Елена Костюченко

Моя любимая страна

больше, чем репортаж

Нугзару Микеладзе

что ещё:

если ночь наступает

пускай

все закроют глаза

если день

наступает

пускай

все откроют глаза

Федор Сваровский

Книгу к изданию готовили:

редакторы: Татьяна Ершова («Медуза»), Нугзар Микеладзе†, Ольга Боброва и Яна Кучина;

корректор Алена Котова («Медуза»).

По всем вопросам о наших книгах пишите на books@meduza.io. Мы стараемся отвечать на все письма.

Мужики из телевизора

Я не помню себя младенцем, помню себя лет с четырех, может быть, с трех. Помню силуэты, наклонявшиеся надо мной, — или мне кажется, что помню. Помню свою бабушку — она умерла, когда мне было пять, а значит, я помню себя младше. Бабушка обидно шутила и смеялась, стукнув меня по руке. Она была больна и не всегда осознавала себя. Когда приходило безумие, она становилась робкой, заискивающей. Ей казалось, что она живет у чужих людей, и она пыталась нам понравиться. Когда она приходила в себя, она становилась женщиной, которая много лет была — и оставалась — главой семьи. Она привыкла, что ее слушаются, и требовала послушания.

Я тоже много болела, простудами. Редко выходила на улицу. В моих воспоминаниях всегда сумерки. Напротив нашего окна медленно строят дом, закрывающий свет. В правом углу — пианино, купленное на вырост. Мама надеется, что однажды я научусь на нем играть. В левом углу — телевизор. Он работает, но картинка нечеткая, перемежается рябью, кажется черно-белой.

Телевизор огромный или кажется мне, маленькой, огромным, с выпуклым серебряно-серым экраном из толстого стекла. На него очень любила оседать пыль. Я подставляла стул, забиралась на него и дотрагивалась пальцем до экрана. Как будто пальцы трогают крылья мотыльков, нежно-нежно. Мама говорила: статическое электричество.

Я ждала вечера как законного наслаждения. Тогда мне должны были показать программу «Спокойной ночи, малыши!». Куклы-марионетки поросенка Хрюши и зайчика Степаши разговаривали друг с другом, а потом был мультик. Я любила рисованные мультики, но иногда попадался мультик из пластилина или с куклами. Мне это казалось обидной тратой чуда телевизора. Куклами я и сама умела играть.

Я заметила, что мама включает телевизор раньше, чем «Спокойной ночи». Она приходила с работы, вешала плащ на вешалку, прямо в обуви садилась на диван. Ждала несколько минут, пока отойдут ноги, потом вставала и тяжелым шагом шла через комнату — включать телевизор. Там шел сериал про взрослых или новости. Новости я ненавидела и не понимала, как их можно добровольно смотреть. Картинка, пробивающаяся через рябь передачи, была невнятной. Люди кричали, шли куда-то, иногда показывали одинаковых ведущих с одинаковыми интонациями. Я не могла понять, что они говорят. Мама смотрела и молчала. Она была очень уставшей.

Я постепенно понимала, что происходит. Однажды мама сказала мне, что раньше наша страна была СССР, а теперь называется Россия. В СССР было лучше, было много еды и люди были добрые. Теперь это не так. Позже я узнала, что мама была ученым-химиком, но теперь там, где она работала, не платят денег[1], поэтому она работает уборщицей и учительницей, а еще стирает пеленки в моем детском саду. Поэтому она так устает и не играет со мной, и не обнимает меня так часто, как я хочу. Я спросила, кто виноват в том, что СССР превратился в Россию. Мама сказала — Ельцин. Кто такой Ельцин? Президент. Кто такой президент? Самый главный человек в стране.

Мама показала мне его, когда шли новости. Главный человек был старый и некрасивый, с огромной головой. Я не понимала, что он говорит. Он говорил невнятно, как моя бабушка, когда болеет, растягивал слова.

Я смотрела на него и думала — ты виноват в том, что моя мама такая уставшая. Что она «ноги волочит» — ходит как старенькая. Что она не играет со мной и не обнимает меня так много, как я хочу. Что раньше люди были добрые и жили в СССР, а теперь мы живем в России, а Россия хуже. Когда Ельцин появлялся на экране, я хмурилась и говорила: он плохой. Иногда мама улыбалась в ответ на это. Я стала смотреть новости вместе с мамой и ругала Ельцина, чтобы видеть ее улыбку.

Иногда к маме приходили ее друзья по институту. Они сидели на кухне, а я крутилась рядом. Когда кто-то говорил про Ельцина, я настораживала уши. И в следующую паузу в разговоре я вставляла: Ельцин плохой. Взрослые смеялись. Говорили: твоя дочка совсем взрослая. Взрослые сказали мне, что Ельцин пьяница. И я стала говорить: Ельцин плохой пьяница. Взрослые смеялись и на это.

Чем старше я становилась, тем больше получалось понимать из новостей. Шахтеры стучали касками по мосту в Москве[2]. Мама отправляла шахтерам деньги, говорила — они голодают. Чеченцы воевали с русскими. Я боялась чеченцев, думала — они страшные бородатые злодеи, почти пираты, вот бы их увидеть. Еще были бандиты. Их я не видела, но слышала. Иногда под окнами стреляли. И мама говорила — отойди от окна.

Когда мне было пять, я узнала, что мы все умрем. И мама может умереть. Чуть позже я сообразила, что мама может умереть не от старости, когда-нибудь в будущем, а сейчас, потому что бандиты. Я стала бояться вечеров. Вечером зло ближе, темнота дает ему дорогу. Я садилась на окно и вглядывалась в темноту. Я верила, что мой взгляд освещает маме дорогу до дома, бережет ее. Иногда тревоги становилось очень много. Тогда я брала жестяную коробку с пуговицами и перебирала их, как сокровища. Пуговицы немного защищали от ужаса.

Когда я училась в третьем классе, я увидела бандитов близко. Я шла до дома не по улице, через дворы. Мама запрещала мне это делать, но я очень хотела попасть поскорей домой. Я увидела трех человек и еще одного, он был как-то отдельно от них. Мне вспоминается, что они были в черных кожаных плащах, но скорее всего, это я придумала уже потом. Один из трех говорил матом, потом второй достал пистолет, маленький и очень-очень черный. Я зашла в ближайший подъезд и дождалась выстрелов. Выстрелов было всего два. Я подождала еще немного, потом выглянула из подъезда. Мужчина, который был один, лежал скрюченный, за ухом было красное. Бандитов не было видно. Я обошла мужчину по широкой дуге и побежала домой. Маме я ничего не рассказала. Я знала, что от волнений останавливается сердце, я всем своим маленьким телом хотела, чтобы она жила.

Бандиты появились из-за Ельцина, и заоконная темнота, и длинные вечера, когда мама идет с работы, а я жду дома, и то, что не хватает денег — теперь я знала, что такое деньги, сколько они стоят. В доме иногда не было еды. В девять лет я пошла заниматься в песенный ансамбль, иногда мы давали концерты в больницах и домах культуры. За концерты нам платили: рядовым певцам по 30 рублей, солистам — по 60. Я хотела стать солисткой. Шестьдесят рублей — это семь буханок черного хлеба.

Я спрашивала маму — если СССР был такой хорошей страной, почему вы ее не защитили? И мама говорила — нас обманули. Ельцин обманул.

Теперь я смотрела новости с азартной злобой. Я ждала, когда Ельцин умрет. В новостях это обязательно покажут.

Но он не умирал и не умирал. Умирали другие люди. Похороны в те годы были привычным делом, и во двор нашего дома то и дело выносили гробы, обитые красной тканью. Я подходила и спрашивала — почему он умер? Почему она умерла? Люди травились алкоголем, вешались, гибли в перестрелках, их убивали во время ограблений, они умирали в больницах, где не было лекарств и врачей. Но моя мама жила, мой взгляд хранил ее. Иногда я торговалась с Богом. Говорила ему — если мама умрет, я уйду жить в лес, и что ты тогда будешь делать?

А когда я училась в седьмом классе, Ельцин сделал вот что. На Новый год, когда мы с мамой сидели за праздничным столом, он сказал из телевизора: Я устал. Я ухожу. И он перестал быть президентом. Такое чудо случилось на Новый год. Мама плакала и смеялась, и звонила друзьям, и я думала: вот оно. Теперь начнется другая жизнь.

Через три месяца были выборы[3]. Выбрали Путина. Он был совсем непохож на Ельцина — молодой, спортивный, с ясными глазами. Глаза были единственной чертой его лица, которую можно было запомнить. Примечательным был голос. Он как будто все время сдерживался, чтобы не начать рычать. Зато когда он улыбался, все вокруг радовались.

Мама не голосовала за Путина. Она говорила — он кагэбэшник. Я знала, кто такие кагэбэшники, на нашей лестничной клетке две квартиры принадлежали им. Маниакально подозрительные люди, много пьющие и неприветливые. Мы не дружили.

В день выборов я пошла гулять во двор. Люди шли с избирательных участков и спрашивали друг друга: вы за Путина голосовали? Вот и я. Спрашивали и меня — про маму. Я говорила — нет, мы за коммунистов, и мальчишки со двора сказали: все коммунисты давно в гробах лежат. Мы почти подрались.

Люди верили, что Путин защитит их. Перед выборами в нескольких городах взорвались дома[4]. Мы выучили слово теракт. Мужчины из нашего дома дежурили по ночам, чтобы наш подвал не заминировали. Путин сказал, что надо просто убить всех террористов и тогда дома перестанут взрываться. Он начал новую войну в Чечне. Я начала мыть полы. Я была почти взрослой и хотела зарабатывать деньги, чтобы мама уставала меньше. Я уставала так, что приходила домой и делала как мама: садилась в обуви на диван, чтобы ноги «отошли». Мама не ругалась.

Телевизор работал все хуже, за черно-белой рябью стало не различить лиц. Я стала читать газеты — они были в школьной библиотеке. Я полюбила газеты — картинка не менялась, можно было думать, пока читаешь. А потом сама пошла работать в газету. Там платили не хуже, чем за мытье полов. Я писала про мошенничество с автобусными билетами, поликлинику для подростков, скинхедов, которые появились в нашем городе. Я гордилась, что пишу про взрослые вещи, и считала себя журналистом.

Потом я случайно купила Новую газету. Я открыла ее на статье про Чечню. Там писали про мальчика, который запрещал слушать маме русские песни по радио. Потому что российские военные увели его отца и вернули его трупом с отрезанным носом. В статье были слова «зачистка», «фильтрационный пункт». В селе Мескер-Юрт военные убили 36 человек. Одного мужчину (он выжил) распяли на кресте, пробили гвоздями ладони. В статье была подпись — Анна Политковская.

Я пошла в областную библиотеку и попросила подшивку Новой газеты. Я искала ее статьи. Я читала их. Мне казалось, у меня поднимается температура, я трогала рукой лоб, но он был холодный, мокрый, мертвый. Я поняла, что ничего не знаю про свою страну. Что телевизор меня обманывал.

Я ходила с этим осознанием несколько недель. Читала, ходила по парку, шла читать опять. Хотела поговорить с кем-то взрослым, но взрослых не было — телевизору верили все.

Я злилась на Новую газету. Она отняла у меня общую правду, а своей у меня никогда не было. Мне 14 лет, думала я, и теперь я какой-то инвалид.

Потом я решила работать в Новой газете.

Через несколько лет у меня получилось.

Путин уже давно играет, а вот Медведева задолбались подбирать

8 мая 2008 года

Спецрежим в Кремле в связи с инаугурацией[5] был введен накануне, с 11 утра 6 мая. И Кремль стал сам на себя не похож. Вместо стаек туристов с фотоаппаратами по брусчатой мостовой бродят военные, странные люди в черных костюмах, музыканты в смокингах и девушки-хористки. В день перед инаугурацией последние прогоны проводятся и для парада, и для хора, и для оркестра. Но основная репетиция — для корреспондентов.

Вступление в должность нового президента будут снимать 69 камер. Некоторые стоят на земле, другие прикреплены к плечам и животам операторов, третьи охватывают площадь с вышек. Первый канал будет снимать с вертолетов. А бельгийское телевидение, после долгих согласований, подвесило камеры на протянутые над кремлевскими стенами тросы.

Репетиции идут в Кремле с конца апреля. А лагерь Первого канала у Соборной площади разбит уже неделю. Несколько машин, палатка-штаб. В штабе — интернет, горячая вода, колбаса и сухие бизнес-ланчи. На стенах развешаны служебные костюмы (все, кто даже случайно попадет в кадр, должны выглядеть соответственно моменту), объявления, расписание репетиций. Пятьдесят минут инаугурации снимают с разных ракурсов уже сотню часов. Проход Путина перед парадом, проход Медведева, церемония в Большом Кремлевском дворце, выход и речи обоих президентов — снова, снова и снова.

План движения камер вроде бы прост. Главных персонажей — два. Путин выйдет из одного здания Кремля и дойдет до другого. Поднимется по правой лестнице Большого Кремлевского дворца. Медведев с небольшой задержкой двинется на кортеже от Белого дома и зайдет через другой вход. Встретятся они уже внутри. После церемонии вместе спустятся к строю солдат.

На Соборной площади мечутся полсотни человек — режиссеры, корреспонденты, операторы, монтеры, охрана, военные. Бейджиков ни у кого нет, за неделю тренировок все уже знают друг друга. Телевизионщики беспрекословно слушаются молодых людей с прозрачной трубкой за ухом. Все — и операторы, и охрана, и военные — переговариваются по рациям. Кто-то кричит: «Автоматчиков — за камеры!» — но ничего не происходит.

В параде перед Большим Кремлевским дворцом будут участвовать девять взводов. Сейчас на площадь балетным шагом выходят тридцать солдат, обозначающие собой первую и последнюю линию, и генерал-майор. На солдатах — тяжелые шинели, на генерал-майоре нет лица. «Это очень хорошо, что холодно, — говорит оператор рядом со мной. — А то позавчера один солдатик на репетиции от жары в обморок упал».

Между солдатами бродит десяток кремлевских дворников — нетипично славянской внешности и в красивой зеленой униформе. На площади — ни мусоринки, и даже камни кажутся вымытыми, но дворники упорно вычищают щетками что-то из зазоров между камнями. Среди солдат и дворников ходит тетка в костюме и кричит: «Площадь в кадре должна блистать!» «А почему не принесли пылесос?» — ругаются дворники. «Не разрешают», — кивает тетка головой в сторону охраны.

«Дворники ушли быстро! Где президенты?» — это Наташа, худенькая женщина в джинсах, режиссирует движение камер.

«Президенты» — статисты из охраны президента — болтаются тут же. Путина играет смуглый мужчина в плаще, похожий на оригинал только неприметностью. «Медведев» — кудрявый, совсем молодой парень с прозрачным проводом из уха и ужасно хитрым лицом. «Не похожи же!» — возмущаюсь. «Главное, рост — до сантиметра. Чтоб камеры сориентировать, — объясняет технический работник Леша, собирающий рядом навес от дождя для операторов. — „Путин“ уже давно играет, а вот „Медведева“ задолбались подбирать».

«Путин пошел!» — объявляет Наташа. Охранник неспешным президентским шагом двинулся вдоль вытянувшегося строя. За спиной первого ряда солдат параллельно «Путину» движется камера, боком закрепленная на специальный пластиковый жилет оператора. Сзади оператора за талию обхватил помощник (для устойчивости), и оба аккуратно и быстро пятятся задом, шаг в шаг. Путин доходит до ступеней, покрытых красной дорожкой, начинает подниматься. Оператор медленно выгибается назад, чтобы Путин оставался в центре кадра. «Камера дернулась! Еще прогон!»

Затем отрабатывают «выход с церемонии». «Президенты» стараются двигаться шаг в шаг, но снова вызывают общее неудовольствие. «Двадцать! Двадцать шагов! Еще раз!» «Уверена, что Медведев должен идти слева от Путина? — спрашивает Наташу другой режиссер. — Может, переставим?» «Уверена. Снова!» Затем режиссеры долго спорят, куда именно ставить роскошный позолоченный пюпитр, на котором завтра будет лежать президентская речь. Спор идет о 50 сантиметрах, которые, оказывается, существенно скажутся на картинке.

Наконец, чеканя шаг, к статистам подходит генерал-майор. Оттарабанивает: «Товарищ президент, парад по случаю вступления в должность президента Российской Федерации построен». Отдает честь. «Путин» переводит взгляд на ближайшую камеру и несколько минут беззвучно шевелит губами. Это прощальная речь уходящего президента. Операторы сосредоточенно снимают.

Пока меняют освещение, «президенты» стоят на лестнице и смотрят на солдат с очень важным видом. «Хорошо, что солнца не будет, — говорит „Путин“. — А то щуришься, лицо недоброе. А так смотришь и смотришь себе спокойно». «Ага», — говорит «Медведев».

К «президентам» подлетает режиссер и начинает в десятый раз растолковывать, кто и куда идет и с какой камеры пойдет картинка. Охранники слушают очень внимательно. Именно им предстоит объяснять все подробности настоящим Путину и Медведеву.

— Хоть бы они им нормально втолковали, — бурчит Леша. — А то вот на Экономическом форуме в Питере тоже репетировали-репетировали. Сделали декорации, залили каток, расставили охрану, камеры. Путин вышел из машины, ему объясняют — идти перед камерами так-то и так. А он: «Чего я круги делать буду?» И пошел, никого не слушая, — прямо по льду, через каток. Охрана в стороне фигеет, мы тоже…

— Ну а если Путин чихнет?

Леша непонимающе смотрит на меня.

— Или Медведев запнется. А тут прямой эфир…

— Вот как раз на эти случаи, — гордо говорит Леша, — прямой эфир с подобных мероприятий идет с небольшой задержкой.

Что же это получается? Будем волноваться, не подвернется ли коварная ковровая дорожка, не выскочат ли из кустов экстремисты, не запнется ли президент в момент присяги… А у этого кино, оказывается, в любом случае благополучный финал. И чего мы переживаем?

Детство кончилось

Я сидела в гостях, когда позвонила мама и сказала, что не может дозвониться до Вани. Ваня — мой приемный младший брат.

Мне не хотелось ехать — была летняя ночь, меня слушали и любили, я уже выпила полбутылки вина. Я не помню, что отвечала, но помню, что тон был вальяжный.

Я все-таки поехала.

На улицах светало. Я ехала в такси и звонила в полицию. Мы летели через Москву — из исторического, ухоженного центра в заросли окраинных многоэтажек. Я поразилась, какие там деревья — огромные, до самых верхних этажей.

Ваня жил то в Ярославле, то в Костроме. Работал хуй знает кем. Сестра говорила, какое-то время он спал с мужиками за деньги. На майские праздники он поменялся с сестрой — она поехала в Ярославль, а он поехал в ее московскую съемную квартиру и позвал друзей.

Я поднялась на лестничную клетку. Полицейские толпились у дверей. Ждали МЧС, чтобы вскрыть квартиру.

Приехали эмчеэсовцы и сказали, что вскрывать не будут — нужно присутствие собственника. Собственник — дедушка, жил на даче. У нас не было его номера.

Я сказала — у меня там брат, если вы не откроете, а с ним что-то случится, я вас всех посажу за бездействие.

Я, конечно, не верила, что что-то может случиться. Но мне было хорошо чувствовать себя сильной, взрослой, умеющей испугать ментов и МЧС.

Мужчины молчали.

Рядом толкались два пьяных Ваниных друга, несли хуйню. Они оба были гораздо старше Вани. Они вышли в магазин за алкашкой, а зайти не смогли. У одного в квартире осталась сумка, и он все время нудел про сумку.

Один из эмчеэсовцев спустился вниз, осмотрел дом снаружи и сказал, что может попробовать зайти через балкон.

Соседи открыли ему.

Прошло несколько минут.

Заскрипел замок. Эмчеэсовец вышел, посмотрел мимо меня в лестничный пролет, сказал: родственники.

Я зашла в квартиру.

Ваня лежал на диване и был очень твердый. Его лицо было сине-зеленым. Рядом лежал пакет, нож, емкость с газом для заправки зажигалок.

Его родная бабушка отказалась приезжать. Но она требовала, чтобы Ваню везли хоронить к ней в деревню.

Мы решили похоронить его в Москве.

Я думала: вот и у меня появляется своя могила.

В гробу его сильно накрасили, он был совсем не похож на себя. Кости выступали из лица буграми, волосы зачесали наверх. «Как оперный артист», — сказала мама.

Приехала его двоюродная сестра — с таким же лицом, как у Вани, с теми же глазами. Она тоже выросла в детдоме. Я не знала, что у него есть сестра.

Он не понимал дроби. Не умел определять время по часам со стрелками. Легко пародировал голоса: в школе за английский у него стояла четверка, хотя он не знал ни одного слова — просто дословно повторял за учителем. Еще он умел петь иностранные песни. Любил танцевать.

Мама говорила: первого внука я дождусь от сына, а не от вас, девочки.

Гроб был весь белый изнутри.

На его лоб приклеили листок с молитвой.

Ко мне подошли его друзья и сказали, что Ваня всерьез занимался колдовством. Передали рукописную книгу заклинаний. Заклинаний было немного. Я впервые увидела его почерк — он напоминал почерк пэтэушника. Буквы разного размера налезали друг на друга.

Я подошла к гробу и положила книгу ему в ноги. Где-то там же должен был быть мешочек с освященной землей.

Я думала и думала: «Вот я и взрослая. Вот я и взрослая».

Потом еще были всякие справки, которые надо было оформлять.

Потом справки закончились.

И я осталась без брата.

Я больше никогда не пришла на его могилу. Просто не смогла.

Где-то на старом компьютере лежит его фотография. Он выглядит совсем маленьким, сидит рядом с пивом, улыбается спокойно и смотрит прямо. Моя сестра сделала клип. Фотографии меняются, играет песня, «и ты меня предашь».

Моя сестра Света тоже приемная. К тому моменту мы почти не общались — она много пила, воровала, врала, убегала из дома, отталкивала всех, кто пытался быть рядом. Я не верила, что она собирается выжить. На похоронах Вани она стояла с опухшим от слез лицом, с гигантской круглой головой. Шея не держала эту голову, и Света все время кивала. Она бросила землю на гроб и засунула земляные пальцы в рот, как маленькая. Она перестала пить и бродяжничать. Поступила на юридический, стала фотографом. Сейчас она взрослая умная женщина, в которой слишком много спокойствия и тоски. Получается, Ваня ей спас жизнь.

ХЗБ

25 мая 2011 года

Тринадцатилетняя Катя[6] беременна от своего бывшего парня Глеба.

Срок у Кати приближается к полутора месяцам.

— Делай аборт, — говорит Мага. — Не ломай себе жизнь, она у тебя одна.

— Мне мама сказала, что, если я сделаю аборт, она меня сдаст в детдом. Ну или приведет сюда и сбросит в шахту. Типа, сама упала. А бабушка сказала, что, если я принесу в подоле, выставит на улицу с вещами.

Катя живет у бабушки, потому что мама пьет. Катю она родила в пятнадцать, и первые три года жизни Катя провела в детдоме. Любимая семейная история — бабушка заставила Катину маму подписать отказ на ребенка, а мама в день своего совершеннолетия, угрожая бабушке ножом, заставила подписать необходимые бумаги на возврат Кати.

— Бабушка до сих пор жалеет, что они меня обратно забрали, — говорит Катя, отхлебывая ВД[7].

— Ты не пила бы, — говорит Мага. — Первый триместр.

— Урод там какой. Даже лучше — тогда, наверное, разрешат сдать. Но еще лучше, чтобы выкидыш.

— Чтобы выкидыш, надо водку пить, — встревает крохотная Аня, — а не ВД.

— А я тебе хорошую клинику скажу. Нормально сделать стоит 15 штук. Че дорого, я вообще за 25 делала! Зато с реабилитацией.

Маге семнадцать, она делала аборт год назад. Ее молодой человек уходил в армию, когда обнаружилось, что Мага беременна. «Он мне денег вот так положил и говорит: решишься — иди. Я подумала. Кто бы меня забирал из роддома? Мама у меня очень хорошая, но она тоже сказала — сидеть с мелким не буду».

* * *

Разговор происходит на балконе третьего этажа ХЗБ — ховринской заброшенной больницы. Три бетонных корпуса, медленно уходящих под землю. За нашими спинами гогочет разношерстная компания — полтора десятка человек от десяти до тридцати лет. Резиденты ХЗБ, «сталкеры», «диггеры», «смертники», «охранники», «призраки»…

Гигантский больничный комплекс на 1300 мест (для сравнения — в НИИ Склифосовского 922 стационарных койки) был начат в 80-м году, но уже в 85-м строительство остановили. По одной из версий — кончилось финансирование, по другой — выступили грунтовые воды, разлилась речка Лихоборка, забранная в трубу под зданием. На момент прекращения строительства три десятиэтажных корпуса, расходящиеся звездой, уже были отстроены, окна застеклены, палаты отделаны и даже завезены койки. Оставалось поставить лифты и перила. Недострой охранялся до начала 90-х. Потом охрану сняли — и в следующие годы ХЗБ стал строительным ларьком для местных жителей. Вынесли действительно все.

В 2004 году вышло распоряжение правительства Москвы — о возобновлении работ. Тендер выиграл «Медстройинвест», но «реконструкция» так и не началась. После двадцати лет реконструировать было нечего.

Сейчас ХЗБ уходит под землю. Нижние этажи затоплены водой, у дна никогда не тает лед. Лестницы без перил, неогороженные лифтовые шахты, дыры в полу. На полу — вековая пыль, битая щебенка и пеноблоки — куски цемента. Сквозь перекрытия капает вода. На стенах — бесконечные граффити, настоящее коллективное бессознательное: «Патриоты уроды», Ave Satan, «Строгино рулит», признания в любви, стихи, мат, имена. Пока государство перекладывало недострой из кармана в карман, он оказался заселен теми, кому не было места снаружи.

* * *

На третьем этаже набилась плотная компания. Человек пятнадцать стоят на балкончике, сидят на перилах, свесив ноги вниз. В центре балкона — «стол», сооруженный из кирпичей и досок, завален сумками. Еще один стол, настоящий, стоит у стены. На нем уселись парочки.

По рукам ходят две полторашки ВД. Большинству собравшихся нет и пятнадцати. Знают здание как свои пять пальцев, умеют уходить по темным коридорам от ментов и разводить на деньги туристов. Собственно, балкон третьего этажа для посиделок выбран не случайно — отсюда прекрасно просматривается «вход» — дыра в заборе с колючей проволокой, окружающей здание.

В дыру тянет готов, школьников, сталкеров, студенток с камерами, пейнтболистов. Проход в здание стоит 150 рублей с носа. В стоимость входит «экскурсия» — дети проводят группы по зданию, втирая местные легенды. Представляются «замохраны». Сейчас за «охрану» — Мага, но она не спешит ловить туристов: «Раньше было прикольно бегать, здание слушать, людей выслушивать. А теперь мне самой деньги приносят». Деньги за экскурсии «охране» отдавать обязательно: «Все равно бухло общее покупаем». Чуть позже должны подойти другие «охранники» — Крысолов, Алекс Уголовный Розыск, бугай Жека.

Чтобы не было претензий, «охрана» делится денежкой с оперативниками ОВД «Ховрино». Оперативники периодически забирают детей, которые тусят тут же. «Охранники» их не гонят, с неохотой, но делятся выпивкой и сигаретами, разрешают проводить экскурсии. Но в случае набега ментов каждый сам за себя. Здесь вообще каждый сам за себя.

* * *

— 1,26 промилле нашли у Джампера, 0,9 — у Психа, — рассказывает Катя.

Джампер — девочка с ярко-красными волосами — морщится. Ей четырнадцать, но она все еще в седьмом классе — после того как ее выловили в ХЗБ и поставили на учет в детской комнате милиции, школа оставила ее на второй год.

— Вообще, когда видишь мента, нужно орать: «Дракон!» — говорит Псих. — Он обернется, а ты убежишь.

— Ну забрали нас с Катькой, положили в больницу, — продолжает Джампер. — Катьку на четвертые сутки родаки забрали, меня на пятые. Но до этого я им расхерачила все отделение!

— Когда это было-то?

— Ну, когда Женьке насяку сделали.

Насякой ребята называют изнасилование.

Мальчишки метают ножи. Ножи здесь есть у каждого. Чаще всего это трофеи — отобранные у незадачливых экскурсантов.

Катя и Псих месят друг друга кулаками, не прекращая обниматься. Наконец уходят «на четвертый этаж».

Продолжается обсуждение Катиного положения.

— Бухает же она на что-то, сигареты, — говорит Мага. — Пусть 100, пусть 150 рублей, но все-таки. Да я бы ей одолжила денег, если бы она попросила. Пусть прибыль от экскурсий идет ей.

— Листовки бы расклеивала, — вторит Джампер.

— Я в «Ростиксе» с двенадцати лет работал, — встревает Слэм.

— Ну ты вообще у нас звезда, Шахтер.

«Шахтером» Слэма прозвали за огромные тоннели в ушах — 2,5 и 3 сантиметра. Но боевое прозвище Слэм ему нравится куда больше.

Брат Слэма — мастер спорта по боксу, воевал в Чечне. Старшего брата Слэм очень уважает.

— Вот в первом классе я принес двойку, он мне — отжимайся. Сначала по десять раз, потом — по сто раз. Устал отжиматься — приседай. Устал приседать — отжимайся. Сгущенкой кормил, чтобы мышцы росли. До пятого класса меня все пиздили, потом я всех стал.

* * *

Учиться Слэм так и не начал. Зато КМС по кикбоксингу. Но травма плеча, два года без занятий — и Слэм попал в ХЗБ.

Его история похожа на многие. Неискалеченных тут нет.

С братом Слэм общается до сих пор. С мамой — нет, «она на меня орет, а я этого не люблю».

— Я тут легенда! — орет Слэм. — Скажи, Джампер?

— Он тут легенда, — говорит Джампер очень серьезно.

— Кто за Слэма встанет? Джампер?

— Весь ХЗБ.

— Во-о-от. Ты слышала? Слышала? Потому что я легенда! Легенда! Любого!

В качестве примера «отличного удара» Слэм рассказывает, как ударил свою девушку из Твери.

— Полхлебала опухло, капилляры полопались… И с одного удара! Кстати, давно к ней не ездил, обижается, наверное.

— Патологоанатом — единственный врач, который не убивает, — говорит Шаман внимающим детям.

Шаману за тридцать. Опухшее красное лицо, жирные волосы, черная кожаная куртка. У него трое маленьких детей, и четвертый — «в животе». Много пьет. Служил в Чечне и теперь в белой горячке носится по зданию, размахивая невидимым прикладом. Еще он «выправляет энергетическое» поле, водя руками перед лицом. За это и прозвище.

«Охранники» его не любят — Шаман то и дело зажимает заработок. Но зато вокруг Шамана постоянно крутятся мальчишки — учатся быть экскурсоводами. Право на экскурсию тоже надо заработать.

Внизу тем временем появляется деловитая сталкерская компания — четверо парней в камуфляже, у одного под мышкой противогаз. Спускается Шаман, его свита из двенадцатилетних пацанов, Мага. Разговор строится стандартно: «Кто такие?», «Территория закрыта и охраняется», «Нужно ли звать охрану?», «Готовы ехать в отделение?». Заявление о том, что прямо сейчас нужно заплатить 150 рублей, парни воспринимают спокойно. Расплачиваются и просят показать Немостор.

Немостор — комната на цокольном этаже, одна из легенд ХЗБ. Якобы одноименная сатанинская группировка тусила в здании и совершала человеческие жертвоприношения. Потом ОМОН, устав от убийств, оцепил здание, загнал сатанистов в затопленный водой подвал и взорвал перекрытия…

— А правда, что их гранатами взорвали? — спрашивают туристы.

— Я когда в 81-й больнице в анатомичке работал… — начинает Шаман, помолчав. — У меня завотделением был на месте в ту смену. Говорит: привезли уже мертвых ребят — и оборудование для пересадки органов. А организовывала операцию ФСБ…

Сам Немостор от других комнат отличается не очень — пыль, щебенка, солнечный свет через провалы окон. На стенах — пентаграммы и восхваления Сатаны на древнеславянском и английском, с жуткими грамматическими ошибками. Здесь обычно обитатели ХЗБ празднуют Новый год.

«Да последний сатанист сюда в 2007-м заходил, — тихо рассказывает мне Мага. — Поймали его наши в подвале с ножом. Мама родная! На морде — мука белая какая-то, черные подглазья. Ребята ржут, фоткаются. Говорим — как тебя зовут-то, чудик? Он — Зинзан. Ну, Жека дал ему пару раз. Он сразу: Сергей я, Сережа! Пол-отделения потом угорало с него».

Сатанисты коварны. Иногда они пробираются в здание и раскрашиваются уже внутри. «И бегают потом с ножами по зданию, одного даже с мачете выловили».

В стандартную экскурсию кроме Немостора входят — Мемориал Края (памятник провалившемуся в шахту школьнику), «коридор киношников», заляпанный строительной пенкой («Это ваши мозги, это ваши кишки, это ваши головы»), крыша, залитый водой подвал, где до сих пор «плавают трупы сатанистов».

Спускаемся «на минуса» — на минусовые этажи — смотреть собачку. Собачка умерла давно. Шкура, кости. Шаман ковыряется в костях палкой, читает лекцию по собачьей анатомии. Мальчишки снимают собаку на мобильный: «А лапы-то связаны!»

— Я даже знаю, кто связал, — вполголоса хмыкает Мага.

* * *

В ХЗБ Мага попала в пятнадцать. Тогда у нее погиб парень, и она месяц провела в психушке. «Как — погиб? Убили его. Слили тормозную жидкость у машины. Он с другом ехал. Когда понял, что не затормозить, вывернул своей стороной на столб. Друг остался жив. А мой тоже не сразу умер — в больнице, там медсестра пошла покурить, мутная история. Он вообще-то ко мне на дачу ехал».

Сейчас ей семнадцать, но большинство обитателей ХЗБ уверены, что она гораздо старше. Рация на поясе, камуфляж, длинные волосы, цепкий взгляд, спокойная улыбка. Абсолютная безбашенность. Год назад, когда в здание на разборку явились «40 дагестанцев с ножами», Мага, пока не подошло «подкрепление», убалтывала их одна.

Мага успела отучиться курс в медучилище. Потом забрала документы.

— Я поняла, что мне в принципе наплевать… наплевать на чужих людей. Спасать их… А врачу нужно клятву давать. Клятвы вообще не моя тема. Иначе я буду такой же, как эти равнодушные суки в поликлиниках, — говорит Мага.

Летом Мага будет подавать документы на госуправление. Только дождется августа, когда исполнится восемнадцать, — «не хочу маму вмешивать в этот процесс».

Ребята понимающе молчат. Родителей в свою профориентацию вмешивать не хочет никто. Более того — в свою жизнь родителей не хочет вмешивать никто. Как сказала одна девочка: «Мне вполне достаточно их присутствия в моем свидетельстве о рождении».

— За меня мать уже решила, что я буду ментом. Орет: «Даже не обсуждается», пьянь трахнутая. А я хочу быть археологом, — говорит Лиза. — Я летом в Воронинские пещеры поеду.

— Она же тебя уже не бьет полгода? Может, разрулится все, — говорит Аня. — А то в синяках в школу ходила, да?

— Я тут посчитала… — вдруг говорит Лиза. — Ну, со всеми ее выкидышами и абортами… У меня было бы девять братьев и сестер.

— И что?

— И ничего!

* * *

На балкон вваливается Димас. Семнадцатилетний увалень, младший брат Нычки. Вопит: «Где она?»

Где-то в здании прячется Симка — девушка Димаса. Они поссорились, и теперь Димас намерен ей «голову отвернуть». Он пьян и абсолютно невменяем.

Нычка и Слэм пытаются его удержать.

— Ты не Слэм, ты говно! — орет Димас.

Драка. Димас отпихивает Слэма, тот полосует руку об осколки под ногами. Димас хватает Нычку за горло.

— Ща я тебя сломаю.

— И что? — спокойно говорит Нычка. — И что дальше?

Димас отпускает ее, уходит. Через некоторое время появляется на крыше. Выходим на крыло четвертого этажа — так лучше видно. Димас ходит по самому краю, то и дело вытягивая одну ногу вперед, в пропасть.

— Он не сбросится, — говорит Нычка спокойно. — Ну то есть сбросится, но не сейчас и не из-за нее. Потому что он ее не любит.

— А вот у нас летала на днях!

Пьяная Тая извивается на руках своего парня Темы. Тема, серьезный кудрявый мальчик, пытается ее удержать. Они ровесники — им по пятнадцать.

— Тай, ты лежи. Глаза закрой и лежи.

— Отвали, пидор, я не бухая!

Тая, убегая от ментов, прыгнула с четвертого этажа.

— Как?!

— С разбега, — ухмыляется Тая и смотрит на меня в упор. Я вдруг понимаю, что она не так уж пьяна.

— Она еще в шоке пробежала метров двести, спряталась в кустах… повреждения позвоночника, повреждения внутренних органов… Тая, лежи! Вон туда упала…

Внизу — месиво из поваленных веток, арматуры и осколков кирпича, кое-как прикрытое травой.

— Просто ей лучше сдохнуть, чем к ментам попасть, — гордо говорит Тема. — Она такая.

— Я тоже с четвертого в шахту летала, — говорит Йена. — Но на спину, на рюкзак. А в рюкзаке была банка «Страйка». И она лопнула! Лучше бы я ногу сломала, чем банку «Страйка»!

Димас тем временем спускается «прощаться». Окидывает всех взглядом, замирает в бетонном проеме, потом идет обнимать ребят, расцеловывать девчонок. Возвращается на лестницу. Остановить его никто не пытается.

Снова ходит по краю крыши, иногда замирая. Меня начинает подташнивать.

На крыло выходит Симка — низенькая миловидная шестнадцатилетняя барышня. Нычка не спеша перекидывается с ней парой слов, затем кричит: «Димас! Тут с тобой поговорить хотят!»

Димас спускается:

— Кто хочет поговорить?

— Она.

— Я никого не вижу. — Димас упорно смотрит мимо. — Я, знаешь, стоял на краю, уже ногу занес. А потом думаю: чтоб я из-за этой шлюхи…

Симка разворачивается, быстро идет в здание. «Ну молодец!» — орет Нычка брату. Димас бежит за ней.

Появляются минут через двадцать.

— Ты должна передо мной извиниться, — говорит Димас Нычке.

— Я?!

— А кто кричал: прыгай, брат, давай, ждем тебя внизу?

— Я не кричала!

— Говорила, что я ее не люблю… А я люблю. Извиняйся.

— Ну извини, — бурчит Нычка.

— Я уже на самом краю стоял. Хотел шагнуть. Но ради этой девушки…

Симка прижимается к нему. В ее глазах удивительная, лучащаяся пустота.

* * *

Здание всегда оставляет возможность умереть. По сторонам коридора то и дело открываются полуметровые провалы, неогороженные лестницы с крошащимися ступеньками, заостренная арматура, качающаяся на потолке, проломы в стенах. Под ногами — обломки кирпичей и согнутые железные штыри, помогающие запнуться. Но главное — «сквозные» шахты лифтов. У таких шахт нет стен — просто дыра посреди темного коридора. Коридор освещается окнами и выглядит вполне безобидным.

Обитатели ХЗБ с удовольствием перечисляют имена всех разбившихся, поломавшихся, пропавших. Кажется, что близость смерти, возможность ухода, выхода, который может открыться прямо под ногами, резидентам по вкусу.

Вены резали все, минимум по разу. Шрамы показывать не любят. Шрамы — это неудача.

— Берешь банку, камнем фигачишь, получаются металлические полоски, острые…

— Вены резать бессмысленно. Никого не украшают шрамы. Человеку не хватает внимания, вот он и начинает фигню творить.

— О, а у нас пацан, Федя. «Я убью себя! Убью себя!» Мы ему, типа: давай! Он нож к руке подносит, и так… ну то есть не хватает у него силы воли себя убить.

— Это все погода…

— Когда у человека все хорошо, никто не интересуется, как он.

— Есть друзья, при которых плакать опасно.

— Мне восемь было, отец умер. Сердечный приступ, да. Мама такая: иди сюда. А я убежал в свою комнату от нее. Я кровать подвинул к двери и месяц спал у двери.

— Я боюсь заплакать, — вдруг говорит Аня. — Больше всего я боюсь заплакать. Не знаю почему.

* * *

— Идите сюда, мирить вас буду, — Мага отводит в сторону Димаса и Симку.

— Фен[8] час ебашит. Для дискачей классно. Радостно так. Потом уже начинает штырить, но не жестко…

Шушукаются, потом уходят. Возвращаются минут через десять.

— Сим, под носом, — бросает Джампер.

Симка резко вдыхает воздух носом, трет перегородку пальцами, отворачивается.

— Снюхала вещдок! — веселится Димас.

— Короче, смотрите, — Мага серьезна. — Даю вам десять мешочков, вы мне приносите десять штук. В мешочке по грамму. Грамм — косарь, понятно? Можете бодяжить. Вообще смотрите на клиента. Если лох, бодяжьте смело. Главное, чтобы претензий по качеству не было.

Мешочки — крохотные пузырьки из полиэтилена — убирают в рюкзаки.

— Самим понюхать вам всегда будет, — говорит Мага. — Даже не нервничайте.

— А я вот чистый, — говорит Слэм. — Некоторые люди прямо удивляются. Говорят: рекордсмен, ты четыре дня чистый. Не курю, не… Мага, погладь Слэма, Слэму плохо. Я с тобой тут постою, можно?

— 88[9] — наш пароль! Победим или умрем! — орет Димас.

* * *

Антон, 22-летний, высокий, обрюзгший парень, докапывается до девчонок. «Системный инженер, — представляется он. — С пяти лет за компьютером, зрение минус пять».

— Когда началась Вторая мировая? Я это в пять лет знал!

— Ну, в 41-м…

— Что ты мне рассказываешь? Я Фрейда, Юнга читаю… С Японией еще воевали. На Хиросиму и Нагасаки бомбу сбросили! Как вас заставить учиться-то?

— Никак. Школа — это ад, — говорит Катя.

— Надо вам школу по типу концлагеря сделать, — продолжает Антон. — В концлагерь вас засадят. И спать там будете. И есть там будете. Только конституции российской это противоречит.

Девчонки молча пьют ВД.

— Боюсь, когда вы вырастете. Свалить в Европу, в Африку — подальше от вас.

Живет Антон совсем рядом с ХЗБ, один, так что вписка постоянно открыта. «Ты к нему ночевать не ходи, — предупреждает Катя. — Он меня всю ночь лапал. Не выспалась ваще».

* * *

— Я люблю ее. Мы с ней встречались полгода. У меня был стиль такой — эмо-хардкор, косая челка до подбородка. А в марте челку сбрил. Четыре дня меня не было в здании, с моими лучшими друзьями. А она в это время на три стороны мутила. Я ее на этаж отзываю, говорю — ты хочешь быть со мной? Она такая: да. Потом вижу — она с инвалидом в обнимку стоит! С инвалидом!

Инвалид — Гоша — и сейчас стоит с Йеной в обнимку, прихлебывая «Ягу». У него легкий ДЦП, ходит, как бы пританцовывая. Гоша только что сбежал из интерната-пятидневки, куда его сдали родители. Хвастается: «У нас там колючая проволока ваще». Родители Гоши пьют, но «нормальные» — с пенсии по инвалидности выдают Гоше аж по пятьсот рублей в неделю.

Йена презрительно щурится в сторону Слэма и молчит. Ей пятнадцать, очень красивая девочка, холодный взгляд. Надпись «Диггер Йена» на рюкзаке.

Из глубин здания выходит Самурай — мужик лет сорока в халате, еще одна легенда ХЗБ. На плече — катана.

«Я рад вас приветствовать в месте страшном и непонятном», — говорит Самурай и повторяет то же самое на кантонском диалекте китайского.

В здании он медитирует и пьет. «Это такое очень толерантное место, принимает всех, кому плохо снаружи, — говорит Самурай серьезно. — Это идеальный мир, мир после апокалипсиса». Начинает упражняться с катаной. Лезвие рассекает воздух.

Слэм, покрутившись вокруг, просит катану — самурай передает с поклоном. Подходит к Йене, замахивается.

— Ну, давай, — Йена смотрит ему прямо в глаза. — Давай же.

Замешкавшегося Слэма оттаскивают, отбирают катану.

— Ты даже на убийство не способен, — презрительно говорит Йена.

* * *

Алекс Уголовный Розыск входит с трубкой в руке: «Человека дай сюда, груз забрать. У меня камней на пол-ляма, если по доллару толкать». Алекс — «ювелир». Под общий ржач рассказывает: «Влезаю как-то в дом к бабке. Там монеты 1913 года. И тут этот шкаф дубовый, сто килограмм сверху падает. Пол подо мной проваливается, и шкаф сверху. Я звонить друзьям, а полчетвертого ночи, а они все спят».

Лиза плачется Алексу, что «не получается отжимать» — сегодня она не смогла развести на деньги группу из восьми туристов: «Наглые такие вообще. Я им говорю — платите, а они: почему мы должны платить?»

«Ну, правильные ребята, че, — ухмыляется Алекс. — Надо давать людям выбор, а иначе вы как гопота. Говорите им: если попадетесь ментам, заплатите в десять раз больше».

Случай для практики представляется довольно скоро — через дырку в заборе пролезают трое. Парень, две девчонки.

Переговоры о деньгах никогда не ведутся снаружи — случайные прохожие, гуляющие по парку, могут вызвать милицию. С балкона ребят вежливо просят зайти в здание, показывают вход.

Когда они заходят в прихожую, путь к отступлению уже отрезан — за их спиной встает Антон, перед ними скучают Алекс, Слэм и Лиза.

— Откуда? — бросает Алекс.

— Мы с Алтуфьева, — начинает объяснять девочка.

— Совершеннолетние есть? Нет? 58-я статья УК. Десять минимальных окладов, и забирать вас будут родители. Вызываем наряд.

— Алекс, может, договоримся, — говорит Антон. — Пускай заплатят и гуляют себе.

Алекс непреклонен: «Мне дети на объекте не нужны!» — но через некоторое время Антон убеждает его на «по 150 с носа — и пускай».

— У нас нет таких денег, — тянет девочка. Ее подруга, нервничая, пытается прикурить — и кладет зажигалку в рот. «Охранники» смеются:

— Антон, звони уже в дежурку.

— А почему мы вам должны платить деньги? — встревает мальчик.

— Тебе объяснить? — орет Слэм, подлетая. — Нет, тебе объяснить?

— Слэм, только не надо объяснять как вчера, — пугается Лиза. — А то ушел с двумя девчонками, вернулся один.

— У нас нет 450 рублей. Но мы готовы заплатить сколько есть, — встревает девочка.

Денег у детей хватает на две ВД и сигареты — «купите и принесете». За покупками дети уходят к станции. «С паршивой овцы», — вздыхает Алекс.

* * *

С балкона замечают двух мужиков. После дырки в заборе они идут не в здание, а начинают обходить его: «Оперативники?»

Мага и Димас идут проверять. Спускаемся вниз по переходам. Периодически останавливаемся, прислушиваясь. Когда до земли остается полтора метра, Мага прыгает — и падает на землю, кусая губы, давя вой. «Коленная чашечка вышла, — шипит. — У меня там были связки порваны».

В травмпункт Мага не хочет: «Дождемся Крысолова, он уже вправлял». Звонит, плачется в трубку.

Приходит Крысолов, рыжий крепкий бородатый парень в байкерской кожанке. В здании главный он, и все по очереди подходят к нему поздороваться. Про Крысолова знают мало — рубился на ролевых играх, очень умный, именно он ведет переговоры с ментами. В свободное время от «работы в здании» сидит охранником в цветочном магазине на станции. Осматривает ногу: тебе в травмпункт надо.

— Ща, допью и поеду, — Мага открывает банку «Страйка».

— О, дай сюда, я «ключики» собираю! — орет Лиза.

«Ключики» — колечки от жестяных банок — Лиза нанизывает на веревку. Ключиков за сотню, ожерелье почти готово. «Тут только шесть не мои, остальные сама выпила», — хвастается.

Крысолов уходит на переговоры с Алексом. Алекс, похоже, отдал не все туристические деньги. Алекс кивает на Шамана, и «охранники» тихо договариваются устроить Шаману завтра «утро длинных ножей». Затем они спускаются вниз и довольно быстро находят тех самых мужиков, которых Мага приняла за оперов. Снизу несется: «Цель проникновения на объект! Цель проникновения! Самурай, фас!»

* * *

Под балконом — крик. На территорию явились мамы — две блондинки в высоких сапогах и ярких пальто. Одна из мам ловит Психа за капюшон: «Миша, быстро, блядь, сюда». Псих вырывается, прячется за спину Антона, вышедшего с Лизой из здания.

Снизу несется: «Ты сука!»

Наконец одна блондинка хватает другую: «Ира, пошли».

— А мы с мамой ходили в аквапарк, — хвастается Аня. — Там есть такая горка, «унитаз», так она прямо протрезвела. И вообще я сегодня домой. Мне отец обещал три тысячи дать. Если не даст, я его убью.

Лезем на крышу. Семь этажей по лестнице без перил, ноги гудят. На крыше совсем тепло, только сейчас понимаем, как холодно в здании. Ложимся на нагретый мох. Саша с пластырем на щеке, девушка Крысолова, рассказывает, что первый раз пришла в ХЗБ в семь лет: «Тогда все было по-другому. Вон там — пруд, деревянные домики. Закаты тут было классно встречать. Сейчас — везде высотки, ХЗБ чуть ли не самое низкое здание в районе».

Со станции доносятся объявления о прибывающих электричках. Над вертолетной площадкой кружит белый голубь. За вертолетной площадкой рвет Веру.

— А знаете, есть такая примета, если голубь вокруг вас облетит, можно загадать желание? — говорит Лиза. — Только не сбывается ни хера. Я пробовала.

— А что загадывала-то?

— Да пять тыщ на день рождения.

Вера выходит из-за площадки, достает телефон, долго набирает номер. Кричит в трубку: «Че ты мне тут устраиваешь! Сама, что ли, не нажиралась?»

— А я хотела открыть лекарство от рака. С двенадцати лет мечта у меня такая была, — вдруг говорит Саша.

* * *

Спускаемся на четвертый. Навстречу нам несется Йена и ребята: «Менты, менты».

Бежим по коридорам. Йена прячется в пролом в стене, поворот, дети разбегаются по коридорам.

Перед нами остается только Гоша. Он бежит широко, нейлоновая куртка раздувается, руки хватаются за воздух.

Поворот, вбегаем в абсолютную темноту. Притормаживаем, идем медленно. Слышно, как Гоша бежит впереди. Вдруг шаги прерываются. Шорох нейлона.

Зажигаем мобильники. В шаге чернеет квадратный провал, огороженный десятисантиметровым бортиком. Сквозная шахта лифта.

Гоша лежит на четыре этажа ниже, зарывшись лицом в кирпичи. Длинные волосы полностью закрывают голову. Он не двигается.

По этажам несется:

— ОВД «Ховрино». Стоять, блядь!

Наклоняются, переворачивают. Просят нас вызвать скорую с мобильного — «с рации будет ехать дольше». Двое сотрудников конвоируют нас на лестницу. Там уже бьется в истерике пьяный Антон.

— Пустите меня! Это мой друг! Мой друг, вы не понимаете! — его удерживают.

— Я тоже много чего видел, — говорит опер. — Им занимаются уже. Не мешайся.

— Мать на него наплевала! — продолжает орать Антон. — Я его к себе в дом взял, чтоб он хоть чему-то там набрался!

— Че, блядь, лезут? Вот че, блядь, лезут? — говорит другой. — Одиннадцатилетние, блядь. Расстрелял бы всех на хуй.

Сверху спускается очень спокойный Крысолов. Бросает Антону: «Не кипеши», — тот тут же затыкается. Предлагает помощь — медицинское образование, «интенсивная терапия». Менты отказываются.

— Кто из оперов приедет? — уточняет Крысолов.

Выясняется, что приедет Толя и «с ним поговорите».

Крысолов отводит в сторону одного из оперативников. Разговаривают вполголоса, смеются.

Подъезжают скорая и МЧС. Идут к шахтам, рассматривают. Женщина-врач выходит покурить с операми: «Дыхание есть, сейчас поднимать будут».

Гоша скоро приходит в сознание. Называет имя, дату рождения. На вопросе «что болит» начинает плакать.

Гошу грузят на тканевые носилки. Из головы течет кровь, пачкает ткань. Несут в темноту коридоров к выходу. Обходят провалы по бокам коридора, спускают по переборкам.

«Как я упал? Как я упал? — начинает плакать Гоша. — Я здание знаю, я не мог, я здание знаю!»

Из темноты вылетает зареванный Тема: «Гоша, Гоша! Это мой друг! Уйдите, я сам понесу!» Один из оперов оттаскивает парня, бьет кулаком в скулу, и тот давится криком.

— Будешь еще мяукать?

— Нет.

— Все понял?

— Да.

У скорой обнаруживаются мамы. Бросаются на Антона: «Это он, он держал моего сына! Загородил: никуда он с вами не пойдет, он никуда не пойдет, он мой друг. Ты сволочь! Где мой сын?»

— Ты, сука католическая… — начинает Антон.

— Я православная!

— Да какая ты на хуй православная?

Антону заламывают руки, кладут на капот, надевают наручники.

Мама объясняет любопытным прохожим: «Я ему: Миша, быром сюда. А там еще мелкая такая говорит мне: ты шлюха. Шалава малолетняя, убивать их…»

— Заявление писать будете? — уточняет опер. — На этого?

— Буду писать, буду.

Нас сажают в машину с Темой. Пацан держится гордо, улыбается дерзко: «Я папе расскажу. Папа вам устроит». Прапорщик за рулем бесится.

Затормозив перед отделением, вытаскивает из машины Тему и бьет в грудь. У мальчика подкашиваются колени: «Я не могу дышать».

Тему втаскивают в отделение, бросают на лавку. Он пытается подняться, мамы, оказавшиеся рядом, хватают его за руки: «Успокойся, успокойся». Мальчик дышит ртом, слезы брызгают из глаз.

— Вы все будете извиняться!

Прапорщик наклоняется над ним, улыбается — и вдруг хватает за воротник, прижимается лбом к плачущей голове:

— Ты, когда пугаешь, в глаза гляди, ублюдок. Смотри мне в глаза.

— Мой отец приедет… — начинает парень, задыхаясь.

Женщины зажимают ему рот ладонями:

— Ты мужчина. Молчи, терпи…

Прапорщик замечает мой внимательный взгляд, вытаскивает покурить.

— Прапорщик милиции Ананьев Женя. Ну, пишите на меня жалобу, чего. У меня пиздюк такой же. На него повлиять не могу, к сожалению. Если ему хоть что-то сказать, если с ними ласково, он на тебя смотрит как на говно. А так у него в голове хоть что-то отложится.

— Да до ста в год, — лениво говорит следак. — Как лето, мы каждый день там. Падают…

— Когда у тебя будут свои дети, когда ты их будешь бить, ты поймешь, — говорит Женя. — Ну, будешь на меня жалобу писать? Я к гражданке готовиться буду, пятнадцать лет отслужил. Такого вот пиздюка вытаскиваешь, а он не дышит.

* * *

Компания тусит на остановке — Мага собирается ехать в травмпункт, провожают. Выпивка, смех — школьники радуются, что снова ушли от милиции.

— Жив? Ну слава яйцам! — вопит Катя. — Второй чел за неделю в шахты! Кто следующий?

Йена, девушка Гоши, спокойна:

— Я никого не люблю. Но лучше бы это был Слэм. Он мне такой говорит: не проводи экскурсии, одной пидовкой в здании будет меньше. Лучше бы он упал… С крыши — и прямо на голову.

— Или лучше бы его в ментовку забрали, — возражает Катя.

— Точно.

— И под ЧОПом, и под ментами, и под нами — всегда эти малолетки падали, — говорит Мага. — Тут ничего не сделаешь. — Она тоже абсолютно спокойна.

— Шаман, будь завтра в двенадцать, — говорит Крысолов. — Мы сами попозже подойдем, а ты деньги с туристов собери.

— Хорошо.

Слэм носится кругами, вопит:

— У меня травма сейчас. Год еще — и заживет. Год еще, девчонки, и все. Уйду отсюда. Сенсей снова меня будет по снегу босиком гонять.

Через девять дней Слэм умирает, упав в шахту лифта с девятого этажа.

Москва не Россия

В Москву я переехала в 15 лет, в общежитие на улице Шверника. В моей комнате жили еще две девочки. Комната была очень грязной, с ободранными обоями и надписью ИДИ НА ХУЙ на потолке.

Первое время меня удивляло, что в метро можно кататься по эскалаторам сколько хочешь, иди и катайся. И денежку дополнительную не нужно платить.

Зарабатывала я няней. В очень дорогой квартире на Маяковской, самый центр, лепные статуи смотрят пустыми глазами с фасадов домов, где-то Патриарший пруд и квартира великого писателя Булгакова. Я шла и думала — ни хуя себе я иду.

Я научилась ходить по-московски. Это значило — очень быстро, до головокружения, не встречаясь взглядом с людьми. Болели ноги, росли икры.

Очень долго Москва была для меня пятачками земли у метро. Навигаторов тогда не было, и я смотрела карты в интернете и перерисовывала их от руки на листочки бумаги.

Пятачки были разные — в центре все время казалось, что я иду по музею. Гранитная плитка вместо асфальта ассоциировалась у меня с дорогим помещением, не улицей. В метро я трогала стены из камня, думала пустоту. Ближе к окраинам метро было обделано пластиком и дома были обычные, панельные или красного кирпича. Асфальт потресканный, я шла и представляла, что иду по родному Ярославлю.

Я нигде особо не была, и городов для меня было два — Москва и Ярославль. Москва, конечно, побогаче, но она же и столица.

Красный сладостный Кремль, хочется облизать. Плоская площадь вокруг. Мимо Кремля я иду учиться — на журфак МГУ.

Даже фонари здесь были не такие, как везде, — изогнутые, под старину.

Я не задумывалась, откуда деньги на такие богатства. Я радовалась, что оказалась рядом — как в детстве радовалась, когда пришла в гости к главному редактору ярославской газеты, где я публиковалась. Мы смотрели «Индиану Джонса» по ПЛОСКОМУ телевизору, а потом мне подарили букетик цветов из сахара. Чудно и страшно пошевелиться. Не дай бог захочется в туалет.

Тогда в Москве были модны клубы. Мои одногруппницы ходили, я никогда. Один из клубов назывался — Рай. Там был Паша-фейсконтрольщик, он всегда знал, на ком что за сколько надето. Я верила, что это экстрасенсорное умение.

Что существуют юбки за $300 (три зарплаты моей мамы — кандидата наук), казалось мне удивительным, как розовый кит или слон, рисующий кистью. В мире много чудес. Я жила среди них.

В какой-то момент Москве показалось, что ей мало чудес. Нужно было еще. В Москве появились урбанисты. Урбанисты верили, что среду можно улучшать и жизнь улучшится следом. Они изгнали аттракционы из парка Горького и сделали его местом для гуляний. Реорганизовали музеи и музейные кафе, и туда стала ходить молодежь. Больше было не модно одеваться в юбки за $300 — юбка должна быть прямой и простой и стоить дешево, например $100 (зарплата моей мамы). Это называлось демократичность. Люди смотрели старые фильмы, носили цветные очки с широкой оправой, стриглись неровно. Москва подстраивалась под этих людей — у них были деньги или они работали на тех, у кого есть деньги. Москва меняла плитку, высаживала новые цветники, которые выглядели как дикие заросли, открывала культурные пространства. На зданиях наросла подсветка — белая, кремовая, фиолетовая, красная, и ночью улицы меняли форму, казались миражом. Появились специальные медиа и специальные журналисты — они учили москвичей жить, как будто бы вокруг Берлин.

Жизнь была слишком хороша, чтобы возражать ей.

Моя журналистская работа была вне Москвы. Я писала про жизнь вне Москвы. Когда я возвращалась, москвичи меня спрашивали — ну как там, за МКАДом? Страшно?

И они, и я делали вид, что это шутка.

