Фернандо Арамбуру

Мальчик

Роман

Fernando Aramburu

El niño

* * *

© Fernando Aramburu, 2024

© Н. Богомолова, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО «Издательство Аст», 2025

Издательство CORPUS ®

От автора

Читатели этой книги встретят в ней десяток вставок, где роман, если я правильно понял, пытается по ходу дела сам себя комментировать. То есть делится своим мнением сам текст, поскольку он, по его утверждению, и является тем набором слов, с помощью которого излагается эта история. Порой он даже позволяет себе высказывать пожелания и делать замечания тому, кто, собственно, и пишет роман. Иначе говоря, текст, получая право голоса, делает это от своего имени и в открытую, что не всегда бывает приятно автору.

Поначалу мне показалось, будто подобное вмешательство можно расценить как незаконное вторжение на мою территорию, мало того, подобные дополнения я счел неприемлемыми и совершенно лишними, поскольку они нарушают плавность и цельность повествования, а значит, и калечат его. Но позднее я изменил свое к ним отношение.

Сознаю, что это прием рискованный. И он, очень вероятно, вызовет недовольство у ряда читателей, особенно у тех любителей романов, которые не переносят никаких сбоев и отступлений в последовательности изложения событий.

Мне бы не составило труда выкинуть эти десять фрагментов, хотя, на мой взгляд, их краткость вполне позволяет с ними смириться. Но, несмотря на то что для кого-нибудь они могут стать помехой, а кого-то даже и раздосадовать, сказанное там, думаю, все-таки не лишено важности. Мне кажутся весьма существенными и уместными некоторые мелочи, упущенные рассказчиком, – они добавляют ценные сведения о героях и событиях. Кроме того, вставки представляют собой островки спокойных размышлений, и они просто необходимы в этой истории, которая порой доходит до предела эмоциональной раскаленности.

Однажды я попробовал прочесть текст, пропуская их. И сразу убедился, что отдельные романные линии сразу как будто провисли и утратили цельность. Но чтобы не создавать лишних трудностей для несогласных со мной читателей и дать им возможность, если они пожелают, перескочить через эти вставки, я печатаю их курсивом.

Ганновер, ноябрь 2023 г.

Мальчик

Никасио уже привык ходить на кладбище по четвергам. Почему по четвергам? Трудно объяснить. Любой другой день недели годился бы не меньше. Но должно произойти что-нибудь из ряда вон выходящее, чтобы Никасио нарушил раз и навсегда установленный ритуал. Не важно, идет дождь или дует ураганный ветер, здоров старик или у него не ко времени скрутило спину. Иногда он берет с собой зонт, хотя на небе нет ни облачка, потому что зонт заменяет ему трость: Никасио идет вверх по дороге, медленно передвигая ноги, что-то бормоча себе под нос и натужно дыша, как бывает с людьми, которым всего через пару лет стукнет семьдесят.

Никасио любит птиц. Если увидит какую на ветке, или на крыше, или в небе, непременно остановится, чтобы понаблюдать за ней, определить, какой она породы, или припомнить название; а еще он пользуется случаем, чтобы перевести дух. Потом довольный идет дальше – до следующей птицы.

Честно сказать, птицами он любуется не всегда. Так как порой настолько погружается в свои мысли или так увлеченно разговаривает сам с собой, что по сторонам не глядит.

Случается, что кто-нибудь из знакомых, увидев его на дороге, останавливает машину и по доброте душевной предлагает подбросить до кладбища или, наоборот, от кладбища до дома, но с каждым разом такие предложения ему делают все реже, поскольку ответ заранее известен. Никасио редко на них соглашается, так как предпочитает одиночество, полное одиночество. Дурачье! Неужели так трудно понять, что я хочу побыть один?

Обществу людей он предпочитает общество птиц. И мысленно часто повторяет все ту же фразу: неужели так трудно понять, что я хочу побыть один?

Но не только в четверг, а и в другие дни недели, включая воскресенье, Никасио может отправиться на кладбище, чтобы навестить внука. И в таких случаях решение он обычно принимает внезапно. Сидит себе в кресле, слушает радио (допустим), скучает, дремлет, и вдруг на него накатывает тоска. А пойду-ка я, говорит он, проведаю Нуко. Так с самого рождения родственники и знакомые ласково называли мальчика. Мариахе, дочка Никасио, возражает: да ведь сегодня еще не четверг! А он отвечает, что это его дело и такие вещи никого, кроме него самого, не касаются.

Если бы он только мог, если бы ему только позволили, он поставил бы прямо под кладбищенским забором палатку, поселился бы там и по целым неделям не возвращался в Ортуэлью: питался бы корешками и дикими фруктами, пил дождевую воду или собирал капли росы. На войне он и не такое пережил, да и потом, в голодное время, тоже. А где недели, там и месяцы, где месяцы, там и годы, которые ему еще отпущены судьбой. Никасио все просчитал. Беда лишь в том, что Мариахе ему этого ни за что не позволит, а он не хочет ее огорчать. Она ведь из кожи вон лезет ради отца!

Еще несколько секунд – и воздушный корабль летит уже над вершинами гор Триано, а потом пропадает в брюхе черной тучи. Где же он? Этот вопрос шепотом задают друг другу все, кто смотрел на самолет, в котором летят пятьдесят детей и которым управляет их учительница. В роли второго пилота выступает учитель из той же школы, он сидит рядом с ней, а школьная повариха снует по проходу между кресел в качестве стюардессы. Она заботится о малышах, гладит их по головке и поет песенки, которые помнит с детства. Но все они мертвые. Поэтому ведут себя тихо, молчат, застыв с открытыми глазами, не моргая. А для Никасио разговоры тех, кто стоит с ним рядом, – нож в сердце. Их комментарии кажутся старику бездушными и лживыми – такую чушь способны нести лишь люди, не пережившие и половины того, что довелось пережить ему. Его душит злоба, и, чтобы понапрасну ни с кем не ссориться, он уходит домой. Ворчливо поднимается по лестнице, а войдя в квартиру, дает выход своему гневу и ругается уже в полный голос. Потом залпом выпивает пару стаканов вина из большой оплетенной бутыли, которая хранится за дверцей под раковиной. Но едва на пороге появляется Мариахе, старик кидается к ней, хватает за плечи и повторяет, опять и опять повторяет, что их мальчика в том самолете не было. Он насчитал сорок девять детских головок, рассмотрел все лица одно за другим, внимательно изучил список пассажиров и убедился, что Нуко не поднимался на борт проклятой машины. Потом Никасио добавляет: дочка, только не слушай всей этой пустой болтовни. У нас в городе живет много брехунов. Наш Нуко не полетел туда, откуда нет возврата. Я это знаю наверняка. Только я один и знаю. Поздно уже, говорит Мариахе, опустив голову и словно разглядывая носки своих туфель. Поздно? Да ведь сейчас только начало первого, и мы еще даже не поели. Послушай, отец, в это время ты уже должен спать. Скажи, дочка, а ты больше не будешь слушать их глупые разговоры? Постараюсь, но обещать тебе ничего не могу.

Про Хосе Мигеля, царствие ему небесное, я могу вам сказать только хорошее, и не потому, что хотела бы задним числом представить нашу с ним жизнь как идиллию. Нет, при всем моем к нему уважении, муж не был человеком, которого легко идеализировать. И как мне кажется, для книги, которую вы сейчас пишете, куда интересней был бы какой-нибудь убийца, или злодей, или грабитель банков – короче, такой тип, чьи преступления будят любопытство и приводят читателей в трепет – назовите это как вам угодно.

Я совершенно искренне вам говорю, что не отношусь к числу вдов, которые рисуют свое прошлое исключительно в розовом свете, не желая признать, что в нем были семейные неурядицы, прячут неприятные воспоминания глубоко в душе или стараются начисто стереть из памяти. А у меня нет поводов что-то из нее стирать. Я часто вспоминаю годы нашей семейной жизни, и при этом в моей душе не всплывает ни капли обиды, ни грамма горечи. Если не верите, поезжайте в Баракальдо и спросите у моей подруги Гарбинье. Она мои слова подтвердит.

Прошло уже много лет, и со временем я убедилась, что была тогда вовсе не такой несчастной, как мне порой думалось, если, конечно, годы и забывчивость, которая потихоньку поселилась у меня в голове, все там уже не смешали. Ведь и такое тоже случается. Жизнь потеряла для меня всякий смысл в мгновение ока – по причине, которую вы знаете, но еще и по другим причинам, которые вам вряд ли будут интересны, однако я не сломалась, я продолжаю жить и дышать, не жалуюсь на здоровье и коротаю свой век тихо и спокойно, от всего отгородившись. Говорю это вовсе не для того, чтобы похвалиться своей стойкостью и мужеством. Если в самые тяжелые часы я не тронулась умом и не рухнула в беспросветную депрессию, то только благодаря любви, которой старался окружить меня муж, хотя он, бедняга, и был страшно неловким во всем, что касалось проявления чувств; а еще благодаря отцу, потому что он – мой отец и потому что ему без меня было бы не обойтись. Из-за него я порой забывала про свое горе или отодвигала свои печали на потом, и еще на потом. Кроме того, одно время утешение давала мне религия – правда, не знаю, насколько оно было глубоким.

Это, конечно, прозвучит странно, говорит Никасио, но не могу тебе не признаться, что, по моему мнению, нашему мальчику с местом в колумбарии все-таки повезло. Мариахе тотчас возражает отцу: если кому с этим местом и повезло, так только тебе. Никасио, чуть подумав, с ней соглашается. Возразить тут нечего.

Дело в том, что его внуку в колумбарии досталась ниша в третьем ярусе, считая снизу, а если подняться по лестнице, то прямо рядом с одной из площадок, так что плита, за которой стоит урна с прахом Нуко, расположена точно на уровне глаз Никасио, и он может разговаривать с мальчиком, словно они одного роста, – не наклоняясь и не задирая голову. Было бы куда хуже, если бы урна попала на более высокий ярус. Как тогда быть? Каждый раз тащить из дому стремянку, чтобы сказать Нуко все то, что обычно нашептывает ему дед?

Большинство плит, закрывающих ниши-ячейки в колумбарии, белого цвета, хотя есть там и несколько черных. У Нуко она тоже белая. На плите выбиты имя и обе фамилии[1], а чуть ниже – дата смерти (23 октября 1980 года) и возраст (шесть лет). Шесть ему исполнилось незадолго до гибели. Есть там еще и короткая надпись: «Родные обещают своему Нуко вечную память».

Плиту защищает дверца со стеклянным окошком. Она отпирается ключом. Ключ, должно быть, хранится у Мариахе. Каждый раз, поднявшись по лестнице к нише, Никасио непременно протирает стекло носовым платком. Однажды, через месяц после похорон, старик рассердился на дочь, упорно не желавшую понять цели этих его посещений. Я ведь прихожу не к урне с прахом, а к Нуко, а это совсем не одно и то же.

За стеклом перед плитой устроена узкая полочка, на ней стоят маленькая вазочка с искусственными цветами и гипсовое Святое Сердце. Точно так же украшены и другие ниши, что придает всему в целом некое единообразие. В ячейке у Нуко рядом со Святым Сердцем валяется дохлая муха лапками кверху. Как она могла туда попасть? Загадка. Цветы за стеклом деду не нравятся. Он не знает, кто их туда принес. Дочка? Вряд ли. Скорее это выдумка мэрии, решившей придать колумбарию менее мрачный вид. Но Никасио против цветов не возражает, чтобы никого не обидеть, а еще потому, что с ними мальчику, возможно, не так одиноко. Не нравятся ему также букеты, прикрепленные у ниш снаружи, ужасно не нравятся. Прямо как в цветочной лавке. Старик, как обычно, дышит на стекло, проводит по нему носовым платком, затем приближает к стеклу губы и говорит: я вытащу тебя оттуда, Нуко. Не знаю когда, но вытащу. Можешь не сомневаться.

По дороге домой он видит стайку из шести-семи птиц, которые очень быстро летят в сторону гор. Скворцы, говорит он. И когда птицы скрываются из виду, Никасио продолжает свой путь. Не забыть бы попросить у Мариахе ключ – надо убрать муху.

Возвращаясь к разговору о моем муже, не могу не сказать, что характер у него был замечательный. Он всегда старался помочь людям и всегда заботился о своей семье. И удивительно, что при таком могучем сложении отличался невероятной мягкостью и полной безотказностью. Однажды я ему даже сказала: послушай, неужели ты и вправду родился, чтобы плясать под любую дудку? А он в ответ лишь засмеялся. Но, думаю, до него вряд ли дошло, что я имела в виду.

Только поймите меня правильно, Хосе Мигель вовсе не был человеком глупым или недалеким, нет, просто очень добрым и покладистым.

Муж работал на заводе «Нервасеро» в Португалете. И в последнее время очень нервничал, так как боялся потерять работу: компания переживала тяжелый кризис, а из головного офиса каким-то образом просочились слухи про планы начальства провести массовые увольнения. Как Хосе Мигель сам мне признался, из-за этих страхов его даже мучили ночами кошмары. Он твердо верил в то, что его святой долг – обеспечить нам с сыном пристойную жизнь. Это стало у него навязчивой идеей. Всю зарплату целиком он отдавал мне, чтобы я распоряжалась деньгами по своему усмотрению. А я выделяла ему весьма скромную сумму на личные расходы. Может, тебе нужно больше? Скажи честно. Но больше ему никогда не требовалось. Всегда хватало какой-нибудь мелочи в кармане. Моего мужа не привлекали ни бары, ни горы, ни футбол, ни велосипед – ничего из того, что обычно так нравится здешним мужчинам. Единственным его увлечением, которое я, естественно, одобряла, была рыбалка: все выходные он вместе с друзьями проводил в море.

С завода муж порой возвращался такой вымотанный, что ложился на диван и молча слушал мои рассказы о том, что случилось за день. В такие моменты я испытывала к нему что-то среднее между жалостью и нежностью. Как-то раз, вскоре после нашей женитьбы, он на заводе, орудуя каким-то стальным инструментом, сильно порезался. И только потом мы узнали от врача, что это грозило ему потерей руки. К счастью, его вовремя доставили в больницу, и только поэтому руку удалось спасти, хотя один палец остался кривым, а еще сохранился некрасивый шрам.

Хосе Мигель был просто потрясающим отцом. Мой высокий и могучий муж обращался с мальчиком так ласково и бережно, словно боялся его сломать. И всегда очень осторожно поднимал своими мозолистыми и сильными, будто каменными ручищами. А я буквально таяла от умиления, когда я видела, как он опускает Нуко в кроватку – словно фарфоровую статуэтку, и на прощание целует в лоб или в щечку, но вовсе не потому, что так принято прощаться с ребенком на ночь, не для виду, а с неописуемой нежностью.

В нашем городе, разумеется, можно было найти парня попривлекательнее внешне и побойчее, но я рада, что прислушалась к родительским советам, когда настала пора делать выбор, а отец сказал мне: знаешь, дочка, ищи себе такого, чтобы человеком был хорошим, вот что главное, и не важно, толстый он, носатый или лысый, важнее всего – уважение и любовь. И теперь могу вам признаться, что на самом-то деле это я женила на себе Хосе Мигеля. В любовных делах он был сущим младенцем. Очень застенчивым и молчаливым – из него слова клещами нельзя было вытянуть. Знаете, он стал моим первым парнем, первым и единственным.

Между прочим, Хосе Мигель даже не подозревал, как мне нравились его шершавые руки. А в наши особенные моменты он давал им полную волю! Крепко сжимал меня, гладил, хотя всегда очень и очень мягко, никогда не грубо, только подушечками пальцев или огромными пальцами, словно покрытыми наждачной бумагой. Поначалу я притворялась, что сопротивляюсь, но только для того, чтобы растянуть удовольствие. Но никогда ему в этом не признавалась и не благодарила, в чем теперь, пожалуй, раскаиваюсь.

Мариахе отчетливо помнит то утро 23 октября. Будь такое возможно, она бы ластиком прошлась по той части своей памяти, где хранятся картинки, связанные с этой датой, которую и сейчас, много лет спустя, называет чудовищной, но, на беду, по ее словам, хорошо известно, что мы не властны над своими воспоминаниями. И тут же добавляет, вроде бы противореча самой себе, что, если рассудить по справедливости, было бы все-таки неправильно вот так взять и совсем стереть память о Нуко. Ей бы хотелось выбрать нечто среднее между забвением и памятью, хотя в душе она даже рада, что ей не дано напрямую управлять своими мыслями о прошлом. И все эти годы Мариахе пыталась научиться жить с ними, что было для нее самой главной и самой трудной задачей.

Знаете, в тот день мальчик проснулся какой-то странный. Хотя, наверное, это мне сейчас так кажется, спешит уточнить Мариахе, будто он проснулся немного странный, да, сейчас, когда я знаю, что случилось потом, уже ближе к полудню. Нуко и на самом деле долго не хотел вылезать из постели. Обычно он вскакивал как котенок, едва я входила в детскую, чтобы его разбудить. Эй, что это с тобой? Голова к подушке прилипла? Но он и одевался тоже непривычно медленно. И завтрак с трудом проглотил. Мариахе даже пощупала ему лоб – на всякий случай. Нет, на температуру не было и намека. Мальчик выглядел вялым, молчаливым и в школу собирался явно без всякой охоты, что было на него не похоже. Нуко любил школу, и ему очень нравилась учительница, к которой он относился едва ли не с обожанием. Кроме того, в классе у них уже сложилась дружная компания из ребят, живших в том же районе Очартага, что и он.

А вот Никасио ни минуты не сомневался, что мальчик от рождения был наделен даром ясновидения. Вряд ли, конечно, ночью ему почудился или приснился взрыв. Но что-то такое он, судя по всему, все-таки почувствовал, против воли уловил некие необъяснимые сигналы или услышал, пока спал, непонятный голос, шептавший: не вставай, Нуко. Не вздумай идти в школу. А если пойдешь, пеняй на себя.

Мариахе даже подумала, что сын накануне с кем-нибудь из друзей повздорил, а может, и подрался. Поди тут узнай, ведь Нуко был ребенком довольно замкнутым, не склонным делиться своими переживаниями. Он только недавно пошел в первый класс, и учиться ему пока еще очень нравилось, но мальчик отличался крайней ранимостью и – к чему скрывать – был слишком тонкокожим, то есть от малейшей неудачи весь его энтузиазм мог запросто сдуться. Этим, как говорила Мариахе, Нуко был похож на Хосе Мигеля. Если что-то того или другого огорчало, они никогда не спорили и не возмущались, а предпочитали молча и в одиночку пережевывать свои обиды и неудачи.

У тебя что-то болит? Не знаю. Тебя отругала учительница? Мальчик ничего не ответил, только помотал головой. Тебя обидел кто-нибудь из ребят? Тот же ответ. Кто-нибудь сказал тебе что-нибудь дурное? Тот же ответ.

Нуко, сидя за столом перед своей утренней чашкой «КолаКао», кивнул лишь единственный раз, когда мать, чтобы поднять ему настроение, предложила позвать деда – пусть отведет своего любимца в школу. С дедом Нуко готов был идти куда угодно. И с Хосе Мигелем тоже, но отец к этому часу был уже на заводе. И все-таки, как правило, мальчик предпочитал компанию Никасио. Лучше деда не было никого на свете. Вдвоем они то и дело хохотали и вечно придумывали себе разные забавы. А примерно неделей раньше Никасио и вовсе привел внука в полный восторг, пообещав ему фантастическую вещь: когда Нуко подрастет, дед запишет его в клуб болельщиков «Атлетика», и они вдвоем поедут в Сан-Мамес, надев красно-белые футболки. Никасио был пенсионером, уже несколько лет как овдовел, жил в двух кварталах от дочери и всегда охотно играл и гулял с Нуко. Вот и в тот раз, поговорив по телефону с Мариахе, он тотчас направился к ее дому. Сколько раз и с какой горечью он станет потом повторять, что никогда не простит себе того, как охотно тем утром согласился отвести его в школу!

Я вполне сознаю, что выполняю лишь техническую роль в рассказе об этом несчастье, таком немыслимом, что любая попытка найти ему определение окажется тщетной. Поэтому меня чем-то и смущали – затрудняюсь сформулировать, чем именно, – предыдущие страницы. Может, я чувствовал неуверенность в себе или сомнения морального свойства, не знаю. Если бы эта история была чистым вымыслом, плодом бойкой фантазии человека, который меня пишет, как бы ни старался он в полной мере использовать при этом свой собственный жизненный опыт, я бы и дальше продолжал служить ему без малейших угрызений совести; но беда в том, что мне придется постоянно включать в себя реальные свидетельства сильнейшего эмоционального накала, поскольку большая часть истории, которую я должен здесь изложить, произошла на самом деле, а потому существует, на мой взгляд, немалый риск впасть в излишнюю сентиментальность или съехать на ходульную высокопарность.

Я считаю себя не более чем скромным текстом, разделенным на главки-эпизоды и составленным из слов, которые соединены между собой таким образом, чтобы придать целому нужный смысл. И я даже лишен возможности сослаться в свое оправдание на особенности авторского стиля. Потому что вы не найдете здесь ни смелых сравнений, ни блестящих метафор, ни россыпи других ярких художественных средств, но я не отношу себя и к числу текстов – или мне так только кажется, – которые ставят перед собой чисто функциональные (информативные) цели и потому изготавливаются на скорую руку. Самое главное для меня – быть достоверным и ничем не обидеть людей, столько страдавших и, наверное, до сих пор продолжающих страдать, если кто-то из них еще жив, ведь с момента той трагедии прошло уже больше сорока лет.

Но пусть никто не ставит знак равенства между мной, то есть текстом, и тем, о чем я рассказываю, вернее, между мною и тем, о чем автор, пишущий меня, желает, чтобы я рассказал. Меньше всего я хочу выдать чужое горе за мое собственное или подменить его собой, отодвинув на обочину. «Страдать глупо», – утверждал Чезаре Павезе во вступлении к своему дневнику. Но, насколько я могу судить, утверждать нечто подобное имеет право лишь человек, и сам много страдавший. Сомневаюсь, что мне будет по силам хотя бы приблизиться к правдивому и достоверному воссозданию того, что испытывает человек, потерявший своего ребенка, но я обязан попытаться сделать это, взяв на себя роль посредника, летописца или просто толкователя чужой жизни.

Еще только вчера мать и отец целовали сына, разговаривали с ним, вели куда-то за руку, а сегодня их дитя, в котором таилось безграничное будущее, лежит в больничном морге, лишенное жизни, мертвое, необратимо и навсегда мертвое. Пройдет несколько часов, начнется естественный и неизбежный процесс разложения, и вскоре этот ребенок превратится для них всего лишь в образ, с болью воскрешаемый памятью; останется несколько фотографий – ты помнишь? – а еще останется имя, которое произносят в скорбном одиночестве, имя, которое выбито на плите, имя, которое станут безжалостно стирать непогода и время.

Двадцать третье октября 1980 года пришлось на четверг. Пятьдесят школьников в возрасте от пяти до шести лет, а также трое взрослых погибли в результате взрыва газа пропана в одной из школ города Ортуэльи. И вот теперь я, как и многие другие тексты, уже появившиеся раньше, могу – и, возможно, обязан – засвидетельствовать то событие. Для чего требуется лишь некое количество слов, умеющих правильно называть и описывать разные вещи. И все же мне не удается избавиться от страха: я боюсь против собственной воли впасть в излишнюю художественность, боюсь соблазниться излишней литературностью и в конце концов написать книжицу, похожую на роман, которая – кто знает? – может заслужить одобрение или даже вызовет восторг у будущих читателей, сыграв на трагедии, жестоко разбившей жизнь стольких семей.

В первые месяцы после взрыва родственники навещали колумбарий очень часто, потом стали приходить все реже и реже – меняли цветы, протирали стеклянные окошки, порой собирались там небольшими группками и вели беседы. А вот Никасио старался ни с кем на кладбище не встречаться. И объяснял это так: у всех у них на лицах написана смерть. Из-за этого даже птицы облетают кладбище стороной.

Отец, ты, как всегда, преувеличиваешь.

Не раз, войдя в кладбищенские ворота и услышав голоса, Никасио поворачивал назад и бродил где-нибудь поблизости, опираясь на свой зонт, как на трость. Он давился нетерпением и злобой в ожидании, пока другие посетители наконец разойдутся. Они ведь и со мной тоже непременно желают поговорить, поделиться, как им до сих пор тяжело, снова и снова повторить все то же самое: что никогда этого не забудут, что не спят по ночам, что видят во сне кошмары и принимают всякие лекарства от депрессии – короче, делают все возможное, чтобы справиться с горем, потому что жизнь-то продолжается, а у некоторых есть еще и другие дети, о них надо заботиться, ведь не случайно психолог сказал то-то и то-то или уже перестал вообще хоть что-нибудь советовать.

А Никасио хочет побыть наедине с Нуко, чтобы никто не стоял рядом, не смотрел, не слушал, не вмешивался и потом не болтал в городе, что у старика-то с головой явно не все в порядке.

Мариахе старается набраться терпения и держать себя в руках, но у нее это не всегда получается. Отец, ты целыми днями ворчишь. Неужели так трудно понять, что горе свалилось не на нас одних, но и на них тоже?

Вскоре Никасио от кого-то услышал, что после гибели детей кладбище перестали запирать на ночь – на тот случай, если людям захочется навестить колумбарий в неурочный час. Значит, думает он, теперь можно будет пойти туда с фонарем часа в три ночи, хотя все равно трудно быть уверенным, что не застанешь там кого-нибудь из любителей почесать языком, которые обожают постоять у ячеек, обсуждая погоду и попивая кофе из термосов. К тому же Никасио рано ложится спать. В девять у него уже начинают слипаться глаза. Наверное, веки тяжелеют не только от старости, но и от выпитого за ужином вина. Во всяком случае, не позднее десяти он отправляется в постель.

Однако ему не всегда удается избежать встреч у колумбария. Хотя порой он приходит туда рано утром – самым первым. И радуется, если никого там не застает. Но это вовсе не значит, что вскоре не появится кто-то еще, и тогда бывает уже поздно придумывать пути к отступлению.

Как-то раз, например, один знакомый признался ему: стоит мне увидеть на улице слесаря, я еле сдерживаюсь, чтобы не высказать ему в лицо все, что о нем думаю. Он ведь, мерзавец, нам жизнь разрушил.

А другой тотчас подхватил: а знаете, ему, кажется, кто-то уже раскурочил машину.

И опять первый: ну, я бы предпочел, чтобы мне машину раскурочили, а не дочку взорвали.

Никасио в таких разговорах не участвует. С муниципальным слесарем он знаком лично. Нормальный мужик, просто судьба сыграла с ним злую шутку – судьба и халтурно подключенный газ. Откуда этому бедолаге было знать, что может случиться такое несчастье. К тому же и его собственная дочка в то утро находилась в одном из школьных классов.

Но даже если кто-то понес страшную потерю и мучительно переживает ее, это не всегда и не все оправдывает.

Тут Мариахе полностью с отцом согласна.

В подвальном потолке вдруг открылся люк, и сверху, из школьной кухни, стали доноситься голоса, потом вниз упал столб света, что заставило Никасио прикрыть рукой глаза, успевшие привыкнуть к долгой темноте. Теперь он мог без труда различить пыльные трубы, протянутые вдоль стен. В глубоком чреве здания стало трудно дышать. В квадрате люка показалась чья-то фигура. Ну а этому что здесь нужно? Правда, по форменной одежде и набору инструментов в руках Никасио догадался, что человек намерен заняться каким-то ремонтом. И тотчас его узнал: это был Франсиско, слесарь из мэрии, мужчина пятидесяти с лишним лет. Он что-то говорил тем, кто остался наверху, по поводу предстоящей ему работы. Женский голос на кухне объяснял: в подвале пахнет газом. Да, пахнет уже несколько дней. На что слесарь ответил: а я, как нарочно, слегка простужен, нос заложен и ничего не чует…

На самом деле у пропана нет никакого запаха, то есть почувствовать его невозможно, а утечка узнается по запаху специального вещества, одоранта, который примешивают к газу для своевременного его обнаружения. Из своего темного угла Никасио здоровается с Франсиско – не очень громко, стараясь того не напугать, но и не совсем тихо, чтобы слесарь понял, что в подвале находится кто-то еще. Однако Франсиско ему не отвечает. Как не отвечает и на вторую попытку Никасио привлечь к себе внимание. Понятное дело: ведь мы с ним встретились в одном и том же подвале, да вот только в разные дни. И тут выясняется, что Никасио почему-то не может двинуться с места, словно его приковали к бетонной стене. Ну и ладно, тогда я просто понаблюдаю, как слесарь будет работать. А Франсиско тем временем собрался разжечь паяльную лампу. Ты что делаешь, дурень? Совсем спятил? Неужели и вправду не чувствуешь, как тут пахнет газом? Ты разве не читал утренних газет? Стоит тебе чиркнуть спичкой, как погибнут пятьдесят детишек. Остановись, остановись же, Христом Богом прошу! Но слесарь не слышит криков Никасио, который, будучи не в силах выбраться из своего угла, тянет к Франсиско руки в отчаянной попытке помешать ему. А тот продолжает возиться с паяльной лампой. И еще до того, как успевает вспыхнуть пламя, происходит дефлаграция, то есть пламя распространяется по горючей газовой смеси. Трещат стены, и нижняя часть здания обрушивается. Никасио издает дикий вопль – он вопит изо всех сил, какие только есть в его глотке и легких. Мариахе заглядывает к нему в спальню. Что с тобой? Почему ты кричишь? Господи, как ты меня напугал!

Уверяю вас, в тот день, ставший самым черным в истории Ортуэльи, я никакого взрыва не слышала. Наверное потому, что возилась на кухне при включенном радио, а я всегда его включала, занимаясь готовкой. Полная тишина в доме давила на меня, вызывала непонятную тревогу (ночью я крепко спала и ни о чем таком не думала). Зато днем мне и до сих пор чудится, будто за шторами, или под столом, или в шкафу кто-то прячется, следит за мной и только выжидает удобного случая, чтобы напасть сзади. Поэтому мне нужно постоянно слышать голоса и шум, видеть рядом кого-нибудь, на чью защиту можно рассчитывать, а если дома никого нет, я включаю радио, и это меня сразу успокаивает, словно я уже не одна. Даже когда Хосе Мигель храпел в постели, это давало мне чувство безопасности. А так как к его храпу я привыкла, то или не просыпалась вовсе, или просыпалась лишь изредка, на короткое время; зато тот, кто прятался в шкафу, сразу же понимал: с попыткой нападения ничего не получится, так как в доме у меня найдется заступник.

Мой отец постоянно разговаривает сам с собой, правда, иногда беззвучно. Но по движению губ легко угадать, что он опять погрузился в одну из таких бесед. А еще ему очень нравится вести воображаемые разговоры со своей покойной супругой, или с Нуко, или, наверное, даже с голубями. Случалось, при этом он вдруг хмурился. Что с тобой? Мне пришлось отругать Нуко, мальчик плохо себя вел. И тотчас принимался рассуждать о том, что детей надо держать в строгости, пусть с самого раннего возраста знают: не все им позволено. И должна вам сказать, что я с годами все лучше понимаю своего отца, хотя самой мне не помогает то средство, которое использовал он, создавая в воображении некую параллельную реальность. Иными словами, оба мы, как он, так и я, не выносили тишины вокруг.

Возвращаясь к тому четвергу, еще раз хочу повторить, что взрыва, который случился около полудня, я не слышала, только вот мне сразу показалось, будто машины на дороге словно взбесились. И я сразу поняла: случилась беда. Я вышла на балкон. Однако кроме воя сирен, которые звучали с каждой минутой все отчаяннее, внизу все шло привычным порядком. Не было видно ни дыма, ни огня, никто никуда не бежал, никто не кричал – я не заметила ничего, что объясняло бы такой поток скорых, пожарных и, кажется, полицейских машин. И с чем бы это ни было связано, речь в любом случае могла идти только о верхней части города. Я уже собиралась вернуться на кухню к своим делам, когда заметила на тротуаре соседку. Я крикнула ей, прежде чем она пропала в подъезде: послушай, Асун, ты не знаешь, откуда столько сирен? И, услышав ответ, едва не лишилась чувств: мне только что сказали, что взорвалась школа. Какая школа? Наша. Школа имени Марселино Угальде.

Буквально за одну минуту Мариахе успела дважды выскочить из дому. К тому времени сирены в городе выли уже непрерывно. Из-за них она совсем потеряла голову. Достаточно сказать, что, проходя мимо зеркала на первом этаже, даже не глянула на себя, чего с ней никогда прежде не случалось. Обычно она любила притормозить перед этим зеркалом в полный рост, чтобы проверить перед выходом на улицу, все ли у нее в порядке. А если что-то замечала, старалась быстро исправить упущение.

Школа, взрыв. После того как она услышала от соседки два эти слова, только они и звучали у нее в мозгу, заставляя воображать самые жуткие картины.

На Мариахе был передник, покрытый жирными пятнами и забрызганный водой. Но она поняла это, лишь оказавшись на лестничной площадке этажом ниже. Возвратиться? Нет времени. Она сняла передник, вернее, сорвала его с себя и хотела бросить прямо на пол, но сразу же передумала, потому что не могла наверняка вспомнить, выключила или нет плиту на кухне. Поэтому, перескакивая через ступеньки, снова поднялась к себе и убедилась, что действительно фасоль с колбасой, которая так нравилась и Нуко, и ее мужу, продолжала вариться в своей кастрюле.

Господи, я никогда ни о чем Тебя не прошу – но теперь спаси моего Нуко. Молю Тебя, пусть с ним все будет хорошо. Только подумай: если Ты отнимешь у меня сына, другого у нас нет.

Она перекрестилась и выключила плиту. Потом до странности спокойно повесила фартук на крючок за дверью.

А пока спускалась по лестнице и шла к выходу, у нее подкашивались ноги, и вообще она двигалась страшно медленно, словно стараясь отсрочить тот миг, когда окажется у школы и узнает невыносимую правду.

На сей раз Мариахе внизу по привычке на секунду остановилась перед зеркалом, но и этой секунды хватило, чтобы увидеть, что в ее глазах застыло нечто большее, чем паника и страх, и даже нечто большее, чем извечный и беспредельный материнский страх. Там, в глубине своих зрачков, она обнаружила подтверждение самого зловещего из всех предчувствий.

Большие куски бетонных блоков торчали из груды обломков, а через пробоины в потолке виднелись перегородки верхнего этажа. Взрывной волной сорвало части отделанного под кирпич фасада, разбило оконные стекла и обрушило три внешних стены в трех классных комнатах нижнего этажа, расположенных под скатом крыши. Бешеным дождем из строительного мусора обсыпало машины, припаркованные у соседнего жилого дома. На земле повсюду валялись разломанные маленькие столы и стулья. А еще были раскиданы тела детей пяти-шести лет – окровавленные, изуродованные, в разорванной одежде. Несколько унесло волной чуть дальше, и они, скорченные, лежали в углу школьного двора. Там, где еще утром находились классные комнаты для самых младших, сейчас зияли три огромных дыры. При этом все здание пошло трещинами, грозя вот-вот рухнуть. Жильцы ближайших к школе домов первыми прибежали на помощь. Вскоре к ним присоединились несколько учителей со второго этажа, где еще оставались сотни перепуганных детей, некоторые из которых были ранены, хотя и не очень серьезно. Люди пытались голыми руками разбирать завалы в надежде найти под обломками живых. Но за очень редкими исключениями откопать им удавалось лишь безжизненные тела или части тел, откопать детей и опять детей – раздавленных и до такой степени покрытых кровью и грязью, что было практически невозможно различить черты их лиц. Скорые еще не прибыли, но судить о масштабе трагедии можно было по растущей под козырьком у входа в школу горе погибших. Что будет с родителями, когда они увидят эту картину? Но некоторые ее уже увидели. Послушай, а может, это дело рук ЭТА? Да нет, на бомбу не очень похоже. Ладно, рано или поздно все выяснится.

Из руин торчит маленькая неподвижная ручка, белая от пыли, словно ее присыпали мукой. Пальцы все еще сжимают кусок синего пластилина.

Никасио услышал сильный грохот и объяснил его работами на ближнем карьере. Ему и в голову не пришло, что мог взорваться нижний этаж школы, где учился его внук и где сейчас находились десятки детей. Взрыв раздался, когда старик спокойно шел по улице. Ему нужно было зайти в аптеку, и по дороге он отщипывал кусочки от только что купленного батона, с наслаждением жуя хлеб – не только потому, что старика уже начинал мучить голод, но еще и потому, что дома никто не упрекнет его за покалеченный батон, а такая привычка когда-то выводила его жену из себя. Сколько раз она закатывала мне из-за этого скандалы!

