крик ночной птицы-вещуньи, взметнувшейся с короткоствольной яблони, прозвучал, как призыв. Он опустил пакет на землю рядом с ямкой, запустил в него обветренные руки. Тёплый сверток закопошился, заскулил тоненьким голоском.

Человеческая жизнь бывает разной. Можно прожить долгую, насыщенную и в 90 лет сказать: «Как одно мгновение. Будто и не жил». А можно вот так — успеть только вскрикнуть и вновь замолчать навеки.

— Сыночек, — прохрипел голос.

«Похавала, похавала» — кружило над головой.

Мужчина присел, вложил свёрток в углубление, на прощание коснулся сухими пальцами мягкой кожицы, почувствовал, как влажные губки облепили палец и зачмокали. Одёрнул руку, брезгливо вытер палец о штанину, зачерпнул горсть земли и бросил туда, откуда ещё раздавалось голодное причмокивание. Резко поднялся, схватил лопату и стал закидывать комьями влажной земли углубление, стараясь заглушить идущие из-под земли звуки. Кидал, подхватывал новую порцию, а когда на месте захоронения образовался холмик, отбросил лопату и стал ботинком утрамбовывать землю. Но причмокивание не прекращалось, и он с ужасом отдёрнул ногу, как будто маленький ротик мог оттуда, из-под земли достать его, впиться влажными губами в сморщенную подошву стоптанного ботинка и утащить за собой. Он нервно пнул лопату и побежал, но это детское причмокивание уже поселилось в его голове, как память о единственном сыне.

Глава шестая

Взгляд был такой, как обычно. Добрый, мягкий, чуть лукавый, со множеством лучиков-морщинок. Пухлые, чуть тронутые улыбкой губы не выражали ни осуждения, ни огорчения, ни недовольства, ни досады. Однако сегодня этот взгляд внутри у Ромика вызвал трусливый трепет. Хотя откуда взяться этому страху? Что может напугать бывшего уголовника, имеющего за плечами несколько лет отсидки.

Ромик сплюнул густую желтоватую горечь в грязь между ног. Почувствовал ноющую боль в колене. Старая травма — память о лихих девяностых давала о себе знать каждое межсезонье. Сколько он людей тогда покалечил, а погорел по-глупому. Первый срок получил можно сказать ни за что. Ну, подумаешь, грабанул старикашку на улице, и взял-то всего ничего — полтинник. Но старик оказался неробкого десятка, как потом выяснилось, ветеран войны, вцепился он в Ромика своими закорючками, вопить стал, как оголтелый. Ну Ромик ему пару раз под дых двинул, конечно, старик заглох, но успел, успел, гадёныш, народ привлечь. Орал-то не как полагается: «Помогите», а стал кричать: «Пожар». Хитрый гад. Народ естественно из окон повылазил, кто-то милицию вызвал. Пока Ромка старикашкины крючки от себя отдирал, дежуривший по городу наряд милиции подкатил. Так и взяли с ветераном на грудках. Тот всё никак отцепиться не желал, только в отделении отпустил. Дали тогда Ромику немного и то, потому что «пальчики» его совпали с отпечатками на лакированном столе в квартире у профессорской дочки. Он уже и не помнил о том грабеже, сколько их было таких квартир, в которых и брать-то нечего, потому тащили что было — хрусталь, серебряные ложки, если повезёт, то и золотишко.

Ромик опустился на ступеньку крыльца. Холодные доски, впечатавшиеся в обтянутую джинсами филейную часть, напомнили нары. Он вынул из кармана куртки грецкий орех, достал из другого нож, вонзил остриё в выемку скорлупы и нажал, немного повернув лезвие по часовой стрелке. Скорлупа со скрежетом раскололась, обнажив мозговидные внутренности. Снова это ощущение мурашек на коже вдоль позвоночника.

Вышел Ромик после отсидки в двухтысячном. Годы бардака прошли, и решил Ромик завязать со своим криминальным прошлым. В то время рабочих рук не хватало, и даже с его биографией можно было устроиться куда-нибудь. Но была у него зацепочка. Так называемая зазноба. Вообще-то, их было несколько. Тех, кому он отправлял послания оттуда — туда, на волю. Женское сердце, особенно если оно одинокое, мягкое, до жалости охочее, готовое всё понять, всё простить. Все письма писал сокамерник Лёха, по кличке Шекспир. Умел он эпистолярную лапшу на тоскующие по ласковому слову женские ушки развешивать. Строчил письма для всех одинаковые, как под копирку, за что был у урок на особом положении.

Людка — парикмахерша, давно схоронившая своего алкоголика-мужа, встретила Ромика как полагается. Стол накрыла, постель постелила, ну и по-женски в ту же ночь утешила, а наутро намекать стала, про свадьбу-женитьбу, про работу и всякое такое совместное житьё-бытьё. А Ромик и не против. Женитьба дело хорошее, когда есть нужда прикрыть своё неблаговидное прошлое, ну и прописка тоже не помешает бездомному человеку. Поженились, прописался, даже решил на работу устроиться, а тут беда не заставила себя ждать. Ну всякое случается промеж молодожёнов, бывает, что и поругаются, бывает, что и подерутся. Вот и у них с Людкой недоразумение вышло. Людка, которая по письмам производила впечатление тихой и нежной особы, на деле оказалась стервозой. Теперь уже и не упомнишь, чего они в тот раз не поделили. В пылу ссоры Ромка её толкнул, а она возьми да об угол стены виском и ударься. «Придуривается», — решил Ромка, плюнул в её сторону и пошёл на кухню щи хлебать. А ведь Людка не сразу померла, вызови он тогда врача, спасли бы, и сложилось всё у Ромика в жизни по-другому.

Дали ему ещё пятёрочку, не специально же он её на тот свет отправил. Вышел Ромка через три года, за хорошее поведение срок ему скостили. Работать не очень-то хотелось, да и не умел он ничего, но не растерялся, пристроился к продуктовому супермаркету — открывать двери перед женщинами. При этом в галантном поклоне услужливо подпевал: «Прошу, мадам». Женщинам приятно, особенно пожилым, да сердобольным, кто червончик даст, а кто и полтинник. Так и прицепилась к нему кличка — Мадам. Там же у супермаркета и присмотрел его хозяин. Взял под своё крыло помощником на довольствии.

Мадам хозяина слушался беспрекословно, исполнял все поручения. Сначала погреб в гараже рыл, странный какой-то погреб, метров шесть в глубину. Потом бетонировал стены и пол, лестницу прилаживал. Лестница получилась фартовая — раздвижная. Туда же электричество провёл. В общем, бункер вышел что надо. Вопросов лишних не задавал, мало ли для чего погреб нужен, может картошку хранить, а может от ядерного взрыва прятаться. Длинная деревянная столешница, прикреплённая к стене, немного одомашнила бетонную коробку. Только когда хозяин приказал нары соорудить, Ромке не по себе стало. «Уж не меня ли он сюда поселить собрался?» — мелькнуло в голове. Но минутная тревога прошла быстро, все страхи развеяла швейная машинка, которую хозяин велел перетащить из материнской комнаты в подвал. Значит, не ему предназначалось сиё обиталище. Остальное Мадам не интересовало.