За МКАДом было страшно. Голодно. Много насилия. Много чертовой лотереи — ты мог сесть, если не понравишься менту. Моя мама все еще стеснялась покупать фрукты — слишком дорого, зачем мне, покупать одежду в магазинах — на рынке тоже можно купить. Я приезжала и водила ее в кафе, и она красила губы перед кафе.

Шутка заключалась в том, что деньги на богатство Москвы шли из регионов. Это первое, что сделал Путин, — перестроил систему налогообложения так, чтобы регионы сдавали налоги в Москву — а Москва решала, сколько денег им вернуть. Возвращала, конечно, по минимуму. Плитка, фонари, культурные пространства стоят дорого. Плитку, по которой я шла на работу, покупала моя мама-учительница в Ярославле. Чем старше я становилась, тем меньше меня это смущало. У меня появился смартфон с программой вызова такси, я почти не спускалась в метро. Мне понравились юбки за $100. Я любила пространства и хотела выбрать квартиру так, чтоб доезжать до работы на велосипеде. Мне казалось, что, если я работаю так много и пишу про страшное, я имею право на приятную жизнь. Уж я-то имею.

Наверное, другие москвичи думали что-то такое и про себя. Стало модно быть социально ответственным — то есть быть подписанным на рекуррентные платежи благотворительным фондам. Цена стаканчика с кофе списывалась с карты раз в месяц и делала тебя хорошим человеком. Так москвичи откупались от большой страшной России, которая начиналась сразу за их домом, немножко повернуть.

Москвичи заметили, что я изменилась, и приняли меня в свой круг. Однажды, незадолго до войны с Украиной, меня позвали в гости. Маленький дом в центре на несколько квартир. Ужин готовила филиппинская домработница. На специальном столике стояло шампанское. Гости обсуждали новости. Путина называли царем — так говорят о любимом дедушке-ветеране со странностями. Превозносили олигархов как визионеров — они жертвуют на современное искусство, именно на хорошее современное искусство. Гости делились мнением о современном искусстве. Имена, имена, имена. Ты знаешь его? Я могу вас познакомить. Да не за что. Я ела молча. Я только что вернулась из Рязанской области, из деревни без дорог, где лесные пожары тушат ведрами. Было вкусно.

Мне кажется, я выучила главное правило Москвы. Ешь молча.

Молча лучше чувствуешь вкус.

Россияне говорят: Москва — не Россия, Россия — не Москва.

В Москве живет каждый десятый житель России.

Жизнь на обочине «Сапсана»

6 июня 2010 года

Пока «Сапсаны» летают мимо станции Чуприяновка, баба Рая пасет коз. Она это делает уже 45 лет — прямо на насыпи, поросшей травой. Три козы — все Белки, два козленка — Зайчишка и Зайчонок. Козы то и дело спускаются прямо к рельсам.

— Да ты не волнуйся, я ж не дура. Я знаю, что за коз на рельсах штраф бывает. Но не в огороде мне их пасти? Они тоже не мешки мяса, хоть и с рогами. Они ученые у меня уже, — говорит баба Рая.

Автоматический голос предупреждает о прохождении скоростного поезда. Баба Рая стучит по земле клюкой. — «Сапсан», Белка! «Сапсан» идет! Подымайся! «Сапсан»!

И козы действительно поднимаются выше и ждут, когда мимо мелькнет белый округлый поезд.

Электричка Москва — Клин

13 км от Москвы, 637 км до Санкт-Петербурга

В Химках стояли 40 минут на запасном пути.

Люди сидели тихо, не возмущаясь. В окно даже не смотрели.

«Сапсан» пролетел за 4 секунды. Но электричка не тронулась — 10, 15, 20 минут.

Наконец дед с костылем крякнул и пошел к кнопке связи с машинистом. Нажал: «Когда поедем-то уже?!»

«Сейчас поедем», — ответил машинист.

И электричка тронулась.

И тут люди начали смеяться: «Что ж раньше-то не сообразили!»

Редкино

133 км от Москвы, 517 км от Санкт-Петербурга

В Редкине живут 11,5 тысячи человек. Редкинский опытный завод, благодаря которому в 1902 году поселок появился на свет, возвышается над городом двумя корпусами — лазоревым и розовым — и рыжими трубами. В советское время на оборонку трудилось пол-Редкина — 5,5 тысячи человек. Теперь количество рабочих мест сократилось до 700. В поселке еще есть финское предприятие по производству сайдинга (70 рабочих мест), железобетонный завод, «на котором вообще непонятно что творится», три школы, детсад, милиция, несколько магазинов. Больше там нет ничего. Поэтому чуть ли не 70 % жителей каждый день ездят в Тверь или Москву — работать или учиться.

До того как появился «Сапсан»[10], электрички тут останавливались «буквально каждые полчаса». Потом часть из них отменили. А сейчас в поселке чуть ли не паника: накануне, 30 мая, вдруг оказалось, что летние ремонтные работы, наложившись на «Сапсан», отменили аж девять электричек, в том числе две главные утренние: в 8:56 на Тверь и в 5:33 на Москву.

И вот теперь сестры Грошевы из дома № 11 на улице Правды думают, как добраться до работы.

Лавочка, пиво, сигареты, мат. Рядом копаются в песке дети. У дома № 11 — одна из лучших детских площадок в поселке.

Галина работает в Твери, Катя — в Москве. У обеих жизнь была «накатана» уже давно.

Галина вставала в шесть утра, готовила завтрак, вела пятилетнюю дочку Дашу в садик — он открывается в семь — и шла на платформу. До «Сапсана» электричка ходила в 8:14, и это было очень удобно. Когда «полетела птичка», электричку передвинули на 8:56, и многие местные тут же лишились работы. Но Гале повезло: ее работа — супермаркет «Карусель» — находится прямо на станции. Так что если бегом, к 9:30 можно успеть. Потом — ровно 12 часов за кассой. В досапсанные времена Галина, сдав смену, просто шла на станцию и садилась в первый попавшийся поезд. Когда запустили «Сапсан», сидела в подсобке супермаркета до 22:45 — на тверском вокзале вечером «уж больно страшно», и начальство Галины входило в положение. В 23:30 уже была дома, к полуночи ложилась. Сложившийся, обкатанный график. 12 тысяч рублей в месяц. Хорошая работа.

Теперь утренней электрички просто нет. Следующая — в 10:56. А последняя вечерняя на Редкино уходит за полтора часа до окончания Галиной смены.

«Может, на автобусе?» — говорит Галя неуверенно. Автобусы от Редкина до Твери ходят семь раз в сутки, но даже до отмены электричек они были забиты под завязку: «Представляю, что там завтра будет».

«А ты на вертолете лети, — советует ее сестра Катя. — Меня подвези только — и лети».

Катя вставала в 4:30 и уезжала в 5:33. В восемь — в Москве, к девяти — в «рыбном цеху».

У Кати вообще ни одной идеи. Автобусов от Редкина до Москвы нет, а на перекладных к девяти успеть нереально.

На «Сапсан» в Редкине покушались дважды. 24 апреля разложили камни на рельсах, 25-го камнем выбили стекло вагона. Злоумышленников поймать не удалось. В поселке в народных мстителей не верят — рассказывают про подростков, которые уже несколько лет забрасывают электрички камнями с моста.

Центральная площадь Редкина — круглый скверик, магазин «Продукты», гостиница «Поляна». За входной дверью скрывается ресепшен по-редкински: глухая металлическая стена с зарешеченным окошком. Если пройти мимо особняка директора завода Евгения Курбатова — самого роскошного дома в городе (так говорят: за трехметровым кирпичным забором особенно ничего не разглядишь), а потом через редкий парк, попадаешь в самое важное место в центре. Это «Пивнуха», или «Место встречи изменить нельзя», или «Привет, девяностые!».

На самом деле пивнухой — забегаловкой с дымом до потолка — это место было раньше. Теперь оно называется Night city, и большинству посетителей курить можно только на улице. Солидное кирпичное здание изнутри оклеено обоями с ночным светящимся мегаполисом. Бар, десяток столов. Сегодня оно почти пустует — несколько парней от 20 до 35 лет в спортивных костюмах, пара девчонок. Но по пятницам и субботам сюда приходят «районное блатсообщество» и «делегации с Твери». Оружие в клуб проносить нельзя, и пьяные перестрелки устраиваются прямо во дворе. «На прошлой неделе одному прострелили живот вон там, справа от входа, — рассказывает Юля, разглаживая на груди кофту с люрексом. — До сих пор в реанимации».

Саша, круглолицый парень лет двадцати пяти, в спортивном костюме, сует ей зажигалку: «На, прикури! Разрешаю!»

Юля хватает и тут же с воплем отбрасывает. Зажигалка больно бьется током. Но, покричав, быстро успокаивается. На прошлой неделе Саша сломал нос девочке, которая его «обзывала всякими нехорошими словами». «Причем я заехал ей не особо сильно, так, по касательной, — с удовольствием объясняет Саша. — А она сразу завыла. (Смех.) Ну я ее в „травму“ отвез. Ее уже забинтовали, все. Так она и там ревет, дура ебнутая».

Остальные посетители смеются, пожалуй, поспешно. «Воспитанием» Саши занимается местный Папа — «человек, который вообще все в районе решает». Поэтому Саше можно почти все. Даже не идти на футбол, когда Папа зовет. Папа вообще увлекается спортом. У Папы — своя любительская хоккейная команда, защищающая честь поселка. Недавно ездили на матч в Финляндию. И фактически «Пивнуха» принадлежит ему.

— Наташа, завтра у нас делегация, — говорит Саша, не прекращая смеяться. — Так что бильярдные столы надо вынести во двор.

Наташа — бармен. Ей двадцать, и она работает тут уже год. В белой кофте, с аккуратной стрижкой, она смотрится здесь чужой и держится очень независимо.

— Не получится, — говорит Наташа. — Их там разместить негде.

— А ты постарайся.

— Мы вообще не работаем завтра. Мне директор сказал.

— Ну вот, значит, он уже в курсе. Чтоб все решили до семи. Пива мне налей.

Наташа идет к стойке, и Саша хватает ее за грудь. Наташа со всей силы бьет его по руке. Кажется, она единственная его не боится.

Ближе к полуночи вваливаются Света и Арина.

— Мы закрыты, — говорит Наташа. — Уже двенадцать.

— Меня не eбет! — орет Света.

Света — это замгендиректора кафе. Светлые волосы растрепаны, и она выглядит совсем взрослой, хотя на самом деле не намного старше Наташи, — ей двадцать два, и она работает в «Пивнухе» уже полтора года. Устроилась по Арининой протекции — мать Арины живет с директором этого заведения.

«Вообще устаешь, конечно, — признается. — Как пятница, суббота — разборки, и не по делу, а по пьяни. Я тут такого навидалась, что уже никому не верю. Парням особенно. Но я уже привыкла. И еще — все местные люди в авторитете заходят в бар и ко мне сразу: „О, Светунчик!“ Меня знают, за меня заступятся, если что. Хотя с ними надо быть очень осторожной».

«Я, конечно, буду искать работу по специальности, — говорит Света. — Потом». Она учится на заочном отделении одного из московских юрфаков. «У нас тут только один вариант для юристов — милиция. Десять тысяч. А в „Пивнухе“ я получаю семнадцать».

Парни выходят покурить и не возвращаются. Зато на песке у входа оказывается свежая кровь. Пока Арина с удовольствием фотографируется рядом, Света звонит кому-то из ушедших ребят. Истошно кричит в трубку: «Ну, ты придешь за мной? Ты обещал!»

Шлюз

213 км от Москвы, 437 км от Санкт-Петербурга

Станция Шлюз — это четыре одноэтажных кирпичных дома и перрон. Все. Деревня Лисьи Горы в двух километрах от станции не видна за пролеском, и кажется, что Шлюз абсолютно отрезан от мира. Впрочем, так оно и есть.

Теперь на станции Шлюз останавливается ровно одна электричка в сутки. 8:26, Бологое — Тверь, стоянка — 1 минута. А в сторону Бологого не останавливается вообще ничего. Но мимо ежедневно пролетают 22 электрички, 16 «Сапсанов» и десяток скорых.

— Мы действительно живем на обочине, — говорит Анна Чеславовна.

Анна Чеславовна Матижева (в девичестве — Сенкевич) похожа на барыню с картин Кустодиева. Полная, дородная, руками не машет — водит. Чистокровная полька, в молодости и представить не могла, что ее занесет в такую глушь.

Она родилась в Беларуси, в городе Лада. Вышла замуж за военного, в Феодосию — «обольстилась морем и звездами на погонах». Когда ее старшему сыну исполнилось три, а младшему — год, ее «окончательно заела гордость». Забрала детей, поехала в Москву. Но до Москвы не доехала, осела в Шлюзе.

Эти четыре кирпичных строения называют «казармами». Что это такое на самом деле, не помнят даже старожилы. Когда Анна Чеславовна въехала в свою «казарму» — «самозахватом, узаконила потом», в крыше была дыра, а печку топили по-черному. «Первое время такими слезами тут выла. А сейчас ничего».

Сейчас действительно ничего. В доме Анны Чеславовны — пластиковые окна, три телевизора, стиральная машина, попугай, который говорит «одно ругательное и одно матерное слово». А еще есть баня, три кошки, две собаки, двенадцать кур, «из которых три петуха», сливовые деревья, грядки со свеклой, бобами и горохом и выкопанный прудик с карасями. Есть даже совсем роскошь — кирпичный туалет.

Анна Чеславовна работала обходчицей и «монтером путей обыкновенным». Отвечала за участок в три километра, но обходила и пятнадцать. «Шпалы меняла, рельсы меняла». Летом следила, чтобы не было «выброса пути»: на жаре рельсы расширяются, расходятся, и поезд может «слететь». В 2005-м вышел закон, «чтоб всех баб убрали с самой железки», и Анна Чеславовна перебралась на перрон. Работала на перронном контроле в Твери и контролером в поездах, но не хватало «жесткости». И Анна Чеславовна устроилась в 4-ю горбольницу Твери — развозила еду по хирургическому отделению…

А потом электрички перестали замечать станцию Шлюз. Можно было ходить пешком до Локотцов — следующей станции — три километра по шпалам. Но вдруг оказалось, что с межпозвонковой грыжей и давлением 260 на 140 по шпалам ходить не получается, хотя полжизни она только этим и занималась. Так Анна Чеславовна стала безработной.

«Здесь вообще нужен физический труд, — говорит Анна Чеславовна. — Как потопаешь, так и полопаешь».

Сейчас домашняя Лада и даже Феодосия кажутся Анне Чеславовне «навроде утренних снов» — очень добрыми, но невозвратимыми. Вся ее жизнь оказалась завязана на железку.

«Я раньше думала, что железная дорога — самая безопасная в мире вещь. Не самолет же, не машина — две железяки и поезд, — говорит Анна Чеславовна. — А все очень страшно на самом деле».

Перечисляя свои прежние обязанности на железке, Анна Чеславовна говорит, и «людей, на куски разрезанных, собирала».

За двадцать лет работы на железке она «собрала» их добрую сотню. «Люди засыпают в электричках. Проезжают свой Лихославль, выскакивают на Шлюзе. Следующей „собаки“ не ждут, возвращаются прямо по путям. А с моего опыта: если человек выпил немножко и по путям — 50 процентов, что не дойдет. Зимой больше: по откосам сугробы, и люди идут ровно по рельсам. Не каждый успеет отскочить».

«А иногда и на моих глазах. Мальчик бежит мимо моего дома. „Тебе куда?“ — кричу. „Мне в Лихославль“. Я говорю: „Стой, электричка проедет сейчас, на ней доберешься“. А он: „Тетенька, я дальше побежал“. И спрыгнул на пути. И тут 24-ка, „Юность“. Радуга красная такая. Он лежит — мешок фарша. Пока ментов вызывали, то-се, чайки, вороны спустились. Сидят, поклевывают уже. Я мужу говорю: „Давай простынкой накроем его“. Потом говорили, что был обкуренный. Ни документов, ничего, захоронили как неизвестного. А мама и бабушка его через фото в газете нашли».

«Запомните: когда поезд сбивает человека, он не останавливается, — говорит Анна Чеславовна. — Нет смысла. И если кто-то выскакивает на пути прямо перед паровозом, машинист чаще всего не притормаживает даже. Потому что тормозной путь у скорых обычно за тысячу. А если включать экстренное, вагоны через голову полетят. Просто звонят дежурному: „На таком-то километре человек попал под поезд“. Не „мы сбили“, а просто — „под поезд“. И все, рейс продолжается».

В 2000 году Муромский 182-й искалечил ее сына Гену. Тоже на ее глазах. «Генка спешил на электричку, перебегал пути. Думал, что навстречу электричка ползет, а оказался скорый. Выломана височная кость, правый глаз выпал на щеку. Трепанация черепа, пластика, три года по больницам. Поэтому и не взяли в армию, и специальности не получил», — вздыхает Анна Чеславовна. Генка халтурит в Москве на стройках, «но что заработает, то и пропьет».

А четыре года назад у Анны Чеславовны погиб старший сын Петя. Разбился в Москве на машине: отказали тормоза. «Полгода пытались выходить, а он все равно умер, — тянет Анна Чеславовна как-то растерянно. — Я думала, тоже сдохну, а надо же, живу еще». И теперь, когда Анне Чеславовне звонят по вечерам, она то и дело говорит: «Петя, здравствуй». А потом вспоминает.

Анна Чеславовна с мужем и сыном занимают только половину первого со стороны Москвы дома. А во второй живет местная сумасшедшая — Нинка, Нина Ивановна Смирнова. Ее родители тоже были путейцами, а потом умерли. И сейчас Нина одна.

То ли серое пальто, то ли плащ, то ли халат, и розовый платок вокруг головы. В детстве Нина тяжело переболела менингитом. И теперь она орет на проходящие поезда: «Чего хотят?! Зачем ездиют?! Рельсы разгромить! Бомбу кинуть! Повесить и осудить!»

Половина Нины кажется другим домом. Спертый запах, груды тряпок по углам, пол устелен обрывками газет. Батареи банок: Нина их собирает и отмывает. Потолок в серых разводах — когда-то тут топилась печь. Сейчас не топится: нет дров, и Нина спит в одежде. На столе, на шкафу, под кроватью — стопки газет. Когда Нина получает пенсию 6200, она едет в Лихославль и покупает все газеты, которые найдет в киоске. «На 700 рублей где-то. Знакомая в том киоске работает, на Нинку не нарадуется, — рассказывает Анна Чеславовна. — Кроссворды, спорт — все гребет».

Еще на столе стоят три свежих, очень красивых, с умом составленных букета. Все свободное время Нина собирает цветы.

Ложится Нина не раньше двух: «Хожу! Брожу! За каждым слежу!» — «Иногда спишь, а она стучит в окно бутылкой, — жалуется Анна Чеславовна. — Я ей: „Блядь, Нина, отъебись, голова болит“. А она: „Пусти меня, поговорить хочу“. Пускаю. А то совсем одичает».

Еще Нина часами следит за другими обитателями Шлюза — цыганскими детьми. Цыгане живут в двух домах с другого края платформы. Один дом занимают дед Николай и его русская жена Надя. В другом — большая семья: цыганка Лена, ее муж Саша и семеро детей — от года и девяти месяцев до семнадцати лет.

— Саша, Маша, Коля, Света, — начинает перечислять Лена. — Тьфу ты, много их больно!

Она, подбоченясь, стоит в дверях дома. А ее чумазые дети невероятной красоты виснут на перилах, раскачиваются на заборах, бегают в высокой траве. У Русаковых нет ни огорода, ни сада, ни скотины. Заросшая полынью и крапивой земля.

— Чем кормимся? Халтурим. Муж по строительству, я кому огороды копаю. Да четыре тысячи детского пособия. Вот и весь наш бизнес.

Дети собирают грибы и валежник, ягоды и металлолом. В школу никто из них не ходит. «Какая им школа, если одна электричка в день!» — восклицает Лена. Лукавит: Русаковы только год назад переехали из Новгородской области, и школа там была. Просто «у нас это как-то не очень принято. Я сама только четыре класса имею. Учу их сама немножко». Читать и писать маленькие Русаковы не умеют. Кроме старшей, Маши, — она может написать свою фамилию. Вся стена дома исписана мелом: Маша тренировалась.

В доме есть телевизор, и все знания о мире за границей станции Шлюз дети черпают оттуда. Старшие, правда, бывали в Лихославле. В Москве не бывал никто. «Некогда мне с ними кататься!» — смеется Лена.

А вот телефона в доме нет. Был мобильный, но потеряли. И поэтому, когда две недели назад у маленького поднялась температура, вызывать скорую бегали к Чеславовне. Скорая согласилась доехать «до поворота». И Лена «летела» сначала через рельсы, а потом два километра с маленьким на руках.

Анна Чеславовна с цыганами старается не общаться. Во-первых, «грязные». Во-вторых, выкапывали ее картошку. В-третьих: «Зарезала я поросеночка, а мяско засолила в банках. Так они у меня банку-то и спиздили!» А было так. Чеславовна оставила подвал открытым… Не подвал — сокровищницу с многолетними запасами. «Раньше с южных поездов покупала персики, вишню, черешню, да и свое закатывала — лечо какое, грибы. Банок двести за лето получалось». И вот возвращается Анна Чеславовна с работы, а муж ей говорит: «Сиганул кто-то из подвала, прямо мимо меня, и с банкой». — «Ну я сразу к цыганам. — Дверь открываю, а они вокруг банки сидят. Мяса там было — килограмма четыре с половиной, так на донышке только и осталось. Хлеба у них, видимо, не было, еды вообще никакой не было, так они мясо так и ели! Без гарнира!!! — возмущению Анны Чеславовны, кажется, просто нет предела. — Я орать, а папка их, Саша, схватил лопату и чуть мне голову не размозжил. Я психанула, вызвала ментов, благо друзья надежные имеются. И теперь эти ко мне больше не суются. Только так иногда: дай, мол, грибочков».

Вечернее развлечение на станции Шлюз — смотреть на «Сапсаны». На перрон выходят за полчаса. Все — Анна Чеславовна, Нинка, Лена с детьми, Николай с женой Надей. И сразу же обрывают одичалую сирень — сделать веники от комаров: «Ядовитые скотины».

Но вместо «Сапсанов» по рельсам ползет какое-то чудище с красной мордой.

— Маневровый, что ли? — бросает семилетний Коля.

— Нет, ты че, дурак, это обкатной вагон, — поправляет его Света.

Дед Николай — колоритнейший цыган с беломориной в зубах — хвастается: «Богатый я внуками. Тридцать их у меня. Четыре сына было еще, выжило, правда, два. И дочка. Хорошая семья. Настоящая. Большая». Николай шестнадцать лет проработал обходчиком. Теперь следит за детьми: «Хех, усмотришь разве! По рельсам бесы так и скачут!» «Бесы» довольно смеются.

Два вечерних «Сапсана» обитатели станции Шлюз пропускают молча. Только Маша теребит веревочку на шее — с крестиком и одинокой золотой серьгой.

Потом еще курили и смотрели вслед последней «птичке». Там была Москва.

— Вот ни за какие деньги в этой Москве не стала бы жить, — вдруг сказала Лена. — Каждый день там такая… это… тусовка.

— И не наша это судьба, — сказал Николай.

— И не судьба, — согласилась Лена.

Станция Калашниково

231 км от Москвы, 419 км от Санкт-Петербурга

«21:03. „Сапсан“ прошел», — говорит Ваня в рацию. «Еще парочка, и можно идти спать», — говорит он нам.

Ваня — «цербер». То есть человек, который охраняет «Сапсан».

«Цербером» быть непросто. «Церберов» все ненавидят. Не за то, что они охраняют «птичку». А за то, что их зарплата вопиюще не соответствует уровню дохода местных жителей. «Цербер» получает 1300 в сутки. «То есть я работаю 15 на 15 и за две недели спокойно делаю двадцать штук, — говорит Ваня. — Ну где бы я еще такие деньги заработал[11]?»

Ваня родом из Тамбова. Армия, потом работал охранником за 10 тысяч в месяц, потом повезло: завербовался в Москву, а оттуда его и отправили в Калашниково — охранять «Сапсан».

«Работа не то чтобы сильно сложная, но муторная, — рассказывает Ваня. — Пропускаешь каждую „птичку“, передаешь время ее прохождения по рации следующему посту. И наблюдаешь за обстановкой до и во время прохода. Камни у нас не кидали пока, а вот бегать перед поездом пытались. Нужно задержать силой или убедить подождать, пока поезд пройдет».

Живут «церберы» тут же, на станции — в вагоне на запасных путях. Электричества в вагоне нет, воды тоже. К комарам «вроде привыкли». Мыться «церберы» ходят в калашниковскую баню. Кипяточек — «ролтон развести» — им наливают девочки-кассиры на станции.

— Мне пятнадцать дней помучиться — и домой, — улыбается Ваня.

Дома его, впрочем, никто не ждет. Жены и детей у него нет.

— Я еще сам не решил, зачем мне эти деньги, — признается Ваня. — Работа — роскошь, от нее не отказываются. Может, потом путешественником буду. Вот в прошлом году я ездил в Украину, к морю. Понравилось, можно и еще. И Питер я ни разу не видел. Там, что ли, правда в белые ночи девушки в солнечных очках ходят?

Из станции выходит кассирша Ульяна. Молча отсыпает «церберу» семечек. Становятся рядом, начинают щелкать.

— Что, жалуешься? — спрашивает Ульяна «цербера». — Грех тебе жаловаться, морда ты наетая!

Оба смеются.

Ульяна живет в деревне Гриствянка, которой нет ни на одной карте, кроме военных. И каждый день она «топает» 11 километров до станции и 11 километров обратно. «Зато какой фитнес, девочки, — щурится Уля. — Зимой весила 104, а сейчас уже 73, красота».

Вообще-то у Ули есть целых два образования. Среднее — «Экономический работник лесной отрасли» и высшее — «Социально-культурный работник». Но оказалось, что кассиршей работать выгоднее.

— Искала и в Твери, и в Калашникове, и в Лихославле. ТЮЗы, ДК, концертные залы. Потолок моей специальности — пять тысяч, — говорит Уля насмешливо и зло. Работая кассиром, Уля получает «почти двенадцать». И хотя пытается убедить себя, что работа хорошая и «необидно», чего там — обидно, конечно.

«Я ведь осознанно шла на эту специальность — „Социально-культурный работник“. Шесть лет учебы, хороший диплом. Книг сколько прочитала. А оказалось, кассиры стране нужнее, — смеется Уля. — А вообще на следующий год я попробую во ВГИК на сценарный пробиться».

Еще из вариантов трудоустройства в радиусе 11 километров от Улиного дома есть лесопилка и электроламповый завод. «Его долго финансировало Минобороны, потому что оборудование под изготовление лампочек легко переделать под изготовление гранат. Но недавно завод выкупил один человек. И творит там теперь, что хочет. Себя не уважать — там работать».

В Калашникове живут 4700 человек. «Вообще местные живут огородами, — объясняет Ваня. — Еще лес валят — кто по лицензии, кто на сторону. Ну и браконьерствуют, то есть охотятся. Вы не думайте, они не для понтов, ни шкуру на стену, ни тушку на рынок. Просто один лось — это сто килограммов мяса. Это, типа, на зиму семью обеспечить».

Еще в лесах вокруг Калашникова водятся кабаны, медведи и даже рыси. «Бабка из Федоськина два года назад пошла по грибы. И пропала, — пугает нас Уля. — Нашли объеденную. А головы так и не нашли». А зимой — редко, но бывает — пролетают полярные совы.

Еще реже, чем сов, здесь можно увидеть только местных милиционеров. «Сегодня двое по перрону шли, — рассказывает Уля. — Так девчонки все из касс выбежали — посмотреть».

До главной площади от станции доходим за пять минут. Пара лавочек, травяной газон.

И точно такой же Ленин, как в Редкине.

Местные объясняют, что не точно такой же. На груди у калашниковского виднеется шрам от сварки. Месяц назад местный парень решил сдать вождя на цветмет.

— Отпилил верхнюю часть, а она и грохнулась на него, — рассказывает поддатая Алена, держа на руках двухлетнюю племянницу-именинницу (празднуется ее день рождения). — Так Ленин порвал ему живот и селезенку. До сих пор в больнице в Твери мальчик лежит. А Ленина только пару дней назад как приварили и серебрянкой подкрасили.

До этого нижняя часть вождя три недели стояла, прикрытая простынкой.

Дальше — Дворец культуры имени того же Ленина. У каждой колонны угнездилась компания. Густо накрашенные девочки обмахиваются березовыми вениками: комары. Подходы к ДК плотно усыпаны уже пустыми бутылками. У калашниковской молодежи есть еще одно развлечение — «горящие карты». Это когда проигравший в «дурака» должен поджечь какой-нибудь дом.

«Зато теперь пожарная часть Калашникова чуть ли не самая профессиональная в области», — говорит Уля.

Дальше — школа (зданию 120 лет), затем — училище, «поновее», 75. И — пожарище от сгоревшей больницы, заросшее фиолетовыми цветами. Уля рассказывает, что каждые выборы здесь начинаются с того, что больницу обещают отстроить заново. Но дальше фундамента дело пока не продвинулось. И из Калашникова едут лечиться в Тверь — за 64 километра.

Напротив руин больницы — амбулатория. Здесь можно получить скорую медицинскую помощь. Перегнувшись через забор, смеются две нянечки в белых платочках. Тут же топчется бабушка — Галина Михайловна, 73 года. Галина Михайловна услышала, что в амбулатории скоро откроют дом престарелых, и пришла «встать в очередь»: «Одинокая я, немощная, заботиться обо мне некому, так я к вам пойду. Вот только картошку докопаю и сразу пойду».

Калашниково заканчивается. Начинается лесная дорога, которая, по словам Ули, вскоре перейдет в «непролазное месиво». Уле пора обратно на станцию, а мне предстоит пройти семь километров до деревни Бухалово.

Пытаюсь дать Уле номер телефона: чтобы было где остановиться, когда приедет поступать во ВГИК. Уля телефон брать не хочет:

— Обойдусь. И знаешь, мне нечего делать в вашей Москве. Там надо просить, заискивать, быть обязанной. По телевизору: «связи, связи, связи…» Я, наверное, слишком гордая. Я хочу здесь хозяйкой, в своем хуторе. Чтобы и дом на солнечных батареях, и канализация, и лошади, и собаки, и машина-внедорожник. Я знаю, что для этого нужно много работать.

— Я много работаю. Мне двадцать шесть, и я все время работаю, — говорит Уля. — Но, наверное, чтобы сбылось, надо жить в другой стране.

Затем Уля подробно объясняет, что, если встречу медведя, надо «взять палку побольше, поднять руки и махать ими над головой — тогда он подумает, что перед ним большой зверь, и, наверное, уйдет». «Не кричи только, — говорит Уля. — Зверей это очень раздражает». Уходит.

Бухаловский переезд

236 км от Москвы, 414 км от Санкт-Петербурга

От поселка Калашниково до деревни Бухалово идти около двух часов.

Лесная дорога, вначале вполне приличная, с каждым шагом становилась все хуже, потом свернула в поле и просто исчезла. Дальше направление задавали несколько глубоких выбоин, оставшихся, видимо, от грузовых машин. Идти приходилось быстро, иначе ноги просто уходили в землю. Подгоняли и тучи комаров. Насекомые забивались в ноздри, в уши, легко прокусывали матерчатые кеды. Смотреть приходилось исключительно вниз — не подвернуть ногу, не сползти в грязь. А потом я до колен ухнула в наполненную водой яму, и искать, где посуше, стало бессмысленно. Я потеряла ощущение времени и топала, топала, топала. Дорога снова свернула в лес.

К деревне Бухалово я вышла уже ночью. Над двумя рядами деревянных домов вырастали две вышки сотовой связи и один-единственный горящий фонарь. Рядом скучал завязший в грязи и уже заросший травой ржавый трактор.

В Бухалове — 65 домов. Сложно поверить, но когда-то здесь был животноводческий совхоз, школа, магазин, клуб и медпункт. Была, конечно, и дорога.

Теперь единственная связь деревни с миром — это железка. Раньше здесь останавливались все спировские, академические, вышневолоцкие и бологовские электрички. С появлением «Сапсана» количество «собак», останавливающихся на станции, сократилось ровно вдвое. А сейчас отменили и первую утреннюю электричку, и все вечерние в сторону Бологого.

Администрация сельсовета Краснодарского сельского поселения, к которому принадлежит Бухалово, сидит в селе Бердичево и в деревне появляется раз в несколько лет на тракторе — на выборы. Но два года назад разъяренные местные алкоголики погнали «мужика с ящиком» через всю деревню. Больше администрация в Бухалове не показывалась.

30 мая тетя Валя — Валентина Михайловна Алексеева — вышла на пенсию. Тридцать девять лет оттрубила слесарем-ремонтником на тверском хлопчатобумажном — хватит. Собрались всей деревней отмечать. Послали гонца на электричку за продуктами, накрыли столы. Расселись. И тут рухнула печка.

— Атомная бомба отдыхает! — смеется тетя Валя. — Взрыв, пыль… Отчихались, а сами все серые, и вся еда ровным слоем крошки присыпана.

Печку не отремонтировали до сих пор. Стройматериалы в деревню можно привезти только на той же электричке. «Скоро жить будем в этих электричках!» — говорят местные.

И продукты тоже можно привезти только на «собаке». Раньше в деревню кое-как ездила автолавка. Отважный дагестанец Рагим на уазике за 4–5 часов добирался до деревни от Калашникова. И даже накатал себе какую-то тропку. Но лесовозы опять ее разбили. И разъяренный Рагим сказал, что ремонт машины после каждого посещения Бухалова «стоит дороже, чем я тут с вами наторговываю». И ездить перестал.

Из «продуктов» в деревне теперь продают только «чернуху» — разведенный стеклоочиститель.

Платформы в городском понимании этого слова просто нет. Сложнее всего, конечно, забираться на электричку. «Руками, подбородком — чем угодно по ступенькам ползешь, только бы залезть, — рассказывает тетя Валя. — Повезет, если ребята в тамбуре курят — они за шкварник хватают и тянут наверх. А бабок обычно еще и сзади толкают. Ноги-то у старух на метр не поднимаются уже». Но, как правило, попытка затащить старух в электричку заканчивается «аутом»: «Бабки падают как жуки на спину и руками шевелят».

О том, что мимо станции идет «Сапсан», местные жители узнают по помехам в телевизоре. В Бухалове ловятся два канала — 1-й и 2-й соответственно. «То есть если война начнется, узнаем», — серьезно говорят бухаловцы.

Внимательно смотрят, пожалуй, лишь «Малахов+», записывают рецепты. Ведущая с тревожным лицом декламирует: «Следующий наш герой считает, что коктейль из чистотела и мать-и-мачехи помог ему победить неизлечимую язву желудка». Последний раз врач в деревне была два года назад. «Собрались в доме у одной бабушки. Она провела массовый прием, померила давление, выписала рецепты».

Если в деревне случается больной, его грузят на «говняную тележку» — тачку для навоза — и везут на станцию. Там сажают в первую проходящую электричку и по громкой связи просят машиниста вызвать к ближайшей крупной станции скорую. Машинисты привычные — вызывают.

Вот однажды тетя Валя, прыгая с электрички в овраг, сломала себе ногу. «Это была последняя электричка, — рассказывает тетя Валя. — Пришлось ждать утренней. За ночь нога так распухла, что не влезала и в резиновый сапог. И везли меня на „говняной тележке“ в белом моем плаще. До Твери в тамбуре сидела, как бомжиха. А там скорая меня встретила».

Если больной нетранспортабелен, начинается самое удивительное — лечение по телефону.

Три года назад Анатолий Стрельцов пережил инсульт. «Голова у него сильно болела, он на кровать прилег, — рассказывает его жена Валя. — Я подхожу, а у него глаза закатились и челюсть вывихнулась». Валя позвонила в скорую. Дежурный врач долго расспрашивала о симптомах, потом вынесла заключение: нетранспортабелен. И посоветовала собрать все лекарства, которые есть в деревне. Из более-менее подходящих лекарств в Бухалове нашлись корвалол, коринфар, адельфан, фуросемид и энап. Повезло. Дежурная назвала дозировки и попросила перезванивать через каждые полчаса. Через сутки, опять же по телефону, врач решила, что больного можно «попробовать везти». И Анатолия повезли в Спирово — так же, ближайшей электричкой. Анатолий выжил.

Вообще Стрельцовы в деревне считаются почти олигархами. У них единственных есть лошадка по имени Венера и телега без бортов. Поэтому они могут себе позволить добираться до Калашникова своим ходом.

И Анну Кружанову, которую не успели довезти до электрички, Стрельцовы везли в Калашниково на телеге. Уже мертвую. Родственники очень просили — обычно трупы из Бухалова вывозят на тех же электричках, в тех же тамбурах.

Бабе Тоне — Антонине Андреевне Марковой — 89 лет, и уже четыре дня у нее нет хлеба. Сама она в электричку забраться не может — болят ноги, поэтому купить продукты просит соседей. А соседи пока в поселок не собираются.

«Что-то я разожралась», — самокритично замечает баба Тоня. Ведь если экономно есть, буханки хватает на пять дней. Остальной НЗ бабы Тони хранится в кастрюле, задвинутой под телевизор: пакет пшенки, гречка, макароны, мука, сахар.

Бабе Тоне повезло больше, чем большинству бухаловских бабушек. У нее есть дочка, и каждую зиму она забирает Антонину Андреевну в Карелию, в город Сегежа. Правда, что за Сегежа такая, баба Тоня не очень знает — ноги не ходят, и она сидит дома. Но на эту зиму хочет остаться в Бухалове. «Пора мне уже, девки. Все мои там, — говорит баба Тоня. — А в Карелии страшно помирать. Там не земля — одни камни».

Баба Тоня на жизнь не жалуется. Она вспоминает, как в 41-м эвакуировалась из крымской Шепетовки в Саратовскую область. Поезда, товарняки и 70 километров пешком с полуторагодовалой дочкой на руках. Девочка эвакуации не перенесла — так и умерла на руках у Антонины Андреевны. И вот тогда было действительно плохо, а сейчас просто очень нудно и бессмысленно.

«Я пережила больше, чем ваша Анна Каренина», — говорит баба Тоня без всякой рисовки.

На 65-летие Победы губернатор Тверской области Дмитрий Зеленин прислал ей два махровых полотенца. Одно розовое, другое красное. Антонина Андреевна их пока не разворачивала. «Мыться-париться» в Бухалове ей особо негде.

Администрация Спировского района проявила большее понимание ситуации: прислали пачку чая, конфеты и 100 граммов водки.

Леонтьево

294 км от Москвы, 356 км от Санкт-Петербурга

Леонтьево «Сапсаны» проходят совсем тихо — буквально ползут. Тут идет ремонт дороги на Москву — семнадцать парней в оранжевых робах распиливают рельсы. Потом, прямо вместе со шпалами, специальной машиной, похожей на паука, поднимают и сваливают на откос, экскаватором выгребают старую щебенку, насыпают свежую. Работают быстро: во-первых, надо закончить до двух часов дня — должны пустить поезда, во-вторых, повар Коля сегодня готовит плов, и уже доподлинно известно, что кусков курицы там будет только четырнадцать.

12 января 35-летний безработный леонтьевец Михаил Самарцев кинул в «Сапсан» ледышку. Попал — в шестом вагоне выбило стекло. Ущерб РЖД оценили в 120 тысяч рублей.

«Я не верю, что это он, — говорит его мать Нина Федоровна. — Менты просто пошли и взяли пьяную компанию у станции. У него у одного не было паспорта, вот и повесили все на него».

Нина Федоровна живет в поселке Солнечный — через железку от Леонтьева — и работает учительницей в здешней школе. Ведет третий класс — восемь человек.

Ее муж, Владимир, извиняется и уходит копать огород. Чтобы прокормиться, Самарцевы сажают картошку и держат овец.

«Мишка у нас все потащил, — жалуется Нина Федоровна. — Дуршлаг — уж что там металла — и то стащил. Сковороды все. А потом приходит и просит поесть. Я говорю: тебе на чем разогревать-то? Муж обвиняет меня, но разве я виновата? Вот Лена, дочь моя. Они вместе росли».

Лена — гордость Самарцевых. Окончила Тверской государственный университет, выучилась на биолога «с экологическим уклоном». Очень увлекалась философией, «Аристотель и Кант — ее любимые», ездила на научные конференции. Говорит по-итальянски. Пишет стихи и прозу.

Работает Лена на Валдае, бухгалтером на биологической станции. А в свободное время переводит стихи молодого итальянского поэта Марчелло Менни и выкладывает их в интернет.

«Может быть, лучше и не бороться, и оставить надежды в туманных пространствах…»

Нина Федоровна пытается найти фотографии Миши. Самая поздняя — десятилетнего возраста. «Может, у него сил не хватило? — пытается она оправдать сына. — На жизнь сил не хватило? Он учился на выдувальщика в училище. Хотел работать на „Красном мае“ — завод у нас тут недалеко, тут еще кремлевские звезды отливались. А завод закрыли. Он и начал пить. Но нельзя же руки опускать. Или всем сил по-разному положено?»

Когда Нине Федоровне перестает хватать сил, она начинает вспоминать свой класс, который выпустился в прошлом году: «Двадцать два ребенка, и все такие замечательные, такие дружные, такие добрые. Двое поступили в лицей!» Но, начав вспоминать детей, прошедших через ее руки, она уже не может остановиться: «Было у меня. Сначала мальчик перестал ходить в школу. Вроде как у матери денег не было оплачивать какие-то школьные расходы. А потом его нашли замерзшим на сеновале. А на следующий год заживо сгорели еще два ребенка — брат и сестра, девять и семь лет. Их мать, моя соседка снизу, стала ходить на трассу. Ну, пошла в очередной раз, а электричества не было. И она зажгла детям керосиновую лампу… Теперь пьет».

«Как после этого понимать жизнь? — спрашивает Нина Федоровна. — Кто-то спасается, кто-то нет. Почему? Теперь я верю в мойр — слепых греческих баб. Они плетут судьбу человеку из того, что подвернется под руку, и обрезают нитку, когда хотят. Только так я еще что-то здесь понимаю».

«Я уже не верю, что Миша сможет подняться, — говорит Нина Федоровна. Она уже давно плачет, не замечая этого. — Если я, мать, говорю: возьми веревку…»

У магазина бухают молодые, здоровые парни. Пропивают зарплату Жени. Женя работает на железной дороге «вальщиком» — спиливает деревья, которые находятся на расстоянии 15 метров от путей. Если спиливать по 40 кубометров в сутки (10–12 часов работы), то к концу месяца зарплата составит нереальные 40 тысяч. Вот их-то и пропивают.

Женя подходит и просит: «Передай там, в Москве, что они — пидарасы!» У Жени к власти претензии. Во-первых, он сирота, сиротам положена квартира, а квартиры он не получил и живет в деревянном доме с дедушкой и бабушкой. Во-вторых, Юшкова, глава администрации сельского поселения, допустила, чтобы две бани в Леонтьеве были закрыты. «И теперь нашим старикам негде мыться! — орет уже изрядно поддатый Женя. — Мне негде мыться! А у этой бляди Юшковой коттедж на берегу озера!» (Проверила потом — так себе коттеджик. Очень неновый деревянный дом, и озера нет.)

— Вот я кошу от армии! И мне не стыдно, что я кошу от армии! Я лично ничего не должен этой стране!

Женя ведет нас знакомиться с Антоном, своим другом.

Антон Абдулхланов сидит на лавочке со своей бабушкой Лидией Викторовной. Антон прошел обе Чечни и готов поддержать военную тему.

— Моздок, Ханкала, Алхан-Юрт, Комсомольское, Червленое, — спокойно перечисляет Антон.

— У меня брат прошел Чечню! — орет Женя. — Однажды у него было плохое настроение и он прибил свою жену к стене! Ноги и руки прибил ей вилками к стене! Это все Путин, блядь! Не может защитить свой народ!

— Две контузии, четыре ранения — два огнестрельных и два осколочных, — продолжает Антон.

— Мне нужен танк! И я раскатаю эту юшковскую администрацию по бревнышку! — вопит Женя. — А потом в Кремль! Пусть меня посадят, но я убью Путина! И Медведева! Почему наши старики не могут мыться?

— Ой, да, доченька, мыться негде, в корыте воду грею, сама себя обтираю, — начинает причитать Лидия Викторовна. — Пускай Юшкову снимут, поставят хорошего! — и начинает плакать и мелко креститься.

— Баб, ну перестань. Ну, давай не нервничать, — успокаивает ее Антон, приобняв за плечи.

— Сраные козлы во власти! — вопит Женя.

Ни Жене, ни Антону, двум здоровенным парням, ни их приятелям, бухающим у магазина, похоже, просто не приходит в голову построить баню самим или нанять строителей. Но страшнее, что и Лидии Викторовне не приходит в голову попросить об этом внука.

«Сапсан»

Проезжая Угловку, 269 км от Санкт-Петербурга, 381 км от Москвы

И вовсе не такой он быстрый, как нам рассказывали и как казалось снаружи. Средняя скорость — 190 километров, лишь однажды разогнались до 223.

Кресла с мягкими подушками для головы, большие панорамные стекла, «Обитаемый остров» по телику. В наушниках можно еще послушать музыку.

У каждого проводника — красивая серая форма и бейдж с именем и флагом, чаще всего британским. Флаг — это знание языка. Если подойти к «британцу» и спросить: «Do you speak English?», он ответит: «A little bit».

Кофе стоит 50 рублей, а обед уже около 500.

Курить нельзя, и народ выскакивает на редких минутных остановках на станциях и жадно затягивается. К пассажирам тут же несутся торговцы с лотками: копченые угри, хохломские ложки, вяленая рыба, семечки, водка, абрикосы. Проводники приходят в ужас и заводят: «Господа, мы отправляемся!» Но кто-то из пассажиров обязательно успевает купить какой-нибудь фарфоровый колокольчик или леща.

Разговоры:

— Семьдесят пять человек надо каждую неделю туда возить. Вот такая задача была поставлена. Я сказал: это глупость — делать доставку буровиков без вертолетов…

— Если вы хотите страховочку, то мы вам оформим, и под нужный процент…

— Дорогой Виктор Иванович, здравствуйте!

— (Детский голос.) Четыре плюс четыре… Восемь плюс шесть… Двенадцать плюс семь… Тридцать плюс семь…

— Это будет прорыв в российском судостроении — судно, которое способно за десять часов на винтах дойти до…

— Ты знаешь, совершенно не впечатляющая эта его выставка, и с политическим подтекстом.

— Сейчас вы свободны, а потом, когда я закончу с этими господами, подойдите еще раз.

Очень дорого одетая и ухоженная беременная женщина лениво щелкает в своем блестящем Vaio, а затем принимается читать распечатку «Дело А. А., или Что делать в случае противоположных версий». Делает пометки на полях, хмурит лоб. В статье идет речь о борьбе московских и питерских психиатров вокруг расширения понятия «шизофрения».

(Генка Матижев со станции Шлюз говорил: «Обидно даже не то, что они летят мимо, в этом дворце. А то, что в окна не смотрят. Головы не повернут».)

Я пытаюсь смотреть в окно, но глазам вдруг делается очень больно — наверное, от скорости.

Поезд доходит до Москвы за 4 часа 14 минут.

Справедливость VS порядочность

Кажется, мне позвонила Ира Бергалиева — моя подруга, правозащитница. Она сказала, что ее соседку по общежитию, Манану Джабелию, приговорили к депортации.

Я говорю — кажется, потому что плохо помню те дни. 7 октября 2006 года убили Анну Политковскую — застрелили в лифте ее дома, пять выстрелов. Анна Политковская была той, чьи статьи привели меня в журналистику. Не было никого, кого я уважала бы больше. Мой кабинет был через один от нее. Я иногда подкладывала ей на стол яблоки, но никогда с ней не разговаривала — я пока маленькая и глупая, еще успею. Я не допускала мысли о ее смертности. Когда ее убили, я долгие часы торговалась со смертью — если прямо сейчас найдут ее убийц, она воскреснет? А если я пообещаю, что скажу ей, что всегда хотела и боялась — что она так круто изменила мою жизнь и многие жизни, насколько я ей благодарна, — она воскреснет? Она не воскресла. Я мучилась болью, она жгла меня изнутри как пожары — а потом прыжком превратилась в ледяную ненависть. С ненавистью стало гораздо проще жить и работать. Я открывала глаза и думала — работать. Я падала в сон и думала — я высплюсь и буду работать еще.

Работы хватало. Грузия выслала российских офицеров, обвинив их в шпионаже. Россия решила отомстить. В России жило много грузин — с советских времен, когда мы были одной страной, и те, кто приехал, спасаясь от войны, и те, кто приехал на заработки. Их начали ловить и депортировать. Было неважно, есть ли у человека нужные документы. Людей даже не заводили в зал суда — их документы заносили полицейские. За два месяца таким образом депортировали больше 2500 человек.

По телевизору рассказывали, что грузины всегда были врагами русских. С Грузией прервали транспортное и почтовое сообщение, к продаже запретили грузинское вино. Полиция просила школы предоставить список учеников-грузин. На московских рынках проводились облавы. Полицейские ловили людей с грузинскими фамилиями. Во время одной такой облавы поймали Манану Джабелию.

Ей было 50 лет. Она беженка, бежала в Россию от войны. В Грузии у нее не было ни дома, ни семьи. Ее семья — два сына, младший Ника — любовь, гордость, учился в Московском университете права. Сама Манана торговала зеленью на Домодедовском рынке. 4 октября на рынок пришла полиция. Задержали всех торговцев-грузин — более 20 человек. Задержали и Манану. На ее документы никто не взглянул. Нику, который пришел к отделению полиции с едой, к маме не пропустили. Манана, голодная, ночевала в клетке. На следующий день Нагатинский суд постановил депортировать ее и еще шесть человек в Грузию. Судьбу семи человек решили за 15 минут. Манана отказалась подписывать решение суда. Подпись поставили за нее.

Ее перевезли в спецприемник для иностранных граждан. Это тюрьма, где ждут депортации. Манану должны были депортировать через девять дней, не дав оспорить решение суда. Но о случившемся узнала Ира и позвонила — сначала мне, потом в Московскую Хельсинкскую группу[12]. Московская Хельсинкская группа добилась, чтобы приговор Мананы передали ее сыновьям. У нас оставалось полтора дня, чтобы написать кассационную жалобу. Мы успели.

Суд не назначал новую дату слушаний. Манана жила в тюрьме. Она объявила голодовку. Голодала тяжело — у нее было плохо с сердцем и высокое давление. В тюрьму почти каждый день приезжала скорая помощь. Тюремщикам это не нравилось. Инспектор Екатерина Соколова принесла ей в камеру напечатанный отказ от кассационной жалобы — подписать и сразу на депортацию. Манана подписать отказалась. Екатерина спросила Манану — вы же взрослая женщина, зачем мучить себя и других? Это непорядочно.

И тут мне надо сказать о порядочности, как ее понимают в России. Порядочность — это не нравственность, скорее, ее антоним. Порядочный человек следует заведенным порядкам. Например, дает взятку при превышении скорости — так делают все. Слушается старших. Не качает права — особенно если ты немолодая грузинская беженка. Суд сказал: депортируйся — вот и депортируйся, не зли тех, кто сильнее.

Манана вела себя непорядочно, нехорошо. Голодала, расстраивала тюремщиков, привлекала внимание правозащитников и журналистов, доказывала свою правоту вместо того, чтоб смириться с общей участью.

Мы тоже вели себя непорядочно. Правозащитники собирали пресс-конференции. Я писала тексты. Наконец, суд был назначен.

На суд пришла я и Ира, и сыновья Мананы — совсем взрослые мужики. Из спецприемника привезли Манану. Я впервые ее увидела. Грузная маленькая женщина с мягкими чертами лица, теплыми карими глазами, кудрявая и полностью седая. Ей было очевидно неловко, что все собрались из-за нее, но она старалась сидеть очень прямо и говорить очень четко. Судье было жарко в мантии. Она недолго разбиралась с делом — оно было совсем простым. Вынесла решение. Депортацию отменить.

Но Манану не отпустили из зала суда. Потому что суд был в четверг, а кто же работает в пятницу? Пятница — это почти выходные. Ее вернули в спецприемник, пообещав отпустить в понедельник. Перед этим конвой разрешил нам сфотографироваться на ступеньках суда. Ира сказала: давайте сфотографируемся, чтобы запомнить этот день навсегда. Так мы и стоим на этой фотографии — Манана, Ира и я. Манана улыбается, и видно, что стоять ей тяжело.

Ее увезли обратно в клетку — до понедельника. Сокамерницы говорят, она смеялась и немного танцевала, обещала носить им передачи. А в субботу она умерла — просто не проснулась. Женщины стучали в дверь и кричали, пока не пришли тюремщики.

Семье сказали не сразу — только через несколько часов, когда оформили все полагающиеся бумаги. И сыновья Мананы в то утро искали по Москве запрещенное грузинское вино — отпраздновать возвращение мамы. Когда Ника позвонил мне, я подумала, что сломался телефон. Трубка булькала и выла.

Мы встретились у спецприемника. Первый снег падал в темноту. Консул Грузии Зураб Патарадзе стоял вместе с сыновьями Мананы. Их не пускали внутрь. Я начала кричать на консула — зачем вы приехали теперь? Когда она мертвая? Он обнял меня — я вырвалась — и сказал: теперь уже не нужно кричать. Сказал: давайте я довезу вас до дома, это плохая зима.

Манану увезли в Грузию — уже мертвую. Ее отпевали в Троицком кафедральном соборе в Тбилиси — самом большом храме Грузии. На похороны беженки пришли депутаты парламента и министры, пришли депортированные из России грузины и просто прохожие. У гроба стояли два ее сына. Они больше не вернулись в Россию.

Ира Бергалиева, которая рассказала мне про Манану и защищала Манану, умерла четыре года спустя, в коридоре Подольского суда. Она пришла туда защищать людей, которым грозило выселение. Она не успела никого защитить. Она просто упала. Люди вызвали скорую, но пульса не было. У нее тоже было больное сердце, но она об этом не говорила. Я считала ее всесильной. Она красила губы самой яркой помадой и смеялась лучше всех на земле. Полицейские, судьи, чиновники, которые имели с ней дело, считали, что за ней стоит мафия — потому что она никого не боялась и всех защищала. Ее настоящая беззащитность не укладывалась в их маленьких головах.

Иру похоронили на Перепечинском кладбище. Там одна глина и нет травы. На ее похоронах были люди, которых она успела спасти.

Я до сих пор помню номер ее телефона — 89169262706 — и иногда очень хочу ее набрать. Я много раз звонила ей, когда было совсем темно за окном, и плохой снег, и нет сил, и тянет в груди. Она говорила — ничего не бойся, ничего никогда не бойся, потому что человек может все. И я не боялась, никогда не боялась. Больше нет Иры, Мананы, Анны. Теперь, если страшно, я просто бегу вперед.

От рассвета до рассвета

27 мая 2009 года

Отделение внутренних дел, куда я попала на практику в качестве стажера-криминалиста, занимает типовое трехэтажное здание в отдаленном районе Москвы, это практически область.

На первом: дежурная часть, сюда приходят звонки, комната ГНР — группы немедленного реагирования, кабинеты для допросов. На втором — самая закрытая часть отделения — оперативники, архив, криминалисты. На третьем — кабинеты дознавателей.

В девять утра — развод. Оперативный дежурный проверяет внешний вид и наличие оружия. На разводе присутствует начальник отделения — фигура здесь, кажется, декоративная. Потом удаляется к себе в кабинет и больше не показывается.

А сонные пэпээсники уезжают на точки. Меня с ними не отпускают: «У них своя специфика работы». Именно ППС собирает дань с приезжих, вымогает взятки, рубит липовые протоколы. Стажеров с собой берут, только если уверены в их полной благонадежности.

Дежурка — центр любого ОВД. Большая комната с прозрачным зарешеченным стеклом в полстены, еще есть небольшая кухня (холодильник, стол, микроволновка), маленькая комната с двумя диванами — там дежурные отсыпаются по очереди, и оружейная. В дежурке непрерывно звонят телефоны, висит сигаретный дым и стоит обычный утренний ор. Надрывается Саша[13] — он сегодня дежурный по отделению. С утра, до первого пива, его бесит все. Сашу втайне считают неудачником. Он когда-то служил в спецназе ГРУ, а потом оказался в милиции. А еще Саша — фанат «Властелина колец». Любит рассуждать об обязательной победе добра над злом. Что, впрочем, не мешает ему спокойно смотреть, как избивают пленных. «Пленными», кстати, здесь зовут всех задержанных.

Поступают вызовы, дежурные вызывают по громкой связи тех, кому «на выезд»: дознавателей, оперативников, иногда — криминалистов.

Выезжающие уточняют:

— Светлое злодейство?

— Темное.

— Висяк, значит.

Светлые преступления — это когда потерпевший видел преступника. Темное — когда нет.

Себя милиционеры называют сотрудниками. Сотрудник для сотрудника сделает все: прикроет от пули, выгородит перед начальством, подпишет липовый протокол, устроит сына в университет. Мир вне отделения делится на «злодеев» — подозреваемых в совершении преступлений, и «терпил» — потерпевших. И те и другие к сотрудникам относятся враждебно. Сотрудники платят им тем же.

Между выездами менты коротают время за просмотром бесконечных сериалов о доблестной российской милиции. В рейтинге отделения лидирует первая часть «Улиц разбитых фонарей» и «Глухарь» — как наиболее соответствующие действительности. В любви сотрудников к сериалам «про ментов» есть какая-то нездоровая сублимация — сериалы убеждают, что милиция действительно очень нужна людям. Более того — сериальные герои постоянно нарушают закон, что (по кинематографической логике) и неизбежно, и правильно.

С моим руководителем практики — криминалистом Егором — мы смотрим уже четвертую серию «Ментов». Там есть очень похожий на него герой — пришел в милицию, чтобы откосить от армии, проникся, увлекся, стал профи, разочаровался, но уйти не может, потому что не отпускают «ребята».

Криминалистов, которые прикрывают все преступления сотрудников и помогают сажать «злодеев», подтасовывая улики, отпускать очень не любят.

— Ты не думай, что я боюсь. Я ребят не боюсь. Но я им очень-очень нужен.

Звонят из дежурки:

— Терпила прибыл. Сходите, отснимите его тачку.

— Мы кино смотрим. Пусть ждет.

— Он уже два часа ждет. Бесится.

— Пусть и бесится! — взрывается Егор, вставая. Нужному человеку необходимо время от времени демонстрировать характер.

Идем фотографировать машину, которую терпила пригнал к отделению. Машина измазана говном — тщательно, по самую крышу.

Потерпевший, молодой парень в хорошем костюме, явно шокирован. Плачется сотрудникам:

— Да, у нас часто такое происходит! Школа рядом, выродки эти идут учиться и развлекаются. Но всегда — «Жигули», там, «Лады». Но у меня же — ДОРОГАЯ машина!

— Ваша страховка предусматривает случай загрязнения автомобиля фекальными массами? — опер Женя любит постебаться.

— Мне деньги не нужны. Наказать их хочу. Найдите их, а? В школу позвоните…

— Я те честно скажу, — опер с легкостью переходит на ты. — Искать не будем. И в школу звонить не будем. Доказать сложно, а максимум, что им впаяют, — штраф и учет. Ты машину отмой и поставь у ворот школы. И сам последи за ней. Увидишь кто — накорми его этим говном.

Вызов. Первый труп сегодня. Труп не криминальный, поэтому криминалисту присутствовать как бы необязательно. Но опера настаивают, чтобы я поехала. С двумя оперативниками едет незнакомый мужчина в черном костюме.

— Сотрудник?

— Внештатный, ага.

Молодой человек оказывается похоронным агентом. Многолетняя практика: дежурный неофициально сообщает о каждом трупе в агентство, и наряд берет с собой агента. За каждый такой выезд дежурный получает 3,5 тысячи рублей.

В дверях разминулись с врачами скорой. Квартира достаточно обустроенная. Женщина, 40 лет, прикрытая одеялом, лежит на диване.

Ее сын — двадцатилетний парень в окружении растерянных друзей. Все здорово пьяные — когда мать умирала, они пили пиво на кухне. Спокойно рассказывает:

— Слышу: зовет. Думал: обосралась. Она под себя ходила уже несколько дней. А она говорит: блевать хочу. Я тазик принес, вот стоит. А потом она захрипела и умерла.