В городе еще не завыли тревожные сирены. Правда, едва бабахнуло, два голубя, сидевших на окне, быстро поднялись в небо. Но их могло вспугнуть и что-то другое, или испуг тут и вообще был ни при чем. Просто сначала полетел один, а другой кинулся за ним вдогонку. Такое Никасио наблюдал тысячи, миллионы раз и будет наблюдать, пока в городе есть голуби и пока у него самого есть глаза, всегда готовые на них смотреть. Кроме этой мелкой сцены, все в городе выглядит нормально и обычно. И Никасио продолжает свой путь, жуя мягкий хлеб с хрустящей корочкой, и знать не знает, что всего через несколько минут в его мирной жизни разверзнется черная бездна.

Между тем уже стало казаться, будто в воздухе сгущается непонятное напряжение. Будто некая невидимая летучая субстанция понемногу покрывает все вокруг прозрачным глянцем, в том числе тротуарные плиты и асфальт на дороге, что можно было счесть дурной приметой. Или память нарисовала такую картину уже задним числом? Только вот почему мчится на бешеной скорости эта машина? И следом за ней другая, а потом третья – в одном направлении, в верхнюю часть города…

Из аптеки Никасио вышел с пакетом лекарств. К обычному набору он добавил пачку анальгетиков, на которые рецепт был не нужен, так как, возможно, они были не такими сильными, как те, что он принимал во время приступов радикулита, хотя они плохо действовали на желудок. Новые ему посоветовал приятель в баре несколько дней назад.

И только тут Никасио замечает необычную суету на улице. Но остается еще несколько минут до того, как люди начнут кричать и рыдать, до безумного воя сирен, до появления фотографов и журналистов. Сейчас заметно лишь что-то вроде суеты на дороге. Три человека (два мужчины и женщина) о чем-то перешептываются на другой стороне улицы. Из окна прямо над их головами высовывается, нервно размахивая руками, еще одна женщина. Из-за расстояния Никасио не может разобрать ни слова из их разговора. Видимо, женщина в окне сообщает тем, что внизу, какую-то новость, и женщина на тротуаре хватается за голову. Потом в панике кидается в подъезд.

Послушай, что там случилось? Знакомый мужчина, который что-то уже слышал и знал больше, чем хотел признаться, подвез Никасио на своей машине к месту трагедии – как можно ближе. По дороге Никасио попросил его включить радио, но тот ответил: лучше не надо, Никасио, лучше не надо.

Мне бы хотелось, чтобы автор воздержался от превращения меня в сосуд человеческих страданий, описанных слишком откровенно и лишь с одной целью – дать пищу для воображения читателям с нездоровыми наклонностями. Те события принесли огромное горе многим семьям, которые напрямую пострадали в результате катастрофы, случившейся в Ортуэлье 23 октября 1980 года, и тот, кто пишет эту книгу, ни в коем случае не должен сгущать краски или извращать факты, приправляя рассказ цветистым пустословием и дешевыми литературными затеями, какие обычно пускают в ход вертлявые репортеры.

Как мне стало известно, мой автор тщательно изучил фотографию, помещенную на первых полосах многих тогдашних газет. А узнал я это из предварительных заметок, которые он привык делать в специальной тетради, собирая факты и комментарии, чтобы потом воспользоваться ими при работе над текстом, то есть создавая меня. Такие газеты, как «Паис», «Дейя», «Вангуардиа», а также наверняка и другие сопровождали сообщение о трагедии черно-белой фотографией, запечатлевшей детские тела, раскиданные под навесом рядом со школьным зданием; навес держится на нескольких столбах, под ним дети обычно играли во время перемен в дождливые дни. Вокруг уже собрались женщины. На одной из них белый передник. Другая в ужасе закрывает лицо руками. Рядом толпятся люди, наблюдая за происходящим, они стоят молча и не двигаясь с места, словно им назначена роль статистов.

В газете «Вангуардиа» над фотографией помещена фраза, которую я поостерегся бы использовать в нашей книге: «Эта трагедия словно на кресте распяла весь баскский народ». Вот пример фальшивой и крикливой риторики, рассчитанной на дешевый эффект. А еще это оскорбление для тех, кто перебрался в Страну Басков из других краев, ведь у них тоже взрыв унес близких. Сейчас я воспроизвожу эту фразу исключительно в качестве цитаты, поэтому и выделяю другим шрифтом – чтобы показать ее неприемлемость и неуместность.

Не могу не признать, что отсутствие цвета несколько смягчает жестокость этой фотографии, но она все равно остается кошмарной. На газетных страницах кровь кажется черной, и я бы сказал, что она не так действует на воображение, как красная, словно это совсем и не кровь. Между прочим, я сомневаюсь, что сейчас, по прошествии четырех десятилетий, газетам и журналам легко сошла бы с рук публикация подобных снимков, на которых вполне узнаваемыми получились лица нескольких детей, погибших тогда в школе. Если такие публикации попали на глаза кому-то из родственников, тем была бы невыносима уже сама мысль о том, что их мертвые мальчик или девочка в окровавленной одежде открыты любопытным взглядам. А ведь некоторые родители потеряли в тот день не одного ребенка. Поэтому я надеюсь, что мой автор не позволит себе поддаться впечатлению от такой фотографии, рассчитанной на шоковое и прицельное воздействие, а сумеет найти нужные слова и правильный тон.

По прошествии стольких лет в памяти у меня всплывают малозначительные подробности и совершенно ненужные сейчас мелочи, которые, вместо того чтобы помочь правдиво восстановить пережитое, могут его отчасти даже исказить. А еще меня из-за этого мучит совесть, будто я вспоминаю всякую ерунду, потому что стала совсем бесчувственной. То есть страдаю уже не так, как вроде бы должна страдать, – и теперь сама эта мысль дает мне повод для страданий. Простите. Кажется, иногда я начинаю говорить совсем так, как это получалось у старинных испанских мистиков, когда они впадали в транс.

Короче, мне трудно сейчас со всей отчетливостью восстановить детали, связанные с тем ужасным четвергом, то есть именно те детали, которые тогда все, включая журналистов, посчитали самыми главными. Сегодня я уже вряд ли смогу отделить важное от второстепенного. И с уверенностью могу говорить лишь о том, что твердо помню, а помню я, поверьте, с каждым днем все меньше – возможно, потому что старею (мне ведь уже хорошо за семьдесят, хотя все говорят, что выгляжу я моложе), а возможно, потому что картины прошлого терзают меня гораздо больше, чем хочется признать, и я пытаюсь отгородиться от них, замыкаясь в свою скорлупу. В прошлый раз я рассказывала вам, что выскочила из дому в переднике и, еще не дойдя до двери подъезда, вернулась назад. А ведь прежде никому в этом не признавалась, даже мужу. Вернее сказать, не признавалась, что помню подобные мелочи. Вроде той, что в спешке забыла выключить кухонную плиту. Не упоминала про фасоль с колбасой и про свои глаза в зеркале. Простите меня.

Когда я бежала к школе, грудь мне сжимала тоска, я была уверена, что с моим сыном случилась беда, но одновременно успевала смотреть по сторонам – на фонари, на фасады домов, на летящие мимо машины, отыскивая какие-нибудь знаки, которые развеяли бы – умоляю, умоляю! – мои дурные предчувствия. Я стала задыхаться, когда услышала уже совсем близко сирены скорых, или пожарных, или полиции. И не одну или две. Их вой заглушал все вокруг!

Сначала я бежала что было сил. Выйдя из подъезда, понеслась как угорелая в сторону района Гангурен, но дорога шла в горку, и это заставило меня сбавить скорость. Сегодня мне кажется, о чем я говорила вам в прошлый раз, что тогда сама постаралась побыстрее истратить силы, поскольку на самом деле больше всего хотела оттянуть момент, когда придется посмотреть правде в глаза и осознать, что несчастье, которое я предвидела, действительно случилось.

Всю дорогу я разговаривала с Богом. А Бог был для меня пожилым господином с белой бородой, словно бы шагавший со мной рядом. Я умоляла его не отнимать у меня Нуко. Такой приступ веры я почувствовала совершенно неожиданно. Думаю, от страха, хотя по-настоящему верующей в ту пору не была. И верила, пожалуй, лишь в той степени, в какой этого требует привычка, – не более того. Да и в церковь не заглядывала уже много лет. Насколько помню, ни разу не бывала там после похорон матери. Уже окончив школу, я пережила несколько всплесков истовой набожности, но такое случалось все реже и реже, и с каждым разом она становилась все менее пылкой, пока окончательно не сошла на нет, с чем, думаю, мне и придется жить до своего последнего дня.

А вот моя покойная матушка верила по-настоящему. Она ни разу не позволила себе пропустить субботнюю мессу. Когда она страдала от неизлечимой болезни, мы часто заставали ее в кресле с молитвенником в руках. И она шепотом молилась. На столике у нее стоял образок с ликом святого Фульхенсио, покровителя ее родных мест. А если она просила святого о помощи или ей нужны были от него какие-нибудь особые милости, старалась задобрить его, зажигая перед образком свечку. Мы с отцом никогда не вмешивались в отношения Канделарии с Богом. В нашей семье все отличались терпимостью к чужим взглядам. Каждый имел право на свои убеждения.

И вот, спеша к школе, я чувствовала себя жуткой эгоисткой. Не могу назвать это никак иначе, хотя тогда я была совершенно не в себе, клянусь вам, я была обезумевшей матерью, которую природный инстинкт напрочь лишает способности мыслить здраво. Дело в том, что я молила Господа, вернее, требовала от него, что если должны умереть дети, то пусть умрут другие, но лишь бы не мой сын. Подумайте только, какие мысли могут прийти в голову женщине в подобных обстоятельствах. И там, прямо посреди улицы, я, кажется, вслух разговаривала сама с собой, точно не помню, но вокруг встречалось все больше людей, которые с громкими криками бежали в ту же сторону.

У самой школы меня остановил полицейский. По его голосу и по тому, как вяло он опустил передо мной руку, я поняла, что с его стороны это было не столько приказом остановиться, сколько просьбой, лучше сказать, даже очень мягкой просьбой. У этого человека просто не осталось душевных сил, чтобы выступать в роли представителя власти. Вот видите? Еще одна мелочь, которая мне запомнилась. Полицейский не сомневался, что я – одна из тех многих и многих матерей, которым предстоит вот-вот узнать самую ужасную правду. А еще он боялся, что я прямо там закачу истерику. И я, разумеется, закатила бы ее. И поэтому, вроде бы запрещая проход, он одновременно сделал шаг в сторону, давая мне дорогу. И я сразу увидела результаты взрыва, увидела людей, голыми руками разбирающих завалы, увидела женщину, которая корчилась на земле то ли в приступе эпилепсии, то ли в приступе истерики и истошно вопила, а другая, кажется, пыталась ее успокоить. Я не помню, что сама почувствовала в тот момент. Если честно, я, скорее всего, тогда вообще ничего не чувствовала. Словно внутри у меня сразу стало пусто, словно меня парализовало, в голове все смешалось, и я не могла связать даже пары простых мыслей. Святый Боже, а где же классная комната моего сына? Внешней стены как и не было. Пол провалился. Из обломков торчали несколько изуродованных столиков и стульев. И тут я увидела своего отца, с головы до ног покрытого пылью, с кровавым пятном на рубашке у плеча, он медленно шел ко мне, делая руками успокаивающие жесты. Нуко? Его увезли на скорой в больницу «Крусес». Да, он один из тех немногих, кто выжил. Ранен? Нет, всего несколько царапин. Я подняла глаза к небу и возблагодарила Господа. В тот миг меня заботило только одно – чтобы среди плача и горя никто не заметил, что меня буквально распирало от счастья.

Теперь скорее в больницу. Мариахе казалось, будто мозг ей взбивают венчики миксера. Через отцовское плечо она видела детские тела, рядами уложенные на земле, видела людей, которые обнимались и плакали, и людей в форме, видела знакомые лица, а еще слышала беспорядочный шум голосов. Она хотела знать, ей было нужно знать, но не хватало смелости, чтобы подойти туда. Внутренний голос перечеркивал любые другие мысли. В больницу. В больницу. Кроме того, я боялась впитать в себя картины, которые потом ночь за ночью будут повторяться в кошмарных снах. Никасио почти пинками заставлял Мариахе уйти оттуда. Да там от нее и не было бы никакой пользы, она только мешала бы. В больницу. И Мариахе тем же путем вернулась домой. Бедные родители, бедные матери, бедные дети – она шептала это всю дорогу и не переставала благодарить Бога за то, что он спас ее Нуко. У нее уже появились первые признаки мигрени. Но что значит какая-то мигрень, если их сын жив, пусть даже у него пробита голова или сломана рука? Кто-то поздоровался с ней. Но она этого не заметила и, погрузившись в свои мысли, шла дальше. У подъезда их дома ее спросили: взорвался первый этаж школы? Неужели ЭТА? Не знаю, потом нам скажут, ответила она. Мариахе поднялась к себе в квартиру, чтобы переодеться. Одета я была вполне нормально, но, знаете, мне не хотелось появиться перед врачами в небрежном виде, не хотелось, чтобы Нуко стало стыдно за свою мать. Одна только мысль, что придется долго ждать автобуса на остановке, когда нервы у тебя на пределе, а рядом будут стоять любопытные и бесцеремонные люди, и придется отвечать на их бестактные вопросы, заставила ее вызвать по телефону такси. Затем она позвонила на завод. Ей сказали, что Хосе Мигель и еще двое рабочих уже ушли, как только узнали о случившемся. Ушли? Куда? Этого ей объяснить не смогли. Мариахе на ходу проглотила пару таблеток аспирина и вышла из дому. Как же долго не приезжает такси! В «Крусес», сказала она, но только когда машина уже тронулась с места, словно водитель и без того знал, куда она спешит. На выезде из поселка им пришлось остановиться у обочины, чтобы уступить дорогу скорой, потом еще одной, потом еще одной. Мариахе решила выйти метров за сто до входа в больницу, так как увидела, сколько там уже собралось машин и людей. Она спросила: сколько с меня? И таксист, который не произнес ни слова за все время поездки, ответил: ничего.

Примерно через полторы недели после случившегося к Никасио на улице обратился знакомый. Как его имя? Это не имеет никакого значения. Один из жителей города, тоже пенсионер. Из тех, с кем Никасио еще до того, как стал сторониться людей, часто просиживал вечера в баре за картами. Неплохой мужик, но слегка назойливый. Если бы Никасио заметил его раньше, он бы повернул назад или перешел на другую сторону. Но теперь было уже поздно. Очень рад тебя видеть! И, произнеся эту дежурную фразу, мужчина, так некстати ему встретившийся, сразу перешел к теме, которая тогда больше всего волновала обитателей Ортуэльи и стоила им стольких слез.

Кажется, всего несколькими днями раньше местный алькальд произнес прочувствованную речь, обращаясь к людям со скорбными лицами и покрасневшими от слез глазами. Это будет очень и очень трудно, но давайте сообща сделаем все возможное, чтобы вернуться к нормальной жизни. По городу ходили слухи, что некоторые родственники забрали тела погибших детей домой. И Никасио подумал: а мне какое дело, черт побери, до того, как поступают другие, или до того, что рассказывает мне этот несносный дурак, или до тех глупостей, которые говорит или о которых умалчивает наш алькальд? Никасио ничего не ответил случайно встреченному старику, просто изобразил на лице вялое равнодушие, пока тот разглагольствовал и сотрясал воздух с видом человека, просто не способного держать свое мнение при себе. Моя жена говорит… А разве сынок Мариахе не погиб в школе?.. И Никасио, нахмурившись и сжав зубы, несколько секунд пристально смотрел тому в глаза, прежде чем ответить твердо и со злобой, что его внук был одним из четырех детей, выживших после взрыва. Правда? Значит, ему страшно повезло, я очень рад. Да, повезло, к счастью, мальчик попал в зазор между двумя бетонными плитами. Это спасло ему жизнь, да, таковы причуды судьбы, как ты понимаешь, и теперь наш ангел временно ходит в другую школу – в Сестао. И радуется жизни. Вот и сегодня после обеда я сам пойду забирать внука оттуда. Приятель не нашелся, что на это ответить. Он просто похлопал Никасио по плечу. Ладно, может, снова когда встретимся за картами, как в добрые старые времена. А Никасио смотрел на его удаляющуюся спину. Подождал, пока тот отойдет шагов на двадцать-тридцать, и процедил сквозь зубы со злобным презрением: бывают же такие болваны!

У дверей больницы я увидела Хосе Мигеля в рабочем комбинезоне, покрытом черными масляными пятнами. Он ждал. Мой муж так спешно покинул завод, что не успел переодеться. И его огромным ручищам сейчас тоже лучше было бы не касаться белых простыней. Он на целую голову возвышался над суетившимся вокруг народом. В других обстоятельствах мне, наверное, захотелось бы провалиться сквозь землю от стыда при одной только мысли, что кто-нибудь свяжет меня с этим работягой, явившимся на люди в таком виде. Однако сейчас я вдруг испытала внезапную острую нежность к нему, к этому мужчине, который изо дня в день гробился на своем проклятом заводе, чтобы достойно содержать семью, и я кинулась к нему, желая успокоить, поскорее сообщить спасительную новость, услышанную от Никасио. Этот здоровяк, если бы захотел, мог бы сломать меня как сухую ветку, но он был добрейшим и смирнейшим человеком, хотя и не умел как следует выражать свои чувства, не знал, что такое вкус или стиль, зато его отличали бесконечные отзывчивость, щедрость и великодушие… А еще он был совершенно замечательным отцом. Я очень вас прошу, напишите о нем только самое хорошее. Можно было расплакаться от умиления, наблюдая, как он сидел с Нуко на полу у нас дома, как они играли с пластмассовыми мотоциклистами или катали наперегонки игрушечные машинки. И я счастливо улыбалась, когда он хрипел и рычал, подражая реву мотора, а мальчику нравилось повторять за ним эти звуки, хотя, как легко себе представить, голосок у Нуко, даже если он очень старался, был слишком тоненький.

Мне так хотелось поскорее оказаться рядом с мужем и сообщить ему хорошую новость, что я почти бежала: наш Нуко вне опасности, он, по словам деда, отделался несколькими царапинами, ничего серьезного, и мы его скоро увидим. На самом деле я уже словно видела Нуко дома, сегодня же, пусть в бинтах, может, рука у него будет в гипсе, и, разумеется, страшно напуганного после всего пережитого. В крайнем случае сына отпустят завтра – ради подстраховки подержат в больнице еще одну ночь, чтобы как следует понаблюдать за ним.

Я остановилась в нескольких метрах от мужа как вкопанная, вместо того чтобы кинуться к нему и обнять. Я заметила в его лице что-то, меня напугавшее. Почему он не сделал ни шага мне навстречу? Почему стоит с опущенной головой, словно не решается взглянуть мне в глаза? Ведь Никасио сказал… Когда Хосе Мигель перестал всхлипывать и смог говорить, я узнала, что он приехал в больницу вместе с товарищем на его машине минут за сорок до меня. Он навел справки через своего знакомого, который работал в больнице санитаром, и дожидался меня у входа, чтобы мы вместе, когда нас позовут, пошли туда, где нам придется опознать тело нашего сына.

Даже после того, как им вкололи транквилизаторы, Мариахе продолжала цепляться за руку мужа. Только не оставляй меня одну, слышишь. Затем каждому из них прилепили у плеча – ему прямо на комбинезон, ей на вязаный жакет – полоски пластыря с надписью: «Лекарство введено». Только не оставляй меня одну. Они ждали своей очереди в плохо освещенном коридоре, где в цепочку выстроились люди – заплаканные, но уже начинавшие приходить в себя. Никто не произносил ни слова. Свет люминесцентных ламп казался восковым. Время от времени Мариахе наклонялась к уху Хосе Мигеля и шептала: только давай войдем туда вместе. Только вместе. Им предстояло взглянуть на несколько детских тел, прежде чем они опознают своего Нуко по одежде, так как лицо было слишком изуродовано. Он был босым, и ему сложили руки на животе – одна поверх другой, так что он лежал с видом послушного мальчика, еще более послушного, чем был при жизни. А при жизни Нуко был ребенком тихим, не слишком разговорчивым, скорее даже замкнутым. Ах, если бы он погиб с такой улыбкой, какая иногда потом застывает на губах у покойников и остается в памяти близких, служа им хотя бы призрачным утешением. Мариахе погладила ему руки. Вспомнила свои роды – такие тяжелые, такие мучительные. А теперь она чувствовала себя жестоко обманутой. Но сама не знала, кем и чем – Господом Богом или судьбой. Если не считать головы, тело мальчика почти не пострадало. Мариахе, как и положено заботливой матери, стряхнула пыль со свитера и брюк, поправила носки. Хосе Мигель дотронуться до тела сына не решился. Тут кто-то зарыдал. Где? Где-то рядом. Это был отец девочки из параллельного класса, их знакомый, учителем у нее был тоже погибший Эмилио. Мужчина рыдал громко и надрывно, стоя на коленях перед своей мертвой девочкой. Наверное, лекарство на него не подействовало или ему ввели недостаточную дозу. Мариахе и Хосе Мигель выглядели спокойными. Спокойно подтвердили, что это их сын. Спокойно подписали нужные бумаги и вышли. В коридоре они посмотрели друг на друга, словно спрашивая: кто заплачет первым – ты или я? Или отложим слезы на потом, когда уже перестанут действовать препараты? Она сказала: мы его не поцеловали. Вернемся? Он ответил: поздно. Нас туда больше не пустят. После того как они уже покинули больницу, Хосе Мигель сказал с обычной своей флегматичностью: ну вот мы и потеряли сына. Мариахе, все еще цепляясь за его руку, лишь кивнула головой.

Мне безразлично, в каких пропорциях соединятся во мне вымысел и реальность. Не в моих силах помешать автору, если я буду содержать рассказ о глубоко личном жизненном опыте – и одновременно буду служить исторической достоверности или строгой точности, как это бывает в репортаже с места событий. Еще не изобретено что-то наподобие сита для литературных текстов, которое отделяло бы авторский вымысел (часто непреднамеренный) от правдивого свидетельства.

На мой взгляд, даже мой автор не слишком задумывается над разницей между тем, что он почерпнул из документов или услышал от женщины, с которой вел долгие беседы, и тем, что ему продиктовало собственное воображение или естественное для прозаика стремление создать «идеальную страницу», как это называется на писательском жаргоне, пусть ради этого и придется прибегнуть к вымыслу и согрешить против истины. К тому же вряд ли кто рискнет упрекнуть меня в чем-то подобном, коль скоро и те, кому было поручено составить официальный отчет о случившемся в школе имени Марселино Угальде, столкнулись с ворохом противоречивых сведений и недостоверных слухов. Понятно ведь, что либо ты лично присутствуешь на месте событий и хладнокровно фиксируешь происходящее на твоих глазах, либо твоя версия будет основана на чужих версиях, которые, вполне вероятно, будут, в свою очередь, зависеть от чьих-то еще, а те – тоже от чьих-то.

Сообщение агентства EFE, опубликованное на следующий день после трагедии, предупреждало о расхождении в сведениях о числе жертв. Мэрия города Ортуэльи объявила о шестидесяти семи погибших, Красный Крест – о шестидесяти, но там допускали, что эта цифра может вырасти, так как имелись еще и раненые в тяжелом состоянии. Стоит ли объяснять, что в самые первые часы многие очень спешили передать информацию о взрыве в школе, и это повлекло за собой подобные несовпадения.

Сегодня мы знаем, что и те и другие цифры не соответствовали действительности. Неточными были и данные, приведенные агентством EFE, о числе взрослых. Там говорилось о трех учителях (на самом деле погибли двое – мужчина и женщина), школьной поварихе (так оно и было) и слесаре, который стал невольным виновником катастрофы. Но слесарь выжил, получив лишь ожоги.

Сейчас я знаю, что тогда погибло пятьдесят школьников – цифра слишком круглая, и поэтому она тоже могла вызвать сомнения. Вот и нашлись такие, кто снизил ее до сорока девяти.

Из уважения к жертвам и ко всем жителям Ортуэльи я хотел бы строго придерживаться фактов, рассказывая о тех ужасных событиях. А сторона дела, связанная с чисто литературными задачами, волнует меня в последнюю очередь.

Вот ведь какая беда, maitia![2] Вот ведь какая беда! – то и дело повторял Хосе Мигель, а Мариахе, по-прежнему не отпускавшая его руки, всю дорогу молчала, пока наконец очень мягко, почти умоляющим тоном не попросила: ну пожалуйста, перестань без конца твердить одно и то же.

Из больницы они шли по городу, делая изрядный крюк. Они тянули время, так как боялись, очутившись дома, сразу же убедиться, что там больше нет Нуко. У лестницы, ведущей на паперть, Мариахе сказала: подожди здесь, я сейчас вернусь. Хосе Мигель предупредил: смотри, вот-вот польет дождь. Мариахе пробыла в церкви не больше пяти минут. Я ходила туда, чтобы найти объяснение тому, что с нами случилось, или добиться хоть какого-нибудь ответа – а если честно, то и сама не знаю зачем, только вот вижу, что Господь не слышит меня.

Побродив по улицам и промокнув до нитки, они все-таки решили вернуться к себе.

Сколько, интересно знать, сейчас времени? Восемь? Половина девятого? Примерно так. Есть ей не хотелось, как не хотелось и готовить ужин, у нее снова началась мигрень, нужно было поскорее лечь в постель, но прежде позвонить отцу – легко вообразить, как чувствует себя бедняга, оставшись один, его надо как-то поддержать. И Мариахе позвонила ему, но Никасио, судя по голосу, вовсе не горевал, а, наоборот, спросил как ни в чем не бывало про мальчика, и после того как она рассказала, что они с Хосе Мигелем ходили в больницу «Крусес», чтобы опознать тело сына, сказал, что завтра утром с удовольствием отведет Нуко в школу. Только тут Мариахе поняла, что с отцом творится что-то странное, поэтому решила не спорить, а оставить старика в покое, пусть живет со всеми своими фантазиями, или с безумием, или с тем, чем это было, – короче, с тем, что засело у Никасио в голове.

Потом Мариахе снова, как и перед выходом из дому, приняла две таблетки аспирина, поскольку голова болела все сильнее и боль стала уже нестерпимой. Она легла в постель, рядом с Хосе Мигелем, который накрыл лицо подушкой и попросил прощения за то, что никак не может сдержать слез, но это, maitia, слишком страшное горе, слишком страшное. Они опустили штору, чтобы в спальню не попадал свет от уличных фонарей и чтобы можно было лежать в полной темноте, потом выключили телефон, так как боялись сочувственных звонков от родственников и знакомых. Не знаю, как ты, но мне меньше всего хочется отвечать на их вопросы.

Раздеваясь, Мариахе увидела рабочий комбинезон мужа, скрученный комом и брошенный на стул, а на полу – его носки, трусы и майку. От всей этой одежды исходил противный заводской запах, который был неотделим от Хосе Мигеля даже после того, как он принимал душ и опрыскивался одеколоном. Потом он все-таки сумел взять себя в руки и сказал, что не знает, следует ли ему завтра выходить на работу. Ну, из-за траура и всего такого. А как считает она? Maриахе считала, что пострадавшим должны дать выходной. Да, это было бы правильно и вполне по-человечески, но у Хосе Мигеля все равно оставались сомнения. Ведь по-прежнему шли разговоры про грядущие увольнения из-за кризиса, и он предпочел бы не рисковать. Ну, значит, ты отправишься на завод, ведь все равно уже ничего не исправишь, если и останешься здесь. Слезы можно лить хоть дома, хоть там. Что касается похорон и всего прочего, наверняка мэрия возьмет это на себя, вряд ли дело дойдет до того, что после несчастья, которое на нас свалилось, после того, как нас лишили ребенка, наши семьи заставят еще и оплачивать расходы по погребению. А где мы его похороним? На кладбище, где же еще. Нашел что спросить!

Лежа в постели, я перебирала в памяти картины нашей семейной жизни. И в каждой присутствовал Нуко. Не могу сейчас сказать, спала я тогда или нет, но мне вспомнились и трудные роды, и то, как я сжимала в руках ребенка, такого слабенького, такого хорошенького уже в первые минуты своей короткой жизни. Я слышала, как он произносит свои первые слова, видела его первые неуклюжие шажки, причесывала ему кудряшки, вытирала платком кашку с губ – и все это перестало существовать в один миг, после того как Нуко в последний раз вышел из дому за руку с дедом и отправился в школу.

Эта картина снилась мне – или я восстанавливала ее в памяти – десятки раз за ночь, пока жестокая мысль не положила конец круговерти воспоминаний. Мне вдруг подумалось, что вернувшаяся вечером мигрень теперь останется со мной навсегда – на все часы и на все минуты отмеренной мне впредь жизни. И боль станет без остановки сверлить мне мозг. Изо дня в день я буду только страдать – и больше ничего. Не смогу делать даже простейшие из самых простых дел, потому что все мое время и все мои силы будут подчинены страданию. Боль станет моей тюрьмой, и я уже никогда не смогу встать с постели, выйти на улицу, увидеть облака и деревья. Скажите, вы могли бы представить себе такую жизнь? От ужаса я проснулась или стряхнула с себя полудрему или сон, и меня охватила паника. И тут я заметила, что через плохо прикрытую дверь в спальню пробивается свет. Я включила лампу: часы показывали двадцать минут четвертого, а мужа рядом не было. А еще я вдруг поняла – и легко вообразить, с каким облегчением, – что от мигрени не осталось и следа.

По дороге в туалет я увидела Хосе Мигеля в гостиной. Он сидел за столом, разложив на нем кучу фотографий, которые мы хранили в коробке из-под печенья, и рассматривал их, уперев подбородок в руки, но при этом совсем не двигался, словно его сморил сон. Что ты тут делаешь? Он ничего не ответил. Судя по всему, просто на свой манер пытался справиться с горем, поэтому я решила не мешать ему и пошла туда, куда и направлялась. Когда я возвращалась, он попросил меня сесть напротив. И честно вам признаюсь: меня напугали его спокойствие и твердый голос. Я не привыкла слышать от него приказы, хотя на самом деле его слова и не были приказом, но по тону нечто подобное весьма напоминали.

И вдруг я со страхом подумала, что вот прямо сейчас он сообщит мне какое-то свое бесповоротное решение, которое изменит наши жизни, и, разумеется, не в лучшую сторону.

Фотографии располагались на столе ровными рядами. Сразу было видно, как старался Хосе Мигель поаккуратней выкладывать одну рядом с другой. Проснулся он наверняка уже давно, если, конечно, в ту ночь и вообще сумел поспать хотя бы немного. Но я сочла за лучшее сейчас его об этом не спрашивать. В лице мужа я заметила что-то необычное, не сумею сказать, что именно – какую-то непонятную суровость, какую-то тяжелую невозмутимость, от которых у меня сжалось сердце. Не произнеся ни слова, я села на указанный стул, пораженная властной силой, мелькнувшей в его взгляде, поскольку мой муж, уж вы мне поверьте, по природе своей был человеком настолько мягким, что даже представить себе невозможно, чтобы он кем-то командовал – мной, или кем-то из знакомых, или даже нашим сыном, когда он у нас был.

И муж сказал мне следующее, правда, немного сбивчиво: ни за что на свете и ни в коем случае мы не должны позволить этой беде сломить нас. Точных его слов я не помню. Он говорил тихо, чтобы не разбудить соседей. Только не думайте, что мой Хосе Мигель был мужчиной начитанным или образованным. И тем не менее он умел выразить свою мысль очень складно и, если заглянуть в нынешний день, куда лучше, чем многие из тех, кого сегодня показывают по телевизору на разных ток-шоу. Как я сразу поняла, он основательно все обдумал и ни малейших колебаний для себя уже не допускал. Немного помолчав, муж добавил: так что никаких депрессий. Мы должны любой ценой справиться с этим ужасным ударом, который нанесла нам судьба, – но не забывая ни в коем случае нашего Нуко, нет, мы его никогда не забудем. И все-таки надо глядеть в будущее. Надо из этой ситуации любым способом выкарабкиваться, maitia. И он снова повторил, что мы должны быть вместе, любить друг друга и помогать друг другу. Я больше не могла сдерживаться. Я расплакалась, а он, увидев мои слезы, принялся извиняться. Потом обнял меня своими огромными ручищами и поцеловал так, как не целовал никогда в жизни, а ведь мне всегда, с самой первой нашей встречи, хотелось спросить его, почему он так боится причинить мне боль своими поцелуями. Правда, той ночью в гостиной он поцеловал меня в щеку – искренне и решительно, с грубой и одновременно нежной силой. И тогда я призналась ему, что никто так, как он, не сумел бы подбодрить и поддержать меня, и, разумеется, нам нельзя разлучаться и надо вместе попытаться пережить это несчастье.

А когда я, немного успокоившись, но чувствуя себя до невозможности разбитой, направилась в спальню, он вдруг совершенно неожиданно спросил, не считаю ли я, что нам стоит завести еще одного ребенка. Я обернулась так резко, словно мне выстрелили в спину, и я захотела рассмотреть лицо стрелявшего, прежде чем рухну на землю. Ты это серьезно? Но ведь с Нуко у нас долго ничего не выходило, если ты помнишь… Хосе Мигель, вне всякого сомнения, говорил совершенно серьезно. Во всяком случае, он добавил: не будь такой пессимисткой, надеюсь, что на сей раз нам повезет больше. И я спросила, когда он намерен взяться за дело. Он смущенно пробормотал, что это зависит от меня, только от моего желания. И тогда я велела ему оставить все эти фотографии и следовать за мной в спальню.

На следующее утро после трагедии Никасио явился к дочери в тот же самый час, как часто, хоть и не всегда, заходил за внуком, чтобы проводить его в школу. В гостиной на столе по-прежнему были разложены фотографии. Старик брал в руки то одну, то другую, внимательно рассматривал, но потом молча возвращал на место. Никаких комментариев, ни даже намека на гибель Нуко я от него не услышала.

Как если бы дело шло о самом обычном дне, Никасио купил по дороге батон. Он привык это делать, полагая, что куда лучше использовать свежий хлеб для бутерброда, который мальчик возьмет с собой, чтобы подкрепиться на перемене. Но на сей раз между ним и Мариахе не произошло прежнего диалога: ты его слишком балуешь, у нас еще остался вчерашний хлеб. Балую и буду баловать, у меня ведь нет другого внука.

В такое время батон был еще теплым, словно только что вынутый из печи. Никасио положил его на кухонный стол. Напрасно ты себя утруждал, сказала дочь. Ей очень хотелось добавить, что незачем приносить хлеб для мальчика, который сейчас лежит в морге. Наверное, отец настолько выбит из колеи, что просто не способен осознать случившееся, вот по инерции и повел себя так, как привык. В любом случае Никасио не стал ничего дочери объяснять, а Мариахе не стала требовать от него объяснений.

Старик ничем не выдавал своего горя. Однако в нем словно что-то надломилось – не сказать чтобы он стал вялым, но его движения казались замедленными, да и говорил он явно меньше обычного. А вдруг это признаки начала болезни, которая поражает память и свойственна людям преклонного возраста? Никасио что-то спросил про Хосе Мигеля, чего прежде никогда не делал. Муж ушел на завод, но, возможно, ему дадут выходной и он вернется домой. И тут Никасио в первый раз после своего прихода произнес имя Нуко: он спросил, готов ли тот идти в школу. В комнате повисло молчание. Мариахе была настолько поражена, что не нашлась с ответом. Изнутри у нее стала подниматься волна бессильной ярости, но она взяла себя в руки. Это что у тебя – шутки такие? Какое-то время она всматривалась в лицо отца, хотя в ее взгляде было теперь больше жалости, чем упрека: она видела перед собой полуседые брови, изрезанное морщинами лицо, сухие губы и другие приметы старости.

Что-то подсказало Мариахе, что сейчас лучше подыграть старику и ни в коем случае не вступать с ним в спор, по крайней мере не указывать на несообразность его поведения. Если оно объяснялось тем, что Никасио сознательно или по наитию прибегал к самовнушению, то рано или поздно чувство реальности вернется к нему. А если проблема заключалась в каком-либо умственном расстройстве, придется искать соответствующее лечение.

Ладно, нам пора выходить, иначе можем и опоздать. И тут Мариахе решила испытать отца. Никасио уже шел по коридору к входной двери. А бутерброд ты забыл? Ах да, что это со мной? Мариахе отломила кусок от батона и протянула ему прямо так, ничего к хлебу не добавив – ни колбасы, ни сыра, ни мармелада, как делала обычно. Даже завернуть в бумагу не потрудилась. Никасио не моргнув и глазом сунул хлеб в карман плаща и после повторного вялого прощания вышел из квартиры.