Для чего нужен бункер, стало ясно после того, как хозяин велел украсть эту худосочную бабёху из парка. Вот это дело было его. Если честно, копать яму ему не очень нравилось, но за кормёжку и жильё всё исполнял исправно, не возмущался. А вот с девками управляться было сподручней, не одну он в своё время «оприходовал». Девка особо и не сопротивлялась, плюхнулась от страха, как подкошенная. Сама лёгонькая, килограмм пятьдесят весу. В машину затолкали, водкой напоили и бесчувственную в бункер спустили. Ну развлеклись с ней малость. Первым хозяин конечно. Потом он. Да только ему с бесчувственной как-то не очень… словно с куклой резиновой. Но хозяин сказал, что это ему награда за работу. Вот и пришлось её «натянуть», уважить хозяина.

Сначала Мадам думал, что хозяин выкрал девку для утех. Наверное, влюбился, а та взаимностью не отвечала, пришлось силой взять. Но всё оказалось гораздо умнее. Понял это Мадам, когда увидел стопку женских халатов, которые ему было приказано отвезти в магазин «У Михалыча». Стрекотня швейной машинки иногда чередовалась с криками девки. Но что происходило там в подполье Мадам мог только догадываться, так как после того, первого раза, в бункер его больше не пускали. Разрешалось только стоять на стрёме у спуска в подвал. Хозяин вылезал из подполья довольный. Довольство выражалось в доброй, немного лукавой улыбке в уголках глаз.

Вторую хозяин привёл сам. Она была странная. Красивая, но глупая. Почти не говорила, только молчала. Через какое-то время хозяин пожаловался, назвав глупышку «необучаемой». Куда она делась, Мадам не знал, но вместо двух мисок с едой в бункер хозяин стал носить, как и раньше, всего одну.

«Нужны ещё», — прозвучало, как команда. Тогда они подцепили этих двух малолеток на праздновании дня города. Та, что белобрысая, ему сразу приглянулась, и он оприходовал её прямо в машине, пока хозяин волочил брюнетку в гараж. Белобрысая оказалась девственницей, кровавое пятно испачкало сиденье, и вернувшийся за ней хозяин недовольно поморщился. «Отмою!», — заверил Мадам, застёгивая молнию джинсов.

С тех пор прошло много времени, Мадам выполнял мелкие поручения: отвезти халаты в магазин, закупить материал и фурнитуру. Даже как-то скучновато стало, но тут у хозяина крышу снесло. Где уж он приглядел эту лупоглазенькую? Но влюбился… как есть влюбился… привези и всё тут. А как её привезёшь, если она с кавалером везде? Только однажды удалось подкараулить одну, но исхитрилась-таки зараза, успела в автобус заскочить.

Намучился он с ней. По всей области потаскался, когда они с кавалером в поход отправились. Следил, осторожно следил, на расстоянии… но чутьё у неё, что ли?

Ромик вспомнил взгляд хозяина и почувствовал, как похолодела спина. Ну ошибся… с кем не бывает… но потом же исправил. Хозяин молчал и как будто улыбался, ничего не сказал… ни упрекнул, ни осудил, но как-то нехорошо стало Мадам от этого взгляда.

Позади скрипнула деревянная половица, и он всё понял. Успел только воздух глотнуть в последний раз. Вдохнул…

Удар показался несильным. Сознание уходило быстро. Последнее, что он увидел откуда-то сверху, как будто с крыши дома, был его собственный череп, пронзенный остриём лопаты. Остатки сознания ещё успели отработать… расколотый грецкий орех. Выдохнул.

Часть третья

Глава первая

Хмуро. День исчезал, таял, умирал, всасываясь в темноту подступающей ночи. Есть в этой блёклой погоде позднего ноября какая-то безысходность, когда у тебя опускаются руки и кроме как приковать себя взглядом к одной единственной условно выбранной точке ничего не хочется. Славин давно заметил, что именно в такое время находятся трупы. Находятся случайно, как будто отвратительность погоды располагает к этому. А может стремление к всеобщей гармонии выбрасывает их наружу, чтоб уж всё разом, чтоб не вылезло потом, когда светло и ясно. Тёмное на тёмном почти не видно и не так впечатляет.

Дождит и снежит уже который день. Плохо не то, что небо порвалось и из него сыплет крошевидным дождём, а то, что давно нет солнца. От долгих дождливых дней вода в реке становится мутной, цвета глины. Смотришь на неё с моста и ловишь себя на мысли, что неудержимо хочется, как в детстве, запустить в эту муть руки. Как в глину. Сжать её в кулаки так, чтоб она чавкала, возмущалась, плевалась и рвалась наружу сквозь пальцы. А потом плюхнуть её на гончарный круг и педалить, педалить, пытаясь руками придать конфигурацию этой бесформенной массе.

Что за мысли лезут в голову? Это всё от Ленки. Удивительная способность находить положительное во всём, даже в нудном промозглом ноябре. И в этой оставленной утками заводи с плавающим на поверхности воды трупом. Нет, про труп, заводь и гончарный круг это уже его собственные мысли.

В детстве, после того как родители свозили его в Эрмитаж, Серёжа заболел скульптурой. Пока мальчишки во дворе играли в «Казаков-Разбойников», он мял тёплыми руками пластилин, создавая, как уверяла учительница, шедевры. Неизвестно откуда, но родителям удалось найти и преподнести ему на день рождения настоящий гончарный круг. Так от пластилина он перешёл к глине. Глина ему нравилась больше. Она была податлива, послушна, нежна… Теперь бы он сказал, как тело женщины в момент любви. Но тогда он ещё не знал, что это такое. Тогда его мало интересовали женщины, да и вообще что-либо ещё. Только когда первая любовь — томительная, мучительная, заставляющая стыдиться всего и себя в первую очередь, неожиданно оборвалась непривычной, всепоглощающей болью, эта мысль о сходстве женского тела с глиной неожиданно пришла ему в голову. Ведь иногда, если что-то шло не так, глина переставала слушаться его рук, разлеталась, шмякалась, и появлялось чувство бессилия. Всё как в любви, всё как с женщиной.

Разбухший от воды труп выглядел нелепо. В голову лезло дурацкое сходство, таким же неуклюжим обычно выглядит кинолог, на которого надето «сто шуб». Но на мужчине была только одна куртка поверх шерстяной рубахи и джинсы. Расплющенное по земле тело лежало в позе звезды. Лиловое лицо пугало уродством. Сжатые в кулак руки раздуло, словно это и не руки вовсе, а боксёрские перчатки.

— О-о-о… — протянул Зайцев. — Поздравляю! Жмурик — наш, криминальный.

— В смысле? Не утопленник?

— А ты надеялся, что человечек решил искупаться в конце ноября и случайно утонул? Нет. Тут история покруче. Похоже, перед тем как нырнуть, парень лишился мозгов. Если они у него, конечно, до этого были.

— А конкретно?

— Конкретно, проломили ему черепушку. Удар пришёлся по темечку, острым предметом. Интересно так череп раскололся, ровненько, как орешек.

— Целая вроде голова?

— Целая-то она целая, да… Зайцев повернул лиловую головешку, провёл пальцем вдоль ранения, углубляясь в разрез черепной коробки. Чем-то тяжёлым и очень острым, могу предположить — штыковой лопатой.

— Сергей, мы тут обнаружили следы протектора на дороге. Место глухое. Видимо, его сюда привезли уже убитым. Также имеются следы, похожие на волочение. Утверждать на сто процентов, что следы оставлены трупом, нельзя, но предположить можно. Василий Бурыкин, опер со стажем, имел «нюх, как у собаки, и глаз, как у орла».