Ровно 40 дней назад парень схоронил отца. И отец, и мать здорово пили.

— Ну-ка, помоги перевернуть ее.

Опер бесцеремонно осматривает тело. Руки и ноги свешиваются с дивана. Небрежно набрасывает одеяло сверху.

Приятельница сына выбегает из комнаты.

Фиксируем: следов насильственной смерти нет.

Заносим приметы умершей в протокол.

— Свет плохой. Стажер, посмотри, какого цвета волосы у нее.

Подхожу. Вглядываюсь.

— Каштановые, крашеные.

— Глаза?

— Серо-голубые. Зрачок расширен почти до границ радужки.

— А подмышки бритые у нее?

— Нет такой графы в протоколе.

Опера переглядываются, смеются.

— А ты ничего, не киснешь. Молодцом.

Не успеваем вернуться — новый вызов.

Оперативник искусно матерится в телефон.

— Велосипед детский? Какой, блядь, велосипед! Вы охуели там?

Потом слушает молча. Вешает трубку.

— Поехали. Терпила — жена сотрудника.

Жена сотрудника ждет нас у подъезда.

— Велик украли у сына. Четыре года, подарок на день рождения! В подъезде стоял. Соседки говорят, алкаш из соседнего подъезда.

Заросшая грязью квартира. Почти неходячий седой старик. Детский велосипед тут же.

— Зачем тебе велик, дед?

— А?

— Велик тебе зачем? Кататься? На продажу? Крале в подарок?

— Не знаю. Увидел — взял.

В соседней комнате оперативник обшаривает шкафчики. Ищет деньги нам на пиво. Не нашел, матерится.

Долго спускаем деда вниз. Он, кажется, не понимает, куда его ведут, и начинает кричать. Один из оперов достаточно чувствительно тыкает его кулаком в живот. Замолкает.

С трудом заталкиваем его в машину. По приезде в отделение конвоируем в обезьянник.

Ближе к семи вечера тянемся в магазин. Покупаем поесть и выпить: пиво, водка, коньяк. Девушки-дознаватели берут вино. На проходной бутылки отчетливо звякают в пакетах. Но мент, дежурящий на проходной, просил принести пару пива. Рассчитавшись, спокойно проходим.

У дознавателей уже нарезан салатик. Разливаем вино по кружкам. «Только быстренько, — предупреждают девочки. — Такая запара!»

Отделение сдает отчеты. Норматив у дознавателей — 40 уголовных дел, переданных в суд за месяц. Иначе лишат премии.

По словам девушек, из семи сотрудников отдела дознания реально работают трое. Вот эти трое и сидят в отделении уже четвертую ночь, уходя домой лишь помыться и переодеться. На окне — почти опустевшая коробка «Редбулла».

— Обсудим мартовское дело, пока все в сборе?

«Мартовское дело» — головная боль всего отделения. 8 Марта двое мужчин пошли поздравить девушку с праздником. Девушку не поделили. Ссора переросла в драку. Итог: ножевое ранение.

Раненый утверждал, что соперник накинулся на него с ножом. Соперник утверждал, что нож он достал, чтобы напугать драчуна и остановить драку. Но тот стал вырывать нож — и в итоге сам на него и напоролся.

Милицию вызвали в квартиру только 9-го. К тому моменту любвеобильная девушка уже успела вымыть и пол, и столы, и стены. Нож не нашли. Свидетелей драки не было — девушка, испугавшись, выбежала из комнаты. Характер раны — колотый, то есть подходящий под оба варианта событий. Казалось бы, чистый висяк.

Но у раненого объявились деятельные родственники. И дело, заскрипев, пошло. Сотрудники нашли подходящий нож, сфальсифицировали отпечатки пальцев. «Зарядили» свидетеля. Протокол осмотра места происшествия переписывался пять раз. Одновременно оперативники проводили «работу» с задержанным. Тот вину на себя не брал.

«Мартовское дело» на профессиональном сленге сотрудников называется «нулевым», то есть полностью высосанным из пальца. Но и остальные дела для передачи в суд требуют некой «корректировки». При мне криминалист подписывает пачку чистых пока протоколов осмотра места происшествия.

— А теперь — бухнем нормально!

Оксана, крашеная блондинка, обвешанная золотом, в очередной раз рассказывает, что и полгода не пройдет, как станет налоговиком: «Моего дядю — вы знаете — повысили до замглавы по Москве. Он обещал помочь». Все внимательно, не перебивая, слушают. Стать налоговиком — мечта почти каждого милиционера.

Забегает оперативник с вытаращенными глазами: «Шухер! Шкловский!» Шкловский — это начальник отдела дознания.

Отработанным движением дознаватели прячут стаканчики за ножки стульев. Бутылку опер сует под куртку. Все торопливо закуривают и начинают травить анекдоты.

Шкловский, невысокий плотный мужчина, заходит:

— Развлекаемся?

Стоит посередине комнаты и нехорошо улыбается. Все, кроме Оксаны, идут на выход.

За дверью слышен крик:

— Ты валишь нормативы! Вглухую! Я уволю тебя раньше, чем ты уйдешь на свое блатное местечко!

Через пару минут Оксана выбегает в слезах. За ней выходит довольный Шкловский:

— Что смотришь, стажер? Жалко ее?

— Жалко.

— А не жалей. Вкалывает она, видите ли, без сна и отдыха! Месяц, блядь, жопой крутила! Туда же — в налоговики!

Еще злой Шкловский отправляет меня и опера Женю на допрос пушера — распространителя наркотиков. Быть конвойными на допросе — очень неприятно, и Шкловский это знает.

Недалеко от допросной тусит компашка — двое парней и девушки. Пьют пиво и коктейли, слушают музыку с мобильных телефонов.

— Понятые наши постоянные, — поясняет опер Женя.

Постоянные понятые — это те, кто попался на каких-то мелочах. Есть еще добровольцы-фанатики, но их немного.

Сменяем прежних конвойных, занимаем места перед дверью. Там уже идет допрос.

Пушер — парень лет тридцати с осоловелыми глазами. Руки закованы в наручники, и «злодей» пытается растереть запястья. Звенят. Пальцы длинные и тонкие — в свежих ссадинах. Рядом сидит дознаватель — маленькая брюнеточка с баночкой «Редбулла» и немолодой усталый адвокат. Адвокат бесплатный, приглашен по заявке отделения.

— Давление на меня оказывали. Моральное, — тихо говорит «злодей». — Оперативники сами показания написали. Сказали: подпишешь — отпустим под подписку о невыезде.

— Грубое нарушение, — комментирует адвокат.

— Да чего вы его защищаете, — улыбается дознаватель. — Ясно же уже все: за подписку о невыезде невиновный ничего не подпишет.

— У вас не подпишешь, — зеркально улыбается адвокат.

— Ну, я б не подписала, например. — И обращаясь к задержанному: — Оперативники что хочешь тебе могут говорить. Все суд решает. Да и потом, с чего ты взял, что это были оперативники. Ты их фамилии знаешь?

— А в декабре оперативников с Центрального посадили, кстати. Обманом выманивали показания, — задумчиво говорит адвокат.

— А в январе Маркелова[14] убили, — парирует дознаватель. — Работаем или пиздим?

— Я не могу говорить, — вдруг выдыхает «злодей».

— Отказываемся, значит?

— Нет. Дайте воды.

Пол-литровую бутылку «Бонаквы» выпивает залпом. Просит еще.

— Ты сколько не пил? — спрашивает адвокат.

Оказывается, «злодей» не пил, не ел, не ходил в туалет с тех пор, как его привезли в отделение, — с двух часов дня. Сейчас десять.

— Вы охуели? — интересуется адвокат спокойно. — А если у него лопнет что-нибудь?

Конвоируем «злодея» в туалет. Набираем еще воды в бутылку. У меня в кармане — печенье, даю ему на обратной дороге. Жадно съедает, облизывает ладони. Женя шокирован:

— Стажер, ты ебнулась?

Вызываем понятых на очную ставку. Дознаватель ругается — оба показания понятых списаны слово в слово. Переправляет.

Понятые прячут глаза и на вопросы отвечают долго. Показания не сходятся.

Адвокат оживляется:

— Ты видел, как совершалась контрольная закупка? Глазами своими видел?

— Нет, — тихо говорит понятой. — Не видел.

— Он не видел!

— Чего-чего? — переспрашивает дознаватель и смотрит в упор на своего постоянного понятого.

Тот мямлит что-то невразумительное.

— Он не видел. Он сказал, что не видел.

— Да видел он все. Устали мы просто все уже. (Зачитывает показания, сделанные как под копирку.) Подтверждаешь?

— Подтверждаю.

Конвоируем «злодея» обратно в обезьянник.

В дежурке подгоняют отчетность за день — отсылать в округ, дописываются протоколы.

— Сань, дай мне понятых, — просит второй дежурный — Дима.

Из записной книжки имена-фамилии-адреса людей переписываются в бланки досмотра места происшествия. На суде эти мертвые души подтвердят версию следствия.

— А родственники у этого нарика есть?

— Мать, вроде.

— Допросили уже его? Тогда позвони.

Звонит. «Ваш сын у нас. Задержан. Можете подойти, только быстро — его уже увозят скоро».

Тут же начинает оформлять бумагу: «В связи с отсутствием родственников в Москве обеспечить задержанного сменой белья и одеждой по сезону не представляется возможным».

— Давайте перезвоним матери, — предлагаю. — Скажем, какое белье, одежда.

Опера смеются.

— Это стандартная бумага, стажер, — говорит старлей Дима. Заполняется на всех. Вполголоса говорит: «Не думай об этом, не задумывайся даже. Съедешь».

Через четверть часа прибегает мать. Конвоируем в комнату для свиданий с родными. Через пять минут приходит «Шахерезада» — дежурная ГУВД по Москве, ведающая перевозками «пленных». Высокая, черноволосая, изумительной красоты девушка в ватнике скуривает сигареты, жалуется на запару: квартальные отчеты, все как с ума посходили «злодеев» ловить. Увозит пленного.

Собираемся ужинать. Готовим стол — нарезаем колбасу, разбавляем коньяк колой.

Праздники на носу, и менты красочно рассказывают о своих подработках. На низовой должности не прокормишься даже на взятках. Оперативник Вася, который между сутками работает в цветочном магазине флористом, рассказывает, что самые красивые «большие» букеты составляются из мусора — цветов, которые никто по отдельности не купит. Основной вид подработки — охранник. Почти каждый мечтает сменить работу насовсем. Голубая, недосягаемая мечта — налоговая или таможня.

Дима, который в милиции уже семь лет, делится самыми теплыми воспоминаниями:

— Помню, на одной стройке таджики работали. И пиздили сумочки у женщин. Регулярно. За ночь — одна-две терпилы приходят. А мы все этих узкоглазых прищучить не могли. Начальник плешь ест. Ну, в один прекрасный день после суток переоделись в гражданку, позвали друзей, взяли дубинки — и отметелили их по-черному. Они, как тараканы, потом по стройке расползались. Все, ни одного преступления в районе стройки.

Менты одобрительно ржут. Дима продолжает:

— Но это не то. Вот два года назад стояли на мосту в оцеплении. Обходит нас какой-то полковник из округа. Ну то-се: как мы плохо выглядим, какие мы бараны. Ноябрь, снег валит, но река еще не замерзла. И в этот момент с моста сиганула девушка. Я опомниться не успел — а уже бегу под мост и на ходу одежду с себя сдираю. Этот мудак орет вслед что-то. А я с разбегу — в воду. Думал, сердце остановится. Гребу изо всех сил, а ее головы уже над поверхностью не видно. Нырял, глаза холод обжигает, почти ничего не видно. Нашел ее все-таки. Она уже не дышала. Выволок за волосы. На асфальт положил — и рядом рухнул. Меня и ее — в больницу. Говорят, что выжила, но я не знаю — она ко мне не зашла ни разу в палату, стеснялась, наверное. А мне объявили строгач — за то, что кобуру на землю бросил и не слушался приказов старшего по званию. Премию сняли.

Молчим.

— Это самое-самое лучшее мое воспоминание, — говорит Дима.

Опера, хихикая, достают пакетик с травкой. Меня посылают к криминалисту — выпрашивать фольгу. Из пустой бутылки делают бульбулятор.

— Не боитесь?

— Да ладно, все люди.

С окружными дежурками есть договоренность — предупреждать о выезде проверяющих.

Что-то говорят принимающие вызовы телефоны. Не слышим. Наконец самый трезвый из нас подползает к телефону — и начинает ржать в трубку. Мы тут же подхватываем.

— Вы что там, опять обкурились, бляди? — орет трубка. — Вызов принимайте!

Честно пытаемся записать название улицы. Не получается.

На вызов никто не едет.

Мы с Димой тащимся в холл, к официальному стенду. Письмо министра Нургалиева[15] к сотрудникам милиции кажется невероятно, фантастически, непоправимо смешным. Ржем до колик.

Через пару часов непрерывного веселья укладываемся спать в дежурке на диванах. Самый трезвый из оперативников остается дежурить на телефоне. Будят нас почти сразу же.

У окошечка дежурки стоит роскошная блондинка в деловом костюме. Только что на нее в подъезде напали и отобрали сумочку. Она спокойна как удав.

— Сумочка — это ерунда, извините за выражение. Но там мой загранпаспорт. Мне улетать через два дня. Могу ли я получить новый паспорт завтра?

— Ну если только Пронину[16] на мобильный позвоните.

— Владимиру Васильевичу? У него совещание в десять заканчивается, так?

Терпила оказывается менеджером «дочки» «Газпрома»[17].

На «Порше-Кайене» она подвозит нас к месту преступления. На подъездах к дому оперативники морщатся.

— Эээ… Дамочка. Вы бы это… Квартиру бы сменили.

— Почему?

— Тут в соседнем подъезде чурки держат точку. Ну, наркоту толкают. Нарикам деньги нужны. Они на жильцов нападают. Вы не первая такая. Смените квартиру.

— Indeed, придется. Спасибо за совет.

Она не спрашивает, почему бы просто не прикрыть точку.

Возвращаемся в семь.

На полу обезьянника — парень с окровавленной головой и безумными вытаращенными глазами. Две недели назад он получил за грабеж два года условно. А сегодня напился и вдребезги раскурочил арматуриной стекла на девяти машинах. На десятой его взяли. Начал отмахиваться — отметелили.

— Зачем тебе это? — вдруг спрашивает Дима, присев у клетки. — Звейчик, зачем ты это сделал?

— Похуй.

— У тебя же невеста есть. Ты ведь в тюрьму пойдешь, Звейчик. Ты сдохнешь там.

— Похуй.

Дима бежит в дежурку за ключами и судорожно начинает отпирать клетку — с явным намерением Звейчику добавить. Дежурный его притормаживает:

— Нам сдавать его еще. Его и так вряд ли возьмут… А он тебе что, родственник? Че ты кипишь? Чистая хулиганка, молодец, Звейчик, красотуля, давай дальше раскрываемость повышать!

Звейчик пьяно улыбается.

За окном — светло.

Беспомощность

Я не помню, какая квартира это была. Наверное, где-то пятидесятая. Никакого солнца, была почти ночь. Хозяин впустил меня и остался в коридоре. Квартира была ничьей. Никто в ней не жил. Воздух пах сладкой пылью, потрескавшиеся обои, гремящий спотыкающийся паркет. Огромное окно. За окном красное небо обнимают длинные ветки лип, сияющая тишина, руины заброшки на другой стороне улицы.

Нет, никакие колокола не зазвонили. Но мне стало удивительно спокойно. Я до сих пор помню, что я чувствовала там.

Мама иногда говорит, что я сумасшедшая и не осознаю себя. Но я, конечно, знала, куда шла. Я выбрала, и не могла выбрать лучше. Просто какие-то вещи маме лучше не говорить.

Если бы я могла поговорить с мамой честно, я бы ей сказала вот что. Когда ты решаешь быть независимым журналистом в России, в твою жизнь приходят ограничения. Нельзя иметь личных врагов, давать взятки, лгать. Нельзя надолго ссориться с коллегами — то есть можно, но, если их не станет, боль останется навсегда. Ты на обочине журналистской тусовки, над тобой посмеиваются. В травоядные нулевые мы были городскими сумасшедшими, которые зачем-то пишут плохое про хорошую жизнь. Когда Кремль начал закрывать одно независимое издание за другим, на нас смотрели как на сектантов, которые пытаются делать общенациональную газету в голом поле — вместо того, чтобы спасаться. Но ты думаешь не о спасении, а вот о чем — что будет с твоими близкими, если ты окажешься в тюрьме, в беженстве, в могиле.

И, конечно, деньги. Их мало или нет. К этому на самом деле можно привыкнуть, полстраны так и живет.

Поэтому я никогда не рассчитывала, что у меня будет дом.

Но однажды я выиграла две международные премии. А редакция добавила немного денег. А банк согласился рассмотреть ипотеку — пусть и под адский процент.

И я начала искать квартиру.

Это должна была быть самая дешевая квартира. Но она должна была быть той самой. Моя риелтор быстро отказалась от меня. Я ходила по самым хуевым районам и мечтала. Что если будет квартира, можно будет родить ребенка. Я представляла — вот родится дочь. Я завела тетрадку с принцессой на обложке и расписывала каждый вариант — плюсы, минусы, расстояние от метро, детский сад и школа, сторона света. Мне очень хотелось просыпаться от солнца.

И когда я почувствовала спокойствие, я достала телефон и открыла приложение компаса. Оказалось, что окна выходят на юго-восток.

Я купила эту квартиру.

Довольно скоро обнаружилось, что жить в ней нельзя — проводка была никакой. За проводкой потянулся ремонт. Ремонт делал Денис. Я так и не поняла, почему он согласился. Его обычные клиенты — прокуроры и следователи, телеведущие и нефтяники. Я платила ему копейки, которые он не всегда брал. Он уходил зарабатывать на сторону и возвращался. Бесконечно штукатурил стены. Мы вместе курили. Он был православным националистом. Наверное, ему казалось, что лесбиянка из Новой газеты точно нуждается в помощи. Он был прав.

Я ездила работать на Донбасс, моя первая война. Между командировками я искала плитку, краску, выключатели. Строительные рынки и передовая, сантехника и противопехотные мины, трубы, трупы. Денис никогда не спрашивал про войну, но, когда я уезжала, он ходил в церковь и просил благословения у священника. Денис говорил: «Постарайтесь, чтоб не убили. Такие красивые стены, вы будете тут очень счастливы». Денис был украинцем. Я русская, профессионально описывающая, как украинцы и русские убивают друг друга. Мы улучшали мир там, где могли, — в крохотной квартире на московской окраине.

Денис, между тем, стал нервничать. Он говорил, что в квартире есть что-то или кто-то. Приводил примеры потустороннего присутствия — синяя жидкость текла из-под ванной, стуки, пропала любимая кисть. Он собирал и предъявлял мне доказательства. Я тоже нервничала — вдруг Денис уйдет? Я тоже чувствовала чужое присутствие — не агрессивное, но постоянное. Я была уверена, что с призраком мы уживемся.

Где-то через год мы добрались до антресолей. Оказалось, что продавец поленился и ничего не выкинул. Мы нашли: обрезки кожи, деревянные молды, ножи и палку с резным наконечником, похожую на магический посох. «Здесь жил сапожник», — заключил Денис. Чемоданы, в одном за свернутыми тряпками мы нашли кучу советских облигаций — уже бесполезное богатство. В другом чемодане были квитанции на починку обуви. На обороте одной из квитанций — черновик заявления.

Мужчина пишет — я сапожник артели номер, так меня зовут. Моя жена домохозяйка, так ее зовут. У нас есть дети, дочь и сын. Сына мы отдали в детдом, на милость Советского государства — потому что не могли его прокормить. Мы просим выделить место в яслях для дочери — иначе мы будем вынуждены отдать и ее.

Дочь звали Тамара.

Они получили место в яслях — потому что Тамара выросла и стала хозяйкой квартиры. Она была нелюдимой, говорят соседи. Работала на заводе «Москвич». Жила одна. Никогда не вышла замуж. Болела почками, ослепла. Никогда не родила ребенка. Никогда не увидела своего брата, исчезнувшего в детдоме, когда ей было три.

«Вот теперь у нашего призрака есть история», — сказал Денис и успокоился. Я успокоилась тоже. Денис иногда говорил с Тамарой вполголоса, требовал вернуть любимую кисть.

Однажды ремонт закончился (а война — нет). Денис подговорил своего друга-узбека, и он принес казан душистого плова. Я позвала своих любимых. Мы ели плов и еще еду, много смеялись. Я должна была чувствовать счастье, и я его чувствовала, но какими-то урывками, кусками, его затапливала тревога. Я не понимала, откуда тревога. Я думала, что она просто пропитала меня и нужно время, чтобы тревога вышла, а на ее место зашло счастье.

Через полгода мое государство решило, что пошатнувшуюся экономику надо поправить. Началась реновация — старые дома сносили, а землю отдавали строительным компаниям. Жильцов выселяли в промзоны. Мой дом оказался в списке.

Я попыталась организовать сопротивление. Соседи сказали, что я сумасшедшая засекаться с государством. Весь их опыт, вся их семейная история говорили, что, если ты сопротивляешься, ты в лучшем случае окажешься в тюрьме, в худшем — в могиле. «Да мы хоть на Марс поедем, если скажут, — кричали они на собраниях. — Раз наше государство так решило, так и лучше, ты-то, блядь, кто?» Пожилая женщина сказала, что надеется умереть до того, как дом снесут. Молодой отец отказался смотреть документы со словами: «Мне страшно». Соседка с пятого этажа сказала, что все в руках Божьих и если Господь хочет, чтобы дом устоял, он устоит, но Господь хочет иного, и перечить ему нельзя.

Я судилась. Я проиграла все суды.

Мой дом внесли в очередь на снос.

Я заперлась среди красивых стен. Плакала. Много спала. Гуляла по маршруту кухня — комната, лежала на полу. Под окнами смеялись, дети топали в школу, куда не пойдет моя дочь. Про настоящее и будущее думать было невыносимо. Я думала про прошлое.

Я думала про свою семью. Какие мы везучие. За весь двадцатый век мы не потеряли ни одного человека. Ни в революцию, ни в гражданскую войну, ни в репрессиях. Первая мировая пожевала моего прадеда и отпустила. Вторая мировая не съела никого из моих, хотя держала всех во рту. Афганистан, две Чечни, Грузия, Украина, Сирия — все прошло мимо, никого не убило.

Я думала про свою бабушку. Какая она была сильная, неулыбчивая. Крестьянка, работала на заводе. Похоронила мужа и занималась пасекой, чтоб поднять маму и брата. Всю жизнь она трудилась и тихо откладывала деньги, а потом положила их на вклад на мое имя. «Твоя дочь не будет ни в чем нуждаться, — сказала она маме. — Захочет, будет жить в самой Москве, захочет, никогда не пойдет замуж». Это деньги обесценились через месяц после ее смерти. Когда я выросла, я сняла их с книжки. Тысяча рублей — две пары носков, двое трусов.

Я думала про маму — девочку из ярославских бараков, первую в нашей семье с полным школьным, а затем и высшим образованием. Она тоже хотела на завод, но в итоге изобретала краски — всю жизнь, пока страна не рухнула. Она мыла полы, потом учительствовала в школе. Ее мечтой был деревенский дом — и она уже накопила денег, но деньги обесценились в 90-е. Она успела купить холодильник. Этот холодильник стоит у нас до сих пор — материальный итог ее жизни, она не может его выкинуть.

Я думала про Тамару. Видела ли она эти слова на обороте квитанции? Знала ли, что родители выбирали между ней и братом — и выбрали ее? Знала ли, что ее брат жив?

Почему, с чего я вообще решила, что моя жизнь сложится иначе?

Я встала на ноги, вышла из красивых стен. Я продала квартиру. Денег получилось не то чтобы много — но мне еще раз открыли ипотеку. И теперь я заново делаю ремонт. Денис остался со мной. Мы близкие друзья. Он по-прежнему ходит в церковь, когда я еду в командировку.

Тамара осталась в той квартире. Она больше не показывалась, я чувствовала ее засыпающее, уходящее дыхание. Она передала свое послание. Я его получила.

Я очень счастливая. Я вместе со своей семьей. Жизнь бьет нас несильно.

«Рожай ребенка, — говорит мама. — Лучше никогда не будет, рожай сейчас».

Цифра

В 2021 году российские суды решили судьбу 783 тысяч человек. Оправдательных приговоров было ровно 2190. Две тысячи сто девяносто. Шанс быть оправданным — 0,28 %.

Быть женщиной

Это был последний день перед отпуском. Я пришла на работу в белом платье. Оно было не совсем белое, ткань чуть желтовата, как будто его достали из старого сундука. Платье было кружевным и держалось на лямочках. Я его купила в торговом центре — сама пошла и купила. К платью я надела белые босоножки на платформе с цветными застежками.

Мне хотелось показать редакции, какая красивая я ухожу в отпуск.

Работы особо не было. Я слонялась по кабинету, лето, жара. Я думала купить горящую путевку в Египет, поехать к морю. Все это — белое платье, белые босоножки, август, будущее море, первый мой отпуск — настоящий отпуск с официальной работы, кружило голову, делало кости мягкими. Вот это жизнь, так бы всегда. Вся работа была сделана, документы подписаны, я сидела на нашем сайте, читала статьи, выбирала себе турагентство.

День сменил летний вечер. За окном мягко темнело, небо стало красноватым, потом проявилась синева. Я думала: надо домой.

Мне позвонил мой редактор. В Малой Вишере поезд сошел с рельс, теракт. Двадцать пять раненых, возможно, будут и погибшие. Надо выезжать.

Да, конечно, я поеду.

Я очень хотела работать по терактам. Это приближало меня к моей мечте — работать на Северном Кавказе, как Анна Политковская. Я радовалась, что редактор позвонил мне, а не кому-то из моих коллег. Значит, я чего-то, да стою. Главное — не подвести.

Малая Вишера — городок между Москвой и Петербургом. Поезда до Вишеры не ходят, рельсовый путь поврежден. Зато ходят до Твери. Я открыла карты. От Твери четыре часа на машине. Трассу наверняка не перекрыли, мне повезет.

Распечатала новости про теракт. Сняла деньги в банкомате — все, что было, шесть с половиной тысяч рублей. Побежала на вокзал.

В поезде я читала распечатки и молилась, чтобы поезд не остановили раньше Твери. Я не представляла, как выглядит теракт, как проходят ремонтные работы на железной дороге. Вдруг нас высадят из поезда? Пассажиры уже слышали про теракт, разговаривали между собой. Главное мнение — взорвали чурки, чеченцы, враги. Я глядела на них с превосходством — вы ничего не знаете и не узнаете, если я не сообщу. А я обязательно все узнаю и сообщу. Иногда как будто сам собой на заднем плане играл саундтрек из фильма. Молодая репортерка едет на место террористической атаки. Очень красивая, в белом платье, но это же кино. У нее непременно все получится.

Поезд доехал до Твери. Я выбежала на площадь перед вокзалом. Рядок такси, я пошла между машинами. Первый водитель отказался, зато второй согласился. Договорились на четыре с половиной тысячи рублей — ночь, долгая дорога, можно нарваться на ментов.

Когда мы выехали из города, водитель снял шашечки с машины. Сказал — гаишники тормозят, если берешь междугородний рейс. Вымогают взятки. Ого — сказала я. Поговорили про взятки.

Мы выехали на трассу. Огни, машины, скорость. Водитель уверенно держал руки на руле. Он был рыжеватый, полноватый, между 40 и 50. Давно за рулем? Да считай, что с детства. Люблю машины. Сейчас, конечно, уже не то. Чурок много. Берут заказы, а сами местности не знают. Люди теряются. Вот вы, девушка. Не страшно вам в ночь по трассе ехать? Не страшно, что вы. Я же с вами, а по вам сразу видно, что вы профессионал. Скажете тоже. Правда-правда.

А сами откуда? Я с Ярославля. А я тверской. Занесло вас к нам. Бывали в Твери? Только проездом. А зря, красивый город. У вас и семья здесь живет? Да, жена, дочка. А вы семейная? Пока нет. А сколько вам лет, если не секрет? У женщин такие вопросы не спрашивают, конечно. Да ладно, можно спрашивать, конечно. Мне девятнадцать, двадцать в сентябре. Не думал, что репортеры такие молодые бывают. Что вы, и моложе бывают. Я со школы работаю. И что, нравится? Нравится, конечно. Путешествуешь, людей хороших встречаешь. Да ну такую работу. Я бы своей дочке не разрешил. Чтоб ночью вот так ехать. Ну вы же ездите ночью. Ну я-то мужик. Женщина — это другое.

Мы остановились и заправились. Водитель попросил деньги вперед — расплатиться за бензин. Я отдала. Он казался не очень довольным, часто морщился. Как будто головная боль. Я хотела спросить, как он себя чувствует, но побоялась обидеть. Водитель купил нам кофе, и мы его быстро выпили на заправке. Мимо неслись большегрузы, следов города больше не было.

Мы сели и какое-то время ехали молча.

Вот все-таки рисковая вы. Вот так сели к незнакомому человеку и поехали. Ну я же вижу, что вы нормальный, чего бояться? Да мало ли чего. Вы мне скажите, чего бояться, вам, девочкам, виднее. Платье еще это. Да я в отпуск собиралась завтра. Никто же не знал про теракт. Ага. Сколько вам платят за такую работу? Да копейки, если честно. А все же? Ну я корреспондент, это почти самая нижняя ступень. Двенадцать тысяч плюс гонорары. Реально копейки. Вот я и говорю.

А я с вас мало взял. В смысле? Ну вот если посчитать, между городами — это тыщ шесть минимум. Просто смотрю — девушка хорошая, надо помочь. А сейчас думаю — не окупается поездка у меня. В каком смысле? В каком, в каком. Бензин знаешь сколько стоит? А ремонт? Машина моя, ремонтирую сам. Ты-то и не знаешь, наверное, что такое машину ремонтировать. Нет, конечно, я без прав. Вот я и говорю. Не знаешь. А сама цену называешь такую — четыре с половиной тысячи. Это же копейки за такое расстояние. Да еще и теракт. Ну мы же договорились. Договорились! Мало ли что мы договорились. Я тебе говорю — посчитал, и говорю, что мало. Русским языком тебе говорю. Ты мне в дурочку не играй. Я это не люблю.

Короче, с тебя шесть тысяч. Или высаживаю на трассе и иди куда хочешь. Дальнобои тебя по-любому за проститутку примут. Затащат в кусты. А я тебя довезу, но по новой цене. Идет? Вы мне не оставляете выбора. А какой у меня выбор? Я тебе говорю — машина не лошадь, траву не щиплет. У меня семья, я на них работаю. Ты понимаешь, что такое семью содержать? Да что ты понимаешь, сама сказала, тебе девятнадцать. Студентка.

Я вижу, как он заводит себя. Я отдаю ему деньги. Молчим.

Ну чего притихла? Обиделась? Нет. Ну что нет, я же вижу, что да. А ты не обижайся. Я тебе говорю — ты знаешь, сколько техобслуживание стоит? Я не подумал, что так далеко. Ну как не подумали, мы же договорились. А вот не подумал и все. Я вам все деньги отдала, которые у меня с собой. Ну тебе же надо добраться до этой Вишеры. Я тебя везу.

Ты лучше скажи, парень есть? Есть. И че, он тебя отпускает? В смысле? Ну вот так, ночью, ехать отпускает? Конечно. Ничего себе. Это потому, что вы молодые и жизни не знаете. А знали бы вы, что знаю я, ни за что бы не поехали. А что вы знаете? Таксисты же все слышат, понимаешь? У нас на трассе не раз так девчонки пропадали. Может, маньяк какой-то, а может, просто — загуляли. Сейчас же молодежь слабая на передок, садятся в машину — и привет.

Да ладно, ты что, испугалась? Ну соврал я про маньяка. Нет маньяка. Просто у меня в голове не умещается — вот так, ночью, в белом платье. С ума сойти.

Вы с парнем со своим хоть спите? Что? Да я просто спросил.

Молчим.

Вот я не буду хвастаться, а я прямо хорош. В этом деле. У меня жена знаешь что говорит? Другого мужика не надо, пока ты есть. А она у меня голодная до этого дела. Все бабы голодные, как распробуют. Но не всем везет. Вот ты как? Любишь это дело? Какое дело? Ну, секс. Я не хочу об этом разговаривать. Ага. Значит, ты из этих. Из каких? Ну из невезучих. Ничего, ничего, ты молодая еще. Будет и на твоей улице праздник.

Он смеется, показывает золотые зубы.

Вот смейся, если хочешь, а я сразу вижу таких. Которым не повезло. Мне даже стыдно за мужиков. Я считаю — мужик должен женщину удовлетворять. Это первое дело. Я знаешь сколько всего умею? Чего только не умею. А откуда научились? Ну как откуда. Жена учила. Повезло вам с женой. Как ее зовут? А тебе зачем? Просто спросила. Просто спросила, ага. Моя семья тебя не касается. Конечно, не касается. Извините.

Да ладно тебе, извините. Как будто я обиделся. Я нормально к тебе. Я нормально к тебе — и ты ко мне нормально, ага? Дорога длинная, иначе не доедем.

Он сворачивает с трассы. Говорит: «Тут поселками». Я залезаю в сумочку, но там нет ничего, что может меня защитить. Тетрадка, диктофон, распечатки, ручка, пустой кошелек, монетки. Я сжимаю ручку в кулаке.

Мы молча проезжаем две спящие деревни. Водитель бормочет: спросить бы дорогу. Ночь. Мы едем по грунтовке, которая уходит в темный лес. Деревья трогают машину с обеих сторон.

Машина останавливается. Водитель начинает откидывать сиденье.

Я дергаю дверь и выскакиваю.

Он выходит со своей стороны.

Ты чего? А вы чего? Так устал. Поспать надо. Не всю же ночь ехать. Мне надо быстрей. Быстрей! Опасно быстрей, когда водитель устал. Это я тебе наверное говорю. Я посплю, а ты рядом посидишь. Нет. Что — нет? Я снаружи буду. Спите. Снаружи комары. Ничего страшного, я подожду. Отдыхайте, если вам нужно.

Он заходит в машину. Я отступаю к кустам, думаю, куда бежать. Лес редко шуршит за спиной. Мне жарко.

Он выходит опять. Ну чего, не передумала? Что? Ты тоже, может, поспала бы. Я вижу, глаза-то у тебя слипаются. Нет, я не хочу спать. Хочешь. Не хочу. Ты что, боишься меня? У тебя такое лицо, как будто я тебя сейчас в кусты поволоку. Искаженное. Да ты не бойся. Я нормальный.

Я не боюсь. Что вы.

Да я сразу понял, что ты бесстрашная. Нормальная бы не поехала ночью. Ты чего утра не подождала? Да мне скорее надо, я же говорила. Там теракт, люди, может быть, погибли. А ты их что, воскресишь? Не понимаю журналистов. Летят, как мухи на говно.

Ну ладно, поехали, чего ты. Вы не будете спать? Да какой тут сон с тобой. Поехали. Довезу я тебя до Вишеры.

Через полчаса начинает светать. Мы еще плутаем по лесу и выезжаем к железнодорожному переезду.

— Вишера — за ним, дальше пешком, — говорит водитель. — Пиздец, ну и ночка. За сраные шесть тыщ кататься. Молчишь? Вот и молчи. Это ж надо — в белом платье поехать. У меня у самого дочка растет. Я б поговорил с твоим редактором — чтоб вот так, девочку отправлять. Тебе реально повезло, что я нормальный. Везучая ты. А не все люди добрые. Ты это выучи. Журналистка.

Он садится в машину, разворачивается. Я смотрю, как он уезжает. Я выхожу к рельсам и сажусь на них. Надо дождаться первых людей и спросить, где стоит взорванный поезд.

Трасса

7 октября 2010 года

Проснулись около пяти вечера. А Вика не спала совсем — лежала на полу на кухне и разговаривала с Андреем. Андрей сидит в зоне неподалеку от областного центра. Чтобы дозвониться до него, Вика утащила у спящей Нины телефон.

— Он пришел на точку, — рассказывает Вика мне свою историю любви. — Взял меня на два часа. И вот мы уже полтора года вместе!

Из «полутора лет вместе» действительно вместе они прожили только месяц. Да, пили, да, дрались, но все равно эти четыре недели в Викином сознании сейчас самые светлые. И уже год и четыре месяца Вика ждет Андрея и тратит все деньги, чтобы доехать до колонии и купить любимому «маечки-футболочки», сигареты, еду, положить денег на телефон. Эти полтора года она очень пьет, потеряла передние зубы. И хотя Вика много зарабатывает — 40 тысяч в месяц, четыре местных зарплаты, но вставные зубы она оставила «на потом» — когда выйдет Андрей.

— Куколка моя! — кричит Вика, дозвонившись, в трубку. — Ну как ты там? Скучаю!

Но вместо обмена нежностями Вике приходится оправдываться: Андрей созванивался с Викиной начальницей Светой и узнал, что вчера Вика не выходила на работу.

— У меня лицо обожжено! Я не могла! — разъясняет Вика. Полторашка пива, призванная облегчить разговор, пустеет на глазах. — Я пришла домой и заснула! Я ни с кем не трахалась, если это тебя интересует!

Уже два года Вика работает проституткой. Андрей в курсе, на какие деньги покупаются «маечки-футболочки» и прочие блага жизни. Андрей считает, что денег недостаточно, а раз Вика прогуливает работу, значит, она его не любит. А нелюбящая женщина ему не нужна. Он бросает трубки.

Вика тут же перезванивает:

— Андрей!

Разговор длится два часа — с перерывами на слезы. В итоге Вика садится к зеркалу и начинает аккуратно замазывать коричневые пятна на подбородке — химический ожог, перекисью, по пьяни. Со спины Вика похожа на точеную статуэтку, но пьяное раскрасневшееся лицо, потерянный взгляд, черный провал рта. Вика — специалист по минетам.

Нина и Света по очереди идут в душ. На стенах ванной — несмываемая многолетняя плесень, в комнатах отстают обои, квартира на редкость захламлена. Само жилье съемное и, как и рабочее место девчонок, принадлежит некой Марфе. «Она мне как сестра, — говорит Света. — Я ее так и называю». Одеваемся. Света вызывает такси, и к шести вечера мы едем на точку.

18:30

Точка находится в семи километрах от города, на Рынке. Рынок представляет собой цепь фанерных и металлических ларьков-«вагончиков» по обеим сторонам федеральной трассы. Вагончиков около пятидесяти: шиномонтаж, кафе, девочки. Девочки работают в пяти вагонах, но конкуренцию им составляют продавщицы, «которые за выпить пойдут с кем угодно», и «трассовые» — девочки, работающие в одиночку, на обочине. Светин вагончик считается лучшим на Рынке.

Светиных вагончиков на самом деле два — «трахательный» и «основной». В «трахательном» — две комнаты, две кровати, и больше ничего. В «основном» кроме кровати за стенкой есть еще комната-«кафе»: барная стойка, два холодильника, посуда.

Света наклеивает накладные ресницы, густо мажет губы перламутром. Девочки подметают в вагончиках, меняют постельное белье, выносят стол и стулья, ставят на землю. Вытаскивают приемник, колонки: «„Русское радио“, все будет хорошо!» На столе — арбуз и дыня. Их тут же покупает семья с детьми, проезжающая по трассе. Света кладет новые.

«Я могу продать что угодно, — говорит Света. — И по многу раз».

Свете 41 год, «настоящая великая отечественная». Невысокая блондинка с цепким взглядом. На Рынке пятнадцать лет. До Рынка в ее жизни было многое — безумная любовь к наркодилеру, которая закончилась тем, что ее продали в рабство сутенерам: «за полторы недели его долги отработала»; замужество за дагестанцем: «сбежала, потому что мне никто не указ»; работа официанткой кафе в горах Карачаево-Черкесии. Этот период жизни Света любит вспоминать больше всего: «Я даже правительство Карачаево-Черкесии обслуживала! На Новый год одних чаевых вышло пять тысяч!» Но и сейчас она счастлива. С гордостью перечисляет: «Два шкафа одежды, обуви шкаф, крема три раза выкидывала — надоедали». У Светы уже взрослые сын и дочь. Дочь с ней почти не общается. «Она у меня образованная, учительница, не пьет, не курит», — с гордостью говорит Света.

Еще у Светы есть Мечта. Мечту зовут Певица Валерия. «Простая саратовская девчонка, а как раскрутилась!» Света вместе с Марфой, которой принадлежат оба вагончика, ездила на ее концерт в облцентр. Это еще один самый счастливый момент. Пробилась к сцене, подарила Валерии зеленые розы, получила автограф. Автограф теперь висит на зеркале с фотографиями дочери.

Почти у всех проституток в Светином вагончике есть дети. У минетчицы Вики — шестилетний сын, у Нины — двенадцатилетняя дочь. Дети живут у бабушек. Есть и многодетная мама — Тая. Ее дочь в третьем классе, сын — только идет в школу. Тая приходит в вагончик и сразу ложится спать, пока клиенты не подъехали. Очень красивая — светлые волнистые волосы рассыпаны по плечам, грустная улыбка — и очень тихая. До того как попасть к Свете, Тая сидела на маке. Получила кличку Кубик. «Сейчас вроде не ширяется, хотя кто его знает, — замечает Света. — Работает хорошо, не привередливая».

Привередливая — это Нина. Во-первых, «никаких минетов ни за какие рубли». Во-вторых, никаких «чурок»: «Ненавижу». «Чурок» Нина ненавидит, как ей кажется, по вполне идеологическим причинам: «Они женщину ниже себя ставят».

Нина нетипичная девочка для трассы: за тридцать, короткая стрижка, полноватая, очень умная, очень злая на язык. Есть даже незаконченное высшее — экономическое. На трассу Нину десять лет назад привела подруга. «Хотела заработать на билет, да так и осталась. Кто б мне хоть за год сказал, что буду проституткой, в жизнь бы не поверила». На трассе Нина осталась ради дочери — той было два, без отца. Сейчас дочка в пятом классе, победительница разнообразных конкурсов чтецов. Нина ею очень гордится.

Скоро Нина собирается выходить замуж. Ее жених Ваcечка младше нее на десять лет, сейчас на стройке в Москве. Она то и дело пишет ему нежные смс. Ваcя — бывший токсикоман, и Нина говорит, что из зависимости его вытащила именно ее любовь. Правда, чувства к жениху у Нины скорее материнские, но, «думаю, мы будем счастливы».

19:30

Подъезжает первый клиент — 05 регион, дагестанец.

— Мамен кументс! — орет Нина. — Ассалям алейкум! Во имя овцы, сыра и свиного уха! ОМОН!

— Минет триста, анал двести, на раз — это на двадцать минут — пятьсот, час — тысяча, ночь — четыре, — привычно тарабанит Света. После недолгих переговоров: — Лайла, это к тебе.

Лайла вскакивает со стула, одергивает коротенькое платьице, улыбается. Лайла — сама наполовину дагестанка, пожалуй, единственная девочка, которая искренне радуется гостям с Кавказа. «С ними очень удобно работать: ебутся как в последний раз, — говорит Лайла. — Вошел, пару раз дернулся, и все». Лайла работает на скорость. За ночь может обслужить до двадцати человек. Сама Лайла из деревни. Хвастается, что купила холодильник за 17 тысяч, плазму, — «так у нас все офигели».

— Мы только с Лайлой 20 тысяч на двоих делаем! — хвастается Света. — Вообще удачный набор тогда был.

Рекрутинг девочек из деревень на трассу — привычное дело. У Марфы есть специальные люди, они объезжают деревни, что подальше, и вербуют девчонок из больших и бедных семей. Деревенских на трассе очень любят — работящие, скромные, «с хорошим стимулом на работу». Некоторые приходят на трассу сами. Их тщательно собеседуют — стараются вычислить наркоманок. Других привозят на трассу в багажниках — отрабатывать долги. Привезенная девочка обойдется вагончику в 5–20 тысяч. Но их покупать надо с умом. Вот однажды Света купила такую, а она сбежала на следующий день, «тварюга неблагодарная».

20:00

Темнеет, подтягиваются клиенты. Двое парней покупают пиво (100 рублей банка), пререкаются со Светой о цене. Садятся с девчонками. Молчат, на вопросы девочек не отвечают. Один из них деловито щупает Викины ноги. «Парни, может, курицы купите? — „кружит“ их Света. — Девочки голодные. Мяса бы им». Один из парней комментирует: «Лучшее мясо на рынке — в этом вагоне». Ржут. Заказывают по разу Вику и Таю.

Заходит посидеть Саша — «мамочка» из соседнего вагона. Обсуждают их товарку Зойку-помойку. Зойка-помойка сдает свою падчерицу, но проблема не в этом, а в том, что ее вагончик не сдал тысячу на уборку территории.

Саша рассказывает, что девчонок набирает сама: «Сажусь в машину и еду по городу. На площади перед ДК, на остановках сидят… ну, знаешь, такие? Пузо наружу, пивас в руке. Я к ним такая из белой „Мазды“ выхожу: девочки, вот вы тут сидите, мальчиков цепляете, пиво пьете, деньги тратите. А у нас — то же самое, но деньги уже вам дают, а выпивки бесплатно и хоть залейся. Поехали, поглядите».

Саша хвастается, что у нее целый год работала дочь замначальника местного УВД: «Ей родители деньги на цацки не давали, так она сама к нам пришла. Но я ее городским вообще не сдавала, чтоб не узнали, и за стол не сажала. Она в вагончике сидела. Если клиент чистый и не местный, я ее зову. Сейчас на экономфаке учится, первый курс».

Обсуждают, почему на трассе так мало вагончиков с девочками. Бизнес прибыльный, расходы небольшие — сам вагончик стоит 50–150 тысяч рублей, еще полторы тысячи «аренда», три — коммунальные расходы. «Крыша» — местная милиция — правда, очень формальная: выражается только в том, что раз в месяц менты приезжают на «субботник». Но зато и платить им не надо. В итоге «мамочки» сходятся во мнении: «Народу мало, потому что бизнес больно нервный».

20:30

Из такси выбирается невысокий лысый мужик — улыбка на все лицо. Военный, только что получил звание майора и идет обмыть. «Светка! — кричит. — Курицу, водку, живо! А то сейчас мы вас расстреляем!» Девчонки смеются. «Деньги», — требует Света. «Ты что, меня не знаешь?» — удивляется майор. «Плати вперед! — говорит Света. — Много вас таких».

Майор показывает Нине фотографии с мобильника — новая скоростная машина-болид, японская, по дешевке. Поигрывает ключами, стараясь, чтобы был виден брелок — гэрэушная летучая мышь. Делится планами: осталось четыре месяца до пенсии, а потом — собственное сыскное агентство. «Дядя — генерал-майор из налоговой полиции области, тетя — Верховный суд. Помогут, раскручусь». «Телепузик ты мой», — любезничает с ним Нина.

Выпивают бутылку водки — 300 рэ, просит вторую. «Поссорился с любимой. То есть не поссорился, а так, нахамил и ушел», — рассказывает с гордостью. «Позвони ей», — просит Нина. «Не, ты че, я же мужик. Сама позвонит».

Через некоторое время действительно раздается звонок. Майор вальяжно прикладывает трубку к уху, затем вскакивает и начинает материться. В части, подведомственной ему, застрелился срочник. Прямо на посту.

— Пидор! — орет майор. — Телка его бросила, тоже мне! Я же не застрелился в свое время! Вообще не мужики — вафли 90–91-го года рождения. Дети кризиса. Тоже перегрелся вот один на плацу… Бобер в реанимации щас. Врачи говорят: 50 на 50 выживет. А я не виноват, что солнце греет!

Оторавшись, майор все-таки понимает — ехать надо. Начинает набирать водителя, но спохватывается: пьяный, ночь, Рынок — как же репутация? Потом решается, звонит какому-то Володе и орет в трубку: «Все! Я отдыхаю! Не сметь меня тревожить! Никуда я не поеду! В восемь утра рапорт мне на стол! Все подпишу!»

— Ух, нервы! — смеется. — Тая, пошли на час!

Отдает тысячу Свете. Уходят.

23:00

Новая машина. Мужик с мальчиком, мальчику лет четырнадцать на вид.

— Племяша привез, — объясняет мужик. — Бабу ему надо попробовать.

Мальчику очень неловко. Он выпивает водки и быстро соловеет, уходит с Таей. Мужик тем временем начинает вспоминать зону. Оказывается, он недавно освободился. Сидел за разбой.

— Там нормальные люди сидят. Чистые. Не то что вы.

— Выпей лучше, — быстро говорит Нина. — Налить тебе?

— А ты не пила с этого стакана? Я из стакана шлюхи пить не буду!

— А я училась в лицее, — вдруг говорит Вика. — В немецкой гимназии.

— Не ври, — говорит уголовник.

— А я и не вру. Сначала мама за наркоту, потом у меня условный… Но знаешь, Die Liebe ist ein Gluck, Die Liebe — Schicksalsschmuck. Die Liebe ist ein Traum, Die Liebe — Sonnenraum…[18]

Выходит Света. Молча выплескивает водку на землю.

— Пиписька! — орет Вика. — Чтоб ты сгорела!

— Хочет водки — пускай купит! — орет в ответ Света. — Он уже третий раз к накрытому столу приезжает! На Рынке халява не живет! — подлетает к ошарашенному мужику. — Давай триста! И двести еще на салатики!

0:10

Из такси не вылезает — вываливается пожилой мужик в очках.

— О, Стасик! — орет Света. — Садись за стол!

На стуле Стасику сидеть трудно, но рта он не закрывает: «Вот изразцы на ярославских храмах? Терракотовые, муравленые, глазурированные, со зверями и растениями. Духовность была, внутренняя красота! А где она теперь, эта духовность, эта сила?» Света тем временем вытаскивает из его кошелька все деньги «на еду и девочкам вина», оставляет только сто рублей на такси.

Стас преподает в местном университете. «Университет» в Светином вагончике — понятие особое. Там учится сын хозяйки Марфы, и периодически местные преподаватели приезжают на «субботник». Но Стас приезжает с деньгами, и Нина идет с ним танцевать.

Через полчаса Света отправляет Стаса домой.

— Он в меня влюблен. Давно! — хвастается Света. — Приходит, что-то закажет. И смотрит, смотрит такими глазами!

Если верить Свете, в нее влюблен каждый третий посетитель. С удовольствием перечисляет имена: кто жить предлагал, кто замуж предлагал, двое просили родить ребенка. А один приезжал, говорит: тебе не место тут, ты чистая, переходи ко мне работать.

— А что за работа-то? — интересуются девчонки.

— А так, венки на гробы плести! Вот этот тоже в меня влюбленный, — кивает на майора, который буквально зарылся в грудь Нине. — Я у него в телефоне как любимая записана!

1:30

Приходит посидеть Леша — один из старейших обитателей Рынка. Уже двадцать лет держит вагончик-шиномонтаж по соседству с девочками. Рассыпается в комплиментах: «На вас все держимся! Труженицы вы наши!» Обращается в основном к Вике. И добивается своего — Вика садится к нему на колени. «А ну слезь», — орет Света. Леша смеется.

— Я знаю, чего ты смеешься! — кричит Света. — Она к тебе в вагончик заходила вчера утром!

— Так она деньги заносила.

— И заперлась изнутри, да? Иди отсюда к чертям!

Леша уводит Свету «на разговор» в шиномонтаж. По возвращении Света делится впечатлениями:

— Чем я люблю эту работу — мужиков можно на место ставить. Любит ее. Жениться, говорит, хочу. Куплю, говорит, ее у тебя. А я вот сделаю так, чтобы не женились они. Я эту Вику никогда не прощу.

В прошлом году Света не удержалась — напилась. Была тяжелая ночь. Закономерно возник конфликт с клиентами. И Вика испугалась и позвонила Марфе. Марфа приехала, мужиков быстро выгнала, а Свету оштрафовала на 24 тысячи. И Свете пришлось самой выйти на трассу в качестве девочки.

— Ну выплатила за две недели. Но я не проститутка. Я ей такого не прощу.

3:30

— Только двенадцать сегодня. А я больше могу. Я больше могу. Я и семнадцать могу. Я устала просто, — оправдывается непонятно перед кем Лайла. — А этот последний был ничего. Поцеловал меня, сказал, что я классная. Обычно они не сильно-то говорят.

Курит.

— Когда я трахаюсь с ними, я делю в уме 500 рублей на части, — рассказывает потом Лайла. — Это — отцу на передачку, это — маме, она в больнице сейчас, инсульт, это на дом, это на одежду. Брат маленький, сестра только на работу вышла — тоже на Рынок, но продавщицей, и сразу же замуж. Так за математикой время и проходит. Я ведь в одиночку семью содержу.

— Одно счастье, — говорит Лайла. — Я бесплодна. У меня никогда не будет детей. То есть я не должна заботиться еще и о них…

— Лайла! — зовет Света. — К тебе!

Оплывший мужик с остановившимися глазами: «Пойдем». «Да, да, сейчас», — говорит Лайла и залпом выпивает стакан вина. Руки трясутся.

Возвращаются быстро. Мужик ведет ее фотографироваться к своей машине. Хватает, пытается посадить на капот. Лайла отбрыкивается и случайно царапает каблуком машину.

— Это че? — тихо говорит мужик. — Ты поняла, че ты сделала?

— Брат, я тебе сочувствую! — орет майор.

За столом происходит живое обсуждение, во сколько встанет ремонт. Называются суммы от пяти до семи тысяч. Мужики явно подзуживают друг друга. На шум из вагончика выбегает Света:

— Какие вообще претензии? Ты сам! Сам ее туда посадил!

— Шалавы твои…

— Шалавы? А че ты сюда приехал? — орет Света. — Че ты к шалавам приехал?

— Мне область вызывать на разборки?

— Я сама область могу вызвать! Вызывай! На любую силу найдется сила!

Девчонки спокойно сидят на коленях у клиентов. Мужик действительно уходит в машину, делает несколько звонков по телефону. Выходит:

— Значит так! Предлагаю разойтись миром. Или через семь дней клоповника твоего не будет. Отсчитывай.

— Пошел вон отсюда! — орет Света и начинает крестить машину. — До дома не доедешь! Удачи тебе большой!

Мужик уезжает. Света начинает смеяться.

— Это еще что. Вот помню, приехал вор один. Говорит: «Руку на стол положи». Я положила. Он нож достал, как ткнет! Едва отдернула. Он говорит: «Реакция у тебя хорошая». Пили с ним потом, раскружила его на пару тыщ… Или вот, пришел еще с гранатой. Обдолбанный. И чеку то достанет, то воткнет. Дразнит. Ну, он чеку выдернул, а я сверху на гранату руку крепко положила. Говорю: «Давай взорвемся вместе!» Он протрезвел за секунду. Тут, на Рынке, пить нельзя. Трезвой надо быть. Иначе девчонок моих у родника найдут, как в прошлом году девчонок находили.

— Больше я тебя ненавижу! — говорит майор. — Выпьешь со мной?

— Наливай!

Разливают водку. Света незаметно выплескивает стакан в песок.

4:00

Уголовник, сходив отлить, наткнулся на «хачей». Водители везли арбузы и остановились ночевать прямо на обочине трассы.

— Пять фур арбузов, в каждой по двое этих зверей. И только одна сука дала мне арбуз! На нашей, на русской земле!

Сходятся на том, что «хачей» надо «пиздить». Майор и уголовник встают из-за стола. Но до дела не доходит — уголовник тяжело падает, майор его поднимает и возвращает за стол. Хотя настроение у него остается боевым.

— Ты скажи, кого тут уебать, Ниночка. Ради прекрасного можно стрелять…

— Тоже мне, Рэмбо в усохшем виде! — осаживает его Нина. — Лучше про машину свою еще расскажи.

На огонек заглядывает трассовая — Анька. Ей двадцать три года. Но выглядит она на сорок — глубокие морщины, грязные взлохмаченные волосы, высохшее тело. Наркоманка со стажем.

— Я оператор ленточного оборудования! Я в первом цехе работаю, смена «а»! — говорит Анька мужикам. Она повторяет это несколько раз.

Жадно ест, быстро уходит.

— Значит, еще норму не отбила, — говорит Света. Анина «норма» — 700 рублей, 1 доза.

4:30

Света отправляет Вику с клиентом в город, на два часа. Вслед за Викой уезжает и Лайла — в поселок, на проходящий поезд.

Скоро и Тая вызывает такси: сын вчера кашлял, надо с утра компрессы. «Из-за нее вечно какой-то пипец, — говорит Света. — Мужу ее, тоже сидит, глаз в драке выкололи, когда она ему с охранником изменила, а он полез… Не смотри, что тихая, что милая. Проклятая она».

Вообще все обитатели трассы очень суеверные. В обоих вагончиках стоят иконки. Проклятия, наговоры, сглазы, обереги… Эти женщины верят, что мир — результат приложения невидимых и не подчиненных человеку сил. Наверное, только так можно здесь выжить.

Такси тормозит так, что песок летит во все стороны. Двое парней, очень нарядные: только что из клуба и скоро туда вернутся. Один — принужденно веселый, второй — очень пьяный. Гуляют уже пятые сутки. Тому, который пьяный, надо развеяться — умерла жена.

— Болела шесть лет. И вот четыре дня назад… Не сплю почему-то.

— Водки возьмете? Вина девочкам? — спрашивает Света.

— Не, мне не надо.

— Так чего же ты сюда пришел? — орет Света. — На халяву пришел?

Но под Нининым взглядом замолкает и быстро уходит.

— А у меня в 2006 году отец умер, — говорит Нина. — День рожденья мое отгуляли, а через неделю звонят: приезжай.

По ее раскрашенным щекам начинают течь слезы. Это так неожиданно, что все отворачиваются. Только парень, потерявший жену, гладит ее по руке: «Здоровья вам, девочки. Главное — здоровья, здоровья».

Нина допивает водку и идет в основной вагончик — спать.

— Алкашка чертова, — комментирует Света. — Ее дома после смерти отца видеть не хотят. И правильно. Вот мы, когда с Марфой работали, «накружим» клиентов, а потом за вагончик — и два пальца в рот, чтоб форму держать. А эта… К нам многие идут работать, чтоб алкоголизм свой в руках держать. Но не удержишь. Вику Марфа кодировала. Неделю продержалась. А Нина даже не хочет. Говорит: у меня нет проблем.

И ничего у них не будет. Потому что в голове ничего нет. Было бы — выбились бы в люди. Вот их ведь тоже за кассу ставили. Недостачи… Потому они и проститутки, и нужны только, чтобы деньги на них зарабатывать.

Замуж Нину брали, шиномонтажник тутошний. Жила с ним, все договорено. Так однажды она вышла на трассу — и привет, уехала с каким-то пацаном. Вернулась через три дня, а все… Мужик этот сейчас на местной девочке, тоже проститутке, женится. А чтоб на тебе женились, тоже надо заработать. И сейчас, помяни мое слово, через месяц после замужества вернется сюда. Трасса — она так просто не отпускает.

5:00

Из машины (как только поместились?) вылезают шестеро парней: бритые, накачанные — настоящие призраки из 90-х. «Поселковые приехали, — говорит Света вполголоса. — В умате. Синьки накидаются — и сюда, ага».

— Девочку бы нам?

— Нету никого! Разъехались.

— Ты, мать, не грубила бы…

— Какая я тебе мать? Езжайте отсюда! В 12-й или 37-й.

— Да были там. Там тоже нету.

Один из парней — «под быстрым» (амфетамин. — Е. К.). Бегает вокруг стола, кричит: «Да она меня бесит! Я тут всех ненавижу!»

— А если вы так, то вам вообще никогда тут девочек не будет, — заключает Света.

«Быстрого» усаживают за стол, наливают водки. Но он тут же сцепляется с пацаном, который до этого тихо дремал на стуле. Бьет его кулаком в лицо. Стол опрокидывается. Кровь, сок и водка быстро впитываются в песок.

— Я вызываю милицию! — орет Света, размахивая сотовым над головой. — Ночь догуляете в КПЗ!

Парень с дядей-уголовником быстро уезжают.

— А мы тут посидим, — говорят поселковые. — Пиво неси давай.

Обстановка накаляется. На такси приезжает Вика. Она совсем пьяна и в одном лифчике.

— Ой, мальчики! — бухается к кому-то на колени.

— О, я ее помню, — говорит один из поселковых. — Гля, пацаны, это она меня по руке ударила! Непокорная вообще.