Дождливый день. Одна за другой непрерывной чередой тянутся машины, и каждая везет детскую смерть. По обеим сторонам дороги под зонтами стоят молчаливые люди. И вот уже белые гробы расставлены длинными рядами в пристройке к заводскому корпусу «Тальерес Ногера» в нижней части города, недалеко от шахты. На крышке каждого лежит пара венков. В черных гробах – тела трех взрослых, тоже погибших при взрыве. Цветов на прощание принесли столько, что их пришлось расставить по всему просторному залу. Некоторые венки повесили на стены или на металлические столбы, поддерживающие потолок. Можно было подумать, что такое обилие цветов объяснялось желанием хоть немного смягчить трагическую остроту церемонии. Казалось, будто венки своей яркой пестротой просили прощения у детей за то, что взрослые не смогли их должным образом защитить.

Два священника служили траурную заупокойную мессу. Но месса началась с опозданием. То тут, то там раздавались недовольные голоса: безобразие! Неужели нельзя организовать все как положено… И так далее. На следующий день газеты назвали примерное количество присутствовавших: от семи до восьми тысяч. Родственников Нуко на отпевании не было, хотя и его белый гроб, усыпанный цветами, стоял там же.

В те дни в барах не звучала музыка и не слышалось привычного веселого гомона. Да и вообще все жители Ортуэльи, словно соблюдая негласный договор, старались говорить вполголоса. Осенние тучи одна за другой ползли над их головами, оставляя за собой в людских взглядах мутный гнетущий след. Зачастили дожди. И холодная, навевающая печаль сырость словно вознамерилась пропитать не только одежду, но и кожу тех, кто рискнул выйти на улицу. В такие часы земля покрывалась унылыми лужами. После трагедии город напоминал огромное животное – съежившееся и безутешное, которое что-то непрестанно нашептывало себе под нос.

Однажды утром, когда выглянуло слабое солнце и дождь на краткое время утих, Никасио вышел прогуляться и сел на скамейку в самом конце улицы, круто ведущей вверх. После такого подъема ему нужно было передохнуть. И какой-то его знакомый, проходя мимо, с удивлением заметил, что старик как-то странно жестикулирует. По поселку уже ходили слухи, будто Никасио после гибели внука слегка слетел с катушек. Знакомый из самых добрых чувств остановился и весьма любезно спросил, не нужна ли тому помощь. Никасио сердито нахмурился. И с нескрываемой злобой ответил, что да, нужна, и что тот сделает ему большое одолжение, если как можно скорее уберется прочь. После чего, снова оставшись один, вернулся к разговору, который до этого шепотом вел с Нуко.

А занят Никасио был тем, что очень мягко объяснял мальчику: поворачивать назад им уже поздно, и раз они уже вышли из дому с портфелем, книгами и бутербродом, то надо смириться с неизбежным и шагать в школу. Просто ты не должен забывать там об осторожности, не должен ротозейничать. Поэтому выслушай меня внимательно, я дам тебе несколько советов, чтобы ты знал, как следует вести себя еще до взрыва. Ты ведь хочешь остаться в живых, правда, а не попасть в ячейку колумбария вместе с другими детьми из твоего класса?

И Никасио принялся объяснять, что взрыв произойдет сразу после перемены. Внешнюю стену мгновенно выбьет наружу, а пол провалится. Поэтому ты, вернувшись в свой класс, тихонечко спрячься под учительским столом и сиди там, сжавшись в комочек, пока я не приду и не вытащу тебя оттуда. Понятно? Повторяю. Понятно? И запомни: твоя жизнь зависит только от того, насколько точно ты сделаешь все так, как я велю. А когда будешь прятаться туда, под стол, не бойся, что учительница тебя отругает или накажет, потому что теперь я уже могу тебе без утайки сказать: она очень скоро погибнет.

Тут Никасио увидел, что в его сторону движется еще один знакомый, и, предвидя, что тот непременно остановится и заговорит с ним, быстро вскочил со скамейки и со скоростью, какую только позволяли его легкие и ноги, устремился по боковой улице, чтобы найти наконец спокойное место, где можно будет продолжать давать наставления внуку и где никто не станет ему мешать.

Однажды в четверг Никасио появился на кладбище довольно рано утром. И с самой верхней площадки у колумбария сразу заметил, что ниже, рядом с нишей Нуко стоит мужчина в надвинутом на голову капюшоне – высокий, крепкого сложения, лет тридцати или тридцати с небольшим. Никасио не сразу узнал его. И сперва решил, что тот пришел навестить кого-то из детей, захороненных над или под ячейкой Нуко, но на самом деле странный тип не отводил взгляда именно от ниши их мальчика, которая сейчас находилась прямо на уровне его глаз. Как и всегда в таких случаях, Никасио, желавший побыть у колумбария в полном одиночестве, около минуты тайком наблюдал за ним, а потом решил прогуляться по кладбищу и подождать, пока так некстати появившийся посетитель уйдет. Старик не желал вести с кем-нибудь разговоры. Но и неделю спустя он обнаружил того же мужчину на том же месте – и опять на голову у него был надвинут капюшон. И опять Никасио не обменялся с ним ни словом.

В самый первый раз мужчина курил, почти вплотную придвинув лицо к плите Нуко и выпуская дым прямо на защитное стекло. Никасио страшно разозлился. Еще немного, и он отчитал бы наглеца, но сдержался, так как узнал его: парень работал в авторемонтной мастерской, которая, добавим, вскоре из-за кризиса закрылась. Как его звали? Ричи? Да, точно, Ричи. И какого черта тут понадобилось этому Ричи? Зачем он, позвольте спросить, напялил на голову капюшон, если нет ни дождя, ни даже слабого ветра? Но Никасио не стал задавать ему никаких вопросов – не захотел, и все, а когда вернулся, после того как немного погулял между могил, механика и след простыл.

В следующий четверг Никасио снова встретил Ричи на кладбище. И даже увидел, как тот ставит букетик свежих цветов в вазочку, укрепленную на ячейке Нуко. Наверное, подумал Никасио, Ричи – друг Хосе Мигеля, чем и объясняются его визиты сюда. Наверное, Ричи – просто хороший человек и таким образом выражает свое сочувствие чужому горю. Старик хотел было расспросить Ричи, да вот только зачем? Каждый имеет право проявлять чувства, как считает нужным. Поэтому, вместо того чтобы подойти к Ричи и прервать его раздумья или, кто знает, молитвы, Никасио решил немного понаблюдать за ним, оставаясь незамеченным. Парень положил цветы, достал сигарету и, спокойно куря, пробежал взглядом по рядам ячеек. Но вдруг повернул голову и заметил Никасио, стоявшего за большим надгробным камнем, хотя старик и попытался поскорее спрятаться. Ричи тотчас заспешил к выходу.

В следующие месяцы Никасио два или три раза столкнулся с механиком на улицах Ортуэльи, но на кладбище больше ни разу не видел. Этот парень непонятно почему был ему неприятен, до такой степени неприятен, что Никасио при встречах старательно отводил глаза, лишь бы с ним не здороваться. А однажды даже подумал: не тянет ли этого Ричи к колумбарию с детскими захоронениями из-за каких-нибудь преступных или нездоровых наклонностей? Известно ведь, что в нашем мире каких только людей не бывает.

Лишь однажды, через два дня после несчастья, Мариахе и Хосе Мигель решились (собрались с духом?) войти в комнату Нуко, чтобы навести там порядок, собрать грязное белье и остатки еды, но потом, на протяжении еще двух недель, даже дверь туда больше не открывали и света там не зажигали.

Как-то раз, оставшись дома одна, Мариахе сжала в руках детскую пижамку. И сразу к глазам подступили слезы. Она постаралась сдержать рыдания, уткнув лицо в пеструю ткань, но от ее прикосновения и запаха еще сильнее почувствовала боль утраты. Мне бы хотелось поплакать, выплакаться, попричитать вслух и залить весь дом слезами, целыми потоками слез, только вот я на это не могу решиться, так как мне стыдно. А еще я стараюсь скрывать свое горе от посторонних глаз. Почему я такая? Может, боюсь чужих любопытных взглядов и чужой болтовни? Ведь сразу пойдет молва: бедная, бедная Мариахе, надо же такому случиться, сперва тронулся умом отец, а теперь пришел и ее черед.

Она побыстрее сунула в стиральную машину последнюю пижаму, которую надевал Нуко, хотя она и не была грязной, совсем не была грязной. Но ей подумалось, что, убрав ее с глаз долой, сможет смягчить бурю чувств, которую та поднимала у нее в душе. Мой мальчик, прошептала она, как только начал крутиться барабан стиральной машины. И повторила чуть громче: мой мальчик. Ну до чего же все это несправедливо.

Мариахе не успокоилась до тех пор, пока не вынула пижаму и прямо мокрую не положила в пластиковый пакет. Потом, быстро завязав его, сунула под раковину на кухне, где хранила всякие принадлежности для уборки дома, но мысли о чертовом пакете не выходили у нее из головы, и так как эти мысли стали сводить ее с ума, она в конце концов вынесла его на улицу вместе с прочим мусором.

Как-то раз за ужином Мариахе и Хосе Мигель вдруг признались друг другу, что оба постоянно думают об одном и том же: как поступить с вещами Нуко? Хосе Мигель пребывал в сомнении. Нельзя сохранить все, это я понимаю, но меня не отпускает чувство, что, если мы вообще ничего не сбережем, это будет означать попытку вычеркнуть сына из памяти. Всякий раз, когда муж втягивал ее в такие разговоры, Мариахе злилась и даже становилась агрессивной, но ничего не могла с собой поделать. Послушай, почему ты так громко жуешь? А как ты мне прикажешь жевать? На самом деле Мариахе таким вот образом, резко меняя тему, просто пыталась заставить его замолчать. Однако, немного подумав, она все-таки ответила, что, как ей кажется, память о ком-то хранится у нас вот здесь. И, произнеся это «вот здесь», решительно приложила руку к тому месту, где находилось сердце.

Мариахе скорее склонялась к мысли, что надо полностью освободить детскую комнату, а все вещи – мебель, одежду, обувь, игрушки и любые другие мелочи – отдать в какую-либо благотворительную организацию. А ты как думаешь? Ну, скажи же хоть что-нибудь! Если Нуко не может всем этим больше воспользоваться, пусть послужит хотя бы детям из бедных семей… Согласен? Мариахе не собиралась превращать детскую комнату в музей, заполненный предметами, которые станут только терзать им душу, постепенно покрываясь пылью, а совсем свихнувшемуся Никасио дадут основание и дальше вести себя так, будто Нуко жив. Хосе Мигель все еще сомневался, но не мог не признать разумность приведенных женой доводов. И тогда они договорились, что сохранят только фотографии.

На следующее утро Мариахе спустилась в подвал, где стояли картонные коробки, оставшиеся после переезда. Их было явно недостаточно, но и не так мало. Расставляя коробки по полу, Мариахе обнаружила старый плетеный чемодан, где до сих пор лежали некоторые вещи ее покойной матери, правда, их было там совсем немного: полдюжины носовых платков, старательно вышитых Канделарией еще до замужества, в пору девичества, когда она жила в Пласенсии; кружевной веер, полученный ею в наследство от своей матери, и еще какие-то предметы, имеющие исключительно сентиментальную ценность, – например, маленькое распятие, вырезанное неизвестным мастером из оливкового дерева. Чемодан стоял на полке рядом с банками томатной пасты, заготовленной самой Мариахе, и кучей рыболовных снастей Хосе Мигеля. Перебирая содержимое чемодана, Мариахе подумала, что муж был прав и все-таки имело смысл снести две-три вещи их сына в подвал: здесь они не будут постоянно бросаться в глаза, зато что-то от их бедного мальчика сохранится. Затем она достала из чемодана распятие. И ей сразу вспомнились материнские руки – бледные и бессильные, когда она уже с трудом держала в них это распятие, готовясь перейти в мир иной. Мариахе поцеловала его: Господи, ну что Тебе стоит послать мне хоть какой-нибудь знак? Ты сразу обрел бы еще одну преданную христианку, преданную и самую набожную во всем Твоем стаде. Клянусь Тебе! Она быстро сунула распятие в карман кофты и принялась вытаскивать коробки в коридор.

В те дни еще один вопрос мучил Мариахе и Хосе Мигеля: надо или нет ставить Никасио в известность об их решении освободить детскую комнату? Они боялись его реакции – реакции совершенно непредсказуемой, поскольку старик не принимал никаких объяснений, намеков или предложений, если они хоть в малой мере противоречили тем фантазиям, за которые он крепко цеплялся. Все, что касалось Нуко, приводило Никасио в такое возбуждение, что это могло обернуться взрывом слепого бешенства. Знаешь, отца ведь запросто и удар хватит, если он узнает, что мы за его спиной избавились от вещей Нуко. Хосе Мигель немедленно добавил: гораздо хуже другое. Тогда он сразу поверит, что мальчика действительно нет в живых, но вобьет себе в голову, будто это мы сами и убили ребенка. Ты хочешь сказать, что мой отец совсем спятил? Нет, maitia, я не хочу этого сказать и не намекаю на это, а прямо утверждаю, что он спятил. Мариахе сердито поджала губы, готовясь поставить мужа на место, но нужных слов так и не нашла.

И тогда они решили, что будут вести себя с Никасио честно. То есть расскажут ему о своем плане – и пусть заберет к себе домой то, что ему захочется сохранить в память о Нуко. А со всем остальным поступят, как и договорились. Только ты сама должна поговорить с ним, согласна? Ты ведь все-таки его дочь.

На следующее утро Никасио появился у них в привычное время – со свежим батоном в руке, чтобы, как абсурдно это ни выглядело, проводить Нуко в школу в Сестао. Мариахе, с одной стороны, жалела отца, с другой – желая избежать бесполезных споров, вроде бы подыгрывала ему, однако не во всем, и поэтому сообщила об их решении убрать мебель и все прочее из детской комнаты, а то, что Никасио не заберет себе, будет отдано в благотворительную организацию или попадет в мусорный контейнер, если уже никуда не годится. Теперь ты все знаешь, так что зайди туда, выбери, что хочешь, и скажи, если понадобятся пакеты. А Хосе Мигель, как только вернется с завода, отвезет их к тебе.

Но Никасио очень быстро вернулся к дочери на кухню и сказал, что у него начинается приступ радикулита, поэтому он не может ни наклоняться, ни что-либо поднимать. Не подскажет ли она, где лежит форма «Атлетика», которую он сам же и подарил Нуко на последний день рождения. Они пошли в детскую, и Мариахе быстро достала из ящика комода маленькую бело-красную футболку, гетры и черные трусы, а также настоящую взрослую футболку, которую мальчик считал своим сокровищем, так как на ней расписался фломастером его идол Ману Сарабиа, хотя подпись и плохо читалась. Из другого ящика она достала бутсы, а из шкафа – одеяло с символикой клуба.

Вручая вещи отцу, она спросила, хватит этого или он взял бы что-то еще. Никасио ответил, что хочет получше осмотреть комнату, но теперь не в состоянии, как уже сказал ей. Поэтому попросил повременить с разбором еще несколько дней. Мариахе согласилась. А старик еще не раз побывал там, делая какие-то зарисовки и чертя планы.

И вот в один прекрасный день около полудня, когда Мариахе была дома одна, раздался звонок в дверь, и, открыв ее, Мариахе с удивлением увидела, что отец явился не один – его сопровождали три рабочих из фирмы, занимающейся переездами. Эти сеньоры помогут мне. И примерно за час, чуть меньше или чуть больше, они снесли вниз и погрузили в фургон все вещи из детской комнаты, оставив ее совершенно пустой. Унесли даже шторы и светильник с потолка. Потом отвезли это в квартиру Никасио, где, следуя его указаниям, достаточно точно восстановили обстановку детской.

Вся ответственность за то, что я тут рассказываю, а также за то, как я это рассказываю, целиком лежит на человеке, который меня пишет, а также, впрочем, и ответственность за то, о чем я, подчиняясь его воле, умалчиваю, когда ему кажется, что о чем-то надо умолчать. В любом случае я полностью одобряю его решение не перегружать меня пространными описаниями и глубокомысленным анализом не только психологии персонажей, но и общественной или политической ситуации тех времен. Автор, прежде чем начать писать, уже принял конкретные решения относительно моей формы и заверил меня в своих черновых набросках, что этот роман будет коротким. В каждой сцене, пообещал он письменно, ты расскажешь лишь самое необходимое, строго избегая лишних слов.

Поэтому мне кажется правильным, что, дойдя до этого места, он взял и вычеркнул фрагмент размером примерно в две страницы, написанный всего несколькими днями раньше. Там Мариахе делится своими мучительными переживаниями и рассказывает, как ее бросало то в жар, то в холод, когда она впервые вошла в комнату Нуко, которую с предельной точностью восстановил в своей квартире Никасио. У нее так сильно закружилась голова, что пришлось спешно сесть на пол – иначе она потеряла бы сознание и упала, прежде чем отец успел бы подставить ей стул. Так вот, мне сцена показалась слишком мелодраматичной, хотя я прекрасно понимал, что все так и было на самом деле. На тех же страницах перечислялись ошибки, допущенные стариком при расстановке мебели и кое-каких мелочей. Но кому интересны такие подробности? Зато я бы оставил слова Мариахе о том, что после этого ее отец перестал приходить к ним по утрам, покупая по дороге свежий хлеб. Надо полагать, теперь Никасио получил внука в полное свое распоряжение и мог провожать в воображаемую школу прямо из своего дома – или не выходя из дома. Короче, этот фрагмент, повторяю, я бы сохранил в прежнем варианте, поскольку, как мне кажется, он вносит в рассказ глубоко человеческую ноту. А вот когда автор выбросил рассуждения о том, что помутнение рассудка у старого пенсионера было, вероятно, притворным, я это вполне одобрил.

Будильник на тумбочке у Хосе Мигеля зазвенел еще до рассвета. Было пять часов, и в такую рань он просыпался, когда выходил на завод в утреннюю смену. Он поспешил выключить будильник, прежде чем проснулась спавшая рядом Мариахе. Но она уже так привыкла к этому тихому шелесту, что научилась, услышав сигнал, опять засыпать как ни в чем не бывало. Иногда в темноте обменивалась парой сонных слов с мужем, потом он целовал ее в щеку или в лоб и уходил; однако после гибели Нуко она нередко подолгу лежала без сна, захваченная вихрем воспоминаний и раздумий, а иногда тихонько шла на кухню, садилась на стул перед открытым холодильником и начинала кормить и поить сына всем, что попадало ей под руку, – йогуртом, молоком, колбасой, всем подряд…

В тот раз будильник не вырвал ее из сна, так как она уже давно лежала на спине с открытыми глазами, скрестив руки на животе. Хосе Мигель мог бы поклясться, что ночью слышал, как жена что-то нашептывала. Или это ему приснилось? При тусклом свете лампы, горевшей на ночном столике, Мариахе показала ему маленькое распятие из оливкового дерева, которое раньше принадлежало ее матери. Ты что, молишься? Не то чтобы молюсь… Я спрашиваю у Бога, существует Он или нет и может ли хоть чем-то нам помочь в нашем нынешнем положении. Помочь? На мой взгляд, поздновато уже для любой помощи… Не говори так, кто знает… Только представь, как было бы чудесно, если бы наш мальчик не лежал сейчас в колумбарии, а бегал и веселился вместе с другими детьми в раю.

Хосе Мигель не мог этого понять. Что за приступ набожности на тебя накатил, maitia? Ты сразу стала похожа на свою мать. А ведь прежде не верила ни в Бога ни в черта… Но если это тебе помогает и тебя утешает, молись сколько душе угодно. Она ответила: дело, кажется, идет к тому, что я могу превратиться либо в святошу, либо в сумасшедшую, либо в то и другое разом. И Мариахе попросила мужа перед уходом на завод спрятать куда-нибудь распятие – тут, в квартире, но так, чтобы найти было трудно, потому что потом, едва встав с постели, она непременно кинется его искать. А почему бы тебе не выкинуть распятие в ведро? Ведь это лучший способ убрать его с глаз долой. И убрать навсегда. Но она опять попросила, чтобы распятие спрятал он сам, и тогда Хосе Мигель, не желая с ней спорить, так и сделал.

Я встала поздно. Муж на заводе, сын на кладбище – чем заняться, как убить время женщине, оставшейся дома в одиночестве? Навести порядок и поесть? Погладить рубашки и поесть? Снова и снова поесть? В зеркале, висевшем в ванной, я видела свое лицо, которое с каждым днем делалось все шире, и свою все более дряблую кожу на шее. Лучше уж оставаться в постели. Лежа там, ты находишься далеко от еды и от зеркала, да и плачешь меньше. По крайней мере, в постели я не плакала столько, сколько после того, как вставала и одевалась. Расхаживая по квартире, я начинала рыдать – вроде бы неожиданно, ни с того ни с сего, словно мне казалось, что, проливая слезы, я хоть чем-то занимаюсь, а не бездельничаю. А еще я чувствовала постоянную усталость – отчасти, разумеется, потому что плохо спала, если только в моем случае это вообще можно было назвать сном. К тому же днем у меня не было ни желания, ни стимула хоть что-то делать и вообще двигаться. Никогда прежде я не ощущала внутри такую опустошенность, как в первые недели после катастрофы в школе. И могу вас заверить: это происходило не только со мной. Насколько мне известно, многим в нашем городе довелось пережить не менее страшное время.

Так вот, в те ужасные дни у меня появилась возможность снова пойти работать к моей подруге Гарбинье, которая держала собственную парикмахерскую в центре Баракальдо. В юные годы, еще до того, как я вышла замуж, мы с ней вместе обучались этому ремеслу. И у нас обеих неплохо получалось. Она оказалась и похрабрей меня, и поэнергичней, поэтому взяла кредит, чтобы открыть парикмахерскую, – и сейчас, само собой, в миллионах не купалась, но за счет того, что работала как проклятая, добилась многого. А мне и после замужества иногда случалось помогать ей, скажем, по субботам или накануне праздников. Я это делала отчасти от скуки, отчасти чтобы не утратить навыков, к тому же меня радовала мысль, что и я зарабатываю какие-то свои небольшие деньги. Хосе Мигель никогда против этого не возражал. Забеременев, я перестала помогать подруге, к ее искреннему огорчению.

Когда мы потеряли нашего мальчика, Гарбинье как-то в воскресенье навестила меня, чтобы выразить свое сочувствие. Мы с ней долго плакали, она даже больше, чем я, потом долго говорили о том о сем, и вдруг она предложила мне стать ее партнершей, то есть совладелицей парикмахерской, которую тогда можно будет расширить. Поначалу я отказалась, поскольку меня многое в таком плане смущало – в первую очередь, разумеется, отсутствие нужных денег. Но Гарбинье посоветовала мне взять кредит. Не знаю, ответила я, надо обсудить твою идею с Хосе Мигелем. Короче, в тот раз на том дело и закончилось, а когда прошло еще какое-то время и случились некие события, о которых я еще только собираюсь вам рассказать, мне выплатили два миллиона компенсации за потерю Нуко, и я вложила эти деньги в парикмахерскую, добавив небольшую сумму, которую взяла в банке в качестве кредита. Иначе говоря, я стала совладелицей парикмахерской.

Итак, как уже было сказано, встала я поздно, и впереди меня ждал целый день безделья при полном отсутствии желания хоть что-нибудь делать, из-за чего я опять принялась бы то слишком много есть, то проливать слезы. Простите, что я говорю только о грустном. Иначе у меня не получается. А знаете, какую картину мне больше всего напоминают те дни после взрыва в школе и вплоть до конца зимы? Я вижу прямые американские дороги, какими их обычно показывают в фильмах. Эти дороги взрезают пустынный пейзаж и теряются где-то вдали. И мы знаем, что в конце этой прямой дороги начинается другая такая же – а потом еще одна и еще одна. Так вот, я воображала, как шагаю по этой пыльной дороге и направляюсь… Куда? Мне было безразлично, приду я куда-нибудь или вообще никуда не приду. Но остановиться все равно не могла, потому что наша жизнь именно к чему-то подобному всегда и сводится – двигаться и дышать, хотим мы того или нет, незаметно для себя поднимать и опускать веки, а еще шагать – ну давай, жми! – до начала следующей дороги в надежде обнаружить где-нибудь там, за горизонтом, смысл этого движения, некую цель или даже пункт назначения.

Прямо босиком и не сняв пижамы, я вышла из спальни и кинулась искать распятие. На полке в гостиной стояла фотография в рамке – наш Нуко, когда ему только-только исполнилось четыре года. У сына там очаровательная улыбка и чудесные глаза. И поверьте, я это говорю не потому, что речь идет о моем ребенке. До чего же красивый мальчик! Челочка, гладкие щечки и маленькие зубки, которые он показывает, улыбаясь. И тем не менее было в этой улыбке, в этой забавной мордашке и что-то печальное, почему-то в целом выражение получилось немного грустным, словно Нуко с самых ранних пор знал, что долго не проживет, и старался скрыть это от нас. Вы меня понимаете? Так вот, я сразу направилась к этой фотографии. И остановилась перед ней. А потом стала молить Бога, от всего сердца прося Его, чтобы мужу не пришло в голову спрятать распятие за фотографией Нуко: это было бы для меня невыносимо, причинило бы слишком большую боль. И тем не менее ни в одно другое место я не стала даже заглядывать. Уж поверьте мне на слово. По правде сказать, и за фотографию я тоже не заглянула. Это было ни к чему – просто протянула туда руку и сразу нащупала то, что так боялась найти именно там. Не прошло и минуты после того, как я встала с постели.

Зачем мне понадобилось выходить замуж именно за этого парня? Моим родителям он казался отличным женихом, и, наверное, если иметь в виду их отношение к семейной жизни, они были по-своему правы. Хосе Мигель, на их взгляд, был человеком здравомыслящим и разумным. Работящим и добрым. Он никогда не повышал голоса, не курил и не пил. Да, конечно. В этом смысле Хосе Мигеля не в чем было упрекнуть. Прямо ангел во плоти. Золотая душа. И я была бы вам очень благодарна, если бы вы в своей будущей книге особо подчеркнули его доброту. Тем не менее не могу не добавить: насколько он был спокойным, настолько и пресным. Да, он был по-настоящему благородным, благородней не бывает, но страшно неуверенным в себе и, главное, невыносимо скучным. В жизни не встречала человека, настолько лишенного воображения и нерешительного. Элегантность, манеры, стиль? Ни намека. Это не про него. Пылкость? Темперамент? Ноль. А больше всего меня бесило то, что я сама посчитала бы себя полной мерзавкой, если бы вдруг разлюбила мужа.

Короче, после недолгих размышлений я сочла за лучшее оставить распятие там, где оно лежало, за фотографией. И причина была одна: чтобы Хосе Мигель поверил, будто действительно спрятал его так ловко и хитроумно, что я, самым тщательным образом обыскав всю квартиру, осмотрев все до последней щелки, так ничего и не нашла.

Моя мать объясняла свои частые, хотя и не слишком серьезные недуги влиянием здешнего влажного климата, а здешнюю землю так и не стала считать для себя родной. Однажды во время обсуждения каких-то домашних дел Канделария вдруг заявила мужу, хотя это не имело ни малейшего отношения к теме разговора, что им ни в коем случае не следовало уезжать из Пласенсии: тут я чувствую себя как в ссылке. Нет, жена, все-таки в какой-то мере мы с тобой можем уже считаться местными людьми. Из нас двоих местный – только ты.

А дело было так: в сороковые годы Никасио, хватаясь то за одну работу, то за другую, вообще за любую, какая только подворачивалась под руку, вдруг услышал от земляка, что заводу в Бискайе, где тот трудился, срочно нужны рабочие – и платят там довольно хорошо по сравнению с сущей ерундой, которую Никасио в качестве каменщика или как-то еще зарабатывал у себя в Пласенсии. Земляк согласился посодействовать ему и переговорил с руководством упомянутого предприятия – Испанской горнодобывающей компании Соморростро, и там поставили единственное условие: новый человек должен приступить к работе немедленно. Никасио сообщил об этом своей невесте, которая была на пять лет моложе его, понадеявшись, что она не откажется сопровождать его, хотя затея и была сомнительной. Как? Не обвенчавшись? И тогда, уже устроившись на завод, в первый же свой отпуск Никасио вернулся в поселок, и они с Канделарией обвенчались в церкви Святого Эстебана, после чего он увез молодую жену в Ортуэлью, где несколько лет спустя родилась Мариахе.

Скажи, дочка, неужели я хоть немного похожа на уроженку Страны Басков? На басконку? Как тебе кажется?

Временами бываешь похожа.

Но Канделария так и не смогла привыкнуть к новому месту жительства. Не смогла и не захотела привыкать. У нее накопился целый список объяснений: плохой климат, виновный в ее артрите, постоянные дожди, которые портили настроение и доводили до депрессии, сам город, казавшийся ей не таким красивым, как тот, родной, а также местные жители, с которыми, за редкими исключениями, ей не удалось наладить отношения. И словно желая взвалить на Никасио всю вину за свои проблемы и огорчения, она донимала его жалобами и давала понять, что на нем одном лежит ответственность за ее страдания, за грызущую изнутри тоску и разного рода хвори. Зачем он увез ее из Пласенсии? А ты подумай сама. Там мы были бы бедны как церковные мыши. Ну и пусть, мы были бы бедными, зато счастливыми.

Однако болезни Канделарии, как правило, проходили быстро. Только однажды она по-настоящему испугалась, страшно испугалась. Это случилось вскоре после их переезда в Ортуэлью и незадолго до рождения Мариахе. Канделарии пришлось срочно лечь в больницу из-за пищевого отравления, но врачи сразу приняли нужные меры, и она быстро поправилась. Только вот больше никогда в жизни не брала в рот мидии.

Канделария дожила до пятидесяти пяти лет, не слишком часто обращаясь за медицинской помощью. К серьезным недугам она не привыкла и поэтому не обратила внимания на боль, которая сначала показалась ей вполне терпимой и которую впервые почувствовала однажды вечером за молитвой, когда лежала без света в своей постели. К тому же Канделария не могла точно определить, где у нее болит. То ли внизу живота, то ли сзади, в районе почек. Мужу она описала это как легкое покалывание. Боль с перерывами возвращалась и в следующие две-три недели, но не мешала вести обычный образ жизни. Правда, Никасио несколько раз замечал, что на лице жены вдруг появлялась страдальческая гримаса, хотя быстро исчезала. Почему ты не сходишь к врачу? Да ладно, это какая-то ерунда.

Однако то, что Канделария называла покалыванием, не проходило, и она встревожилась. Ей становилось все хуже. Может, в этом таился некий знак от Всевышнего? Но если знак и был, то его следовало понимать прежде всего как своевременный звоночек или предупреждение. И с некоторых пор во взгляде ее появилась потерянность. Никасио, я точно знаю, что до пятидесяти шести лет мне не дожить. Пообещай, что похоронишь меня на кладбище в нашем родном поселке. И не вздумай оставить меня навсегда лежать в чужой земле. Запомни: даже мертвая я разрою свою могилу, выйду оттуда и какая есть пойду через горы к себе в Эстремадуру. Но Никасио был уверен, что у жены все это скоро пройдет. Сколько раз за их семейную жизнь он выслушивал жалобы на мелкие недуги? И за несколько месяцев до ее смерти, когда они вдвоем сидели у себя на кухне, он крепко обнял Канделарию, с грубоватой нежностью поцеловал и сказал: это все опять твои выдумки.

Однажды вечером Никасио засиделся в баре и не заметил, как время подошло к одиннадцати. Один кувшин вина сменялся другим, и партия в домино с друзьями (в карты они в тот вечер не играли) затянулась дольше обычного. Домой он шел, зная, что там его ждет взбучка. Когда голова затуманена алкоголем, дыхание тоже непременно выдает изрядный перебор c выпивкой.

Тяжело поднимаясь по лестнице, Никасио заранее воображал упреки, которыми встретит его жена, заранее их слышал, заранее представлял ее разгневанное лицо, с которым она будет повторять свою вечную угрозу – вернуться без него в родной поселок. И ужин в такой поздний час его точно не ждет, все давно остыло (барабулька, или улитки, или кролик, или что угодно еще). Я тебе не рабыня. Никасио тщательно вытер ноги о коврик, постарался дышать поглубже, словно лишняя доза кислорода сможет поубавить опьянение, и вошел в квартиру, не без труда вставив ключ в замочную скважину. Его встретила необычная тишина. А куда подевалась жена? Неужели, разозлившись на его загул, отправилась ночевать к дочери? Да нет. Вот она. Что с тобой? Канделария с распущенными седыми волосами, босая, в ночной рубашке стояла на коленях у кровати, опершись грудью и животом о край матраса. Только в такой позе, объяснила она слабым голосом, можно хоть как-то терпеть эту жуткую муку. А где у тебя болит? Где и всегда, не задавай глупых вопросов. Иными словами, то легкое покалывание, которое она чувствовала на протяжении вот уже нескольких недель, примерно три часа назад превратилось в сверлящую боль, раздирающую ей все внутри. Никасио, дорогой, пришел мой конец, уж ты мне поверь. Не говори так, Канделария. Позвони зятю, пусть отвезет меня в больницу. Скорой помощи мне точно не дождаться. А ты что, неужто набрался в баре? Да нет, мы выпили совсем понемногу.

Хосе Мигель, всегда готовый помочь, всегда безотказный, приехал уже через несколько минут. Он вихрем взлетел по лестнице, желая поскорее приступить к делу, и теперь дышал как паровоз. Силой его Бог не обделил. Зять один снес слабую и легкую Канделарию вниз, на улицу, и с большими предосторожностями усадил в машину. Никасио, страшно взбудораженный, шел сзади и давал ему совершенно ненужные советы. А Мариахе? Она прийти не смогла. Вот уже несколько дней из-за беременности плохо себя чувствует. Сидя на заднем сиденье, несчастная Канделария сперва от всей души взывала к святому Фульхенсио, а потом вдруг сказала жалобным и отчаянным тоном, что вряд ли доедет до больницы живой. Никасио, сочувственно обнимая ее за плечи, повторял: не говори так, не говори так.

Одиннадцать дней спустя Канделарию отпустили домой. Все внутренности мне выпотрошили. Так она сама описывала знакомым и соседкам результат своего пребывания в больнице, радуясь, что пережила операцию и избавилась от боли. Опухоль, по словам врача, ей вырезали подчистую. И больная пребывала в полной уверенности, что ей помог святой Фульхенсио – наверняка как следует попросил за нее перед Всевышним, а тот явил ей свою милость. Я, конечно, знаю, что настанет такой день, когда мне придется умереть, только, пожалуйста, пусть это случится не сейчас. Прежде мне хотелось бы взглянуть на внука или внучку, уж не знаю, кто у нашей дочки родится, а потом, Господь Всемогущий, Творец неба и земли, всего видимого и невидимого, можешь забрать меня в свое царство – или куда пожелаешь.

Моей матери сделали срочную операцию, и в больнице ее полностью выпотрошили, как она сама говорила и как это называем мы, профаны, а потом отправили умирать домой. Врачи ее обманули, а она искренне им поверила, решила, что исцелилась, и нас тоже заставила поверить в этот обман, с первых же дней заразив своим оптимизмом. Но какое-то время спустя врач, лечивший Канделарию, в приватной беседе сообщил отцу правду, то есть сказал, что сделать уже ничего нельзя, метастазы затронули другие органы, можно, конечно, начать терапию, какую обычно применяли в те времена, но не стоит питать пустых надежд, шансов на благополучный исход нет никаких, так что думать сейчас следует лишь о паллиативном уходе.

С этой новостью отец и пришел ко мне. Я никогда не подозревала, что он способен плакать. В жизни не видела у него на глазах ни одной слезинки. И поэтому его безутешные судорожные рыдания подействовали на меня сильнее, чем принесенное им известие. Она от нас уходит, Мариахе, она от нас уходит. Он был похож на ребенка, на старого ребенка. Голос у него срывался. Я и сейчас вижу, как он стоит передо мной на кухне. Вижу его смуглое лицо, унаследованное от предков-крестьян, которые с рассвета до заката трудились в поле под палящим солнцем. Вижу густую сетку морщин, похожую на растрескавшуюся глину и появившуюся не только от старости, но и после долгих лет работы у обжиговой печи. Густые полуседые брови и карие глаза, в которых все еще не угас молодой огонь. Вижу перед собой простодушного, честного, работящего человека, за всю жизнь никому не сделавшего ничего плохого, которому выпало несчастье родиться бедным в бедном краю, и, вспоминая его, я чувствую, как меня пронзает печальная нежность.