— Это ещё ему повезло, что охотники сюда забрели, а так бы вмёрз в ледяную корку пруда и пошёл на корм карпам, или кто тут в этой луже водится? — ухмыльнулся молодой стажёр Пётр, не позволяющий никому называть себя просто Петей.

— Снимите по возможности отпечатки протектора. Когда смерть наступила, можете сказать? — Славин без надежды посмотрел на судмедэксперта.

— Трудно. Могу предположить, основываясь на собственном опыте, что тело провело в воде не меньше недели, а вот когда убили, сразу определить не получится.

— Хорошо. Тогда по-быстрому осмотрите ещё раз всё вокруг и закругляемся. Всё равно уже ничего не видно.

— Глухарёк? — усмехнулся стажёр.

— Всё может быть, — махнул рукой Славин и направился к машине.

— Стойте, — Зайцев призывно замахал рукой. — Глянь.

Из задранного рукава куртки на синюшной коже запястья едва различимые в темноте буквы. Зайцев посветил фонариком — «А.М.У.Р.».

— Что ещё за амур? — Пётр удивлённо посмотрел на Славина.

— Это зоновская аббревиатура. Расшифровывается как — Ангел Мой Ушёл Рано.

— И что это значит?

— Такая наколка в уголовной среде означает, что воровским делом её хозяин начал заниматься рано, практически со школьной скамьи.

— Надо же, как романтично, — снова ухмыльнулся стажёр.

— Для нас это зацепочка. Значит, человека этого можно отыскать в базе данных. Так что не глухарёк это. Не глухарёк.

Глава вторая

Кручиниться в одиночку скучно, во всех зеркалах отражаешься только ты, что удваивает, а то и утраивает одиночество. Впрочем, грусть — такой изысканный напиток, который можно даже посмаковать в полном одиночестве и вдали от посторонних глаз.

День не так уж и плох. Лёгкий морозец посеребрил инеем деревья. Нет-нет, да задует ветер, поиграет замороженными ветками, посбивает с них снежную пыль и довольный затихнет ненадолго, чтобы уже через мгновение уныло запеть в проводах.

Чтобы победить будничность и повседневность, надо полной грудью вдохнуть мороз, а потом медленно выдохнуть целое облако снежинок. Но снежинками они будут позже, а пока это просто тёплое дыхание. Индейцы говорят, что жизнь похожа на тёплое дыхание бизона в морозный день.

Лена выдохнула, но снежинок не получилось, вздохнула и вернулась в кухню.

— Ну и чего ты выперлась в мороз на балкон в одном халате, заболеть хочешь? — Светка поставила чайник на плиту и полезла в шкаф.

— Ага, заболеть и умереть, — пошутила Лена.

— Вот дура. Ну сколько можно? Вычеркни ты уже его раз и навсегда из своей жизни. — Светка с интересом перебирала бумажные пакеты, поочерёдно вынимая каждый на свет и тут же засовывая обратно. — Не то…

— Легко сказать. — Лена прижалась ногами к тёплой батарее. — Хотела летать… Хотела петь… Хотела мечтать… И так резко приземлиться на пятую точку. Огляделась: мир опять потускнел и даже взгрустнул, вздремнул. Стало тесно. Кто-то из нас двоих в этом мире стал лишним.

— Ну ты и эгоистка. Целого мира ей мало, видите ли. Тесно ей. — Наконец нужный пакетик нашёлся. — С жасмином. Слушай, а может ты однолюб? Тогда дело швах.

Говорят, однолюбов мало, всего 5 процентов. И тех психологи обвинили в том, что это люди с тяжёлыми комплексами и отклонениями, не умеющие переключаться на другие объекты.

— Ничего себе! Хотя про отклонения — это точно про тебя, — «пришпилила» Светка, стараясь вызвать у сестры ответную реакцию.

— А как узнать, однолюб ты или нет? — не обращая внимания на «шпильку», задала вопрос Лена. — Это ведь только в конце жизни, ну или в глубокой старости можно определить.

— Много твои психологи понимают. Хотя грустно всё это. Получается, что однолюб, которому не повезло с взаимностью, обречён. Печалька. Мы как-то давно с Анной Николаевной на лавочке сидели, журнальчик листали, где всякие сплетни про бомонд пишут, и тут она поднимает на меня глаза и говорит: «Я так скучно жила, у меня был только один муж». Я даже растерялась. Вот теперь и думаю, хорошо ли это — пронести через всю жизнь чувства к одному человеку или скучно?

— А как же тогда вот это — «куда ты, Гай, туда и я, Гайя»?

Светка пожала плечами и высыпала содержимое пакетика в заварочный чайник.

— А кстати, как она? Лена отошла от батареи и забралась на мягкий уголок, поджав под себя ноги.

— Плохо. Совсем сдала. Говорит: «Уж хоть бы узнать, жива или мертва? А то вот так помру и не узнаю».

Чёрный с розами чайник, который пять минут кряхтел, пыхтел и пыжился, вдруг разразился громким свистом. Светка испуганно дёрнулась, подалась назад, натолкнулась на табуретку и, опрокидывая её, шлёпнулась на пол.

— Вот зараза! Выкину на фиг этот чайник. Вечно пугаюсь. Когда-нибудь точно убьюсь.

Лена улыбнулась и тут же вновь стала серьёзной.

— Как мне жалко Анну Николаевну. И злость разбирает… на себя… за своё бессилие. Что не могу ничем помочь.

— А что Сергей?

— Не знаю. Лена пожала плечами. Он как-то отстранился. Перестал делиться со мной ходом расследования.

— Может, обиделся? Ты что-то с ним не больно ласкова. Всё больше о пропавшей печёшься, всё больше о расследовании разговоры заводишь. А он-то не этого от тебя ждёт.

— Знаю. — Лена махнула рукой и с тоской посмотрела в окно. Не могу я, понимаешь, не могу притворяться. И потом весь этот флирт есть ничто иное, как признак моей неудовлетворенности. Физической и эмоциональной. Дефицит отношений и сублимация — вот что это такое.

— Ну нагородила. Нет ничего страшного в невинном флирте, который может подогреть новые отношения или просто поднять не то чтобы даже самооценку, а жизненный тонус. Светка залила кипятком заварку, и воздух в кухне наполнился ароматом жасмина. Позвони ему, пригласи на чай, заодно и про внучку Анны Николаевны спросим. Давай.

Лена посмотрела долгим взглядом на сестру, вынула из кармана халата телефон и набрала Славина.

Когда от человека не получаешь взаимности, сначала это напрягает, заставляет совершать какие-то действия в надежде заполучить долгожданную взаимность. Потом начинаешь злиться. А потом просто отвыкаешь от него. И всё. И всё. Рисуешь крестик на человеке без взаимности. Но тут вдруг звонок, и все твои злость и досада, все твои крестики летят к чёрту. И ты хватаешься за этот звонок, как утопающий за соломинку, уговариваешь себя, уверяешь, что поспешил, что ошибся в выводах, и всё ещё может быть.

— Какой красавец! — потирая руки, воскликнула Светка, как только Сергей Славин переступил порог. От неожиданного комплимента мужчина немного опешил и залился краской, не сразу догадавшись, что хозяйка имеет в виду торт. — Как я люблю «Киевский»! А вы проходите на кухню, Алёнка вас уже заждалась.