— Да она профнепригодна! — начинает рассуждать парень в рыжей майке. — Проститутка должна лежать как бревно и молчать. Я снимаю товар, чтобы наслаждение принять. А если он не по инструкции работает…

— Ну это же шалава, брат, — увещевает его другой поселковый. — А у шалав вообще слабый жизненный стержень. И потом, двадцать палок за ночь…

— Не, ну ты согласен, что ты должен любить профессию? Вот я — шпалоукладчик. Укладываю в смену, предположим, двадцать палок. И если меня просят уложить двадцать одну — укладываю, не кочевряжусь. Все мы роботы на самом деле. А она? Она должна принять палок, сколько влезет. И потом, от секса тоже можно получить удовольствие! Может, она нимфоманка. Может, она кончает.

Его товарищи деловито щупают ей грудь, ухмыляются, переглядываются. Вика совсем пьяна, смотрит перед собой безразлично.

— Эй! На хуй ты живешь? — парень в рыжей майке перегибается через стол.

— А я ебу, на хуй я живу, — вдруг очень ясно говорит Вика. — Только ты мне этого не говори, ладно?

— А ну быстро спать! — Света вытаскивает Вику из-за стола, заталкивает в вагончик и запирает дверь. — А я с вами посижу, ребята.

Поселковые тупо и тяжело пьют пиво. Доносится сирена над зоной. Быстро светает. Вдоль трассы, по другой стороне, медленно идут лошади и коровы. Юрка-погонщик на рыжей кобыле щелкает хлыстом. «Два месяца осталось, и — воля! — орет он нам. — Два месяца, Светка, жди меня!»

Парни наконец поднимаются.

— Прости нас, мать, если че не так. Мы завтра по-нормальному приедем.

Но тут выясняется, что ключ зажигания закрыли в машине. Пока поселковые решают, как открыть дверь, «быстрый» берет камень и выбивает боковое стекло. Затем начинает выламывать осколки, режет руки, кровь.

— Света, принеси воды!

Прежде чем сесть в машину, «быстрый» долго и тщательно, до блеска, отмывает от крови и пыли свои ботинки.

5:50

Света будит Нину и Вику. Стол заносят внутрь, недопитые бутылки Света убирает в холодильник — «продам еще раз». Выкручивают ручки приемника. Над Рынком разносится гимн России в попсовой обработке. Девчонки отплясывают, вымещая в танце усталость, злобу, отвращение к этому миру.

— Славься, Отечество! — орут хором.

Под этот аккомпанемент и приезжает «десятка» с двумя парнями. Один остается ждать в машине, другой выходит и достает «корочку» — городское ОВД.

— Вот эта нравится, — кивает на Вику. Обхватывает ее поперек тела, тащит в машину, орет напарнику: — Дверь открывай!

Вика отбрыкивается. Девчонки с визгом кидаются отбивать. Засунуть Вику внутрь машины так и не удается, и мент набрасывается на Свету.

— Ты тут мама, за поведение дочерей своих отвечаешь.

— А че ты ко мне не подошел сперва? Так не делается вообще!

Уходят в вагончик. Тихие переговоры. Вслед кидается Нина:

— Да вы охуели, скотины! Вещь она тебе, в машину волокать? Вещь?!

— Нина, молчи! — орет Света.

— Завтра приедем, — заключает мент, помолчав. — Втроем, с друзьями. Стол чтоб накрыт, девочки чтоб.

Подмигивает Вике, спокойно садится в машину, уезжает.

— Ты охуела! — бросается Света на Нину. — Они бы сейчас всех в машину погрузили! Алкашка конченая!

— Ладно, не кипеши, — Нина прислоняется к стене. Ее трясет.

— Пьянь. Не проститутка — шалава. Сигарету дай.

— У конченой алкашки нет сигарет, — спокойно говорит Нина. — А что шалава… Ты точно такая же, как и мы. Трассовая.

— Я? Я многого добилась, слава богу…

— Зато я осталась человеком. А ты — Бабушка Хуйня.

— Тебе это с рук не сойдет, — помолчав, говорит Света.

6:20

Перед тем как вызвать такси, Света достает большую тетрадь и углубляется в подсчеты. За ночь вышло 12 670 рублей. Из заработанных девочками восьми тысяч самим девочкам достается четыре, 4670 получает Света (процент с проданного товара). Остальное везем Марфе.

Девчонки остаются в машине, Света поднимается наверх. Толстая баба с внимательным звериным взглядом раскладывает деньги по стопочкам. Приговаривает: «Деньги к деньгам, дураки к дуракам». В соседней комнате посапывает ее полуторагодовалая дочь.

Марфа выдает Свете по пятисотке на каждую девчонку: «Передашь, на расходы им». Все деньги девочек хранятся у Марфы.

Света долго и многословно жалуется на Нину.

— Разберемся, — говорит Марфа.

Думают ехать на Волгу, но решают все-таки домой. Нина тут же включает телевизор — начались утренние мультики, «ужас как люблю». Вика идет на кухню, набирает номер Андрея. Вместо гудка из трубки хрипит: «Идут года, и нет конца, не отпускают молодца». «О, он из-за меня эту музыку поставил!» — шепчет мне Вика.

— Андрей! — орет в трубку. — Андрей! Как ты, куколка моя? Как спал?

На следующую ночь в наказание якобы за пьянство, а на самом деле — за «Бабушку Хуйню» — Нину на ночь отдают поселковым.

Моя любовь (невидимая и настоящая)

С Аней мы познакомились в лесбийском клубе — тогда они еще были в Москве. Это был мой второй поход в этот клуб. Я недавно осознала себя лесбиянкой, влюбилась, призналась, меня отвергли, я плакала и гуглила, как выздороветь от лесбиянства. Выяснилось, что никак. Слез хватило на неделю и два дня. Я собралась с силами и решила налаживать быт — как налаживают быт колясочники, глухие, диабетики, больные ВИЧ. Мне нужно было научиться быть лесбиянкой. С этой целью я пошла в клуб.

Мы смотрели Lost and Delirious[19], потом была дискуссия. После дискуссии играли в игру — каждой присваивался номер, и на бумажке надо было писать номера понравившихся тебе женщин. Если номера совпадали, клуб обещал прислать телефоны друг друга. Мне ничего не прислали.

Как-то оказалось, что мы вместе с Аней идем до метро. Говорили про политику. Аня была очевидно старше, но задавала очень наивные вопросы. Мне казалось, что она так надо мной подшучивает, я все больше хмурилась. В вагон зашли молча. Через пару станций Ане пора было выходить, она вышла на платформу и крикнула — дай телефон! Я крикнула цифры. Она написала смс. Я ответила.

Мы быстро съехались. Это были первые мои серьезные отношения. Было смешно. Я вставала на два часа раньше, чтобы выгладить ей рубашку и приготовить ей яйца пашот с голландским соусом. Через месяц выяснилось, что она ходит в мятом и любит макароны с сосиской. Аня бесконечно покупала дешевые продукты, а также стирала, сушила и складывала пакеты. Она была старше меня и запомнила не только 90-е (бандитизм, нищета, ужас перед будущим), но и 80-е (дефицит всего, карточки на продукты, предчувствие развала страны).

Мы жили бедно, снимали угол в однокомнатной квартире. Потом редакция прибавила мне зарплату и мы стали снимать однокомнатную квартиру сами. В выходные спали и смотрели кино. Иногда ездили в парк. Иногда — если лето и есть силы — ездили в маленькие подмосковные города. В одном из этих городов я увидела картину с сиренью, и Аня мне ее купила. Мы повесили сирень над кроватью.

У Ани смуглая кожа, выжженная солнцем, и карие смеющиеся глаза, передние зубы домиком. Синий любимый свитер, серый от времени. Четыре высших образования — физмат, перевод, экономическое и юридическое. Работает нефтегазовым аналитиком. Однажды синей зимой я проснулась и подумала, что у меня болит живот. Я никак не могла понять, где болит. Я лежала на спине, водила руками по телу и вдруг поняла, что люблю Аню очень сильно, всем телом, по-настоящему. С этого дня я стала думать про будущее. Я стала думать, что у нас будут дети.

14 февраля Альфа-банк объявил, что поможет всем влюбленным обрести свой дом. Больше неважно, заключен ли брак — пары могут взять совместную ипотеку под хороший процент. Я узнала об этом на работе, от всплывающей рекламы. Тут же набрала банк и спросила — правда? Правда. Меня спросили — сколько у вас отношения, я сказала — полтора года. Ого — удивилась девушка — и вы уже готовы покупать недвижимость? Да, — сказала я, — мы очень любим друг друга. Давайте я вас запишу к менеджеру, сделаем предварительный расчет, — сказала девушка. — Нужны ваши имена. И я сказала наши имена. И девушка сказала — нет, ничего не получится. Пара — это мужчина и женщина, а не как у вас. Такая политика банка. Пока я думала, что говорить, она повесила трубку.

Я не поверила. Я позвонила в другие банки. Мне было так странно, что я даже не подумала выйти в коридор. Я звонила из общего кабинета. Я чувствовала, что я падаю. Я говорила — мы обе работаем, у нас высшее образование, мы живем вместе, и мне отвечали — это неважно, неважно, до свидания. Один банк сказал — 18,9 %. Я спросила — сколько? И мужчина сказал — а вас больше никто не будет рассматривать, сами же понимаете.

Дальше я читала про брак и про права, которые дает брак. Дальше я читала про браки в других странах и как эти страны решили, что браки можно всем. Я читала про ЛГБТ-активизм и гуглила про ЛГБТ-активистов в России, и они казались мне некрасивыми, невежливыми, сумасшедшими. Дальше я еще год ныла своей лучшей подруге, что в России плохие ЛГБТ-активисты и они плохо защищают мои права. Подруга молчала. Мне становилось стыдно, все стыднее и стыднее, но я не могла объяснить, откуда берется стыд.

Через год, на 14 февраля, я и Аня сидели в кафе. Я хотела сказать, что люблю ее. Вместо этого я сказала — Аня, знаешь, мы должны идти на гей-парад. Аня сказала — я тоже про это думала, да, мы должны.

Гей-парады тогда проходили так. Активисты — их было не больше десяти — выходили в центр Москвы и поднимали радужные флаги. Их били националисты, казаки и православные, которые приходили в заранее объявленное ЛГБТ-активистами место. Менты ждали, когда активистов изобьют, и задерживали их — избитых, не избивавших. Журналисты снимали и смеялись. Я уже была на гей-параде как журналистка. Сходить на гей-парад для журналиста значило хорошо повеселиться.

Я и Аня пошли на гей-парад. На радужном флаге мы написали — ненавидеть скучно. Мы развернули флаг и простояли десять секунд. Меня ударили в висок. Аню задержали. Я оказалась в больнице и начала терять слух. Журналисты звонили за комментариями. Им было смешно, когда бьют геев, но оказалось не смешно, когда бьют коллегу — такую же, как они.

Мы выходили на гей-парады каждый год. Нас били, затем задерживали. Однажды на мне разорвали платье — и я стояла голая посреди Москвы. Я подружилась с ЛГБТ-активистами — они оказались совсем не сумасшедшие, просто очень уставшие.

Потом Госдума решила принять закон о пропаганде гомосексуализма. В нем было написано, что мы — социально неравноценные. Что я — социально неравноценная. Я решила, что больше не хочу стоять с плакатом и флагом. Я сказала, что пойду к Госдуме целоваться с Аней. И позвала туда всех, кто тоже хочет целоваться.

Дней поцелуев было четыре. Нас били и задерживали, били и задерживали. Православные активисты приносили мочу и тухлые яйца, забрасывали нас говном. Приводили своих детей, чтоб они били нас. От детей нельзя отбиваться, они маленькие, им можно навредить. Госдума приняла этот закон[20].

Когда Россия принимала Олимпиаду[21], я решила выйти на Красную площадь и спеть гимн России с радужным флагом. Меня и всех, кто пришел со мной, задержали и избили в отделе полиции. Мент плюнул мне в лицо. Я вытерлась ладонью, вытерла ладонь о штаны. Слюни мента на моих штанах, ничего себе, — и я рассмеялась.

Много чего еще было.

Все это время Аня была рядом со мной. А я была рядом с ней. У нас заканчивались силы, но мы не понимали этого. И однажды силы закончились совсем. И мы перестали друг друга любить.

Я почувствовала это, потому что в животе — там, где раньше была любовь, — стало пусто. Мы прожили вместе еще немного. Потом Аня ушла. Так моей любви не стало, и наших будущих детей не стало, а бороться за общее счастье я не хотела. Я перестала быть активисткой. Теперь били и задерживали не меня. Убивали не меня.

Я думала — на что я потратила свою любовь?

А на что тратится любовь? Она горит и горит, пока не погаснет. Иногда ей удается осветить кусочек жизни — например, ветку сирени, и жизнь выходит из темноты, оказывается цветной. Но потом темнота возвращается.

С любовью и скорбью

2 февраля 2019 года

Снег

В Ильском выпал пушистый снег. Белым обведена каждая линия — и каждая ветка, и остов автобуса без колес, и зеленый забор, и вишневые деревца в кругляшах шин, и киоск «Живые цветы».

По улицам течет вода — потоками, собирается в озера, уходит в канавы и арыки. Канавы вырыты вдоль всех улиц. Через них перепрыгивают собаки, перелетают дети, женщины обходят по мостикам, но рвы и запруды не вмещают все, и вода продолжает течь.

70-летнего Владимира Дубенцова и 64-летнего Николая Галдина нашли вечером 10 января. Следов у их дома не появлялось два дня. И еще было тихо.

— Пришел с работы. Тишина такая нездоровая. Глянул через забор — замок не висит на двери. Они ж всегда уходили, все закрывали. Нашли телефон сестры. Она говорит — я не в курсе, где они. Вот были б нормальные люди, со всеми б общались — раньше бы кинулись, что их нету. А так никого не беспокоят — и слава богу. Приехал ее муж, говорит — я сам не пойду во двор. Ну, пошли. Запах гари такой стоял. Поджечь, видать, пытались. Хорошо, не загорелись, соседям бы досталось. Вызвали милицию.

Один лежал прямо возле порога — Коля. Дальше заходить не стали, ничего трогать не стали. Понятно уже было все.

Улица

Улица Пролетарская, где произошло убийство, не такая уж и короткая. Но ее пересекает трасса — от Краснодара до Новороссийска. И десять домов живут как бы отдельно. Гул машин сливается с журчанием воды (ее тут особенно много), и кажется, что море рядом.

Дом Дубенцова — самый бедный на улице. Кирпич, покрытый охристой краской, деревянный чердак, пятна по фасаду, окна затянуты пленкой. Из будки выглядывает черно-белый щенок. У зеленого, много раз перекрашенного забора навален земельный вал — старики спасались от воды. Несколько лет назад все соседи подняли свои участки — и вода потоками стекается сюда.

Канавку у дома прочищает сосед — Эдик Горбенко. Ковыряет в воде длинной мотыгой.

— Все очень сильно расстроились, что их убили! Так расстроились, что не знаем, куда от радости деваться!

Смеется через слово. Перечисляет жалобы.

— Во-первых, они гвозди на дорогу кидали. Лили воду на забор. Постоянные скандалы, все соседи плохие, все женщины — бляди. Мою жену встречал Коля, сожитель этого Вовы, — «сука, проститутка, домой пришла!» Мои дети с самого детства знали, кто такие голубые и чем они занимаются! То есть о чем это говорит? Они этого не скрывали абсолютно. Поэтому то, что их убили, очень даже не удивительно. А если б мы их хотели убить, мы б им просто водку отравили б и все! Я так и милиции сказал!

Соседка Татьяна Никаноровна Харченко («Лучше Николаевна, — поправляет. — Всю жизнь заведующая в детском саду, дети только так и выговаривают»): «Как у людей может рука подняться насмерть убить? Я еще понимаю — подрались. Но насмерть? Не знаю».

— Да не особо Володя с кем общался. Тут Петрова Надя жила, дружили они, но она умерла уже, больше года тому назад. Приходил частенько ко мне посоветоваться. Че-нибудь с соседями поссорятся — и поделиться как бы. Я говорю — надо ж. Такая жизнь незавидная и такой смертью умереть.

Ее правнучка Эвелина крутится вокруг. Она — из тех детей, с которыми у погибших стариков была война. Ничуть не смущаясь бабушки, рассказывает, как минировали им двор.

— Трубки знаете такие? Из них салюты вылетают. И мы из них бомбочки делали. Кирилл им еще всякий мусор подкидывал, орехи между досок пихал.

Перечисляет хронологию боевых действий: «Этим летом было и прошлым, и позапрошлым». «А зачем?» — спрашиваю. «Делать нечего, вот и все!»

— Вот поймать и дать по шее! — ворчит бабушка.

— Да ладно, ба! Ты и не ругалась!

Ее одиннадцатилетний брат сидит в соседней комнате и, обняв, греет китайскую хохлатую собачку. «Кожа как у человека».

Кто они

Биографию Владимира и Николая приходится восстанавливать буквально по кусочкам, и она получается совсем скупой.

Мама Владимира — Евдокия Никитична — воевала в Японскую войну. «В 45-м году ее призвали. Они жили тогда на Дальнем Востоке. Служила в Морфлоте радисткой. Воевала, их корабль был в боевых действиях. Так что она как участница Великой Отечественной, только не с немцами, а именно там. Японцы ж тоже на нас напали», — говорит двоюродная сестра Владимира Елена.

Отец Владимира погиб до его рождения. Был военным. На Кубань Владимир приехал с мамой и отчимом — тоже ветераном войны. Здесь же окончил педуниверситет. Работал в начальных школах Ильского и соседней станицы[22] Северская. В сорок два года получил инвалидность по общему заболеванию.

Все (абсолютно все) соседи уверены, что общее это заболевание было — психиатрия. «Они оба со справками». Называли и диагнозы. Это окажется неправдой. Владимир действительно покупал рецептурные лекарства, «но ничего особенного», говорят провизоры.

Еще покупал кости — на бульон и для собак. Жил очень бедно и жаловался на бедность.

С Николаем познакомился через газету «Околица».

— Я эту газету сама выписывала и постоянно видела — «Ищу мужчину для совместной жизни, чтоб не пьющий, не судимый, пропишу», — говорит его соседка Валентина Васильевна. — Ему нужна помощь по двору, а баба на что ему? Бабы ему не нужны. Вот и появился этот Коля.

Про Николая известно еще меньше. Из станицы Канеловской. Упоминал станицу Медведовская — «то ли жил там, то ли родственники его». Работал на фуре, работал охранником, вышел на пенсию.

Съехались десять лет назад. Больше не расставались.

Отношений не скрывали. «Целовались-миловались». Организовали общий быт: Владимир ходил за продуктами и по делам, Николай работал на участке.

Все соседи в очередь упоминают, что каждое утро Николай подметал улицу возле их дома. «Чистота у них стояла невероятная». Жили замкнуто, очень осторожничали.

А в последние пять лет развернулась война с соседями. Воевали слаженно. «Начинаешь с Колей ругаться — он сразу Володю подключает, а тот кричит на всю улицу». Друг за друга старики стояли горой.

Еще бились с поселковой администрацией. «Администрация, ЖКХ, поссовет, милиция». Владимир, вооружившись законами, писал жалобы и требовал положенных льгот и помощи. Установить бак, установить счетчики, выкопать канаву. Не раз к дому выезжал и глава. «Права свои знал, заставлял работать».

Меньше всего станица готова простить старикам попытку встать в очередь на получение жилья. «Перебирали!» «Мы им комнату предлагали, еще когда мама Владимира жива была! — говорит квартальная Алевтина Павловна Кокорева. — Ну да, удобства на этаже, но у нас и учителя так не живут. Отказывались!»

По обмолвкам понятно, что Владимира подтравливали давно. «Те дети, которые писали на заборе, выросли уже». Писали: «Забор зеленый, а хозяин — голубой». Несколько раз и били.

Упоминают и конфликт с казаками[23] — Владимир, как сын ветеранов, хотел присоединиться к шествию на 9 Мая, а казаки не пустили, «объяснили, что не считают его мужчиной». (Казаки решительно отрицают — «наговаривают на нас».)

Все, кто говорят про травлю, просят не писать их имен. Но стыдным, подлежащим сокрытию фактом им кажется не то, что стариков травили, не то, что стариков убили, — а что «такие» старики вообще жили в их станице, на их улице. Травля как бы подтверждает их «особенность» и поэтому не должна упоминаться никак. «Зря вы вообще приехали про такое писать».

Сестра Владимира Елена работает фельдшером на скорой. Она отказалась от личной встречи: «Я не хочу говорить об этом, пока очень тяжело». С ее слов, Николая она знала как квартиранта и «вообще с ним не общалась, он меня не интересовал». Спрашиваю, как ей живется — здесь. «Я народ весь знаю, все знают, что это мой брат. Все люди привыкли, что он со странностями. Все с сочувствием, с сожалением».

Травлю сестра отрицает: «Неужели бы он мне не сказал».

Станица

Старший следователь Виктор Финько Северского СК говорит, что версия гомофобии — одна из самых приоритетных. Оптимистичен: «Раскроем, куда мы денемся».

В ильском отделе полиции организован круглосуточный штаб. Замначальника отдела признается, что выявили и допросили уже всех станичных геев.

Говорит с усмешкой: «Даже не знал, что у нас в станице их столько. И такого возраста».

Убийство описывает так: «Человек взял палку и бил, пробивал башку, ну и еще куда-то попадал, конечно. Предположительно один». Потом попытался поджечь дом. «Может, мужчину не поделили?» — полицейский смеется.

Денег — а старики только что получили пенсию — убийца не взял, из дома ничего не пропало.

На прошлой неделе с отделом связались полицейские из Краснодара: 12 января на берегу реки нашли тело мужчины в одеяле, выяснилось, тоже гей.

«Пидоров начали убивать», — говорит полицейский и извиняется за слово «пидор».

Свое расследование начала и местная молодежь — из любопытства. «Мы проверяли тех, на кого думали, кто сидел, прежде всего. Но по ходу это не они, все глухо бухали в этот день». Развлечения тут простые: подраться стенкой на стенку с ребятами из Северской («вот и сегодня едут нас побить»), бар «Три семерки», клуб. Еще можно «дрифтить» — кататься на скорости по станице и курить кальян. С их слов, в станице нет ни неонацистов, ни каких-то отчетливых молодежных движений. Про пожилых геев не знали — «а то сами попинали бы».

Атаман Виктор Николаевич Пикалов подтверждает: «У нас ни готов, ни эмо». «Мы здесь живем совсем по другим законам». «Чеченцы недавно приезжали парней наших бить — за дело, так я в Краснодар упреждающе ездил, с диаспорой разговаривал. Говорю: вы же со стволами на разборки ездите, что, стрелять из-за двух идиотов? Так мы их сами уже наказали».

Расстраивается, что мы не застали казачий бал.

Убитых (точнее, убитого Владимира) он знал, приезжал по жалобам. «Ну слышал я про него. Но я, пока не увижу, не поверю. Два раза ночью туда приезжал, им участок затапливало. Говорю: делайте дренажи. Второго видел — то ли квартирант, то ли помощник. А год назад Владимир попросил, чтобы на кладбище место осталось для него, рядом с мамой. Я пообещал посодействовать». — «Он волновался, когда спрашивал?» — «Нет, что вы. Абсолютно бытовой был разговор».

Темнотища. Атаман выстраивает перед администрацией трех казаков. Среда, четверг, пятница, суббота — казачий патруль объезжает станицу. Вылавливают малолеток — по кубанскому закону все несовершеннолетние должны уйти с улицы до 22. Зачитывает приказ: патрулирование улиц, проверка объектов. Грузимся в две машины, атаман велит не пристегиваться — «со мной не нужно». Но едем мы совсем не по маршруту.

По дороге атаман бесконечно говорит, как повезло с главой — «в ногу идем», обращает внимание, что хоть по ильским улицам и течет вода, но абсолютно чистая.

Заезжают в «неблагополучную семью», долго стоят у ворот, орут: «Хозяин!» Маленькая женщина с голыми ногами выходит в снег. Возмущается, что ее семья приписана к неблагополучным. Ее избил муж, она «по глупости» позвонила в полицию. Когда было?

— Летом еще.

— А что в милицию звонила? Звонила бы напрямую мне, — говорит атаман.

За ней выходит пацан лет одиннадцати. Мама и атаман хором кричат:

— Иди в дом!

Зачем-то заезжаем в бывшее заводское общежитие. Атаман стучит в комнату, заглядывает в дверь, захлопывает. Кричит: «Оденьтесь, у нас гости».

Выходит парень в черном свитере, очень перепуганный.

— Почему курят на этаже? — выговаривает ему атаман. — А на втором этаже — дебоши?

Парень провожает казаков до выхода.

— Тоже говорили про него, — объясняет атаман. — Но сейчас — своими глазами. Парень голый на его кровати лежал. Я дверь открыл — он метнулся за шкаф.

— И что?

— А ничего. Руки ему больше не подам. А так его дело! Демократия эта.

Показав живых геев и свое «разумное» к ним отношение, казаки везут нас посмотреть армейский бой: дети выворачивают друг другу руки, бросают на маты, работают ногами. Дальше едем в лес: купальня, квадрат холодной бирюзовой воды.

— А там дальше на горе — кришнаиты сидят. А еще дальше — эти, ведруссы, анастасиевцы, сектанты. В лес людей не пускали. Я им сказал: я ваше поселение окружу, и вы в нашу станицу не зайдете.

Подозреваемый

На следующее утро двор убитых завален вещами: узлы с одеждой, книжки, чемоданы, изношенные ботинки, банки, жалкие остатки жизни. Щенок, что-то поняв, начинает выть.

Из соседней калитки осторожно выглядывает женщина — и тоже воет. Накануне полицейские забрали ее сына Александра, 53 лет. Самой Валентине Васильевне Пантелеенко 82 года, ей очень страшно.

— Мы уже всех боимся! Я расстроенная, всю ночь не сплю сегодня. Мы туда и не ходим. Не общаемся никогда! Что мы там знаем? А теперь его с одиннадцатого числа таскают и с работы снимают! У него и гепатит С, и артроз. Он в Афипской на плитке грузчиком работает. Вечером приехали гурьбой оттуда. Потом оружие искали, с понятыми! А вчера приехал с работы, голодный, ничего не ел. И приехали, опять забрали. В Северскую звоню — «Он у нас. За хулиганство мы его посадили». Наверное, возмущался. Сегодня суд. Какой ему суд! Он работает! Он мухи не обидел. «Ты скрываешь», и угрожают! Мы, говорят, тебя самого посадим в камеру к петухам, там тебе будет! Как быть, как быть, чего они трогают его!

На Пролетарской улице живут двое отсидевших, среди них пока и ищут убийцу. Александра Пантелеенко сажали еще в 2000-м по наркостатье — и выпустили через два года. Незадолго до этого он потерял глаз, второй почти не видит.

Их дом — совсем бедный, Валентина Васильевна режет хлеб к чаю, плачет. Выдыхает и заводит заново:

— На таблетках на одних держится, ревматоидный артрит, а теперь не дают и пенсию. Идите оформляйте группу. А тут не дают группу! Пока пьет таблетки, вроде работает. Дома ночует всегда. Ни с кем не общается, у него даже бабы нету — живет со мной. Он боится сам темноты этой! Как пришел милиционер, рассказал. Так Саша включил свет во дворе, и всю ночь свет горел. Мне кричит: «Ты замыкайся!»

Звонит в полицию: «Вы хоть не бейте там его! Он мне стирает, горшок мне выносит! Я старая!»

Александра Пантелеенко отпускают через три дня. Говорит, что не били, но «почти до этого дошло».

«Говорят — признавайся! А в чем я признаюсь?» Боится, что уволят, боится, что «слухи пойдут», просит четко отделить себя от убитых.

— Я живу один, нет жены и детей, но я к этому стремлюсь. Я не такой!

Кладбище

В последние годы старики выходили «в люди» только на похороны. «Ну то есть Вова ходил, Коля нет. Кто умер — Вова идет всегда. А во сколько времени, а когда, а какого числа — уточняет, чтоб не пропустить. Сядет — хоть поест нормально, полноценно поест. И домой еще пакет набирал. Того-сего, пирожков. Покормить же друга надо! Мужики… что они там друг другу готовят».

— А тринадцатого шла на базар и смотрю, калитка их перевязана полотенцем — значит, уже похоронили. У нас так — выносят покойника, последний человек вышел со двора и перевязывает. И потом любой человек может развязать полотенце и забрать. Богатые перевязывают богатым полотенцем, махровым, а бедные — подешевле. Кто чем располагает. У этих было в полосочку махровое какое-то. Белая чи зеленая полоска.

Похоронили только Владимира. Тело Николая до сих пор лежит в районном морге. Сестра Владимира говорит, что хотела «и этого тоже забрать, все человек», но потеряла паспорт. Теперь полиция ищет его родственников.

Вместе стариков не похоронят.

Татьяна Никаноровна говорит, что это правильно.

— Я в Черноморке мужа похоронила, дедушку своего — потому что там его жена первая лежит, сын его. И я так подумала… Это законно — его там похоронить. Мы прожили девятнадцать лет и не расписаны были. То есть друг другу никто. В глазах людей.

Весной, два года как в апреле умер. И умер так странно! В афипской лежал больнице. Я утром приезжаю, и врач пришла, а он говорит: «Cлушайте. Выпишите меня, я так хочу домой! Я дома буду козье молочко есть, спать нормально, а здесь я ни кушать, ни спать не могу». Она говорит — а я не возражаю! И выписывает его. Я звоню его брату в Краснодар меньшему — отвези нас домой! И вот на каталке его вывезли, посадили в машину. Я села на заднее сиденье, рядом с ним. Брат повернется. Говорит — слушай, что-то не похоже. Чи живой, чи нет. Я говорю: да, наверное, спит. Он опять повернется: слушай, может, скорую вызовем? Заехали в ильскую больницу, вышел врач. Послушал его и говорит: он мертв.

А он как положил мне на плечо голову, так на плече у меня и умер.

Егор Матвеевич. Скучаю! Он неплохой был дедушка. Внимательный. Я чувствовала, что мужик в доме. Где-то что-то пойдет сделает. Я чувствовала, что я не одна. Страшно одной. Важно, когда любишь.

В Ильском три кладбища: старое, новое и новейшее. Владимир лежит на новом. И это хорошо, потому что новейшее залито водой, — а тут просто жирная глина. Рядом могила его мамы, Евдокии Никитичны, ее портрет — очень твердый взгляд, сжатые губы. Я вспоминаю, что она пережила войну. На портрет Владимира нанесло снега, видно только глаза. Счищаю снег ладонью. Здесь ему лет сорок. Тот же взгляд, пытается улыбнуться, но улыбки не выходит, подбородок поджат.

На венке написано — «С любовью и скорбью».

За кладбищем пасутся лошади, течет вода.

P. S.

Когда подписывался номер, стало известно, что предполагаемый убийца арестован, ему предъявлено обвинение. Это 23-летний Александр Фет-Оглы, житель Ильского. Был судим за квартирную кражу, отбывал обязательные работы в поселковой администрации («деревья на кладбище пилил») и остался там разнорабочим. Участвовал в жизни местного казачества. Атаман Пикалов говорит, что в казачестве состоял его отец, а «этого в наших списках нет». Александра хвалили в местной прессе — вместе с другими казаками он ездил ликвидировать последствия наводнения в Крымске. В последнее время хотел уйти служить по контракту, и, по некоторым данным, его служба должна была начаться 1 февраля. Накануне он был арестован.

Фет-Оглы дал признательные показания. По его версии, он выпивал вместе со стариками, они к нему пристали, а он отбивался. «Как будто бы перестарался», — комментируют полицейские.

Нерусские

Англичанина, француза и русского похитили инопланетяне. Заперли в отдельных камерах, дали каждому по два стальных шарика. Говорят — вернемся через час, а вы нас удивите. Не удивите — разрежем вас для опытов. Через час заходят к англичанину. Он шар об шар кидает, говорит — это бильярд. Инопланетяне посмотрели, говорят — ничего удивительного. Расчленили его. Заходят к французу. Тот шариками жонглирует. Ничего удивительного. Расчленили его. Заходят к русскому, он спит. Инопланетяне его будят, спрашивают — где шарики? Русский отвечает: один сломал, второй потерял.

Ахаха. Расскажи еще.

Я русская. Родилась в России. Моя мама русская, мой биологический отец — тоже. Мое имя распространено среди русских. Иногда еще говорят — Алена, и я откликаюсь на Алену. Моя фамилия украинская, потому что досталась маме от первого брака. Наша фамилия — Малышевы. У меня голубые глаза и белая кожа, славянские черты лица. Длинные волосы я заплетаю в косу. Мой родной язык — русский, я говорю без акцента и выговора.

Я никогда не чувствовала, что я чужая в своей стране. Я здесь своя.

Про нашу соседку по лестничной клетке Марию Марковну говорили — осторожная. Я думала — трусливая. Приходят в дом газовщики, а она им не открывает. Боялась «государства» — любых чиновников, любых официальных лиц, полиции, военных. Она не ходила на общие домовые собрания, держалась отдельно. Меня она любила и пускала к себе в гости. Книги от пола до потолка, сияющие полы. Мария Марковна преподавала в университете латынь.

Мама рассказывает, как Мария Марковна однажды зашла к нам домой. Мама была еще ребенком, был Советский Союз, в газетах разоблачали врачей-убийц, которые все как на подбор евреи и связаны с международным сионизмом. Мария Марковна принесла эту газету и спросила: вы все равно будете считать меня другом? Хоть я и еврейка? Мамина мама сказала: да.

Когда я стала выходить на ЛГБТ-акции, Мария Марковна снова пришла к нам домой. Она была уже очень пожилая. Она сказала: остановите свою дочь. Она не знает, что такое быть врагом государства.

А я правда не знала. Я не знала, почему Мария Марковна, отучившись в Москве, вернулась преподавать в Ярославль. Евреев старались не держать в столичных вузах. Это называлось — борьба с космополитизмом. До Советского Союза была Российская империя. Там была черта оседлости — территория, на которой имели право жить евреи. Это кусочки Украины, Беларуси, Польши, Литвы, Латвии. Но если еврей был очень богат, отслужил в армии или имел полезную профессию, ему разрешали жить в любом месте, как русскому.

Хорошо быть русским. Живи где хочешь.

Мама поет колыбельную. Баю-баюшки-баю, не ложися на краю. Придет серенький волчок и укусит за бочок. Он укусит за бочок, унесет тебя в лесок, унесет тебя в лесок, под ракитовый кусток.

Я лежу, рука под щекой, и думаю, как волк несет меня в дремучий влажный лес.

Мама родом из деревни Ларино.

Оттуда родом ее родители, и их родители. Они все крестьяне.

Это маленькая деревня в Ярославской области. Мама рассказывает: двадцать дворов, одна улица вдоль реки.

Наш дом был в три окна. Из бревен. Комната с печью — на печи спали, в углу — темная икона Богоматери, лампадка перед иконой. Белые занавески, белая скатерть на столе, сундук с белой мукой. Сзади к дому пристроили скотный двор. Малышевы держали кур, гусей, уток, овец, козу. Коровы не было. Мама до сих пор говорит — вот бы мне корову. Я спрашиваю — ты ее что, в городе будешь держать? Мама вздыхает.

Говорит — корова пахнет и у нее глаза.

У деда были ульи, он добывал мед. Когда дед умер, невредимым вернувшись с Великой Отечественной (остановилось сердце), ульями занялась бабка. Уже городская, она приезжала в деревню по последнему льду (когда река разливалась, дорог не было) и оставалась там до мая. Мед, продаваемый на рынке, кормил семью.

Мама рассказывает — в доме жила ручная ласточка. И ручной еж. Ласточка улетела, а ежа заколол вилами сосед — за то, что он ел корм для куриц. «Ну сколько он этого корма съест, — говорила мама. — Уж не объел бы он его курей». Мама жалеет ежа.

Рядом с деревней течет река Пахма. Она делает сладкий изгиб. Река полноводная, с плотиной, с мельницей, люди ходили на лодках в соседнее село Богослов, где была церковь. В реке водились раки. На них охотились ночью. Мама боялась раков, которые скребли и ползали по дну лодки, — вдруг ухватят за ногу? В песчаном дне водилась рыбка вьюрок. Она смешно выворачивалась под босой пяткой, было щекотно.

Косили сено, ворошили сено, собирали в валки, потом в стожочки, потом в стога. Скотина была в каждом дворе, сена надо было много. «Ни одного неокошенного кусочка земли». Косили даже в лесу — и лес был светлый, с мягкой низкой травой. В лес бегали дети, собирали жимолость — ее в деревне называли вороняшки. Из нее делали кисель, с ней пекли пресные пироги. Был и малинник. Росли грибы маслята — их здорово собирать, но муторно чистить, потому что шляпка слизкая, скользит из рук, противно.

В лесу мама видела лося. «Посмотрели друг на друга и разошлись».

До Ларино добирались из Ярославля так — сначала автобус, потом два часа пешком через поля. Поля полные, разноцветные — растет овес, горох, пшеница, ячмень, капуста, лен. Ты никогда не один. Чибисы скачут по пыльной дороге, в небе поют жаворонки. У чибисов хохолок на голове и радужные крылья.

Мама возила меня, маленькую.

Я помню поля, заросшие сорной рыжеватой травой. Птиц не было.

Деревня уже умирала. Редко попадался кто-то на улице.

Бурьян заплетался выше моей невысокой головы. Сразу и не пройдешь.

Наш дом стоял без пола. Мамин первый муж решил спасти дом от гнили, поднять на фундамент — а потом они разошлись с мамой.

Дом гнил.

Вместо пола росла высокая трава. Было странно ходить по комнатам. Крыша была не везде, и стены обрывались в небо. Шел дождь, мы прятались там, где были развалины печи. Я пела: «Дождик лей, лей, лей, на меня и на людей, а на Бабу-ягу аж по целому ведру». Заклинала дождь, чтоб он быстрее перестал.

Мы ездили не просто так — шли девяностые, еды не хватало, и мама возделывала кусочек земли, пыталась растить овощи. Трава забивала нежные ростки, урожая было немного.

Дергали траву вокруг ростков, резали травой пальцы. Посыпали капусту пеплом, чтоб не заводились гусеницы. Ходили на реку за водой. Река Пахма лишилась плотины и совсем измелела. Я заходила в реку, и вода была мне, маленькой, по пояс. Я думала: река чувствует, что люди ушли, что она теперь ничья.

Покрестьянствовав, садились за старый деревянный стол в центре двора. Мама кормила меня борщом из банки. За банкой надо было следить — в деревне жила старая ворона, она воровала еду. Однажды мы видели, как она черным клювом шурует в банке, ищет мясо. Мяса не было. Ворона кряхтела и жаловалась.

За темным домом — брошенное поле, дальше лес. Серый ольховник вышел вперед, тянется к серому небу. С каждым летом лес подходил все ближе.

Я вижу, как он шагает.

Мы перестали ездить в Ларино — у мамы уже не хватало сил.

Но мама все пыталась в городе узнать, как можно оформить на нас нашу землю. Страна изменила название, и землю теперь отдавали в собственность. Надо оплачивать приезд специалиста. Но специалист все равно не поможет — по документам на участке стоит дом. А дом без печи не считается домом. «Стройте печь, хоть какую угодно». Денег у мамы не было ни на специалиста, ни на печь.

А через несколько лет дошли вести — деревня Ларино сгорела. Вся, до последнего дома.

И лес дошел до реки.

Мама боится туда приезжать.

У меня нет страха, а только тянущее чувство, как будто под ногами проваливается земля.

Когда мне исполнилось тридцать, мама подарила мне большую книгу. Она пустая. Туда надо вклеивать и подписывать фотографии.

«Мы все подпишем, — говорила мама. — И они останутся».

Фотографии — черно-белые, нечеткие — лежат, неназванные. Мама диктует — твой дед Федор, твоя бабка Евдокия. Твой прадед — Павел, но его фотографий нет.

Три года назад в Сеть выложили документы с Первой мировой. Там был поиск по населенным пунктам. Я вбила «Ларино» и нашла своего прадеда. Он был рядовым. От него остался только один документ — синий листок выбытия из действующей армии. 12 июня 1916 года его ранило у города Вильны. Сейчас это Вильнюс, столица Литвы. Черными чернилами написано имя — Малышев Павел Осипович. Рядом с отчеством фиолетовым карандашом подписано — Иосифович.

Мой прапрадед был Иосиф.

Я позвонила маме.

— Мы евреи?

— Конечно, нет, — говорит мама. — Мы русские, все русские, самые русские, что ни на есть.

Последние вертолеты

19 марта 2021 года

На берегу

Нина Дентумеевна Чунанчар сидит на берегу реки. Река зовется Авам, она широкая и серая, за спиной бетонная звезда с именами павших, перед ней — обрыв. Внизу лодки. Вдалеке дети проверяют сети. Тундра чернеет из рыжего. Снег еще не лег.

Нина Дентумеевна говорит:

— Боги наши. Сюдю Нгуо. Массовая болезнь — Сюдю Нгуо. Котура — это бог самоубийства, когда стреляются. Больше всего стреляются — вот Котура. Дёйба — ага, Сирота-бог. Бог сирот, наверно, сирота.

Богу молимся? Нет.

Ей семьдесят четвертый год. У нее было два мужа — они оба мертвы. Было шестеро детей. Мертвы — все.

Четверо умерли маленькими. Маленьким пришивают крылья гуся и хоронят на деревьях. Мертвые дети превращаются в птиц.

Раньше могила ее младшей девочки была видна из окна. Потом построили дом и закрыли могилу. Потом дом сгорел, и теперь Нина Дентумеевна может смотреть на дочь, сколько ей хочется.

Дольше всех прожил сын Леня. «У него имя нганасанское было Нготезия. Это как будто бы мы с его отцом разошлись, и как будто бы я его присвоила. Вот это Нготезия называется». Ему был 31 год, когда он повесился. Повесился, сидя на полу, у железной кровати мамы.

В изголовье у Нины Дентумеевны до сих пор болтается веревка — «но это не та».

Из кармана у Лени торчали деньги — он только что получил пенсию.

Почему повесился? Нина Дентумеевна говорит: «Не знаю. Выпил, наверное».

У Нины Дентумеевны было три сестры и три брата, но теперь все мертвы.

Она живет совершенно одна. Топит печь раз в три дня, кормит мохнатых собак каждое утро. Просилась в Дудинку[24] в дом престарелых, но там ей отказали — «состарься побольше».

— Не скучно вам будет в городе?

— Ха-ха! Зачем же нам сейчас тундра? Сейчас не надо.

Она последняя из своего рода.

Она нганасанка.

Нганасаны

Нганасан осталось 700 человек.

Это самый северный народ нашего континента.

Они никогда не были многочисленны. Но еще тридцать лет назад их было вдвое больше — 1300 человек.

Это потомки первобытных охотников на дикого северного оленя. Их культура по-настоящему древняя — так, большую часть нганасанского пантеона составляют не боги-мужчины, а «матери» — воды, подземного льда, огня, земли.

В самом начале XVII века русские обложили их ясаком — «налогом» из меховых шкурок.

Обкладывали ясаком так: брали заложников — тех, кто значим и уважаем, а за сохранение их жизни заставляли платить.

Нганасаны не спешили покоряться русским. Были восстания. Маленькому народу не хватало сил сопротивляться. Самое крупное восстание 1666 года закончилось убийством тридцати русских «служилых и промышленных людей» и четырех тунгусов. Виновных повесили.

Оседлость нганасан наступила директивно. Советская власть массово и повсеместно «оседала» племена и народы, чья «кочевая цивилизация» была «по своей природе несовместима» с идеей коммунистического общества. В 30-х для нганасан были заложены поселки — южнее, чем маршруты их кочевок, на земле другого малого народа, долган. И сейчас эти поселки смешанные — половина нганасаны, половина долганы. Русские здесь представляли и представляют власть метрополии — «мэр», участковый, фельдшер, учителя.

Нганасаны до сих пор живут в этих самых поселках — Усть-Авам и Волочанка.

Ловят рыбу, стреляют оленя.

Но рыбы в этом году нет, а олень ушел на чужие земли три года как.

Что такое Усть-Авам

Он укрыт от мира бездорожной тундрой и реками. До первого города, Дудинки, — три сотни километров непролазного «дикарья».

Четыре улицы — Ручейная, Солнечная, Набережная, Центральная. Дома с раскрошившейся штукатуркой, залепленные полосками жести. Жесть режут из бочек, поэтому на стенах отпечатаны бренды нефтедобывающих компаний.

Каждый дом поделен на четыре «квартиры». Квартира — комната в 13 квадратных метров и кухня-закуток. Это — на одну семью.

Канализации в поселке нет. Все нужды справляются в ведро, ведро выплескивается на улицу, подальше от крыльца.

Водопровода в поселке нет. Воду набирают из реки или берут от водовозки (50 рублей за бочку).

На берегу высится серая школа, обитая профнастилом. Школа гигантская. Здесь ее называют — «Космодром».

В школе есть вода и канализация.

Еще Усть-Авам — это мешки с углем. Гигантские белые, навалены грудами у каждого крыльца. Власть раздает по 10 тонн на семью, чтоб протопиться зимой (зима здесь семь месяцев). Уголь «сеют» — просыпают через панцирные сетки кроватей. Иначе угольная пыль и «мелочь» не даст разгореться огню. Это важно сделать, пока не лег снег. Все улицы усыпаны черным крошевом.

Ходят собаки, некоторые голубоглазые.

Дома подползают к вертолетной площадке — пустому пространству с огнями. За ней свалка — «поле чудес» — и морг. С другой стороны поселок ограждает Ручей. В нем постоянно тонут люди — но сейчас вода низкая, серая, безопасная.

Дальше раскинута тундра. Холмистая, рыжая, проволочная. У поселка она густо отмечена столбиками и крестами.

Это кладбище. Мы не дойдем до кладбища. На кладбище ходить нельзя.

Почему нет рыбы

Нганасаны рыбачат маленькими артелями — на реках Пясина, Авам, Дудыпта.

На реке Пясина рыба исчезла после разлива солярки. 29 мая 2020 года 21 тысяча тонн топлива вылилась из лопнувшего проржавевшего резервуара, принадлежащего «Норникелю». Еще летом «Новая» и экологи «Гринписа» зафиксировали исчезновение рыбы в Пясине.

С Авамом и Дудыптой, кажется, случилось иное.

Рыбаки говорят: рыба в эти реки приходит из озер, рассеянных в тундре. Весной и осенью озера соединяются ручьями с реками, и рыба выходит в Авам и Дудыпту — гулять и нереститься.

Нганасаны говорят: глобальное потепление. Весна в этом году началась на месяц раньше, быстро, ударом. Большая вода пришла и ушла почти сразу. Озера не успели оттаять. Рыба не вышла.

Летнюю рыбалку здесь описывают преимущественно матом. «Что-то» все-таки поймали. Что-то — это треть обычного улова.

Рыбу обменяли на бензин и еду.

Бензин — это тоже рыба, это охота, это свет в тундровых домиках-балках. К осени бензин закончился почти у всех.

Мэр

В квадратной белой комнате два окна. Люди сидят вокруг стола, единственная девушка в поношенной медицинской маске. По углам — красное знамя, портрет молодого Сталина, пулеметная лента и каска, иконы, кости мамонта (неценные, труха), рога и песцовые шкуры.

На уровне икон — портрет Путина. Путин смотрит вверх, на пиджаке подписано: «Северу — особое внимание!»

Глава поселка — его все называют мэром, он и сам себя называет мэром — говорит:

— Собака напала на троих. Давайте принимать меры.

Люди откликаются:

— Собака кусает, она охраняет свою территорию. У нее территория в голове.

— Если собака кусает одного человека, то еще под вопросом. А если трех!

— Собак должны выводить на поводке и только в наморднике. Если по-городскому.

Собирается экспедиция к хозяину собаки. За окнами воет и тявкает.

Мэра зовут Сергей Михайлович Набережнев. Русский, седой, с ног до головы в камуфляже, на Таймыре 37 лет. Раньше он был здесь участковым — «когда еще вокруг поселка стояли чумы». Говорит, что в мэры его «призвали». «Путин же не отказывается от поставленных задач. Вот и я не отказался».

Совещание продолжается. Главный пожарный Таймыра прислал требование усилить противопожарную безопасность. Еще в поселок прилетели сотрудники МТС — устанавливать сотовую связь. Это историческое событие. Прилетевших разместили прямо в администрации, прилетевшим нужны подушки.

Мэр говорит: «Не выпустим вертолет, пока все не сделают. Скажем — туман».

Мэра в поселке не уважают. Говорят — бессмысленный, болтает. Люди уверены, что он прячет в подполе стройматериалы — главную после бензина ценность здесь. Мэру ставят в вину новую баню за мэрским домом.

Разговаривая с нами, мэр закрывает локтями документ — «список ведущих асоциальный образ жизни в поселке Усть-Авам».

В поселке живут 359 человек. Рабочих мест — 54.

Своим главным достижением мэр называет сокращение смертей до 6–7 в год — с обычных 12–14.

— Но я посчитал. Если десять отходят, а двое рождаются, как сейчас, к 54-му году поселка нашего не будет.

Оля

Вертолет размахивает лопастями — вжих, плоский круг — садится на круглое брюхо.

К касанию железных лап о землю подтягивается весь поселок.

Люди стоят на кромочке поля. Черные квадроциклы зарылись колесами в уголь.

Толпа подходит к вертолету под вращающимся винтом. Вертолет выпускает из себя людей. Устьавамцы суют в чрево свертки и кульки-посылки, пилот затейливо ругается.

Сейчас он поднимется и полетит в Волочанку — следующий поселок, потом вернется и заберет тех, кто хочет в город.

Из вертолета выпрыгивает русская девушка в серой кофте. Рыжие длинные волосы ложатся на ветер. Она озирается, вытягивает губы трубочкой.

Ее вещи — две сумки — перегружают на квадроцикл. Позже ей устроят экскурсию по поселку.

Это учительница математики, физики и информатики. Ольга Андреевна Беспалова. Оля. Она впервые в Усть-Аваме.

Ей двадцать два года. Она только что окончила новосибирский университет. В ее семье — все учителя, теперь и она учительница.

Олю селят прямо в школе — комнатка без окна, туалет, душ.

Она достает книги («Философия хорошей жизни», «Норвежский лес», «Манифест двадцатилетних»), пишет расписание круглым почерком (7:00 — йога и дыхательные практики).

Цветные конвертики с письмами от друзей, на каждом подписано — «открыть на краю Земли».

Завтра — первый урок, математика. Завтра Оля обнаруживает, что девятиклассники знают таблицу умножения — но не всю.

В классе два человека — Ева и Степан.

— Прекрасная леди, можешь написать список класса?

Ева пишет три имени.

— Две трети класса пришло? Как интересно.

Оля нарядная — коричневые штаны, цветастая блузка, красная гигантская роза запутана в рыжих волосах.

— Вы помните, что такое квадратные корни? Тема урока — «значение выражения и корни». Степан, вы написали? Ева, ты помнишь, что такое значение выражения?

Размашисто пишет: 2х + 4 = 0

— Что является значением выражения?

Тишина.

Пишет: 24 + 3 = 27

— Что такое 27 в нашем выражении?

Тишина.

— Ответ лежит на поверхности. Я пытаюсь установить контакт.

Степан смотрит в стол, Ева прямо перед собой. Оля ходит перед доской.

— Ответ — что это?

— Ответ — это жизненное, — говорит Степан.

— Исходя из темы нашего урока? (Тишина, тишина, тишина.) Так. Сейчас мы вспомним, что такое корни. И давайте запишем. Ручки на взлет!

Оля трогает розу в волосах.

— Ты будешь дальше учиться, Степа?

— До девятого и все.

— А куда дальше?

— Не знаю. Научился уже. Хватит уже, что ли.

— Надо учиться всю жизнь, проходить переподготовку, чтоб быть более востребованным специалистом!

Ева опирается на руку, в глазах — вселенская тоска.

— Твои умные глаза сверкают, Степан, — настаивает Оля.

Следующим уроком приходит единственная одиннадцатиклассница Евдокия, и Оля расцветает. Евдокия — лучшая ученица Усть-Авама. У Дуси выбеленные волосы и зеленые длинные ногти. Девушки склоняются над учебниками и переговариваются все живее.

— А помнишь фишку с отрицательными степенями?

— Да. Мне нравится вот это и это. И уравнения сами по себе тоже нравятся.

— Насколько ты помнишь, график — это зависимость, — говорит Оля. Она первый раз улыбается.

— И все в этом мире можно описать функцией, — говорит Дуся. — Совершенно, абсолютно все.

Неводят

Лицо Артема пересекает шрам от ножа. Он говорит, что и тело истыкано, девятнадцать ножевых, но «Бог хранит почему-то».

Он уезжал из поселка. Служил на карело-финской границе, был механиком самолетов. Не остался по контракту — «не оставили». Семь лет жил в Норильске, работал на комбинате, с гигантскими топливными резервуарами. Уехал обратно — «хвосты оленям крутить».

Говорит, что люди достали ныть, «надо жить и радоваться, а не вот это все».

Про его напарника Игоря Фалькова говорят — «Бог дар дал, а ума нет». Темное лицо проломлено внутрь, глаза смотрят тускло. Расписывал домики-балки вдоль рек и даже рисовал картины, но перестал рисовать, когда его мама умерла.

Солнце касается тундры, и тундра загорается, затем темнеет. Артем и Игорь выходят в ночь неводить.

Невод достался Артему от отца — длинный, серый, латаный. Неводов два на поселок.

Большой рыбы в реках нет. Реки пустые. «Только налим, сучий корм».

Но ночью маленькая рыбка тугунок подходит к берегам.

Тугунка не продают и не хранят. Это пища на день. Жарят, солят, едят сырым. Жирное, сладковатое мясо.

Небо тихо гаснет следом за черной землей. Игорь ведет лодку вдоль берега. Выкладывает сетку в темную воду.

Невод хватает кусок реки. Ребята лезут на берег, включают налобные фонари, берутся за края невода, медленно, медленно сходятся.

Кажется, что в мелкую сетку кто-то бросил горсть монеток. Рыбок туго вытягивают, с хрустом выламываются плавники.

В сетке путается ерш-шабан — бесполезный, невероятный; радужный, полупрозрачный, весь в стеклянных иглах. Его выковыривают и кидают в холодный песок — «чайки сожрут». Ерш маленький, меньше пальца. Я несу его обратно в реку. Артем хмыкает. Хватает ближайшего колючего и опускает в воду — «вдруг и мне что-то хорошее за это будет».

К полуночи небо темнеет окончательно, но берега различимы. Белый свет от поселка восходит заревом.

Артем рассказывает историю устьавамского маньяка Туглакова Кости. Костя расстрелял двух парней из ружья, отлечился, вернулся, убил женщину, отлечился, вернулся опять. «Но мы ему сказали, чтоб в поселке не появлялся более. Где он сейчас, знать бы?» «Разобрать бы на органы», — говорит Игорь Фальков. Он мало говорит.

Лодка тяжело идет вдоль берега. Отталкиваясь от близкого дна, Игорь ломает весло — и начинает грести сидушкой из пенопласта.

Рыбалка закончена. Ребята правят домой.

Артем притормаживает на невидимых камнях, ориентируется в разнообразной темноте. Тычет в небо. «Вот. Полярная. Остальные шевелятся».

Когда идешь на моторе, звезды дрожат и движутся.

Ночью у поселка выставлены лодки. Поселок ловит налима, китайские фонарики на головах оборачиваются навстречу, и каждый рыбак сидит в куполе из света.

Собаки ждут хозяев на берегу, топчут лапами черный мокрый песок.

Пес Малыш — бурый и большой — встречает нас у подъема, просит рыбу и получает рыбу.

Дети

Сторож смотрит на мобильник и звонит в медный колокол. Перемена, и дети бегут к старому зданию администрации. Сейчас там сидят коммунальщики, там же установлен спутниковый интернет. В Усть-Аваме есть вайфай. Подсоединиться почти невозможно, но у школьников получается.

Что смотрят? Тикток. Лайк. Битва Бэтмена против Пеннивайза. На экранчиках дергается иллюминированная жизнь.

Мальчик скрючился в углу, закрывшись дверью, большие наушники закрывают полголовы. Он смотрит только фильмы ужасов — один за другим. Его зовут Саша.

У школы есть детская площадка — там гуляют маленькие.

Можно сходить на свалку — «поле чудес», поискать интересное. Можно залезть на Лысую гору — мягкий холм позади поселка, но надо обойти кладбище. Девочки собирают бруснику, мальчики угоняют взрослые лодки и ловят налима. Можно сидеть на берегу, пить энергетик и кидать банки с обрыва. Можно курить то, что украл, пока твои родители спят пьяным сном. Можно кружить по поселку, улица, улица, поворот. За большими увязывается малышня. Темные ночи наполнены по горло детскими голосами.

Ночью загораются бочки с мусором, дают свет. В угольной пыли чертят квадрат, обозначают углы — король, принц, валет, говно. Спорят до одури, пересек ли мяч черту. Высокая девочка грозится «напинать как следует». Мальчик верещит, что справедливости нет. Проклинает.

— Извинись!

— Она все равно не простит.

— Ради себя извинись!

— Дура тупая! — говорит пацаненок и уходит в темноту.

Другой говорит — правда у нас большой поселок? Ну, если с кладбищем считать?

Дочь шамана

Евдокия Демнимеевна говорит: «Был такой народ — нганасаны. Выносливый».

Она слепая. Темные глаза с белой точкой на месте зрачка. Она немножко различает свет.

Для нганасан жизнь начинается с глаз. Землю называют — Мать всего, имеющего глаза. Глаза даются взаймы. После смерти они возвращаются к матери. Мертвые глаза на живом лице смотрят за черту, куда смотреть не следует.

Евдокии Демнимеевне 82 года. Ее нганасанское имя — Дюзымяку. Она дочка шамана.

На дверном косяке — черно-белая фотография: молодая женщина смотрит без привычного нам выражения. Ее не принимали в комсомол. Она хотела. Училась на зверовода — не доучилась. Участвовала в оленьих гонках и побеждала. В 27 лет сшила коврик из оленьего меха с космическим кораблем «Восток-2». Благодарила Родину.

Ее дом самый последний в деревне — дальше ручей, холмы, кладбище.

Она самая старая нганасанка в Усть-Аваме. Ее отец — шаман Демниме — был предпоследним шаманом нганасан. Сидел. Не вступил в колхоз. Жил не в поселке — на промысловой точке. Шаманил больше для семьи, иногда своей волей ломал мотор у лодок, которые проплывали мимо «без угощения».

Вершиной его мастерства стало воскрешение утонувшего ребенка. Говорят, мальчик ожил, но у него навсегда перестали двигаться глаза.

Его брат Тубяку Костеркин тоже был шаманом и тоже сидел. Вернувшись из ГУЛАГа, объявил, что поменял себя на Сталина.

«Он вернулся из тюрьмы в феврале и камлал около Волочанки. Там, камлая, он сказал:

— Сегодня, в этот день, вы бы не увидели меня. Когда я был в тюрьме, Дёйба-нгуо мне сказал, что, если я хочу вернуться домой, вместо себя, вместо своей головы, большого человека должен отдать, и тогда увижу своих детей.

Если бы я не отдал того человека, я бы не освободился. Отдав того человека, я пришел домой. Никакими врачами он не будет спасен.

Тогда мы дожили до марта и услышали: Сталин умер. Никто, никакие врачи не смогли его спасти».

Шаманский род не должен прерываться. После смерти Демниме дар должен был перенять внук Игорь (Нгучамяку — «никуда не пущу»). Игоря готовили. Демниме забрал его из третьего класса школы, воспитывал. Учил. Игорь не стал шаманом.

«Дедушка умер, что-то не приходит. Никаких духов я не вижу. Нет никаких шаманов настоящих. Нигде нет».

Жил в поселке, рыбачил, пек хлеб и раздавал даром тому, кто попросит. Был водовозом, разнорабочим. 17 июля 2012 года у Евдокии Демнимеевны был день рождения, и Игорь поехал за рыбой. Его нашли лицом в озере, мертвого.

Шаманский род — Нгамтусуо — заканчивается на правнучках Евдокии Демнимеевны. Правнучки живут в городе. «Они не знают себя».