А вообще-то, мне вряд ли стоит сейчас подробно описывать угасание моей матери. Такого рода детали вряд ли пригодятся для книги, которую вы пишете. Достаточно сказать, что ее последние недели были невыносимо тяжелыми. Не понимаю, как природа может вести себя так безжалостно по отношению к живым существам и зачем заставляет их страдать больше, чем это можно передать. Для чего, черт побери, нужна боль? Я часто задаю себе этот вопрос. Ну хорошо, допустим, она существует, чтобы предупреждать нас, когда надо вовремя отдернуть палец от пламени свечи, прежде чем мы получим серьезный ожог. Но в других случаях, честно скажу, я и без боли соображу, что обрезалась кухонным ножом или на голову мне упал горшок. Возвращаясь к разговору о моей матери, признаюсь: дело дошло до того, что все мы испытали облегчение, когда она умерла. Облегчение в том смысле, что смерть положила конец пытке, с которой едва справлялся даже морфий. И вопреки всему, мать прожила свои последние дни, сохраняя потрясающее присутствие духа. Знаешь, дочка, так оно все и должно быть и такова воля Всевышнего, сказала она уже совсем слабым голосом, который больше напоминал шелест или тихий свист, доносившийся из глубокой пещеры.

Больше всего она печалилась о том, что не увидит дитя, которое я носила. Она мне сказала: если родится мальчик, назови его как угодно, только не Никасио. У твоего отца ужасное имя. А если появится девочка, я была бы рада, если бы ты назвала ее в мою честь. Для меня это значило бы, что я вроде как не совсем умерла. Обещаешь? И я ей это пообещала. Но уже тогда знала, что свое обещание не выполню – и не потому, что боялась возражений Хосе Мигеля, который охотно или нет, но принял бы любое мое решение. Надо быть реалистами, и потому скажу откровенно: Канделария – имя для наших краев и для нашего времени не самое подходящее, даже если немного изменить его, сделав более похожим на какое-нибудь баскское. По-моему, оно звучит очень тяжело – заставляет вспомнить взваленный на спину мешок. Но разве могла я спорить с умирающей матерью? Думаю, сама я на ее месте наглоталась бы барбитуратов или, если бы могла ходить, бросилась бы под поезд. Она же, напротив, в последние и самые жестокие часы своей жизни излучала спокойствие – отчасти под воздействием лекарств, отчасти благодаря утешению, которое давала ей религия. Мать была несокрушимо уверена, что скоро увидит Господа, вот как я сейчас вижу вас, буквально в метре от себя.

Как только медсестра вышла из палаты, Никасио поспешил задвинуть жалюзи. Ему казалось, будто он совершает преступление или, по крайней мере, делает что-то такое, на что нужно иметь особое разрешение, которого у него нет. Но он думал только о том, чтобы было хорошо Канделарии, а она лежала на больничной койке так, что полуденное солнце светило через окно прямо на нее. Но он все-таки оставил небольшую щель, чтобы жена не оставалась в полной темноте. Зачем? На его взгляд, темнота лишила бы ее еще и жизненного света. Думаете, я преувеличиваю? Хотя, может, и вправду преувеличиваю. Теперь узкие солнечные полосы тянулись и по всему одеялу, и по подушке. А одна даже пересекала лицо больной и потом карабкалась на стену над прутьями кровати у изголовья.

Однажды среди ночи, всего через неделю после выписки из больницы, у Канделарии случилось сильное кровотечение, и пришлось на скорой опять вести ее туда же. Две ширмы – одна в изножье кровати, другая сбоку – закрывали Канделарию от глаз других пациентов, лежавших в той же палате. Это означает, что я скоро умру. Не говори так. Какой сегодня день? Среда. До воскресенья мне не дотянуть. Она прошептала это, не поднимая век. Ей удавалось с трудом выговорить несколько слов, потом она умолкала – пауза длилась пять, десять или даже пятнадцать минут, а порой и целый час. На это время Канделария иногда засыпала, или у нее уплывало сознание под воздействием лекарств. Но вдруг снова раздавался ее голос: подойди. Чего ты хочешь? Не хорони меня в Ортуэлье. Черт побери, Канделария, я ведь уже тысячу раз обещал тебе это. А вдруг ты забыл?

Бледные, вялые руки больная вытянула вдоль неподвижного тела, и сейчас казалось, будто это всего лишь вены и кости, обтянутые прозрачной кожей. Из тыльной стороны ладони торчала игла, вокруг которой расплылось синее пятно. Не забудь, что нашего внука или нашу внучку ты должен всегда целовать два раза – один раз за себя, а второй за меня. Обещаю, не утомляйся. А на каждый день рождения, на именины и на День волхвов непременно дари что-нибудь и от меня тоже. И говори: это от твоей бабушки Канделарии, которая смотрит на тебя с небес. Хорошо. И пусть обязательно побывает в Пласенсии. Так мы все и сделаем, не сомневайся.

Пока Никасио сидел на стуле между кроватью и окном, ему на ум приходили воспоминания о той поре, когда он только начал ухаживать за Канделарией, такой красивой и такой видной, что кто-нибудь другой, более привлекательный и более богатый, должен был непременно отбить у него девушку, но нет, ничего подобного не случилось. Канделария выбрала его, по-настоящему влюбившись, как сама потом призналась, и, чтобы не расставаться с ним, рассталась со своей семьей, своими подругами и своим поселком, а это оставило у нее в душе рану, так никогда окончательно и не затянувшуюся.

В больнице Никасио вспоминал только хорошие моменты их с Канделарией совместной жизни. Иногда он невольно начинал клевать носом. А она тихо попросила: повесь в комнате девочки или мальчика мою фотографию. Хорошо. Но только не теперешнюю, а ту, где я молодая. Расскажи про меня и добавь, что я его или ее очень любила, еще даже не увидав. Хорошо. На груди у больной лежало распятие, вырезанное из оливкового дерева, с которым она ни на миг не расставалась. Иногда умирающая что-то еле слышно бормотала. Молилась? Никасио захотел проверить и приблизил ухо к ее губам. Напомни Мариахе про обещание, которое она мне дала. Про какое обещание? Что если родится девочка, ее назовут моим именем. А, вот ты о чем. Ближе к вечеру Канделария попросила мужа поцеловать ее. Никасио встал со стула и отпечатал поцелуй на лбу жены. Ты совсем дурак, что ли? В губы. Никасио убедился, что ширмы скрывают их от любопытных глаз, и затем, сильно волнуясь, выполнил просьбу Канделарии. Уже позднее, прощаясь, она проговорила словно во сне и совсем обессиленным голосом: ты у меня хороший человек.

Никасио пошел домой, опасаясь, что это были последние слова, услышанные им от жены. Так оно и было. На следующий день Канделария уже не приходила в сознание, пока он сидел рядом. Умерла она сразу после одиннадцати вечера и вроде бы не страдала, как врач утром заверил Никасио, желая, вне всякого сомнения, хоть немного подбодрить беднягу.

Раз уж речь зашла об именах, я должен признаться, что у меня появились сомнения сразу, как только тот, кто меня пишет, вдруг начал использовать в своем романе имена подлинные. Разве он не понимает, какие последствия подобная неосмотрительность может иметь для названных лиц? Разумеется, мне не положено делать замечания и давать советы моему автору. Тем не менее я чувствую за собой право – да, полное право – иметь собственное мнение по поводу каждого из решений, связанных как с моим содержанием, так и с моей формой.

Было бы вполне естественно полагать, что мой автор все-таки наделен известной долей здравого ума, пусть и не очень большой, поэтому меня так удивило, что он с самого начала не придал значения этому обстоятельству. А ведь сохранение подлинных имен участников истории, которую я призван рассказать, – независимо от того, живы они или нет, – дает возможность каждому, кто был с ними знаком, легко их узнать, а это может породить разного рода пересуды среди жителей Ортуэльи – и не потому, что автор погрешил против истины или я выболтал какие-то обидные или постыдные вещи; нет, просто далеко не все люди смотрят на частную жизнь своих соседей и земляков доброжелательно и судят о ней честно и беспристрастно. А уж если ее показывают во всех подробностях, словно выставив в освещенной витрине, то, само собой разумеется, мало кто удержится от соблазна высказать на сей счет собственное мнение – иногда сочувственное, иногда же и злое.

К счастью, мой автор, написав страниц двадцать, принял верное решение – дать главным героям вымышленные имена. Хотя все-таки и выбрал такие, которые отчасти сохраняют сходство с реальными. Труднее всего ему пришлось с Никасио. Он долго тасовал разные варианты – и в результате остановился на имени, которое, как и его подлинное, редко встречается у басков. Больше в этом смысле повезло, на мой взгляд, Мариахе, поскольку она без малейших колебаний одобрила наше предложение. В результате она почувствовала себя вполне защищенной и отныне могла смелее делиться с писателем подробностями собственной жизни. Если книга будет когда-нибудь напечатана и станет достоянием публики, жители Ортуэльи, за исключением нескольких посвященных, не смогут, как ей кажется, с уверенностью определить, о ком там идет речь. А немногих посвященных, по ее словам, она не опасается. К тому же они, насколько ей известно, не слишком интересуются книгами.

Женщина, которую мы здесь называем Мариахе, считает замену имен – как ее собственного, так и всех остальных, а заодно и опущение фамилий – мерой более чем разумной. Сама она сейчас живет в Баракальдо, но часто посещает Ортуэлью, где сдает молодой супружеской паре квартиру, ранее принадлежавшую ее родителям. И меньше всего ей хотелось бы, по ее словам, дать повод для сплетен, чтобы люди шушукались за ее спиной, когда она идет по улице: вон она, гляди, гляди… Это ведь та самая?.. Иными словами, для нее знать, что весь город перемывает ей косточки, было бы все равно что пройтись по улице голой. Именно ради этого – чтобы избежать лишних пересудов, сплетен и злословия или чтобы не вызывать жалости, она и предпочла носить в нашей книге имя Мариахе, а ее близкие пусть зовутся так, как это удачно – или не всегда удачно – придумал для них автор.

Чтобы никому не попадаться на глаза, чтобы убежать от всех – и в первую очередь от себя самой, насколько это возможно, – Мариахе в субботу, на следующий день после многолюдных похорон, решила съездить в Бильбао за покупками, которые вполне могла бы сделать и в Ортуэлье. По правде сказать, покупки ее интересовали меньше всего, и гораздо важнее была потребность вырваться из клетки, куда ее загнало горе, умчаться подальше от телефона, почувствовать порывы свежего ветра на лице, побыть одной среди незнакомых людей, которые не станут останавливать ее посреди улицы, выражая соболезнования и ожидая, что она будет их благодарить c видом, какой был у Девы Марии у подножия Креста. Мариахе хотелось оказаться в более или менее нормальной обстановке, однако поначалу именно картины самой обычной повседневной жизни, сменявшие друг друга, едва ли не оскорбляли ее. Неужели все эти люди могут как ни в чем не бывало, совершенно спокойно ходить по улицам после того, что случилось в четверг лишь в нескольких километрах отсюда? Разве газеты, радио и телевидение не продолжают рассказывать им об ужасном несчастье? Прошло всего два дня – и что, трагедия уже стала Историей? Неужели все так быстро забывается?

Шел сильный дождь. Повсюду виднелись зонты. Мимо шла женщина с собачкой на поводке, неподалеку два мужчины в плащах и беретах болтали о чем-то, наверное, забавном, во всяком случае, они то и дело весело смеялись. И вдруг она подумала: а как иначе они должны себя вести? А что, разве меня саму так уж сильно задевают несчастья, когда они касаются тех многих и многих людей, с которыми я не знакома? Просто здесь каждый занят своим делом. Придется смириться с очевидным фактом: жизнь продолжается, и сегодня судьба наносит удар одному, а завтра другому, так что не о чем тут больше и рассуждать.

Ближе к вечеру Мариахе, нагруженная пакетами и с промокшими ногами, двинулась в обратный путь. Чтобы Хосе Мигель не волновался, придя с завода и не обнаружив жену дома, она оставила ему записку с сообщением, куда поехала. А в конце добавила: мне надо немного проветриться. Целую. Теперь она возвращалась в поселок, выполнив задуманное, то есть провела несколько часов в таком месте, где ничто и никто не напоминали ей о случившемся. Хотя не совсем так. На Гран-виа она заметила газетный киоск и поняла, что на первых полосах любой газеты непременно будут сообщения о вчерашних похоронах, и, чтобы не видеть их, быстро перешла на другую сторону.

Дождь нахлестывал куда сильнее, чем утром. Порывы ветра швыряли на окна поезда водяные струи, которые разбивались о стекла с бешеным стуком. Время от времени Мариахе поглядывала на пустующее соседнее место. И ей тотчас вспомнились другие поездки, когда рядом с ней сидел Нуко – его ноги не доставали до пола, и он весело болтал ими. Ей подумалось, что отныне и до последней минуты своей жизни она обречена ощущать рядом пустоту. Я потеряла мать – и смирилась с этим. Мать была уже немолодой и тяжело болела. Таков закон жизни. Но я никогда не привыкну к потере моего ребенка, к тому, что никогда больше не буду слышать его голос, видеть, как он играет, как спит, как растет.

От железнодорожной станции до дома идти было довольно долго. Черные тучи, ранние сумерки, шум дождя. Она со всех ног кинулась под ближайший навес. И что делать теперь? Стоять и ждать, пока стихнет ливень? Помедлив еще немного, Мариахе, рискуя вымокнуть до нитки, все-таки решила идти домой. Но не успела сделать и десятка шагов, как обнаружила над головой зонт, появившийся невесть откуда. Ты что, встречал меня? С чего ты взяла? Я совершенно случайно увидел, как ты сошла с поезда… Он хотел забрать у нее пакеты. Да ладно, не стоит, они легкие. Он старался получше закрыть ее зонтом, не думая о себе. Я был у школы, помогал разбирать завалы, видел там твоего отца. Знаешь, две последние ночи меня мучают кошмары. От мужчины пахло лосьоном после бритья – уже несколько лет Мариахе не доводилось чувствовать этот запах. Она повернула голову в сторону своего спутника – и не столько, чтобы взглянуть на него, сколько для того, чтобы поглубже вдохнуть дешевый аромат, который в других обстоятельствах, скорее всего, ей бы не понравился, но сейчас показался приятным. Вы с мужем, наверное, страшно горюете. А ты как думаешь, горюем мы или нет? Дойдя до подъезда ее дома, они распрощались. И тогда он сказал: ты всегда можешь рассчитывать на меня, если тебе что-нибудь понадобится. Ну, сама понимаешь… И она ответила: разумеется, я понимаю тебя, Ричи. Ты очень добр, спасибо тебе.

Ему было невыносимо видеть, как я страдаю. Он старался любым способом подбодрить меня, в первую очередь своей нежностью, порой слишком приторной и, на мой взгляд, даже чрезмерной, но всегда искренней – это вне всякого сомнения – и полной жалости и сочувствия. Помню, что он то и дело осыпал мне лицо поцелуями. И повторял при этом: maitia, maitia… Он совсем не знал баскского, но слово maitia не сходило у него с языка, а еще ему очень нравилось, когда наш сын называл его aita, а не папа, как я называла своего отца или Хосе Мигель своего, приехавшего сюда из Галисии. Правда, со свекром я познакомиться не успела – он погиб в результате несчастного случая на заводе.

Обычно я замечала, что Хосе Мигель собирается поцеловать меня, еще за несколько секунд до того, как он это делал. Муж гладил меня по голове и похлопывал по спине, словно любимую собаку, и при этом говорил всякие ласковые слова. К тому же он просто помешался на желании постоянно демонстрировать мне свою готовность помогать по дому. Возвращаясь с завода, несмотря на безумную усталость, тотчас бросался мыть полы, которые я сама вымыла несколькими часами раньше, или вытирать пыль, или шел на кухню, чтобы приготовить еду, хотя готовить совершенно не умел. И это действительно пробуждало во мне добрые чувства, правда, среди них никогда не было и намека на признательность.

Хосе Мигель считал само собой разумеющимся, что я, будучи женщиной, существо слабое. Нет, конечно же, он никогда не говорил мне этого прямо, но его предельные забота и внимание объяснялись в первую очередь именно таким убеждением, чего он, пожалуй, и сам не сознавал. У него в голове накрепко засела мысль, будто моя эмоциональная неустойчивость находится в прямой зависимости от физической хрупкости, и он решил – возможно, наслушавшись советов кого-то из друзей, – что ни в коем случае не должен допустить, чтобы после гибели Нуко я морально надломилась, утратила желание жить, а то и лишилась рассудка.

И поэтому он часто принимался говорить со мной так, как говорят с людьми совершенно беспомощными, изрекал что-то вроде того, что вдвоем мы сумеем справиться с нашим горем, что главное – быть вместе и помогать друг другу во всем. Еще немного – и он стал бы ложкой вычерпывать горе из моего тела и поедать его. Хосе Мигель то и дело повторял, что мы должны родить второго ребенка, и вполне серьезно предупреждал: только ни в коем случае нельзя давать ему имя Нуко, поскольку нового члена нашей семьи ни в коем случае не следует считать всего лишь запасным игроком, который явился в мир, чтобы прожить жизнь вместо того, которого мы потеряли. Именно так Хосе Мигель и выражался – словно взрослый ребенок, своевольный и полный самых благих намерений, однако иногда, честно признаюсь, несколько утомительный.

Теперь Никасио часто бродил по городу. После взрыва в школе он перестал бывать в баре, да и с друзьями больше не встречался. Его видели на улицах Ортуэльи всегда одного и в любой час, порой уже с первыми лучами солнца или, наоборот, поздней ночью. Устав, он садился отдохнуть на скамейку, или на ступени какой-нибудь лестницы, или вообще куда придется, а восстановив силы, шел дальше. На голове у него неизменно был берет – хоть в жару, хоть в холод.

Люди встречали Никасио в разных частях города – он прогуливался спокойным шагом как человек, у которого нет определенной цели. Всем, кто с ним здоровался, он вежливо отвечал, но чаще избегал останавливаться и вести разговоры, не считая случаев, когда тот или иной знакомый преграждал ему путь и приходилось отвечать на совершенно никчемные сейчас вопросы. Но и в таких ситуациях Никасио был немногословен, уклончив и очень быстро находил повод, чтобы свернуть беседу и продолжить прогулку. Поэтому те, кто знал о его беде, старались попусту старика не беспокоить.

Иногда можно было услышать, как он что-то бормочет, но даже когда вроде бы шел молча, губы его подрагивали и шевелились, а это значило, что Никасио погружен в безмолвную беседу. На самом деле он постоянно разговаривал с Нуко: посмотри, какой большой грузовик, эй, осторожно, не наступи в лужу… Дед воображал, что ведет мальчика за руку и что тот непременно сопровождает его в каждой прогулке.

Однажды под вечер Никасио ушел довольно далеко от дома, за железнодорожные пути, и забрел в район Ла-Ралера. Там внимание его привлекла чья-то мощная фигура. Сеял мелкий дождик. Никасио шел под зонтом. Над землей и между домами плыл туман, похожий на белесый дымок, этот туман и сгущающиеся сумерки помешали старику сразу узнать мужчину, который сидел на приступке у бойни, низко опустив голову. Но когда их разделяло всего несколько шагов, Никасио понял, кто это. И даже при скудном свете различил на глазах зятя следы недавних слез.

Что? Мариахе? Что-нибудь случилось с Мариахе?

Хосе Мигель ответил невразумительно, вернее, процедил сквозь зубы, и почти не разжимая губ, всего два-три слова, не больше. Старик стоял и молча смотрел на него, а тот так же молча смотрел на тестя, пока его внезапно не прорвало и он не начал почти шепотом изливать перед ним душу, словно в исповедальне. Ты вот сейчас наверняка спрашиваешь себя, что я, интересно знать, делаю тут, так далеко от дома, один и совсем промокший. А беда в том, что вокруг меня все вдруг начало рушиться. Господи, ну почему мне так не везет! Я потерял сына, а теперь, кажется, вот-вот потеряю еще и работу.

С того далекого дня, когда Мариахе их познакомила, Хосе Мигель поддерживал с Никасио неизменно ровные отношения. Он считал тестя более общительным, чем теща, и, само собой, не таким сухим, как она, пусть земля ей будет пухом там, на кладбище в ее любимой Эстремадуре. Канделария была слишком уж набожной, но одновременно слишком любила выискивать у других недостатки и была вечно всем недовольна. Со стариком они лучше понимали друг друга. Хосе Мигель никогда не слышал от него ни одного упрека или дурного слова. Они никогда не ссорились. Было бы преувеличением сказать, что их связывала особая взаимная симпатия, но уважение между ними точно было, и они по-своему вполне ладили.

Поговаривают, что на заводе из-за кризиса начнутся увольнения. Будут сокращать число рабочих. Однако пока неизвестно, скольких это коснется и кого именно. Один человек из дирекции шепнул мне, что даже список уже готов, но пока это лишь предварительные наметки. В прошлый понедельник я прямо спросил его, есть моя фамилия или нет среди тех, кого готовятся вышвырнуть на улицу. Но он ничего не смог сказать твердо, и я посчитал это дурным знаком. На завтра у нас намечено собрание. Будем решать, надо ли объявлять забастовку. Мне кажется, что забастовка была бы в данной ситуации весьма полезна, но так как многие товарищи – во всяком случае, таких немало – голосуют против, я присоединюсь к большинству. Почему? А чего тут понимать… Объяснить несложно. Мне нужен заработок, и я не хочу выставлять себя перед руководством в неприглядном свете. Есть у нас на заводе один заводной мужик, все знают, что он вечно шумит и что язык у него без костей. Так вот, даже он открыто объявил, что в забастовке участвовать не намерен. И теперь его называют штрейкбрехером и приклеивают ему на дверцу шкафчика записки с оскорблениями и угрозами.

А с Мариахе ты на эту тему поговорил?

Пьяным Хосе Мигель, судя по всему, не был. По крайней мере, тесть ничего такого не заметил, а если он и выпил, то самую малость.

Мариахе ничего не знает.

Во время разговора с зятем старик заметил, что Нуко изо всех сил старается вырвать из его руки свою руку, и Никасио не стал его удерживать. Мальчик какое-то время просто стоял и смотрел на Хосе Мигеля, дожидаясь, пока тот скажет ему хоть слово, или погладит по голове, или как-то иначе проявит внимание. Но так ничего и не дождался, поэтому, два-три раза неловко подпрыгнув, все-таки сумел вскарабкаться к отцу на колени. И даже тогда Хосе Мигель не проявил ни малейшего интереса к Нуко, который как завороженный следил за движением отцовских губ и слушал, что тот говорит. Но отец по-прежнему его не замечал. С каждой минутой Нуко все больше терял терпение и наконец в полный рост встал на коленях у Хосе Мигеля. Обнял его, крепко поцеловал в щеку, нежно погладил по не бритому уже несколько дней лицу, словно желая утешить и успокоить. Однако Хосе Мигель говорил только о своем – о заводских проблемах, о страхе потерять работу – и как будто ничего вокруг не видел. Так что мальчик, поняв безнадежность любых своих попыток, спрыгнул обратно на землю и позволил деду снова взять себя за руку. Пошли отсюда, дедушка. Но теперь уже и Никасио вроде как не слышал его. Двое взрослых продолжали увлеченно разговаривать. И вдруг Нуко спросил: aita, а ты ведь не бросишься прямо сейчас под поезд, правда? Тогда Никасио очень сурово посмотрел на него и сильно дернул за руку, веля замолчать.

Но у Хосе Мигеля была, как оказалось, еще одна проблема. Да? Неужели что-то еще? Никогда за все время их знакомства он не был так откровенен с тестем. Мой зять либо очень одинок, либо дошел до полного отчаяния, подумал Никасио, либо то и другое разом.

Мелкий дождь падал на Хосе Мигеля медленно, с каким-то тупым равнодушием пропитывая одежду, и тем не менее он дважды отказался от предложения Никасио вместе укрыться под зонтом. И продолжал сидеть на мокрых ступенях – капли воды текли по его лицу, а пряди волос облепили голову.

И он рассказал, что они с Мариахе вот уже несколько месяцев пытаются зачать еще одного ребенка, но у них ничего не получается. Правда, она и в первый раз тоже долго не могла забеременеть. Разве? Я этого не знал. Да, тогда у нас ушло около двух лет на такого рода попытки. И только потом случилось чудо – и родился Нуко.

И Хосе Мигель, разумеется, много об этом размышлял. Понятно ведь, что Мариахе не была бесплодной, раз однажды уже стала матерью. А ты, отец, тогда нас без конца шпынял. Хотя нельзя исключить и того, что с тех пор у нее в организме что-то разладилось и перестало функционировать как надо. Нет, я вовсе не имею в виду, что у нее там случился какой-то сбой или еще чего, нет, просто в какой-то точке на положенном для этого пути может появиться некое препятствие, некий заслон, мешающий процессу счастливо завершиться. Так или иначе, но Хосе Мигель долго обдумывал эту проблему и склонился к мысли, что она – если только есть какая-то проблема, а судя по всему, она все-таки существует – может корениться в нем самом, скажем, в его сперме, в качестве его спермы. Он обсудил этот вопрос с другом, с которым они по выходным рыбачили в море, и Хосечо, этот его друг, посоветовал ему сходить к доктору и сдать нужные анализы. Ну а что говорит Мариахе?

Нуко настойчиво дергал деда за руку, давая понять, что хочет поскорее уйти.

Мариахе ничего об этом не знает.

Никасио разговаривал с зятем уже без малого полчаса, и мальчик стал вести себя слишком беспокойно, всячески давая деду понять, что им пора продолжить прогулку, поэтому старику не осталось ничего иного, как подчиниться. Он распрощался с Хосе Мигелем, который остался сидеть на том же месте, словно любая другая компания, кроме темноты и дождя, была бы ему сейчас в тягость. Смотри не простудись, хотя это, конечно, твое дело. Ладно, а ты не рассказывай дочери, что видел меня. Лучше не рассказывай.

Никасио короткими шажками двинулся по дороге, идущей вверх, и шел, прижав кулак к бедру, как всегда, когда гулял с Нуко, но от обычной беседы с самим собой воздерживался, пока не завернул за угол и не потерял зятя из виду.

А ну-ка погляди мне в глаза, маленький паршивец. Может, объяснишь, почему ты так безобразно себя вел? Ни на миг не переставал меня дергать, пока я разговаривал с твоим отцом. А ведь человек явно не в себе… И ты вдруг ни с того ни с сего говоришь ему, чтобы он не вздумал бросаться под поезд. Неужели совсем его не любишь? Разве сыну позволено так разговаривать с отцом? И не стыдно тебе? Скажи ты такое мне, я бы влепил тебе такую затрещину, что на всю жизнь запомнил бы. Хотя, если рассудить по справедливости… Тоже мне отец, черт бы его побрал! Он ведь тебя вроде даже и не заметил.

Навстречу Никасио шли три человека. И он сразу умолк. Они с ним поздоровались. Их лиц старик не разглядел. Наверняка и они тоже не разглядели его лица, наполовину скрытого зонтом. Он что-то буркнул в ответ и подождал, пока шум голосов и шаги стихли у него за спиной, а потом опять обратился к Нуко.

Понятно, что меня-то Хосе Мигелю не обмануть. Он задумал что-то дурное. Я это знаю, как если бы видел все его мысли через дыру во лбу. Да и ты тоже о чем-то догадался, правда ведь? Сдается мне, что сегодня он был готов совершить большую глупость, хотя запросто может выполнить задуманное и нынче же ночью. Но он уже достаточно взрослый, чтобы знать, что делает.

Теперь железная дорога осталась далеко позади. Никасио по пустынным улицам дошел до своего района. Кому еще взбрело бы в голову разгуливать в такой час и при такой погоде? Подниматься в горку ему было трудно. Он начал задыхаться и решил немного постоять. Скажи мне, Нуко, где ты хотел бы переночевать – у себя в комнате или на кладбище? Мальчик выбрал свою комнату. Я так и думал. К тому же до кладбища нам идти еще далеко, а дома у тебя есть собственная кроватка, а также игрушки, там тебе будет тепло, и ты будешь не один… Уж чего лучше.

Я несколько дней провела в сомнениях и страшно нервничала, все никак не решаясь сообщить ему долгожданную новость. Боялась, что он станет слишком бурно радоваться. А еще подумала: из-за этой его радости я могу наделать глупостей. Знаете, я ведь никогда и никому этого не рассказывала. Вы первый. И даже сейчас, когда все это уже не имеет ни малейшего значения, мне трудно избавиться от ощущения вины и грязи.

К тому времени со дня нашей свадьбы прошло без малого два года. Мы поженились в Ортуэлье, обвенчались в церкви, хотя ни Хосе Мигель, ни я верующими не были. Вернее, я иногда все-таки немного верила, а он – ни капельки. Но моя мать никаких других вариантов не допускала, и свекровь на самом деле тоже, хотя свое мнение на сей счет высказывала более сдержанно. Времена-то были другие. Венчались мы в субботу, и священник, как и положено, причастил нас, а это потом, когда мы проводили медовый месяц на Тенерифе, послужило нам поводом для бесконечных шуток. Вот скажите мне теперь вы, честно скажите: быть взрослым – это, по сути, и означает умение каждодневно идти на компромиссы и благоразумно, из чистой дипломатии делать то, что тебе не очень нравится, или чего делать не хочется, или что противоречит твоим убеждениям? Идти работать, чтобы другие богатели, тянуть на себе кучу домашних дел, оплачивать счета, иметь дело с людьми, которых не выносишь, и скрывать при этом свои истинные чувства… Думаю, что вы меня понимаете.

После долгих раздумий и нескольких бессонных ночей я набралась храбрости и, когда муж вернулся с завода после утренней смены и поцеловал меня, выпалила, не глядя ему в глаза: я беременна. А он отреагировал именно так, как я и думала. Стал как безумный скакать по дому, схватил меня на руки, но тотчас опустил на пол и начал извиняться, решив, что мог как-нибудь повредить то самое, чего мы так долго добивались и наконец с таким трудом, но добились. Он настолько разволновался, что заплакал – со всхлипами, как пятилетнее дитя. В тот миг я почувствовала к нему безмерную жалость и столь же безмерную любовь, какой не испытывала никогда прежде, уверяю вас.

Роды у меня были довольно тяжелые, если не сказать очень тяжелые. Но в подробности я сейчас вдаваться не стану. В ту пору не было принято разрешать мужьям оставаться в родильной палате, и поэтому, наверное, я чувствовала себя один на один со своей болью, в окружении таких черствых и настолько бездушных акушерок, что вы себе ничего подобного и представить не можете. Это самое худшее из воспоминаний, которые у меня сохранились о тех часах. На восстановление после родов ушло несколько недель. И меня долго преследовал один и тот же кошмарный сон. Будто я произвожу на свет экскременты. Да, именно такой вот сон. А в другие ночи мне снилось, что из меня на глазах у толпы, состоявшей из родственников, знакомых и соседей – или даже из бывших одноклассников, – бьют струи нефти или чего-то подобного, совершенно черные струи. Иными словами, до крайности мерзкие. Помню, как иногда просыпалась в ужасе, купаясь в холодном поту. Добавьте к этому, что потеря крови при родах обернулась для меня анемией, и в результате я испытывала жуткую слабость и должна была лежать в постели. Короче, страху я натерпелась. Но никому не говорила ни слова, тем более Хосе Мигелю, о том, что страдала еще и от других осложнений, менее серьезных. Утешением мне служило то, что, пройдя через все эти испытания, я стала мамой прелестного мальчика.

Как оказалось, автор остался недоволен одним эпизодом и выкинул его. Хотя не исключено, что он просто счел его лишним или необязательным. Но вот какая хитрость пришла этому умнику в голову. Он поручил мне изложить здесь то же самое, что прежде содержали вычеркнутые страницы, но уже в форме сухого комментария или краткой информации.

О чем, собственно, шла там речь? О том, что наша героиня, которую мы называем Мариахе, в течение нескольких месяцев после родов страдала непонятными приступами, всегда внезапными и необъяснимыми, то есть она и сама не могла отыскать конкретную причину своей жуткой подавленности и беспросветной хандры. В том фрагменте автор описывал, как однажды она вдруг начала рыдать, и описывал, честно скажу, не слишком удачно. По-моему, не так, как надо такие ситуации описывать. Те страницы явно выбивались из общего тона, но я же не могу писать себя сам или править мой стиль, поэтому чувствую собственную беспомощность, сталкиваясь с ошибками или недостатком таланта у автора.

Тот кусок включал также беглые рассуждения о том, что на Мариахе, видимо, тяжело повлияла еще и смерть Канделарии, которая умерла за несколько месяцев до рождения Нуко. И Мариахе очень недоставало ее присутствия рядом, ее помощи, советов и других подобных вещей. Теперь мать была нужна ей как никогда прежде, поскольку приходилось одной заботиться о младенце, страдая от хронической усталости, и везти на себе массу домашних дел. А еще она была уверена, что плохо справляется со своими новыми обязанностями. Послеродовая депрессия? Вполне возможно. Видя на улице женщин с детскими колясками, она не могла удержаться от сравнения, и ей казалось, что они куда лучше исполняют эту роль и лучше к ней подготовлены, поэтому она им страшно завидовала. И если мне будет позволено высказать свое скромное мнение, то я скажу: убранные страницы действительно отличались дешевым психологизмом и звучали банально.

Помню, к примеру, одну фразу оттуда: «Никто не научил меня быть матерью». А чуть ниже Мариахе говорит про Никасио: «Бедненький, он, разумеется, очень старается, но, овдовев, стал таким неловким и беспомощным, что, хотя и делает все, что может, мне было бы лучше, если бы он вообще ничего не делал. Его помощь оборачивается для меня только новыми заботами».

Что еще? Судя по всему, Мариахе чувствовала себя не только плохой матерью, но еще и очень плохой женой, поскольку не умела скрывать свои переживания и притворяться счастливой, а это на самом деле только усиливало ее отчаяние. Короче, на долю молодой матери выпали непростые дни, но постепенно она стала приходить в себя, пользуясь спасительным средством – учась так или иначе приспосабливаться к обстоятельствам, а главным образом благодаря тому, что события развивались вполне благоприятным образом: то, что не должно было выплыть на поверхность, к счастью, так и не выплыло.

Воскресное утро, весенняя погода, легкий ветерок прилетает из гавани Абра-де-Бильбао и разносит по Ортуэлье свежий запах моря. В местной церкви одного за другим крестят четырех младенцев, в том числе и Нуко. Но еще до того, как закончилась месса, то один, то другой ребенок принимался пищать, и священник попросил родственников: пожалуйста, погуляйте с этими вашими крикунами где-нибудь на улице… Никасио и мать Хосе Мигеля, высокая симпатичная женщина, говорившая с заметным галисийским акцентом, сразу же вышли и прохаживались поблизости, дружески беседуя и пользуясь тем, что недавно покормленный Нуко спокойно спал в коляске.

После смерти Канделарии Мариахе решила попросить быть крестным своего отца – в первую очередь чтобы немного утешить беднягу, поскольку он сильно переживал из-за того, что жена ушла в мир иной, так и не увидев внука.

Соответственно, крестную следовало выбрать среди родственников Хосе Мигеля, и он, посоветовавшись с матерью, предложил на эту почетную роль свою сестру. Никаких споров такое решение у молодых родителей не вызвало. И сестра Хосе Мигеля по имени Мария дель Пилар по этому случаю специально приехала из Бембибре, где жила с мужем. Муж ее был родом из Леона и служил в полиции. И вот теперь Мария дель Пилар держала новорожденного, стоя у крестильной купели. Но если до сих пор Нуко вел себя тише некуда, то, почувствовав на голове холодные капли, испугался и издал оглушительный вопль. Поэтому, когда они выходили из церкви, Никасио не удержался и проворчал: черт возьми, неужели священнику было трудно заранее чуть подогреть воду? Мариахе тотчас незаметно ткнула его локтем в бок, веля помолчать, и при этом глазами указала на мать Хосе Мигеля, которая едва сдерживала слезы.

Но они не придали никакого значения столь мелкой неприятности и весело двинулись к дому, чтобы отпраздновать там важное событие. Крестная прихватила с собой из Бембибре все что нужно для приготовления косидо[3], а также бурдючок красного бьерсо, вилок капусты и фасоль, которую сама заранее уже потушила при участии мужа-полицейского, большого специалиста, судя по всему, по кулинарной части.

В дверях Мариахе ненароком оглянулась назад и сразу заметила Ричи, который сидел в церкви у самой стены и не сводил с нее глаз.

Нуко, разумеется, никак не мог запомнить ту рыбину, ведь ему было всего три года, когда он ее видел. Хотя потом Мариахе и Хосе Мигель не раз с детским восторгом описывали ему угря, которого однажды выловил отец. А ты помнишь большую черную рыбу, которую aita – которую я – поймал в море? Но нет, тот угорь в метр с лишним длиной никакого следа по себе в памяти мальчика не оставил.