Огромный торт, украшенный ярко-малиновыми розочками, хрустел под ножом сухим безе и орехами. «Безе — поцелуй», — вспомнила Лена, и в сердце кольнуло.

— А ты любишь «Киевский»? — нежный взгляд вырвал из воспоминаний и вернул в настоящее.

— Да. Давно не ела… В смысле, торт… В смысле, «Киевский».

— Тогда тебе лучший кусочек, — Сергей отделил лопаткой треугольник торта, изобильно облепленный кремовыми цветами.

— Спасибо, — Лена подозрительно посмотрела на малиновый декор десерта и почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Крем — жирный, масляный — она терпеть не могла, но не обижать же человека. Тем более что он так старается, так ухаживает и… Господи, как же хочется выть!

— У нас заварка с жасмином. Вы любите жасмин? — Забытый всеми чайник обиженно замер на плите, сердито уставившись носиком-свистком в окно. Светка чиркнула спичкой, вырвав из газовой горелки синеватое пламя. — Остыл уже. Сейчас подогреем.

— Не знаю. Я с жасмином не пил никогда.

— Это очень вкусно. Сейчас сами убедитесь. А пока расскажите, что там у вас в милиции происходит?

Жасминовая заварка, разлитая по чашкам, добавила в воздух нежные нотки цветов.

— Работаем.

— А подробней? — наступала Светка.

— Ничего интересного. Обычная сводка. Да вы из местных новостей всё наверняка знаете.

— Это про труп на пруду?

— Ну вот. Я же говорю, знаете.

— Так что, удалось найти, кто его кокнул? — не уступала Светлана.

— Пока нет. Удалось установить личность погибшего, им оказался бывший уголовник, некий Роман Защёкин. И… — Сергей замялся.

— Что? — почувствовав нарастающее волнение, Лена всем корпусом подалась в сторону Славина.

На этот раз, видимо, испугавшись угроз хозяйки, чайник осторожно, словно предупреждая о готовящемся возмущении, присвистнул.

— По всей видимости, это как-то связано с делом Натальи Ковтань.

— Ух ты! — Светка быстро повернула рычажок конфорки, обняла ручку чайника прихваткой и стала разливать кипяток по чашкам. — Расскажите, Сергей.

— Ну же, — Лена схватила Славина за руку. — Каким образом? Как?

— У той девочки из интерната, помните, которую мы приняли за Наталью?

— Да, помним мы, помним. — Лена в упор смотрела на Славина. — Ну…

— Так вот, частички кожи под её ногтями и кровь принадлежат Роману Защёкину.

— Так… — Лена откинулась на спинку. — Он тоже перепутал, а когда понял, что это не та жертва, убил.

— Думаешь, ему нужна была именно Наталья?

— Скорей всего. И, видимо, он её всё-таки настиг. Но кто тогда и за что убил его?

— Ну, не Наталья — это точно. Там такой удар…

— Заказчик.

— Что?

— Его убил тот, кто заказал ему Наталью.

— Ты думаешь, был ещё кто-то?

— Да. Кому-то была нужна именно эта девушка, уж не знаю для чего. Возможно тут дела амурные. Наталья очень красивая, даже я бы сказала, манкая. Есть такое качество в некоторых женщинах.

— Нашлась свидетельница, которая видела, как неизвестный мужчина тащил девушку, похожую по описанию на Наталью Ковтань, к автомобилю, припаркованному недалеко от автовокзала. Женщина живёт в доме, окна которого выходят на площадь перед центральным входом, вот оттуда, из окна она и наблюдала эту картину. Правда время было вечернее, и она плохо разглядела, запомнила только светлые длинные волосы девушки и высокого тёмного мужчину. По времени вроде как всё сходится, но больше никто из опрошенных ничего не видел. Ни соседи, ни сотрудники вокзала.

— А почему она не вызвала милицию, если видела сцену насилия?

— Говорит, что особого значения не придала — там часто всякая привокзальная шушера разборки устраивает. Вот она и решила, что на этот раз то же самое происходит. Возможно, что по той же причине и остальные соседи внимания не проявили.

— Как же так? — Светка сжала в кулаке прихватку и плюхнулась на стул рядом с сестрой. — Это что за черствость такая? Средь бела дня… пусть и вечером… какая разница… человека… девушку… насильно заталкивают в машину, а никому и дела нет. Позырили, значит, в окошко и забыли? Ужас какой! Как так можно?

— Свидетельница говорит, что не раз жаловалась участковому на подобные сцены… И она, и соседи, но всё без толку, никто с этой пьянью связываться не хотел. Вот она рукой и махнула. Раз милиции не надо, то ей и подавно. К сожалению, такое в нашей системе ещё встречается.

— А что за машина хоть ей удалось разглядеть?

— Говорит, что плохо в них разбирается, но вроде «Жигули».

— А номер, цвет? Цвет она должна была разглядеть.

— Номер не видела точно, потому как далеко, а зрение у неё не очень, да и цвет. Предположительно тёмный, то ли чёрный, то ли бордовый.

— Но должна же быть хоть какая-то зацепочка, — Лена отковырнула нижнюю часть лежащего на блюдце куска, слегка отодвинув тошнотворные розочки. — А не было ли чего-нибудь подобного ранее? Девушки не пропадали?

— Я проверил. За последнее время не было. А вот три с половиной года назад действительно пропали две совсем юные девицы. Случайные свидетели также говорили про «Жигули». Правда, по показаниям очевидцев, девушки сели в машину сами, добровольно. С тех пор их никто не видел. Был объявлен всесоюзный розыск. Следствие тогда зашло в тупик, решили, что их обманом выкрали для какого-нибудь борделя. Тогда случаи неожиданной пропажи людей были не редкость. Некоторые потом находились за границей. Женщин в качестве проституток, мужчин в качестве рабов. Но эти так и не объявились.

— Страсть какая! — Светлана потыкала в торт ложечкой, но подхватить рассыпающийся корж не получалось. Завистливо посмотрела на тарелку сестры. — А ты чего розочки не ешь? Сергей так старался.

Лена перехватила взгляд Славина, и ей показалось, что в глазах его тёмно-серых, тёплых затаился укор. Как будто в этих кремовых цветочках заключалась основная цель его визита — съест, значит, любит… любит… не любит… плюнет… поцелует…

Лена набрала в лёгкие воздуха, одним махом сгребла ложечкой весь розовый букет с тарелки, превратив его в яркий кремовый шарик, и, закрыв глаза, запихнула в рот. Ей показалось, что жирная сладкая масса сразу же заполнила весь её желудочно-кишечный тракт. Тракт? Надо же. Сколько там метров этого тракта в ней? А может, километров? Если раскрутить, распутать и вытянуть в одну струнку? Она вспомнила картинку внутреннего строения человека из учебника анатомии со спутанными в увесистый комок кишками в животе. Толстые, тонкие, прямая, слепая… Бред.

Она открыла глаза. Два серых зрачка смотрели проницательно и, кажется, печально. Она попробовала одним глотком протолкнуть вызывающее отвращение месиво и уже почти проглотила, но спазм где-то в области желудка, галопом проскакав свои метры-километры, стал толкать содержимое обратно. Лена схватила чашку с чаем и сделала два больших глотка. Горячая жидкость обожгла губы и нёбо и попала «не в то горло». И тут уж кашель, подталкиваемый рвотным рефлексом, вытолкал наконец ненавистные тракту розочки наружу. Всё, что успела Лена, — прикрыть рот рукой, но жирная, не растворяющаяся даже в кипятке масса предательски просочилась малиновыми сгустками сквозь пальцы и, разлетаясь в разные стороны, украсила ошмётками подол нового байкового халата.