Когда шаман камлает, ему нужен помощник — тот, кто стоит между ним и людьми. Обычно это жена или дочь. Так женщины выучивают, как говорить с духами. Евдокия Демнимеевна начинает ритуальную песню, но голос сбивается. Откашливается, говорит: «Я ведь и в Париже была у Сены-реки. Пела там ансамблем».

Ее сын Олег сеет уголь — бросает на сетку кровати, смотрит, как сыплется.

Просит шестьсот рублей на продукты «для бабушки». Шестьсот рублей — это цена бутылки водки в поселке.

Урок нганасанского

Нганасанского один урок в неделю, суббота. И тот чуть не сорвали — мальчик взял ручку и вычеркнул нганасанский из расписания, и полкласса поверило, разошлись по домам.

А английского два в неделю, и когда учительница Александра Сайбовна Момде просит повторить нганасанский алфавит, девочка начинает — A, B, C, D.

Третьеклашки вспоминают числительные, и учительница путается сама, 5, 6, 7 — что это, как сказать? Говорят — это моя мама, это моя бабушка. Но английские mother и granny пролезают все равно.

«А что? Английский им хоть пригодится. Сейчас старики, которые живут, уйдут, и все, — говорит Александра Сайбовна. — Эти-то за лето все забыли, чему учили их прошлый год. И дома никто не разговаривает».

Дети произносят хором: «Я — мэнэ, ты — тэнэ, мы — мынг».

Внутри нганасанского прячется еще один язык — кэйнгэирся. Он иносказательный — каждое слово имеет второе значение. На нем сочиняются и поются песни — парень признается в любви отвергшей его девушке (говорится про реку, расходящуюся в две стороны — плохую и хорошую), подруги обсуждают, за какого из братьев выходить замуж (какого песца запрягать в санку), охотники соревнуются в остроумии. Любая ошибка — грамматическая или смысловая — приводит к отмене всего высказывания и понижает статус говорящего. Какие-то из песен русские успели записать.

Невозможно поверить, что еще сорок лет назад, в 79-м году, 90 % нганасан называли нганасанский родным.

Лингвист Валентин Гусев объясняет, что язык истребила система воспитания детей в интернатах. Там запрещали говорить на нганасанском, наказывали за каждое нганасанское слово — били указками, выгоняли из класса. Проклятие сработало не сразу — через поколение. И если дети 60-х еще говорили со своими родителями на родном, то их дети уже совершенно русскоязычные. Этнограф Попов пишет про языковой пуризм нганасан — запредельное, почти религиозное уважение к своему языку — и называет его одной из причин, почему пожилые нганасаны перестали учить своих внуков, растущих внутри советских школ. Искаженный нганасанский был большей болью, чем чужой, иной — наш язык во рту детей их детей.

Нина Дентумеевна иногда говорит на нганасанском с соседкой Елизаветой Барбовной. Это единственные разговоры на нганасанском, которые звучат в Усть-Аваме.

— У нас до свидания нет, можно сказать — до завтра, — заканчивает урок Александра Сайбовна. Но не произносит слово.

Магазин

— Ну продай мне, Машенька?

— Нет.

— Я потанцую. Я потанцую тебе! Попляшу! Смотри-смотри.

Женщина изгибается и притопывает. Кружится. Прыгает. Маша отворачивается.

Женщина пляшет, плачет, уходит.

Магазин принадлежит предпринимателю Саламатову, известному на Таймыре сетью супермаркетов «Жар. Птица». Авамским ларьком он поставил управлять своего пасынка Германа Шаповалова. Герману тяжело.

Продукты завозят летом — баржами и зимой — по раскатанным зимникам в тундре. Но вперед продуктов надо завезти уголь и бензин. Четвертая, последняя баржа не дошла — капитан отказался вести корабль сквозь мели, его уволили.

Закончилась мука и соль. Маша звонит Герману каждое утро, но идей у Германа нет. Вода низкая, снег близко.

Маша Бархатова, продавщица, «хозяйка» — крупная, красивая, выбеленные короткие волосы, густо подведенные темные глаза. «Наполовину долганка, наполовину не знаю». Ее предок шаман Роман Бархатов возглавлял последнее восстание против русских. Маша здесь пришлая — сбежала из Волочанки, как только исполнилось шестнадцать. Ее растили бабушка и прабабушка, про детство рассказывает страшное. Пила, но вышла замуж и «вместе бросили», годами жили на северных балках — «мы вместе поднялись из ничего». За этот путь жалости в ней не осталось.

Чтобы работать продавщицей в Усть-Аваме, нужно знать все про всех. У кого какая пенсия, есть ли кредиты, кто пьет, кто охотится, у кого есть бензин, чтоб моторка вышла на воду, кто с кем в ссоре и больше не рыбачит вместе.

У Маши есть тетрадка. Там расписаны долговые обязательства устьавамцев.

Абсолютное большинство поселковых живет от долга к долгу. Пенсии и пособия привозят вертолетом в первых числах — и это время идти в магазин, закрывать старый долг, открывать новый. Пару дней по улицам ходят «сплошные зомби» — так здесь зовут пьяных.

Цены здесь ровно в два раза выше московских.

Самый ходовой товар — конечно, водка. Водку завозят второй баржой, вместе с углем, и она никогда не заканчивается. В подсобке — ящики до потолка с непривычными названиями «Деревенька», «Ямская», «Русская валюта».

Бутылка стоит шестьсот рублей. Если с рук и ночью — тысяча. Но ночью Маша не торгует, нет.

Предыдущую продавщицу убили ночью прямо в магазине. Она жила в комнатке, где сейчас хранится водка. В Усть-Авам она приехала из Украины, с двумя детьми. Боролась с раком, носила платок. Поселок не помнит ее имени. Но помнят, что, когда насиловали и убивали, она не кричала — боялась разбудить детей. Это трогает, вертолет с ее телом провожали. Она открыла на стук знакомого — Кости Туглакова, авамского маньяка. Ночная торговля выгодна.

Тем, кто берет водку в долг, Маша выдает «нагрузку» — то, что не получается продать. Консервированный борщ, детский шампунь, кукурузу в банках. Сует молча. Люди берут ненужное, Маша записывает в тетрадочку.

Баржи и машины не уходят из Усть-Авама пустыми. Добытчики — охотники и рыбаки — сдают мясо, шкуры, рыбу в тот же магазин. Взамен им дают продукты. Но чтобы уйти на точку на несколько месяцев, артели набирают в долг еду, чай, кофе, крупы. За это придется расплатиться всем, что добыл.

К окошку пришпилены расценки: щука — 50 рублей килограмм, крупный муксун — 140, очищенные рога — 500 рублей килограмм. «Вот так и получается, что мы в рабстве», — говорит поселок.

Маша — самый влиятельный человек в Усть-Аваме. Куда там русскому мэру.

Как воспитывали нганасан

У историка Юрия Слезкина — в книге «Арктические зеркала» — подробно описано, как менялось отношение российской власти к северным племенам. Их статус менялся — от дикарей, откупающих заложников, до новых подданных — «младших», чьи обязанности (те же шкуры) оговаривались отдельно. С русскими их никогда не равняли — сходились на «недостаточности нервно-мозговых способностей». На рубеже веков, перед революцией, на короткое время «добрые дикари» захватили умы интеллигенции. Народники искали в Сибири «молодую и мощную землю» — неразвитую и потому неиспорченную, некультурную и потому нелживую, возможный пример для будущего русского «коллективизма», который непременно настанет. «Нравственность инородцев, — писал мыслитель Шишков, — представляет странную смесь отвратительных пороков и патриархальных добродетелей». В туземцев смотрели как в зеркало, пытаясь разглядеть через чужое себя. Публицист Ядринцев написал целую книгу о русских как о хороших колонизаторах — «не хуже испанцев и англичан».

Большевики приняли существование малых народов как вызов.

Был сформирован Комитет Севера, и задача перед ним была поставлена поистине историческая. Провести племена из первобытных форм хозяйства к сияющему коммунизму, минуя рабовладение, феодализм, капитализм.

Новая власть в полной силе пришла на Таймыр только в 1920-м. В тундровых стойбищах формировались родовые советы и исполнительные комитеты. Леонов в книге «Туземные советы» (1929) описывает начало переговоров нганасан с большевиками. Нганасаны пытались выяснить, «обязаны ли мы подчиняться беспрекословно инструктору, как раньше подчинялись приставу». «Инструктор» пояснил, что не обязаны, но на первые возражения объявил: «Вы, старики, имеете в уме старый закон, богу молитесь и идете против советской власти, если вы еще будете так говорить, то придут из Красноярска сюда солдаты с винтовками и запрут вас в железную коробку». «Мы тогда испугались и замолчали, и собрание так и кончилось в молчании».

Классовая теория о нганасан спотыкалась.

Большевики искали кулаков. Но кулаков у нганасан не было. Их богатством были олени — свои и дикие. Волчья стая, болезнь, пурга могла «исчезнуть» любое стадо. Поэтому везучий оленевод страховал невезучих, расширял круг тех, кого он кормил, нанимая в помощники тех, кому не повезло.

Тем не менее кулаки были выделены и репрессированы.

Большевики запретили поколки оленей на реках — как хищнические. Домашнее оленеводство превратили в колхозное, затем в совхозное. В 1973-м обобществленного оленя подкосила болезнь копытка. Многотысячное стадо — целиком — пришлось забить.

Этот год в Усть-Аваме помнят как «чернейший».

Случайна ли болезнь? Этнограф Николай Плужников из Российской академии наук объясняет: нганасаны столетиями успешно регулировали численность и соотношение домашнего и дикого оленя. Таймыр — единственное место, где гигантские домашние и дикие стада сосуществовали. С фактическим запретом охоты нганасаны перестали следить за маршрутами диких стад, что ослабило всю популяцию и привело к исчезновению оленеводства на Таймыре.

Вместо забитых подчистую оленей власти открыли госпромхоз. Охотники сдавали меха, мясо и рыбу — «советский ясак», женщины шили из шкур обувь и сувениры.

Госпромхоз пережил Советский Союз на десять лет и закрылся в 2000-м. Так капитализм наконец пришел на земли нганасан.

Вместе с ним пришли странные смерти.

Котура Нгуо

Евгений Чуприн выехал из Усть-Авама 9 апреля. Полярная ночь закончилась. Он ехал к жене и к дочери в Дудинку. Ехал сам. Сани, привязанные к снегоходу, богато нагрузил оленем.

«Опытный был охотник, не рыбачил практически. Тундру знал хорошо. Мог с закрытыми глазами ехать».

«Первую добычу всегда старикам раздавал. Такой обычай — старикам, немощным, одиноким женщинам. Следующая охота на себя».

Чуприн доехал вдоль реки до стойбища Кресты — там, где заледеневшая Дудыпта соединялась с заледеневшей Пясиной. Попил чаю. Выехал от Крестов в сторону города. И тут настала пурга.

Говорят, в ту пургу в поселке не было видно домов. Говорят, снег был мокрый и мгновенно образовывал наледь.

Чуприн продолжал путь.

Его снегоход сломался.

Чуприн попытался пешком вернуться в Кресты. Подошел близко. Но забрал вправо, не вышел к домам. Замерз.

«Это чисто нелепая смерть, — говорит мэр. — Собрались на следующий день ехать искать, и пурга. На три дня пурга. Пурга кончилась, хотели вертолет — теперь в Дудинке пурга. Потом летали, искали там, где примерно он мог быть. Искали около Крестов. И почему не увидели снегоход? Не могу сказать почему. Километра два-три стороной пролетели».

19 апреля Чуприна хоронили в тундре за поселком. Разделанный олень, которого он вез жене и дочери, пригодился на поминки.

Смерть Евгения Чуприна — это хорошая смерть, про нее здесь любят рассказывать.

Про остальные — нет.

Как выглядит смерть в поселке Усть-Авам? Каждый год здесь умирают шесть человек. Одна из этих смертей — естественная. Двое или трое замерзают или гибнут по пьяни. А двое или трое — убивают себя.

В поселке на 300 человек происходит два самоубийства в год.

Обстоятельства вызывают оторопь.

Отец семейства. Позавтракал, пообедал, повесился.

Муж уехал в город, не сказав жене, жена повесилась.

Отец и сын вместе выпили, разошлись по соседним комнатам. В какой-то момент отцу кажется, что сын сидит слишком прямо. Отец подходит и видит, что сын не сидит, а висит.

Тундровик сплавлялся по реке, сломался на лодке мотор. Попробовал завести — не получилось. Застрелил себя, истек кровью.

Самоубийства не вызывают здесь ни размышлений, ни чувствования. Они есть в каждой семье. Они обыденны.

Галина Дуракова рассказывает, как потеряла мужа, с которым прожила четырнадцать лет.

«Тем летом, июнь, да. Повесился. Не знаю, из-за чего. Утром вроде нормальный был. Спокойно все утром. Днем уже… Я пошла в гости. Пришла… ну, позвали меня. Галя, говорят, иди домой быстрее, там случилось. И врач побежал, участковый побежал. Пришла, его уже сняли с петли. Было ему сорок пять. Трезвый совершенно. Ну так, выпивал, но он не пил в этот день. Даже и не говорил ничего. Трое детей у нас. Две девочки и старшая девочка не от него, от другого мужа. Тот тоже у меня погиб, утонул».

Единственная, кто пытается выговорить потерю, — Татьяна Ткаченко. Таня сирота. Ее старшая сестра Людмила Попова растила ее как мама. Четыре года назад Людмила убила себя. Похоронив сестру «по-нганасански» (с закрытым лицом, перешагнув через три огня на пороге дома), Таня обратилась в христианскую веру. «Потому что мне потребовался ваш Бог».

Она не говорит про самоубийство — не принято, но пишет стихи, «которые немногие поймут». «Хочу я закричать, чтоб все затихли! И чтоб ответ дала ты мне… За что, за что и почему ушла? Оставила сыночка своего. А говорила — сильно любишь. И вырастет сыночек твой, и спросит у меня: Где ж мамочка моя? А мне все больно, молчать и врать. Я говорю: жди, скоро придет. А он и ждет, но понимает сам…»

Сына Людмилы зовут Саша. Теперь Татьяна растит его вместе с двумя своими.

Саше только что исполнилось одиннадцать, из города заказывали торт. Саша бесконечно смотрит ужастики.

Мы уже видели его у бывшей администрации, забившегося в угол в больших наушниках.

Татьяна объясняет: «Просто это страх у него, фобии. После мамы началось. Он сидит за компьютером, бывает, он не хочет смотреть, но все равно хочет победить свой страх, смотрит этот фильм. Первое время он мне писал записки, сердечки вырезал. Рисунки, маму на небесах. И пишет мне: „Таня, я вас люблю“. И подкидывал мне в косметичку. А я начинаю его обнимать, целовать, и он стесняется как будто бы меня. Саша думает, что мои ребята ревнуют, думает, что мы его недолюбили как будто. Мы всех детишек любим. Сейчас у него это прошло с записками. У него еще было — как будто бы он в другом мире. Начинает стрелять, падать вот так вот, и даже мог в школе встать и как будто стреляет, уходит. Как в игре».

…Маша Бархатова кричит вслед покупательнице: «Вот и иди! На водку находишь денег, а на курево и на еду не находишь!»

— А много самоубийств в поселке?

— Больше. В Волочанке, в Усть-Аваме больше суицидников, чем собственных смертей. Ломаются люди, молодежь вообще ломается, больше среди молодежи умерло суицидников. Сейчас же работы нет, ничего нет. Вдаль смотришь — пустота.

Вот Вася умер, повесился весной. Из тюрьмы пришел, пожил-пожил, похулиганил-похулиганил, никто заявлений не написал, пришел домой и повесился. Пожалели его — а он и повесился. Наверное, хотел, чтобы посадили опять. Там-то хоть что-то, и еда вроде есть.

Тут за свет же надо платить, за еду надо работать. Еды нету, работы нету, денег нету, чтобы свет не отключили, папа пьяный все время, родня пьет, родня не помогает, не принимает, и все.

Мы, как могли, помогали, не захотел этой помощи — все.

Андрей Сотников. Тот вообще непонятный случай — повесился, вроде все у него было, и оленей стрелял хорошо, охотником был. Там из-за мента вроде, хотел оружие отобрать. Ага, а чем кормить семью? Чем питаться? Он только этим способом и зарабатывал.

Кто сильнейший — выживает. Кто сломался — уходит. В городе вон сколько наших местных спились. И померли. Некоторые до сих пор — без вести пропавшие. Не умеют в городе жить половину народа. Тут как: пошел — сосед дал соль, сахар, а в городе — у кого ты так попросишь. Половина в тюрьмах, половина — без вести пропавшие.

У нас хоть легче, мне кажется, здесь.

— Чем легче?

— Выжить в поселке. Тут квартплата маленькая — 200 рублей, 300 рублей. В городе ты квартиру оплати, а тут квартира бесплатно, ты только за свет платишь. Садик тут — 300 рублей, а в городе 6–12 тысяч, потому что там все условия. Тут поехал — поставил сетку, а на материке не поставишь сетку, разрешения нет — штраф. Где ты возьмешь на этот штраф деньги? На материке надо разрешение даже на щуку. Там даже на зайца пошел — и то лицензию надо покупать, чтоб ты зайца убил. На материке чужие люди, никто ничего просто так не даст. Если здесь вырос, тогда, может, выручат, а если туда поехать жить — там тяжело жить будет.

У Маши в городе повесилась младшая сестра Оля — но сначала отпраздновала новоселье и день рождения.

Мэр говорит: «Мы сократили смертность с 12–14 человек до 6–7. И то я считаю, что 6–7 много. Вот два человека — это нормально, без этого, естественно, не деться никуда.

Самое страшное, что молодежь. На десять мертвецов у нас один старик, который умирает по старости».

Сотрудница администрации Галина Туркина бегает топиться на реку каждый раз, когда ее поругает мэр. «Опускает лицо в воду и булькает». — «А зимой?» — «А зимой не бегает».

Марьяна

Из поселковых самоубийц выделяют Марьяну. Ей было двадцать семь. Говорят, она была красивой — но фотографий не сохранилось. Она погибла 19 января 2017 года. Общее мнение — Марьяну довел мэр.

Ее мама Роза Тимуровна ходит по поселку — красная шапочка с ушками, слезящиеся глазки, крохотное личико. Ей наливают. Она не приглашает нас в дом — в нем нет стекол, окна затянуты пленкой, как предположить, что внутри?

Роза Тимуровна говорит: «Вот она с садика пришла, ребенка забрала. А я думаю — ну чего она какая грустная? И больше не видались». Говорит про мэра: «Я с ним не разговариваю!» Говорит: «Мэра надо убирать».

Покружив по поселку, Роза идет по общему маршруту — просить водки в долг. Маша отказывает, и Роза безропотно выходит из магазина. Маша говорит ей в спину:

— Сколько жалела ее. Дочка умерла — я и похороны оплатила, жалела ее, дурочку, а она плевала в меня, неблагодарная. У нее же пенсия маленькая, государственная. Дочка у нее хорошая была. Марьяна. Хорошая была, но пила, мне жалко ее было. Девочка веселая, никогда не унывала, танцевала, а решили ее ребенка отобрать. Она и повесилась. В трезвом виде. После этого в поселке перестали отбирать детей.

Так-то несколько раз у нее отбирали — пытались отобрать, она пугалась сильно. По поселку бегала. Я не знаю, что к ней пристали, это у других надо было отбирать. Она никогда не попрошайничала, у нее и муж живой, хорошая она была, хотя выросла всю жизнь в этом всем. Даже телефон у нее был! Другие же пьют — все пропивают. Марьяна, хоть и пила, своему сыну по интернету заказывала все. Она хорошенькая была, и на маму злая не была, хоть та всю жизнь пила.

Должно было быть собрание поселковское. Решили, что надо сделать собрание по ее поводу. Кто знал, что она решится на такое? Она взяла веревку и в старом доме, где они раньше жили, повесилась.

Прибежал на собрание сын, сказал, что мама пошла с веревкой туда. Папаша побежал, но уже поздно.

Мэр говорит:

— По Марьяне суда не было. Опека приняла решение направить материалы в суд. Я подговорил нескольких человек, ну, как это делается? Что выступлю я, скажу — да, было, пили. В настоящее время не пьют, все нормально. Давайте просить отдел опеки продлить период наблюдения еще на полгода. Просим опеку не направлять материал в суд, а продлить срок наблюдения за Марьяной для проведения воспитательной работы. Все, мы были готовы к этому, идем на собрание, я иду на собрание, мне говорят — повесилась.

А объявление о собрании было такое. Такие-то вопросы, и один из вопросов — рассмотрение информации отдела опеки о ненадлежащем воспитании ребенка Костеркиной Марьяны Александровны.

У нас была программа «Поселок — наш дом», и Марьяна работала, благоустраивала Усть-Авам. Она очень хорошо работала. Она выполняла роль секретаря, сидела на компьютере. Она мне как помощница была. Она мне такой порядок навела, сделала список поселковый. Человек грамотный. Потом был момент — она избила свою мать. Избила сильно. Когда протрезвела, мы с участковым ее пригласили в кабинет. И она вот там сказала — я повешусь. «Марьян, у тебя ребятенок. Ребятенок Алешка».

И у меня с ним добрые дружеские отношения. У меня от внуков, внуки подрастают, то машинка останется — ему в детдом несу, шоколадку как-то.

Иду в Дудинке года два тому назад. «Дядя мэр!» Меня все мэром. Я оглядываюсь, смотрю — Лешка, за ним воспитательница, я ей говорю — да не бойтесь, не беспокойтесь. Мы с ней переговорили. Я говорю — даю тысячу рублей, купите торт на всю группу. Она взяла. Пацаненок очень хороший. А Сергей, муж Марьяны, специалист на все руки. Все практически умеет. Но — как только стакан увидел, как зашел в магазин — взгляд только на водку. Он говорит — Сергей Михайлыч, пить брошу, заберу Алешу. Я ловлю пьяным — Сергей, ты мне слово дал! «Все, все, больше не буду». Уже три года Марьяна погибла. Алеша все в детском доме.

Естественно. Все сразу — ах! Виноват мэр. Мэр виноват, что она повесилась.

Что они пьют, виноват мэр, да? Попробуй я запрети водку.

Водка

Водка появилась здесь вместе с русскими. Казаки, принимая дань шкурками, выставляли хлеб и водку. На водку и «государевы подарки» — олово, масло, табак — приманивали кочевых, которых надо было «объясачить», — гнаться за племенами по тундре было невозможно.

Позже, когда в Сибирь пришли первые коммерсанты, купцы переняли тот же обычай. Слезкин пишет: «Надлежащим угощением была водка, без которой не могла состояться ни одна коммерческая сделка, — как из-за страстных настояний звероловов, так и из-за трезвого расчета купцов. Торговля спиртным теоретически была незаконной, но практически — повсеместной». Путешественник Поляков в 1877 году писал, как происходила торговля в низовьях Оби: «Дайте сначала остякам по чашке водки хорошей — даром; первую бутылку — за 1 рубль; две вторые, наполовину с водой, — по полтора рубля за каждую; следующие три бутылки чистой воды по два рубля, и остяки уйдут совершенно пьяные».

Товары продавали втридорога, часто «негодные», в уплату брали рыбу, шкуры, мясо. В обмен на обеспечение туземцев и выплату их дани купцы имели исключительное право на всю их продукцию и арендовали большую часть их угодий. На Енисее купец Кобачев официально просил правительство легализовать подобный порядок и предоставить ему исключительные права на весь Туруханский район. Кобачеву отказали — земли, реки и сами племена принадлежали Российской империи.

Связь!

Гигантскую антенну отковыряли от здания почты и привинтили к клубу. Трое русских в окружении зевак днями колдовали над углом, искали спутник. Ожидание связи с внешним миром нарастало в поселке постепенно, пока не начало переливаться через край. Люди заказали из города сим-карты, их передали вертолетом. И устьавамцы ходили, поглядывая в экранчики.

Это случается в среду, в 22:20. Между домами проносится вопль.

Люди кричат и смеются.

Связь раскинулась по всему поселку, но все привычно выходят к старой администрации. В темноте светятся лица, обращенные к телефонам.

Звонят друг другу. Сказать нечего, кроме восклицаний. Девочка по громкой связи просит отца положить денег на счет, и оба смеются.

Распространяется слух, что Илья Турдагин — муж Маши Бархатовой — положил своим детям по пять тысяч на мобильный телефон.

Юра-художник

Дизельная — сердце поселка. Электричество — жизнь. Три цистерны обклеены датчиками, гнутся трубами, масляная зеленая краска, перемалывающий шум. Высоко — две нитки с лампами, лампы светят белым прямо в бетонный пол. «Подогреватель охлаждающей жидкости включать за 3 часа до запуска двигателя!!!»

Перед машинным залом — крохотная комнатка с желтоватыми стенами, стол с чашками, чайник, кусок трубы под пепельницу, чай.

Парень в синей спецовке горбится над листком. На листке встает тундра.

Он проводит синим сочно через лист. Маленькими штрихами трогает небо, и пятна превращаются в воздушные движения. Он не задумывается. Добирает красной краски. Шестнадцать квадратиков акварели становятся речкой, быстрым лесом, воздухом над ними. Рыжая тундра пульсирует, серые тучи на секунду загораживают свет и двигают тени по земле.

Юра Костеркин — дизелист Усть-Авама. Его жена Бэдти (хотели Бетти, но паспортистка не знала, как пишется) в детском садике учит с детьми названия фруктов. Фрукты в поселке бывают зимой, зима не скоро.

— Что вижу часто — то рисую. Здесь получилось у меня лето. Лето уже уходит, скучаю.

Он создает воздушную перспективу. Прорабатывает полоски на воде, и река становится опасной.

Обычно он старается не рисовать на работе. Он рисует с пяти до девяти утра, когда жена и дети спят — на лежаках, на полу. У них 13 метров на пятерых, и Юра уходит в закуток, который называется кухней, включает «Многоточие» в наушниках.

Он нигде не учился. Точнее, после школы поступил в художественный колледж в Дудинке, но его оттуда попросили уйти через полгода — «раздолбайничал, гулял». «А Бэдти как раз беременная была, вернулся к ней».

Он никогда не подписывает работы — «я и так помню». Раздаривает, оставляет у друзей. И вот теперь, когда московский фестиваль попросил привезти диких акварелей, их недостаточно. Пришлось принести краски в дизельную.

Три птицы, одну немножко ведет ветром в сторону. «Что-то живое».

На один рисунок у Юры уходит полчаса. Смена длится 12 часов. Дневная, ночная, двое суток отдыха. «Заправляем, следим за датчиками — либо затушить дизель, либо выключить. Давление, вольтаж, частота. Уровень топлива — подливаешь солярку постоянно. А если разбирать, ремонтировать — весь в мазуте». Пять дизелистов — два молодых, три старика. «Работа не бей лежачего», стабильная, лучшая в поселке.

— В первое время голова болела. Грохот. Прихожу домой, начинаю кричать.

Он работает пятый год. Раньше пьянствовал. В поселке Юру спрашивают:

— Почему ты не пьешь?

— Потому что не умею.

— А ты научись.

«Я пил в Дудинке с ребятами. Пять дней был отпуск, и я все пил. За пять дней три раза в милицию попадал. На четвертый день и пить не хочется, просто забыться чтоб. Уже радости нет. Бэдти меня забрала на квартиру. Постирала все вещи, чтобы я не ушел. А очень хочется выпить. Надел мокрые джинсы, иду к двери, она закрыта. Бэдти говорит — я с тобой разведусь, если ты уйдешь. Я говорю — давай ключ. Она ничего, дает, я к двери — а дверь не открывается. Не могу открыть. Я суеверный, что дверь не открылась. Не просто же так все. Поехал в Норильск, закодировался».

«Отношение к непьющим тут у нас не очень. Говорят, гордый стал».

«Она, наверное, спасла мне жизнь».

Дискотека

Зеленые вспышки, красные вспышки.

«Звук поставить на всю! И соседи не спят! Кто под нами внизу! Вы простите меня!» Диджеят старшеклассницы, ставят из «ВКонтакте». Иногда песня прерывается почти сразу — не нравится, включают следующую.

В углу топчутся подбухнувшие мужики в камуфляже — тундровики, вернулись с реки, гуляют. Улыбки перечеркивают лица, большие руки гребут горячий воздух.

Выбежать, отдышаться. Забежать обратно! Выбежать снова. Шушукающаяся темнота в предбаннике. Под высоким фонарем паркуются ребята на квадроциклах, сидят картинно.

В зале образуются три круга — тундровики, дети, взрослые.

Учительница Оля отплясывает со взрослыми. Сегодня мальчик ей сказал — вы приехали сюда деньги зарабатывать, за что мне вас уважать. Она говорит — накоплю денег и уеду с подругами в Грузию, увижу горы. Ее сторонятся, дети исподтишка снимают на телефон. Ей совсем невесело, и она быстро уходит.

Дети толкаются в танце. Крохотная девочка дергает Еву за волосы, и Ева обещает ее убить.

Перед клубом дерутся две девочки лет одиннадцати.

Толпа науськивает, но драка уже иссякла. Одна кричит звонко: «Мартышка!» Вторая встает с земли, отряхивается от угольной пыли и орет: «Сама мартышка со свалки!» Мальчик говорит рассудительно: «В ссоре все проявляется». Девочка плачет: в нее плюнули. Другая гоняется за мальчиком Сашей — он тоже что-то не то сказал.

Замечают меня. «Русская, русская!»

Дети расходятся.

В черных домах горят окна, темнота спустилась с Лысой горы и залила поселок.

Угарная

Поселковые приписывают друг друга к промысловым точкам, чтобы получать «кочевые» — пособие «ведущим традиционный образ жизни», государственный откуп за колонизацию. Сейчас это шесть тысяч рублей.

Но сколько тех, кто на самом деле живет от тундры?

Точка Угарная в 50 километрах от Усть-Авама, три часа лету по рекам, по холодной воде.

Тундра мелькает мультиком, ветер хлопает по одежде.

Круглоголовый Костя-Котик везет работника на точку — подрядил соседа на осеннюю рыбалку. Помощники так-то не нужны, «нанял, чтоб не спился».

Их лица в лодке совсем другие. Расслабленные, собранные, точные — как будто ты именно там, где хочешь, и делаешь то, что знаешь.

У нганасан есть глагол «аргишить» — двигаться караваном санок следом за оленьим стадом. Раньше аргишили все. Они жили в вечном движении, и мы остановили его.

Заяц бежит низкими кустами. Птица падает отвесно. Котик молча ведет рукой — вот плеснула рыба, вот чайка нависла над сетью, вот здесь день назад прошел человек.

У воды Костю встречает Леха — младший брат, главный рыбак Угарной. Лехе тридцать два года, но он всем говорит, что двадцать девять. Стыдно, что взрослый, а ни жены, ни детей. В поселке над ним посмеиваются — он смотрит «Слепую» по ТВ3 и соблюдает телеприметы. Он говорит про поселковых: «Балаболы. Рюмку поднимать легко, а уголь тащить тяжело».

Он единственный из встреченных мной молодых, кто держит нганасанский во рту. Он не говорит — не с кем, но знает слова — двести слов, и повторяет: «Колы — рыба, кобтуаку — девушка, лапсэкэ — ребенок, туй — огонь». «Кодюму тэйнгу? — спрашивает меня. — Жених есть?» Смущается.

В реку Угарную не заходит вода из Пясины, и это счастье — майский разлив солярки Угарную не задел. Костя говорит — Пясина все. Рассказывает, как ехал в город моторкой и видел на мелях мертвую рыбу, лежащую ковром. «Телефон сел, а то были бы вам доказательства».

Единственный дом, черный, широкий, стоит на высоком яру. Раскидистая русская крыша, полоски жести вдоль стен, рядом чумик — вялить рыбу. Под ногами бесятся два щеночка. Перед домом высокая белая трава, в траву опущена синяя железная лодка. У горизонта ветер несет стаю птиц, и птицы кажутся брошенными бусами. Из-за дома вытекает Угарная и вливается в Дудыпту. Вода поднимается третий день, мутная, бурливая, сетки грязнятся илом, и рыба видит сеть, уходит от человека.

Леха готовится проверять сети. Надевает ярко-рыжий костюм, люминесцентный, чтоб было заметно со всех сторон.

Его двоюродный брат утонул прямо здесь, на Угарной, и Леха его не спас — не нашел в мутной воде.

Река горит под ним.

Он выбирает сети рывком, перебирает умными руками. Иногда из-под воды блещет. Золотые чиры, серебряные сиги, щуки с хитрыми мордами. Рыбина гнется буквой «у», лодку заливает кровь, мешается с золотом. Медленное северное солнце белит и Леху, и лодку, и воду.

Под ногами Лехи рассыпаны мертвые и умирающие рыбы.

Рыбья кровь ярче, чем человеческая.

Ледник, сияющее царство, тоннель в земле, поделенный на секции. Леха сортирует рыбу, кладет трепещущую на кучи уже замерзшей. За лето наловили всего две тонны. Тонну сдали в магазин Саламатову. Купили бензин. И деньги закончились.

Половину рыбы припрятали.

По зиме на Угарную приедут черные перекупщики. Их цены не в пример выгоднее. Рыба на леднике тоже ждет зимы.

Дома Леха рубит жирного чира, мешает с солью и луком. Горелый чайник булькает на печи. Мужики запускают дизель, укладываются у телевизора.

Телевизор сообщает, что ульяновца осудили за фотографию Гитлера, размещенную на сайте «Бессмертного полка»[25]. Скорость электросамокатов ограничили — не больше 20 километров в час. Агропромышленный форум в Самаре прошел успешно, губернатор наградил пастуха.

Мужики лежат.

— Зачем нужен Путин? — говорит Котик. — Мафия сраная. То Путин, то Медведев.

Ночь гораздо больше, чем дом. Чем мы. Над яром бесконечно звезд. Через них встает северное сияние — зеленое солнце мертвых. Глаз на полнеба, рядом полосой размазан невозможный город. Снег близко.

Лехе снится утонувший брат.

— Если смотрит — заболеешь, — скажет Леха утром. — Здороваться нельзя. Но я не поздоровался.

«Посуду фартуком не вытри — счастья не будет», — говорит Лехе Слепая.

Старое стойбище

Витя-Амба, или Амбассадор, живет с другой стороны дома на Угарной. В его комнатушку отдельный вход. Рыбачит на веслах, готовит на всех. У него бритая налысо голова и щетка усов под носом, круглые глаза смотрят весело. Спрашивает, есть ли в городе вампиры — в фильмах же показывают вампиров. Леха и Котик Костеркины считают его сумасшедшим.

Он долго отказывается вести нас. Говорит — болит нога. «Чего вы там увидите».

Мы уговариваем. Амба размалывает в мясорубке мороженую оленью печень. Потом садится в лодку и начинает разбирать мотор. «Луна растет, поэтому будет ветер», — говорит Амба нараспев и ржет.

Чтобы выйти на старое стойбище, нам приходится пересечь реку Угарную.

Пройти по растрескавшемуся песку. Подняться на гигантский холм.

Холм зарос ягодой — черная водяника, брусника красными капельками, Витя сует горстями в рот, бормочет в траву.

Он идет быстро — мы едва поспеваем.

Холмы похожи на шерстистых зверей. Холмы пусты.

Ветер дует в мир как в раковину.

Внизу Угарная неровно льется в широкую Дудыпту.

Из травы белой веткой торчат оленьи рога. Когда приглядываешься, видишь — тут и там из тундры выглядывают предметы. Чайник. Детская санка («Это могила, не подойди», — говорит Амба). Деревянные седла для оленей.

— Вот тут мой чум стоял. Тут мы бегали. Во втором, третьем, в четвертом классе. Тут жили мы. Вот туда я бегал отсюда — босиком, в трусах. Дождь идет, а я бегу.

Чумы стояли по всему холму. Вот тут два старика и жены их жили, бабули. Бабушка Валя. «Что хотел, сынок?» — «Сахар мама просит». А дети бегают, кричат: «Попрошайка, попрошайка!» Бабуля им: «Молчи, молчи».

Амба садится в траву.

— Вот бы здесь построить дом, — говорит Амба. — Здесь и жить. Высоко, все видно, оленя увидим, если олень вернется. А вода не дотронется.

У Амбы в поселке замерзла жена — вышла пьяная на улицу, упала. После этого у него отобрали детей. Говорит, что старшая дочка должна быть уже взрослая. Она живет в Красноярске, и Амба спрашивает, сколько стоит билет в Красноярск.

Под холмом на сером песке растет трава деравлю с белыми пуховыми метелочками. Амба тыкает в песок под ногами.

— Тут горностай ходил. А тут песец ходил. А тут я пошел.

Как хоронят у нганасан

Нина Дентумеевна рассказывает, как нганасаны становятся мертвыми.

Человек попадает под землю. Идет по темной тропинке. И выходит туда, где живут мертвые. Он видит реку, красную от крови. За ней — земля мертвецов. Человека в мертвецы сразу не примут — три года он живет отдельно, на другом берегу реки. Он для них нечистый. Только через три года перейдет туда к ним. Его переправляют на лодке. Перед тем как сесть на лодку, надо вымыться красной водой.

Как живут в царстве мертвых? «Почти как мы здесь». В чумах только. В каждом чуме очаг. Мертвые занимаются своими делами. Женятся тоже. Но больше не стареют. Они какие были, такие и есть.

«Лучше в этом мире состариться. Тут я хочу состариться», — говорит Нина Дентумеевна.

Мертвых нельзя навещать — только если через три года после похорон, перед путешествием за красную реку. О мертвых не стоит говорить. Граница должна быть закрыта.

Границу берегут. Когда приходят с кладбища и нужно зайти домой, перешагивают через три огня. Одна женщина специально остается, готовит огни, у собаки вырывает мех. Мех бросает в огонь. В чем разводят огонь? Летом — железный лист, а так — в посуде ненужной или в тазике для собак. Живые возвращаются, перешагивают пламя. Руки моют, садятся за стол.

Мертвого надо собрать в дорогу. Мертвому нужно три парки — одну на него, одну под голову, одну под ноги.

Женщине с собой собирают — два невыделанных камуса — шкуру с ног оленя, скребок, иголку, наперсток. Иголку ломают, наперсток сминают. На земле мертвых женщина сошьет себе обувь.

Мужчине — топор, ствол от ружья. Теперь вместо ружья оставляют лук и две стрелы — все ружья зарегистрированные.

Нож оставляют и мужчине, и женщине — «воевать с крысами, которые сразу налетают».

Сейчас хоронят по-русски — в земле. А раньше мертвого оставляли в тундре. Чумик делали, если лето, и заносили в чум на плечах. Зимой оставляли на санках, выпрягали из них оленей.

Совсем маленьких хоронили на деревьях. Разлапистое дерево завязывали проволокой или веревкой. Гробик приматывали на дерево. Если младенец, можно без гроба. На одежду маленького мама нашивала крылышки от гуся, небольшие. На одежде и на гробике ребенка делали отметку — такую же, как на родительских оленях. «Кирбир» — клеймо — чертили остывшим углем. Это нужно, чтобы ребенка узнали по клейму старшие родственники или отец, «если он уже мертвый».

Мертвые дети не попадали под землю. Они превращались в птичек дямаку — маленьких, как воробушки. Иногда они летели на небо, где сидят семь сестер, усыпляли их и развязывали мешок младшей. Оттуда приходило лето.

Как мэр боролся с пьянством

— Я попробовал на 9 Мая. Запретить продажу своей волей. В 14-м году. Праздник в двенадцать у нас, магазин открывался в десять часов. Ну где-то часов в одиннадцать ко мне пришла делегация.

Я, оказывается, тут русские оккупанты.

Что мы такие нехорошие, что мы ущемляем их права. Нажаловались на меня в прокуратуру, что я запрещаю. Прокурор сказал: «Сергей Михайлович!» И я узнал от него — оказывается, у нас водка точно такой же продукт, как хлеб, сало, огурцы и помидоры. Мы не имеем права запрещать.

— У вас руки не опускаются?

— Вам честно сказать? Если бы я знал, что здесь вот такое творится. Я когда работал участковым, было одно. У меня была определенная задача, определенное направление. А тут направлений масса. И мое желание, мои желания не совпадают с возможностями. Оторвать их от пьянства я не знаю как. Мы все пробовали. Ловлю перед магазином. С каждым говорю — Валера, вот посмотри, ребятенок твой идет. Я тихонечко ребятенка к нему подзываю, ребятенок подходит. «Пошли в магазин?» Заходим в магазин, я на продавца — дайте нам на 500 рублей конфет ребятенку. Ей подмигиваю, она меня понимает. Взвешивает мне, и на него — Валера, рассчитывайся! Он кряхтит, ворчит — я не знаю, чего он там за глаза сказал про меня. Но деньги отдал, остался без водки.

Маша сама торгует ночью. Мы с ней разговаривали. Она — Сергей Михайлович, у меня большая семья, мне надо их накормить. С торгашами на эту тему говорить бесполезно. Все продавцы, все до одного. Все торгуют. Оля Дуракова, Наташа Барсукова, Юля Степутенко — завозят и с рук продают по поселку. И самое главное — люди их поддерживают.

Мы пробовали сделать контрольную закупку. Мы должны отправить человека, дать ему денег. Никто на это не идет. «Сергей Михайлович, а мне больше никто никогда не продаст». Мы даже изменить законодательство по контрольной закупке пытались. Чтобы, например, мы задерживаем человека [ночью], и если визуально мы видим, что он идет из магазина, что у него в руке или за пазухой спирт, мы составляем акт, и этот акт является основанием. Город нас поддержал, район нас не поддержал. А с таким вопросом давно надо выходить на Законодательное собрание Красноярского края. Но посчитали, что это неуважительная причина — из-за нас закон менять.

Я пытался провести вечер отдыха для молодежи, с чаепитием. «А че, а спиртное? Не пойдем». День пожилого человека проводим. «А че, не могли водки взять?» На 9 Мая раздаем кашу, гречневая каша, и за свой счет скидываемся с завклубом, покупаем с ней тушенку, гречку, сахар. Примерно третья-четвертая бабулька подходит и с таким фырканьем, знаете: «Могли бы вместо чая водки с чайника налить».

Не переубедить. Каким путем? Палкой? Нельзя. Запрещать — нельзя. Только мы запретим — сразу спиртоносы. На лодках ездиют, привозят.

Ну хоть на машинах по зимнику не привозят, участковый и я, мы с ними крепко переговорили. Я говорю — слухи все равно дойдут, что вы привезли. Мы вас за водку не будем, мы вас за техническое состояние машины хлопнем, или подловим, что вы выпьете, заберем права. Поняли? Поняли. Говорит: я привез две бутылки шампанского на Новый год. Ну шампанское — как бы еще более-менее. Но когда привозят по двадцать ящиков водки! Я говорю одному высокопоставленному человеку, жалуюсь — а его жена мне потом: «Я им и продаю эти ящики, не мешай».

Дочь хозяина Зеркального чума

Нина Дентумеевна поет:

Хозяин Зеркального чума

На другую сторону чума (через огонь)

Два глаза обратил,

Бросив взгляд,

Гортанным голосом

Сказал:

«Дочь-хозяина-зеркального-чума,

Дочка моя,

По-моему,

С тех пор, как уехал Белого Яра хозяин,

Хозяина сын,

Мостообразный Лук,

Маленький мальчик,

Которого не было,

По оленьим тропам

С веревкой ходит».

Услышав это,

Дочь его,

Надев походную одежду,

На двойной лук,

Два лука друг на друге, оперевшись,

Подпрыгнув вверх

В дымовое отверстие чума,

Как подброшенная,

В сторону запада

По воздуху полетела.

Две полы ее парки

Похожи на крылья самых больших орлов,

Два ее глаза —

Как будто две звезды,

Полярные Звезды,

Горят.

Когда рассвело,

К Белому Яру,

К яру приблизилась,

Достигнув чумов,

Потихоньку-потихоньку

В дымовое отверстие чума

Бросила свой взгляд,

Обитателей чума

Стала разглядывать:

Мостообразный Лук

Давно нашел,

Другую нашел,

Жену нашел

Мальчик,

Тоже заимел,

Рядом с матерью

Девичья люлька

Видна.

С улицы ото входа

Ее (прилетевшей) топот послышался,

И тогда она говорит:

«Белого Яра хозяина,

Сын хозяина,

Ну давай, готовься —

Я пришла

К тебе на поединок,

Давай сразимся

На смерть,

На жизнь!»

Мостообразный Лук

На улицу вышел,

Недалеко от чумов

Одними луками

Стали стреляться.

С первого выстрела

Две их стрелы,

Соприкоснувшись друг с другом,

Грозовой ветер,

Которого не было,

Грозу подняли,

Молнии,

Которых не было, появились.

Опять выстрелив,

Прямо в грудь

Друг другу попали,

Ранив друг друга,

Ранив,

Потихонечку

Друг к другу двинулись,

Встретившись,

Взявшись за руки,

Упали на колени,

Встав на колени,

На бока,

Как морошка,

Упали,

Вдвоем упали.

Пора улетать из Усть-Авама

Билеты на вертолет покупают в бывшей больнице. Врача больше нет — поселок вымирает, съеживается, теперь это фельдшерский пункт. Спрашиваю завхоза Юлю Степутенко: «Правда, что вы торгуете спиртом?»

— Правда, — говорит она просто. — По тысяче бутылка. Муж болеет. Дочка в университете. У нас кредит миллион. Я на трех должностях работаю, и все равно. Иначе не выжить.

Синеглазый русский парень — он разводит электричество по всему Таймыру — говорит: «А я дошел до кладбища втихаря. Там странно. Перекрученные кресты, столбы. На них садят птичек из жести. Столько этих птиц».

Мэр обнимает меня у вертолета. Шепчет на ухо: «Не пишите про нас плохо. Нам и так тяжело».

Мне суют младенца и пакет с документами. Его надо доставить в Дудинку, к маме.

Ребенок спит тяжелым, ненастоящим сном.

Я держу ребенка. Подо мной летит серая тундра. Она ждет снега, который глубоко и надолго укроет ее. Кроме нее, больше ничего не было и нет.

Снег

Он выпал в октябре и сразу лег сугробами. Встала река. В декабре пришли 50-градусные морозы, и поселок замер в домах, топился углем, грелся у печей.

В декабре донеслась весть — «Норникель» выплачивает коренным компенсации за убитые реки. 250 тысяч рублей каждому, кто записан в рыболовецкие общины, кто стоит на кочевых.

Люди летели вертолетами в Дудинку, добирались до Норильска. Везли детей и стариков. Открывали новые счета (у многих карты оказались заблокированы приставами — кредиты). В офисе «дочки» «Норникеля» НТЭК люди подписывали «договор о возмещении убытков».

Третий пункт договора говорит:

«Выплата компенсации прекращает обязательство по осуществлению любых выплат в связи с разливом дизельного топлива на ТЭЦ-3 в городе Норильске, в том числе по компенсации любых убытков, в чем бы они ни выражались».

Четвертый пункт договора говорит:

«Стороны признают и подтверждают, что каждая из них имеет равные переговорные возможности».

Документы подписывали не глядя. Почти никто не понял, что значат третий и четвертый пункты. Что за 250 тысяч по своей воле отказываешься от возможности суда и возмездия, навсегда соглашаешься с твоими убитыми реками. Договор подписали 700 человек — и Усть-Авам, и Волочанка, и городские, и готовится дополнительный список — на май.

Почти все купили снегоходы — «Ямаха-пятерка» и на снегоходах доехали до поселка.

В поселок пришли деньги, и настало пьянство.

Первым умер Максим Порбин. Он захлебнулся рвотой, остановилось сердце.

За ним умер Толик Попов. На его теле нашли синяки и начали расследование, но прилетевший судмедэксперт подтвердил — побои давнишние, сердце встало из-за спирта.

Андрей Большаков порезал Павлика Столыпина — но не насмерть, так.

Теперь в Усть-Аваме ждут двух самоубийств — «у нас обычно весной или летом» — и одну естественную смерть, по болезни или старости.

Долбить могилы в вечной мерзлоте — тяжело. Если верить Нине Дентумеевне, дальше будет трехлетнее ожидание и красная от крови река, и другой мир, где все еще стоят чумы и пасутся живые олени, где дышит рыба, где нет русских, где нганасаны останутся навсегда.

Моя первая война (Мама и Крым)

Для мамы лучшей страной был и остается Советский Союз. Она прожила там сорок четыре года, всю свою молодость. Она равнодушна к моим поездкам за рубеж, не просит ни фотографий, ни сувениров. Она говорит — мне не интересно.

Она говорит — ты просто не представляешь, что такое — ехать куда хочешь и везде ты дома. Она была в Грузии, в Украине, в Латвии, в Эстонии, в Литве, в Беларуси — и все это было одной страной.

Она говорит — невозможно поверить, что теперь это не так.

Но больше всего мама вспоминает Крым.

Я помню с детства ее рассказы — волшебный полуостров. Море, самое теплое, небо, самое синее, скалы, и некоторые из них — белые. Дворцы — настоящие дворцы, и каждый — разный. Руины древнегреческого города, колонны посреди пустоты.

Поехать в Крым для каждого советского человека было мечтой. Про Крым шутили — главный пляж Советского Союза. Но разве в пляже дело? Сам остров был зачарованный, почти не настоящий.

Мама говорила — за что Украине досталось такое счастье? Он же был общий.

Я говорила — ничего, съездим туда все равно.

(Я никогда не была в Крыму. Теперь, видимо, уже не побываю.)

Я подарила маме ноутбук, научила пользоваться поиском. Смотри — вот музыка, вот фильмы. Вот мои статьи, я рада, когда ты меня читаешь. А здесь ты пишешь «Крым» и видишь все сама — дворцы, море, заросшую лесом скалу, которая выглядит как спящий медведь.

Мама научилась пользоваться ноутбуком.

Моя сестра решила показать, что любит маму не меньше, — и купила ей телевизор, небольшой, но с плоским экраном.

Телевизор смотреть проще — включаешь и все.

И еще с телевизором ты никогда не одна. Я и моя сестра давно не живем с мамой, уехали работать в Москву.

Мама включала телевизор, когда приходила с работы, — и квартира наполнялась голосами, звуками, смехом. Она выключала его, только когда я звоню. Я звонила каждый день, но надолго ли? Десять минут, двадцать минут. А потом она снова одна, и тихо, очень тихо.

Осенью 2013 года я не вылезала из простуды и депрессии. На украинскую революцию отправили не меня. Революция началась, потому что пророссийский президент Янукович отказался подписывать соглашение об ассоциации между Евросоюзом и Украиной, а решил налаживать отношения с Россией. Люди кричали: Украина — это Европа. Я издалека следила за палаточным городком на Майдане, за побоищем на улицах Киева, мои коллеги оказывались под обстрелом силовиков. В революции всегда две силы — власть и люди. Люди победили. Президент Янукович бежал из Украины в Россию. Я радовалась победе украинцев. Думала: надо учиться у них. Возможно, однажды и у нас появится шанс.

Мама звонила и говорила — хорошо, что ты не там, Бог тебя сберег.

— От чего?

— Там знаешь сколько нациков? Тебя бы там повесили, потому что ты русская.

— Ну что за чушь, мама.

— Они теперь ненавидят все русское, Европа им милее, а мы враги. И сама эта революция — против России. Ты что, совсем ничего не знаешь?

— А ты что знаешь?

— Я смотрю телевизор.

— А я читаю моих коллег. Они русские, и никто их там не вешает.

— Потому что вы — антироссийская газета. Наверное, поэтому.

— Ну какая я антироссийская, мама.

— Кричат — кто не скачет, тот москаль! И прыгают, прыгают!

— Ну и что. Там холодно. Греются.

— Ну и то! Тебе разве не обидно?

— Мне все равно, что кричат в Киеве.

— Ты равнодушная. Тебе это — чужая страна. А я еще помню, как Киев был наш.

Мы вешали трубки. Мама, наверное, шла заваривать чай в своей пустой квартире, гладила белого кота. Возвращалась к экрану. Я курила и думала — блядь, ну надо же было ей подарить именно телевизор.

На Новый год я и сестра приехали к маме. Готовили кролика с финиками, и получилось вкусно, а луковый мармелад вышел плохо, и никто его не ел. Мы сидели перед телевизором втроем. После курантов играл гимн России — и мы пели гимн стоя, вся наша маленькая семья.

Шла зима. В феврале появились новости — в Крыму высадились военные люди без опознавательных знаков. Они захватили Верховный совет и административные здания. Они не представляются, лица закрыты черными балаклавами. С легкой руки журналистов их начали называть «вежливые люди». Они и вправду были вежливыми, не отказывались фотографироваться с местными, много шутили.

Украинские власти сказали, что военные — российские. Путин сказал — нет, это местные силы самообороны. Форма похожа на российскую? Так любую форму можно купить в магазине.

Мы созванивались с мамой. Мама тревожилась.

— А вдруг это украинские боевики?

— Кто?

— Боевики украинские. Те, которые стреляли на Майдане. На площади, когда была революция.

— Мама, на Майдане стреляли полицейские.

— Откуда ты знаешь?

— Есть фотографии, есть видео.

— Нет, боевики стреляли в полицейских и просто в толпу, а полицейские им отвечали. А теперь боевики могли поехать в Крым. В Крым! А там столько русских живет, все говорят по-русски. Нацики русских ненавидят, будут их убивать.

— Опять телевизор?

— Ну и что, что телевизор! Там тоже твои коллеги работают.

— Они мне не коллеги.

— Тогда ты и сама не журналистка, раз они тебе не коллеги.

Мама вешала трубку, я шла курить.

Захваченный Верховный совет объявил, что будет референдум — о статусе Крыма. Потом оказалось, что референдум на самом деле — о присоединении к России.

Украина сказала, что такой референдум противоречит Конституции. Захваченный Верховный совет Крыма сказал, что революция противоречит Конституции, потому что это не революция, а переворот. Власть в Украине захватили националистические силы, а теперь экстремистские группировки пытаются проникнуть в Крым. И задача Верховного совета — защитить крымчан.

Я звонила маме. Мама беспокоилась.

— А вдруг боевики устроят теракты? Конечно, правильно, что делают референдум. Если Крым будет Россия, никто не посмеет тронуть крымчан. Россия своих граждан знаешь как защищает?

— Иногда мне кажется, что мы живем в разных странах.

— Иногда и мне так кажется.

Помолчали.

Референдум прошел в городах, занятых «вежливыми людьми». Нам объявили: 96 % крымчан проголосовали за присоединение к России. Через два дня Путин и новый председатель Верховного совета Крыма подписали договор о принятии Республики Крым в Российскую Федерацию. В Крыму организовали салют.

Мама позвонила мне сама.

— Представляешь, люди выходят на улицы, празднуют! Танцуют! Крым вернулся в родную гавань — так теперь говорят. Неужели я до этого дожила, Лена?

— Мне противно тебя слушать.

— Что?

— Мне противно тебя слушать! Мы — мы! — отобрали чужой кусок земли.

— Что мы отобрали? Крым всегда был нашим. По истории, по духу — нашим, русским. Люди там — за Россию, не хотят жить в Украине.

— Так пусть бы приезжали жить в Россию.

— Ишь какая ты. Не стыдно?

— А тебе не стыдно? Ты вообще не понимаешь ни черта, что ли! У них революция была, у них до сих пор нет президента. А мы воспользовались!

— Ничего не воспользовались! Крым всегда…

— Воспользовались! Это как у соседа пожар, а ты у него козу воруешь.

— Крым — это тебе не коза! Люди — сами — распорядились своей землей. Ты же любишь демократию?

— Да какая демократия! Там вооруженные люди на улицах, и наши вооруженные люди, скорей всего.

— Путин сказал бы, если это наши.

— Что он, мало врал?

— Ты вообще президента не уважаешь? Элементарное уважение должно быть!

— Мне не за что его уважать!

— И меня ты не уважаешь. Разговариваешь так со своей матерью. Почему ты вообще на меня орешь?

— Потому что мне стыдно! А тебе не стыдно!

— Ты дура. Ты послушай меня. Послушай. Ну не нужен тебе Крым. Так твоим детям Крым достанется. Твои дети туда будут ездить. Это такое достояние. Там скалы белые, прямо белые.

— Я не могу с тобой больше разговаривать.

— И я с тобой не могу разговаривать.

Мы вешаем трубки. Я пытаюсь заплакать, что-то жжет меня изнутри, как в детстве, когда ушиблась или обидели. Слезы не текут. Я перезваниваю маме. Она не берет трубку. И хорошо, не буду звонить. Пусть сидит там со своим телевизором.

На работе растерянные коллеги пересказывали разговоры со своими родными. Я слушала их и слышала мою маму — мою бедную любимую маму, из которой вдруг полезло чудовище, жадное и бесстыдное. Ну как такое возможно? Как я теперь без нее? А она без меня?

Ко мне подошла фотограф Аня Артемьева и сказала: Перестань быстро. Подумай головой. Тебе что дороже — Крым или мама?

— Мама.

— Ну вот и все.

И я ей позвонила. Мы поговорили о том, как всходит рассада на окне, что кот опять лазал по шкафам всю ночь, заснул под утро, а в школе половины детей нет — снова грипп, вторая волна.

И только в конце разговора я сказала:

— Ты понимаешь, что будет война?

— Не будет никакой войны. Россия сильная, никто не осмелится.

— А если сильная — значит, все можно?

— Конечно. Что, в мире не так дела делаются? США напали на Ирак.

— Мне все равно на США!

— Тебе все равно на Россию!

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Через месяц Путин сказал, что «вежливые люди» были российскими военными.

Через месяц в Донецкой и Луганской областях Украины, объявивших о независимости, началась война.

Ваш муж добровольно пошел под обстрел

17 июня 2014 года

Водитель въехал в Россию в ночь на 30 мая, на фуре с морозильной камерой, через погранпост Успенка. У границы водителя встретил черный «Лендкрузер», тот повел фуру за ним. Разгрузился где-то в 4:30 ночи. Не знает где. Какой-то морг, вроде на территории воинской части, на окраине Ростова.

Пограничники, дежурившие на Успенке в ту ночь, говорят: пришли три человека, в камуфляже, отключили камеры наружного наблюдения, потребовали выключить мобильные и на время прохождения фуры эти выключенные телефоны просто забрали. Никаких документов на груз пограничники не видели, в машину не заглядывали, проезд не фиксировали. В морозильном отсеке лежало 31 тело — россияне-ополченцы, погибшие в бою у донецкого аэропорта 26 мая.

По просьбе властей ДНР фуру до границы сопровождали журналисты. Журналисты узнали два имени: Сергей Жданович и Юрий Абросимов. Потом — еще два имени возникли в социальных сетях: Алексей Юрин и Александр Ефремов, в прошлом проходившие срочную службу в 45-м разведывательном полку спецназа ВДВ. Все.

Я обзвонила все морги Ростова-на-Дону. Хотя очевидно, что «морг на территории воинской части» — это 1602-й окружной госпиталь в отдаленном ростовском районе Военвед. Разросшийся офицерский городок, с военными частями, погрузочными станциями, аэродромом. На территории госпиталя есть ЦПОП (центр приема и отправки погибших) и огромное трупохранилище на 400 тел, оставшееся со времен чеченской. ЦПОП находится в ведении штаба Северо-Кавказского военного округа, трупохранилище — военной судмедэкспертизы (111-й государственный центр судмедэкспертиз, 2-й филиал).

Тел на Военведе как бы нет. Замначальника ЦПОПа Алексей (фамилию не назвал): «У нас только военные и только с Чечни. Вот семьи ходят спрашивают, и союз десантников какой-то спрашивает, мы даже некоторых внутрь пускаем, чтобы убедились, что нету у нас никого». В судмедэкспертизе — начальник административного отдела Елена Волкова: «Мне из городской, из областной судмедэкспертизы уже звонили, тоже ищут, их родственники обрывают. У нас тел нет. К нам на экспертизу все тела по постановлениям суда принимаются, я бы знала, если так». Пресс-служба СКВО говорит, что в военных моргах лежат военные, а я ищу гражданских, и пусть я поищу где-нибудь еще.

Россия не признает свое участие в войне на Донбассе. «Там нет ни инструкторов российских, ни спецподразделений, ни войск, никого там нет», — говорит Путин.

Две женщины и трое мужчин стоят невдалеке от проходной госпиталя на Военведе, в узкой тени часовенки, сооруженной из бытовки. Листают фото на айфоне, выбирают подходящее на памятник. Один из мужчин — явно чужой в их компании, седой, высокий, с выправкой, отходит в сторону звонить по огромной трубке.