Как-то раз воскресным утром Хосе Мигель вошел в квартиру, обмотав вокруг шеи огромную рыбину на манер скользкого шарфа, и был уверен, что на сына это должно произвести такое сильное впечатление, какое просто не может не сохраниться на всю жизнь. Потом он, стоя перед Нуко, поднял угря за хвост, чтобы поразить сына его размером, потом, свернув кольцом, положил на кухонный стол и поспешил объяснить: только ты не бойся, это точно не змея. Однако Нуко с опаской смотрел на угря и ни за что не хотел до него дотронуться. Но явно не из страха, а скорее из чувства невольной брезгливости. В любом случае он вскоре потерял к отцовскому трофею всякий интерес, хотя тот вроде бы должен был стать для малыша новой забавой. Мариахе часто говорила, что Нуко получился у них слишком уж тихим и смирным, и не скрывала своих опасений: когда ему придет пора поступать в школу, одноклассники тотчас это заметят и станут над ним насмехаться, а то и обижать его.

Вечерами, укладывая сына спать, Хосе Мигель рассказывал ему разные истории, читал стихи, пел детские песенки или просто что-то мурлыкал. И нередко выходил из детской, растаяв от нежности. Maita, пообещай мне, что мы никогда и ни за что его не ударим, а если начнет озорничать, проявим терпение и попробуем втолковать, не повышая голоса, спокойно и доходчиво, что и почему он сделал не так, объясним все как надо. Договорились?

Разумеется! Подумай сам, разве в нашем доме кто-нибудь когда-нибудь давал волю рукам?

Сидя на стуле рядом с кроваткой Нуко, отец рассказал ему во всех подробностях, как ему удалось выловить такого угря. Уж ты мне поверь, это было очень даже непросто. Хосе Мигель, выпучив глаза, размахивал руками, чтобы сделать историю более захватывающей. На море гуляли такие волны, что мы едва не отказались от нашей обычной субботней рыбалки. Даже до выхода в открытое море катер начало мотать, как шальные качели. Но я на это внимания не обращал, потому что не страдаю морской болезнью. Вот чему ты, Нуко, должен в первую очередь научиться – не реагировать на качку, если хочешь, чтобы когда-нибудь мы и тебя взяли с собой на рыбалку. Теперь слушай дальше. Нам приходилось то и дело крепко хвататься за борта, чтобы не свалиться в воду. И тут я вдруг заметил, что моя удочка изогнулась дугой. Было уже близко к полуночи, а мы решили не возвращаться на берег до рассвета.

Вдали виднелись россыпи светящихся точек – огни какого-то поселка. Но лодку качало так сильно, что казалось, будто гроздья береговых огней то взлетали вверх, то снова падали вниз. Хосе Мигель тотчас понял, что на крючок попалась большая рыба. Или хотя бы средних размеров, это уж точно. А не какая-нибудь мелочь, если судить по ее рывкам. Он медленно подтягивал леску, а она у него была очень крепкой, и давал рыбе короткие передышки, чтобы та потом снова и снова пыталась освободиться, растрачивая на эти попытки побольше сил. Хосечо, его друг, помогал ему удерживать удочку, укрепленную в зажиме, откуда она могла запросто и вылететь. Бились они с рыбой долго, пока наконец не почувствовали, что она начала слабеть, хотя время от времени и возобновляла борьбу, но с каждым разом перерывы становились все длиннее, и прежние рывки уже не повторялись. Наконец они в четыре руки втащили ее в лодку и при свете фонарей увидели, что это был угорь. Отнесу его сыну, вот удивится! Хосе Мигель собрался было рассказать Нуко, как они поместили угря в ящик со льдом, чтобы доставить домой свежим, но тут заметил, что мальчик заснул.

С легким скрипом открывается дверь в комнату Нуко. Там в темноте сидит на стуле Никасио. Скосив глаза, он видит свою жену, босиком застывшую на пороге. Канделария подходит к нему. На ней та же ночная рубашка, которая в последние дни была в больнице. Рубашка хорошо сохранилась, несмотря на то, что с тех пор прошло уже столько лет, и немного не достает ей до колен, открывая стройные ноги и изящные маленькие ступни, какими они были в лучшую пору ее молодости. На голове у Канделарии легкая кружевная вуаль – как в день свадьбы. Из-под вуали видны вьющиеся волосы. Ты? И откуда ты в такой час явилась? Неужто сумела улизнуть с кладбища? Она отвечает: как же ты постарел, Никасио! И вообще, лучше помолчи! Потом она упрекает его за слишком холодный прием: мы так долго не виделись, а ты не нашел для меня ни одного ласкового слова… Хотя она, если говорить честно, проделала такой долгий путь сюда из Пласенсии не для того, чтобы встретиться с мужем, просто ей захотелось взглянуть на внука или внучку, без разницы, так как все это время не терпелось познакомиться с ним или с ней. Никасио начал извиняться. Ведь он и вправду повел себя не слишком вежливо, но только от неожиданности, только это помешало ему сразу же отыскать нужные слова. И чтобы смягчить Канделарию, он говорит, что она прекрасно выглядит, совсем как в юности, даже духи у нее те же самые. Никто бы не подумал, что ты мертвая. Грубиян! А где моя фотография в рамке? Вон она на комоде, видишь? Да, теперь вижу. А куда ты запрятал ребенка? Как вы его, кстати, назвали? Признавайся, ты целовал его, как я просила – каждый день и за меня тоже? А почему он здесь, у нас, а не со своими родителями? Послушай, надеюсь, с ним не случилось ничего плохого?

Никасио знаками зовет ее подойти вместе с ним – и как можно тише – к кроватке. Мальчик спит под одеялом с гербом «Атлетика Бильбао». На милом детском лице застыло спокойное и серьезное выражение. Ему шесть лет, и он не очень разговорчив. А Канделария, гладя нежную щечку, не может скрыть сожаления, что это не девочка. Ведь тогда вы дали бы ей мое имя, правда? Разумеется. Потом она жалуется, что не видит в комнате распятия или какого-нибудь другого христианского символа. Насколько я могу понять, этого мальчика, такого красивого, такого милого, вы растите безбожником. И насколько я поняла, вы его даже не окрестили. С этими словами она хватает ребенка за ручку и настойчиво трясет, решив разбудить. Пойдем со мной, золотко, ты ведь пойдешь со своей бабушкой? А можно узнать, куда ты собралась его вести? Хочу тебе напомнить, что сейчас три часа ночи. Но Канделария не обращает внимания на протесты мужа и, взяв покорного мальчика за руку, идет вместе с ним к двери. Никасио хочет последовать за ними. Нет, говорит она, ты сиди здесь и жди, пока мы вернемся.

И только через месяц с лишним бабушка привела мальчика обратно в его комнату. И он молча, не поздоровавшись с дедом, кладет на ночной столик светящийся нимб, который украшал его голову, быстро ложится в постель и мгновенно засыпает. А Никасио накидывается на Канделарию с вопросами: куда и зачем она водила внука? И добавляет, что уже был готов обратиться за помощью в полицию. Я отвела его в церковь и ночью, когда там никого не было, сама же и окрестила, чтобы он мог вступить в обитель Господню. Да ведь мы крестили его вскоре после рождения. Что-то в это плохо верится. Спроси у Мариахе. Она такая же безбожница, как и ты. Но послушай, ты в любом случае не священник и крестить никого не можешь. Я то, что я есть, и подчиняюсь Божьим указаниям. Никасио задал ей еще какие-то вопросы. Но она на них не ответила. Последний вопрос прозвучал, когда Канделария уже стояла на лестничной площадке. Скажи, ты уходишь с обидой в сердце? Я ухожу – и это главное. Навсегда? Навсегда, Никасио, навсегда.

В точности воспроизвести обстановку комнаты Нуко оказалось задачей куда более сложной, чем Никасио думал. Но Мариахе подозревала это с самого начала. На всякий случай она пообещала отцу свою помощь. Хосе Мигель был в это время на заводе и знать не знал, как повернулось дело. Никасио наотрез отказался от ее предложения. Уж как-нибудь я и сам справлюсь. И в конце концов, оценив всю трудность задуманного им плана, обратился на фирму, которая занималась услугами по организации переездов.

Никасио захотел не только в точности скопировать обстановку комнаты Нуко, но и повторить содержимое всех ящиков в шкафу, развесить в прежнем порядке фотографии и прочие мелочи по стенам, расставить на прежние места все фигурки, книжки и игрушки. Но у него не было фотоаппарата, и поэтому он так много времени провел в квартире Мариахе, делая заметки, чертя бесчисленные схемы и что-то зарисовывая. Ты останешься ужинать? Знаешь, если дело будет и дальше продвигаться так же медленно, то я останусь не только ужинать, но еще и завтракать.

Правда, куда больше времени у него ушло на то, чтобы освободить у себя дома комнату, которая после смерти Канделарии быстро превратилась в кладовку. И теперь он распределил по квартире или снес в подвал десятки разных вещей, когда-то принадлежавших жене. А что-то решил просто выбросить, даже если это что-то вызывало у него ностальгические воспоминания. Потом старательно вымыл пол, замазал трещины, покрасил стены в цвет, который, возможно, и не полностью совпадал с цветом прежней детской Нуко, но по крайней мере весьма его напоминал.

Эта подготовка заняла несколько дней, и в результате Никасио заработал себе такой приступ радикулита, что, когда сотрудники фирмы привезли вещи, не мог разогнуться. Пришлось просто указывать им, куда следует поставить самые крупные и тяжелые предметы. А с мелочами он сам разберется позднее. Подлечившись, Никасио сумел-таки справиться с основными трудностями, из-за которых мог провалиться весь его замысел. Но одну проблему решить было весьма непросто. В комнате, отведенной под копию детской, имелось два окна на одной стене, а в прежней спальне Нуко – только одно. Как тут быть? Старик долго раздумывал, и ему пришла в голову мысль закрыть лишнее окно деревянным щитом. А щит он оклеил бумагой и покрасил той же краской, что и стены. Решение было интересным, но результат трудно было назвать безупречным. К счастью, одежный шкаф закрывал половину щита, и Никасио счел, что выполнил задуманное вполне приемлемо.

Он позвонил дочке и зятю и пригласил их немедленно зайти к нему, чтобы оценить результат его трудов. Даже слыша голос Никасио по телефону, легко было догадаться, как он горд собой. Вам только и останется, что поздравить меня. Хосе Мигель, с самого начала в штыки воспринявший план тестя, наотрез отказался участвовать в этом дурацком спектакле, который обернется для него мучительными переживаниями. Мариахе отнеслась к отцовской причуде более снисходительно, поэтому она, хоть и с тяжелым сердцем, но все-таки пришла, готовясь одобрить все, что бы ни увидела. Знаешь, почти невозможно заметить хоть какую-нибудь разницу, сказала Мариахе, не слишком погрешив против истины, как ей казалось. А Никасио тотчас заявил, что отныне внук будет жить с ним. Отец, ты добился того, чего хотел, но умоляю тебя, оставь нас с Хосе Мигелем в покое и не втравляй в свои фантазии. Старик воспринял слова дочери как удар в сердце. Какие еще фантазии, какой, к черту, спектакль! Погляди, потрогай, пощупай! Тут все такое же настоящее, как ты или я.

Мы далеко не сразу узнали, что мой отец взял в привычку каждый четверг – а иногда и в другие дни недели – ходить на кладбище к колумбарию, где захоронен прах погибших в школе детей. И узнали по чистой случайности. Один местный житель, лучше нас информированный обо всем происходящем в Ортуэлье, рассказал об этом Хосе Мигелю. И тот решил, что подтвердились его худшие подозрения: гибель Нуко самым плачевным образом повлияла на голову тестя, точнее определить суть проблемы мой муж, по его же словам, не мог, поскольку не был психиатром. И мы с Хосе Мигелем часто по этому поводу спорили. Я не видела ничего ненормального в том, что убитый горем старик придумывает некую замену привычному общению с Нуко, хотя и слишком увлекается своими фантазиями, да, слишком глубоко в них погружается, но на самом деле вполне адекватно все понимает, и нельзя путать его попытку так или иначе смягчить нестерпимую душевную боль с полной утратой рассудка. После того как мы потеряли нашего мальчика, Никасио часто и по любому поводу стал выходить из себя и вечно искал одиночества, но во всем прочем оставался вполне здравомыслящим человеком, уж вы мне поверьте.

Понимаете, дед и внук составляли неразлучную пару. И я бы затруднилась сказать, кто кого в этой паре любил больше, но они обожали друг друга, это точно. Каждый божий день много времени проводили вместе – играли или гуляли, что было для меня, надо заметить, большой подмогой, так как давало возможность спокойно заниматься домашними делами или просто передохнуть. Достаточно сказать, что вид Никасио, который идет по улице с коляской, а позднее – ведет ребенка за руку, стал привычной картиной для нашего города…

Несчастье в школе затронуло столько местных семей, что если кто-то начинал слишком откровенно делиться с другими своими переживаниями, это воспринималось как бестактность, словно человек ставил свою беду выше той, что выпала на долю остальных, и хотел как-то себя выделить. Во всяком случае, я это воспринимала именно так. Только на одной нашей улице погибли четверо детей того же возраста, что и Нуко. И насколько я знала, убитые горем родственники держали свою личную беду за закрытыми дверями. Представляю, сколько слез они там пролили, скрывшись от чужих глаз! Само собой разумеется, родичи, знакомые и соседи выражали нам свое сочувствие, но говорили при этом всегда очень тихо, стараясь не смотреть в глаза, и всегда немногословно. Были среди близких нам людей и такие, кто в первые дни после ужасной катастрофы (простите, что я иногда пользуюсь расхожими газетными штампами) не решался встретиться с нами – они посылали соболезнования по почте или просто опускали письмо в наш почтовый ящик, когда рядом никого не было, так что на конверте не имелось ни штемпеля, ни адреса отправителя. Но мы на них не обижались. Думаю, и сами в подобных обстоятельствах вели бы себя точно так же.

На улицах и площадях, в барах и магазинах про взрыв не говорили. А если кто и решался что-нибудь спросить, ему отвечали невпопад или уклончиво, и никто, насколько мне известно, не позволял себе просто так болтать языком о случившемся. Траурное настроение царило повсюду. Оно читалось на лицах и во взглядах, сквозило в шлейфе молчания, тянувшемся за каждым жителем города. По тому, как человек с тобой здоровался, как качал головой, ты сразу угадывал, что и его тоже хоть каким-то боком, но коснулась эта трагедия. Я знала, что некоторые люди, потерявшие ребенка, или даже двух, отказывались вставать с постели и ни с кем не хотели разговаривать.

Ну а мой отец пожелал постоянно видеть Нуко рядом. Неужели было бы лучше, если бы он покорно поддался тяжелой депрессии? Неужели в этом было бы больше здравомыслия? Вот я, например, стала разговаривать с распятием покойной матери, но ведь это вовсе не значило, что я сошла с ума. Наоборот, возможно, именно поэтому – благодаря моим разговорам с распятием – я и не сошла с ума. Точно так же Никасио сохранил здравый рассудок только потому, что вбил себе в голову, будто не произошло то, что произошло.

Однажды утром я пошла к нему, так как он попросил купить в аптеке и занести ему нужные лекарства. Я открыла дверь своим ключом, поэтому он не заметил, как я вошла в квартиру, где царила такая тишина, что мне стало страшно. Окликнула его, заглянула во все комнаты, потом на кухню и в спальню. Никого. Где же он? И тогда я решилась посмотреть и в детской. И там обнаружила отца. Он сидел на стуле в почти полной темноте, поскольку скудный свет проникал лишь через узкую щель между шторами. Мне хотелось спросить, что он здесь делает, но я удержалась, так как была уверена: если притворюсь, что ничего не понимаю, это будет выглядеть лицемерием с моей стороны. Я принесла то, что ты просил. Спасибо. Положи лекарства на кухонный стол. Убедившись, что он не заболел и с ним ничего не случилось, я успокоилась, поскольку, не могу не признаться, в первый миг заподозрила самое худшее. Больше мы с ним в тот раз не обменялись ни словом. Наверное, его раздосадовало, что я так ничего и не спросила про мальчика, а просто оставила лекарства там, где он велел, и, не простившись, ушла.

Нет! Ни за что на свете! Хосе Мигель наотрез отказывался сходить к тестю. А можно поинтересоваться, что ты имеешь против моего отца? Ничего. Против твоего отца я не имею ничего. Даже из вежливости муж не пожелал пойти посмотреть, как Никасио восстановил у себя комнату нашего Нуко. И такое бешеное сопротивление удивило Мариахе, привыкшую видеть его неизменно покладистым. Но нелепая выдумка Никасио пробудила в нем решительность и упрямство, каких никто от него не ждал. Поступок тестя он посчитал актом мазохизма и жестокой прихотью безумца. Мариахе с ним даже поссорилась, но, как ни странно, на сей раз уступила, поскольку во время их перебранки поняла, что Хосе Мигель во что бы то ни стало хочет избежать мучительных переживаний, которые на него непременно обрушатся при новой встрече с вещами сына. И Мариахе пожалела мужа. Ладно, тогда я пойду одна. Так она и поступила, а вернувшись, сказала: комната похожа на ту, какой была здесь, у нас, но есть и отличия. Не все вещи попали на свои прежние места, хотя отец все очень тщательно записывал и зарисовывал. Я, разумеется, ничего ему не сказала. Зачем?

В те несколько дней, пока Никасио, страдая от радикулита, ждал, когда сможет заняться восстановлением детской, Хосе Мигель тоже тянул время и все никак не мог заставить себя взяться за обновление детской, теперь опустевшей. А когда наконец взялся, ему хватило на это субботы с воскресеньем и вечера понедельника, и в результате комната превратилась в гостиную, еще ничем не обставленную и вроде бы не очень им нужную. Хосе Мигелю так хотелось поскорее убрать из квартиры все как-то связанное с сыном, что он даже отказался от рыбалки, лишь бы не откладывать и дальше эту работу. А ведь рыбалку он любил до страсти… Но теперь заявил: надо как можно быстрее избавиться от всего, что напоминает нам об утрате сына. И он, закупив все необходимое для ремонта в соответствии с пожеланиями и вкусами Мариахе, постарался полностью изменить вид комнаты. Скажем, на потолок повесил люстру с пятью рожками, дававшую строгий и спокойный свет, плинтусы заменил на более широкие и темные, прежний деревянный пол затянул ковролином, стены перекрашивать не стал, а поклеил на них обои.

В субботу, когда он только собирался начать ремонт, Мариахе застала мужа сидящим в углу. Он плакал, изо всех сил стараясь сдержать слезы, но у него это не получалось. И не успела Мариахе спросить: что с тобой, милый, ты плохо себя чувствуешь? – как Хосе Мигель разрыдался в полный голос, и его надрывный плач был больше похож на рев умирающего быка. Он не мог произнести ни слова. Мариахе подошла и стала утешать его, а пока гладила по голове, заметила, что он тянет раскрытую ладонь вперед жестом попрошайки с паперти, только вот ничего не лежало на этой широкой шершавой ладони заводского рабочего, привыкшего к тяжелому труду. Нет… Что-то там все-таки было. Что? Волосок. Один-единственный светлый волосок, который Хосе Мигель нашел на полу. Это волос нашего сына, maitia, прошептал он, когда наконец смог говорить. А что ты собираешься с ним делать? Не знаю, спрячь его куда-нибудь сама. И тогда Мариахе, тоже едва сдерживая слезы, осторожно взяла волосок двумя пальцами и сказала мужу, что положит его в свою шкатулку с украшениями, но вместо этого пошла на кухню и выбросила в окно.

После взрыва в школе прошло несколько месяцев. И вот как-то днем Мариахе решила без предупреждения наведаться в парикмахерскую к своей подруге Гарбинье. Эта мысль пришла ей в голову, когда она сидела дома одна и разговаривала с материнским распятием. Но это не было молитвой (то есть никоим образом не напоминало те молитвы, которые верующие знают наизусть), скорее ее монолог можно было назвать неким суеверным ритуалом – вроде привычки стучать по дереву или избегать числа тринадцать. И этот ритуал Мариахе часто повторяла, чтобы убедить себя, что она еще окончательно не сошла с ума. А если говорила шепотом, то только потому, что боялась, как бы ее голос через тонкие перегородки не услышали соседи. Да, я разговариваю сама с собой, и пусть Господь Бог – существует Он или нет – сам решит, стоит ли мои обращения выслушивать, но меня это не очень-то и волнует, поскольку я ни о чем Его не прошу, хотя, если честно, все-таки хотела бы однажды получить от Него некий знак, услышать тайный сигнал – ну, не знаю, что-нибудь такое.

В доме наведен порядок, Хосе Мигель ушел на завод, ужин приготовлен и убран в холодильник… И вдруг Мариахе почувствовала неодолимое желание надеть туфли и выйти из дому. И она действительно вышла, даже не переодевшись, вышла в порыве своего рода эйфории, которую объяснила себе совершенно новым для нее обстоятельством – внезапным появлением конкретного плана.

Она доехала на автобусе до Баракальдо, а от автобусной остановки до парикмахерской ходу было не больше пяти минут. Я приехала, чтобы помочь тебе, только ради этого, понимаешь, мне надо непременно чем-то себя занять, а то кажется, что, если все и дальше будет продолжаться так же, от одиночества я в конце концов стану не менее набожной, чем моя мать… Но ты можешь мне ничего не платить. Гарбинье повторила свое предложение: пусть Мариахе войдет с ней в долю и станет совладелицей парикмахерской. Однако та все никак не могла на это решиться. И привела те же самые аргументы, что и в прошлый раз. Гарбинье не теряла надежды уговорить подругу: работы здесь слишком много, и, хотя у нее есть помощница, еще очень молодая девушка по имени Лурдес, они и вдвоем еле-еле справляются. У нас рук не хватает, а вот если к нам присоединишься ты, то, я уверена, дело будет процветать, к тому же мы сможем нанять еще кого-то. Чего ты боишься? Возьми кредит. Да нет, я не кредита боюсь. А тогда чего? Дай мне время подумать.

Мариахе стала по два-три раза в неделю приезжать в парикмахерскую и помогать Гарбинье – то утром, то днем, в зависимости от наплыва посетителей. Сперва она мыла и сушила клиенткам волосы, а также выполняла всякую мелкую работу, какую обычно доверяют ученицам, – главным образом потому, что чувствовала неуверенность, поскольку уже несколько лет, как не занималась этим делом и какие-то навыки могла утратить. Подруга ее подбадривала, и со временем Мариахе стала браться и за более сложные вещи, хотя и не без опаски, но на самом деле справлялась с ними без малейших затруднений. Правда, как и в самом начале, отказывалась брать плату за свою помощь. Знаешь, я ведь прихожу сюда только потому, что не хочу сидеть дома одна.

И вот как-то раз Гарбинье знаком поманила ее в кладовку, где их не могли слышать ни Лурдес, ни клиентки, и там спросила в лоб, что с ней все-таки происходит. Ведь причина явно не только в том, что ты не хочешь сидеть дома, думаю, возникла и какая-то другая проблема, не пытайся меня обмануть. Что-то не так с мужем? Едва сдерживая слезы, Мариахе замотала головой. Это из-за сына? Да, в общем-то, из-за сына, но уже не только из-за бедного Нуко. Так в чем все-таки дело? Наша беда еще и в том, что у нас ничего не получается с новым ребенком. Они с мужем, по ее словам, все последние месяцы очень старались, но, как оказалось, впустую. Ничего у них не выходит! И Мариахе призналась, понизив голос, что тайком от Хосе Мигеля съездила в Бильбао и была на консультации у врача. Ну и?.. Там не нашли у меня никаких отклонений. Со мной все в порядке.

Шли дни, и наши попытки становились все более механическими. Можно сказать, что вроде как по обоюдному согласию мы думали исключительно о результате, а не об удовольствии. Гарбинье прочитала в каком-то журнале, что есть позы, при которых мужской орган проникает глубже, и это, по логике вещей, способствует тому, чтобы семя тоже выбрасывалось глубже, и тем самым для сперматозоидов якобы сокращается путь до яйцеклетки. Мне ее советы не показались по-настоящему научными, но, как говорил Хосе Мигель, мы ведь ничего не потеряем, если попробуем. И мы пробовали каждый день, словно речь шла о регулярной гимнастике. Я раздвигала ноги, а он во всю мочь старался. На самом деле, должна добавить, только он один тут главным образом и старался, я же больше была озабочена другим – как бы скрыть горькое чувство вины, которое вызывали во мне его слишком пылкие надежды. Поэтому я, например, запретила ему заранее выбирать имена для будущего ребенка. Почему, maitia? Потому что это дурная примета. Время от времени, будучи в хорошем настроении, он словно подражал зрителям, которые, стоя на тротуарах, подбадривают участников марафона, бегущих по дороге, только вот подбадривал он свои только что извергнутые сперматозоиды: ну же, ребятки, ну же, поднажмите, не подведите и на сей раз! Потом, лежа рядом со мной, он шептал нежные слова и никогда не забывал перед сном поцеловать в щеку или в лоб. Эти его очень звонкие поцелуи доставляли мне удовольствие еще и потому, что благодаря им наши ежедневные старания зачать ребенка отчасти переставали казаться всего лишь животным актом. Потом он поворачивался на другой бок, и так как на заводе всегда страшно уставал, мгновенно засыпал, о чем я догадывалась по его дыханию.

Честно вам признаюсь: у меня была только одна цель – получить передышку в этой нескончаемой сексуальной повинности. Вот почему, едва мы сели ужинать, я вдруг сказала Хосе Мигелю, что у меня появилось подозрение, самое чудесное из всех, на какие мы только могли надеяться. Ты и вправду думаешь, что беременна? Но я попросила его набраться терпения и спокойно ждать, пока можно будет сказать наверняка. В принципе, сейчас есть лишь один признак – довольно долгая задержка месячных. И я сочла уместным объяснить мужу некоторые вещи относительно устройства женского организма, однако слишком углубляться в детали мне не пришлось – Хосе Мигель так возликовал, что почти не слушал меня. Начиная с того вечера я стала подпитывать его надежды, лишь бы хоть на какое-то время избавиться от постельной суеты. Ладно, потом, когда сочту момент подходящим, сообщу, что месячные у меня начались опять. Однако, хорошенько все обдумав, я план действий изменила. Да, полностью изменила этот свой первоначальный план. Уже несколько дней спустя я сообщила ему, что сходила к врачу и там беременность мне подтвердили. А вот Гарбинье назвала мое поведение жестоким и осудила меня. Ведь рано или поздно, сказала она, Хосе Мигель узнает правду, и для него это будет страшным ударом. Да, только вот удара ему не избежать в любом случае. А я больше не желаю тратить время и силы на то, что на самом деле для нас недостижимо. Откуда тебе известно, что недостижимо? Значит, известно. И моя подруга, будучи человеком не только деликатным, но еще и умным, от дальнейших расспросов воздержалась.

На следующий день после операции Никасио выглядел очень вялым и немного грустным, и у него просто не хватало сил на ворчание или споры, когда что-то шло вразрез с его желанием или привычками. Но как только ему позволили сесть на стул рядом с кроватью, он сразу приободрился, избавившись от страха, что больше никогда не сможет обходиться без посторонней помощи. Мало того, теперь он встречал шутками каждого, кто оказывался рядом. Санитаркам сообщил, что вовсе не относится к числу тех неповоротливых стариков, которые то и дело падают на ровном месте, нет, с ним случилось совсем другое: когда они были дома вдвоем с внуком, тот подставил ему ножку. Да что вы говорите, неужели у вас такой злой внук? Да нет, он вовсе не злой, просто любит поозорничать. И когда одна из приставленных к нему санитарок решила ему подыграть и попросила познакомить с этим маленьким чертенком, если он придет навестить деда, Никасио ответил, строго подняв брови, что никогда не расстается с ним, и, коль скоро ей хочется мальчика увидеть, пусть нагнется пониже, потому что тот и сейчас здесь, просто спрятался под кроватью. Санитарка сделала вид, будто заглядывает туда. Да, вы правду говорите, мальчик и на самом деле там, только выглядит, честно скажу, очень послушным. Ой-ой-ой, не слишком-то ему верьте. Знаете, сеньор Никасио, как мне кажется, вы его очень сильно любите. Очень сильно, говорите? Да сильнее просто не бывает.

Мариахе нашла своего отца лежащим на полу с разбитой головой, и рана была такой глубокой, что понадобилось наложить аж три шва. Но хуже было другое, не это оказалось самым опасным. Когда дочь попыталась поднять Никасио, он громко вскрикнул. И она сочла за лучшее не трогать его, а вызвать скорую. Пока они ее ждали, Мариахе вытерла рану, которая уже перестала кровоточить, накрыла отца одеялом и подсунула ему под голову завернутую в полотенце подушку. Тебе больно? Терпимо. Ладно, не строй из себя героя. Больно или нет? Ну хорошо, если хочешь знать, болит очень даже сильно. Она старалась поддерживать разговор. Чтобы не дать ему потерять сознание, понимаете? В тот момент это было главным. Случись с ним такое, я бы не знала, что делать. Бежать на лестницу и кричать, созывая соседей? Как полагал отец, он пролежал на полу несколько часов. Только-только встав после сиесты, то есть примерно в три часа, сразу и упал, сильно ударившись бедром. Ну а теперь была уже половина шестого. Старик тогда решил зайти в комнату Нуко, чтобы немного побыть с ним. Ему нравилось садиться на стул посреди детской и подолгу сидеть там, не зажигая света, думая о чем-нибудь или не думая вообще ни о чем. Но он не помнил, как и почему потерял равновесие. Видно, обо что-то споткнулся. И в первый миг боли не было. Вернее, была только боль в голове. Я плохо помню, как это случилось. Понимаю, что произошло все очень быстро… Висок сразу намок, из раны потекла кровь. Попытался встать. Не получилось. И лишь тогда почувствовал, будто в бедро ему воткнули железный прут. Он не смог даже доползти до соседней комнаты, чтобы позвонить по телефону. А значит, так и валялся бы на полу, если бы не пришла Мариахе, которая вечно об отце тревожилась и взяла в привычку обязательно звонить ему под разными предлогами раз или два в день. Когда он не ответил на третий звонок, она по-настоящему испугалась и, чтобы не мучиться сомнениями, поспешила к нему. Идти до его дома было всего пять минут.

Через два дня после падения старика прооперировали. Пока он лежал в больнице, Мариахе почти постоянно находилась рядом. Они с отцом разговаривали о том о сем, иногда – о каких-то довольно давних событиях. Так, однажды Никасио рассказал ей про свою встречу с Хосе Мигелем на другом краю города, под дождем. Твой муж был совершенно не в себе и жаловался, что никак не может заделать тебе ребенка. Неужели это он сам тебе сказал? Никасио усмехнулся: насколько Хосе Мигель силен телом, настолько же слаб характером. Потом Никасио не то в шутку, не то всерьез заявил, что, если у них что-то все-таки получится, лучше бы ей родить девочку, потому что другого такого мальчика, как Нуко, нет и быть не может. Но Мариахе ничего ему не ответила, погрузившись в свои мысли. И, глядя на ее сурово наморщенный лоб, нетрудно было догадаться, что она чем-то сильно озабочена, однако отец вряд ли мог догадаться, чем именно.

В больнице он провел девять дней. Перед выпиской Мариахе принесла ему трость, сделанную из покрытого лаком бука, с чудесной и удобной рукояткой. Ну и кого ты собралась этой палкой погонять? Тебе без нее не обойтись, ты ведь сам слышал, что сказал доктор. Лучше не зли меня, дочка. Трость – это хреновина для тех, из кого уже песок сыпется, а мне еще о-го-го сколько осталось до восьмидесяти.

Время было уже позднее. Вот ведь какое несчастье, сказал Хосе Мигель, сидя в кровати и опершись спиной об изголовье. Потом попытался ее утешить, обняв своими сильными руками, какие обычно бывают у рабочих-металлургов, но прежде, наивный дурак, хотел услышать, твердо ли она уверена в том, что ему сообщила. Видно, хотел бы узнать и какие-то подробности, но не решился расспрашивать.

Мариахе только что вернулась из ванной. Теперь, много лет спустя, она рассказывает, что между ней и мужем за какое-то время до того словно образовалась пустота. Не бескрайняя, конечно, а так, что-то вроде ничейной полосы шириной примерно в полметра, но эта пустота казалась непроницаемой и залитой мраком. Объяснить яснее она вряд ли сумеет. Что-то разделяло их даже тогда (вернее, было особенно заметно), когда они несколько поспешных минут посвящали ежедневному сексу. И вину за эту пустоту, которую Мариахе не была способна ни описать, ни назвать, но которую подсознательно чувствовала, она, разумеется, возлагала только на себя.

С улицы еще доносились крики и пение поздних гуляк. В эти весенние дни здесь праздновали дни святого Феликса, которого считали покровителем их города.

В субботу я от рыбалки откажусь. Почему? Как почему? Из-за того, что с тобой только что случилось. Сама подумай, сначала упал твой отец, а теперь еще и это. Злая судьба нас преследует. И тогда Мариахе, спрятав лицо у него на груди, сказала, что лучше бы ему, как всегда, отправиться с друзьями на рыбалку, ведь жизнь не кончается, а им не нужны новые драмы. Она приводила еще какие-то аргументы, но он молчал. На ближних улицах не утихала веселая суета, к ней добавлялась громкая музыка, летящая из соседнего бара.

Теперь в туалет направился Хосе Мигель. Куда ты? Он ответил, что ему срочно понадобилось. А когда вернулся в спальню, Мариахе, желая предупредить ненужные вопросы, поспешила сказать, что она там уже все привела в порядок. Он ничего не ответил и лег в постель.

Какое-то время спустя, словно разговаривая с самим собой, Хосе Мигель повторил: ну до чего же нам не везет! Но произнес это совершенно спокойно, и его слова меньше всего напоминали жалобу. Простая констатация факта. Вывод, сделанный отчаявшимся человеком.

Наверное, именно поэтому его слова так глубоко ранили Мариахе, она не смогла сдержаться и заплакала, уткнувшись лицом в подушку, но так тихо, что муж этого даже не заметил. А может, заметил, кто знает…

Мой автор обычно утверждает, что, работая над своими книгами, не берет на себя роль историографа. Он не раз это повторял – и даже публично, так как и вообще склонен твердить одно и то же. И неизменно добавляет, что рабочим материалом для него служит не голая правда, а совокупность самых разных деталей, и только это позволяет убедительно воспроизвести людские судьбы. Некоторые критики возражают ему, что из-за этого персонажи получаются у него неправдоподобными. Но такой упрек моего автора не задевает, поскольку он не видит художественной проблемы в том, что рассказанные им истории не отражают с зеркальной точностью происходящее за пределами текста, а вернее, то, как это, по мнению очередного читателя, произошло на самом деле. Естественно, когда автор имеет дело с подлинными событиями или использует сведения, полученные от конкретного человека, к такому материалу он относится с безусловным уважением, а иногда дополняет его еще и какими-нибудь документами. Именно так обстояло дело с тем поворотом этой истории, до которого мы с моим автором теперь как раз и дошли. Случилось так, что тут у него возникли сомнения относительно ряда фактов, поскольку героиня, названная здесь Мариахе, не сумела – или не захотела – вразумительно их прояснить.

Однажды она случайно, наводя порядок в спальне, обнаружила в тумбочке мужа конверт с прозрачным окошком. Открыла ящик, почувствовала укол любопытства, увидев этот распечатанный конверт, и вытащила лежавший внутри бланк с логотипом барселонской лаборатории, название которой ее заинтриговало, потому что такой бланк трудно было каким-то образом связать с Хосе Мигелем. Короче, она глянула на результаты анализа и, хотя термины были ей не совсем доступны, поняла главное.

Еще накануне конверта в ящике не было, а какое-то время спустя, когда вот-вот должен был исполниться год со дня трагедии в школе, случилось то, что случилось. Но теперь, по прошествии стольких лет, Мариахе не смогла точно повторить моему автору содержание медицинского заключения. Так что ему пришлось самому наводить кое-какие справки за спиной женщины, названной нами Мариахе. Он написал электронное письмо своему другу-врачу и спросил, проводили или нет в Испании в конце восьмидесятых годов прошлого века анализ под названием спермограмма, на что этот самый друг, в те далекие годы бывший еще только студентом-медиком, в свою очередь, навел для пущей уверенности справки у коллег и ответил, что да, проводили.

Никасио заранее сообщил им дату своей выписки из больницы. Ему так хотелось поскорее попасть домой, что он, даже чувствуя боль, старался это скрывать из страха, что врач велит сдать какие-нибудь дополнительные анализы и назначит новые обследования, из-за чего пребывание в больничной палате затянется еще на непредсказуемое время. Нынешние ходунки тогда еще редко использовались, а Никасио смертельно ненавидел как любые трости, так и костыли. Послушай, а вдруг ты опять упадешь, что тогда? В тот раз я упал по неосторожности, больше ничего подобного со мной не случится.