— Что с тобой? — вытаращила глаза Светка.

— Тебе плохо? — всполошился Сергей.

— Нет, — Лена отняла руку и посмотрела на испачканную ладонь. — Я просто не люблю масляный крем.

— Что ж ты сразу не сказала? — Сергей снова заглянул ей в глаза, и теперь она совершенно точно увидела в них печаль и, как ей показалось, благодарность.

— Точно. Вот, блин, я дура. Забыла совсем, что ты крем не ешь. Это я его в детстве всегда с торта слизывала. — Светка протянула полотенце. — Иди умойся и переоденься. Халат новый испортила. Фиг теперь отстираешь. Так и останутся малиновые пятна, если они, конечно, натуральные красители в крем добавили. Лучше сразу застирать, пока не въелось.

Лена выбралась из-за стола и прошла в ванную. Производители оказались людьми честными — красители использовали натуральные, потому малиновые пятна отмываться не хотели. Было очень жалко новенький халатик. Лена насыпала побольше порошка и потёрла. Особенно сильно краска въелась на подгибе, что-то твёрдое в подоле мешало тереть. Лена смыла порошок, пощупала подол. Твердь была небольшой, словно кто-то зашил туда кусок картона. Странно. Лена подцепила нитку, потянула, и та легко выскочила из широких стежков. На пол упал сложенный в несколько слоёв лист бумаги. Лена подняла, развернула. На мокром, словно вырванном из школьной тетрадки листе красивым девичьим почерком было что-то написано, но вода и усердие Рязанцевой частично смыли, стёрли чернила. Лена повернула лист к лучу исходящего света, и буквы обрели очертания.

Она не верила своим глазам. Увиденное настолько шокировало, что, позабыв обо всём, она, как была, в одной комбинации выскочила из ванной и влетела в кухню.

— Смотрите! — протянула Славину записку.

— Что это? — смутился Сергей, не в силах оторвать глаз от абриса оголённых плеч.

— В халате нашла. Было зашито в подол. Ты читай.

— «Помогите. Мы находимся в плену у маньяка. Он держит нас под землёй в бункере. Он нас насилует, бьёт, заставляет работать. Мы шьём ему эти халаты. Если вы читаете записку, то сообщите в милицию», — прочёл Славин и ошарашено посмотрел на Лену.

— Ничего себе, — только и смогла выдавить Светка и в очередной раз, прижав к груди полотенце, плюхнулась на стул. — Что это всё значит?

— Надо подумать, собраться с мыслями, — искоса поглядывая на Рязанцеву, ответил Славин.

— Чего тут собирать? Не понятно, что ли? Надо срочно ехать спасать девчонок.

— Куда ехать?

— Так, — Лена тоже села. — Где-то под землёй есть бункер, в котором маньяк держит людей, предположительно женщин, предположительно юных.

— Почему ты так решила?

— По почерку. Хотя, может, это листок в клеточку, как из школьной тетрадки, меня навёл на подобную мысль.

— Скорее всего, ты права. Почерк действительно как у школьниц — круглые буковки, правильной, почти каллиграфической формы.

— Ой! — ойкнула Светка.

— Ты чего?

— А вот мне тут мысль в голову пришла, может, показать эту записку Анне Николаевне? Она много лет проработала в школе преподавательницей по русскому языку и вполне может выступить экспертом.

— Молодец, — похвалила Лена. — Пошли, — и направилась в коридор.

— Ты это… Хоть накинь на себя что-нибудь, — крикнула вслед Светлана, — а то так голой и пойдёшь.

Знакомая дверь, знакомая прихожая и женщина маленькая, тихая, печальная. Анна Николаевна с трудом оторвала от записки глаза и тихо заплакала.

— Что? — Лена подхватила женщину под руку.

— Это Наташа писала, — крупные горошины слёз упали Рязанцевой на запястье. — Это её почерк.

— Вы уверены?

— Ну конечно. Можете посмотреть сами. Там в её комнате на столе конспекты.

Лена передала женщину в руки сестры и, схватив Славина, прошла в комнату, на которую указала хозяйка. На столе аккуратно сложенная стопка тетрадей. Лена раскрыла верхнюю. Конспект по истории. Так и есть. Почерк абсолютно такой же, как и на клочке бумаги.

Глава третья

Отражение фонарей на подмёрзшем асфальте и неоновых огней рекламы остались позади. Точки, тире, точки, тире. Появляющиеся капли на стекле машины медленно покрывают его. Эти автомобильные штучки такие резвые. Швырк, швырк. Швырк, швырк. И капли беззвучно стекают, как память, смахнутая временем. Искрящиеся лучики дорог, как будто из фольги. Как будто кто-то вырезал своеобразным узором и разложил по только ему одному известной схеме. Но эта дорога верная. И страшная.

Неделю за хозяином магазина «У Михалыча» Виктором Хомовым велась слежка. То, что именно он является тем самым маньяком, сомнений не было. Халат с запиской — тому подтверждение. И машина «Жигули», тёмно-синяя, рисунок протектора совпадает. Но, где находится бункер, скрывающий заложниц психически больного человека?

Проследили перемещения в течение дня. Всё просто, всё как у обычных людей. Дом, работа, дом. Вечером машину в гараж, утром из гаража. После работы иногда в продуктовый заскочит, пакеты в машину сложит, дома выгрузит. Заметили: не все и не всегда дома, некоторые пакеты в гараж сносит. Отсюда вывод — в гараже и есть тот самый бункер, вернее, под гаражом. Брать Хомова пока не стали. Дождались ночи. Но сначала надо найти бункер, ведь если упрётся, если в несознанку уйдёт, погибнут женщины.

Мрачный строй кирпичных гаражей со ржавыми амбарными замками. У Хомова замок под обрезанной пластиковой бутылкой. Чтоб не заржавел. Хозяйственный мужик. Бережливый.

Оперативник Василий Бурыкин снял обрезок бутылки, зло отфутболил его в сторону. Вставил отмычку в скважину. Пошерудил. Хорошо смазанный замок не оказал сопротивления, скрежетнул для приличия и откинулся, покачиваясь на дужке.

— Мастерски, — ухмыльнулся стажёр Пётр-Петя.

— Учись, молодняк, пригодится. — Бурыкин снял замок и сунул в руки стажёра. Входная дверца, врезанная в ворота, подалась так же легко, как будто и не железная совсем, не скрипнула даже.

Лена внимательно следила за тем, что происходит, сквозь тонированное окно автомобиля. Первым в гараж вошёл оперативник, включил свет. За ним ринулся стажёр, но Славин удержал его за куртку, отодвинул и вошёл вслед за оперативником. Снова ринулся стажёр, но его снова отодвинули.

Лена вспомнила своё первое дело. Там, в теплице, возле мёртвой женщины, она точно так же суетилась, и тогда Махоркин точно так же попытался поставить её на место.

Наконец последним вошёл и стажёр. Как же ей хотелось быть там, вместе с ними, но Славин строго-настрого приказал не выходить и вообще не показываться. Она понимала, не роптала, но всё же… если тихонечко выбраться и на цыпочках зайти, может никто и не заметит. Лена поколебалась секунду. Ай!