Кивают: да, приехали забирать погибшего, да, у донецкого аэропорта. «А вы кто?» Тут же просят отойти «метров на десять хотя бы, а лучше уезжайте, пожалуйста». «Если у вас есть совесть, вы не будете ничего снимать», — говорит измученная девушка в длинном бирюзовом платье. У нее странное лицо. Потом пойму, что это не раздражение человека, которого отвлекают от горя, а острый страх.

Отходят сами, прямо под полуденное солнце. Жара переваливает за +30, присесть негде — только бетонные пыльные блоки. Рядом, в двадцати метрах, есть бюро пропусков, со стульями и кондиционером, но они не приближаются к госпиталю. И не уходят. Дистанция. Через сорок минут появляется группа из пяти загорелых мужчин в растянутых и заляпанных майках: подходят к седому, обсуждают детали. Доносится: «Нужен приказ от человека, который знает». Один из мужиков в майке подходит ко мне: «Откуда узнала, что тела здесь?» Бросает курящим рядом солдатам: «Она журналист, не говорите с ней». Солдаты быстро грузятся в машину, закрывают двери, потеют, не решаясь ни открыть окно, ни завести двигатель. Ухожу на самый солнцепек, подальше. Солдаты вылезают подышать, но родственники так и не решаются вернуться в тень.

Через час один из «заляпанных» кричит из проезжающего джипа: «Езжайте на обед, все еще решается». Семья уезжает.

Позже узнаю: им удалось забрать тело. Никто из властей с ними не связывался: своего они нашли сами, все решалось через телефонные переговоры с Донбассом, а затем — Донбасса с Ростовом, тело отдавали неофициально. На следующий день — тоже тайно — забирают тело Сергея Ждановича из Электрогорска. Для этого руководитель исполкома партии «Единая Россия» и по совместительству — председатель местного «Боевого братства»[26] Роман Тикунов лично едет в Ростов.

Ветеранские организации по моей просьбе встречаются с руководством СКВО. Руководство отвечает ветеранам со всей искренностью: тел в Ростове нет, это утка, искать нечего. Сотрудник пресс-службы областной администрации Александр Титов, обойдя много кабинетов, растерян: «Мне тоже не дают никакой информации. Пока могу точно сказать, что отправкой тел мы не занимаемся и с родственниками не связываемся».

У торгового центра стоит девушка в форменной футболке. Молча приобнимает, ведет по эскалатору, потом в подсобку «Центробуви». В подсобке парень готовится есть бутерброд, но быстро выходит.

Девушку зовут Ляна Ельчанинова, по совету коллег разместила объявление во «ВКонтакте» с именем пропавшего мужа — Евгения Ивановича Короленко, 1967 года рождения. В тот день мне сообщили его имя как имя погибшего. Донецк подтвердил, что Короленко мертв, что тело — в той самой фуре — отправили в Ростов.

Слез у Ляны нет.

— Я уже рада, что он не там в куче лежит. Там же много тел осталось. Мне сказали, что они уже разлагаются совсем. Что украинские военные их хотят сжечь.

Ляна ищет мужа восьмой день. Коротко пересказывает свой ад.

— Женя уехал, мне ничего не сказал. Я пришла с работы ночью, я до десяти работаю, одна записочка лежит. Машину куда-то дел. Написал: «Машина у Андрика». 30 мая я выясняю, что этот Андрик служил с ним в Афгане. Типа, там, какой-то друг. И вроде бы этот Андрик видел в списках погибших Женину фамилию. Звоню. «Да, все, погиб, но я тела не видел, попозже позвоню, скажу, где и когда забирать». Дождалась до одиннадцати вечера, звоню опять. «Я вообще не знаю, где они, отстаньте от меня с глупыми вопросами». Потом сам звонит: «Нету его в Ростове, в одном списке есть, в другом — нету». Потом говорит: там никого не опознать, вот прямо как было в Чечне, начинает рассказывать всякое страшное. Но у меня голова уже включается. По рукам я же опознаю, по ногам. По зубам: с зубами же не сделаешь ничего, а у него есть вставные, я могу и стоматолога его привести, пусть посмотрит. По генетике. «Нет, экспертиза — это дорого».

Потом появился пост про фуру. Как их везли.

Я хожу на работу, но девочки видят, какая я. Тоже начали искать по знакомым. Кто в милиции работает, кто в ФСБ, и никто ничего. Вроде и не слышали, что в Ростов везли столько много тел. У директора одна девочка в БСМП-2 работает. Она подтвердила, что пришла фура, но у них не было места в морге, и тела отправили на Военвед.

Я звоню им. Я-то, дура, сказала, что из Донецка поступил. Они, как про Донецк, про Украину услышали, — прямо все: «Нет, нет, нет…»

Ляна спокойна. Слезы мгновенно появляются и высыхают.

— Если не забрать, то хотя бы увидеть его тело. Или фотографии тела.

Звоню единороссу Тикунову. Я знаю, что он прямо сейчас сопровождает доставку тела Ждановича в Электрогорск. Объясняю: рядом — жена человека, который погиб вместе со Ждановичем. Тикунов говорит, что я все путаю, что это у него погиб товарищ, а наша газета печатает ложь и непроверенные факты. «Вдова, восьмой день обходит морги, передам трубку?» — «Не смейте мне больше звонить», — выключает телефон.

Обзваниваем «Боевое братство», ветеранов Афганистана, военных. Обещают помочь, но советуют сильно не надеяться.

Вот записка, написанная внутри Жениного блокнота.

«Сладусь!

Вот не мог тебе сказать вчера, не хотел расстраивать, потому, что ты мне не безразлична.

Ты видишь, как оно все закрутило.

Мне очень тяжело находиться так, не работая, не живя, просто тупик какой-то. В общем, я уехал в Донбасс, там меня ждут, перспективы есть. Потом расскажу, если останусь жив.

Люблю тебя.

Все.

Я в роуминге, дорогая».

Они вместе два с половиной года. Не расписаны. На майские обсуждали, что надо бы узнать, как и куда подавать заявление. «Это было такое счастье абсолютное. Мы даже не ругались ни разу».

С мая 1985-го по май 1987-го Евгений служил в Афганистане, мотострелковые части, специальность «стрелок». Про Афган говорил Ляне немного. «Он старался и сам забыть побольше». Горел в броне, лежал в госпитале. «За время службы матери пришли две похоронки на него. После каждой — инфаркт». Теперь его родителей уже нет. Из родственников — Ляна и шестилетняя дочь от первого брака, двоюродные сестры.

По специальности — слесарь. В военном билете есть отметка о судимости. Много читал, в основном фантастику. Играл — World of Tanks, War Thunder, «Сталкер», World of Warplanet. Танки, самолеты, перестрелки. Последние годы работал в фирме друзей по ремонту компьютеров и оргтехники: отвозил-привозил заказы. Потом друзья перестали платить зарплату. Нужны были деньги на дочь, нужны были деньги на жизнь. Ляна говорит, материальная ситуация могла подтолкнуть: «На форумах пишут, им платят. Платят ли?» «Зачем он туда поехал?» — спрашивает меня Ляна.

— Никаких сборов не было, ни мобильный не вибрировал, ничего. Он не говорил со мной о войне. Только осенью, когда еще был Майдан, когда были первые выстрелы — снайперы, которых не нашли потом, помнишь?.. Мы новости смотрели, он сказал: «Если война начнется, то тут — граница, военкоматы объявят призыв, и я пойду в первых или во вторых рядах».

Если бы он сказал: «Я иду»… Я бы попереживала, но мозги бы включились. Мы бы сели и обсудили, что мне делать, если такая ситуация произошла. А он ведь молча.

Евгений не вышел из своего профиля во «ВКонтакте». Ляна сказала: он там переписывался, обсуждал свой отход.

Переписка длится всего несколько часов, 19 мая. Евгений выбрал логин «Шива Шива» (его имя в компьютерных играх, Ляна поясняет: Шива — бог войны). Его собеседник — «Епифан Жырный», один из волонтеров группы «Русские добровольцы/Донбасс». Женя пишет: «Созванивались по поводу соревнований». «Епифан» просит заполнить анкету: позывной, год рождения, участие, специальность, размер, город, экипировка, телефон, спрашивает, когда сможет прибыть в «пункт приема личного состава в Ростове». Адрес не обсуждается. «Если есть форма — бери, — инструктирует „Епифан“. — Предпочтение отдаем „горке“ и [камуфляжу] surpat. Ботинки — кобра оливковая. Если ботинки есть — затариваться не надо. Российскую цифру брать тоже не следует».

— Я написала этому «Епифану», а 23-го числа Женя мне звонит. Я как начала его ругать: ты где, зачем ты меня бросил? — «Не волнуйся, я тут, на границе с Ростовом, мы тут спортом занимаемся, бегаем, все будет хорошо». Я говорю: ты никуда не лезь. Вообще езжай домой, чего ты туда поехал? — «Ты не волнуйся, я буду звонить, а если не буду — значит, нам нельзя». И все, телефон опять был отключен. А 26-го их разбомбили.

Теперь Ляна пишет «Епифану» приметы: «Была операция на хрусталик глаза, коронка на верхнем резце, на левой руке на среднем пальце тату в виде короны, пытался удалить, родинка под правой подмышкой с горошину…» — «Принял», — отвечает «Епифан».

Ляна загружает фотографии, на которых видны татуировки.

Группа «ВКонтакте» «Русские добровольцы/Донбасс» имеет 10 тысяч подписчиков и хорошую систему безопасности. Руководство группы анонимно. Требования к добровольцам строги: только с опытом боевых действий, от 26 лет, определенные специальности, без судимостей. Сейчас нужны экипажи БМ, операторы ПТРК, ЗРК, АГС-17, гранатометчики, огнеметчики. Добровольцы вроде бы поступают в распоряжение Первой интербригады юго-востока. Требуются и условно гражданские специалисты: механики-водители, штатные сотрудники комендатуры штабов, службы тыла, врачи и фельдшеры.

Помимо интернет-мобилизации, поиск добровольцев в Ростове-на-Дону проводился и напрямую через военкоматы. Ветераны рассказывают, что за несколько дней до майских праздников им звонили из военкоматов, приглашали на беседу — только тем, у кого есть опыт боевых действий, офицерам и прапорщикам. «На встрече говорили, что нужны люди для недопущения диверсий — таких как в Одессе[27]. Как раз тогда Одесса случилась. Все строго добровольно. В военкомате давали телефон, кому позвонить. То есть военкомат подбирал кадровый состав». «И многие ушли. Ребята оптимистично настроены по поводу исхода. У половины Ростовской области есть там родственники. Есть кого защищать».

Ростовская область — действительно отличное место для рекрутинга добровольцев. Здесь живут 68 тысяч ветеранов новейших конфликтов — от Афганистана до Грузии, местные казаки практически поголовно участвовали в приднестровском конфликте.

Иммунитет к неизбежной подлости любой войны здесь, кажется, у всех. Ростовчане знают: войны бывают неофициальные, могут называться очень по-разному — контртеррористическая операция, ввод ограниченного контингента, миротворчество — или вообще никак. Поиски тел ветераны не одобряют: «Пока власти не придумают версию, как они там оказались, все будут молчать. Если выяснится, что там наши — и именно те, кто воевал, кто с опытом, с военником, со специальностью, — пиндосы введут армию. Они же и так говорят, что там русские военные, но пока бездоказательно. Если это выплывет — иностранные государства уцепятся». Такая же сознательность распространена и среди гражданских лиц — медсестер, сотрудников моргов и чиновников. Родственников просят понимать «политический момент».

Многие видели эту подборку. «Фотографии убитых колорадов 18+». Мертвые лица на кафеле, опубликованы 31 мая украинским блогером с предисловием про «отвратительное зрелище». Быстро пролистываю текст, но Ляне все равно. Ляна находит Женю шестнадцатым. Досматривает остальные фото, требует пересчитать — 56 лиц. «Здесь, наверное, и те, кого не вывезли. Кто-то еще не знает, что их близкий погиб».

Возвращается к Жениной фотке.

— Не похож. Цепочка да, вроде была такая… Уши не торчат. Голова вообще не похожа, лицо. Но татуировки похожи. Смотри, тут все как четко, а у него давнишние, смазанные. Нет, у него брови не такие. У него маленькие… Весь оброс. Блин, наверное, да. Вроде да. Цепка. Цепка у него была такая. Ноздри, нос. Он. Все. Это он.

Жара. Стоим у бетонного блока, чуть левее, чем стояла та, другая семья. С утра один из ветеранов дозвонился до хирурга 1602-го госпиталя, который пообещал нам сделать пропуск на территорию. Через проходную не войти: с недавних пор пропуск в морг — только с разрешения начальника госпиталя. Начальник госпиталя в морг не пускает никого.

Хирург отъехал по делам, ждем. Ляна, ее друзья Даша и Игорь топчутся у блока. Подруга пересказывает новости: оказывается, у Андрика скопилось много машин ушедших, и машину Жени он отдавать не хочет, «пока все не выяснится». «Мне все равно, — говорит Ляна. — Мне, главное, Женю обратно получить».

Приходит хирург, вместе с ним немолодой человек в форме с нашивкой «Рудин» на груди, представляется дежурным офицером. Ляна почти не шевелится. Хирург, как будто мы не созванивались с утра, спрашивает: «Ну что у вас?» Вдалеке за беседой наблюдают два охранника.

— У меня муж погиб. Мне нужно посмотреть, убедиться.

— Ну у нас сто процентов его нет. Может, в судебно-медицинской экспертизе?

— Спросил судмедэкспертов, они тоже сказали, никого нет у них, — отвечает хирургу Рудин.

— Мы хотим посмотреть в списках.

— У меня нету списков.

— В морг как-нибудь пройти. Пожалуйста.

— Ну прямо в морг? Как пройти? — вроде как удивляется врач. — Кто отвечает за проникновение в морг?

— Проникновение? — уточняет Рудин.

— Ну как там? Начальник отдела? Но его там нет сейчас сто процентов. Там никого нет. Я спрашивал.

— В морге лежат только те, кто умерли в госпитале. Больные, просто больные, обыкновенные.

— Я не патологоанатом, — говорит хирург. — Я не обладаю о погибших никакой информацией. Если бы они были раненые, я бы их знал.

— Но они мертвые, — говорит Ляна и прикусывает губу.

— Лаборанта нету, я ему домой звонил. Говорит, нету никого.

— Можем мы пройти?

— Я не могу заказывать пропуск, девушка. Начальнику госпиталя… если вам дадут телефон — звоните, спрашивайте.

— Пойдем в холодок, — говорит Даша.

Мы заходим в бюро пропусков, сажаем Ляну на стул. Звоним — в ЦПОП, начальнику госпиталя… Тишина. Рядом старушка просится в храм на территории. Дежурная говорит: «Все поменялось в связи с Украиной, посторонних в храм не пускаем теперь, распоряжение».

— Мы можем перелезть через забор? — тихо спрашивает Ляна. В глазах плещется безумие.

— Пропуск спросят на входе в морг. Тебя посадят в камеру, Лян, и тело ты не найдешь, — говорит Даша.

К дежурной проходят два охранника, косятся на нас. Переговариваются. Один простодушно спрашивает Ляну: «А почему это нам сказали вас не пускать ни в коем случае?»

— Суки! — кричит Ляна. Даша обнимает ее, пытается незаметно закрыть ей рот.

Охранник снова тихо переговаривается с дежурной.

— А вы, девчата, сами с Донецка?

— Нет, местные.

— Вам сейчас дадут номер телефона ФСБ, вы звоните — и решайте вопрос. Потому что нам сказали: не пропускать. Созвонитесь.

— Почему такое отношение к людям? — кричит Ляна. — Если он уже умер, зачем он им нужен!

— Вот сейчас потихонечку объясните, что и как, этому фээсбэшнику, он даст указание начальнику госпиталя, и вы… Я бы от души, но не мое. Мне сказали: не пускать.

Листочек, четыре цифры по внутреннему. Кузнецов Станислав Александрович. Успокаиваем Ляну.

Она уже не плачет. Спокойным голосом говорит в трубку, что муж пропал, есть информация, что тела находятся здесь, и ей надо мужа хоронить. Или хотя бы увидеть. Но начальник госпиталя распорядился ее не пускать.

— И что вы от меня хотите? — слышу я из близкой трубки. — Я даже не военный, что хотите-то от меня? До свидания.

Дежурная говорит: «Ваша главная ошибка, что вы сказали: начальник госпиталя. А не начальник, а дежурный офицер».

Перезваниваем в безумной надежде. Все то же.

Но через три часа после того, как мы встали у Военведа, через десять минут после того, как мы позвонили Кузнецову, — на мобильный Ляне поступает звонок.

Человек представляется Сергеем.

— Ваш муж погиб. Его тело спрятано в одном месте…

— На Военведе? — говорит Ляна быстро. — Я сейчас здесь.

— Да, тут. Но вас не пустят, Ляна. Из этого сделали военную тайну, понимаете? Но мы завтра вывозим одно тело. Вывезем и ваше. Вам позвонит человек по поводу похорон, мы со всем поможем. Но гроб будет закрытым.

— Я хочу опознать.

— Гроб будет закрытым. Но это точно он. Мы сверяли по татуировкам, которые вы высылали.

Через два часа «Сергей» перезванивает и говорит, что может вывезти тело даже сегодня. Ляна хочет забрать тело немедленно и отдать на сохранение в любой ростовский морг, пока готовятся похороны. Еще Ляна хочет открыть гроб и опознать мужа.

Ни в одном морге Ростова, в том числе в двух частных трупохранилищах при похоронных агентствах, — тело не берут. Сначала все хорошо: называют цены, спрашивают про документы. «Сергей» сказал, что справка о смерти Короленко выдана в Украине, мы передаем эту информацию агентам, агенты и сотрудники моргов реагируют: «Он что, с этой фуры? Мы не возьмем».

Один, правда, проникается сочувствием:

— Поймите, это гражданин России, погибший в боевых действиях. А боевых действий наша страна не ведет. Выслушайте мой совет, я двадцать пять лет работаю. Вы должны добиться официального опознания, вместе с протоколом, а не вскрывать сами. Неизвестно, кто там в гробу. Что они говорят? «Никаких тел не поступало». Или сразу хороните то, что есть. Мы не будем держать у себя, крайне рискованный вопрос. Фээсбэшники на ровном месте появляются в таких историях. Это может быть даже какой-то провокацией…

Сотрудница одного из городских моргов дает телефон паренька: сегодня дежурит и завтра дежурит, то есть два дня, попробуйте договориться, чтобы по документам тело не прошло. Другой советует обратиться к другу-агенту в Азов: там, возможно, еще не в курсе ситуации.

Звонит агент Олег, которому «неизвестные люди» дали денег и сказали организовать похороны Жени, пообещав привезти тело. Ляна просит Олега обеспечить условия, чтобы вскрыть гроб.

Тут же Ляне звонит некто, представившийся «комиссаром».

— Есть тела, которые лежат с 26 мая у аэропорта, и мы не можем их забрать. А его мы вытащили и доставили в Россию. А вы хотите вскрывать гроб. Но будет ли это этично по отношению к памяти вашего мужа? Думаю, нет. Там использовались тяжелые вооружения, понимаете? А так — красный бархат, там все аккуратно упаковано. Выписана справка о смерти, проведено опознание сослуживцами. Конечно, все это в условиях боевых действий. Но опознание есть.

Вы взрослый человек. Россия организованных боевых действий не ведет. Ваш муж добровольно пошел под обстрел на этой улице.

С местом похорон, с телом — мы поможем чем можем. У нас есть в России спонсоры, которые способствуют захоронению. Вы должны понимать, что господдержки мы не получаем. Но похороны мы вам обеспечим.

(Тут «комиссар» сделал паузу: видимо, для слов благодарности. Ляна молчит.)

— До свидания, — говорит «комиссар». — Извините, что так получилось.

— Конечно, я все хочу! — кричит Ляна на подругу. — Хочу экспертизу, хочу опознать, хочу убедиться, что он. Но как?

Тело так и не удается пристроить. Забирать некуда. Вскрывать гроб негде. В Ростове стоит +35. Олег информирует «Сергея», что тело сможем принять прямо перед похоронами.

Знакомый Ляны, в поисках гарантий выдачи тела, находит выход на генерала, который не играет в молчанку, а обещает, если тело все-таки не отдадут, поехать на Военвед вместе. «Но только одно тело, понял? — говорит генерал. — Больше ни за каких других родственников не проси. Одно тело могу вынести для тебя!»

Похороны должны были состояться в понедельник. Ляна и Даша собираются за венком.

Ляна смотрит видео из группы добровольцев. Посеченные осколками ветки, раненого тянут за куртку, женщина с оторванными ногами пытается встать. «Он это все видел не по телевизору, понимаешь? Он знал, как это выглядит. Он не мог туда не пойти».

Я уехала в другой город на встречу. Вернулась ночью.

Венки — два, с розами и черными лентами, — стоят на балконе.

Ляна сидит на диване. Лицо как кусок сырого мяса.

— Женю не отдадут. Мне позвонили вечером. Сказали, что не отдадут, — потому что я разговаривала с журналистом. С тобой.

Я прервала все контакты с Ляной.

Два дня ходила по городу, не созванивалась с источниками, не брала интервью, не строила планов, не ездила к границе. Боялась спугнуть тех, кто прячет тела. Не могла уехать. Ела ягоды на базаре, уворачивалась от детей на роликах, шли грозы. В Парамоновских складах — заброшке без крыши — родники пробили фундамент, и подростки прыгали со стен — внутрь, в здание, в воду, солдатиками, обсыхали на балке. Мужики в антикварной лавке говорили: инаугурация Порошенки прошла, а долбят все сильнее. Рассуждали про крысу, которую сжирают черви, когда она ослабевает, и «с Украиной все по Дарвину». Беженки из Славянска (каждая — с ребенком на руках) в городском автобусе: «Я с мамой по скайпу разговаривала и слышу: бж-бж-бж — и так шестнадцать часов длится». — «Так ваш дом на вершине, просто к вам звук хорошо доходит». — «Нет, они ж прям до заправки дошли». — «Кто дошел?» — «Ну те, которые стреляют. Подорвали баки». Девушки в церкви говорили, что звезды еще два года за Путина и Америка знает, что еще два года сила не ее, поэтому «броники» украинцам дает, а деньги нет.

Через два дня дошла весть: Женю отдали. Похоронили.

Память (исчезновение)

1 сентября — это праздник, и я его любила. Все школы начинают работать в этот день. Дети в самой красивой одежде приходят и классами выстраиваются в школьном дворе, а родители смотрят на них. В руках у детей — цветы, которые они потом отдадут учителям. Самый высокий старшеклассник несет самую маленькую первоклассницу на руках, а та размахивает колокольчиком, и это первый звонок нового года.

1 сентября 2004 года случился самый страшный теракт в России. Террористы захватили школу в Беслане, в маленьком городе в Республике Северная Осетия. Детей, их родителей и учителей загнали внутрь школы, их оказалось 1128 человек. Заложников согнали в спортзал, спортзал заминировали. В первый день террористы расстреляли 23 мужчины. Вскоре террористы перестали давать воду заложникам, люди, пытаясь выжить, пили собственную мочу. Яна Рудик — ей было двенадцать — умерла от диабета и жажды. На третий день захвата раздались два взрыва, следом начался штурм школы. Штурмовые отряды открыли огонь из гранатометов и огнеметов по школе, по школе стреляли из танков. Во время штурма погибли 309 человек, 185 из них — дети.

В первый день захвата в Беслан вылетела Анна Политковская. Она много работала в Чечне и хотела попытаться организовать переговоры с террористами. В самолете она потеряла сознание. Ее отравили — но самолет совершил экстренную посадку, и Политковскую спасли. Следом в Беслан вылетела моя коллега Елена Милашина. Власти лгали, что заложников — 354. Милашина первая написала, что заложников больше тысячи.

Новая газета организовала в Беслане корпункт — и наши журналисты, сменяя друг друга, работали в городе еще много лет. С их работой начала проступать правда. Выяснилось, что в ночь на 4 сентября, еще до начала следственных действий, тела убитых вынесли из здания, обломки, одежду и фрагменты тел вывезли на свалку. Поэтому химический анализ не смог определить, что именно стало причиной взрывов, за которыми начался штурм. Эксперт-взрывотехник и член Парламентской комиссии Юрий Савельев по разрушениям установил, что взрывы, запустившие штурм, были произведены термобарической и осколочной гранатами, выпущенными по спортзалу снаружи. Позже местные жители найдут тубусы гранатометов на крышах соседних зданий — там, где располагались снайперы ФСБ.

Материалы уголовного дела по Беслану до сих пор засекречены, доступа к ним нет. Мои коллеги добыли часть документов из уголовного дела, материалы суда над единственным выжившим террористом, опросили всех, кто был в захваченном спортивном зале. Стало ясно, что главной целью штурма было не спасение заложников — лишь уничтожение террористов.

Позже этот вывод подтвердит Европейский суд по правам человека.

Неизвестно, кто отдал приказ о штурме школы. Но вряд ли это мог быть кто-то, кроме самого Путина.

Я помню дни захвата. Никто не мог даже допустить мысли о штурме — только переговоры, только спасение жизней детей. Но переговоров не было. Путин говорил — Россия не ведет переговоров с террористами, она их уничтожает. Я помню кадры штурма школы — западные каналы показывали их прямым включением. Помню детей, которые бежали из школы под перекрестным огнем. Они бежали и падали. Я помню и никогда не забуду это. Штурм обнажил саму суть путинской России. За уничтожение врага можно заплатить жизнями детей, и эта цена не будет слишком высокой.

Эта правда стояла перед глазами, заполняла все.

Но государство не хотело, чтобы мы помнили об этом. Государственные СМИ говорили: спецназ ФСБ, штурмовавший школу, понес потери — а значит, они герои. Улицу, на которой стояла бесланская школа, переименовали в улицу Героев Центра Специального Назначения. Так новую правду закрепили на карте. О Беслане стало принято говорить как о трагедии, в которой нет виновных — кроме уже мертвых террористов. Потом о Беслане вообще перестали говорить. И люди забыли про Беслан.

О Беслане продолжала писать лишь Новая газета. Мы ощущали Беслан поворотной точкой нашей общей истории. Мы знали — за беспамятство и равнодушие всегда приходит расплата. Каждый год кто-то из корреспондентов ехал в Беслан — чтобы писать о городе, который живет после непереносимого, чтобы напоминать о событиях трех сентябрьских дней. На двенадцатую годовщину теракта и штурма выпало ехать мне.

Я ходила по городу и разговаривала с людьми. Город был замерший, августовская жара текла по улицам. Я писала текст о снах, которые видят бывшие заложники и родные погибших. Сны в Беслане — больше чем сны, ими достраивается разрушившийся мир. Я написала текст, отправила его редактору. Моя работа была закончена.

Но люди в Беслане спрашивали меня — вы останетесь с нами на эти дни? В первые три дня сентября в остове школы, на руинах спортзала собираются родственники погибших, туда приходит весь город. На самом деле меня спрашивали — вы хотите разделить с нами горе или вы просто работаете здесь?

Я попросила у редакции разрешения задержаться в Беслане. Редактор разрешила.

1 сентября я пришла на руины школы. Спортзал был заполнен людьми. На стенах — сотни выцветших детских фотографий, и каждый взрослый старался встать у фотографии своего ребенка. Красные гвоздики ковром лежали на полу, свечи горели вдоль стен. В спортзал несли детские игрушки, ставили открытые бутылки с водой — чтобы души погибших смогли наконец напиться. Телевизионщики выстроились вдоль стен. Они ждали официальную делегацию — чиновников с цветами. По залу ходили накачанные мужчины в рубашках — силовики, переодетые в гражданское.

Я увидела шевеление в толпе, силовики рванулись туда, встали стеной. Я подошла, заглянула за них. Там стояли пять женщин, и многих из них я знала — мы разговаривали раньше. Они только что сняли кофты и куртки. Под куртками были белые футболки, а на них черным фломастером написано: Путин — палач Беслана.

Силовики теснили женщин к стене. Женщины молчали. Камеры начали движение — по залу шел глава республики и его свита. Камеры избегали женщин в белом. Они не должны были попасть в телевизор.

Я хочу назвать этих женщин.

Эмилия Бзарова. В школе во время захвата находились двое ее сыновей, муж и свекровь. Девятилетний Аслан погиб.

Жанна Цирихова. Была заложницей вместе с двумя дочерьми. Восьмилетняя Елизавета погибла.

Светлана Маргиева. Была заложницей вместе с дочерью Эльвирой. Дочь погибла у нее на руках.

Элла Кесаева. Дочь Зарина была в заложниках, была ранена, но выжила.

Эмма Тагаева, сестра Эллы Кесаевой. Ее муж Руслан, сыновья шестнадцатилетний Алан и тринадцатилетний Аслан — все погибли.

Силовик сказал Эмме негромко: ты позоришь нашу республику. Другой сказал: какие же вы твари. Силовики толпились все сильнее, пытаясь выдавить женщин из зала. И Элла Кесаева закричала: кого вы хотите испугать? Меня вы хотите испугать? Хуже, чем я пережила, уже не будет.

Рядом с женщинами начали вставать другие родители погибших детей. Жанна Цирихова говорила — я своими глазами видела, как что-то снаружи залетело в зал, и так погиб мой ребенок. Силовики мялись, не решаясь скрутить женщин на глазах у других людей.

Их задержали, когда они уже вышли из школы. При задержании их избили. Светлану Маргиеву ударили в спину, ее вырвало. Кроме пяти женщин в футболках, задержали Земфиру Цирихову — за то, что она отказалась отойти от сестры, которую волокли полицейские. Земфира была в заложниках с двумя сыновьями. Младшего Ашаника убил осколок реактивной штурмовой гранаты. Он умер у нее на руках. Ему было восемь лет.

Задержали и меня — я пыталась снимать задержание женщин. Задержали мою коллегу Диану Хачатрян — она отказалась перестать снимать.

Нас отпустили, а женщин повезли в суд. И местные судьи судили этих женщин. По двум статьям — несанкционированная акция и сопротивление законным требованиям сотрудников полиции. Женщины просили заменить им штраф обязательными работами — у них не было денег расплатиться с государством. Светлана Маргиева надеялась, что работать пошлют на кладбище, где похоронена ее двенадцатилетняя дочь Эльвира. Эмма Тагаева спокойно отвечала судье: «Я не считала, что должна спрашивать разрешения прийти в школу и встать там. Там погибла моя семья. Это было самое дорогое, что я имела на этой земле».

Я сидела в суде и не верила, что это происходит. Что кто-то может судить этих женщин. Но суд шел, и суд закончился. Женщин признали виновными. Ночью они вышли на свободу и вновь пошли в школу — постоять у родных портретов. Поговорить с ними.

На следующий день я вновь ходила по городу, и город казался незнакомым. Ко мне подходили сотрудники полиции, сотрудники городской администрации, фээсбэшники. Они объясняли мне медленно, разборчиво, почти по слогам — нужно более позитивно смотреть на вещи, осужденные женщины — обманутые дуры или провокаторы, они позорят республику. А главное — из всех чувств «спустя столько лет» уместна только светлая скорбь.

— Но если они чувствуют иначе? — спрашивала я.

— Они не могут чувствовать иначе.

Каждый встречный советовал мне уехать из города «поскорей».

Я не уехала. На следующий день, когда я была в школе вместе с осужденными женщинами, мужчины в гражданском отобрали у меня телефон и тетрадь, вытолкали на улицу. Там молодой человек в футболке «Антитеррор» облил меня зеленкой. Так в России метят врагов государства. У Дианы тоже отобрали телефон.

Полиция делала вид, что не видит нападавших. С нас взяли объяснения и отпустили. Мы поехали на кладбище, где должна была быть панихида по погибшим. Мы не смогли зайти на кладбище — на нас напал мужчина, у которого в школе погибла дочь. Он не знал нас, но ему сказали, что мы устраивали беспорядки в школе, оскорбляли память погибших. Кто-то указал ему на нас.

Он ударил меня по голове, в висок. Травма оказалась серьезной, но я поняла это не сразу, а лишь на следующий день, когда не смогла вспомнить, кто я и где нахожусь. Я успела вернуться в Москву — главный редактор позвонил мне и сказал, что возвращаться надо прямо сейчас, что оставаться в Беслане теперь опасно.

Перед вылетом ко мне и Диане подошли полицейские и вернули нам телефоны — вся информация оттуда была стерта.

«Нам жаль, что у вас остались плохие впечатления от нашего города, — сказал самый молодой из них. — Не расстраивайтесь сильно, приезжайте еще».

Я больше не была в Беслане. Но я продолжаю думать про этих женщин, я помню про них каждый мой день. Эмилия Бзарова, Жанна Цирихова, Земфира Цирихова, Светлана Маргиева, Элла Кесаева, Эмма Тагаева. Моя страна убила их детей и называла их преступницами — за то, что они отказались забывать.

Я помню и журналистов, отворачивающих камеры от этих женщин. Я не хочу это помнить — но я не могу забыть их лиц. Они были сосредоточены, просто сосредоточены. Лица людей, которые делают свою работу.

Сны Беслана

1 сентября 2016 года

Беслан — это провал. Дыра в ткани мира.

То, что абсолютно невозможно, случилось и осталось.

1128 человек пришли на Первое сентября в первую школу.

334, из которых 186 — дети, были убиты жесточайшим образом.

783 были ранены.

Неискалеченных не осталось совсем.

Прошло 12 лет. Дыра не исчезла. Она сквозит.

Она сквозит внутри жизней.

Эту дыру затыкают чем могут.

Мы затыкаем дыру слепотой. Привычкой раз в год поплакать. Мы ходим мимо нее на ощупь, сильно рискуя.

У государства больше возможностей. Государство закрывает Беслан золотыми стенами, деньгами, государственными программами, официальными мероприятиями.

Люди Беслана используют фотографии и сны.

Сны стали дополнительной реальностью Беслана. Они возникают в каждом разговоре. В пересказах они изменяются, становятся предельно значимыми. Известны случаи, когда занятия в бесланских школах — после — отменялись из-за снов детей перед Первым сентября.

Каждый из героев рассказал свой сон сам, без вопроса.

Я пересказываю их здесь.

Школа

Спортзала больше не видно.

Это похоже на амфитеатр. На музей в Европе. Школа № 1 закрыта широким золотым ободком. На ободке — косые прорезы.

Если отойти назад, точки складываются в цветы вишни.

По замыслу архитекторов, это должен быть венок.

Местные зовут золотую стену саркофагом.

Площадь засыпана красноватой крошкой, через нее пробивается трава с длинными стеблями.

— Так, что мы делаем? Бутылки из-под цветов выбрасываем, подметаем и все?

— Портреты протираем?

— Просто подметем? А под игрушками?

— Вот это тоже надо вынести.

Во всех школах Беслана сегодня субботник. В первой школе — тоже.

Мэр города — совсем молодой — красит синей краской покосившиеся ворота.

Женщины метут пол спортзала, поливая водой из бутылок. Их дети — на фотографиях вокруг, одна берет меня за руку и ведет знакомить с дочкой — «твоя ровесница». У погибших считают возраст — как будто они живые.

Спортзал все так же уставлен бутылками с водой. Со стен смотрят фотографии. Фотографии, рисунки, плакаты прикрывают дыры от осколков и пуль. Проломы окон прикрыты мягкими игрушками. Из пробоин в полу высовываются пластиковые цветы.

Сама школа тоже изменилась. Три года назад снесли южный флигель — крыло, параллельное спортзалу. По южному флигелю во время штурма стреляли из танков. «Оно было полуразрушенное, там оставалось немного первого этажа. Люди приезжали, спрашивали — а что здесь было, тоже бомбы? И там все было пропитано кровью. Там погибли больше ста человек». Еще переложили стенку столовой — тоже в дырах от снарядов.

Родителям объясняли, что переделки школы — технические. Обещали, что восстановят каждую щербинку от пули и осколка — по фотографиям. Каждая щербинка — это оборвавшаяся жизнь. Конечно, этого не произошло.

— Спортзал же вообще хотели снести. Или встроить в храм. Я сказала, что лягу под технику, если они придут сносить.

Рита Сидакова совсем худая и в длинном платье. Она похожа на школьную учительницу, но всю жизнь проработала бухгалтером. У нее удивленно-приветливое лицо.

У Риты погибла единственная дочь, Алла. Ей было девять. На фотографии она — с новогодней елочкой.

Рита не может о ней говорить. Рита покрывает скамейки лаком. Лак впитывается сложно, нужно прилагать усилия. Потом нужно попробовать очистить лоток и валики.

— Рита, брось-выкинь! — кричит Казбек Дзарасов.

— На следующий год!

— Я тебе куплю такой, ну, Рита! Я тебе на день рождения подарю!

Рита молча теребит валик.

— Человек — такое существо, — говорит Казбек. — Другое существо не выдержало б столько.

Они давно знакомы. Их дети ходили в один детский садик, потом учились в одном классе — 4 «А».

— Три девочки, три мальчика остались здесь, — отзывается Рита. Перечисляет на одном вдохе: — Аллочка Дудиева, Маша Урманова, Алана Доган, Асик Дзарасов, Сосик Бигонашвили и Георгий Худалов. Вместе с учительницей, с Розой Тимофеевной.

— Сармат! Ты что, ненормальный, что ли!

Шестилетний Сармат — сын Казбека выковырял из дверного проема пару кирпичей. Прячется за папу и смеется. У Сармата забинтована голова — шкодил, приложился.

— Балованный, — говорит Казбек.

В зале он оставил девятилетнего сына. Старшего, Заура, перекинул через окно, бабушка спаслась сама. А младший сын Аслан не вышел.

— У него осколочное ранение в спину, в шею, в голову. Он был мертвый. Или полумертвый, — Казбек снимает и надевает камуфляжную кепку. Говорит быстро и часто улыбается. Перекатывается с пятки на носок. Кажется, если он остановится, он упадет.

— 299-м номером шел — потом по генетике определили, что он.

После гибели Аслана у Казбека родились двое сыновей. Баловень Сармат, еще шестимесячный Артур ждет дома.

Муж Риты умер 18 лет назад. У Риты есть только школа.

— Знаете, Лена, в этой школе и ночью бывают. Со всего мира, со всей России. С детьми, с грудными. Делают с Краснодара круг, когда на море едут. Вот если посчитать, сколько человек в день бывает, сколько человек!

Из зала выглядывают женщины.

— Рит, мы пойдем. Тряпки я уберу под сейф.

— Мне ребенка кормить надо, не приготовлено вообще ничего.

— Рит, ты тоже иди, куда надо, а?

Рита не идет. Отдирает сорняки вдоль школьных стен, сметает листья. Порывается мести двор — Казбек останавливает ее, уговаривает, звонит другим родителям, и родители обещают прийти, принять вахту.

— Я думаю, настало то время, когда Бог должен себя проявить. Вот как было, как Дева Мария зачала Иисуса Христа, пусть вот такое опять проявится, — говорит Рита. — И именно из бесланских матерей! Почему нет, Казбек, а? Почему нет?

— У нас сохранились парты школьные, — говорит Казбек. — В надежном месте запрятаны. И есть такая идея. Класс мы хотим сделать. Рита говорит — давай сделаем класс, как он был. Вот зашел, посмотрел. Все же не восстановишь, а это можно.

Сон Казбека

Я видел бабушкину сестру младшую. Она пришла к нам в дом, стоит на пороге и смотрит. Мама говорит ей: зачем ты к нам пришла, ты же мертвая. И она вот так уперлась и смотрит, на сына моего смотрит. И вот так улыбнулась, и развернулась, и уходит. Говорят же, что сны никому не надо рассказывать. И тут я прихожу домой… А у Аслана последние две недели такая манера была. Он ложился на пол, растягивался и как крест лежал. Сначала мать увидела, в панике была: что с тобой, Аслан? Он минуту молчит, потом ничего: все нормально. Когда в школу шли — он упирался: сегодня меня не веди в школу. Он в руку вцепился, не отпускал. Потом оглядывается: не уходи. «Ну хорошо. Давай останусь».

То есть у них есть это предчувствие.

Сны — это как вечность.

А за три дня до теракта я видел такой сон. Большой-большой сад, наподобие нашего питомника, и там деревья такие маленькие, и еще толще есть деревья. И как будто лесорубы ходят и деревья рубят, и кидают их в большой-большой костер. И люди спрашивают: вы зачем сад губите? А они отвечают: да он не нужен уже.

Сон Риты

Я видела себя все время в черном. И Аллочка вместе. Представляешь, ребенок мой — и мы в черном. Один раз. Второй раз. И я про себя думаю — точно со мной что-то случится. С кем моя девочка останется? Потом даже такой сон вижу: вдруг я сижу у потухшего кострища, холодного, я сижу вся в черном и в черных колготках. Как будто искры отлетали и колготки все в дырках. И она тоже в черном. Я думаю: точно. Что-то со мной случится. Надо дочку подготовить. И в один день я ей даже говорю: «Аллочка, ты знаешь, папа ушел. Знаешь, а вдруг и я уйду?» Она сразу как-то это. Я говорю: «Ну, Алл» — мягко так. Я говорю: «Знаешь, с кем бы ты хотела остаться?» И она выбрала отца сестру, Фатю. Я думаю, надо же, не из моих сестер, не Люду, не Дину, а отца сестру, Фатиму. И я думаю: ну вот хоть я буду об этом знать, что к кому-то будет привязана. А вот видишь, как все получается.

Двор

Двор между пятиэтажками 37 и 39 по Школьному переулку залит солнцем. Солнце весело отражается от саркофага, переходит через гаражи, не оставляет теней. Над двором стоит визг и крики. Носятся дети — 5–6 лет. Ватага малышей перекидывается палками, рубится на саблях, девочка висит на турнике вниз головой.

Посреди на скамеечках чинно сидят осетинские бабушки — красивые, в серьгах, с укладками. Обсуждаются блюда из требухи.

Девочка с пистолетом врезается в меня и бежит дальше.

— Мы их не воспитываем вообще. Совершенно, — говорит одна из бабушек. — Тут три года такая тишина стояла.

В этом дворе погибли 30 человек.

Посреди двора — хадзар, «осетинский дом» — длинный гараж со столами. Сейчас там поминки. Год назад Магомед Меликов вышел во двор и умер на пороге беседки. Просто остановилось сердце. Его сноха Марина в длинном черном платье ходит, прихрамывая, вдоль столов. Она учительница начальных классов. Ногу тогда собирали два месяца.

Дымит костер. На костре булькает «голова и шея» — зарезали бычка. Мужики поднимают, разливая на столы, водку и «кукурузный сок» — местную самогонку с запахом гари. Тосты имеют очередность. За «большого Бога» — первый. Заложников присоединили к седьмому тосту — про не вернувшихся с войны.

В двух домах нет ни одной квартиры, которую не коснулся бы теракт.

На лавочке курят мужики — Партизан Рамазанович Кодзаев, Руслан Гаппоев, Эльбрус Тохтиев, Таймураз Кониев.

Все они «бегали в школу» с началом штурма под двухсторонним огнем. Все вынесли не своих.

У Партизана Рамазановича погибла жена. Он живет в трехкомнатной квартире — один. Жена Руслана Гаппоева успела перед взрывом закрыть собой сыновей — «и ранен только один, взрослые уже лоси». Звали ее Наида, сначала хоронили ее ногу, потом — «ее всю». У Эльбруса сгорел сын — а жена «сошла с ума, ушла и забрала второго». «Пятнадцать лет, а был выше меня, да? Капитан волейбольной команды, а? Сейчас такой красивый был бы мальчик, а?» — спрашивает он Таймураза. Таймураз молчит. У Таймураза в школе было 11 родственников. Все остались живы.

— Какой двор был, какой! Русик с работы приходил, жене моей кричит: «Есть что кушать?» А она в ответ: «Заходи, разберемся!» Обедали друг у друга. Сейчас завидуют друг другу — у кого кто выжил. Ранило, но не убило. Получил квартиру или нет. У кого внуки родились.

— Политика сожрала наших детей. Наших сестер, мамок, жен.

Все двенадцать лет в хадзаре справляют только поминки. Свадьбы и рождения стараются отмечать по ресторанам — или в чужих дворах.

— Мои соседи получили по две, по три квартиры. Я живу — 18 квадратных метров жилплощадь. Они сначала сказали, что положена трехкомнатная. Сертификат в банке пустой, просроченный. А деньги с Москвы получили!

Владимир Томаев держит руки на коленях. Занавески в пол, серые обои, голые стены — ни картины, ни открытки, ничего. Квартира кажется нежилой.

— Недавно ходил в министерство строительства. А они говорят — денег нету на счете, как поступят, построим. Меня ничего не слушают. А договора у меня сейчас на руках. Вот договора!

Выкладывает документы.

Лали вносит чай.

На продавленном диване лежит обритая наголо девочка с небесной синевы глазами.

В 2009 году Владимир Томаев женился второй раз. Родилась Кристина. У Кристины эпилептические припадки, иногда поднимается температура до 39. Точного диагноза нет.

— Страшно было жениться. Не очень получилось, — говорит Владимир, ничуть не смущаясь сидящей рядом Лали. — Живем ради этой девушки. Ради девушки надо жить.

Квартиры «терактникам» пообещали сразу же. Закон, регламентирующий получение жилья, приняли только в 2011 году. На эти цели федеральное правительство выделило 1 миллиард 97 миллионов. 737 миллионов потратили, приобрели 580 квартир. Куда делось еще 360 миллионов, неизвестно. 280 семей остались без жилья. В администрации района спокойно поясняют — сумма пришла вся, миллиард рублей, но республиканский бюджет «занял» из этого миллиарда, а отдать не смог. Говорят еще, что Москва и Беслан рассчитывали квадратные метры по разным социальным нормам. Говорят: ведется переписка с Москвой, Москва пишет, что деньги все отправила и больше не планирует.

У Владимира погибших двое — жена и дочь. Зинаида и десятилетняя Мадина.

Владимир робко спрашивает, хочу ли я посмотреть кассету. Кассетами здесь называют то, что уже давно перенесли на диски и флешки. Они есть почти во всех семьях. Нарезка из детских фотографий, телевизионных репортажей и съемок похорон.

— Я при девушке кассету не смотрю, — говорит Владимир, оглядываясь на Кристину, но включает.

Мадина в красном платье с лукавыми глазами на свадьбе родственников. «Они добрые, хорошие…» — заминается, смеется. Видео обрывается, фотографии меняются быстро. «В костюме Снегурочки — это уже 2003 год», — Владимир спохватывается, включает перемотку. С экрана быстро мелькает страшное. «Это мы гроб опускаем. Это моя сестра. Это я крест целую».

Три девочки проходят через школьную калитку.

— Вот они идут в тот год. Красивые какие. А девочку за Мадиной видишь? Она тоже погибла, на пятом этаже жила.

— Это моя сестра? — говорит Кристина, родившаяся через шесть лет после смерти Мадины. — Папа, это моя сестра? Она?

Зину он нашел быстро. Говорит: «Зина была без черепа, грудь пробита, насквозь все было видно». Зина была на четвертом месяце беременности.

— А Мадину я перепутал с другой девочкой. И я похоронил соседскую девочку, Азу Гумецову. А потом через три месяца, когда ДНК сделали, моя девочка оказалась в Ростове. Потом выкопали обратно, Мадину с Ростова привезли.

Владимир прикладывает платок к совершенно сухим глазам.

— Когда сказали, что не свою дочь похоронил. Тогда знаешь как страшно было?

После того, что случилось, я не прихожу в себя. Посмотрите договора. Я сразу перееду, честно. Я не хочу здесь жить. Я с первых дней сказал, что жить невозможно, уйти куда-нибудь подальше. Чтоб я эту школу уже не видел. Прикрыли золотом — стало еще труднее. Не видно было с балкона — сейчас видно. Была бы у меня возможность, я бы снес все, честно говоря. Фотографии бы снес. Может быть, если бы я жил в другом месте, я бы отнесся по-другому, но мне сейчас очень трудно каждый день смотреть на эту школу.

А 1 сентября. Все идут — туда. Я пойду. Пойду, что делать, я пойду.

Сон Владимира

Я хотел сливу сорвать. Сейчас, говорю, лестницу хочу на сливу и сливу сорвать. А девочка мне снизу говорит: я не твоя девочка. Я говорю: а где моя девочка? Она говорит: она не здесь, я здесь другая. Она же с моей женой там лежала, в могиле. Я, говорит, не твоя дочка, не срывай мне сливы. Я говорю: где же моя девочка? Она говорит: не знаю, поищи.

Фатима

Первая кома Фатимы Дзгоевой продлилась 17 дней.

Ее младшая сестра Залина (8 лет, шла в третий класс) сгорела в спортзале. Залина была шустрее и всегда защищала Фатю. В спортзале говорила: не плачь, иначе убьют. Фатима говорит, что Зая не плакала, совсем не плакала, ни разу, но все равно умерла.

Фатиме повезло. Фатима оказалась снаружи — непонятно как. Осколок пробил правое полушарие. Когда Фатима очнулась, ее покрестили. Но пока лицо не размотали, родные не были уверены, что это она.

Череп восстановили из костного цемента, лоб прикрыла титановая пластина. Сначала Фатима говорила руками. Потом выучила слова. Научилась ходить.

Потом случился менингококковый энцефалит.

Вторую годовщину Фатима встретила в коме — 3,5 месяца.

— Фатя, как дела?

— Кучеряво!

Ей двадцать два года, но она выглядит на четырнадцать. На красной нитке болтается образок. Фатима хочет поставить Наташу Королеву и расстраивается, что нет интернета.

Сначала в квартире появились соски и блендер. Потом — ходунки. Потом — алфавит. Теперь квартира Фатимы переоборудована в тренажерный зал. Стенка, велотренажер, степперы для рук и ног, беговая дорожка, корректор осанки.

Три года назад позвонили из министерства образования. Попросили сдать ЕГЭ.

И Фатима ходила сдавать ЕГЭ. Сдала на 69 баллов по трем предметам.

После второй комы Фатиму оперировали в берлинской клинике Шарите. За правым ухом появился шунт. Через шунт из головы выводится лишняя жидкость.

Шунт начинается за ухом, идет под кожей и уходит в живот. Шунт требует обслуживания — раз в год Фатима должна попадать в Берлин.

Одна поездка в Германию — 17,5 тысячи евро. «Съездим и сразу начинаем просить». Чем дальше, тем просить сложнее.

В этом году поездка должна была состояться в мае. Сделали визу. Но денег не нашли.

Сейчас клапан шунта забился. Давление в голове растет, артериальное — падает, Фатиму трясет, ей больно, она не может спать.

Осетинские нейрохирурги в письменном виде от Фатимы отказались.

— Отказались, но говорят — оперируйтесь, меняйте шунт на российский. Мы спрашиваем — а гарантии дадите, что она останется жива? Они не дают, но рекомендуют. Это как?

Лана, тетя Фатимы, рассказывает, как заведующая отделением неврологии бесланского медцентра Фатима Казбековна Дзугаева сказала: «Как вы надоели с этой головой». Лана рассказывает (и просит не писать имя, хотя, конечно, надо), как республиканский министр назвал поездки в Германию «вашей прихотью». Тогда, год назад, Лана привела Фатиму в кабинет министра и пообещала оставить до вечера. Министр созвал совещание, деньги нашлись за две недели.

Но поездки к министрам Фатима переносит плохо.

— Мы продали все что могли, — говорит Лана. — Мы ничего не просили, пока было. Квартиру Фатину продали. У нас уже нет ничего.

Лана с ужасом говорит, что шланг шунта придется удлинять — Фатима растет.

Об остальном просить даже не имеет смысла. Все путевки обходят Фатиму — потому что с ней должна ехать Лана. А это две путевки, бюджету тяжело.

— Вот эти четыре угла — ее санаторий. Где этот ребенок встал на ноги сам благодаря тренажеру и пятому этажу. Двор — это санаторно-курортное лечение ее. Я прихожу к чиновникам, а они говорят: «Ну что вы еще от нас хотите». Как будто они ее на ноги подняли!

— Как будто они меня на ноги подняли, — говорит Фатима. Ей смешно.

— Она же здоровая девочка была! — Лана уже кричит воображаемым врачам и чиновникам. — Вы за все эти годы сами не позвонили, не поинтересовались, как она!

— Фатечка, что ли, умерла? Фатечка, что ли, умерла уже? — Фатя заходится смехом.

Близится полдень. В полдень Фате может стать нехорошо. Тогда приедет скорая и обезболит.

Фатима знает, кто из подруг по школе сгорел — а кто вышел замуж и родил ребенка. Про это она готова разговаривать часами. Девочка Мадина Токаева, которую оперировали вместе с Фатимой, вышла замуж и родила двух детей.

Спать Фатима может только с завязанными глазами. Фатима показывает мне свою повязку — плотную, белую. Мама Фатимы Жанна двенадцать лет спит рядом — и держит ее за руку. Говорит: «Я не прощу себе, если она перестанет дышать».

Фатима заглядывает в мою тетрадку. Жестом просит ручку.

— Не обводи, не порть, — предупреждает тетя.

Фатима аккуратно обводит свои слова — про «умерла уже».

Потом пишет рядом — «Девочка хочет жить».

Сон Фатимы

Я пошла в школу вместе с сестренкой Заей, потому что хотела учиться. Когда мы подошли к школе, там был боевик. Он там стоял. Я начала плакать. Я ж никогда не видела там боевиков. Когда мы вышли с линейки, мы зашли через спортзал. Я там заснула на три дня. Заснула на три дня. А потом меня вот так выкинуло волной. Вот так волной. И все. И все.

За линией

Дом сестер Эллы Кесаевой и Эммы Тагаевой от школы отделяет линия железной дороги.

Остро пахнет коровами. Есть и козы, и куры, и огород — здоровье очень важно. На кухне стынет осетинский пирог. Дом совсем не похож на центр сопротивления, но именно здесь находится основной генератор расследования бесланского теракта.

Они прошли 130 российских судов. В 2008-м отсюда ушли 43 килограмма документов в Страсбургский суд. Заявителей было 447 человек. Сейчас их 346. Сначала заявителями были родители несовершеннолетних детей, объясняет Эмма Тагаева. Теперь дети выросли.

— Мы здесь записывали их показания, расшифровывали, переводили. Каждый из них свидетельствовал по часу, по два. Потом еще много досылали — и материалов, и всего.

В 2012-м жалобу приняли, летом 2015-го — признали приемлемой. Ей назначен статус приоритетной.

Страсбургский суд будет выяснять, все ли сделало государство для предотвращения теракта, для минимизации потерь среди заложников, для объективного расследования причин трагедии и — главное — гибели людей.

Сережка — усыновленный Эммин сын — лежит на диване, вскидывается, прислушивается, снова засыпает.

Муж Эммы Руслан был убит 1 сентября. Два родных сына Эммы убиты два дня спустя. Алан и Аслан, 16 и 12 лет.

Дочка Эллы Зарина смогла выйти.

Теперь бывшая спальня сыновей превратилась то ли в кабинет, то ли в оперативный штаб. Книжные шкафы, папки от пола до потолка.

В прошлом году сестры подготовили плакат с обвинениями в адрес Путина. Фотографии обожженных тел. Плакат делали из ткани — не хотели, чтобы разорвали, готовили секретно. Эмма спрятала его под кофту. И пошла на бесланское 1 сентября.

— Но они знали. Почти сразу нас окружили. Я говорю: «Мы мешаем вам запускать ваши шары? Мы вам не мешаем. Мы рядом постоим».

Им скрутили руки. Их попросили отдать «плакат про президента». Им сказали, что они позорят пострадавших и устраивают цирк. Начальник РОВД Дулаев узнавал у них, спрашивали ли они разрешения, чтобы проводить акцию у школы.

— Мы в таком положении странном, — Эмма говорит мягко. — Погибли спецназовцы, погибли, да. Но это же не значит, что спецназ не виноват. Одна группа спасала, а другие же стреляли, стреляли из гранатометов по школе. И пожар тушили 2 часа 15 минут. Террористы заводили заложников в столовую, а по столовой стреляли из танков.

— Если наши мальчики выжили за три дня, они были живы, если они действительно погибли из-за штурма, почему мы должны все списать на террористов? — говорит Элла. — Закрыть глаза, уши? Моя девочка мне рассказывала, что перед штурмом они оба живы были. Эти люди, которые стреляли по школе, ведь служат сейчас, наверное. И живут припеваючи, убив столько детей. Может быть, совершили новые преступления, потому что безнаказанность порождает.

Эмма уходит укладывать Сережку. Элла говорит:

— Я знала, что Алан выбежал. Потом я свидетельские показания собирала в Страсбург. И вдруг я натыкаюсь на девочку, которая дает мне показания, что Алан выбежал и добежал до гаражей. Там узкий проход был, между гаражами, он там присел и сполз. И те, кто бежал, вынуждены были через него перескакивать. В него выстрелили оттудова. То есть оттуда стреляли, куда он бежал. Не в спину. Он был жив еще. Девочка взрослая была, она помнит. Она на него посмотрела, и он на нее посмотрел. А потом еще второй мальчик засвидетельствовал, что Алан был вне школы и живой. Мы же сами изучали его тело. Две ранки — в коленке, в животе. Пулевые, маленькие. На нем не было ни одного ожога, даже маленького. А потом мы получили экспертизу, что 60 % тела было обуглено, что отверстия в теле — от взрывов.

Пока вестей из Страсбурга нет[28].

— Я очень жду. Мы очень ждем. Может быть, станет полегче.

Сон Эллы

Я месяц до теракта видела сон страшный. Под нашими окнами, вот, первые два окна, — вооруженные люди с автоматами в масках, и мы с мальчиками бежим далеко-далеко в огород. И каждую ночь этот сон повторялся.

А перед терактом я вижу сон. Что я в маленьком автобусе еду вот по таким дорожкам горным. Поднимаюсь, поднимаюсь. Автобус, полный детей, и я тоже с ними. И вдруг я понимаю, что еду в село Лескен. У нас мальчики оттудова, у них там папа живет. Оно не совсем горное, но дорога высокая. И вдруг автобус падает в обрыв. И этот момент смерти я почувствовала. И я вскочила. Страшно! Я заскочила в ванну, открыла воду. Говорят, что сон надо выговаривать в воду, чтоб не сбылся. Потом, когда мы везли тело старшего туда, я это ощущение дороги четко помнила.

Пока Элла пересказывает свой сон, в соседнем здании идет бой. Федерация служебно-прикладной подготовки силовых структур «Контратака-9» проводит чемпионат мира. Уже второй год, именно в Беслане, в спорткомплексе, построенном после теракта.

Огромный портрет Путина с подписью — «Сильный президент, сильная страна». Растяжка — «Пусть детство, дружба, спорт и мир всегда шагают рядом».

По центру зала — ринг. Зал полон молодых веселых силовиков.

Борьба жестокая. Не борьба — набор приемов, захватов, ударов. Бьются без защиты. Пинают ногами в живот, бьют кулаками в лицо.

— Держи его, держи, — кричат мужчины по-осетински.

Кровь капает на ринг, девушка рядом визжит от восторга.

В зале много местных. Среди бесланской молодежи самое популярное развлечение — спорт. Среди спорта — борьба.

После пятого удара по голове раздается гонг. Судьи в белых рубашках делают отметки в блокнотах. В финальном поединке сходятся чеченский омоновец и офицер японской полиции. Долго катаются по ковру. Японец силится встать, хватает за ногу, но омоновец перехватывает японца за горло. Полицейский падает, и омоновец бьет по лицу, раз, другой.

— Мы хотим, чтобы Город Ангелов знал — мы рядом. И мы на его защите, — говорит мужчина в костюме, неудобно сидящем на его раскачанном теле. — Второй год проводим чемпионат здесь. Мы здесь были в 2004 году. Чтобы Город Ангелов понимал, что мы его не забываем, что мы рядом в любом случае.

Говоря про Город Ангелов, этот человек имеет в виду Беслан. Но Город Ангелов — другое. Так называется новое кладбище, появившееся в сентябре 2004-го.

Лена и Настя

— «Вы правда вот воду не пили?» «Вы правда там мочу пили?» Правда!

— Или: «Блин, вам столько льгот после этого. Везет». Ну что ты на это ответишь?

Лене Гайтовой двадцать четыре. Насте Туаевой — двадцать три.