Инструктор-реабилитолог привязывал ему к щиколоткам наполненные песком утяжелители и заставлял по очереди поднимать ноги. Поначалу в паху той ноги, которую сам Никасио называл плохой, он чувствовал судороги, а иногда – острую боль, такую острую, что у него глаза на лоб лезли. Ну же, сеньор Никасио, потерпите, не распускайтесь. Распускаться? Чтобы я распускался? Это не про меня. Как только выберусь из вашего застенка, пешком поднимусь на кладбище. И что вы там, позвольте вас спросить, забыли? А это уж мое дело. Просто мне нравится гулять пешком. Ну, прогулки – как раз то, что вам надо. Вы ведь слышали, что сказал доктор. Главное – побольше двигаться.

В тот день Мариахе, придя в больницу, застала его в хорошем настроении. И было чему радоваться. В пятницу меня отпустят. Мариахе пообещала, что Хосе Мигель приедет за ним на машине, отвезет в Ортуэлью и поможет подняться домой по лестнице. Но только после обеда, так как на этой неделе он работает в утреннюю смену. Никасио это совсем не огорчило. Я уже и без того достаточно намучился, чтобы переживать еще из-за лишних трат на такси.

Отец с дочерью какое-то время походили взад-вперед по больничному коридору. Он крепко цеплялся за ее локоть, а в другой руке держал трость, которую уже успел люто возненавидеть. Никасио то и дело повторял, что с каждым днем чувствует себя все уверенней, однако сейчас они из осторожности двигались очень медленно, даже чересчур медленно. А тебе понравился шоколад, который я тебе принесла? Лучше принеси мне вместо шоколада внучку. Скажешь тоже… Но ты ведь сама говорила, что вы пытаетесь… Мариахе попросила отца оставить эту тему, так как не видела тут повода для шуток, а уж если и появится что-то новое, он, разумеется, узнает обо всем первым. Раньше твоего мужа? Ну, во всяком случае, в тот же день.

Они заговорили о чем-то другом, продолжая бродить по коридору. Мариахе была женщиной невысокой, доставала отцу до подбородка, хотя его тоже никто не назвал бы великаном. Он то и дело поворачивался к ней и наклонял голову, чтобы их разговора не слышали ни медсестры, ни посетители, с которыми они то и дело сталкивались. И вдруг Никасио выпалил: но ведь тебе еще вон сколько лет осталось до сорока. Ты это к чему? К тому, что не вижу причины, которая могла бы помешать тебе снова стать матерью. Мариахе напряглась и смутилась, а потому предложила отцу вернуться в палату. Когда они уже стояли перед дверью, Никасио завел ту же пластинку – он просто не мог или не захотел смолчать. Мой зять Хосе Мигель – это гора мускулов, но сдается мне, что у него больше не осталось пороха в пороховницах, того самого пороха, который нужен, чтобы произвести потомство. Передай мужу, что, если ему нужна помощь или добрый совет, пусть заглянет ко мне.

Мариахе открыла дверь, не сказав ни слова, будто ничего не слышала.

Никасио считал себя почти здоровым – да так оно в целом и было. Регулярные визиты к врачу свидетельствовали, что состояние его постепенно улучшается. Доктор так и сказал: у вас, дорогой мой, кости как у мальчишки. Но старик, если честно, порой все еще чувствовал легкую боль в паху с плохой стороны, но никому в этом не признавался.

Не обращая внимания на увещевания дочери, в четверг, через две недели после выписки из больницы, Никасио решил возобновить свои пешие прогулки и подняться на кладбище. Ради Нуко я готов на все. К несчастью, погода была сырая. И разумнее было отложить визит к колумбарию до следующего дня. Но он все равно время от времени выглядывал в окно, проверяя, не начало ли небо светлеть. Проходили минуты, проходили часы, но оно по-прежнему было затянуто низкими и неподвижными тучами уныло-серого цвета, а на крыши Ортуэльи сыпал мелкий дождик, хотя казалось, что он не столько падает вниз, сколько висит в воздухе.

Ближе к полудню, почувствовав внезапный прилив отваги, Никасио чертыхнулся, словно давая себе приказ идти в атаку, схватил зонт, а также проклятую трость и вышел из дому. Кто-то из знакомых, заметив старика на дороге, остановил машину и подбросил его прямо до ворот кладбища. Что, Никасио, решил навестить внука? Да, наконец все-таки собрался, а то ведь уже черт знает сколько времени его не видал. А бедро? Бедро на прежнем месте. Вот оно.

У колумбария никого не было. Но ниши показались ему слишком запущенными и неухоженными. Ну вот, не успеем оглянуться, как все здесь придет в полный упадок. Старик ворчал, стоя под зонтом, и объяснял внуку, почему так долго не приходил, после чего носовым платком, а затем и прямо рукавом плаща попытался протереть стекло, закрывавшее нишу. Твои родители все еще стараются изготовить тебе замену, так сказать Нуко Второго, но ты не волнуйся, пока у них с этим делом ничего не получается, да и не получится, думаю.

Наконечником трости (ага, значит, все-таки и эта дьявольская штукенция может на что-то сгодиться!) Никасио прочистил паз между двумя нишами в верхнем ярусе. Оттуда вылез комок пыли и черного мха. Ну да, конечно, не сегодня завтра этот колумбарий развалится, а бедные детки, которые еще и года здесь не пролежали, окажутся на земле. Он считал, что в его плачевном состоянии виноваты и плохая погода, и мэрия, тамошним чиновникам следовало бы в самое ближайшее время прислать сюда рабочего с мешком цемента и банкой краски.

Так вот, как я уже сказал, у твоих родителей, не знаю почему, с их планами ничего не выходит. Думаешь, это меня огорчает? Ничуть. Слышишь? Ничуть не огорчает. Твои мать с отцом вот уже несколько месяцев, как изо всех сил стараются – и пусть их стараются – заделать младенца тебе на замену. Но ты не переживай, у тебя есть дед, который всегда о тебе позаботится. А на них я все равно что порчу навел, и ничего у них не выйдет, сколько бы ни усердствовали.

Бедный мой отец! Простите, я, как только вспомню про него, опять нюни распускаю. И ничего не могу с собой поделать. В больнице «Крусес» перед операцией он показался мне таким одиноким, таким беспомощным – в руке игла, седые волосы растрепаны, все разговоры только про Нуко… И невозможно было понять, настоящее это у него безумие, или только игра, или что-то, чего не мог бы объяснить никто, даже самые близкие люди, но из-за чего мне постоянно хотелось его одернуть: послушай, отец, прекрати наконец свои фокусы – не то скоро мы все попадем в психушку!

Хосе Мигель, который с самого начала вел себя с тестем вежливо, но как-то безучастно, не хорошо и не плохо, теперь его избегал. Мне достаточно провести с твоим стариком десять минут, говорил он, чтобы потом меня два дня заедала хандра, а по ночам терзали кошмары. Я от разговоров с ним слетаю с катушек.

Во время одного из первых визитов в больницу я увидела, как санитарка помогала отцу справить нужду, а потом вытерла ему зад салфеткой. И мне захотелось просто завыть от тоски. Стало невыносимо стыдно: ведь совершенно чужой человек, женщина примерно моих лет, делала то, что, честно говоря, обязана была делать я, его дочь. В тот же день врач, к которому я пошла, чтобы узнать прогнозы, не стал скрывать: нельзя исключать, что сеньор Никасио, навсегда будет прикован к инвалидной коляске. Вообразите, каково мне было такое услышать.

Я сразу представила себе отца сидящим в одной из тех дурацких колясок, которые в те времена ничего общего не имели с нынешними электрическими; представила себе его полную зависимость от чужой помощи, представила, что пытаюсь дать ему понять: мы не можем ухаживать за ним так, как он того заслуживает, и поэтому будет лучше для всех, если он переберется в пансион – такое название казалось мне менее обидным, менее жестоким, не знаю, более пристойным, чем «дом престарелых». Я воображала себе, как мы навещаем его в этом якобы пансионе, какие угрызения совести я буду испытывать, глядя при прощании в его печальные глаза и словно читая в них упрек: так-то ты, дочка, отблагодарила меня за все, что я для тебя сделал?

В первый же день, когда отца положили в больницу, я вечером, начав готовить ужин, взяла и выбросила материнское распятие в мусорное ведро, а так как меня пробирал легкий озноб всякий раз, когда я открывала крышку ведра, чтобы еще что-то туда сунуть, то вскоре прикрыла распятие газетой. И хочу вас заверить, что мой поступок не объяснялся каким-то внезапным порывом. Распятие я обычно прятала в ящике комода – подальше от глаз Хосе Мигеля, который с большим неодобрением относился ко всему, связанному с религией, особенно после гибели нашего мальчика. А мне оно, наоборот, помогало успокоиться, если я держала его на ладони, изливала свои горести или о чем-то просила. Но хочу вам сказать, что после случившегося с отцом любые обращения к Богу стала воспринимать как разговоры с глухой стеной. И не потому, что вдруг опять утратила веру, если, конечно, когда-то раньше мне уже случалось ее утрачивать. Нет. Просто я пришла к мысли, что Господь Бог глумится над нами. Я поняла, что мы почему-то разонравились Ему и Он забавляется, посылая со своего трона на наши головы одно несчастье за другим.

Короче говоря, было часов девять вечера или около того, когда я завязала мешок с мусором, где лежало распятие, и вынесла на улицу. Там этот мешок и остался – в баке на зловонной куче отходов, и пока я поднималась по лестнице обратно домой, меня одолевали дурные предчувствия. За ужином Хосе Мигель сразу заметил, что со мной происходит что-то неладное. Что случилось? Ничего. Но совсем скоро, когда я уже вымыла посуду и собиралась сесть перед телевизором, меня захлестнула волна жуткого отчаяния при мысли, что Бог накажет нас куда более сурово за только что совершенное мной святотатство. Знаете, у меня так сильно заколотилось сердце, что даже заболела грудь, вот здесь. И когда муж пошел спать, я сразу же со всех ног кинулась вниз и отыскала в баке среди мешков с мусором свой – к счастью, я очень вовремя успела это сделать, так как совсем скоро туда подъехал мусоровоз. Дома я вытерла мокрой тряпкой распятие, испачканное в томатной пасте, но, видно, было уже поздно и Господь приготовил мне месть: всего через месяц случилось то, что, как вы знаете, случилось, и вот тогда-то распятие моей матери было уже навсегда отправлено на помойку.

Постепенно Никасио прекратил всякие отношения со своими бывшими друзьями и приятелями, а те, в свою очередь, не задумываясь о причинах или просто из нелепой осторожности, тоже стали его сторониться. Люди, встречаясь с ним на улице, никогда не знали, ответит он на их приветствие или пройдет мимо, даже не повернув головы, словно глухой и слепой. Но никто и не думал на него обижаться, скорее наоборот, почти все жалели старика, проявляли сочувствие, а кое-кто даже с готовностью поддакивал ему, давая понять, что и они тоже верят, будто Нуко жив и продолжает учиться в школе в Сестао – или где угодно еще, как воображал бедный Никасио.

По общему мнению, после гибели мальчика он лишился рассудка. И если те, кто потерял своих детей во время взрыва, уже через несколько месяцев с изумлением поняли, что худо-бедно стали свыкаться с этим несчастьем (насколько, разумеется, это возможно – свыкнуться с потерей ребенка), во всяком случае, старались не выплескивать свои переживания наружу, не делиться ими со всеми подряд, то Никасио словно навсегда застрял в том времени, которое предшествовало трагедии. Поэтому ему, как он считал, и не нужно было свыкаться ни с какой потерей. Хотя из рассказа Мариахе вытекало и еще одно возможное объяснение: после гибельной катастрофы время расщепилось для Никасио надвое и с тех пор текло двумя разными потоками: один он делил со всеми прочими людьми, а другой стал его собственным, где он шагал, ведя за руку Нуко, и где разворачивались совсем иные события, хотя пространство и оставалось общим для него и для всего остального человечества, с чем он смирялся скрепя сердце.

Но в городе его хорошо знали, хорошо к нему относились, и только поэтому никому не пришла в голову мысль заявить на него в полицию после одного довольно странного случая. К тому времени Никасио уже избавился от болей в ноге и опять возобновил свои ежедневные прогулки. Правда, теперь он ходил осторожно и очень неспешно, согласившись с необходимостью пользоваться тростью. Как-то солнечным воскресным утром, радуясь хорошей погоде, он добрел до района Айега и увидел стайку малышей, весело бегающих по детской площадке вокруг качелей. Старик сел на скамейку. Несколько минут наблюдал за детворой и вдруг, ни с того ни с сего, воспользовавшись тем, что рядом не было взрослых, взял за руку одного мальчишку лет четырех-пяти и увел в верхнюю часть города, пообещав купить конфет.

Второй мальчик увязался было следом за ними в надежде, что и ему тоже что-нибудь перепадет, но Никасио, заметив это, прогнал его, сердито замахав тростью. Однако старик не знал, что они были братьями. Но второй был постарше и решил, что незнакомец хочет младшего похитить, поэтому скорее побежал домой и рассказал обо всем родителям. Встревоженная мать и взбешенный отец немедленно кинулись в погоню за злодеем. И очень быстро его настигли. Однако тем дело и кончилось – легким переполохом, поскольку они увидели, что речь идет всего лишь о старике Никасио, о чокнутом Никасио, как они потом всем рассказывали, который в это самое время концом своей трости показывал мальчику на воробьев, сидевших на проводах.

Тем не менее новость быстро разлетелась по Ортуэлье. И в тот же день, разумеется, дошла до Мариахе и ее мужа. Дочь как сидела, так и осталась сидеть посреди кухни, не в силах произнести ни слова. А вот Хосе Мигель заявил, что с него хватит и что надо немедленно поместить старика в психбольницу.

Местные мальчишки быстро придумали для Никасио шутливое прозвище, ловко переиначив его имя, но, естественно, настоящее имя, а не то, каким мы называем его здесь. Они нашли к нему рифму, и получилось очень смешно. Еще издали завидев старика, бредущего по улице, они бежали ему навстречу и, копируя его прихрамывающую походку, начинали кривляться, строить рожи и хором горланить глумливый куплет.

Поначалу Никасио делал вид, будто ничего не замечает, но со временем их шутки перешли все границы, эти шалопаи просто не давали ему проходу, а попытки как-то их урезонить ни к чему не приводили – обидчиков было слишком много, и вели они себя слишком нагло. И тогда он решил изменить время своих прогулок – за исключением четверговых походов на кладбище, от которых не отказался бы ни за что на свете. Теперь Никасио гулял по Ортуэлье только после наступления темноты, выбирая самые пустынные улицы, то есть в те часы, когда люди в большинстве своем уже расходились по домам.

Будь на то его воля, он бы и вообще сократил прогулки до минимума, но врач каждый раз напоминал ему о необходимости разрабатывать ногу. Ну и как я должен ее разрабатывать? Побольше ходить. Медленно, но обязательно ходить. И Мариахе следила, чтобы отец неукоснительно выполнял эти рекомендации, а еще – чтобы не забывал брать на улицу трость.

Мальчишки распевали свои дразнилки, как правило, со всей дури и на мотив одной популярной песенки – а описывался в них тот случай, когда Никасио увел малыша с детской площадки, посулив купить конфет. И не имело никакого значения, что герой куплета на самом деле вовсе не собирался никого похищать. Просто в голове у него, видимо, произошла путаница, как часто бывает с людьми, страдающими умственным расстройством.

Но в конце концов нашелся некий сердобольный человек, вступившийся за Никасио. Священник? Именно так предположили Мариахе и Хосе Мигель, хотя выяснить это доподлинно им не удалось. Просто однажды в тот час, когда на улицы обычно высыпают любители выпить и повеселиться, Никасио все же рискнул пойти в сторону городской стены для игры в мяч и, еще не дойдя до перекрестка, оказался у дверей бара, где уже собралась шайка самых отчаянных насмешников, тех, что так жестоко издевались над ним. Кое-кто из них уставился на Никасио, и он понял, что его заметили. Но продолжал идти вниз по улице, не сомневаясь, что вот-вот услышит их вопли, однако, как ни странно, ни один не открыл рта, ни один не сделал в его сторону непристойного жеста, да и вообще никто из них никогда больше к нему не цеплялся.

Мой автор принял решение, что история, которую я по его, так сказать, воле должен изложить, будет основана главным образом – но не только – на рассказе героини, названной нами Мариахе. Именно от этой исстрадавшейся и мужественной, как я считаю, женщины (прошу прощения за то, что даю оценки, вмешиваясь не в свое дело) он услышал многие факты, касающиеся ее отца. Но так как ни один человек никогда не может знать про другого абсолютно все, какие бы тесные отношения их ни связывали, мой автор и его собеседница договорились, что по ходу изложения этой истории он будет кое-что и додумывать, а в уста сеньора Никасио будет вкладывать и еще какие-то слова, будет приписывать ему и еще кое-какие поступки и мысли, но только при одном условии: чтобы они не выглядели обидными для него или неправдоподобными. И меня такая договоренность вполне устраивает, хотя моя роль предполагает полную беспристрастность (это я так вроде бы шучу), поскольку мне не дано права диктовать решения относительно моего же собственного содержания. А цель тут, разумеется, одна: этот замечательный человек должен, как он того и заслуживает, стать одним из главных героев книги, и одновременно образ его должен получиться по-человечески достоверными и с художественной точки зрения убедительным. Так вот, дойдя до этой страницы, могу сказать (надеюсь, оставаясь по-прежнему беспристрастным), что я честно выполнял все мне порученное. Правда, трудно сказать, согласятся ли с этим наши будущие читатели (если таковые появятся).

Но если автор и позволяет себе что-то присочинить, описывая сеньора Никасио, этим добавлениям ни в коем случае не положено противоречить сведениям, полученным от Мариахе. В результате (о чем он ее и предупредил) книга неизбежно примет форму романа, как бы точно ни воспроизводились там вполне реальные факты. И такой прием очень удобен, так как я получаю возможность рассказать о событиях, вроде бы напрямую связанных с Никасио, но о которых у нас нет достоверных свидетельств – по той простой причине, что никаких достоверных свидетелей такого рода просто нет и быть не может.

Поразмыслив несколько дней и посоветовавшись со своей подругой-парикмахершей, Мариахе дала свое согласие на предложенный вариант, но выдвинула два непременных условия. Во-первых, чтобы фигура ее отца изображалась с максимальным уважением. И она сама будет решать, насколько безупречно выполнено это требование. Хотя Никасио в последние годы своей жизни вел себя, скажем так, несколько странно, из-за чего в Ортуэлье его стали считать выжившим из ума, в истории, записанной на бумаге, ни в коем случае не следует наделять его комическими чертами. Именно этот вопрос больше всего волнует Мариахе.

Против второго условия мой автор тоже не стал возражать. Мариахе хочет внимательнейшим образом прочитать меня, прежде чем я буду напечатан (если до этого вообще дойдет дело), сохраняя за собой право изменять или даже вычеркивать какие-то слова, фразы или целые абзацы, если сочтет это необходимым. Что касается ее мужа, то она настаивает на том, чтобы в тексте использовались лишь сведения, полученные лично от нее, и тот, кто меня пишет, не имеет права добавлять ни одной детали, ни одной буквы, ничего, что не услышит из ее уст. И этот пункт был для нее даже более важен, чем условия, связанные с историей Никасио.

Он мог бы прийти ко мне и рассказать все с глазу на глаз. Как минимум этого следовало ожидать от человека, который управлял катером и считался лучшим другом моего мужа. Но он повел себя как последний трус и предпочел держаться от меня подальше, избегая личной встречи. Вернее, предпочел разговор по телефону. Думаю, его приводила в ужас мысль, что он станет свидетелем душераздирающей сцены, когда женщина бьется в истерике, кричит дурным голосом, рвет на себе волосы и катается по полу. Но он, видно, плохо меня знал. К тому моменту я уже успела пролить последнюю слезинку из отведенных мне запасов. Иными словами, никакой слабости я бы себе не позволила.

Хотя… Кто знает, а вдруг он не решился явиться ко мне домой, чтобы сообщить страшную новость, потому что гибель Нуко превратила меня вроде как в зачумленную. А такое отношение к себе, уж поверьте мне на слово, я замечала много раз. Люди часто сторонятся жертв несчастий. Стараются избегать пострадавших от катастроф, болезней, терактов и тому подобного. Они словно боятся чем-то от них заразиться. Да и Хосе Мигель, случалось, рассказывал мне, что там, на катере, после того как приятели выразили ему, как и положено, свои соболезнования, больше никто из них ни разу про Нуко не упомянул, словно никакого сына у нас никогда и не было.

Как объяснил мне Хосе Мигель, мужчины, родившиеся в здешних краях, не всегда нуждаются в словах, чтобы поддерживать общение (хотя, я думаю, бывают все-таки исключения). Можно подумать, вы обмениваетесь рисунками… Или знаете какие-то другие способы? Да нет, maitia. Оказавшись рядом с другом, можно, и не открывая рта, рассказать ему все, что хочется рассказать, а он ответит тебе так же молча – взглядом или положив руку на плечо, чтобы показать, что слышит тебя и понимает. Так легко обойтись без совершенно ненужных разговоров (какие в ходу у вас, женщин), ведь слова порой становятся лишь помехой в общении. Понятно я излагаю? Более или менее понятно, дорогой. А теперь объясни мне, но только без слов, то есть как это принято между мужчинами, почему, умея говорить, вы предпочитаете молчать. Например, мы с моей подругой Гарбинье при встрече всегда стараемся отвести душу, то есть выговориться. Когда мы с ней остаемся вдвоем и нас никто не слышит, я выплескиваю ей все без утайки – и свои мысли, и свои страхи. И она отвечает мне тем же. Мы откровенничаем самозабвенно, и, как мне кажется, в этом нет совершенно ничего необычного.

У меня создалось впечатление, будто Хосечо, друг Хосе Мигеля, просто придумал себе оправдание, когда сказал, что ему не хотелось, чтобы страшную новость первыми сообщили мне гражданские гвардейцы, и поэтому он воспользовался для этого таким бездушным средством, как телефон. А еще он сказал, что очень сожалеет. Сожалеешь – о чем? Я ведь еще ничего от тебя не услышала. Что все-таки произошло? Хотя мне его объяснения уже не были нужны. Как только он упомянул про гражданскую гвардию, я сразу обо всем догадалась, правда, без деталей. Он утонул, да? В трубке повисло молчание, которое можно было истолковать лишь как подтверждение моей догадки. Несколько секунд спустя он решился уточнить: мы не знаем, утонул он или нет. Он пропал. Потом Хосечо издал какие-то звуки – непонятно, то ли громкие всхлипы, то ли тихие смешки. Но мне не хотелось разбираться, что это было.

То, что рассказала мне Мариахе, полностью совпадало с протоколом, составленным гражданскими гвардейцами, а также свидетельскими показаниями его друзей, находившихся на катере. К этому можно было бы добавить лишь какие-то мелочи, о которых Хосечо сообщил ей позднее.

Катер «Эдерра Менди» отошел от причала в Сантурсе – в субботу после обеда, как обычно. Катер имел такие-то и такие-то основные характеристики… Но какое это имеет значение? Принадлежал он отцу Хосечо, который не одно десятилетие рыбачил на нем в открытом море. Но, достигнув пенсионного возраста, сначала хотел катер продать, а потом отдал сыну, поскольку тот хорошо с ним управлялся и любил использовать как для отдыха, так и для рыбалки по выходным.

В ночь, когда пропал Хосе Мигель, кроме него и Хосечо, там находились еще два человека, но их имена ничего не прибавят к этой истории. Катер направлялся к месту, где с уловом им обычно везло, во всяком случае, им хотелось в это верить. К ночи они находились примерно в пяти милях от берега. Небо сияло россыпью звезд, таких ярких, что соперничать с ними не могли ни городские огни, ни месяц. Первые были слишком далеко, а второй казался слишком тонким и бледным. Дул порывистый ветер, который иногда становился довольно прохладным и потому неприятным, да и море было неспокойным, хотя никакой опасности в себе не таило. Четверо друзей привыкли к качке и почти ее не замечали. Им случалось переживать и куда более ненастные ночи, а два или три раза за минувшие годы они, прислушавшись к голосу разума, даже спешно возвращались в порт. Им было, разумеется, далеко до настоящих моряков, но и неопытными салагами их тоже никто бы не назвал. К своим субботним вылазкам друзья относились как к развлечению, но иногда возвращались домой с добычей, чаще, правда, небогатой, поскольку они не удалялись слишком далеко от берега и рыбу ловили только на удочки. Хотя изредка, в виде исключения, прибегали и к ярусному лову, но это зависело от места и сезона. Иногда вытаскивали тунца или другую столь же завидную рыбу и тогда в воскресенье утром являлись домой довольные и веселые, чувствуя себя победителями. А бывали ночи, когда море оставляло их ни с чем.

За несколько минут до двух часов кто-то из друзей вдруг заметил отсутствие Хосе Мигеля. На катере имелась совсем маленькая каюта для рулевого. Но не было, естественно, грузового отсека, поэтому проверить, все ли на месте, можно было с одного взгляда. А я подумал, что он рядом с тобой. Какого черта ему делать рядом со мной? Они принялись звать его, кричать, сложив руки рупором. Но их голоса гасли в темноте, унесенные ветром. Друзья всполошились не на шутку, когда увидели, что удочка Хосе Мигеля так и осталась в зажиме. При этом она подрагивала, а это означало, что на крючок попалась рыба и пытается освободиться. Они искали его, освещая воду вокруг катера палубным прожектором и своими фонариками, приготовили и спасательный круг, чтобы бросить за борт. Звали пропавшего долго, даже когда уже потеряли всякую надежду услышать отклик, и медленно кружили по одному и тому же месту до первых рассветных лучей. И только тогда они поверили в худшее и решили возвращаться на берег. В порту все трое сразу направились в местный отдел гражданской гвардии, где сделали соответствующее заявление, после чего на поиски Хосе Мигеля вышла патрульная лодка.

Каждому из троих пришлось по отдельности отвечать на длинный ряд вопросов. В некоторых из этих вопросов просвечивало явное недоверие, словно гвардейцы старались подловить свидетелей на противоречиях или не очень им верили. К спасателям присоединился еще и катер Красного Креста. Прошло около двух часов, прежде чем Хосечо собрался с духом и набрал номер Мариахе.

В предыдущий четверг Никасио, заметив, что стекло в нише покрылось грязью и пылью, решил в следующий раз прихватить с собой тряпку и бутылку очистителя. Вот ведь беда, стоит чуть отвлечься – и все сразу принимает непотребный вид. Он винил в этом дым с окрестных заводов, особенно когда дым смешивается с дождем. А еще старик сквозь зубы ворчал, сетуя на небрежность родственников, которые просто обязаны следить за чистотой колумбария. Что толку от того, что я ухаживаю за нашей ячейкой, если соседнюю довели прямо-таки до жуткого состояния? А мэрия? Эти только и знают, что чесать себе яйца.

Скоро исполнится год со дня катастрофы, а тут вон что уже творится. Да, виноваты, на его взгляд, родственники, переставшие навещать своих деток и бросившие все на милость погоды, словно это общая могила – пусть, мол, будет что будет.

Видишь, Нуко, твой дед опять в форме. Да, в форме. И поднялся я сюда к тебе пешком, только опирался на зонт. Прихватил его с собой, хотя дождя и нет, потому что лучше опираться на зонт, чем пользоваться проклятой тростью, с которой я похож на дряхлого старика. Шагал, конечно, медленнее, чем раньше, чем до того, как сломал бедро. Но это еще и потому, что, когда я наступаю на больную ногу, у меня покалывает в боку. Хотя и не всегда. Больше в самом начале, когда я только выхожу из дому, а потом постепенно, по мере того как разминаю ногу, прогреваю мышцы, эта легкая боль смягчается, иногда и совсем пропадает. Врач, изучив рентгеновский снимок, решил, что пациент полностью восстановился, но все равно настаивает на обязательных физических упражнениях. Надо двигаться, Никасио, побольше двигаться. Понятно, доктор, буду делать все, что смогу.

Никасио смочил стекло резко пахнущей жидкостью, а потом пустил в ход тряпку. И так несколько раз, пока ему не показалось, что стекло, закрывающее нишу, теперь идеально отражает утренний свет и блестит как новое. Вот так-то лучше. Старик огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что никто его не слышит. Потом нагнулся к самому стеклу и прошептал: у меня есть для тебя одна очень важная новость. И даже не пытайся угадать какая, потому что ни в жизнь не угадаешь. Потом Никасио в нескольких словах и как можно проще, чтобы мальчик правильно все понял, рассказал про несчастье с Хосе Мигелем в ночь с субботы на воскресенье. Я-то полагаю, что они на этом их катере бухали допоздна все четверо. Ну а потом поднялся ветер, поднялись волны, и твой отец, который и всегда-то был неуклюжим, к тому времени уже и вовсе плохо держался на ногах – вот и свалился, но только не на дно катера, а на дно морское. И не надейся, что теперь он окажется рядом с тобой и принесет тебе какой-нибудь подарок. Его до сих пор не нашли, да и вряд ли найдут. Наверняка лежит себе на самой глубокой глубине, облепленный раками и крабами. Скажу тебе еще, что, если тело не обнаружат, возникнет куча проблем. Хотя я в точности не знаю, как на это смотрят законы, но, кажется, должно пройти много лет, прежде чем человека объявят умершим и Мариахе сможет получить то, что причитается ей как вдове.

После телефонного разговора с Хосечо я невидящими глазами уставилась на висевший на стене календарь. Смотрела на числа, не думая о них, да я и вообще ни о чем не думала. Просто смотрела. Рядом в кастрюле кипела толосская фасоль – одно из любимых блюд Хосе Мигеля. Я ее специально для него готовила, как раньше – для них с сыном, потому что сама, честно признаться, ни эту фасоль, ни любую другую не люблю. Я выключила плиту. Для кого теперь что-то готовить? Потом села на стул перед окном в спальне, так чтобы солнечный свет бил мне прямо в лицо. В окно был виден стоявший напротив дом – ржавые трубы, провода, развешенное на веревках белье. И я чуть было не заснула. В это трудно поверить, но я тогда действительно совсем ничего не чувствовала. Полное ощущение пустоты вокруг. Я рассматривала свои босые ноги так, словно первый раз в жизни заметила, что они у меня вообще есть. Ах, Мариахе, Мариахе, тебе бы надо научиться побольше кокетничать, получше наряжаться и повыше себя ценить. Так часто говорила моя покойная мать. Дочка, почему ты вечно довольствуешься малым? И она была права. Я вышла замуж за своего первого и единственного парня, а теперь его проглотило море. А ведь столько иллюзий было, столько планов, столько забот… И все ради чего? С первых же слов, сказанных Хосечо по телефону, я поняла, что моя судьба – стать вдовой. Понимаете, словно так мне было на роду написано или, может, определено судьбой уже в момент рождения, и недоставало лишь сущей мелочи – чтобы мой муж погиб. Мне казалось, что моя жизнь развивается по заранее написанному сценарию. Боюсь, все, что я вам сейчас рассказываю, – пустяки, которым в книге будет трудно найти применение. Просто я стараюсь рассказать вам про себя с полной откровенностью.

К вечеру воскресенья гибель Хосе Мигеля еще не была подтверждена. А вдруг его потянуло на подвиги и он решил добраться до берега вплавь? Муж был отличным пловцом, кто бы спорил, и силы ему было не занимать. Но прошло уже много часов, и он, если бы сумел спастись, ни в коем случае не позволил бы мне так долго тревожиться и страдать. Но ведь ему пришлось бы проплыть пять морских миль – ночью в холодной воде, при волнах, без предварительной тренировки, без соответствующего костюма… На такое мало кто способен. Мог, конечно, ухватиться за какой-нибудь бакен, или его могло подобрать случайное судно. Да, его гибель еще не была подтверждена, но разве мне было нужно какое-то подтверждение? Я была уверена, что никогда больше живым мужа не увижу. Вот почему это не потрясло меня так, как вроде бы должно было потрясти. Хотя были и другие причины. Нет, я не хочу сказать, что потеря сына научила меня быть стойкой. Если бы! Скорее она просто заморозила все мои чувства, сделала невосприимчивой ко многим вещам, которые в прежние времена очень сильно бы на меня подействовали. А теперь нет. После смерти Нуко я вроде как впала в апатию, ни на что не осталось сил, не хотелось вообще ничего чувствовать. И тем не менее я сумела не поддаться депрессии – отчасти благодаря поддержке Хосе Мигеля, который с самого первого момента старался подбодрить меня, особенно по ночам, когда обнимал и говорил нежные слова, говорил, что вместе мы сумеем справиться с горем, что нельзя позволять печали одолеть нас, что надо научиться жить со страшной мыслью о том, что мы потеряли нашего сына, но вместе мы сумеем этого добиться, maitia. А потом он меня целовал, мой большой и ласковый муж, а я так ни разу и не сказала, как ему благодарна, потому что на самом деле в глубине души считала наши с ним жизни разбитыми, как стеклянный кувшин, осколки которого разлетелись по всему полу и который уже невозможно, как ни старайся, склеить заново. К тому же муж перестал мне в какой-то мере нравиться: его запах, его шершавые руки, от которых прежде я сходила с ума, его манеры, хотя все это, поймите меня правильно, вовсе не значило, что я не была ему благодарна. И я до сих пор ему благодарна. Но повторяю: когда Хосечо позвонил и сообщил, что Хосе Мигель пропал, я целый час просидела на стуле, уставившись на свои босые ноги, и вообще словно окаменела, так что я и сейчас готова поверить, будто если бы тогда меня насквозь проткнули шпагой, то я бы этого не заметила.

Они почти никогда не ссорились – в первую очередь потому, что жена была, по своему обычаю, настроена мирно, а муж привык подчиняться жене. Но теперь, под порывами ураганного ветра, оба то и дело обменивались грозными взглядами и злыми упреками, иногда даже кричали друг на друга, лежа каждый на своем краю постели. И случилось это поздней ночью в открытом море.

Кровать качалась на волнах, которые лупили то в один ее бок, то в другой, то в изголовье, то в изножье, так что брызги летели во все стороны, а порой потоки пенистой воды обрушивались на них сверху, сразу накрывая с головой. Муж и жена дрожали от холода, выплевывали соленую воду и покрепче хватались каждый за свою подушку, такую же мокрую, как и они сами. И тем не менее на их лицах не было видно даже намека на панику.

Мариахе снова и снова упрекала Хосе Мигеля за то, что он собирается утопиться. Думаешь, я ничего не замечаю? Стоит мне отвернуться, как ты стараешься незаметно отодвинуться к самому краю. Хочешь воспользоваться темнотой, но я-то все равно тебя вижу. Ничем я не хочу воспользоваться. Посмотри сама, наша кровать постепенно погружается в воду, а вдвоем мы весим слишком много, поэтому спастись может только кто-то один. Ну тогда спасайся ты. Нет, лучше ты. А почему я? Да потому, черт побери, что ты женщина. Ну и что? Поэтому я дороже стою? Для меня да.

И тут она решила, что им надо во что бы то ни стало помириться. Будет обидно, если после стольких лет совместной жизни, вполне нормальной жизни, один из них утонет – или мы оба утонем – с обидой в сердце. Скажи, почему ты не позволяешь тебя любить? Перестань, я только этим и занимаюсь с тех пор, как мы с тобой познакомились! Луна, хоть и бледная, давала достаточно света, чтобы они могли видеть друг друга. Мариахе хотела придвинуться к мужу и найти защиту в его теплых объятиях, но кровать так сильно качало, что у нее это не получилось.

Вдалеке виднелись светлые точки – по берегу тянулись какие-то поселки. А если попробовать грести вон в ту сторону? Да, грести? И как ты себе это представляешь, если у нас нет весел? Каждый будет грести одной рукой – ты с той стороны, я с этой. А другой рукой надо держаться за матрас или хотя бы за рейки в изголовье кровати – чтобы не свалиться в воду. Но Хосе Мигель ответил, что не желает этого делать – он слишком устал и не видит ни малейшего смысла в таких нелепых попытках спастись, ведь ни от одной из них толку не будет. Оба замолчали. Хорошо еще, что им удавалось оставаться на кровати и что волны их до сих пор не смыли.

Неожиданно на луну наползла туча. Где-то на полминуты море превратилось в огромную глыбу мрака, над которой в бешенстве завывал ветер. Но туча оказалась маленькой, она легко съехала в сторону, и луна снова воцарилась на ночном небосводе. Мариахе поняла, что осталась одна. Хосе Мигель? Ответа не было. Подушка мужа плавала в нескольких метрах от кровати среди неистовых волн. Надеюсь, что он хотя бы не мучился. Она опустила голову – вернее, уронила голову – на сбившиеся в ком мокрые простыни. Пусть свершится воля Господа! И пока она ждала, что ее постигнет та же участь, что и мужа, невольно заснула, во всяком случае, больше не ощущала ни качки, ни падающей сверху ледяной воды, а потом вдруг зазвенел будильник, и Мариахе, чувствуя себя совершенно разбитой, словно всю ночь не смыкала глаз, поставила ногу на твердую почву, оказавшись вроде бы на берегу, вернее, у себя дома – и пошла в туалет, где справила нужду, а потом вымыла руки и лицо. Начинался новый день.