Стройная ножка в сапожке осторожно выглянула в разрез автомобильной двери и опустилась на землю.

— Есть! — послышалось из гаража, и ножка взлетела назад в автомобиль.

Что-то заскрипело, заскрежетало, как разлаженный механизм огромных часов. Поднялся непохожий ни на что шум. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то успокаивал, ко всему примешивался грохот и скрип. Вся эта какофония долетала до Лены, словно из преисподней. Наконец, в дверном проёме показалась фигура стажёра. На этот раз он был первым. В свете ярких фар его лицо выглядело неестественно бледным, испуганным, немного неадекватным. Лена заметила, как дрожат его руки. Выходя, он судорожно схватился за металлический край двери, приподнял ногу, чтобы перекинуть её через порог, его качнуло, нога зацепилась, и он вылетел из гаража носом вперёд, едва успев подставить руки. Похоже, это привело его в чувство, он быстро вскочил и принялся оттирать испачканные на коленках джинсы.

Затем в проёме показался Славин, он легко перешагнул высокий порог, развернулся, протянув кому-то руку, и полубоком вышел из гаража, ведя за собой белокурую девушку. Её Лена узнала сразу. Наташа Ковтань, внучка Анны Николаевны. Глубокий, похожий на стон вздох вырвался из груди, Лена нажала на ручку и выскочила на улицу.

Ещё троих вывели оперативники. От длительного нахождения на цепи у них атрофировались мышцы. Девушки, поддерживаемые оперативниками, еле волочили ноги. У каждой щиколотку правой ноги обвивали металлические скобы, от них, позвякивая, тянулись несколько звеньев цепи. Снять оковы сразу не удалось, пришлось разбить звенья. Женщины не плакали и не причитали. На их серых, измождённых, усталых лицах не было радости и это не казалось странным.

— Я к маме хочу! — вскрикнула одна из них и зарыдала. Другая, та, что постарше, вдруг осела, припав к плечу оперативника, и стала съезжать на землю. Слипшиеся волосы разбросало в стороны, и присутствующим открылась уродливая надпись на лбу женщины: «РАБ». Только третья из невольниц, оставалась спокойной. Лена смотрела на её бесцветное лицо с узкими полосками глаз и такими же узкими полосками губ и силилась понять, что же чувствует эта девушка, но так и не поняла.

— Ты зачем из машины вышла? Я же тебе сказал…

— Извини, я не смогла усидеть. — Лена виновато приподняла брови.

— Пётр, — подозвал стажёра Славин, — права есть?

— Есть, — выдавил из себя всё ещё покачивающийся Пётр-Петя.

— С собой?

— Всегда с собой, — стажёр похлопал по внутреннему карману и от этого жеста, кажется, окончательно пришёл в себя.

— Садись за руль. Отвезёшь Елену Аркадьевну домой. Адрес она тебе скажет.

— А как же?.. — одновременно вскрикнули и Лена, и Петя.

— Никак. Это приказ. Вы мне на задержании не нужны.

— Но…

— Никаких «но». Всё.

— Тогда можно я Наташу заберу? Там Анна Николаевна…

Славин оглянулся на белокурую девушку. Она была единственной из узниц, чьи ноги не сковывала цепь.

— Её бы к врачу для начала.

— Не надо мне к врачу, — Наталья откинула намокшие волосы со лба, — я в норме…

— Хорошо. Езжайте.

И снова серебристые лучики и дорожки капель на стекле. Швырк, швырк. Точки, тире. Швырк, швырк. Капли сменяются снежной кашицей. Ляпают по стеклу предвестники зимы, хлипкие, неуверенные и тут же тают, подгоняемые «дворниками».

Автомобиль не спеша свернул на площадь перед железнодорожным вокзалом. Лена почувствовала, как сильно забилось её сердце и посмотрела на спутницу рядом. То самое место. Маленькие окошки белого здания игриво перемигиваются тёплым светом люстровых лампочек с окошками домов напротив.

— Мы с Андреем часто сбегали с пар и тащились через весь город на вокзал, там садились в буфете у окна, заказывали курочку гриль и томатный сок и встречали-провожали поезда. — Наталья вжалась в кресло.

— Всё будет хорошо, — Лена дотронулась до холодной руки девушки, накрыла её своей тёплой ладонью. — Теперь всё будет хорошо.

Глава четвертая

Серо-ванильное небо с промокшими облаками сгущалось, опускалось и грозило обвалиться на землю всей своей воздушной массой в виде чего-то холодного и пушистого. Надоевшая до чёртиков грязь стала подмерзать, покрываясь корочкой, словно затягивающаяся коростой рана. Звенящую ночную тишину нарушает лишь треск разгорающихся поленьев. Яркие всполохи костра взлетают к небу, рвутся на части, растворяясь в холодной синеве. Лица женщин, озарённые костром, задумчивые, серьёзные.

Лена подошла поближе, покомкала несколько раз мягкую ткань в руках, замахнулась и запустила свёрток в костёр. Фиолетовая байка взлетела над пламенем, развернулась и накрыла собой кострище. На миг стало темно, и Лена испугалась, что неосторожно погасила адское пламя, но уже через секунду синие языки просочились по краям материи, обвивая, лаская, пожирая её. Хлопковая ткань отчаянно сопротивлялась, извивалась и морщилась, пока не превратилась в чёрную труху.

Следующей к костру шагнула Анна Николаевна. Она швырнула свёрнутый халат в костёр нервно, зло, так, наверное, выбрасывает хирург вырезанную из тела больного раковую опухоль. Швырнула, повернулась и побрела домой.

Одна за одной женщины городка молча подходили к костру и бросали свои халаты, сшитые хомовскими рабынями, в адово горнило. Наконец последний халат догорел, и костёр сразу же угас, как будто наелся, как будто насытил свою прожорливую утробу. Внезапно стало тихо и темно. Женщины безмолвно расходились по домам. Лена почувствовала что-то мягкое и холодное на щеке и подняла голову.

Снежинки, похожие на бабочек, медленно кружась, падали на землю, покрывая собой коросту грязи. Таких больших хлопьев Лена никогда в своей жизни не видела. То ли энтомология, то ли сказка. Было странно. Снег постепенно как будто обнимал землю, делая её тихой-тихой. Скрывая, очищая, освобождая. Хотелось стоять вот так, замерев, долго-долго, до тех пор, пока непохожие друг на друга снежинки будут падать на запрокинутое к небу лицо, осторожно прикасаясь и медленно тая. В такой момент жутко хочется загадать желание и верить, что оно обязательно сбудется. Верить в чудо и слушать сказки.

— Пойдём. Ты чего? — Светка дёрнула сестру за рукав.

Сказка рассеялась. Сразу стало зябко и жутковато. Угасшее кострище, заваленное лохмотьями пепла, походило на покрытый струпьями ожог. Белые пёрышки снега, падая, тут же таяли, и всё это вместе походило на отвратительную смесь свернувшейся крови, гноя и отмерших тканей на теле земли.

— Вот откуда, ты мне скажи, берутся такие моральные уроды? И ведь их немало. Нет, мне просто интересно, когда, на каком этапе формирования личности происходит слом такой? И можно ли это как-то предотвратить?

— Не знаю, — Лена пожала плечами, — говорят, всё из детства.