Обе окончили московский ГУУ. Лена училась на госуправленца, Настя — на менеджера по туризму. Окончили в прошлом году. Родители обеих просили остаться в Москве. Обе вернулись в Беслан.

1 сентября 2004-го Лена шла в 6 «Б», Настя — в 6 «Г». В их параллели погибли 28 человек.

Они — лучшие подруги.

Мы ходим по владикавказской заброшенной стройке, захваченной псевдопанками. Само место называется — «Портал», а район имеет прозвище «сучье место» — вокруг три отделения полиции. Недостроенное здание разрисовано граффити сверху донизу. Во дворе много странных арт-объектов авторства местной молодежи: самодельная мебель, конь из ржавых шестерен, деревянные указатели с прибитым противогазом, шерстяные разноцветные нитки, растянутые между столбами.

Мне рассказывают, что заброшка принадлежала министерству культуры и должна была стать музеем современного искусства. Полиция была уже три раза, и неизвестно, сколько просуществует это место.

— Тут спокойно, — говорит Лена. — Подольше бы.

Девочки здесь — постоянные гостьи.

Еще девчонки ходят на кладбище.

— Там тоже спокойно. На камень сядешь, он теплый.

— Так же и в школе.

— Да. Ты придешь, сядешь. Причем первое время, когда туда заходишь, ты заходил именно на свое место.

— Вот все равно, что бы ты ни делал, это, наверное, защитный механизм, все равно забываются какие-то подробности.

— Ну, запахи не забываются, — говорит Лена.

— Запахи — нет. Причем даже не то, что ты почувствуешь этот запах где-то. Он в носу возникает.

— У меня осенью такие запахи бывают.

— Ой, запахло терактом в школе.

— Только, наверное, сейчас приходит осознание, что, блин, произошло. А тогда в двенадцать, тринадцать, четырнадцать — мне было настолько эгоистически все равно, — говорит Лена. — Наверное, потому что теперь уже тот возраст, когда мы сами можем мамами стать.

— Если, конечно, человек познал… Когда тринадцатилетними детьми… Помню, мама говорит: «Вот сегодня похороны Агунды Гацаловой. Пошли». И, типа, ведут на похороны. В тринадцать лет! Я сейчас не хожу на похороны. А тогда ходила. Или ты сидишь возле телевизора и ждешь, пока найдется твоя другая одноклассница. И я надеялась, что ее найдут. Я уверена была, что вот, ну, их найдут живыми. Просто они где-то в больнице, просто они вот… Ну.

— Некоторых очень долго искали. Вот Азу Гумецову вообще в декабре хоронили же.

Девочки рассказывают, что дети боялись расстроить родителей снаружи. Что дома — за теракт — попадет. Думали, что сказать, когда их отпустят.

— А еще обувь… Все же сняли обувь. И я очень боялась, что нас сейчас выпустят и я по камням пойду босиком. Меня почему-то это очень волновало.

— А у нас еще сосед… Ну, небогатая семья, ему новые туфли купили к Первому сентября, и он их так и не снял. Он, бедный, мучился, но он их не снял. Но он тоже погиб.

— Дети помогали друг другу. Финик делили ногтями на сто частей. Знаешь ты его, не знаешь — ты ему помогаешь. Тебя просят что-то ему взять, или — «поменяйся со мной местами — я теперь ноги вытяну, посижу». Взрослые же нет, взрослые могли сказать: «Я тут сижу» или «Тут сидит мой ребенок. Отойди». Они осознавали, что происходит, они знали, что это очень-очень плохо, что это хорошим не закончится, и они пытались, наверное, защитить своего ребенка. А мы, так как мы не понимали, что это, мы пытались успокоить друг друга, типа: «Нормально сейчас все будет».

— Хотя первый день, когда бомбу задеваешь, все: «Осторожней-осторожней! Может взорваться!» На третий день уже все ходили, бились…

— Головами, ногами о бомбу, уже всем было все равно, и все молчали, ждали только, как разрешится. Я про то, что взрослые кто-то там… У девочки вот, у Розитиной сестры, у нее был пиджак, и она его тоже намочила, и чья-то мама, ну, взрослая женщина, отобрала этот пиджак. А у меня был случай, что передавали ватку с нашатырем намоченную. И ее передавали, и я ее понюхала, и в этот момент у меня тоже она забрала, сказала: «Это моим детям».

— А еще мы говорили: «Вот мы выйдем, мы устроим пир только из воды. Вот, разную воду поставим».

— Да. И кто какой сок любит.

Старшая сестра Насти Лена сидела в зале с ней рядом. Она выжила и выучилась на экономиста. Сейчас пишет диссертацию по социальной психологии и красит волосы в безумные цвета.

Старший брат Лены Алан после первого взрыва выбежал из спортзала. И вернулся. Выбежал. Опять вернулся. «Он 5–6 раз вылезал и залезал. Ему уже силовики кричали: беги сюда. Он возвращался в спортзал». Пуля 18-го калибра в спину. «Я не знаю, кто выпустил. Это уже не понять».

Сама Лена вывела из спортзала девочку лет пяти. «Она сама прицепилась. Я так и не знаю, кто она. Были мысли на одну. Но мы потом не узнали друг друга».

Выбредаем к пианино. Когда-нибудь тут будут ярмарки, но пока вокруг — необжитое бетонное пространство.

Настя очень застенчивая. Настя оглядывается — никого нет, берет несколько аккордов и поет свою песню — про часы одноклассницы Эммы.

— Время лечит, время лечит, время лечит, время, — напевает Настя нежным голосом. — Время лечит, время лечит, время лечит, время лечит — кого? Кого исцелило, кого? Кого пощадило, кого?

Сон Лены

У нас комната, мамина спальня — там стоит шкаф, зеркальный полностью, и кровать напротив. То есть в любом случае, когда ты заходишь в комнату, ты в зеркале видишь все, что за кроватью находится. Я вот так лежу за этой кроватью, просто закрываюсь и думаю: «Хоть бы они меня не увидели». А смотрю, у нас в каждом углу сидят дети. Я просто так закрылась…

Вот это напряжение во сне, когда ты чувствуешь, как ты реально прячешься. А идут три мужика, спереди один весь в камуфляже с автоматом, в маске, а другие были просто бородатые, но без масок. И вот они приближаются к краю кровати, а я лежу… То есть они меня в любом случае видят, так же как и я. Но я так пряталась.

И вот они только дошли до конца кровати, бабушка меня будит. Ну как бы я встала, взяла свой букет, оделась и пошла.

День рождения

У Милены Доган день рождения. Ей тринадцать. В гостях — шестнадцать детей. На двери разноцветными ручками написан список, напротив каждого имени — аккуратные плюсики, на дверных ручках — вырезанные сердечки из бумаги.

Сама Милена в розовом платье с блестящим поясом в тон. Милена ведет репортажи на школьном телевидении и знает толк в красоте.

Гости бесятся. Даниил прыгает на мячике. Заур читает стихотворение про ишака, который пошел купаться. Требуются батарейки, большие, три, сейчас. Требуется опробовать голубую расческу в виде ангела.

Под потолком — красиво сгруппированные шары. Квартиру Милена украшала самостоятельно.

На пианино — вырезанная и раскрашенная бумажная гирлянда. Гирлянда идет под портрет старшей сестры Милены — Аланы. Алане девять лет.

Младшая Милена переросла Алану на четыре года.

— Счастье — оно иллюзорно, горе реально — вот оно. Счастье, оно было — и все, — говорит Анета, мама Милены и Аланы. Говорит негромко — на кухне продолжается праздник. — Миром правит злоба. Я не вижу в мире разумности, если честно.

В спортзале они были втроем. Милене был год, Алане — девять. 2 сентября боевики разрешили Руслану Аушеву[29] вывести из школы женщин с грудными детьми.

Анета просила боевиков разрешить, чтобы Алана вынесла Милену.

Они не разрешили.

И Анета понесла Милену сама.

Алана осталась в спортзале. Она погибла.

— Если бы варианты были. Вот стенка, видишь? Головой об стенку вот так билась, чтоб не думать.

Анета утирает слезы ребром ладони.

— У меня есть другой ребенок, который хочет меня здесь. Пытаешься приспособиться, и не получается. Ничем не хочешь заниматься, кроме памяти. И это ощущение, что, если ты забудешь, ты предаешь. Мы все живем две жизни, и нас не хватает ни на одну.

— Многие родили после этого или усыновили, а мне немыслимо. Нужно давать позитив, любовь. Я не могу. Немыслимо. Что-то недавно Миленка начудила, я радовалась. А она говорит: «Мама, а ты же мне вообще в детстве не радовалась, ты все время плакала». «Ты помнишь?» — говорю. «Да. Мне так хотелось, чтоб ты мне радовалась». А я не могла радоваться ребенку своему.

Под фото Аланы — вырезанная цитата Зигмунда Фрейда: «Острая скорбь после утраты собственного ребенка сотрется, однако мы остаемся безутешны и никогда не сможем подобрать замену. Все, что станет на опустевшее место, даже если сумеет его заполнить, останется чем-то иным. Так и должно быть. Это единственный способ продлить любовь, от которой мы не желаем отречься».

Анета говорит, что Милена внимательно смотрит все сюжеты о школе.

Но за эти двенадцать лет разговор про три дня, которые определили их жизнь, пока не произошел.

— Она пока не хочет. Она не подошла, не спросила — мама, как все было? Она еще не готова. Еще пока нет.

Где сердце тьмы

Игорь Домников. У меня есть его фотография — лохматый, сигарета в зубах, обнимает серого кота, кот растянулся, блаженствует. Я очень люблю его тексты, прочла их все. Добрый юмор скрадывает жесткую мысль, делает описанное выносимее. Он начинал работать журналистом в Норильске и даже был главным редактором основанной им независимой газеты — но работать в Норильске становилось все сложнее и опаснее, и он переехал в Москву. В Новой газете он возглавлял отдел спецпроектов — и растил журналистов, учил их писать. Мой самый любимый текст — «Липецк проснулся: весь в экономическом чуде». В нем он рассказывает, как губернатор и его друзья разворовали Липецкую область, а потом объявили о невероятном экономическом росте. 12 мая 2000 года двое мужчин окликнули Домникова, когда он шел к лифту в своем подъезде. Он обернулся, они измолотили молотком его голову. Он больше никогда не пришел в сознание. Через два месяца он умер в реанимации.

Убийц нашли. Ими оказались бандиты из группировки Тагирьяновские. Бандиты указали на бизнесмена Павла Сопота, заказ они получили от него. Позже выяснится, что Сопот не заказчик, а лишь посредник. Заказчиком оказался вице-губернатор Липецкой области Сергей Доровский. Его долго не привлекали к ответственности. Дело тянулось, прекращалось семь раз, семь раз заводилось заново. А когда оно дошло до суда, у Доровского начались проблемы со здоровьем и в суд он ходить не стал. Сказал, правда, что не просил убивать журналиста — только «помочь с журналистом», а что бандиты его убьют, не знал. В 2015-м срок давности по статье об убийстве истек, и дело против Доровского прекратили уже навсегда. Он прожил долгую жизнь — владел колбасным заводом, ездил по колбасным выставкам в Аргентине и Германии, говорил, что лучшая колбаса — та, которую вырастил сам. Умер от сердечного приступа.

Юрий Щекочихин. На фотографии он улыбается, улыбка добрая и растерянная. Я помню, что он начинал свою работу в журналистике с текстов о подростках в распадающейся стране. Он умел говорить с детьми и, кажется, вообще со всеми. Говорят, в его квартире никогда не закрывались двери — столько было друзей, и каждый мог зайти, обняться, посидеть. Он был расследователем высокого класса и возглавлял отдел расследований в Новой газете. Его темы — коррупция в правоохранительных органах и спецслужбах, организованная преступность, торговля оружием, состояние российской армии. После его статей людей увольняли с самых высоких постов, возбуждались уголовные дела. Чтобы получить больше возможностей добиваться правды, он баллотировался в Государственную думу — и его выбрали. Незадолго до своей смерти он занимался двумя темами — расследованием взрывов домов в Москве и Волгодонске и делом «Трех китов», масштабной аферой силовиков по контрабанде элитной мебели в Россию. Позже выяснилось, что тем же путем в Россию ввозили наркотики. Были данные, что в обоих делах замешаны сотрудники центрального аппарата ФСБ.

Летом 2003-го Щекочихин внезапно заболел и очень быстро умер. Заместитель главного редактора Сергей Соколов рассказывает — «за две недели он превратился в глубокого старика, волосы выпадали клоками, с тела сошла кожа, практически вся, один за другим отказывали внутренние органы». Врачи поставили диагноз — аллергия на неизвестный аллерген, синдром Лайелла. По требованию Новой газеты было возбуждено дело об убийстве. Оно ничем не закончилось. Прижизненный анализ крови пропал из медицинских документов, потом пропали и сами медицинские документы. Сейчас, когда мы видели умирание бывшего сотрудника ФСБ Александра Литвиненко, мы можем предположить, что и Щекочихина отравили радиоактивным изотопом. Ему было 53 года. На его похоронах милиция оцепила кладбище и не подпускала никого к могиле. С ним прощались издалека.

Анна Политковская. Она была первой, кого я увидела, когда впервые пришла в редакцию Новой. Высокая, сияющая, с белыми волосами, быстрым шагом летела по коридору. Я не узнала ее и поразилась ее красоте. Она родилась в Нью-Йорке — ее родители работали там дипломатами, но выросла и всю жизнь прожила в Москве. Когда училась в университете, вышла замуж, родила сына и дочь и долгие годы была просто мамой. В Новую газету она пришла в 1999 году, ей был 41 год. Как раз началась вторая война в Чечне. И следующие семь лет она ездила в Чечню. Трупы чеченцев, трупы солдат, пытки, изнасилования, убийства, зачистки, похороны, эксгумации, расстрелы, аресты — текст за текстом, текст за текстом. В каждом номере выходила ее статья, часто не одна. Она никогда не отказывалась от действия, потому что журналист. Наоборот. Она вывезла из разбомбленного Грозного забытый там дом престарелых — 91 человек, старики и старухи. Она собирала личные вещи убитых в Чечне солдат и возвращала их родным. Она была переговорщицей с террористами, захватившими московский театр, и носила заложникам воду. Она летела в Беслан, чтобы участвовать в переговорах и там, — но ее отравили на борту самолета. Мы всегда знали, когда она в редакции, — к ее кабинету стояли люди, очень тихая очередь.

7 октября 2006 года она должна была сдать текст, в котором обвиняла главу Чеченской Республики Рамзана Кадырова в применении пыток. Ее расстреляли в лифте, когда она шла домой с продуктами. Шесть пуль, одна мимо, две в сердце, одна в плечо, одна в бедро, одна в голову.

Ее текст не опубликовали — диск со статьей изъяли следователи. Убийц нашли. Ими оказались чеченские братья Махмудовы, им помогали сотрудники МВД и ФСБ. Они осуждены. Заказчик убийства не найден. Его больше не ищут.

Станислав Маркелов и Анастасия Бабурова. Я знала их обоих. Стас был адвокатом редакции, и мы ездили с ним в Химки, к человеку, который согласился свидетельствовать против мэра Химок Стрельченко. С Настей мы вместе учились на журфаке. Она подрабатывала — дежурила в классе информатики. К ней можно было подойти и попросить попользоваться компьютером подольше, она разрешала.

Оба были левые активисты и антифашисты, они дружили. Станислав успел сделать больше — он добивался и добился расследования убийства нашего журналиста Игоря Домникова, защищал героев Политковской, в том числе семью Эльзы Кунгаевой, восемнадцатилетней чеченки, изнасилованной и убитой российскими военными. Он защищал и саму Политковскую — ей угрожал омоновец, которого она изобличила в пытках и убийстве. Он защищал людей, избитых ОМОНом в Благовещенске, семью убитого антифашиста Рюхина, правозащитницу, помогавшую солдатам не ехать на войну, семьи заложников, бывшего боевика, сложившего оружие.

Настя пришла в Новую, чтобы рассказывать о российской улице — скинхеды, антифа, неформальные акции. Она писала о новом российском нацизме, ей угрожали. Она и сама участвовала в акциях — в защиту трудовых мигрантов, против милицейского произвола, ездила в эколагеря. Пробиралась сквозь оцепление и снимала выселение жильцов из общежития фабрики «Смена» — ее задержала полиция, отобрала камеру, сутки не выпускала из клетки.

19 января 2009 года Станислав Маркелов давал пресс-конференцию — он рассказывал о преступлениях российского полковника Буданова в Чечне. На конференцию пришла Настя — она хотела сделать с адвокатом интервью. Они вместе шли по улице Пречистенке. Убийца выстрелил в Стаса и в Настю, в головы. Стас умер сразу, Настя умерла в больнице через несколько часов. Стасу было 34 года, Насте — 25 лет. Убийца — неонацист Никита Тихонов — и помогавшие ему неонацисты Евгения Хасис и Илья Горячев сидят в тюрьме.

За три месяца до убийства Станислав Маркелов говорил на акции: «Я устал. Я устал встречать своих знакомых в криминальных хрониках. Это уже не работа, это вопрос выживания. Нам нужна защита от нацистов, нам нужна защита от мафиозных властей, от правоохранительных органов, которые просто часто прислуживают им. И мы прекрасно понимаем, что, кроме нас самих, нам больше никто никогда эту защиту не даст. Ни Бог, ни царь, ни закон — уже никто, только мы сами».

Наталья Эстемирова. Рыжие волосы в каре, огромные зеленые глаза. Отец — чеченец, мать — русская. Она была учительницей истории. Любила нарядно одеться, одна растила дочь. Когда началась вторая чеченская война, она стала правозащитницей. Она присоединилась к правозащитному центру «Мемориал» и расследовала убийства, пытки, похищения. Она помогала Политковской работать в Чечне. Когда Политковскую убили, она начала писать нам сама. Мы публиковали ее тексты под псевдонимом. За нее было страшно.

В июле 2009 года в селе Акхинчу-Борзой чеченские полицейские избили и публично расстреляли крестьянина Ризвана Альбекова, который якобы дал боевикам барана. Сын Альбекова Азиз, тоже похищенный полицейскими, пропал без вести. Эстемирова расследовала убийство и установила имена убийц. Наш главный редактор и ее коллеги-правозащитники настаивали на эвакуации Эстемировой из Чечни. Она согласилась, но хотела сначала встретиться с сотрудниками МВД — чтобы объединить полицейскую и правозащитную базы пропавших людей в одну. В 8:30 утра 15 июля 2009 года она вышла из дома и исчезла. Коллеги нашли свидетелей, которые видели, как Эстемирову запихивали в белый автомобиль — она успела крикнуть, что ее похищают.

Ее тело нашли через восемь часов, у ингушского села Гази-Юрт, на обочине трассы. Ее голова и грудь были прострелены, нос сломан, на руках — следы скотча и синяки. Ее тело облепили черные мухи. Она лежала с открытыми глазами.

Ее убийц не искали и не нашли. Дело приостановлено.

Фотографии Игоря Домникова, Юрия Щекочихина, Анны Политковской, Станислава Маркелова, Анастасии Бабуровой, Натальи Эстемировой висят над столом, за которым мы собираемся на планерки и летучки. Каждый раз, когда вешали новый портрет, его старались повесить так, чтоб на стене больше не оставалось места. Когда не можешь защититься и защитить своих, становишься суеверным. Но случалось новое убийство, черно-белые лица теснились, и всегда оказывалось место для еще одного лица.

Ржавчина

14 июля 2020 года

1.

Первый день в Норильске, дождь пахнет химией. Только что возбуждено уголовное дело на мэра города Рината Ахметчина — за халатность, «выразившуюся в неисполнении своих обязанностей при возникновении ЧС». ЧС — это утечка 21 тысячи тонн дизельного топлива из норильской ТЭЦ-3 в реки Далдыкан и Амбарная. Мы померзли перед администрацией, а теперь едем в Кайеркан — отдаленный район Норильска. Директор НИИ сельского хозяйства и экологии Арктики Зоя Анатольевна Янченко, местная ученая, назначила встречу в парке. Девять вечера, дождь. Парк — это пустошь с пластиковой надписью «Я люблю Кайеркан». Мы встречаемся в полукрытой беседке. Я знаю, что Зоя Анатольевна говорила журналистам: рыбы в норильских речках подвержены патологическим изменениям репродуктивной системы. Мне нужно поговорить с ней о том, что происходило до и после разлива.

Зоя Анатольевна — красивая, маска поверх макияжа, нежный розовый шарфик поверх пальто. Холодно. Ежимся, начинаем разговор.

Зоя Анатольевна успевает сказать, что ее институт никак не зависит от «Норникеля».

Затем к нам подходят трое полицейских. «Здравствуйте, господа!»

Просят документы. «О, Москва». Просят редакционное задание.

«Сейчас пройдемте с нами. Режим самоизоляции».

Свежие справки об отсутствии коронавируса не помогают.

Я говорю, что сейчас идет интервью и полицейские могут подождать.

Полицейские соглашаются.

Нависают над беседкой.

Зоя Анатольевна меняет тон.

У рыб действительно странные мутации, об этом есть статьи — но говорить об этом она не может, она не ихтиолог. Не может подсказать, с кем поговорить. «Это — лица приезжие».

Говорит: «Я думаю, все нормально будет. Компания выделит средства… Мы, наука, готовы всем помочь, устроить. Главное — не нагнетать ажиотаж». «Мы обязательно справимся!» Она повторяет это несколько раз.

В отделе нас продержали четыре часа. Старший полицейский все время повторял: «Если бы я знал, что вы журналисты, никогда бы к вам не подошел».

— Какое глупое совпадение, — говорит мой фотограф Юра Козырев.

И мы правда думали так.

2.

Что такое Норильск? Это почти самый северный город России. Сюда нельзя добраться иначе как самолетом или по воде, дорог нет, единственная железнодорожная ветка идет до Дудинки.

Это приграничная зона, и, прилетая, заполняешь анкету — как будто ты въезжаешь в другое государство. Иностранцам въезд разрешен только по согласованию с ФСБ.

Под тундрой лежат цветные руды. Здесь ведется добыча металлов: меди, никеля, кобальта, палладия, осмия, платины, золота, серебра, иридия, родия, рутения, попутно добывается техническая сера, металлические селен и теллур, производится серная кислота. «Норникель» производит[30] 40 % мирового палладия, 10 % платины, 8 % никеля, 20 % родия, 10 % кобальта, 2 % меди. В России это почти весь никель, почти весь кобальт и половина меди.

Цветные руды здесь были всегда, а население прирастало постепенно — сначала ГУЛАГ, потом завод, потом — город.

Комбинат был построен силами заключенных. Город был построен силами заключенных. Комбинат начали в 1935 году. Именно эта дата считается датой основания Норильска, хотя строительство самого города началось лишь в 1951-м.

Город окружен Комбинатом, слит с ним.

Трубы, трубы, поселки — разрушенные и еще живые, шахты и рудники (здесь это слово ударяют на первый слог), дым, редкие лиственницы, как призраки.

Зимой здесь —45, летом температура гуляет от 10 до 30 градусов. Два месяца ночь, три месяца день. Сейчас солнце не заходит за горизонт, даже не касается его края. Свет кажется сценическим. Ночью, неотличимой от дня, выгуливают собак, молодежь сидит на детских площадках. Небо исполосовано дымами.

Здесь живут 180 тысяч человек, треть из них работают на Комбинате. Остальные обслуживают Комбинат или тех, кто работает на Комбинат. Последние двадцать лет все мэры города, включая нынешнего Рината Ахметчина, — его выкормыши, начинавшие работать в «Норникеле».

Когда случился разлив топлива? 29 мая. «Материк» — Москва и Россия узнали об этом на двое суток позже. «Хорошо, что вообще узнали», — смеются норильчане.

Один из резервуаров лопнул по самому низу. Это был самый большой резервуар № 5. Трещина в два с половиной метра видна из-за забора. Резервуары — и лопнувший, и соседние — покрыты ржавчиной сверху донизу. «Норникель» винит подтаявшую вечную мерзлоту, которая «подвинулась», но город знает — ТЭЦ-3, как и Надеждинский металлургический завод, стоит на скале. Но вечная мерзлота действительно тает, это тоже общее знание.

Обваловки, которая могла бы удержать топливо на территории, просто не было.

Топливо ручьем потекло в речку Далдыкан, оттуда в Амбарную. Оттуда — в озеро Пясино. Из озера вытекает река Пясина — и впадает в Карское море.

Официальная позиция Комбината и Росприроднадзора — в Пясино топливо не попало, сумели остановить до. Но первые боны — плавучие заграждения, остановившие пятно, — появились спустя полтора дня. Течение рек сильное, озеро близко.

Официальные лица ссылаются на прижимной ветер, не пустивший солярку в озеро. Ветер дул два дня и остановил 21 тысячу тонн, 350 вагонов топлива, плывущих по реке. Это повторяют снова и снова и, кажется, в это даже верят.

Пока арестованы четверо — директор ТЭЦ-3, главный инженер, его зам и начальник цеха. За начальника котлотурбинного цеха Вячеслава Старостина, вышедшего на работу лишь в январе, город собирает подписи. 66 тысяч подписей, комментарии «не там нужно искать виноватых», «люди очень боятся», «на его месте мог оказаться любой».

3.

Второй день в Норильске. Мы едем в Дудинку — порт, по которому металлы вывозятся на материк. Мы встречаемся с лидерами коренных народов. Их тут пять — нганасаны, долганы, ненцы, энцы, эвенки. Они по-прежнему считают Дудинку столицей.

Мы встречаемся с ними в отделе образования. Один выходит покурить, возвращается, спрашивает: у вас что, проблемы с полицией?

На выходе нас окликают по именам.

Молодой полицейский, смущаясь, настаивает, чтобы мы дали объяснения — кто мы и зачем в Дудинке.

Через два часа он позвонит мне на мобильный.

«Вы когда закончите? Очень нужно закончить побыстрее. Я вам разъясню, получил разъяснение, у вас тоже должна быть самоизоляция. Вам тоже надо находиться и соблюдать данное требование. Поэтому в случае, если вы продолжите, мы будем вынуждены принять меры. Поэтому, чтобы этого не было, необходимо… Не хочу просто вам впечатление портить и как бы ссориться, на конфронтацию идти с вами. Поэтому я прошу вас — пожалуйста, закончите побыстрее, и в Норильск.

Елена Геннадьевна, поймите меня правильно, не сочтите это за какие-либо, там, угрозы или еще что-то… Я не хотел бы, чтобы у вас появились какие-то проблемы на Таймыре».

4.

Мы звоним людям, договариваемся о встречах — и они пропадают. Это происходит снова и снова. Телефоны молчат, двери закрываются. Мы бронируем билеты на рейсовый вертолет — и нам перезванивают за сутки до вылета: на борт садятся полицейские, что-то случилось, ваши билеты аннулированы. Мы договариваемся с капитаном лодки — и на лодку приходит ФСБ и говорит капитану: «Мы ищем наркоторговцев, едут ли с вами гражданские?» Те же фээсбэшники приходят к директору капитана — убедиться, что капитан не осмелится взять нас, и директор пугает своего сотрудника тем, что разорвет контракт. Руководитель частной вертолетной компании говорит — «Норникель» попросил не летать над разливом, не будет заказов — не будет и нас, вы же понимаете.

Нет, мы все еще не понимаем.

«Каменная вата», — говорит наш главный редактор.

Местные журналисты — в городе две газеты, одна принадлежит Комбинату, другая — администрации — тоже знают, что мы приехали. Здесь помнят и любят Игоря Домникова, который до прихода в «Новую» издавал в Норильске единственную независимую газету «69 градусов». Передают приветы, но встречаться отказываются.

5.

Руслан Абдуллаев — адвокат и лидер объединения «Мой дом» — говорит осторожно. Но говорит. Мы встречаемся в его офисе. Норильчане считают, что именно его письмо о разливе топлива попало на стол президенту.

Очень долго он был один в поле воин. Семь лет писал жалобы и отстаивал их в судах. Он объясняет просто: я юрист, хочу вернуть Норильск в правовое поле.

Он любит город, но сам не может объяснить почему, «что-то здесь завораживает».

В его организации нет членства, но есть костяк — восемь адвокатов. Трудовые права, коррупция, экология. «Это все вы не представляете как связано». До прошлой зимы здесь дороги посыпали гранулированным шлаком, который администрация выкупала у «Норникеля». После многолетней битвы Руслана шлак признали тем, чем он является, — опасными отходами.

— Норильск — это заповедник коррупции. То, что происходит тут, — ни в одном другом регионе, наверное, таким изощренным способом не происходит. Ну если я говорю, нагло умудряются отходы, те, которые должны утилизировать, продавать и из бюджета еще платить деньги? Ну блин! При этом нет ни одной надзорной структуры, кто бы сказал — ой, мы не знали. Все знали. Все фактически этому способствуют.

Ну что было. Были эсэмэски «будь аккуратнее», «с собой ничего не носи», какая-то такая фигня, короче, типа, могут подкинуть, в таком духе. Были анонимки на меня. Я и террорист, я и ваххабит, и оружие вожу…

Однажды по этим анонимкам его задержали вместе с женой. «После этого я все для себя до конца решил».

Ему не жалко задержанных ни сотрудников ТЭЦ, ни Старостина.

— Как бы там ни было, он — должностное лицо. Он обязан был сигнализировать! Говорю, ко всем обращаюсь, кто где находится — смотрите, заявляйте, пишите, говорите и исключайте тот момент, когда вы там сидите, молчите, а потом крайними становитесь. Он и будет крайним, если не будет говорить. Это уже осознанный выбор. И к этому все идет, к сожалению, — 51-я статья[31] и московский адвокат. Все! Почему показаний не дает?

Если бы он пришел, сказал — ребята, да, я в январе вступил [в должность], я то-то делал, я к начальнику обращался, я писал, я говорил, я обошел территорию, видел, что она не соответствует, видел какие-то риски. Я, соответственно, уведомлял, ну и как бы все необходимые меры предпринимал. Надлежащим образом выполнял свои обязанности, старался предотвратить. Тут вопросов нет! Но он же этого не сделал! Он же мало того что этого не сделал — он еще и скрывает. Он фактически соучастник. Как ты осуществлял свои полномочия, насколько вверенный тебе опасный производственный объект ты контролировал? Да извините меня, можно на этом бетоне сидеть и днем и ночью, но не допустить!

Я вспоминаю, что коррупция в своем изначальном значении — растление, разложение, ржавчина.

Именно к Абдуллаеву пришел замглавы норильского Росприроднадзора Василий Рябинин, чтобы опубликовать свой ролик.

6.

Василий Рябинин смотрит на нас и говорит: «Я не буду с вами разговаривать».

Он в рубашке и подтянут. Перед ним — совершенно пустой стол. Это его 20-й день работы в Росприроднадзоре. Он уже написал заявление об увольнении, этому заявлению не хотят давать ход. Заглядывает молодой коллега, видит нас и выходит. Внизу ходят рубашки Следственного комитета.

— Попробуйте договориться через главу Росприроднадзора, — говорит Василий и улыбается уголком рта. — Типа, официальное интервью.

В сорокаминутном видео, которое в городе называют «самоубийством», Василий Рябинин говорит о том, как во время проверки Красного ручья (из трубопроводов сочится постоянно, и самым старым разливам тут уже дают названия) поступил сигнал о разливе топлива. О том, как начальника и замначальника норильского Росприроднадзора не пустила на место охрана Комбината — в присутствии полиции. Как они вышли пешком к Далдыкану и увидели поток дизельного топлива, идущего «горной рекой». И как они пытались подъехать к ТЭЦ-3 кружным путем и за ними приехала «буханка» с вооруженными людьми.

На следующий день с Рябининым встретились сотрудники департамента безопасности «Норникеля», спросили, как он оценивает обстановку.

И дальше — про указание руководства отбирать пробы только около бонов. Про появление версии, что в озеро ничего не попало из-за прижимного ветра. При этом пробы с озера никто не брал.

«Тогда я организовал людей, наших всех, с отдела. И сказал, что мне кажется, это должностное преступление, вот. И я этим заниматься не хочу. Поэтому выдавайте мне задания в письменном виде. На что мне сказали: „Ты отстранен от этой проверки“. А начальству подготовить служебку о моем отстранении. И сказали: „Ну ты подготовь письменно, чем ты в общем-то недоволен“. Вот. Я сказал, что я обязательно подготовлю, когда будет распоряжение об отмене отстранения меня от проверки.

И, в общем, что это как бы такое не должностное, наверное, преступление, а преступление против даже моих детей.

Вообще на самом деле здесь очень тяжело с детьми. Потому что, например, у меня часто дети плачут, просятся: „Папа, выпусти погулять“, — а на улице газ, и я понимаю, что это моя ответственность за это.

Потому что я сейчас работаю именно в месте, кто должен это вот предотвращать. А этого не происходит. Да, возможно, мне надо было это делать как-то постепенно, но эта авария изменила все планы. В результате этого ну вот я пошел на такой шаг, как вы сейчас видите».

Мы выходим курить, и он говорит: «Я увольняюсь и уезжаю из города. Я свое сделал, я свое отвоевал». Он говорит: «Главное — мои дети в безопасности. Они гуляют у дома — когда газа нет».

Замруководителя Енисейского межрегионального Росприроднадзора Александр Александрович Иванов говорит: «Я бы с вами поговорил, так уволят же. Уходите».

7.

«Господь, наверное, знает, как помогать людям». Рамиль Садрлиманов православный, верующий. Иконы в старой машине. Он говорит — однажды у меня останавливалось сердце, и я запомнил это чувство. Говорит — у меня сын и дочь, надо жить достойно. Рамиль рассказывает, как был наблюдателем на выборах Путина и «все потом перевернулось».

У него свой бизнес — магазин банных товаров. Его друг Игорь желает ему разориться — «скорее уйдешь в депутаты», только в депутаты Рамиль не хочет. У Рамиля есть видеокамера Sony и машина. Он, Игорь Клюшин, Руслан Абдуллаев и Андрей Васильев ведут в фейсбуке группу «Норильчане». Сейчас в группе семь тысяч человек.

Игорь Клюшин — бывший заместитель главного редактора газеты Комбината. Говорит, что заблуждался — но как заблуждался? Приветствовал приход Потанина[32], воевал с коррумпированными профсоюзами, верил, что «Норникель» «построит западный капитализм». Уволился в 2006-м. Гордится, что ушел с золотым парашютом. Говорит, что у него есть израильский паспорт, что может уехать из Норильска в любой момент — но почему-то не уезжает. «Здесь апокалипсис без конца».

Рамиль прячет машину у трассы, мы с Игорем идем к Красному озеру — самому старому хвостохранилищу[33] Надеждинского завода, «Надежды». Мы долго идем вдоль ржавых труб. Над трубами в полярный день горят новенькие фонари. Земля вокруг переворошена — после разлива топлива и перед визитами высоких лиц здесь убирали красные подтеки, перекапывали землю бульдозером.

Дальше дорога делает поворот. Здесь сбрасывают с КрАЗов зараженную дизельным топливом землю в Красное озеро.

Земля пахнет и дымится. Экскаватор сгребает кучи в озеро с алыми берегами. Водитель вместо ответов похлопывает по спецовке «Норникеля» и улыбается.

Ребятам слили информацию, что зараженный грунт засыпают и в брошенный ангар напротив 5-й автоколонны. Брошенных зданий тут много. Рамиль снимает панораму, пока Игорь лезет внутрь.

Рамиль не может лезть — с тех пор, как его выследили и избили казаки два года назад, у него болит спина. Но завтра его репортаж увидит весь Норильск.

Интернет в Норильске появился три года назад. До этого был спутниковый, и скорость едва позволяла читать тексты. О ютьюбе речи не шло, о соцсетях — тоже.

Интернет тоже провел «Норникель» — вводили систему управления SAP, требовалась мощная информатизация. Кабель протянули от Тюмени, перекладывали через Енисей. И заложили под себя бомбу.

В группе начинали с расследований о коррупции местной власти, полюбившей закупать открытки и цветы по 40 тысяч рублей за комплект. О «парках», устеленных искусственной травой. О 3650 пустующих муниципальных квартирах — при существующей очереди на жилье.

Но дошло и до Комбината.

Под шапкой группы — полоска, меняющая цвет. Это «народный» мониторинг воздуха и серных выбросов. «Зеленый — дышим. Оранжевый — дышим через раз и не везде. Красный — спешите в укрытие».

Именно «Норильчане» стали информационным центром после аварии на ТЭЦ-3.

Но членство в группе — вещь публичная.

Кроме этой группы существует «подполье». Подполье почти полностью состоит из бывших и нынешних сотрудников «Норникеля». Подпольем они называют себя в шутку, но меры безопасности не шуточные. Мы встречаемся с отключенными телефонами, садимся в правильные машины. Многих из них уже «взяли на карандаш».

Мне показывают угрозы, которые им приходят, и запрещают их цитировать. Угрозы написаны очень похоже, правильным русским языком, содержат в себе философские размышления. Видимо, существует человек, который получает зарплату за эти слова. Особенно мне запомнился тезис: «Будущего не существует, те, кто беспокоится о будущем, — лицемеры. Подумайте о настоящем. Настоящее может быстро измениться, и рядом с вами не останется ни одного человека».

Я бы хотела поблагодарить каждого и каждую, кто помогал нам все эти дни, но не могу назвать вас по именам. Спасибо вам.

8.

Газ с Медного завода накрывает город, и я вдыхаю его.

Это действительно сложно описать. Плоский сладкий вкус обволакивает горло, остается глубоко внутри. Покашливаешь, но кашель не приносит облегчения — диоксид серы уже в легких.

Начинается дождь, и меня загоняют под крышу: вода, касаясь газа, превращается в слабоконцентрированную сернистую кислоту.

В следующий раз я вдыхаю газ ранним утром. Улица полна людей, дети топают стайками. Немного покашливают, все. Треть города дышит этим на работе.

Говорят, раньше было хуже. Раньше работал Никелевый завод, находящийся на противоположной от Медного стороне города, и, откуда бы ни дул ветер, газ оказывался в городской черте. Четыре года как Никелевый закрыли. «Норникель» представил это как экологическую акцию. Заводчане говорят: разваливалась крыша, разваливалось оборудование; в ремонт вкладываться не стали.

Летом роза ветров оборачивается на город, и люди стараются уехать или хотя бы отправить детей.

По городу ездит белая комбинатовская машина, замеряющая газ. С момента разлива выбросы уменьшились — и хотя уменьшили, скорее всего, для гостей города, норильчане благодарны Комбинату.

9.

В Норильск приезжает министр природных ресурсов и экологии Дмитрий Кобылкин, глава Росприроднадзора Светлана Радионова и губернатор Красноярского края Александр Усс. Их везут на место аварии, потом — на встречу с коренными малочисленными народами (отбор шел жесткий), потом — на ликвидацию разлива. Их сопровождают правильные, отобранные журналисты. Мы не входим в их число. Передвижение осуществляется транспортом «Норникеля», и нас отказываются включать в делегацию.

Представители «Норникеля» заявляют — собрано 90 % топлива.

10.

Рабочий «Надежды» говорит:

— Тут все равно, где ты работаешь, на самом деле. Норильск — такое место, куда бы ты ни пошел, везде сплошной кошмар. Действительно государство в государстве. Для каких-то регионов зарплата, допустим, в 35–40 тысяч рублей на руки чистыми, может быть, нормальная, а в Норильске по нашим ценам — за квартиру двухкомнатную 12 тысяч в месяц коммунальные услуги. Здесь зарплата 100 тысяч рублей — это немного, хотя 100 тысяч рублей получает плавильщик. Это та зарплата, которую не все на Комбинате получают. Причем платят за эти 100 тысяч рублей, мягко говоря, своим здоровьем.

Проверяющие связаны с Комбинатом. Как? Банально. Вот человек преподавал в корпоративном университете. А это как бы структура комбинатовская, там проходят обучение все работники Комбината. Опять же контролирующие органы — все между собой так же завязаны. Бывшие инспектора по технике безопасности Комбината работают в Ростехнадзоре, или работники Ростехнадзора работают в Комбинате.

Тут мало что кто-то сможет изменить, мне кажется. Ну приходят иногда какие-то независимые структуры. Они пишут отчеты, эти отчеты никто никогда не видит.

Рабочие места… Есть нормативы по превышению предельно допустимых концентраций. По шуму, по загазованности, по вибрации. Все это существует, все эти нормативы есть. Но когда проходят проверки, допустим, по запылению рабочих мест, цеха не работают! Они приходят, естественно, в утренние смены. Все знают, когда они придут, и в это время проводятся ремонтные работы. И что они будут замерять? Чистый воздух?

Фотовидеосъемка запрещена, это жестко и в формате увольнения. Даже за бытовые фотографии, что люди просто сфотографировались коллективом на работе, — их могут ждать какие-то санкции. Вплоть до лишения премии — это нормально. А премия какую часть оклада составляет? Минимальная — это 30 %, максимально — до 50 %.

Многие здесь зависимы. Это ипотеки, кредиты. Комбинатовские программы полурабства. Вроде как социальные проекты, «мой дом», «помощь в переселении». А в итоге люди подписывают документы, и они ни слова больше не смогут сказать.

Ремонты зданий и сооружений на Комбинате — это отдельная история. Все ветшает. Та емкость, которая лопнула, — это просто олицетворение всего Комбината. Все так держится. Яркий пример, допустим, НОФ (Норильская обогатительная фабрика. — Е. К.), там довольно-таки страшные есть места. Есть галерея лифта, которая просто в чудовищном состоянии долгие годы находится. И если идти, подниматься не на лифте, а по лестнице, где эта галерея, там дыры вот такие в стенах. И все это на ветру качается. Если посмотреть по кадрам, то специалисты, инженеры по зданиям и сооружениям здесь будут крайне востребованы, но никто не хочет идти. Потому что никто не хочет отвечать за это. Все в страшном состоянии, и если человек идет на эту должность, он понимает, что это билет в один конец. Развалится стена — ты будешь отвечать. Крыша обвалится — ты тоже будешь отвечать. А чтобы провести ремонт, надо остановить оборудование. А как остановить оборудование… Ну как? А как мы работать будем? Сейчас все так.

За последний год, за 2019-й, это была чистая выжимка. Весь Комбинат показал сумасшедшие показатели, «Надежда» выдала максимальные показатели за всю историю своего существования! Проводилось кошмарное количество экспериментов по плавкам, привозились разные материалы для плава. Но при этом все оборудование просто звенело и громыхало. В лучшем случае там что-то смазали, пришли быстренько слесаря, все, дальше работаем. Что толку смазать, если там внутри все раскрошилось? Печи, естественно, тоже стараются не останавливать. Остановка печи — это страшная вещь, потому что запуск печи — это еще большие проблемы. Представьте, что барабан этот крутится, а у него изо всех щелей расплав течет. Пока настыль (нарост застывшего расплава. — Е. К.) не появится по полметра, чтобы стенки не заросли уже расплавом, люди просто подпорками пытаются закрывать, затыкать дырки.

Навряд ли из плавильщиков кто поговорит с вами с охотой. Вы просто попросите плавильщиков руки показать. Там ожоги будут примерно до локтей.

Проблем-то много, все молчат. Бывали случаи, люди говорили об этом вышестоящему руководству. Но примерно ответ был такой, что такого не может быть. Проходили обучение в корпоративном университете, и там кто-то из высшего руководства, из Заполярного филиала вел лекцию. И люди начали ему говорить: что, ну что вы нам рассказываете, мы вчера буквально столько нарушений делали по приказу. «Вы можете отказаться!» — «Без премии будем сидеть за отказ». — «Да такого быть не может, у вас все замечательно! У вас все хорошо! У вас идеальные условия труда!»

Тут в любой ситуации, если что-то пошло не так, ты будешь виноват. Есть различные нормативы, что-то вроде динамической оценки риска. Ты не оценил опасность. Все, это твоя проблема. Не надо было тебе этого делать.

Бывали случаи абсолютно абсурдные. Лет пять назад было. Мужчина в районе ЦАТКа (Центральная автотранспортная колонна. — Е. К.) вышел из машины, его покусали бездомные собаки. Он вышел с КамАЗа, его покусали. В чем вина-то человека? На него накинулась стая. «Не оценил безопасность при выходе из транспортного средства». Вылечили, наказали. Это же бред, согласитесь?

Экология! Ну вот вы видели же трубопроводы? Трубы же забиваются со временем, зарастают. Зарастают чем — тем же, что и в воздух выходит, диоксидом серы. Их же промывать периодически надо. А диоксид серы с водой смешивается, это сернистая кислота. Единственный способ убрать — это ее смыть. А куда смывается? Куда оно течет, там кто-то контролирует, что ли? Нет. Ну течет и течет ручей кислоты. Это же внутреннее предприятие. Ну вылилось через грунты, ушло куда-нибудь… ну ничего страшного. Это с древних времен идет.

Да, я родился здесь. По работе выбор не самый большой. Кумовство существует, и страшное, на самом деле. Это одна из главных проблем, и на Комбинате, и вообще всего происходящего. Потому что люди часто занимают должности, не соответствуя по знаниям этим должностям. Они просто диплом купили, и их посадили куда-то работать. А то, что они отвечают за жизни людей, они как-то об этом мало задумываются. Ну работает и работает человек. А потом у него еще какая-то карьера, и так далее. В итоге у нас получается, что руководство совсем неквалифицированное. До абсурда доходит, что люди не знают процессов, происходящих, не знают устройства оборудования.

Про аварию мало кто говорит, стараются вообще не говорить лишний раз. Все понимают, что это всего лишь вершина айсберга. То есть это все гнилое, ржавое. Авария — ну а что они скажут, что Комбинат виноват?

Сейчас людей отправляют на устранение так называемой аварии. И тут тоже странная вещь — в первые дни люди ходили просто мусор с территории собирали, потому что ждали приезда больших начальников, надо было прибраться, а мусора везде кошмар сколько. Теперь вроде как занимаются уже на реагентах. Рассыпают эти реагенты по воде, чтобы якобы что-то восстановить. Всех, кого могли туда отправить, из штата, тех туда и отправили. Все понимают, что в первые дни люди занимались просто ерундой. Не то что ерундой — это тоже полезно, мусор собрать, прибраться, это очень нужно иногда. Но когда у тебя под носом действительно экологическая катастрофа, а ты ходишь бутылки собираешь — ну это как-то… не знаю.

То есть все остальные еще не так страшны были руководству, а вот Потанин приехал — надо прибраться.

11.

— Люди настолько приземленные, что видят единственную проблему, что рыба подорожает. И что с таким населением можно сделать? Каждое население достойно правительства и тех условий, в которых живет.

Мы встречаемся с Василием Рябининым на следующий день после первого несостоявшегося разговора. С отключенными телефонами, почти ночью. В той самой квартире, которую Василий взял для своей семьи — и начал ремонтировать для своей семьи, но теперь будет продавать.

Он устроился в норильский Росприроднадзор 20 мая — заместителем начальника. Норильский отдел — новый, его только что открыли. До этого Рябинин не работал полгода. Проходил серию собеседований, ездил на утверждение в Красноярск. Первую неделю вводил своего красноярского начальника в курс норильских реалий, таскал компьютеры. Они вместе готовили первую проверку — по Красному ручью, текущему вблизи Красного озера и впадающему в речку Далдыкан.

Прокурор, с которой готовили проверку, сказала: «Круто забираешь, работать тебе не дадут». «Я думал, если будут давить, — уйду через полгода, в конце испытательного. Но не так».

Говорит: моей семье мое решение обошлось в 400 тысяч полугодовой зарплаты примерно, не продавать же родину за такие деньги. Смеется.

Он увольняется послезавтра. Увольнять его не хотели, и Рябинину пришлось напомнить, что он на испытательном сроке. Он не юрист — химик, но легко ориентируется в любых печатных текстах, включая законы.

Рябинин — человек системы. Начинал работать в ГМОИЦ — научном предприятии «Норникеля». Потом, когда наука стала Комбинату не нужна и ученых «оптимизировали», перешел в Ростехнадзор — и штрафовал тот же «Норникель». Говорит, инспектору надо вырасти, «минимум три года занимает, чтобы научиться работать». Потом перешел в департамент безопасности «Норникеля». Говорит: «Меня хотели убрать из Ростехнадзора, и я убрался», говорит: «Погнался за деньгами». Шесть лет спустя ему сказали, что он больше там не нужен, — и он уволился. Уволился бы, если бы ему не предложили уйти? Неизвестно.

Он хорошо понимает, как работает система, и в этом его сила.

— Почему я увольняюсь сейчас? Потому что по факту я отстранен от всего. Радионова (глава Росприроднадзора. — Е. К.) говорит: благодаря вам я звезда ютьюба, и раз вы такой умный, придумывайте себе работу и выполняйте. Я говорю: хочу обследовать левый берег озера Пясино. Она: надо вертолет, вам дадут, езжайте, отбирайте пробы. Я готовлюсь на полном серьезе, маршрут, емкости, пробоотборник. Потом мне объявляют: вертолета нет, поедем на матрасе (судно на воздушной подушке. — Е. К.), а ты говорил, что и пешком пойдешь, вот и иди. Меня высадили, я десять километров прошел по этим болотам. Вертолет надо мной пролетел… На самом деле, на тебя сильно влияет общественное мнение, даже если ты уверен в чем-то. Начинаешь сомневаться. И нужно это топливо найти, подтвердить, хотя бы для себя. Запах был, но его к делу не пришьешь.

А когда меня обратно по левой протоке провезли и я высунулся из судна, я увидел. Я теперь точно знаю, что прав. Я успел сделать фотографии.

— По левому берегу?

— Да. Вот эти берега покрыты слоем соляры, десять сантиметров. Это уже за бонами. И если она здесь прошла, то она уже ушла далеко.

Василий ссылается на свою новую библию — книжку доктора наук Станислава Александровича Патина «Нефтяные разливы и их воздействие на морскую среду и биоресурсы». Цитирует: обычно собрать удается не более 30 % топлива, при самых лучших условиях — не более 70 %. Встречный ветер должен быть быстрее скорости течения воды в десятки раз, чтобы остановить поток разливающегося топлива.

Он говорит:

— Так как я работал в Ростехнадзоре, Комбинат я весь знаю, везде был. Ни один главный инженер не может похвастаться таким количеством посещений всевозможных мест здесь. Можно перечислить, где я не был: на шахте Скалистой не спускался под землю. На Комсомоле не спускался под землю, на поверхности я там был. Во всех остальных местах я все закоулки знаю, все проблемы. Поэтому я могу сказать, что завтра взорвется, упадет. «Надежда». Она не ремонтируется, потому что нужен металл. Здесь же система экономии. В советское время недаром были нормы на ремонты. Как только начали сокращать, начались смерти, жертвы, выходы расплавов постоянные, которые они скрывают.

Сюда очень интересно социологов государственных прислать, чтобы изучать на этой территории наше государство российское. Президентом взять Потанина и от него отталкиваться, что здесь и как. Здесь внутренняя коррупция просто пипец.

Люди, которые управляют заводом, — те же чиновники, которые управляют государством. Они берут немалые откаты, несмотря на огромные зарплаты, например, главного механика. Стараются как сделать: вот эта ж деталь не износилась? Давайте ее не будем менять. На ремонт деньги сэкономили два миллиарда, вот тебе четыреста тысяч в карман, грубо говоря. Огромная коррупция внутри структуры. Это еще губит. Это социальная проблема капитализма, по сути.

Потанин информационно защищен не хуже, чем президент. Я работал в департаменте безопасности. Никогда напрямую в головной офис письмо из Норильска не попадет. Как бы ты ни хотел. Были люди, которые в Москву относили прямо туда, тут кипеж дикий был, как это письмо, минуя структуры норильские, туда попало. Но зачастую люди, которые так делают, не могут изложить грамотно проблему, чтобы ее решили. Если бы, например, кто-то написал напрямую, например, Потанину: жуть какая творится на ХАДТ, — думаю, что там сразу бы поувольняли.

— ХАДТ — это что?

— Хозяйство аварийного дизельного топлива. Бочки эти.

Разные люди проводят проверки, понимаешь? Совершенно разные. Нельзя сказать, что в Ростехнадзоре, например, все взяточники сидят. Да, я знаю таких людей. Ничего они с этого хорошего не имеют. Потому что это Комбинат. Как только ты где-то прокололся — все, ты у них уже на крючке. И если бы я ничего не сделал, я бы тоже был на крючке. Ну ни фига себе, мы столько вылили, а ты куда смотрел-то? Они же тоже знают юридические правила и тонкости. Они скажут — не хочешь делать по-нашему, сейчас от левого чувака поступит заявление, начнется проверка на полноту выполнения тобой проверочных мероприятий. А ты уже подпись поставил под этим, понимаешь? Ну и все, проверка пройдет, и выяснится, что ты не в полной мере их проверил.

Спрашиваю, что он чувствует к тем, кто сейчас сидит в тюрьме. Он говорит:

— Я тебе могу пример привести. Ты потом скажешь, что тут надо чувствовать. Я проводил газовый надзор по ТЭЦ-3. Там есть газораспределительная станция. Там нужно свечи открывать, тоненькие трубы с набалдашниками, чтобы в атмосферу излишек газа выходил. Свечи должны на крышу идти. Я туда пришел, там этих свечей нет. Я говорю — блин, ребят, вы чего? Газ скопится, какая-нибудь искра, не дай бог, и все это хлопнет. Дал предписание. И потом прихожу проверять выполнение предписаний. Они такие — да, все, мы сделали! Это был директор ТЭЦ-3, понимаешь? Не просто какой-то начальник газовой службы, а директор! Он такой: пойдемте кофе попьем, из моего окна все замечательно видно, там и посмотрим. Я говорю: не-не, чувак, не пойдет. Полезли. Я снизу смотрю — ну да, торчат свечи. Залажу на третий этаж по лестнице. За мной лезет директор.

И чего-то меня повело — и я просто выдернул эту свечу рукой, понимаешь? Они просто воткнули ее в снег! Ножки приварили к ней и воткнули в снег! Ты представляешь, какие я эмоции там испытал?

Я их по максимуму штрафанул, на всю возможную сумму по этой статье. Что я к этому человеку должен испытывать? Я не знаю! А представляешь, если бы я не проверил, например. И сказал — да, давай кофейку попьем. Как доверять так людям? А потом бы меня обвинили в халатности. Знаешь, когда взрывается, взрывом как бы разрывает всю одежду и только тело вылетает. Голый труп валяется.

Знаешь, почему они задержали топливо на Амбарке? Потому что это граница земель промышленности. За земли промышленности практически ничего не надо платить. То есть их идея-то изначально была: ушло это, и хер с ним. Смотрите, мы загородили бонами.

Вот моя докладная для Радионовой про расчет ущерба. Я написал мировую практику, где люди уже считают совсем по-другому.

Что сейчас происходит? Приходит Потанин и говорит: «Сколько вам нужно? Надо десять миллиардов — я дам десять. Надо туда рыбок — я туда выпущу рыбок».

Но если мы проводим метод эквивалентных ресурсов, мы говорим ему: «Чувак, твои деньги не нужны, твои рыбки не нужны. Ты сам придумываешь, как восстановить эту систему. Ты засрал от Пясино до Карского — восстанови. Либо восстанови биоразнообразие соседней речки». И что он будет делать? Он уже не будет тратить свои деньги, чтобы выкинуть туда этих рыбок. Потому что они там просто сдохнут! Соответственно, биоразнообразие не увеличится. Нет, тебе нужно сначала приостановить сбросы, каким-то образом очистить или дождаться, пока это очистится. А потом уже рыбок разводить. И так как это на тебе, все эти трудозатраты, то ты впустую не будешь тратить ресурсы. Иначе ты будешь до бесконечности тратить эти деньги. Вот и все!

А сейчас с барского плеча, десять лярдов, нате, чего хотите с ними, то и делайте. А я дальше буду срать.

…Но то, что я написал, никого не интересует. А это должно быть в законодательстве. Реформа экологического законодательства должна происходить. Тут нужна ответственность совершенно другая.

Вася хлопает по ободранной стене. Говорит:

— Я не знаю, правильно ли делаю, что говорю с вами. Вы сделаете из меня героя. Я не решил, хочу ли быть героем. Героев боятся, герои здесь никому не нужны.

12.

Департамент безопасности, или ДБ, — это маленькая спецслужба внутри «Норникеля». Раньше ее называли дирекцией по экономической безопасности и режиму, сокращенно — ДЭБиР, и именно этим словом друг друга пугают в Норильске.

Там работают 80 человек. В массе своей — бывшие силовики: ФСБ, полиция. Иногда бывают интересные перверсии — так, в департаменте безопасности «Норникеля» трудилась жена Пушникова, замглавы местного ФСБ, «и премии у нее всегда очень хорошие были».

И хоть департамент безопасности должен заниматься охраной объектов и предотвращением хищений, на самом деле там занимаются примерно всем. Внутри ДБ есть разнообразные отделы. Например, отдел мониторинга обстановки — город рабочий, революция никому не нужна. Отдел внутренней безопасности, охотящийся на взяточников и откатчиков. Отдел обеспечения безопасности технологических процессов, следящий за производственными косяками.

Сотрудники ДБ мониторят соцсети и форумы, следят, чтобы не публиковались фотографии с производства, и прессуют тех, кто все-таки что-то опубликовал.

Есть две машины наружного наблюдения.

Друзья из ФСБ и МВД занимаются перлюстрацией писем, прослушкой телефонов. ДБ работает в тесной кооперации с местными силовиками. Вместе охраняют «первых лиц» во время приезда в город.

Именно вооруженные сотрудники выгоняли инспектора Рябинина и его начальника с места разлива топлива.

Именно с разрешения департамента безопасности вывозятся все пробы воды и почвы из Норильска. Мне это говорят несколько раз разные люди, геологи, полицейские, бывшие сотрудники ДБ. Мне объясняют механизм — надо подойти на Орджоникидзе, 4А, где находится департамент, предъявить пробы, получить печать на протоколе и специальные пломбы на емкости — и только после этого отдел транспортной линейной полиции подтвердит вывоз.

Но этого не может быть, думаю я.

Мне отвечают: «Ты все еще не понимаешь, где ты находишься».

13.

Город говорит: Интересы иностранных государств лежат в Арктике. И то, что Россия так круто облажалась, всем на руку. Не надо концентрировать внимание на разливе.

Город говорит: Наши заповедники хорошо живут благодаря «Норникелю». Никто не будет кусать руку дающего.

Город говорит: Кто не дружит с никельками, не дружит с головой.

Город говорит: Не будет Комбината — не будет нас.

Город говорит: Зачем вы вообще приехали?

14.

Тесная квартира с самодельной мебелью. Жена Василия Рябинина Ирина — голубоглазая, хрупкая, в оранжевой футболке «мама» — поднимает рацию и говорит: Арсений, Всеволод, go home! Со двора, от труб, бьющих фонтанчиками, появляются двое пацанов, двойняшки, семилетки. Двухлетняя Аделаида играет в собачку, папа чешет ее за ухом.

— Маленькие пока, ничего не знают. Думают, я работаю хоккейным тренером.

Я спрашиваю Ирину, как она переносит это все, и она говорит: «Нормально. Я же замужем. За мужем. Я поддерживаю, я должна поддерживать».

Василий уволился. Трудовую книжку — он отработал ровно месяц — должны прислать по почте. С утра у него поднялась температура, но он говорит:

— Поехали?

Мы доезжаем до железнодорожного переезда у рудника Октябрьский и, подлезая под трубами (они везде), уходим в кусты.

…Человек стоит на крыше машины — черным столбиком. Он смотрит в нашу сторону, но не видит нас. Неподвижен. Рядом — синий балок, первый пост. За ним — дорога, которая ведет к хвостохранилищу Талнахской обогатительной фабрики, ТОФ. Это хвостохранилище новое, оно запущено в 2017-м, но вокруг него уже озера самых разных цветов — от лазурного до желтого. Мы рассмотрели их на гугл-снимках. Василий предполагает, что жидкость хвостов сочится через дамбу хвостохранилища. Мы хотим дойти до этих озер.

Человек на крыше поднимает руку с биноклем.

Мы ждали охраны — но не такого.

— Так не должно быть, — говорит Вася.