Народу на похороны пришло немного. Так пожелала Мариахе, а отец ее поддержал. Главным для Никасио было избежать общения с людьми. Иначе придется с ними здороваться, с кем-то даже разговаривать и так далее. Чем быстрее мы покончим с этим делом, тем лучше. И оба решили на несколько дней задержать публикацию траурного извещения в газете, чтобы жители Ортуэльи узнали о том, что тело Хосе Мигеля обнаружено, когда оно уже будет лежать под могильной плитой. Правда, газета El Correo Espa ñ ol – El Pueblo Vasco поместила короткую заметку, сообщив, что недалеко от берега в Арьетаре обнаружен уже сильно разложившийся труп мужчины. Но имя не называлось и никаких подробностей не приводилось, поэтому не каждый бы догадался, что речь шла о недавно пропавшем Хосе Мигеле.

На похоронах присутствовали его самые близкие друзья, несколько рабочих с завода и трое родственников, приехавших по этому случаю из Бембибре: Мария дель Пилар, ее муж, гражданский гвардеец (без формы), и мать покойного, которая не так давно перебралась жить поближе к дочери и внукам. Дело обошлось без религиозных обрядов. Не было ни панихиды, ни хотя бы капли святой воды. Мариахе предпочла вообще ничего не сообщать приходскому священнику.

Дождливое утро, затянутое туманной серостью – грязной и тоскливой, стиравшей вершины окружающих гор, тоже не располагало к затягиванию траурной церемонии. Люди, собравшиеся вокруг могилы, говорили мало и шепотом, избегая глядеть друг другу в глаза. По окончании похорон молчаливая процессия двинулась к выходу, подгоняемая дождем, который все усиливался. Родственники Хосе Мигеля заранее предупредили, что сразу же, не задерживаясь, вернутся к себе в Бембибре.

Никасио намеренно отстал от всех. Он упрямо пожелал побыть еще немного на кладбище. А у Мариахе не было сил с ним спорить. Делай что хочешь, только не высовывайся из-под зонта. Она поцеловала отца в щеку и села в одну из машин, припаркованных у ворот кладбища. Оставшись наконец один, старик медленным шагом, опираясь на трость, двинулся к колумбарию. Мы только что похоронили твоего отца, вон там, чуть повыше, у стены.

Он у тебя такой огромный, что с трудом поместился в гробу. И сразу же Никасио принялся рассказывать внуку историю этого сильного мужчины, сильного, но недотепистого, который, отправившись на рыбалку с друзьями, умудрился свалиться в воду. В прошлую среду рано утром его нашли какие-то купальщики – тело плавало в нескольких метрах от берега. На нем были непромокаемые штаны желтого цвета, какие носят настоящие рыбаки, под ними – обычные брюки, а в кармане, застегнутом на пуговицу, лежал бумажник, в котором осталось немного промокших денег, фотографии и удостоверение личности. Так что твоей матери не пришлось пройти еще и через это испытание, не пришлось опознавать утопленника. Гвардейцы передали ей тело – уже опознанное и упакованное. А я сказал Мариахе: на самом деле тебе здорово повезло. Только подумай, сколько бумаг пришлось бы собирать, если бы его не нашли! Нуко, если ты где-то там с ним увидишься, скажи ему от меня, что он олух царя небесного, мог бы и подумать, каково придется теперь моей дочери – без работы и без сбережений.

Выйдя за ворота кладбища и уже простившись с отцом, Мариахе постаралась оказаться один на один с Хосечо, чтобы попросить его зайти к ней в самое ближайшее время, лучше сегодня же до обеда. Ей хотелось задать ему несколько вопросов про Хосе Мигеля. Хосечо поначалу ответил как-то нерешительно, наверное, струсил при виде серьезного и даже сурового лица вдовы его лучшего друга, но потом сказал, что никак не сможет освободиться раньше восьми вечера. Если она не против, так они и условятся. Она была не против.

Хосечо явился к ней прямо в рабочем комбинезоне, опоздав на двадцать пять минут, и объяснил это плохой работой транспорта из-за сильного дождя. Они сели за стол в гостиной. Мариахе предложила ему что-нибудь съесть или выпить. Он отказался. У него совсем мало времени, поэтому он будет благодарен, если Мариахе перейдет прямо к делу. Я тебя задержу всего на четверть часа, не дольше, но для меня очень важно, чтобы ты прояснил мне кое-какие обстоятельства, детали, о которых я все никак не перестаю думать. И она попросила в первую очередь описать ей, что происходило на катере с момента, когда он в последний раз видел Хосе Мигеля, и до того, как заметил его отсутствие. Послушай, да ведь я тебе все это уже рассказывал. А ты повтори снова, очень тебя прошу. И он повторил то, что уже было сказано прежде, добавив кучу незначительных подробностей, которые ни в малейшей степени не уводили в сторону от основной версии случившегося. Хосечо был твердо убежден, что Хосе Мигель свалился в воду. А ты сама что, в это не веришь? Не знаю, откуда мне знать, ведь меня там не было. В своих официальных показаниях оба других приятеля, бывших на катере той ночью, в один голос подтвердили, что речь шла о несчастном случае. Не исключено, что у Хосе Мигеля сильно закружилась голова. И как раз в тот миг, когда лодку качнуло или он сам оступился, он упал и, не исключено, ударился обо что-то твердое. Такие вещи случаются, правда, не всегда заканчиваются так плохо. Я ведь тоже не раз возвращался домой в бинтах. Мой отец, к примеру, однажды вышел в море при куда худшей погоде, чем мы тогда, и сломал себе кисть руки.

Затем Хосечо, чтобы отсечь любые подозрения, напомнил ей, что гвардейцы не обнаружили на теле никаких следов насилия. Но Мариахе не переставала прокручивать в уме что-то свое. И казалось, не слишком внимательно слушала Хосечо. Вдруг, словно разговаривая сама с собой, она предположила, что, возможно, это огромная волна налетела на Хосе Мигеля совершенно неожиданно. Хосечо быстро замотал головой. Большие волны тогда, конечно, были, но не такие, чтобы смыть человека за борт. Самые обычные для Кантабрии. Нет, Мариахе, это был несчастный случай. И не терзай себя больше ненужными мыслями. Не знаю почему, но Хосе Мигель не успел даже крикнуть. Иначе мы, разумеется, сразу вытащили бы его из воды.

А вы с ним, вы двое, были близкими друзьями, так ведь? В том смысле, что доверяли друг другу и, думаю, были откровенны между собой? Хосечо нахмурился и кивнул. Этот разговор его, судя по всему, сильно смущал. Он бросил быстрый взгляд на часы у себя на руке, откровенно давая понять, что ему пора уходить. Мариахе намек, конечно же, поняла. Ладно, последний вопрос – и ты свободен. Она хотела знать, не делился ли с ним Хосе Мигель в последнее время какими-либо неприятностями личного свойства – ну, не знаю, чем-нибудь, из-за чего он сильно нервничал или был расстроен. Хосечо, который уже успел встать и явно желал поскорее откланяться, ответил, что единственным, что удручало Хосе Мигеля в последнее время, был страх потерять работу. Как и многие другие на их заводе, он боялся, что его уволят. Ходили слухи, будто компания переживает кризис. Серьезный кризис, как это тебе самой известно. И действительно что-то такое уже закручивалось, но Хосе Мигеля пока не задело, к тому же он, хотя и был простым рабочим, на заводе занимался тем, для чего нужны специальные навыки и большой опыт, поэтому, по словам Хосечо, его уволили бы лишь в том случае, если бы завод вообще решили закрыть. А он никогда не рассказывал тебе о каких-то проблемах между ним и мной? О том, что нам с ним никак не удавалось снова зачать ребенка? Уже двигаясь в сторону прихожей, Хосечо пожал плечами. Нет, такие вещи мы с ним не обсуждали.

После той давней встречи у меня дома я больше ни разу не видела Хосечо. А у него самого вроде бы и не было повода взять и позвонить мне. О чем бы мы говорили? Как у тебя дела? Не нужна ли какая помощь? Нет, ничего подобного. Ну и ладно. А позднее ему было бы непросто отыскать меня, так как я уже не жила в Ортуэлье и давным-давно сменила номер телефона. Должна признаться, что в тот самый день, когда я с ним познакомилась, а было это вскоре после того, как мы начали встречаться с Хосе Мигелем, Хосечо сразу же вызвал у меня тайную неприязнь. Но я никогда ему этого не показывала. В конце концов, он был другом моего мужа, а не моим. Не могу объяснить, с чем такая антипатия была связана, во всяком случае, он не был отталкивающим внешне, или невоспитанным, или неопрятным… Но стоило мне увидеть Хосечо или услышать его дребезжащий голос, как во рту у меня появлялся привкус прогорклого масла. Именно так я на него реагировала.

И вот в один миг он исчез из моей жизни, а я исчезла из его жизни, но меня это никак не задело. После смерти Хосе Мигеля нас уже больше ничего не связывало, если, конечно, допустить, будто что-нибудь связывало прежде. Помню, он был среди гостей на нашей свадьбе – веселый, под хмельком, пел и курил сигару, сняв пиджак. На нескольких групповых фотографиях, которые я, само собой, не сохранила, все мы стоим у церкви, а потом – на террасе ресторана, глядя в камеру со старательными улыбками, стоим очень тесной группой. Но если бы мне понадобилось привести здесь какие-то подробности его личной жизни, вряд ли я вспомнила бы больше двух-трех мелочей, о которых узнала в свое время от Хосе Мигеля.

Вообще-то у меня сложилось впечатление, будто Хосечо ушел тогда от меня сильно обиженный, решив, что я считаю их – его и двух остальных – по-настоящему виновными в гибели моего мужа. Но, уверяю вас, я никогда ничего подобного не подозревала. Если бы у него хватило терпения, чтобы уделить мне еще хотя бы пятнадцать или двадцать минут, не говоря уж о целом часе, я бы заговорила о том, что меня на самом деле лишало покоя, но он слишком торопился, и наш разговор иссяк прежде, чем я успела высказать свое предположение: а вдруг падение мужа в воду было связано с обстоятельствами, о которых никто не имел понятия? Но он не дал мне выговориться и, видно, подумал, что я просто лишилась рассудка, что у меня ум за разум зашел, что я позвала его к себе, чтобы обвинить бог знает в каких ужасах. Нет, он ошибался, ничего подобного я в голове не держала и ни в чем его обвинять не собиралась. А правду мы никогда не узнаем. Боюсь, я не смогу изложить вам убедительную версию случившегося, хотя бы отчасти достоверную, а значит, вы должны смириться с тем, что надо оставить в вашей книге пробел или вообще обойти этот эпизод молчанием. А я могу сказать только следующее: после окончания расследования гражданская гвардия вернула мне все, что было при Хосе Мигеле в ночь исчезновения, в том числе удочку и корзинку для рыбы, которые забрали у Хосечо, когда он давал показания. Отдали мне также бумажник, который, как вы уже знаете, был обнаружен в брючном кармане утопленника. В первую очередь я проверила бумажник. Там было около сорока тысяч песет, фотография родителей, моя фотография, а также его, сделанная в пору армейской службы, но, как ни странно, ни одного снимка Нуко, хотя я уверена и могу на чем угодно поклясться, что прежде муж всегда носил с собой три или четыре фотографии мальчика разного возраста. Там же я нашла удостоверение личности, промокшее, но в сносном состоянии, и закатанную в пластик карточку с указанием его группы крови. У меня не было ни малейшего желания заглядывать в корзинку, но потом я подумала, что там могли остаться рыба, или наживка, или остатки ужина – короче, что-то, что легко портится. Именно тогда я сделала печальное открытие, от которого у меня сердце чуть не выпрыгнуло из груди и зародились самые мрачные подозрения. Вот почему я начала терзаться сомнениями и решила, что, возможно, их сумеет рассеять Хосечо. Но нет, ничего наша с ним встреча мне не дала, как я уже сказала. Сейчас я готова поверить, что он и на самом деле мало что знал о сугубо личных проблемах Хосе Мигеля.

В корзинке я обнаружила полусъеденный и уже заплесневелый бутерброд, который тотчас швырнула в мусорное ведро. А в самом низу, под мотками лески, коробками с грузилами и крючками, лежал лист бумаги – и я с первого взгляда узнала бланк со спермограммой. Да, именно тот самый бланк, который Хосе Мигель получил из барселонской лаборатории и который я случайно обнаружила в ящике его тумбочки. Вы, как мужчина, наверняка лучше меня понимаете мужскую логику и, думаю, могли бы мне объяснить, каким образом подобный документ оказался в корзине с рыболовными снастями.

В спальне стоял шкаф с зеркальной дверью. И Мариахе сразу после душа – с еще мокрыми волосами, голая – остановилась перед ним и стала внимательно себя разглядывать. Тишина в квартире нагоняла на нее тоску, и поэтому, чтобы не хандрить, она целый день, как и прежде, держала включенным радио, хотя и не обращала внимания на то, что слышала, а порой сама что-нибудь напевала, даже ночью в постели с погашенным светом, или разговаривала сама с собой невесть о чем.

Сегодня суббота, вечер, половина восьмого, – так начала она сейчас свой монолог. Мне тридцать три года, вот уже два месяца, как я живу без мужа, и тринадцать месяцев – без моего чудесного сыночка. Никаких иллюзий у меня не осталось, все планы и надежды рухнули. Но я по-прежнему здесь, как-то держусь и терпеливо сношу все удары, которыми осыпает меня судьба. Да здравствует жизнь – и гори оно все синим пламенем! Какие у меня маленькие, чистые и изящные ножки, надо только срочно покрыть лаком ногти. Красным, разумеется. Я не сторонница всяких новомодных изысков. Да и не в том возрасте, чтобы оригинальничать и стараться кого-то соблазнить. Однако ногти она непременно покрасит хотя бы из чувства самоуважения. Пусть этого никто и не увидит. Неожиданный приступ кокетства заставил ее улыбнуться. Ну и чему ты радуешься? Этот вопрос она задала самой себе вслух, словно обращаясь к невидимой собеседнице, пока с напускным неодобрением изучала себя в зеркале. И тотчас невольно запела:

Сегодня у меня особый день,

я не останусь дома…

Дальше часть слов она забыла и поэтому пропуски заменяла спасительными «ла-ла-ла». Зато закончила уже вполне уверенно:

Какая тайна ждет меня?

А вдруг случится этой ночью чудо?

И я узнаю то, чего не знала прежде…

Теперь она оглядывала себя придирчивым взглядом строгой инспекторши, которая старается непременно отыскать хоть какие-нибудь изъяны. Мариахе изучила свои ноги. Надо будет, как и прежде, раз в месяц делать восковую эпиляцию. На бедра она долго смотреть не стала, так как там уже появились следы целлюлита, пусть пока еще и не слишком заметные, но и они вызвали вспышку стыда и досады. Это в моем теле, разумеется, самая уязвимая часть. Не украшал ее и почти черный синяк, полученный несколько дней назад, когда она ударилась бедром о шкаф в ванной, но синяк, по крайней мере, – беда поправимая. Наконец она уставилась на свой лобок. Слишком густые волосы. А ведь она профессиональная парикмахерша. Нет, это надо же! Прямо заросли мха – хоть химическую завивку делай. Надо прямо сейчас, пока не оделась, найти ножницы. И в этих темных гущах она вдруг заметила три – нет, четыре – седых волоска. Ну вот, только этого мне и не хватало! Старуха в тридцать три года.

Однако к животу и бокам она отнеслась гораздо снисходительней. Бедра широкие, живот не такой гладкий, как бы ей хотелось, но ведь в нем росло дитя, мое дитя, которое я выносила с помощью органов, созданных природой специально для деторождения. А уж про муки, которые она испытала при родах, лучше и не вспоминать.

Хорошо было бы сбросить килограммов пять. А где пять, там и шесть. Или семь. А еще хорошо было бы в одно мгновение взять и подрасти сантиметров на двадцать. Но в моем возрасте такое вряд ли возможно. Потом она придирчиво оценила свои груди: пышные, бледные, с заметными венами и толстенькими сосками цвета жареного кофе, которые охотно наполнили бы молоком ротик младенца (мечтали бы наполнить?). Ну, это мы еще посмотрим.

Кожа хорошая. До сих пор мягкая, гладкая. Плечи – вполне сносные. Может, чуть сутулые. Конечно, я ведь не занимаюсь спортом, мало двигаюсь – и вообще ничего не делаю.

Хорошо бы завести собаку, тогда пришлось бы побольше ходить… Но, Мариахе, детка, откуда ты возьмешь время на собаку и на прогулки? Она внимательно рассмотрела свою шею, отыскивая первые признаки второго подбородка и морщины, так как боялась унаследовать от матери «черепашью шею», которая появилась у той в последние годы жизни. Но сейчас Мариахе поставила собственной шее оценку отлично. А лицо? Такое же, как всегда, хотя за последнее время наметились темные круги под глазами. Цвет здоровый, нос нормальной формы, губы красивые, зубы здоровые. Вполне себе ничего женщина, скажем без лишней скромности. А волосы надо будет регулярно подкрашивать, потому что уже начинают появляться первые белые нити. Итог: да, вполне себе ничего. И эта ночь может стать… нет, не может стать, а обязательно станет – моим триумфом.

Она заранее нас предупредила, что этот эпизод требует самого деликатного подхода. А потом даже назвала его конфузным. И уже под конец, рассказав о нем тому, кто меня пишет, призналась, что и до сих пор, по прошествии многих лет, продолжает испытывать стыд, хотя и двигали ею тогда – с начала и до конца – самые благие намерения.

Поэтому она была бы рада, если бы именно такое объяснение ее поступка стало основным, когда автор начнет описывать историю героини, для которой она служит прототипом.

Позднее Мариахе рассказала о случившемся с ней своей подруге Гарбинье, которой полностью доверяла. Они и вообще ничего друг от друга не скрывали. И теперь Гарбинье сказала, что от души сочувствует ей и понимает все отчаяние ее положения, хотя сначала как следует отругала, вырвав обещание никогда больше таких фокусов не вытворять. Но волновала Гарбинье не столько моральная сторона дела, сколько мысль об опасных последствиях, о которых любая нормальная женщина всегда должна думать в первую очередь.

Никасио, видимо, что-то заподозрил, когда в ту субботу по чистой случайности увидел свою дочь на улице – наряженную и сильно накрашенную. Она направлялась к станции. Солнце уже село, и старик, как всегда, бродил по городу, держа за руку воображаемого внука. Он, разумеется, очень удивился и не мог не задать ей вполне естественных при такой встрече вопросов, но Мариахе постаралась разговор побыстрее свернуть, сославшись на то, что ее ждет подруга и потому ей надо спешить. Какая подруга? Парикмахерша? Нет, другая, ты ее не знаешь. В следующей главке мне придется опять коснуться этой их встречи. О чем я уже знаю из черновых набросков автора, которые в определенной степени – тоже часть меня.

Как я, так и тот, кто меня пишет, сразу поняли, что рассказчице хочется заручиться самым добрым к себе отношением, хочется поверить, что мы с максимальным сочувствием изобразим нашу будущую героиню, создавая ее литературный портрет. Про себя скажу честно: я бы предпочел не идти у нее на поводу, как, впрочем, и не перегибать палку в другую сторону. Но наша собеседница, к счастью, ни на чем не настаивала. Будем надеяться, что автор справится с соблазном отблагодарить ее за то, что она щедро поделилась с ним своей личной историей, и не станет приукрашивать ее образ, превращая меня в набор слезливых описаний или распинаясь о ее благородных чувствах. А беспокоюсь я, поскольку хотел бы (пусть это и прозвучит самонадеянно) однажды удостоиться читательской похвалы.

Эта женщина явно намекала на то, что будет хорошо, если автор придаст рассказу о случае в гостинице более литературную, то есть более далекую от реальности, форму. Она, судя по всему, забыла, что именно об этом мы с ней изначально и договаривались. Просто ее стыдливость или угрызения совести, вероятно, оказались сильнее, чем она хотела признаться, и поэтому желание подстраховаться заставило ее повторить автору то, что он и без того имел в виду. Судя по всему, ее целью было по мере возможности замести следы – скрыть их под густым слоем романного тумана, поскольку она боялась, как бы после предположительной публикации книги какой-нибудь житель Ортуэльи все-таки не догадался, что под именем Мариахе изображена именно она. А еще она высказала пожелание, или даже требование, чтобы в упомянутом эпизоде героиня ни в коем случае не получилась похожей на проститутку. Эта проблема так ее волновала, что свое пожелание она высказала вполне откровенно: ее тогдашнее поведение объяснялось лишь тем, что ей нужен был ребенок, который заменил бы погибшего. Ни о каких деньгах тут речь, разумеется, не шла. Да и подобный образ жизни ее нисколечко не привлекал. К тому же у нее был постоянный заработок, была парикмахерская, где теперь, овдовев, она работала каждый день с утра до вечера, став ее совладелицей.

А еще по ее просьбе автор изменил место действия. Речь уже не шла о кафе в гостинице, которая до сих пор существует, будучи одной из самых старых в городе, если не самой старой, и которая расположена на берегу у реки. Зато город остался тем же – Бильбао, поскольку в таком многолюдном месте анонимность сохранить нетрудно.

Дочка, ты ли это? Тебя прям не узнать. Мариахе услышала голос отца, прежде чем увидала его самого. Старик сидел на ступенях каменной лестницы, которая со стороны церкви соединяет проспект Ласагабастер с Вокзальной улицей. По ней и шла Мариахе, стуча каблуками. Наверное, следовало выбрать другие туфли – поудобнее и не такие шумные, а эти положить в сумку и взять с собой. Но возвращаться домой было уже поздно. И лучше бы она спустилась к станции, сделав круг, чтобы избежать нежелательных встреч; хотя вряд ли имеет смысл осторожничать в городе, где все жители так или иначе друг друга знают и вечно глазеют в окна. И вот, пожалуйста, прямо перед ней сидит Никасио в дырявых носках и с седой щетиной, трехдневной или даже четырехдневной, сидит и ошарашенно смотрит на дочь. Он с большим трудом поднялся на ноги. А она поспешно запахнула полы куртки, чтобы скрыть слишком большой вырез на платье. Мариахе, дочка, да ведь от тебя метров за двадцать несет духами. Она сразу поняла, что соврала ему очень неловко, хотя и не соврать в такой ситуации было невозможно. И она быстро перебрала в уме все варианты ответов на вполне предсказуемые вопросы: ладно, лучше сказать полуправду и поскорее прекратить этот разговор, сославшись на спешку. В лице Никасио она не заметила и намека на осуждение, скорее оно выражало неподдельное сочувствие. Или так ей показалось, потому что жалкая дырка у него на носке мешала ей соображать быстрее. Ты осталась совсем одна. Видать, судьба на тебя осерчала. А Мариахе все не могла придумать, как оборвать разговор, не обидев Никасио. И только спросила, почему он так думает. Послушай, дочка, я же вижу, что ты сняла обручальное кольцо… Что ж, отец ее поймал. Да, правда, я еду в Бильбао, чтобы немного поразвлечься, потому что не могу больше сидеть дома одна-одинешенька. А ты бы побрился, ходишь как нищий. А он в ответ: я все понимаю, не волнуйся, я все понимаю. Со мной происходит то же самое, просто возраст не тот, чтобы куда-то уехать. И слава богу, что у меня есть Нуко.

Но вот этого Мариахе уже не могла вынести. Этого и дырки у него на носке. И хотя уже успела убедить себя, что из ее глаз больше никогда не прольется ни одной слезинки, сейчас ей захотелось разрыдаться. Нет, нельзя давать себе волю – сразу потечет тушь с ресниц. Поэтому Мариахе все-таки сдержалась – на помощь пришла злоба. Хорошо, ты меня убедил, я возвращаюсь домой. Никасио сердито нахмурил брови. Потом очень строгим голосом велел дочери ехать в Бильбао и там хоть немного развеяться. Тебя кто-нибудь ждет? Да, подруга. Парикмахерша? Нет, другая, ты ее не знаешь.

Позднее, оставшись одна, Мариахе перебрала в памяти их разговор и пришла к выводу, что на самом деле упоминание о подруге оказалось единственной ложью с ее стороны. Да, она обманула отца, но другого выхода у нее не было.

Поезд пришел вовремя. Мариахе отыскала свободное место и сразу же заметила, что многие мужчины с явным интересом поглядывают на нее.

Был уже вечер, когда я вышла на вокзале Абандо. Этот вокзал я знала очень хорошо, так как много раз бывала в Бильбао, но никогда еще со мной не случалось здесь такого, чтобы мужчины (трое или четверо, куривших у стены, а чуть дальше еще двое), увидев меня, начали посвистывать. Я, честно признаюсь, тотчас струхнула, засомневалась и готова была отказаться от своего плана. Если бы я приехала чуть раньше, до закрытия магазинов, бегом помчалась бы в какой-нибудь самый ближний, чтобы купить себе более скромный наряд. А еще помню, что идти в новых туфлях было неудобно. Они страшно натирали ноги. Да я и вообще не привыкла ходить на высоких каблуках. И до сих пор не хожу.

Я двинулась прямиком к кафе «Ирунья», стараясь держаться в тени, подальше от фонарей или освещенных витрин. Почему именно к «Ирунье»? Во-первых, потому, что оно находилось совсем близко, а еще потому, что, по моим расчетам, там всегда бывает много народу. А это дает больше шансов для верного выбора – ну и чтобы тебя тоже выбрали. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду. К тому же в кафе будет хорошее освещение, будет легче оценить людей по внешнему виду, по одежде и лицу, то есть это поможет наилучшим образом выполнить задуманное, как, кстати сказать, и таблетки амфетамина, которые я для храбрости приняла еще в поезде.

Когда я вошла в «Ирунью», голова у меня была занята исключительно такими мыслями. Кафе действительно было переполнено. Я не увидела ни одного свободного столика. Поэтому села на табурет у барной стойки, попросив стакан воды или газировки. Я на дух не переношу алкоголь, но надо было что-нибудь заказать, чтобы оправдать свое здесь присутствие. Однако мне не пришлось сделать ни глотка из стакана, поставленного передо мной барменом. В глубине зала, под одним из зеркал, я увидела знакомую женщину – постоянную клиентку нашей парикмахерской. Господи, только бы она не заметила меня в таком виде! Я заплатила за воду и выскочила на улицу. Потом по мосту Аюнтамьенто перешла на другой берег реки. Но где-то на середине моста сняла туфли и дальше двинулась босиком. Какое облегчение! На самом деле я не знала, куда теперь идти, да мне это было и безразлично. Я села на скамейку у отеля «Ареналь». Днем по радио пообещали дождь, но пока прогноз не оправдался. Зато температуру воздуха синоптики угадали верно – было гораздо теплее, чем обычно бывает в эту пору. Иногда я чувствовала поднимавшуюся от реки сильную вонь. Мне подумалось, что самое лучшее – поскорее поставить крест на этой авантюре, и я решила дойти до следующего моста и оттуда вернуться на вокзал по параллельной улице.

Именно тогда, уже пройдя небольшой отрезок пути, я увидела гостиницу, которую упомянула во время нашей с вами предыдущей беседы. В те годы – не знаю, как сейчас, – она считалась вполне респектабельной. Насколько я слышала, там обычно останавливались некоторые футбольные команды, известные певцы и вообще люди с именем. Я снова обулась и позволила ногам вести меня туда, куда их направляло мое воображение. А воображение рисовало мне высокого, привлекательного и элегантного мужчину – возможно, даже знаменитого, которому срочно – главное срочно – нужна женщина. Мы обменяемся улыбками, он пригласит меня в кафе, мы чего-нибудь выпьем, а потом – в свой номер, где я доставлю ему максимум удовольствия в обмен на то, что он извергнет в меня свое семя. Возможно, удивится, когда при прощании я откажусь взять с него деньги. И он наверняка объяснит это своей неотразимостью. Но мне будет безразлично, как он это себе объяснит. Ведь ему никогда не узнать, почему я так поступила.

Мой план провалился. Мне даже не дали шанса проверить, существует ли такой элегантный, высокий и красивый мужчина, желающий испытать субботний оргазм с покладистой женщиной тридцати трех лет. Едва я вошла в отель, как дежуривший за стойкой парень нахмурился и обратился ко мне очень недружелюбно: куда направилась? Я, не теряя присутствия духа, ответила, что иду в кафе. И краем глаза заметила, что он, сняв трубку, набирает какой-то номер. Я попросила стакан воды, как и в «Ирунье». Но тут появилась женщина со злым лицом, а следом за ней шли двое – все тот же дежурный и громила в костюме с галстуком. Вали отсюда, прорычал громила. У нас тут приличное заведение.

Я села на первый же поезд, который ехал в сторону Ортуэльи. Всю дорогу я держала туфли в руках, но больше всего боялась, что унижение и стыд, испытанные мною недавно, заметны остальным пассажирам. При этом не жалела себя, нет, а только ждала, чтобы сжигавшая меня изнутри ярость улеглась как-нибудь сама собой. Когда я приехала в наш город, дождь лил как из ведра. По дороге домой я швырнула туфли в первую же урну. Могу только сказать, что была рада вымокнуть до нитки, рада, что вода течет у меня по лицу, а капли то и дело повисают на кончике носа. И вот ведь какое дело: уже подходя к своему дому, посреди темной и пустой улицы я вдруг остановилась и принялась хохотать, как уже давно не хохотала.

Прошло несколько дней после того рискованного приключения в Бильбао, и Мариахе наконец-то решилась избавиться от вещей Хосе Мигеля. Она тянула с этим целых два месяца из-за непонятных угрызений совести, но теперь, почти на пороге зимы, у нее не оставалось другого выхода – надо было сделать то, что больше не терпело отлагательств, поскольку она согласилась переехать жить к отцу, а значит, требовалось избавиться много от чего, в том числе и от мебели.

Мариахе принялась укладывать одежду и обувь покойного мужа в пакеты. Опустошала полки и ящики, не позволяя себе поддаваться печальным воспоминаниям. На тротуаре рядом с их подъездом – чтобы хорошо было видно прохожим – она сложила удочки и всякие рыболовные принадлежности: вдруг кто-нибудь захочет забрать их раньше, чем здесь побывает мусоровоз. Потом разорвала фотографии – не только те, на которых был запечатлен один Хосе Мигель, но и многие другие, где он, сохраняя на лице неизменную улыбку, позировал рядом с ней, или с Нуко, или с друзьями. Она спросила Никасио, не хочет ли он взять что-нибудь из вещей покойного. Наручные часы, бинокль – что угодно, если это может ему пригодиться или просто на память о Хосе Мигеле. Но отец ни к чему интереса не проявил, и тогда Мариахе решила все – за исключением обручального кольца и цепочки со Святым Сердцем, то и другое из золота, – выкинуть или отдать старьевщику. Разорвала она и спермограмму, присланную из барселонской лаборатории, но прежде показала ее Гарбинье, которой еще прежде рассказала, что Хосе Мигель взял результаты анализа с собой в ту ночь, когда упал – или бросился – в море, но тогда углубляться в подробности не стала. Вот, смотри, это та бумага, о которой я тебе говорила. Гарбинье изучила спермограмму и сказала, что для нее все эти цифры и сокращения – китайская грамота, но суть диагноза она, разумеется, поняла. Но тогда… Кто же был настоящим отцом ребенка? Ты его не знаешь, один парень из нашего города. А твой муж, он что-то подозревал? Получив ответ из лаборатории, Хосе Мигель, как легко догадаться, сделал тот же вывод, что и ты. Но объяснений он у тебя не потребовал? Наверняка у него просто не хватило на это смелости или он долго искал нужные слова, но не нашел и предпочел броситься в море. А ты любила его? Скажу так: он был хорошим человеком.

Мариахе продолжала еще что-то объяснять подруге, так как ей было нужно выплеснуть свои горести. История с тем парнем не была с ее стороны ни дешевой интрижкой, ни досадной ошибкой, твердо заявила она. На самом деле она всего лишь попросила об одолжении приятеля из Ортуэльи, скорее даже просто знакомого, на что ее толкнула догадка или даже уверенность в том, что годы спустя подтвердилось результатами анализа. И этот ее знакомый поставил только одно условие. Какое? Сама можешь догадаться. Нет, даже вообразить не могу. Ну, условие было такое: никаких расходов по воспитанию ребенка он на себя брать не намерен и вообще не собирается как-то о нем заботиться. Ага, сразу видно, что не дурак. А я, со своей стороны, заставила его поклясться, что, если все у меня получится, он будет молчать как могила. И ты ему объяснила, почему тебе понадобилось от него такое одолжение? Да, это было первое, что я сказала: насколько я поняла после многих наших попыток, Хосе Мигель не может иметь детей, а я во что бы то ни стало хочу родить ребенка. И тогда вы кинулись в кусты и разделись? Нет, конечно. Зачем? Пока Хосе Мигель был у себя на заводе, я несколько раз наведывалась к этому парню домой. И на третий или четвертый раз своего добилась. Если тебя послушать, получается, что ваши с ним отношения напоминали медицинскую процедуру. Возможно, но, как оказалось, я в своих расчетах не ошиблась. У нас родился сын, мой муж был уверен, что это его ребенок, и мы трое составили настоящую семью.

Рассказывая эту историю, Мариахе пожаловалась: годы идут, моложе она не становится, и ей страшно подумать, что ее жизнь превратится в то, во что, по сути, уже превратилась, – в кромешное одиночество и цепочку дней, лишенных всякого смысла, всякого стимула. А рядом с ней никого не будет. Скажи, Гарбинье, ты согласилась бы помочь мне? Каким образом? Познакомь меня с кем-нибудь. Думаешь, я гожусь на роль сводни? Не обижайся, мне не нужен любовник, мне нужен простой, здоровый и чистоплотный самец. А почему бы тебе не обратиться к тому, прежнему? Он сделал тебе прелестного ребенка. Не знаю, я его и вижу-то хорошо если раз в год, но точно не чаще. Может, у него есть подруга или он женился.

Шли месяцы, и Никасио уже не так решительно отказывался от общения с людьми. Он по-прежнему не заглядывал в бар, где всю жизнь играл в карты с друзьями, один из которых тем временем отправился в мир иной, зато теперь на улице или на лестнице своего дома при встрече с кем-то охотнее включался в разговор, чего поначалу, после трагедии в школе, демонстративно избегал.

И как-то в один из четвергов, когда дул сильный ветер и шел дождь, он сел в машину к знакомому, когда тот предложил довезти его до кладбища. На сей раз уговаривать старика не пришлось. А хозяин автомобиля прекрасно знал, куда Никасио направляется. Хочешь подброшу? Давай. И впредь Никасио по дороге туда и обратно охотно и с благодарностью отвечал любому, кто предлагал ему свои услуги, и нередко можно было увидеть, как он стоит на обочине, дожидаясь, чтобы кто-нибудь притормозил рядом.

Не изменял он только своей привычке приближать лицо к стеклу ниши и шепотом сообщать внуку новости или откровенничать с ним. В прошлое воскресенье погода была хорошая, вот я и решил сводить тебя на смотровую площадку Ла-Рейнета, а потом мы потихоньку двинулись к Ла-Арболеде. До чего же чудесные виды оттуда открываются! Поселки вдалеке, снег на горных вершинах, устье реки… Красотища! Как ты понимаешь, поднялись мы туда на фуникулере. Ясно, что с моими ногами на такую верхотуру не забраться.

В следующий раз он поспешил сообщить: «Атлетик» в минувшее воскресенье обыграл «Расинг» в Сантандере. По моему прогнозу, Нуко, в этом году мы станем чемпионами, и я обязательно навещу тебя – даже если придется наглотаться таблеток, – чтобы мы с тобой вместе это отпраздновали. Ну, может, возьму такси, если буду при деньгах.

А еще он рассказал внуку следующее: твоя мать, бедняжка, которую я страшно жалею, и с каждым днем жалею все больше, наконец-то выкинула дурь из головы и согласилась переехать ко мне. Так что мы с ней будем жить вместе. Позавчера люди с фирмы перевезли ко мне ее мебель. Теперь я смогу хоть немного за ней присмотреть, а то, сдается мне, после того как твой несчастный aita оставил ее вдовой, она потихоньку теряет рассудок. Заодно сэкономит на аренде квартиры, а когда я протяну ноги, получит в наследство мою, не зря же я черт-те сколько лет горбатился, выплачивая ипотеку. Мне ведь в этой жизни никто ничего не дарил. Все, что я имею – не так уж и много, не думай, – я заработал, потому что вставал чуть свет, ломал хребет и вкалывал как проклятый…

В комнате царит полумрак. Сквозь щели в жалюзи проникают узкие полосы света. Этого скудного света хватает, чтобы отец и дочь видели лица друг друга. Посреди комнаты стоят два стула, один всегда принадлежал Никасио, другой только что принесла с кухни и поставила для себя рядом с ним Мариахе. Скажи, а ты всегда подолгу сидишь здесь один за закрытой дверью? Бывает и подолгу. А почему?