— Вот уж точно, от осинки не родятся апельсинки. Гены. Всё гены. А вот бы переформатировать человека, а? Ведь сколько б ему ни дали, рано или поздно он выйдет на свободу, и что тогда? Чего от такого ждать?

— Не знаю я, Свет. Вот сколько лет уже с такими дело имею и чем дальше, тем больше понимаю, что ничего я не понимаю. Иногда страшные мысли в голову приходят. Думаю, а может, это промысел божий, и мы не вправе вмешиваться в этот процесс? Не вправе переформатированием заниматься.

— Тогда отстреливать. Как бешеных собак.

— Не знаю.

Дома тепло, уютно. Сразу захотелось чего-нибудь съесть.

— Ну что, чайку? — Светка открыла коробок. — Чёрт, спички кончились.

— Не хочу чай.

— А что хочешь?

— Вот. — Лена запустила руку в трёхлитровую бутыль, на дне которой плавал единственный солёный огурец.

— Ты когда это успела все огурцы приговорить? Я ведь только утром новую банку открыла.

— Так это утром. А сейчас уже вечер.

— Алёнка! — Светка подозрительно уставилась на сестру. — И от тортика тебя не просто так стошнило. Я ещё тогда подумала…

— Не смотри на меня так, — Лена густо покраснела. — Ну да.

— Ты тест делала?

— Делала.

— Вот так новость! — Светка плюхнулась на стул. — От него?

— Ну что ты спрашиваешь. От кого же ещё?

— Вот это да! Светка упёрлась кулаками в щёки. Что делать будешь?

— А что тут делать? Не знаю я.

— А я знаю, — Светка вскочила с места, переместила кулаки на округлые бока и затараторила. — Тебе надо ехать домой. Идти к нему и всё рассказать. Ты понимаешь, что вы теперь с ней… ну, с этой… на равных позициях. Нет, не на равных. У тебя есть преимущество. Он же тебя любит.

— Не говори ерунду.

— Ерунду?! — Светка задохнулась в негодовании. — За своё счастье, дорогуша, надо бороться. Поняла?

— Нет. Не поняла. Я вообще не очень понимаю, что значит бороться за счастье. Вырывать зубами?

— Да, если хочешь, и зубами. Поезжай, говорю тебе, пока не поздно, поезжай.

— Ты что, меня выгоняешь? Не хочу я никаких соревнований ни с кем устраивать.

— Не глупи. Вы ещё можете быть счастливы. Не отказывайся от него.

— Ещё вчера ты толкала меня в объятия Славина.

— Ну тогда другое дело было. И потом, я же вижу, не клеится у тебя с ним. А теперь тем более. Как бы ему всё объяснить? — Светка наморщила лоб.

— Мне кажется, он и сам уже всё понял.

— Ну и хорошо. Тебе сейчас душещипательные сцены ни к чему. Ты поезжай, а я, если что, сама ему всё объясню. Всё. Иди собирай чемодан.

— Что, прямо сейчас?

— Да. И чтоб Новый год ты вместе с Махоркиным встречала, слышишь? Учти, приеду, проверю.

Эпилог

Коктейль из луны, моря воспоминаний и тсс… желаний. В поезде всегда хочется лечь на спину, закрыть глаза, перестать делать всякие шевеления и плыть, полностью отдавшись волнам памяти, скользить по ним, как легкий солнечный зайчик, наслаждаясь почти забытыми счастливыми мгновениями того, что было когда-то.

Страшно, страшно мечтать о будущем. Страшно. Вот так размечтаешься и сглазишь. А они всё лезут. Лезут настырные, пронырливые мысли, желания, надежды. С ними трудно справиться.

Всё. Кажется, приехала. Вздыхаешь с облегчением, и мысли испуганно, словно застигнутые врасплох мышки, разбегаются по своим норкам. Дома.

Вокзал шумный, суетливый, но всё равно родной и любимый.

— Вот это да! Рязанцева! Ты ли это? — Знакомый трескучий голос, который раньше не вызывал приятных эмоций, на сей раз прозвучал, услаждая слух. Словно скрипка Страдивари в общем привокзальном оркестре фальшивящих инструментов.

Волков собственной персоной, всё в той же неизменно красной бейсболке, прикрывающей раннюю лысину и совсем не скрывающей огромные, торчащие в разные стороны уши. Уши цвета бейсболки. Морозец хоть и небольшой, но всё же накидывается, словно изголодавшаяся собака, на вызывающе оголённые ушные отростки.

— Волков?! Здравствуй. Ты чего здесь?

— Я-то?.. Я на дачу решил съездить.

— В ноябре?

— Ага. Проверить надо. Самое время для незваных гостей. В прошлом году, прикинь, сволочи, мало что двери выломали и внутри всё перевернули, так ещё и наложили на пороге. Ну не сволочи, скажи? Это потому, что им у меня взять было нечего. Ну теперь я им подготовил подарочек. Во! — стукнул по рюкзаку. — Капкан.

— Ой! — Лена поморщилась. — Ты в своём репертуаре. Мог бы и без фекальных подробностей.

— Да ладно тебе из себя мамзель корчить. В нашем деле и не с таким сталкивалась. Кстати, а сама-то ты куда едешь?

А я уже приехала. У сестры была, в гостях.

— У… — Волков оценивающе оглядел бывшую коллегу. — Возвращаться в Следственный-то не надумала?

Лена отвела взгляд, не зная, что ответить. Первая неожиданная радость от встречи с судмедэкспертом сменилась тоскливым желанием скорее уйти.

— Я пойду, — тихо произнесла дрогнувшим голосом.

— Возвращайся, Рязанцева! Не думал, что когда-нибудь скажу это, но знаешь, без вас с Махоркиным как-то не так стало. Скучно, — Волков вздёрнул голову, расчертив воздух длинным носом, — не над кем поприкалываться.

— А он… — Лена осеклась, не в силах закончить фразу.

— А ты не знала? — Волков театрально поджал губы в сочувствии. — Он тоже уволился. Сразу после тебя. Торопился, чтоб не проставляться. Вот жлоб. На свадьбу никого не позвал. Я думал, хоть за сына проставится. Нет. Всегда знал, что он жлоб.

— За сына?.. — Лена побледнела.

— Э-э-э… да ты ничего и не знаешь. — Волков сощурил один глаз. — Вот так вот, да? Гулял с тобой, а сын родился от другой.

Остриё клинка вонзилось в конусообразный мышечный орган, разгоняющий кровь по артериям. Ноги стали ватными. Глаза сухими. Лена повернулась автоматически, оставив чемодан на затоптанном полу потемневшего вмиг зала ожидания.

Ноги, не её, чужие, несли прочь от прошлого, от настоящего, от так и несостоявшегося. От случайно встретившегося на пути Волкова, от непроставившегося Махоркина, от родившегося не от неё сына. От себя самой, так и не успевшей даже помечтать, даже пожелать, даже понадеяться.

Читайте в серии «Следствие ведёт Рязанцева»

«Чужими руками» — захватывающая история о трагической участи семьи известного художника. Что прячется за красивым фасадом загородного особняка? Какие тайны хранят его обитатели? Найти ответы на эти вопросы предстоит следователю Махоркину и его юной помощнице Елене Рязанцевой.

«Отложенная месть» — время не лечит раны и не помогает забыть обиды. Только месть может успокоить душу того, кто не умеет прощать. Распутать клубок загадочных смертей пытается следователь Махоркин и стажёр Елена Рязанцева.