Никасио объясняет: когда его окружают игрушки Нуко и мебель Нуко, он физически ощущает его присутствие, его близость, чего не получается на кладбище, вернее, там это получается как-то иначе. К тому же, стоя у колумбария, он редко бывает всем доволен. Его раздражают капризы погоды. Если не идет дождь, то палит солнце. Если нет ветра, то можно задохнуться от жары или промерзнуть до костей. Его бесит, что колумбарий так быстро приходит в упадок. И из-за этого он часто ворчит, обвиняя мэрию и местных чиновников в халатном отношении к своим обязанностям – они вроде как уже позабыли о том, что произошло в школе. Наших ангелочков словно рассовали по ящикам огромного комода, и они внимательно слушают все, что дед рассказывает своему Нуко. Зато дома ему никто не мешает, он может свободно говорить о чем угодно, не надо понижать голос или переходить на шепот, даже когда он поет детские песенки. Да, но ведь… Ну, разумеется, а ты как думала? Здесь можно увидеть (он не говорит «представить» или «вообразить»), как мальчик играет или спит в своей кроватке. Дед и внук привольно чувствуют себя вместе, наедине. Никто за ними не подглядывает, никто на них не смотрит. Иногда я могу его и поругать, не думай. Если он плохо себя ведет. Правда, Никасио тотчас добродушно добавляет: но наш Нуко такой славный ребенок, что его и ругать-то почти не за что.

Мариахе уже давно привыкла подыгрывать отцу. У каждого из нас, думает она, в этой жизни имеются свои фантазии. Ей, разумеется, известно, что по городу ходят разговоры о том, что Никасио якобы совсем помешался. Соседи из того дома, где она до недавнего времени жила, даже выражали ей по этому поводу свое сочувствие, говорили, будто им страшно жалко ее отца. Но люди гораздо больше выдумывают, чем знают на самом деле. И Мариахе уверена, что с головой у Никасио полный порядок. Да, конечно, он не из камня сделан. Он много страдал, и временами ему трудно справляться с таким горем. Но две вещи не вызывают у нее никакого сомнения. Во-первых, ее отец сохраняет здравый рассудок. Во-вторых, именно для того, чтобы сохранить этот рассудок, он вполне сознательно отрицает смерть внука, то есть никаких заблуждений на сей счет у него нет. И Мариахе находит, что это хорошо.

Знаешь, дочка, людям у нас в Ортуэлье кажется, что пора надеть на меня смирительную рубаху и отправить в дурдом. Ты тоже так считаешь? Я? Как тебе могло прийти такое в голову? Но старика волнует еще и другое: теперь, когда мы будем жить вместе, я очень надеюсь, что ты не станешь возражать против моих прежних привычек и особого рода отношений с внуком, ведь я иначе вести себя не умею и не желаю уметь. Согласна? Отец, дорогой, пусть твоя жизнь остается такой, какой была до сих пор, только хочу попросить тебя об одном одолжении. О каком еще одолжении? Почаще мойся. Зачем? От тебя пахнет. Ну вот, ты уже начинаешь командовать, совсем как твоя мать.

Судьба каждому назначает свое: меня она заставила… Нет, слово «заставила» звучит здесь слишком резко. Лучше скажу так: мне она определила – да, именно определила – заботу об отце. Он к тому времени достиг уже такого возраста, что его просто нельзя было оставлять одного. Именно поэтому я и переехала к нему, только поэтому: чтобы быть рядом и ухаживать за ним. На мой взгляд, он так много сделал для меня, когда я была девочкой, а потом девушкой, что забота о нем – это способ отблагодарить старика и показать ему свою любовь. Задолго до того, как я начала совать первые вещи в коробки и решать, как быть с мебелью, одна только мысль о переезде повергала меня в уныние. Будь на то моя воля, я бы оставалась на прежнем месте до Страшного суда и каждый месяц без проблем вносила бы арендную плату за свою квартиру. Эта сумма не грозила мне разорением, да и одиночество пугало гораздо меньше с тех пор, как я стала ежедневно ходить в парикмахерскую, а значит, сразу расширился и круг моего общения. Кроме того, мне достаточно было включить радио или телевизор, чтобы чувствовать рядом чье-то присутствие в те часы, когда меня начинала заедать беспросветная тоска. Но об этом мой отец ничего не знал и даже не подозревал о том, как радовалась я возможности, ни перед кем не отчитываясь о своей личной жизни, уходить и возвращаться, когда мне заблагорассудится. Гарбинье уговаривала меня поселиться в Баракальдо и предлагала помощь в поиске жилья, но я твердо сказала, что, пока жив отец, не уеду из Ортуэльи. Состарившись и живя в одиночестве, он безнадежно опустился. Если говорить честно, Никасио и раньше не слишком следил за собой и мало заботился о своем внешнем виде. Помню, что моя мать стригла ему ногти на ногах, подбривала опасной бритвой волосы на затылке и следила за тем, как он одет. Жена покупала ему одежду и обувь, раскладывала выстиранные и выглаженные вещи на кровати, а он покорно в них облачался. И я охотно верю, что, пожелай она чего-то подобного, он без возражений, а может, и сам того не заметив, надел бы бикини, сутану, костюм матадора – все, что она пожелала бы ему подсунуть.

Через сколько-то дней после смерти Канделарии отец позвонил мне и попросил срочно купить ему рубашки, потому что, как он только что обнаружил, все прежние пришли в самое плачевное состояние. Я поинтересовалась его размером, но своего размера Никасио не знал. Стоит ли говорить, что и галстук он завязывать не умел. В тех редких случаях, когда надо было где-то появиться непременно при галстуке – в первую очередь на свадьбе или похоронах, – ему на помощь тоже приходила жена. Она делала для него все. Я и сейчас вижу, как она поднимает свои прекрасные глаза к небу и пеняет Господу за то, что он взвалил на ее плечи заботу о муже, который не желает следить за собой и у которого отсутствует для этого нужное самолюбие. Овдовев, отец совершенно перестал думать о том, как нужно одеваться, мог целую неделю носить одно и то же или ходить буквально в обносках.

Я старалась время от времени помогать ему и по мере возможности следила за тем, чтобы он соблюдал правила гигиены, но когда у меня появился маленький ребенок и домашних дел тоже прибавилось, естественно, не могла уделять отцу столько времени, сколько было бы нужно. Часто я встречала его на улице немытым, небритым, в порванной или покрытой пятнами одежде, и мне становилось так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю.

Зато в квартире Никасио и теперь поддерживал вполне достойный порядок, особенно, разумеется, в спальне Нуко – там он не потерпел бы ни пылинки. В остальных комнатах убирал, правда, не так тщательно. Да, можно было порой застать в квартире тарарам, но до полной запущенности и убожества дело не доходило. Отчасти еще и потому – не могу об этом не упомянуть, – что с тех пор, как он овдовел, я обязательно раз в месяц по воскресеньям приходила к нему и делала генеральную уборку, в первую очередь мыла окна, плиту и ванную с туалетом, с чем сам он ни за что бы не справился. Раньше к деду со мной ходил Нуко. Они вдвоем отправлялись на прогулку, а я трудилась, сколько хватало сил и времени.

Я не случайно говорю о времени, потому что дома меня всегда ожидала прорва дел. Так вот, надо отдать должное отцу: он как следует постарался, чтобы привести квартиру в приличный вид, прежде чем я туда перееду, хотя для него это закончилось приступом радикулита, который загнал его в постель. Он без посторонней помощи освободил комнату, которая предназначалась мне, избавившись от лишней мебели, чтобы я могла там расставить свою собственную, то есть те немногие вещи, которые сочла нужным сохранить, а их оказалось куда меньше, чем тех, что отправились на помойку.

Что там происходит? Мариахе всегда спала очень чутко и потому знала, что отец имеет обыкновение вставать раз или два за ночь. Тонкая перегородка не заглушала его шагов. Но теперь она то и дело поглядывала на будильник со светящимися стрелками и отмечала время: час ночи, два, половина четвертого… Ей показалось, что в туалет он ходит что-то слишком уж часто. Громкий шум спущенной воды это подтверждал. А вдруг у него воспалилась простата? Правда, раньше порой случалось, что Мариахе не слышала ни шума воды, ни того, как он возвращается к себе в спальню. Он что, спит там, сидя на унитазе? Потом Мариахе убедилась, что отец действительно не всегда возвращается в свою постель, порой ему нравится укладываться в комнате Нуко – прямо на одеяло, расстеленное на полу. Однажды утром она прижала ухо к двери, и до нее донеслось его похрапывание. И Мариахе сочла за лучшее ни о чем Никасио не спрашивать – пусть делает что хочет. А главное, ей не хотелось будить бурю в собственной душе – слишком это бывает больно.

Однако кое о чем она все-таки попросила отца: ради бога, не спускай по ночам воду в уборной и не готовь для меня еду. Но, дочка, ты ведь так поздно возвращаешься с работы – усталая и, разумеется, голодная. Да, конечно, но я сама себе что-нибудь сделаю. К несчастью, Никасио совершенно не умел обращаться со сковородками и кастрюлями. Иначе как катастрофой это было не назвать. Еду он обычно либо пересаливал, либо недосаливал. Супы у него получались либо слишком густыми – просто каша из фасоли, либо жидкими и жирными. И так с любым блюдом, если только по чистой случайности или по недосмотру у него не выходило что-нибудь съедобное. Но хуже всего было то, что он умудрялся изгваздать все вокруг, даже стены забрызгать соусом.

Мариахе, которая все-таки была парикмахершей, регулярно приводила ему в порядок голову, каждый день с помощью электробритвы брила жесткую седую щетину, а еще по мере необходимости выдергивала волоски, которые у старика торчали из ушей и из носа, и стригла ногти на руках и ногах. Постепенно она обновила ему гардероб и следила, чтобы он выходил на улицу в пристойном виде – приняв душ и воспользовавшись одеколоном, но при этом не обращала внимания на его протесты, когда он считал, что с ним обходятся как с малым ребенком. Ты такая же командирша, какой была твоя мать.

И отец, и дочь изо всех сил старались сделать совместную жизнь по возможности гладкой. Этому помогало обоюдное желание обходить острые углы, благодаря чему между ними не случалось ничего похожего на ссоры. Никасио не скрывал, что очень жалеет дочь, полагая – и не без оснований, – что судьба обошлась с ней слишком жестоко, коль скоро бедняжка осталась одинокой и вынуждена терпеть рядом такого никчемного старика, как он. Однако и Мариахе не меньше переживала за отца, который с каждым днем становился все более слабым, беспомощным и чудным.

Как-то летней ночью, примерно через восемь месяцев после ее переезда к нему, Мариахе застала отца в ванной, когда он тер куском мыла свои пижамные брюки. Было пять часов утра. Что ты делаешь? В ответ он лишь что-то невнятно прорычал. Мариахе отошла от двери, поняв, что старик стоит голый ниже пояса. Она больше ничего не стала спрашивать, так как решила, что отец сильно расстроен какой-то случившейся с ним неприятностью.

Утром она поискала пижамные штаны, чтобы сунуть в стиральную машину вместе с другими вещами Никасио. И нашла их висящими на бельевой веревке, натянутой у окна, которое выходило во внутренний двор. Выстирать пижаму как следует Никасио не сумел, поэтому след от пятна там все-таки остался. Послушай, у тебя, случаем, не геморрой? Ну, прежде что-то такое было, но потом вроде прошло, а вот теперь снова… Почему ты не сходишь к врачу? Нет уж, чтобы меня свалить, нужны вещи посерьезней.

Две недели спустя, опять ночью, Мариахе понадобилось пойти в туалет. Включив свет, она увидела, что унитаз запачкан кровью.

Ага, явилась-таки? Знаешь, а ведь я, едва узнал про историю с твоим мужем, сразу подумал: значит, Мариахе вот-вот опять обо мне вспомнит. Так нет, вон сколько месяцев ждать пришлось. Я даже решил, что зря тогда понадеялся, зря губу раскатал.

В самый первый миг она не была уверена, что обратилась именно к тому человеку, которого искала. Он работал у себя в мастерской, и лицо его было закрыто сварочной маской. Но еще до того, как он маску снял, Мариахе узнала его по голосу. Наглая улыбка и самодовольная гримаса показались ей отвратительными и в конце концов разозлили, заставив почувствовать стыд и даже ненависть.

Что я делаю? Зачем? Откровенная насмешка, прозвучавшая в словах этого нахала, не выходила у нее из головы, пока Мариахе сидела в баре, где они условились встретиться, и тупо глядела на пар, который поднимался над чашкой мятного чая.

Она не ожидала от него такого унизительного приема. Мариахе отправилась в мастерскую совершенно неожиданно, проведя бессонную ночь и посовещавшись с Гарбинье. Она уже давно ничего о нем не слышала. И даже решила, что он переехал в другой город, если из-за кризиса закрылось то место, где он прежде работал. Навела справки. Ей объяснили: Ричи по-прежнему живет в Ортуэлье, только вот года три назад перебрался в большой дом в квартале «Группа Гангурен». И тогда Мариахе попыталась подстроить «случайную» встречу. В воскресенье утром она около часа простояла недалеко от подъезда Ричи. Но напрасно. При этом, как назло, мимо то и дело проходили знакомые люди и с ней здоровались. Ей не хотелось давать повод для сплетен, и она ушла. А вскоре узнала, что теперь Ричи работает в автомастерской в Португалете. Узнала ее название и адрес, после чего поехала туда на автобусе, получив одобрение Гарбинье, которая посоветовала ей взять свободный день и попытаться решить этот вопрос, раз уж он превратился для нее в навязчивую идею.

И вот Ричи встретил Мариахе шуточкой, которая перевернула ей душу. Скорее всего, он просто хотел порисоваться и показать, что за словом в кармане не лезет. Этот парень, как ей помнилось, не отличался особым умом или учтивостью. Ну и ладно, ведь сейчас ее интересовали вовсе не его ум или манеры. Едва увидев Мариахе на пороге мастерской, он догадался о цели ее визита. И ему в голову не пришло ничего лучше такой грубой выходки. Ну а Мариахе почувствовала острое желание на этом разговор и прекратить, то есть сразу повернуть назад. Но нет, она приехала в Португалете за тем, за чем приехала… И теперь надо было забыть про гордость и отнестись к хамству механика как к части того, что ей предстоит ему заплатить. На Ричи поверх синего комбинезона был надет фартук, руки – в толстых перчатках. Когда он снял маску, Мариахе увидела покрасневшее от жары и усердия лицо, плутоватые глаза, которые, казалось, смеялись надо всем, что видят, широкий лоб, покрытый каплями пота, и залысины надо лбом, предвещающие скорое появление лысины.

Но в любом случае у него по-прежнему был вид сильного и здорового мужчины, а это волновало Мариахе в первую очередь. Ричи указал ей на бар в конце улицы: встретимся вон там через сорок минут, раньше я уйти не могу.

Когда Ричи вошел в бар, о его приближении можно было узнать по запаху одеколона, а редеющие волосы все еще были мокрыми. Судя по всему, покончив с работой в мастерской, он успел еще куда-то заскочить и потому явился с таким опозданием. Толстый и румяный мужчина, стоявший за стойкой, бурно его приветствовал, как обычно встречают постоянных клиентов. Ну что, одну канью[4] для сеньора графа Отвертки? Ричи, не замедляя шага, кивнул. Он уже увидел Мариахе, сидевшую в глубине зала у большого окна, и устремился к ней решительно и с самым серьезным выражением лица.

Знаешь, я понял, что ляпнул страшную глупость, когда увидел, что ты вошла в мастерскую, и хочу попросить у тебя прощения. До меня сразу дошло, как я тебя обидел. Ну, такой вот я есть – и ничего не могу с собой поделать. Иногда хочется сострить, а выходит хрен знает что. Но теперь я буду говорить без шуток: я действительно часто думал о тебе, узнав, что твой муж утонул. Сначала погиб сын, потом муж, и меня не оставляла мысль: до чего же одинокой должна чувствовать себя Мариахе, а я ведь охотно бы ей помог. И ты, понятное дело, взяла на себя труд доехать до Португалете именно для того, чтобы попросить меня о помощи. Так или нет?

Мариахе заметила, что ей приятно смотреть на чистые и вполне ухоженные руки Ричи, который, нельзя не сказать, целыми днями занимался грязной работой. Она тотчас вспомнила, что Хосе Мигель, хотя после окончания смены и мыл свои с мылом самым тщательным образом, часто возвращался домой с черными ногтями.

Тут бармен принес на подносе канью и прервал их разговор. Он поставил стакан рядом с мятным чаем, который уже успел остыть и до которого Мариахе так и не дотронулась. А еще поставил тарелочку с оливками, сказав, что они за счет заведения, потом бросил какую-то замысловатую шутку, на которую Ричи и Мариахе ответили вежливой улыбкой, а потом вернулся на свое место за стойкой.

Ричи предложил Мариахе сигарету. Но она отказалась, так как никогда в жизни не курила. Он зажег свою, сделал затяжку и опять заговорил: я до сих пор не имел случая сделать тебе одно признание. На меня сильно подействовала гибель мальчика, очень сильно, ты даже не можешь себе представить как. Мне тебя жаль, но постарайся правильно понять то, что я сейчас скажу, и не сердись, поскольку и у меня есть мое маленькое сердечко, и не стану скрывать, что переживал смерть Нуко так, как ее должен переживать отец. Потому что я, пусть издали, пусть не смея приблизиться к нему, честно выполняя наш договор, не мог не чувствовать себя его отцом. И ты не станешь отрицать, что у Нуко были мои глаза, волосы моего цвета и даже походка совсем такая же, как у меня. А ты так и не открыла правды Хосе Мигелю?

Нет, и если ты сам ничего ему не рассказал…

Я? Достаточно вспомнить железные кулаки твоего мужа… Да он одним ударом расколол бы мне череп.

Мариахе то и дело поглядывала в окно, следила за движением машин и говорила себе: только ни за что не показывай этому шуту гороховому, что он тебя растрогал, не доставляй ему такого удовольствия. Нет, сказала она, Хосе Мигель так ничего и не узнал. И даже не подозревал? Ну, может, что-то такое почувствовал, прошептала она, совсем уж глупым его никто бы не назвал.

Ричи раздавил сигарету в пепельнице, допил свое пиво и заговорил об условиях: теперь твой муж между нами не стоит, и поэтому незачем скрытничать. Я заделаю тебе ребенка. Идет. Дело нехитрое.

Мариахе почувствовала озноб. И, начав излагать свои опасения, даже забыла, что надо бы понизить голос. Ричи поспешил ее успокоить: я вовсе не собираюсь изображать перед всеми твоего любовника. Боже меня упаси! Мое единственное желание – не важно, мальчик родится или девочка – иметь право время от времени поиграть с ребенком, пойти с ним погулять, подарить какую-нибудь мелочь на Рождество или на день рождения. И я, черт возьми, готов участвовать деньгами в его воспитании. Я даже не прошу, чтобы ты позволила мне бывать у тебя дома. Мне всего лишь надо, чтобы я иногда мог вести себя как настоящий отец и чтобы мальчик или девочка знали, что я их aita. Поэтому прямо тебе скажу: если ты на мое условие не согласишься, тебе придется искать себе кого-то другого. Поверь, я не хочу выполнять роль жеребца, которому под конец говорят: сделал свое дело, а теперь проваливай…

Мариахе ответила, что ей надо подумать и это займет какое-то время. Ричи двинулся к стойке и оплатил счет. Потом вернулся с новой сигаретой во рту и, когда уже прощался с Мариахе, предложил подвезти ее в Ортуэлью на своей машине. Она отказалась. Тогда он сказал: в любой лень, кроме субботы и воскресенья, я буду в твоем распоряжении – после девяти вечера ты всегда застанешь меня дома. Можешь заранее не предупреждать. Просто нажми на кнопку звонка. Если придешь, это будет значить, что ты приняла мои условия.

Знакомый, заметив его, остановил машину и довез Никасио до кладбища, а пока они ехали, позволил себе вполне беззлобную шутку: что, решили повидаться с внуком? Никасио, даже не повернув в его сторону головы, несколько секунд молчал, а потом ответил глухо и равнодушно, словно изнутри у него шел чей-то чужой голос: я еду туда в предпоследний раз. Почему же в предпоследний? Потому что последним будет тот, когда я и сам там упокоюсь.

Одолевая короткое расстояние от шоссе до колумбария, старик несколько раз останавливался, чтобы перевести дух. За последние недели он сильно похудел, мало и плохо спал, а из-за слабости и болей в животе каждый шаг давался ему с трудом.

Очень осторожно, очень медленно он спустился по ступеням на площадку к нише Нуко, цепляясь одной рукой за стоявшие слева надгробия, а в другой держа трость, которую по-прежнему ненавидел, хотя уже и не мог обходиться без нее. Первым делом он старательно дыхнул на стекло, но так как забыл прихватить с собой тряпку и не нашел в кармане носового платка, протер его рукавом.

Дул северный ветер, довольно прохладный и неприятный, а в той стороне, где находилось море, начали сгущаться тучи, еще далекие, но уже опускавшиеся поближе к земле и нагруженные дождем. Перед самым выходом из дому Никасио решил взять все-таки трость, а не зонт, который тоже часто служил ему опорой. Старик понадеялся, что потом кто-нибудь опять посадит его к себе в машину и доставит на место, потому что дойти до дома пешком в нынешнем состоянии ему будет точно не по силам.

Ты, конечно, удивился, что я пришел к тебе в среду, но этому есть свое объяснение, как и всему прочему. Завтра меня кладут в больницу «Крусес». На обследование, как говорит твоя мать, которая считает, что лучше знает, что со мной происходит, поскольку за моей спиной побывала у врача. Твоя мать, Нуко, она хорошая, но очень приставучая, а кроме того, так и не научилась врать как следует.

Он сделал шаг назад, чтобы в поле его зрения попало как можно больше ячеек. Прочел какие-то имена, глянул на цветы, на общую для всех дату смерти. С того дня прошло уже два года. Никасио сказал: дети, вас обманули, вы не мертвые. И я, Никасио, дед вашего дружка Нуко, докажу вам это, как только меня похоронят. А случится это очень скоро. И тогда я уж как-нибудь изловчусь – пророю туннель под землей туда, где находитесь все вы, и объясню вам многое из того, о чем вам никто никогда не рассказывал.

Он опять приблизился к нише. И прошептал доверительным тоном: мне жаль, Нуко. Ты знаешь, как мне хотелось вытащить тебя на волю, да вот не получилось. В больнице постараются отсрочить нашу встречу. Но у них этот фокус не выйдет. До скорой встречи, детка. До скорой встречи. Я очень хочу тебя увидеть. Он погладил стекло и, посуровев лицом, опираясь на трость, двинулся вверх по лестнице. У него дрожали коленки, и шел он совсем медленно. А когда поднялся на верхнюю площадку, оглянулся назад. И увидел тучи, которые повисли уже прямо над колумбарием и все ближе подступали к Ортуэлье. Сейчас хлынет дождь, сказал он про себя. Однако, прежде чем зашагать дальше, послал воздушный поцелуй в сторону ниши своего Нуко.

Я рад, что мой автор дает мне эту последнюю возможность поделиться своим мнением – ведь как-никак я и есть тот текст, на котором держится все, что он решил рассказать. Так вот, дойдя до этого места, я хотел бы с одобрением отметить две вещи. Первая имеет отношение к моему размеру, а это размер повести или, лучше сказать, маленького романа, хотя такое определение, с точки зрения науки о жанрах, не имеет очевидного смысла, что меня ничуть не унижает. Моим братьям, вышедшим из-под пера того же автора, обычно бывает мало и шестисот страниц. Ну а мне хватает тех, что во мне есть, так как, на мой взгляд, их вполне достаточно, чтобы вместить скромную и не слишком счастливую историю моих персонажей.

Вторую вещь, которая меня радует, я считаю более важной. Мне бы совсем не хотелось, чтобы ближе к концу из меня начал выпячиваться некий моральный урок или откровенное назидание. Пусть каждый читатель поймет меня и истолкует, как сочтет нужным, на свой вкус и лад. Самому мне вполне довольно уже того, что я несу в себе некую историю, по большей части основанную на откровенном рассказе женщины, которую здесь, с ее согласия, мы называем вымышленным именем. И я благодарен ей за то, что она без возражений позволила тому, кто меня пишет, прибегнуть к вымыслу, когда ради убедительности нужно дополнить ее признания и придать им литературную форму. Надеюсь, это удалось. В настоящее время женщина, которую мы назвали Мариахе, живет в Баракальдо. И мы с моим автором будем ждать, пока она меня прочтет, и будем надеяться на ее благосклонность. Я не боюсь ругательных отзывов тех, кто в один прекрасный день рискнет открыть эту книгу, но не стану и лицемерить, утверждая, будто мнение будущих читателей мне безразлично. Я порадуюсь положительным откликам и покорно приму критические, как оно и должно быть. Однако, вне всякого сомнения, буду считать, что старания того, кто меня написал, не пропали даром только в том случае, если хотя бы один читатель, хотя бы один-единственный, не важно, мужчина или женщина, наш современник или человек из будущего (позволю себе такую смелую надежду), оценит меня и, возможно, испытает искреннее волнение. Большего я не просил бы: мне достаточно просто быть понятым и оставить живой след у кого-то в душе. Вернее, я вообще ничего не прошу и не жду, поскольку говорить о своих возможных заслугах, пусть скромных, но все же заслугах – слишком большая самонадеянность. И лучше уж я умолкну, чтобы не затягивать это отступление, не столь уж, пожалуй, и обязательное. Пора перейти наконец к развязке нашей истории. Чем я сейчас и займусь.

Мой отец пил вино из большой бутыли, которую хранил на кухне в шкафчике под мойкой. Я понятия не имела о существовании этого тайного хранилища, пока не перебралась в его квартиру. Бутыль была оплетена прутьями лозы, которые за долгие годы сильно потемнели от грязи. На деревянном полу образовался сырой лиловый кружок. Вино было дешевым, как вы понимаете, почти черным, и с таким острым запахом, что от него щипало в носу, во всяком случае, у меня в носу точно щипало. Никасио покупал вино у одного местного знакомого, которому его, в свою очередь, оптом поставлял некий кооператив из Риберы-де-Наварра. Нельзя сказать, чтобы Никасио много пил, но и без двух-трех стаканов за ужином дело не обходилось. Мне кажется, что как другие привыкают принимать снотворное перед тем, как лечь в постель, так и он легче засыпал в легком подпитии.

Оставшись дома одна, я однажды налила себе стакан этого вина, хотя обычно к алкоголю даже не прикасаюсь. Сейчас я думаю, что в тот раз подсознательно попыталась поступить так же, как ежедневно поступал отец, словно через меня и он тоже мог бы продолжать следовать своей привычке. От кислого запаха я скривилась. Такое пойло я бы не проглотила, даже заткнув нос. И максимум, на что решилась, это лизнуть вино кончиком языка. Меня чуть не вывернуло наизнанку. Не раздумывая ни минуты, я выплеснула содержимое стакана в раковину. Мерзость – вот самое мягкое из пришедших мне на ум определений. Незадолго до того, часов в девять или в половине десятого, я вернулась из больницы в самом ужасном настроении. А когда открыла дверь, на меня обрушилась необычная тишина. Сейчас попробую вам объяснить, что я в тот раз почувствовала. Это не было похоже на тишину, которая всегда царит в доме, где никого нет. Мне показалось, что все вещи, учуяв мое возвращение, вдруг притихли, словно дружно решили что-то от меня скрыть, что-то наверняка очень печальное, о чем ни одна не отваживалась мне сообщить. Казалось, что за моей спиной разные предметы мебели и вообще домашняя утварь переглядываются, давая друг другу понять, что сейчас им лучше хранить молчание.

Но еще хуже, честно признаюсь, на меня подействовала темнота. Хотя как раз в ней-то и не таилось никакой загадки, она не требовала никаких объяснений. Но эта кромешная темень даже не пыталась скрыть свою враждебность ко мне. После неудачной попытки выпить вина я стала перебегать из комнаты в комнату – и везде зажигала все лампы, какие там только были, пока квартира не залилась ярким светом. Теперь, по прошествии стольких лет, я думаю, что, не начни я тогда метаться как безумная, мне бы никогда не пришло в голову зайти в комнату Нуко.

Я села на стул, стоявший примерно посередине комнаты – там, где его и оставил Никасио, отправляясь в больницу. Какие мысли, какие картины посещали моего отца, когда он целыми часами сидел на нем? Сейчас я стараюсь восстановить комнату в памяти. У стены вижу кровать моего сына, маленькую, как раз по его росту. Она очень аккуратно, без единой складочки застелена покрывалом в цветах «Атлетика» и с гербами этого клуба. На кровати, прислонившись к подушке, сидит плюшевый лев в футболке той же команды. Вижу расставленные в идеальном порядке игрушки, на комоде – фотографию моей юной улыбающейся матери. Вижу небольшой шкаф, а напротив – низкий столик и маленький стульчик. И тогда я вдруг позвала: Нуко. Никто посторонний не мог меня услышать, поэтому я сказала: сейчас я буду разговаривать с мальчиком, и мне нет дела до того, как это может выглядеть со стороны, потому что я хочу наконец понять, что чувствует мой отец, когда сидит в этой комнате днем или бессонной ночью. Скажи, Нуко, что ты сейчас делаешь? Спишь? Готовишь уроки? Хочешь устроить гонки для своих пластмассовых мотоциклистов?

И вот что примечательно. В комнате, превращенной в своего рода святилище, отданное культу погибшего ребенка, не было ни одного предмета, который я бы не узнала, про который не могла бы сказать, где и когда он был куплен, сколько стоил и кто его принес Нуко в подарок… Тем не менее я почувствовала, что все вещи стали мне чужими, мало того, какими-то нереальными и расплывчатыми, словно я рассматривала их сквозь матовое стекло. Уверяю вас: глядя на них, я ничего не чувствовала, ничто у меня в душе не шевельнулось. И поэтому, наверное, все отчетливее было ощущение, будто я вторглась в чье-то личное пространство, туда, где обитают грезы и фантазии моего отца, иными словами, что я совершаю нечто кощунственное.

Сынок, а теперь я должна тебе кое-что рассказать. Кое-что очень печальное о твоем дедушке. И тут я заставила себя поверить, будто слышу рядом тоненький голосок Нуко: да, я уже знаю. Это он сам тебе сообщил? Да, он сказал мне, что болен, но не хочет, чтобы об этом узнала ты, иначе заставишь его лечиться. Это его слова? Его, и что никто не помешает ему наконец-то встретиться со мной – и соединиться навсегда, уже навсегда. Ладно, только ты, Нуко, не знаешь про то, что случилось сегодня, ты ведь не был со мной в больнице и поэтому не слышал, что сказал доктор.

И тогда я объяснила мальчику – или вообразила, что объясняю, – что доктор Сабалета считает операцию бессмысленной. Болезнь зашла слишком далеко, метастазы затронули разные органы, и уже невозможно ничего сделать, совершенно ничего. То же самое случилось с бабушкой за несколько месяцев до твоего рождения. Будем надеяться, что деду не придется сильно мучиться за то время, которое ему осталось прожить, а осталось этого времени совсем немного. Понимаешь?

Я разговаривала с Нуко и разговаривала сама с собой – это было одно и то же. И под конец я сказала ему (сказала самой себе): когда умрет твой дедушка, ты тоже умрешь, тогда уже насовсем. Можешь не сомневаться. После взрыва у тебя оставалась только та жизнь, которую давал тебе твой дед. Вот ведь какая беда.

А уходя оттуда, я подумала: надо бы комнату проветрить. Но ничего не сделала. У меня вдруг появилось суеверное чувство, что, если я открою окно, сразу же улетит на улицу то невидимое, что жило здесь, и тогда оно исчезнет навсегда. Я погасила свет, закрыла дверь с ненужной осторожностью и, направляясь на кухню, вдруг подумала, что жестоко оставлять несчастного ребенка в полном мраке, поэтому вернулась и включила свет – чтобы горел всю ночь.

Не успела я спуститься на первый этаж, как навстречу мне выскочила соседка. Неужели стояла у себя в прихожей, прижав ухо к двери, чтобы не пропустить мои шаги на лестнице? И такое случилось уже не в первый раз. Как дела у Никасио? Что-то я его давненько не видела. Мариахе ответила ей, что он лежит в больнице. Значит, угодил-таки в руки к лекарям. Что ж, дорогая, будем надеяться на лучшее, на то, что нам его вернут здоровым и бодрым. Передавай ему привет. От меня. Выйдя на улицу, Мариахе приостановилась, так как хотела посмотреть, куда пойдет соседка, чтобы самой двинуться в противоположную сторону.

Она не заперла дверь квартиры. Зачем, если собиралась очень быстро вернуться? Ей было нужно просто выйти из дому, немного пройтись, проветриться и спокойно поразмыслить о разных вещах. Теперь она была уверена, что у нее хватит решимости довести свой план до конца. Если отсчитывать дни от последних месячных, то дату она выбрала правильно. Шагая по улице, Мариахе снова все прикинула: да, как раз сейчас было самое благоприятное время для зачатия, хотя кто же знает, что и как на самом деле происходит в человеческом организме. И она сказала себе: мой поезд уходит сегодня и сейчас, а ждать он не станет.

Однако ближе к вечеру, моясь и приводя себя в порядок, она уже была настроена далеко не так решительно. И чего-то боялась, почему-то начала колебаться. Даже подумала, что для храбрости стоило бы выпить вина из бутыли Никасио, но так и не смогла. После двух неудачных попыток, которые едва не закончились рвотой, Мариахе сочла за лучшее вылить весь запас в раковину, а потом действовать так, как подскажет внутренний голос.

И вообще, спешить ей некуда. Еще нет и девяти. А путь недалекий. Плохо только, что идти придется все время в горку. Но если шагать медленно, то не очень вспотеешь. Она не стала как-то по-особому прихорашиваться. Выглядела как обычно. Немного подкрасилась, несколько капель духов – вот и все. По дороге успокоилась и почти забыла, как разнервничалась, встретившись днем с соседкой. Словно эта кумушка пыталась что-то прочитать в глубине ее глаз.

В первой половине дня шел дождь и дул сильный ветер, но сейчас, когда стемнело, погода наладилась. Воздух был пропитан свежей влагой, как и положено осенью. В лужах тут и там отражался унылый свет фонарей. Все окна были освещены. На улице почти не было ни машин, ни людей.

В последний раз завернув за угол, Мариахе вдруг почувствовала, что ее бьет легкая дрожь. Она быстро пробежала взглядом по фасаду многоэтажного дома. Увидела свет в том окне, которое ей было нужно. Что ж, значит, в этот час он действительно всегда бывает дома. Она стояла на тротуаре, и ее пронзило острое чувство, будто все происходит именно так, как она себе это воображала. Примерно в десять или в половине одиннадцатого, не позднее, я снова вернусь к себе домой, ведь завтра мне придется рано вставать. В темноте она подошла к двери подъезда. От уличных фонарей сюда доходило достаточно света, чтобы легко различить на домофоне номера квартир и кнопки звонков. Квартира Ричи – 3B. Она не предупредила его о своем визите, но по времени он сразу догадается, кто звонит снизу, еще прежде чем услышит ее голос. Мариахе протянула палец и слегка коснулась металлической кнопки, какое-то время поглаживала ее, но не нажимала. Обернулась и посмотрела на пустынную улицу, где с обеих сторон были припаркованы машины; посмотрела на темное небо – без луны и звезд, посмотрела на свои ноги в красных туфлях на плоской подошве, еще почти новых, которые ей не очень нравились, но были куплены по настоятельному совету Гарбинье. Так она и стояла – в нерешительности, не двигаясь с места, стояла около минуты. Опять погладила кнопку звонка нужной квартиры, но несколько секунд спустя отдернула палец и уставилась в темноте на его подушечку, словно ожидая увидеть ее испачканной, обожженной, грязной – короче, сама не знала какой. А потом повернулась и, ни о чем не думая, в полном согласии с собой, спокойно пошла назад.

Примечания

1

В Испании ребенку при рождении дается две фамилии: отца и матери. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Мать (баск.).

3

Косидо – традиционное блюдо испанской кухни, густой суп-рагу из мяса, колбасных изделий, бобовых и овощей.

4

Канья – маленький стаканчик пива.

Content

Фернандо Арамбуру
Мальчик
Роман

От автора

Мальчик

Примечания