«Взрастить чудовище» — трагедия, случившаяся во внешне благополучной семье, ставит в тупик опытных сыщиков. А для молодого следователя Елены Рязанцевой — это первое самостоятельное дело, в котором ей предстоит вступить в поединок с тёмными силами зла.

«На чаше весов» — страшная находка в лесу выглядит, как жуткая сказка. Кто убивает детей? Маленький след, оставленный на месте преступления — загадка, решить которую предстоит следователю Елене Рязанцевой.

«Амплуа убийцы» — исчезновение ведущей балерины накануне премьеры — событие из ряда вон выходящее. Ход расследования не предвещает ничего хорошего. Только тщательный анализ событий может помочь следователю Елене Рязанцевой напасть на след преступника.

«Последний звонок» — странная гибель одного из участников встречи одноклассников становится первой, но не единственной в серии последующих загадочных событий. Под подозрение попадают все, кто присутствовал на мероприятии, в том числе и сама Рязанцева. Чтобы распутать преступление, ей придётся заглянуть в прошлое, в которое она не хотела возвращаться все эти годы.

«Завороженные» — в приморском городе, где отдыхают московские сыщики, от рук неизвестных погибает семья. Жестокая расправа — лишь очередное звено в серии ограблений и убийств, совершаемых бандой оголтелых подонков. Странные обстоятельства дела вводят в тупик опытных сыщиков. Личная заинтересованность толкает Рязанцеву на отчаянный шаг — обратиться за помощью к экстрасенсу. Каким образом распорядится своим даром известный эзотерик? К какому повороту событий приведёт привлечение к расследованию потусторонних сил?

«Крысиная ненависть» — Он всегда нападает ночью. Он жесток и коварен. Безжалостен и неуловим. Его удушающий захват смертелен. Поймать его почти невозможно, но у следователя Елены Рязанцевой свои счёты с безжалостным зверем.

«Отродье» — На пустыре найдено тело мужчины, убитого выстрелом из подводного ружья. Кто и за что так жестоко мстит? Гарпун в сердце — последний аргумент против человеческой жестокости. Но можно ли остановить зло с помощью ответной агрессии? Поможет ли месть избавиться от тяжёлых душевных ран, способна ли вернуть счастье и покой? Противоречивые чувства одолевают следователя Елену Рязанцеву, которая невольно симпатизирует убийце.

«Прошлогоднее Рождество» — Смерть молодого успешного финансиста становится сложнейшей загадкой для следователя Рязанцевой. Запутанная история отравления, в которой каждому из свидетелей вполне подходит роль убийцы. Что стало причиной гибели мужчины — ревность, зависть, алчность? Или это наказание за невнимание, пренебрежение, равнодушие?

«Салат из одуванчиков» — Новое дело Рязанцевой поднимает важную моральную сторону отношений стариков и их детей. Раскрыть страшную тайну дома инвалидов следователю помогает её старая знакомая — пенсионерка Агата Тихоновна.

«Кукольный домик» — Поначалу обвинение молодой женщины в гибели собственных детей кажется следователю Елене Рязанцевой надуманным, пока нить преступления не выводит её на целый клубок страшных преступлений. Это похоже на безумие, на чью-то больную фантазию, на бред сумасшедшего, в которые нормальному человеку трудно поверить. Но эта реальность. Реальность, отражающая самую тёмную сторону человеческой души.

«Солнце на блюде» — В городе одновременно бесследно исчезают три абсолютно ничем не связанные между собой женщин. Немного любви, немного мистики, немного ужаса, немного лжи — всё это переплелось в новом деле следователя Елены Рязанцевой.

«Розовый кокон» — Он экспериментатор. Обладая поверхностными знаниями в области психиатрии, ему удаётся добиться небывалой власти над сознанием людей. К чему может привести ощущение собственной исключительности у посредственности с раздутым эго? В этот раз следователю Рязанцевой предстоит столкнуться с жуткой обыденностью зла.

«Параллельный вираж» — Любовь рождает в нём злобное одинокое существо, готовое через смерть удовлетворить свой внутренний голод. Только смерть становится проявлением его любви. Остановить его невозможно, вычислить сложно, но Елена Рязанцева попробует.

«Быть женщиной»

«Непрощённое воскресенье» — В небольшом южном городке проживает многодетная семья, во главе которой стоит властная женщина. Вырастив семерых детей, мать считает вправе полностью распоряжаться их судьбами.

Но дети выросли, каждый хочет жить своей жизнью. Пытается создать свою семью и Анатолий, но встречает неодобрение матери. Анатолий решается проигнорировать её мнение. Ослушание дорого обходится молодым.

После смерти матери жизнь детей налаживается, но Анатолию и Жене предстоит столкнуться с главным в их жизни предательством.

«Змея подколодная» — Обладая страшным даром проклятия, очень непросто держать в узде свои чувства и эмоции. Как жить с тем, что нечаянно брошенное тобой слово калечит чужую судьбу, а исправить последствия не в твоей власти?

«Обет безбрачия» — Её жизнь — вечное преодоление. Расплата за ошибку, совершённую в молодости. Случившаяся трагедия и последовавшие за ней события — что это? Наказание, испытание, урок?

«Блудница» — В небольшом южном городе живут две подруги, две полные противоположности. Лёлька Калясникова любит море, мечтает ходить в плавание на корабле, и после школы она поступает в мореходное училище. Путь к заветной мечте обрывается почти в самом начале — Лёлька отчислена за аморальное поведение. Она возвращается домой и поступает в кулинарное училище. Жизнь подруг то сводит, то разводит. Лёлька рано вступила во взрослую жизнь, она легко влюбляется и нормы морали ей не преграда. Но вот она встречает того, кто становится для неё смыслом жизни.

«Запруда» — История вхождения юной и наивной девушки во взрослую, полную соблазнов, противоречий, зависти и непонимания жизнь. Попав в ловушку собственной доверчивости, Вета пытается выбраться из неё, сохранив чистоту и целостность. Осознание ответственности за чужую судьбу в истории о любви и предательстве.

«Списанная торба» — Лола Торбина рациональна и предприимчива. Она легко решит любую задачу и преодолеет все проблемы. Но даже самый точный расчёт не может гарантировать счастья в личной жизни.

«Вдовий полог» — Она просто хотела быть заботливой женой и хорошей матерью. Но у судьбы на неё другие планы. Странная штука — жизнь. У одного всё как по маслу, а другому столько бед достанется, что на нескольких хватило бы с лихвой. Вот и ей досталось столько, что большой ложкой черпай. Говорят, бог даёт человеку столько страданий, сколько он может вынести. Значит, она выдержит.

«Проклятие дома на отшибе» — Старый дом — это место, где обитают духи и призраки. Здесь происходят странные вещи, которые невозможно объяснить с точки зрения науки: слышны шаги и голоса, которые не принадлежат никому из живущих в доме, иногда можно увидеть странные тени и силуэты, которые исчезают при приближении к ним. Возможно, в доме живет дух умершего хозяина или какого-то злого существа, который хочет навредить людям. Ясно одно: дом хранит в себе множество тайн и загадок, которые еще предстоит разгадать.

Content

Невольницы ада
Следствие ведёт Рязанцева
Елена Касаткина

Пролог

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть третья

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Эпилог

Читайте в серии «Следствие ведёт Рязанцева»