Мы сворачиваем глубже в тундру. Мы идем втроем. Я, Вася и его сестра Маша. Маша приехала из Ачинска, чтобы забрать детей, — но идет с нами, потому что не хочет оставлять брата одного. Она младше его на два года, волосы в косах, смешливая. У Васи поднимается температура — и она следит, чтобы он не забывал пить. Нам нужно пройти семь с половиной километров по тундре и лесу.

Кажется, что Комбинат далеко. Из-под лиственницы вылетает куропатка, мы видим гнездо, выстланное пестрыми перышками. По рудному отвалу взбегает заяц.

Тундра цветет сплошным ковром. Растения странные — цветы средней полосы, но с короткими стеблями, и абсолютно незнакомые. Хвостатые соцветия, скрученные из волосяных жгутов, голубые незабудки, опасный багульник. Зеленовато-желтые полярные маки. Комары вьются тучей и закрывают свет. Мы топаем вверх и вниз по склонам, продираемся через заросли, прыгаем через ручьи. Маша приземляется и говорит — так я учу своих детей делать гранд-батман. Она тренер, учит детей чирлидингу и рассказывает про трюки.

Мы обходим еще три поста. Вася мрачнеет с каждым. «Здесь не было столько». Натягивает серый чехол на оранжевый рюкзак, коротко бормочет в рацию.

Мы двигаемся вдоль правого берега речки Хараелах.

В какой-то момент мы сворачиваем в лес и идем вдоль странного мутного ручья. Ручей вытекает из озера.

Это мертвое озеро. Деревья стоят в нем палками — без коры, без сучьев. Мертвая полоска кустов по берегу, мертвые — умирающие, уже без листьев, но еще с корой — деревья. На воде дрожит белесоватая пленка.

Мы слышим шум двигателей, но не понимаем, откуда этот шум.

Привинчиваем Васину камеру к квадрокоптеру.

С лесной полянки запускаем коптер наверх. Он становится неразличим в синем низком небе. Вася смеется.

Мы замечаем черный джип на дороге. Дорога хвостохранилища близко от нас, не больше 200 метров — но эти 200 метров с трудом проходимы.

Мы ломимся через кусты, от машины, от дороги.

Останавливаемся в километре от места. Переводим дух. Смеемся.

Через несколько часов Вася напишет: приходи срочно.

Мы вместе откроем снимки.

И мы увидим.

15.

Мы увидим, что от бьефа — края — хвостохранилища отходят три причала. На двух из них стоят будочки — желтая и оранжевая. Через эти будки протянуты ниточки шлангов. Одним концом шланги опускаются в зеркало хвостохранилища, другим переваливаются через бьеф и дорогу. Дорога изрыта, на ней накручены земляные валы и стоит машина, испугавшая нас.

Там, где ниточки касаются тундры, белый взрыв. От взрыва уходит ручей, разливающийся в мертвое озеро. От озера ручей течет в Хараелах.

Хараелах впадает в Пясино.

— Это сброс. Пиздец, пиздец, это сброс, — говорит Вася. — СЕЙЧАС сброс, после этого всего.

Он листает снимки. «Разрешение маленькое, мы не докажем ничего».

Он открывает книгу «Норникеля», «Атлас минерального сырья, технологических промышленных продуктов и товарной продукции», бормочет: «офигительная книга», читает вслух: «хвосты сгущенные отвальные имеют в своем составе медь (0,068 %), никель (0,53 %), железо (37,7 %), кобальт (0,021 %) и серу (18 %)». Говорит: под действием кислорода элементы переходят в ионные формы и перемешиваются с водой.

Открывает «Производство металлов за полярным кругом». Находит главку про ТОФ, читает: «В процессах флотации концентратов используются такие вещества, как аэрофлот, сосновое масло, бисульфит натрия, ксантогенат, ДП-4, ДМДК, которые являются поверхностно-активными веществами (ПАВ) и частично переходят с хвостами на хвостохранилище».

А из хвостохранилища — в тундру по трубе. В мертвое озеро, в мутный ручей, в речку Хараелах, в озеро Пясино, в Карское.

Он говорит: «Мы должны туда вернуться».

16.

Кто — мы?

Нам надо подойти к самому месту сброса. Три человека — очень, очень мало, легко блокируются экипажем одной машины ДБ.

Есть подполье, которому Вася не доверяет. «Проболтаются. Как только информация утечет, они отключат насосы».

Вася встречается с Русланом Абдуллаевым у дома. Фонтанчики первой ТЭЦ стреляют в небо из озера Долгого, на трубах под технической водой гуляют мокрые девушки. Вася и Руслан присматриваются друг к другу. Вася просит помощи с заявлением, и Руслан спрашивает — каким именно? Что ты нашел?

Вася говорит: «Потом расскажу что. Но мне нужна поддержка».

— Поддержка будет.

Возвращается домой. Дети спят, набегавшись в кустах. «У них там штаб», — говорит Маша.

Вася загибает пальцы, шевелит губами. Пишет план на бумажке.

— Нам нужно время. Нам нужны люди.

— Революционеры, мать вашу, — говорит Маша. — Братик, я иду с тобой.

Ирины глаза становятся совсем большими. Она кивает и молчит.

17.

Активисты «Гринписа» прилетают в город ранним утром. Иосиф Коготько, Лена Сакирко, их фотограф Дима. Иосиф отвечает за сбор проб. Он из Питера, учился на лесотехническом, ему почти сорок, но выглядит на двадцать — из-за улыбки, из-за волос, кудрявых, растрепанных вокруг головы. Все его зовут Йосом. Он сыроед, отказался от машин и от курения. Говорит, что «Гринпис» — его главная семья.

Лена Сакирко училась на переводчицу, знает три языка. В «Гринпис» попала после того, как переводила для активистов организации, заключенных в мурманское СИЗО. Была пожарной-добровольцем, тушила леса. У нее мягкий голос, она не забывает подкрашивать глаза даже в поле.

На съемной квартире разбираются вещи. Респираторы, желтые защитные комбинезоны, перчатки. Йос инструктирует:

— Отвинчиваем крышечку, снимаем, 3–5 раз споласкиваем, набираем полностью бутылку и ставим фольговую пробочку. По фольге завинчиваем. Одновременно пишем фото и видео. Донная проба берется с носа корабля. Для грунта определяется квадрат с пятью точками в метре друг от друга, лопатой пять точек вываливается в одну кучу, перемешивается. Удаляем камни и корешки…

Чтобы выбрать места отбора, рассматривали спутниковые снимки, изучали течение рек, движение озера, ветра. Определили восемь точек — вход в озеро Пясино с Амбарной, заливчик реки Пясины, завихрения, мыски, где «по потокам видны застойные явления». Самая дальняя точка — рыболовецкая застава Кресты. Между первой и последней пробой — 180 километров. Нужно взять и контрольную пробу — из чистых притоков, которые впадают в реку Пясину. С ней будут сравнивать остальную воду и почву.

— Дух захватывает от всего, что надо сделать, — говорит Йос. — Это будут первые пробы в реке Пясине, самые первые, и мы узнаем.

18.

Когда мы уже грузили вещи на лодки, подъехала машина. Наших капитанов увели. Потом они вернулись — люди, представившиеся транспортной полицией.

Двое. Один вежливый, другой нарочито грубый. «Нету разрешения на управление маломерным судами. У них ни удостоверения, ни бортовых номеров. Как вы вышли на этих предпринимателей, так сказать?»

— Все есть, — тихо говорит начальник капитанов, помогающий нам грузиться. — Я вообще не понимаю, в каком государстве мы живем.

— Уважаемые граждане, вы обескуражены, приехали из другого региона и попали на таких недобросовестных людей. Хоть один бы помог следствию…

Полицейский не выдерживает и смеется.

Капитанов продержали в инспекции шесть часов, обоим выписали штрафы. После этого они отказываются выходить на воду.

19.

Но мы все-таки выходим. Это напоминает чертово кино.

Мы встречаемся с человеком в магазине у полок с продуктами и договариваемся о времени. Долго «ложимся спать», затем молча пакуемся, садимся в нужную машину с отключенными телефонами. Наши вещи перекидывают в лодку за минуту.

«Быстро-быстро» — мужики толкают лодку от берега и машут большими руками.

20.

Озеро совсем близко от города — 15 километров, 10 минут ходу на подушке. Видя эти километры, понимаешь, что топливо не могло сюда не дойти за те полтора дня, которые ставили боны.

На прощание дымят Медный и «Надежда». Дым линзой укрывает город, и капитан говорит: «Вовремя мы свалили. Теперь бы в речку проскочить, и нас не тронут. Прогуляли они свое счастье».

Голубые бессонные глаза. Он знает, что другим капитанам выписали штраф, что их запугали, — и все равно везет нас. Зачем? «А я люблю эти места. Знаю их очень хорошо».

Озеро Пясино называют страшным. Варьируется глубинами — от 10 метров до 40 сантиметров, ветер разгуливается на просторе и легко ломает лодки в шторм. Но мы проскакиваем.

Капитан говорит — на Голом мысу стоял лед, когда была авария. И солярка дошла до Голого мыса.

За Чаячим островом мы заходим в реку Пясину. Река тихая, вода едва серебрится. Растрепанный лес постепенно сменяется настоящей тундрой. По берегам мелькают охотничьи и рыболовецкие балки. Названия — Таловая, Блудный мыс, Заостровка, Крижи, Четвертинка, Черная.

По дороге нам встречается баржа из Усть-Авама. Капитаны машут друг другу.

Мы завтракаем у заброшенного балка, за балком белеют оленьи кости. Раньше здесь ходил олень тысячными стадами. Он изменил маршрут миграции — власти кивают на браконьеров, охотники — на трубопроводы «Норникеля» и газ, оседающий в тундровом мху.

Мы доходим до Крестов.

21.

Кресты стоят на высоком берегу. Когда-то здесь была метеостанция, охотничья база госпромхоза, магазин. Брошенные дома — совсем как жилые, разрушенные ледники по берегу — ледяные пещеры в вечной мерзлоте, много, много ржавого железа. Метеовышка зарастает низкой травой. Только два дома обитаемы. Из домов неспешно выбираются рыбаки. Русских здесь нет — долганы и нганасаны. Сонные, недоверчивые лица, закуривают хором, рассматривают нас. Они не приглашают нас в дом и говорят односложно.

Нет, солярки не видели. Было масляное пятно на сетке, но мало ли.

Нет, вода ничем не пахнет.

И рыбы нет. Совсем нет. Исчезла со времени разлива.

22.

Сергей Елагирь — долган, крепкий хозяин Сенькиного мыса. Женя Богатырев — нганасан, его одноклассник. Они росли в Усть-Аваме и ходили в одну школу. Теперь вместе рыбачат.

Сергей промысловик. Говорит, давно бы уехал в город, если бы не его приемный отец, который, уже умирая, попросил не бросать хозяйство.

Хозяйство — дом, похожий на корабль, сети, артель. В доме тепло. Дети спят. Жена Надежда ставит в печь хлеб в металлической формочке и быстро выходит.

Сергей наливает чай и говорит: «Вода не из Пясины, не бойтесь. Мы уже сто лет воду из Пясины не берем. Потому что Комбинат».

Сергей долго говорит про государство и про человека в государстве. Потом просит не писать «политику». «Я за свои слова отвечаю. Но за мной стоят люди, я их не защищу».

За сезон их артели удается добывать 3–4 тонны рыбы. Сдают в норильские супермаркеты.

Здесь водятся сиг, чир, муксун, пелядь, таймень, хариус, щука, запрещенная к вылову нельма. «Богатые были места».

— Для Таймыра, наверное, это будет как… Как Чернобыль. Для реки Пясина и для, значит, населяющих эту реку и эти местности население. Вот и все.

Сергей и Женя едут проверять сетки, поставленные накануне. Река беспокоится, бьет в борта.

Сергей останавливает лодку, Женя перебирает сеть осторожными руками.

Первая сетка пустая.

Вторая пустая.

В третьей запуталась маленькая щучка, и Сергей, подержав, выпускает ее.

Женя говорит: «Никогда такого не было, Господи».

Сергей отворачивается и плюет в реку. Это немыслимо. Река — это священное и живое. Но это мертвая река теперь.

23.

Рыбы нет ни на Коренной, ни на Центральной, ни на Космофизиках. Рыбаки говорят: убили речку — и дальше матом. Виктор с Центральной говорит, что сделает петлю, если рыба не вернется, и смеется, и это страшный смех.

24.

Капитан хочет зайти в протоку, чтобы спрятать судно — мало ли, но из тундры белыми реками ползет туман. Мы останавливаемся на ночь в балке под названием Курья.

25.

Мы просыпаемся от винтов вертолета. Вертолет — красный, ничего нет такого красного в тундре — садится на берег. Выходят четверо. Полицейский в форме, еще один — в камуфляже с комариной сеткой. И двое молчаливых в гражданском — «общественность».

Потом норильчане их опознают как «Сашу фээсбэшника» и главу отдела расследований в департаменте безопасности «Норникеля» Владимира Сазонова.

«Общественность» не скрываясь обыскивает берег, Сазонов подходит близко и фотографирует нас хорошей профессиональной камерой.

Полицейские говорят: надо обыскать лодку на наличие оружия. Но они не притрагиваются к вещам. Им нужен капитан.

Мы отвечаем, что капитан уехал за горючим.

Полицейский спрашивает, какая у Йоса национальность.

— Я не знаю, — говорит Йос.

В какой-то момент полицейский заходит в дом. Смотрит под нары, под скамейку в бане, просит развернуть спальники.

Дэбэшник Сазонов осматривает туалет.

«Саша-фээсбэшник» нудит, что врать нехорошо и капитана они все равно найдут.

— Ищите.

Полицейские отходят звонить по спутнику.

Затем выносят из-за дома горючее, принадлежащее хозяину балка.

Затем идут отвязывать горючее от лодки. Крадут ключ зажигания.

— Вы оставляете нас в тундре без горючего?

— Мы вызовем вам спасателей. А до города вы можете дойти на том, что есть.

— Изымаем! Капитан без права управления, лодка не зарегистрирована, а вы не сообщили про себя в МЧС!

Трясут протоколом на вчерашних капитанов. Сазонов продолжает снимать.

Пишут протокол осмотра места происшествия. Формулируют: «Для остановки и предотвращения дальнейшего движения изъяты канистры с предположительно дизельным топливом».

Горючее не влезает в вертолет. Его увозят двумя партиями.

Долго кружат над леском — ищут капитана.

Капитан появляется, когда вертолет улетает совсем. Он весел и зол. Рычит: «Гандоны позорные».

На соседних балках нам дают горючее, золотое здесь горючее. Говорят: вертолет вас искал два дня. «Убили озеро, убили реку, а они за вами летают, суки. Вы, главное, пробы возьмите, возьмите и вывезите, а ты пиши, пиши, как было, как сейчас, все пиши».

26.

Йос берет пробы. Это непросто. Бутылку надо хорошо промыть. Дно каменистое, и специальный черпак, срабатывающий от удара, цепляется за камни, возвращается открытым. Все пробы дублируются — мы не знаем, какая партия доедет и как. Москва пытается решить вопрос с вывозом бутылочек с водой и землей, но Норильск — не Москва, мы это уже знаем.

Лена стоит в нескольких метрах в желтом костюме с подтекающим ранцем. По правилам Йоса надо деконтаминировать — облить чистой водой, и только потом можно снимать костюмы.

Капитан курит и злится. Теперь ему страшно. И он бурчит: скорей, скорее, выгружу вас тут, пешком пойдете с пузырьками своими. Он смотрит на низкое небо и ищет красное.

На озере начинается шторм. Мелкая злая волна гнет винт у лодки, и мы не доходим до последней точки — там, где Вася снимал берега, облитые солярой. Мы возвращаемся в город. Драгоценные пробы уже упакованы, пронумерованы и тайно помечены от подмены.

Нас быстро перегружают в машины, лодку — без ключей, на последнем бензине — увозят прятать. Капитан кивает нам. Он уезжает из города.

27.

Привычные дымы «Надежды» и Медного.

Депутат Мосгордумы Сергей Митрохин прилетает сонный.

Его «ведут» от самого борта — веселый синеглазый парень в синих перчатках «узнает», предлагает помощь, выясняет цель поездки, Митрохин отшучивается, отмалчивается, парень предлагает подвезти, но в итоге садится в джип к товарищу и сразу же начинает звонить по телефону.

Митрохин попробует вывезти пробы.

До того, как выдвинуться в аэропорт, есть пара часов, экологи поят депутата чаем и решают, что делать, если пробы будут отбирать. «Давайте не называть их пробами вообще, — говорит Лена. — Везем землю».

План ломается на первой просвеченной сумке.

— Пробы? Разрешение от «Норникеля» есть? — спрашивает сотрудница авиационной безопасности. Говорит в рацию: — Срочно второй вход!

Появляются полицейские, мужик в длинном плаще, инспектор безопасности Наталья Васильевна Абрамова.

О том, что надо разрешение от «Норникеля», говорят все не стесняясь. Начальник смены службы авиационной безопасности Стебаев Александр Геннадьевич объясняет: «Так-то по правилам только чтобы жидкость не больше пяти литров и чтобы не было легковоспламеняющихся, а больше мы вам ничем не можем помешать. Но мы люди подневольные, у нас приказ».

— А какое вы имеете отношение к «Норникелю»?

— Так мы и есть «Норникель». Аэропорт — это и есть «Норникель». «Дочка» его.

Отходит к полицейским и мужику в плаще, возвращается, смеется:

— Сейчас думают, как вас на нас перевалить.

Наталья Васильевна серьезна. Она заводит нас в служебную комнату и просит открыть сумку. Затем просит открыть пробы. После препирательств открываем одну бутылку. Наталья Васильевна наклоняется низко.

— Но запах солярки есть! — говорит, принюхиваясь к воде из Пясино.

Притаскивают спектрометр. Спектрометр горит зеленым и к пробам равнодушен. Запрещенных веществ нет.

Заходит Стебаев. Я удивляюсь, как меняется его лицо. Добродушия больше нет.

— Поступило распоряжение свыше. Пробы изымаем для анализа. Неустановленные вещества…

— Вы же только что смотрели!

— Поступил сигнал. В полицию. Только что. Анонимный звонок. Поступил звонок в полицию о попытке вывоза на этом рейсе горюче-смазочных материалов.

— Вы весь рейс будете проверять?

— Будем.

— Тогда мы отказываемся от рейса. И забираем пробы.

— С разрешения полиции только, — говорит Абрамова и садится оформлять протокол об изъятии.

И в тот момент, в тот зазор, когда все еще решается, мы утаскиваем сумку с пробами из аэропорта.

Митрохин улетает без багажа.

28.

Нам больше некуда спешить. Мы можем проверить наше самое страшное подозрение.

К Талнахскому хвостохранилищу мы выходим ночью.

В этот раз нас больше и мы идем дольше. Мы уже знаем, где посты, и на открытых участках передвигаемся перебежками. Мы лезем в гору и спускаемся с горы, кусты, ручьи. Речка Хараелах разлилась, приходится давать крюк. Ноги мокрые.

Тундра влажная от росы. Чайки кричат над головами.

«Чайки жестко палят, — говорит Маша. — Хоть один охранник не спит если».

Но мы доходим незамеченными.

Первым звук мотора слышит Вася.

Мы быстро едим на полянке у Мертвого озера. Набираем сообщения, которые отправим, когда включим связь на телефонах.

— Погнали, — говорит Вася.

Мы идем вдоль озера к дороге.

Слышим шум воды. Слышим гул мотора.

И мы выходим к сбросу.

29.

Нет, это совсем не то же самое, что на снимках с квадрокоптера. На снимке это белый взрыв, пятно, пиксели.

Из двух труб в полметра каждая со страшной скоростью хлещет белая жижа. Пена, брызги. Жидкость гремит по уже пробитому руслу. Желтые лиственницы по берегам белого ручья.

— А воняет она ксантогенатом, — говорит Вася. — Пиздец.

Достает трекер, фиксирует координаты.

Мы включаем телефоны и камеры.

По нашему сигналу Йос, оставшийся в городе, звонит в полицию и МЧС. Звонит Руслану Абдуллаеву. Звонит Игорю Клюшину, и в группе «Норильчане» появляется пост «СБРОС!!!».

Маша включает прямой эфир на фейсбуке. У нее совсем мало подписчиков, но важно, чтобы видео осталось, даже если у нас отнимут телефоны.

Жижа хлещет. Насосы гудят, трубы дышат со свистом. Мы поднимаемся на дорогу и поднимаемся на бьеф. Мне нужно убедиться, и я вижу — трубы выходят из хвостохранилища.

Вася набирает телефон полиции. Говорит: «Здравствуйте. Я Василий Рябинин. Я хочу сообщить о преступлении».

Но первым на месте оказывается департамент безопасности «Норникеля».

Трое мужчин, один из них автоматически здоровается с Васей за руку.

Нет, они не отнимают телефоны — они просят прекратить съемку. За ними подтягиваются рабочие. В какой-то момент один из рабочих и один из безопасников бросаются к насосным и отключают их. Через пару минут появляется «Служба спасения», подразделение МЧС. Насосы уже отключены, но мы показываем им видео с телефонов, и мужики хватаются за голову.

Прибывают полицейские. Трубы уже разбирают пугливые рабочие, но полицейских это не заботит. «Все уже зафиксировано», — говорит девушка. Ее напарник ползет вниз по склону — набрать молочной жижи в бутылочку.

— Горовой Александр Викторович, старший оперуполномоченный.

— А знаете, что нам сказали вот эти? — говорит фотограф Дима. — Это не территория природы, это территория «Норникеля».

— Я так понимаю, это все территория «Норникеля», по их словам.

Через час здесь уже много людей и техники. Люди — в форме и в костюмах — толпятся у машин. Полицейские пишут протоколы.

Техника растаскивает трубы и очень спешит. Из города приезжает прокуратура. И бульдозер «Норникеля», сдавая назад, въезжает в полицейскую машину с прокурорами внутри, подминает под себя. Люди успевают выскочить. Водитель полицейской машины стоит на обочине и повторяет: «Надеюсь, что он нас не видел. Я уже с жизнью прощался».

Полковник МЧС говорит в телефон: «Молчат, друг на друга кивают, полиция не может их опросить. Нет, Михалыч, разведку ведем. Тут целое озеро, где скидывали постоянно».

Представляется — Савченко Евгений Александрович. «Ну хоть покажите, что творится-то у нас на самом деле!»

Эмчеэсовцы говорят: «Вы молодцы». Майор МЧС Денис Макаров говорит: «Одноклассник говорит, с 2017 года тут сливают. Вы еще знаете куда съездите? Оганер и Талнах, очистные сооружения. Они ничего не боятся».

— А почему вы туда не едете?

— А как мы поедем? Заявлений-то нет. Кто заявит-то на них?

Другой говорит: «Это Рябинин с вами? Ого. Ребята, там Рябинин».

30.

— Я знаю сто мест, где льется. Два дня работаем, один день спим. Как тебе такое?

Ночь. Рябинин и Абдуллаев только что дописали письмо Путину. Обоих шатает от усталости.

— Мне такое отлично, — говорит Руслан. — Я тебе всю законодательную практику под это подведу. Ты сколько еще будешь в городе?

31.

На совете директоров «Норникеля» тем временем разразился скандал. Служба по финансовому контролю подготовила свой отчет по разливу топлива и состоянию лопнувшего резервуара по внутренним документам компании.

И вот что было в этом отчете.

Менеджмент «Норникеля», зная о проблеме высокого износа резервуаров, почти 14 лет не восстанавливал их.

Последнее исследование от декабря 2018 года отмечало «ограниченно работоспособное состояние» стенок, основания, отмостков и оборудования резервуара и существенные риски дальнейшей эксплуатации.

Проект реконструкции с 2006 года переносился трижды, не вышел из стадии «планирование», расходы были оптимизированы на 25 %. При этом проводились частые ремонты отдельных элементов.

Контролеры выделили системные причины катастрофы — сокращение финансирования и игнорирование приоритетности проектов, направленных на выполнение требований контролирующих госорганов и связанных с обеспечением промышленной и экологической безопасности. Отмечают, что ежегодное неисполнение общего инвестиционного плана «Норникеля» на протяжении последних лет составляет порядка 30 %, или 600 миллионов долларов в год.

По мнению службы, таяние вечной мерзлоты под фундаментом резервуара на ТЭЦ-3 может носить локальный характер и быть вызвано техногенными причинами. Но быстрое и обширное (длина трещины до 2,5 метра) разрушение стенки резервуара стало возможным по причине ее изношенности. Ржавчины. Контролеры наметили следующие места возможных катастроф — ТЭЦ-1 НТЭК, Норильская, Кайерканская и Дудинская нефтебазы.

Контролеров обвинили в предвзятости и некомпетентности. Звучали и намеки, что сам отчет — не более чем виток войны между главными акционерами «Норникеля» Потаниным и Дерипаской[34].

32.

Все эти три недели я пыталась связаться с «Норникелем». Я получила много помощи от его сотрудников, но официально разговаривать со мной никто не хотел.

Но после того, как нам не дали вывезти пробы, после того, как нам удалось зафиксировать слив с ТОФ, интервью было назначено. Со мной захотел поговорить директор Заполярного филиала компании Николай Николаевич Уткин.

Я приехала на интервью с песком в волосах. Я ездила в окрестности хвостохранилища Лебяжье, чтобы узнать, что будет, если сбросы с ТОФ не остановятся.

Там будет серая пустыня с мертвыми деревьями, где ветер гоняет пыль.

Через пустыню течет мертвая река Купец, по берегам которой когда-то ходили олени.

Из серой пульпы выступает рыжий ржавый окислившийся металл.

Я не знаю, как описать то, что я поняла там.

Офис Заполярного филиала «Норникеля» находится в самой красивой сталинке Норильска на самой главной улице самой главной площади.

Внутри ничего не напоминает сталинку. Световые панели, быстрые лифты. На столе в кабинете директора стоят бутылочки с водой Evian.

На интервью присутствует Андрей Грачев, глава отдела по взаимодействию с органами власти, московский, центральный офис. Он организовал это интервью. Он смотрит на меня через стол и произносит: «Когда требуется оправдание, тогда оно всегда рядом».

— Мне не в чем оправдываться, — говорю.

— Я не прошу у вас оправданий. Случается горе, и появляются люди, которые это горе усугубляют.

Горем он называет разлив.

Николай Николаевич Уткин бодр, подтянут, дружелюбен. Он приходит с распечатанными ответами на мои вопросы, но почти не заглядывает в них. Он говорит час, и я считаю важным привести следующие его слова.

— Авария [на ТЭЦ-3] произошла в вечернее время. Во второй половине дня. Мы обнаружили уже пятно в районе Далдыкана у ручья в районе воскресенья. Это было точно 31-го числа. Наша газоспасательная служба 31-го числа, выйдя на место по кромке пятна в реке Амбарная, сразу же установила боновые заграждения. Более того, сразу мы пятно купировали, оно не дошло до устья реки Амбарная. Нам еще и повезло с тем, что и в субботу, и в воскресенье, в пятницу и в понедельник, и во вторник, в течение пяти дней дул реально штормовой северный ветер, который дул со стороны озера Пясино, в этом плане, можно сказать, помог тому, что пятно по течению не пошло дальше.

По первой оценке, нам удалось собрать свыше 90 %.

То, что произошло, это очень больно. Для меня как человека. И не будем говорить, насколько больно для «Норникеля». Для нас очень важно, для компании, чтобы никакого следа и последствий этой аварии не осталось. Я считаю, это возможно.

Сделали выводы, вы понимаете, да? Есть версии разные. Тем не менее и у контролирующих органов одна из версий — растепление грунтов. У нас много построено в вечной мерзлоте. Цистерна действительно стоит на скале, но она проходит линзу вечной мерзлоты. Потепление, свая могла дать подвижку.

То, что вы видели, — это не коррозия, это гидроизоляция, которая была сделана опять же в период ремонта 2017–2018 годов, о чем мы предоставили документацию. У нас за год-два поверхность от дождя и резких температур просто выгорает, и такое складывается впечатление.

(Про вывоз проб.) Смеяться я не буду, хотя в другой ситуации меня бы рассмешило. Я наслышан об этой ситуации, я точно могу сказать, никакие службы Заполярного филиала, ни департамент безопасности — мы никак не участвуем. Департамент безопасности — это сохранность объектов, предотвращение хищений продукции, это важная функция, но точно внутри контура нашего предприятия, не вовне. Это однозначно.

(Про сброс.) Подтверждаю, что в нарушение всех правил эксплуатации хранилищ руководством (Талнахской обогатительной) фабрики было принято решение в целях недопущения… Действительно, был дождь, паводок, было принято решение слива — не хвостов, а именно зоны отстоя воды, которая сегодня идет обратным водоворотом, обратно заходит на фабрику. Для «Норникеля» это вопиющий случай, инцидент. Мы с ним будем разбираться в очень жесткой форме. Мы так не работаем в «Норильском никеле». Нами сразу же были отстранены от действий и от своих должностных обязанностей и директор фабрики, который принимал решение, и главный инженер, и заместитель главного инженера, то есть все самые высокие должностные лица. Мы уже вчера назначили расследование, оно будет беспристрастным, никто ничего не собирается покрывать.

Если мы говорим про город, то через десять лет точно должны появиться новые современные дома, по современным технологиям, как финны, канадцы строят. Таким я вижу Норильск через десять лет. Это зеленый город. Город, где не ощущается запах серы в воздухе. Главное — счастливые лица норильчан.

Ведь надо понимать, что без экономики ничто не работает. Люди работают, люди живут… Это человеческие потребности и все-все, что с этим связано. От этого зависит жизнь не только норильчан. Это ж край, налоги, которые мы платим государству, это много-много цепочек и звеньев.

Я бы хотел пожелать нам всем-всем перелистнуть эту страницу, да. И главное, главное — это то, что сегодня компания действительно делает многое. Эта авария никак-никак не повлияет, не ограничит нашу большую экологическую программу. Мы строим, мы будем дальше строить, будем реализовывать все экологические аспекты программы в рамках северных проектов, в рамках взаимодействия. Вот я считаю это важным.

Много-много выводов будет сделано еще впереди.

На прощание Николай Николаевич дарит мне книгу «Природа Таймыра».

33.

— Мама звонит, — говорит Маша. — Сейчас будет и тебе, и мне.

Рябинины только что очистили от обоев еще одну стену в квартире.

— Совсем забыли родителей, — говорит мама в трубке.

— Папа нарыбачил что-нибудь? — спрашивает Вася.

— Ведро.

Молчат.

— Ты кончай уже давай.

— Надо немного порядок навести. Вы же мои родители, вы должны меня поддерживать.

— Я поддерживаю, но.

— Говори как есть.

— Жизнь дороже.

— Да ладно. Меня ухабом не перешибешь. Жить можно и в говне, и в болоте, но надо стремиться лучше жить.

— Чего в квартире сделали?

— Обдираем по чуть-чуть.

— Чего надо по чуть-чуть, надо нормально заниматься. Вы особо-то никуда не лезьте. Где работу будете брать, умники? Кончайте, у всех мамки и папки есть.

— Как воспитала, так и есть, мам.

— Ты немножко думай о семье.

— Это для семьи.

34.

Росприроднадзор оценил сумму экологического ущерба от разлива топлива на ТЭЦ-3 в 148 миллиардов рублей. Это беспрецедентный штраф для России.

«Объем ущерба водным арктическим ресурсам беспрецедентен. Сумма ему соответствует», — заявил министр природных ресурсов и экологии Дмитрий Кобылкин.

Компании предложили добровольно возместить ущерб. «Норникель» в ответ заявил, что будет оспаривать размер вреда. «По мнению компании, расчеты вреда, причиненного водным объектам и почве, выполненные Енисейским межрегиональным управлением Росприроднадзора, основаны на принципах, которые привели к искажению результатов и нуждаются в корректировке».

Через шесть дней после этого заявления лопнула труба с авиакеросином вблизи поселка Тухард. 44,5 тонны ушло в тундру. Труба (у нас есть ее снимки, и да, она ржавая и разошлась по шву) принадлежит компании «Норильсктрансгаз», входящей в «Норникель».

Фашизм уже давно (откройте глаза)

Это был март, конец марта. Приемная мама семерых детей Вера Дробинская опубликовала в блоге фотографии. Нечеткие. Кладбище, только что освободившееся от снега, с зеленой нежной травой. Холмики в форме могил — без крестов, без надгробных камней, без имен. Вера утверждала, что так, безымянными, похоронены дети из Разночиновского детского дома-интерната. Написала — «некоторые могилы производят впечатление братских».

Разночиновка — это интернат для детей с умственной отсталостью[35]. Прокурорская проверка показала, что за десять лет в Разночиновке умер 41 ребенок.

Кажется, я сама попросилась в эту командировку.

Астрахань — это самый юг России. Степи, сухой ковыль выше головы. Волга приходит сюда в самой мощи и растекается на сто рукавов. Солнце светит так, что ходишь, сощурившись, ищешь тень.

Вера живет в маленьком деревянном доме. Там грязно и тесно. Я вижу всех ее детей. Надя, Рома, Маша читают. Тавифа переодевается в новое платье — «кокетка, четыре раза не переоденется — день, считай, зря прошел». Миша сидит у ног Веры, смотрит тревожно. Во дворе Коля и Максим по очереди катаются на скейте.

Все ее дети — «с патологиями умственного развития».

Надя, Рома, Миша раньше жили в Разночиновке. Коля, Максим, Маша жили в обычном детском доме, но их собирались переводить в Разночиновку, и Вера их спасла. Тавифу Вера сопровождала на операцию в Германию, а потом оставила себе.

Вера — врач-неонатолог. Рассказывает, что в Разночиновку впервые попала девять лет назад. Поехала вместе с итальянкой, которая не успела собрать документы на усыновление, и ребенка перевели в Разночиновку. «Он умер в ту же ночь. Ей так радостно сообщили… Нянечки повели нас на экскурсию. Суббота, начальства не было, да и непуганые они тогда еще были. Палаты для лежачих. Дети лежат на полу, на клеенках. Некоторые привязаны к кроватям, за ноги. Нянечки говорят: „Чтобы не убегали“. Но они же лежачие, нет?»

Тогда Вера впервые увидела Мишу. Он был привязан капроновым чулком к кровати и грыз руки. Надю и Рому Вера усыновила заодно с Мишей — «про них нянечки говорили, что не понимают, зачем они здесь, нормальные совсем дети».

«Сначала было совсем тяжело. Дети говорили на смеси мата и жестовой речи. Учиться не хотели, кричали: „Мы дебилы, нам не нужно!“ Руку поднимаешь, чтоб погладить, — закрываются руками, ждут удара. Воспитаны в жестокости. Мишка тогда не ходил, только ползал. Я попросила отвести его на кухню. И Ромка стал его ногами в живот пинать, выпинывать из комнаты. Я Ромку хватаю, кричу: так нельзя! Такое изумление в глазах!»

Вера говорит, еще и еще — что в волонтерство ее привел польский священник, что в отделении больницы, где Вера работала, младенцы умирали без правильных питательных смесей, что она собиралась взять восьмого ребенка из Разночиновки, но органы опеки ей отказали, что в детдоме ее Мишу кололи аминазином и она писала в прокуратуру, но прокуратура сказала, что аминазином снимали эпилептические приступы. «Аминазин эпилепсию не снимает. Аминазином их колют, чтоб они лежали тихонечко, только по этой причине». Моя ручка закончилась, я достаю следующую, продолжаю писать. Дети смотрят «Гарри Поттера», я думаю — не может быть правдой все, что она говорит, как-то слишком дико, много драмы, с другой стороны, она врач, врачи надежные, но она уже не работает врачом, она мама семерых приемных детей-инвалидов, нормальный человек такое на себя не взвалит. Может быть, что она мстит интернату за того, восьмого, которого ей не отдали? Все может быть.

Я говорю с Надей. Наде семнадцать, она оканчивает девятый класс. Учиться она начала в одиннадцать, после того, как Вера забрала ее в семью. Диагноз «умственная отсталость»[36] ей сняли.

Надя рассказывает про интернат. Распорядок дня был простой — утром «одевались, строились, завтракали», потом детей помещали в «игралку» — в игровую комнату. Обычно целый день «в игралке», но иногда детей выводили гулять. «Во дворе беседка большая, там и сидели». «Я неграмотная была. Зато нас учили вышивать». Рассказывает, как нянечка ударила ее по лицу за то, что она принесла в интернат котенка. «Ну, еще бьют, когда в трусы сделаешь… Еще если подумают на воровство — воспитательница одна кричала на меня „ты отняла мою ручку“ и на пол толкнула… Если нападешь на воспитателя, таблетки давали, к кровати привязывали, и целый день спишь. Но я не нападала. Опасно. Ближе к вечеру воспитатели часто пьяные уже…»

Рассказывает: «Однажды свет выключили, а мы еще лечь не успели. А нянечка торопилась, у них там баян был, праздновали. Так она берет палку и махает. Мне по голове и по пальцам попала. Но она не виновата! Она же не видела, кого бьет, — свет выключен был. Может, она просто себе дорогу прокладывала».

— Мне участковый психиатр говорит: они же не нормальные, — Вера снова садится рядом. — Говорит: вы возьмите домашнего ребенка и поставьте рядом с ними, и сразу видно. А я говорю: вы возьмите домашнего и на девять лет отправьте в Разночиновку, а потом поглядим.

Вера сажает детей в «газель», и мы едем на Волгу. Дети бегут купаться. Маша плещется в воде у самого берега. Я вспоминаю: когда Вера взяла Машу домой, выяснилось — у девочки короткая уздечка языка, ей тяжело говорить. «Вот ее и записали в умственно отсталые. Вообще фактор случайности в судьбе этих детей — определяющий». Вот может быть такое? Я сижу на берегу и думаю, думаю. Потом оказалось, что я обгорела. Меня знобит и тошнит, кожа красная, не дотронуться.

Как я нашла Светлану, я не помню. Светлана сама отдала своего сына в Разночиновку. «От безысходности. Только от безысходности. Все сломано, все ломает. Трюмо вот это три раза на себя ронял. На балкон старается выбежать…» Мы ходим по раздолбанной квартире, и Светлана объясняет, как она возила сына на реабилитацию в соседний город и как по ночам вела бухгалтерию парикмахерской, чтобы днем следить за ребенком. Она хочет сказать: я хорошая мама, я не виновата. Никакой помощи семьям с такими детьми в России нет. Когда Светлана обходила врачей, ей говорили — ребенок неизлечим, сдавайте его в интернат.

В Разночиновке ей объяснили, что поместить ребенка в интернат можно, только если отказаться от родительских прав. «Поэтому я ему юридически никто сейчас», — говорит Светлана. Навещает его. Рассказывает:

— Похудел, как кощей. И весь покусанный, покарябанный. Мне говорят — они сами себя кусают. А мой себя никогда не кусал. Мой всех обнимает только. Может, они его кусают за это? Он очень изменился. Везде включает свет. Боится воды — а раньше любил купаться, из ванны не достанешь его. И плакать перестал, больше не плачет. Как я узнаю, что там с ним? Он не разговаривает у меня.

Я еду в Разночиновку. Это село в 35 километрах от Астрахани, вместо дороги месиво из застывшей, обожженной солнцем глины. Здесь живут русские, казахи, турки-месхетинцы, много смешанных браков. Есть животноводческий кооператив — но совсем маленький. Поэтому в селе в каждой семье кто-то работает в интернате. Интернат кормит все село.

Обсуждать интернат со мной местные не хотят — «работа как работа, зарплата только маленькая». Говорят — «наш интернат закрыть хотят, потому что наша земля им нравится, берег Волги же, вон сколько турбаз вокруг, льют грязь на нас». «Андреевна, директор наша, детям как мать родная. А как их кормят — мы дома так не готовим, как их кормят. Бить их? Вы с ума сошли, у кого рука-то поднимется на больных?»

Дальше я должна была идти на кладбище. Я уверена, что я была на кладбище, — но я не помню. На месте кладбища с детскими могилами — горячее белое пятно.

Интернат — это длинное здание на берегу Волги. Солнце отвесно лупит пустой двор, ни тени, ни одного ребенка на улице. Забор низкий, прозрачный. Прохожу в калитку, лишь бы не выгнали, улыбаюсь, улыбаюсь, улыбаюсь.

Директор Валентина Андреевна Уразалиева говорит: «Я проработала здесь тридцать четыре года. Первая санитарка тут была моя мама. Брат строил корпуса. Сестра на кухне работала. Вся семья моя служила интернату».

— В советское время была четкая граница между обучаемыми и необучаемыми. Не было требований прямо всех учить. Вопрос реабилитации сейчас шире стоит. У нас свыше ста человек адаптированы к труду. Старшие работают: подметать, убирать. Самостоятельно одеваться, разуваться, кровать заправлять умеет большинство. Дети все тяжелые — от легкой умственной отсталости до глубокой. Значительная часть имеет ДЦП. Пятьдесят человек — отделение интенсивного медицинского ухода, это лежачие дети. Сейчас я вам покажу.

В комнате — пятнадцать металлических кроватей с высокими бортиками, разноцветные, стоят одна к одной. На них лежат, сидят дети. Огромные или слишком маленькие головы, искаженные лица, невероятно худые тела. Директор смотрит на меня, я смотрю на детей. Что я могу понять? «Почему они худые?» — спрашиваю. «От заболевания. Мышцы атрофируются, — говорит нянечка за спиной директора. — Мы их кормим хорошо». «Вы знаете, какие диагнозы? — говорит директор. — Ужас, а не диагнозы. От диагнозов они и умирают». «Сейчас идет проверка», — говорю. «А она все подтвердит, вы не сомневайтесь. Дети эти очень больные. Вот мы в больницу недавно ребенка возили. Так там прямо удивились, что с таким поражением ЦНС и ДЦП ребенок так ухожен».

— Волонтеров мы к нам больше не пускаем. Волонтеры к нам пришли сами. Предложили сотрудничество. Мы показали обстановку в детском доме. Они прислали памперсы, своих шефов, буквари. Начали выуживать какую-то из детей информацию. Раздали им мобильники. Провоцирующие вопросы задавали…

— Какие?

— Ну, «вас бьют?». Это же больные дети, они чего только не скажут. А волонтеры принимают все их рассказы за чистую монету. Верят им, понимаете? И если мы раньше разрешали им беседовать наедине, то потом только с обслуживающим персоналом. Потому что персонал знает, чем характеризуется диагноз, как ведут себя дети в подобных ситуациях. И когда прокуратура сейчас приезжала, я на всех разговорах присутствовала. Я же официально опекун им, должна присутствовать на всех разговорах.

— А можно я поговорю с детьми?

— Можно, — говорит директор. — Настю приведите.

Воспитательница заводит Настю в кабинет. У девочки широко открыты глаза, текут крупные слезы. Она не всхлипывает, не утирается рукой. Ей больно? Страшно?

— Почему ты плачешь?

Настя смотрит на меня в упор и улыбается во весь рот.

Что спросить? Спрашивать ли?

— Тебе нравится жить здесь?

Настя поднимает большой палец кверху. Начинает быстро говорить руками. Я немного знаю жестовый, но не понимаю ни слова. Директор пытается обнять Настю, та вырывается, отходит в сторону, замирает.

— Уводите, — кивает директор воспитательнице. — Вот вы сами видите. Семнадцать лет девочке. Душевнобольной ребенок. Хорошо, когда беда семью обошла, что у большинства семей такого не произошло. Но важно помнить, что беда находится рядом! И основной костяк персонала это понимает. Дети ухоженные, у нас комфортно, красиво, уютно. Я так считаю — надо работать так, чтобы, уходя в ту жизнь, ты знала, что сделала для этих детей все.

Дальше она показывает вышивки — «дети все сами шьют». Показывает огород — «у нас богатая территория, и к столу, и к блюду идет петрушка, укропчик, салат».

Я думаю только о том, почему в интернате так тихо, здесь же двести детей, где эти дети, почему я не слышу их.

— Что будет дальше с этими детьми?

— Ну как что? ПНИ[37].

— Что такое ПНИ?

— Это тоже интернат, только для взрослых. Такие люди сами жить не могут.

Я еду в ПНИ. От волонтеров я знаю имя и фамилию девушки, которую только что перевели туда из Разночиновки. Ее зовут Света.

Я захожу в интернат и чувствую запах. Только спустя много лет я смогу понять, чем там пахло. Я не успеваю сделать и шага. Ко мне быстро подходит дежурная — крупная женщина в халате. «Вы к кому?» Я называю имя Светы. «Все встречи — только в беседке, беседка справа, подождите там». Она ждет, когда я выйду на улицу.

Свету выводит другая женщина. Я боюсь, что придется объяснять, кто я, но Света делает вид, что мы знакомы, — подходит, берет за руку. Когда санитарка уходит, она говорит: «Ты кто?»

Я представляюсь. Спрашиваю про Разночиновку.

— Ну били, да, мальчишек в основном. Была одна девочка — ее в наказание дежурные облили кипятком, она умерла. Но это давно было, до меня.

— Как ее звали?

— Я не знаю. А ты будешь ко мне приходить в гости? Ты принесла еды?

— Ты голодная?

— Я бы хотела кофе и конфет.

Из интерната выходят молодые ребята, человек двадцать. Они странно одеты, одежда кажется на них чужой. Половина из них бегут к беседке, облепляют ее, садятся рядом. Каждый хочет познакомиться. Света меняет тему — рассказывает, какие замечательные мастерские есть в интернате, что можно выпиливать из дерева или рисовать, а еще она участвовала в концерте.

Женщина в халате наблюдает за нами от крыльца.

Света придвигается ко мне и говорит:

— Деревенские с девочками спят. Некоторым аборты делают. Некоторых стерилизуют.

— Что?

— Операция такая. Чтобы детей не было. Ты будешь про это писать?

— Да.

— А как ты докажешь?

Я не знаю, как это докажу.

Света записывает мой номер телефона, уходит в здание, и женщина в халате уходит за ней.

Прокурорская проверка показала, что все дети в Разночиновском интернате умерли из-за своих основных заболеваний и были захоронены по всем правилам. Других нарушений не нашли.

Я не написала текст.

Директор Валентина Андреевна Уразалиева мирно ушла на пенсию. Но через два года на нее завели уголовное дело. Выяснилось, что деревенский житель похитил и изнасиловал шестилетнюю воспитанницу интерната — а директор это скрыла. Она запретила подчиненным вызывать врачей. Но девочка выжила. У девочки была мама — и мама узнала правду. Был суд. Директору дали четыре года условно. Еще ей запретили на два года занимать должности, связанные с воспитанием детей.

Новый директор построил вокруг Разночиновского интерната трехметровый сплошной забор.

Интернат

30 апреля 2021 года

За забором

Подходишь к забору и упираешься в забор. Он два с половиной метра высотой. Снаружи он покрашен в веселый голубой, с желтыми ромбами. Масляная холодная шершавая краска. У проходной выставлены бетонные емкости, летом там растут цветы.

Изнутри забор серый. Но это мы узнаем потом.

Снаружи к забору подступают серые многоэтажки. Там горят окна. Разноцветные занавески, движущиеся тени за ними. Ездят машины и автобусы. Светится стекляшка магазина.

Перед забором — широкий и глубокий ров с талой водой. Никто не помнит, давно ли тут этот ров, случаен ли он, но ров функционален, засыпать его не планируют.

Из-за забора высовываются березовые ветки. Они уже поменяли цвет, весна. Дальше — темнота, белые стволы.

Здание стоит в темноте, в глубине. Оно построено буквой Н. В нем три этажа.

Оно напоминает школу или чиновничью контору, какие бывают в маленьких городах.

Город N — немаленький, крупный. Но район, где расположено здание, отдаленный, промышленный, немножко как отдельный город. Те, кто работают в здании, обычно живут неподалеку, здесь же.

Если зайти за здание (заходить можно не всем), видишь еще несколько построек. Прачечная, котельная. В какой-то момент упираешься в металлические листы. За ними прячется пруд. Раньше к пруду можно было ходить — не всем, некоторым, но с тех пор, как в пруду утопилась девушка, пруд стал запретным, невозможным.

Впрочем, и березовые ветки видят не все.

Диаметр мира здесь определяется тем, как видят тебя другие.

Это — ПНИ, психоневрологический интернат. Здесь живут люди с психическими и неврологическими диагнозами, от которых отказались близкие.

Люди здесь живут до самой смерти, и на столе каждой медсестры лежит памятка «Действия в случае смерти проживающего».

Мы будем здесь две недели, мы гости, мы сможем уйти.

Нам выдают ключ — пластиковую ручку с четырехгранным металлическим стержнем. Им можно открывать двери и окна. Можно ходить между отделениями. Каждое крыло просматривается камерами и имеет букву и номер. 3-А, 2-Д, 1-Г, 3-ВГ. Ручки — главный символ власти здесь.

Первое, что ты чувствуешь, это запах. Он разный. Пища, моча, масло и хлорка, человеческий пот.

Здесь живут 436 человек. Лишь 42 из них — дееспособные, остальные дееспособности лишены. Людей зовут «проживающие» или «клиенты». Есть еще аббревиатура ПСУ — получатели социальных услуг. Их имена написаны на комнатах. Персонал к ним обращается на «ты». Между собой их обозначают по фамилии.

Сотрудников нужно называть на «вы» и по имени-отчеству.

Из-за пандемии сотрудники тоже живут в интернате — вахтами. Вахта длится две недели.

Пандемия сократила жизнь в интернате до минимума. Нет кружков, нет дискотек, проживающие в разных отделениях не видели друг друга год. Сейчас официальная пандемия заканчивается.

Все очень измучены.

Коронавирус здесь шел лесным пожаром. Было три волны. Первая шла с конца апреля до середины лета. Сто сорок один человек заболел, семеро умерли в больницах. Вторая вспышка случилась в декабре, но ее удалось локализовать поголовным КТ-обследованием, и зараженных оказалось всего восемь. Третья волна пришла 1 января. Заболели 57 человек, четверо умерли. В интернате появилась красная зона.

Тех, кто умер и кого не забрали родственники, хоронил интернат. Прощания не было. Зала прощания на территории не предусмотрено.

Дискотека

— Уу! Уу! — несется снизу, из-под окна. Высоко, протяжно, как экзотическая птица. Это кричит Тася из отделения милосердия. У Таси бритая голова и синие глаза. Подушечка среднего пальца стерта до мяса. Она коротко воет, и ее вой слышен на всех этажах.

Сегодня наступает первая дискотека, и все взволнованы. Возвращается нормальная жизнь.

Сегодня впервые за год женщинам и мужчинам можно увидеть друг друга. Смешанных отделений в интернате всего два — реабилитации и милосердия, остальные разделены по половому признаку, и двери между ними запираются на ключ.

В отделении реабилитации — самом свободном — подбирают туфли. Туфли приносит сиделка Елена Сергеевна — седая женщина в платке с добрым тихим лицом. Сейчас пост, и она постится: ест черный хлеб с солью, читает ребятам молитвослов.

Туфли выбирают Нине Баженовой — она будет петь. Она уже одета в фиолетовое платье из костюмерной и похожа на принцессу.

— Нет платьев, а юбки не лезут, — шепчутся в комнатах. — На живот не лезут.

— Кушать меньше надо.

— Колготки только со стрелками. Надеть?

В первом женском женщины натягивают черные шерстяные платья — как на похоронах. Тем, кому не хватило платья, надевают новенькие спортивные костюмы.

Зульфия неровно красит огрызком помады губы, и губы становятся красными. Люба надевает сережки с зеленым стеклом, которые подарила медсестра. Косолапый Саша из самого строгого отделения 3-А наряжается в серый костюм. Костюм Саше велик, но зато это настоящий костюм, как во внешнем мире. Внешний мир здесь называют — воля.

Елена Сергеевна уговаривает Аню надеть другие носки. «К празднику светленькое. Светленькие носочки». Аня хочет полосатые. Но Елена Сергеевна улыбчива и непреклонна. Идет дозором по отделению.

— Я не хочу, не хочу, — говорит Лиля. — Третье платье, все плохо.

— Сейчас мы подберем, — говорит Елена Сергеевна и лезет в шкаф. Она знает, что где лежит, потому что во время генеральных уборок (раз в две недели) сиделки пересматривают все вещи проживающих. Некоторые вещи выкидываются — на усмотрение сиделок и медсестры.

Елене Сергеевне, да и всем здесь, известно, что Лиля встречалась со Славой — а Слава женился на волонтерке и вышел из интерната. Славу не осуждают — такая возможность, конечно. Но Лиле сочувствуют. На дискотеку Лиля не хочет. Но Елена Сергеевна говорит, что мероприятие общее и надо идти. Выгоняют и Веру, которая наконец решила покрасить волосы.

В зал (проветривали, но все равно пахнет гнилыми полами) отделение реабилитации заходит первым. Ряды стульев. Стены выкрашены зелено-желтой краской, на самой большой — бумажные буквы «Приветствуем участников смотра-конкурса».

Подтягиваются другие отделения. Сиделки закатывают несколько колясок из отделения милосердия и ставят в первый ряд. Клоки волос торчат за ушами — обрили, но плохо, неровно.

Сотрудники легко отличимы: они одеты в маски и халаты.

Мужчины перемешиваются с женщинами. Сидят, взявшись за руки, говорят вполголоса. «Как я хорошо чувствую, что ты здесь», — говорит Оля Олегу.

Появляется энергичная блондинка с листочками в руке.

— Все помнят, как меня зовут? Наконец-то мы вместе! Давайте поаплодируем!

Она набирает воздуха и выговаривает:

— На календаре — весна. В душе — весна. Что же такое весна? Это — прекрасное время любви. Любви подвластно все! Любит каждая букашка-таракашка… Соскучились по танцам?

Но до танцев еще долго. Сначала выходит талантливый санитар с песней: «Здесь ГБУ! Здесь ПНИ! Семья большая, мы все свои».

Потом загадки: «По утрам поют — кто? Птицы! Бегут шумные веселые? Ручьи!» Нужно назвать весенние месяцы, сказать скороговорку («На поляне над ромашкой жук летал в цветной рубашке»), отгадать насекомых, которые живут группами.

Наконец, Нина-принцесса берет микрофон. Ее фиолетовое платье светится среди желтых стен.

Я давно уже тебя люблю.

Отчего ж любовь мою

До сих пор не замечаешь ты?

И не даришь мне цветы?

Цветет калина в поле у ручья!

Цветет черемуха, и только я

Скучаю без любви твоей!

Еще несколько выступлений — и наконец включается музыка.

Половина зала высыпает на танцпол. Половина остается на стульях — есть время побыть вместе и поговорить. Одна пара пытается выйти в коридор, но путь им преграждают санитары.

Люди отплясывают как могут. «Радоваться жизни самой! Радоваться вместе с тобой!» Невысокий парень обнимает девушку, водит руками над ее головой. Целует ее пальцы.

— Пандемия разлучила любящие сердца! — кричит блондинка. — Не у всех есть мобильный телефон! И — медленный танец!

Пожилая пара, он неспешно ведет ее. На ней умелый макияж и голубое платье, длинные серьги свисают до плеч, она идет королевой.

Девушка жарко шепчет на ухо другой. Парень целует женщину.

Ко мне подходит крохотная девушка. Берет за руку. «Я вас люблю. Как вас зовут?»

Медленный танец закончился. Но пары не расходятся. Танцуют под быстрое, дерганые движения. Успеть, успеть, музыка скоро перестанет. Пространство между парами одинокие танцующие деликатно стараются не занимать. Лишь блондинка-ведущая скачет между парами и аплодирует им прямо в лицо.

Девушка с синдромом Дауна в красной блузке вращает бедрами. Вместе с ней пляшет бритая девушка на коляске. Ее подругу увозят — коляска ей не подходит, болит спина, она больше не может сидеть.

— Перестань, Зайка, — говорит Саша Яне. Они сидят на стульях. — Не ругай меня.

— Иди чеши! Танцуй!

— Зайка.

— Медленный танец! — объявляет блондинка.

— Это не мой парень, мы просто так, — говорит Яна, выбираясь на танцпол.

Стриженый Дима танцует со стриженой Аней и не может оторвать от нее глаз.

Дискотека длится полчаса. Дискотека бывает по средам.

Первое женское

— Чтоб ты сдохла! Главное — чтоб ты сдохла! Сдохни, сдохни, сука!

Это из палаты напротив моей. Аглая — старуха с вороньим носом и темными глазами навыкате. Она всем желает смерти. Все привыкли.

Мое отделение — отделение № 1. Оно гигантское, разделено на два крыла — женское и мужское. В моем крыле живет 41 женщина.

Свет включается и выключается снаружи комнаты. Ручек нет ни на двери, ни на окне. Нет и розеток. Их нет и в других комнатах. Розетка — одна, у телевизора, под присмотром медсестры. Заряжать нечего: на сорок одну женщину приходится всего три телефона, и они хранятся у соцработника. Телефон выдают по вторникам и пятницам, после полдника, на полчаса.

Здесь встают рано — в семь уже все на ногах. Хочется курить. На стене — график курения: 9:30, 13:30, 16:30. В день раздают по пять сигарет. Мужчинам — десять, но зато у мужчин нет «раздатка» — комнаты с кипятком. Бойлер привозят и увозят. Поэтому, если им хочется пить после семи вечера, они пьют из-под крана.

Я выбираюсь к зарешеченному балкону. Там уже стоит Олеся — бывшая учительница русского и литературы. У Олеси темные волосы и льдистые глаза. У Олеси сегодня день рождения. У Олеси шизофрения. Она разговаривает поговорками и пословицами.

— Чего топчешься, давай быстрей, — меня толкают в спину. — Заметят.

Натягиваю куртку и выхожу. Холодно. Женщины курят в халатиках. Уловка-22: курить запрещено без верхней одежды, верхняя одежда закрыта на ключ под замком и откроется только по графику. Хранить верхнюю одежду в своей комнате нельзя. Курение вне графика карается. Можно лишиться сигарет на день, причем лишают не только провинившуюся, но и все отделение.

Закуриваю свое. Все остальные курят LD — вонючие сигареты из красной пачки. Сигареты есть не у всех, несколько бабушек топчутся в надежде, что им оставят затянуться. Они скурили свое, а запасать не хватает сил. Бабушек игнорируют. Сигареты не стряхивают — счищают пепел пальцами.

— Мы тут как политзаключенные, — говорит Олеся. — Потому что наша тюрьма без срока.

Она щурится на облака и говорит: «Я надеюсь, что на мой день рождения будет солнце».

Меню наклеено на двери бытовой. На завтрак — «Каша дружба молочная вязкая».

По телевизору в облицованном плиткой холле идет «Котенок Гав».

— Когда я вырасту, мне тоже подарят намордник.

— А зачем он тебе?

— Чтоб я не кусался.

За полчаса до завтрака все выстраиваются перед запертой дверью. Стоят. Бритая женщина — один передний зуб в провале рта — садится на корточки, смотрит в пол. Я наконец рассматриваю их. Длинные волосы только у Олеси. Потому что Олеся иногда выступает на сцене, длинные волосы — красиво и нравится гостям интерната. Пара каре, пара стрижек. Остальные, включая бабушек, обриты.

Женщины рассматривают меня.

— Какие у тебя красивые зубы. Какие красивые зубы бывают, — наконец произносит одна.

В столовую ходят не все. Восемь человек завтракают в отделении. Лежачие, слепая и те, кто поражен в правах за буйный нрав.

Двери открываются, поток течет по лестнице. Три женщины выстраиваются вдоль стеночки — ждать мужчин из крыла напротив. Их дверь тоже открывается, толпой выходят мужики. Пары быстро целуются, идут до столовой вместе. Короткое время, когда можно вместе. Еще прогулки в «садике» (если повезет и мужчин выведут одновременно с женщинами) и дискотеки — по средам.

Про отношения здесь говорят — «дружатся».

Мужчины и женщины передают друг другу кулечки и записочки. В кулечках — кофе (абсолютная драгоценность) и чай (вторая местная валюта, конвертируется в курево по курсу пять пакетиков за сигарету), записки. Те, кто дружатся, подкармливают друг друга.

Пытаюсь намазать масло, но масло оказывается не маслом. Съедаю другой кусок хлеба, выпиваю напиток бурого цвета — без запаха, но теплый и сладкий.

От каши отчетливо пахнет хлоркой. «Это запах чистоты и здоровья», — говорит главврач, проходя. Он, кажется, обиделся, что я не ем кашу.

Этот ПНИ гордится своей кухней. Полагается маленькая груша, и я вгрызаюсь в грушу.

Когда возвращаюсь, женщины одна за другой заходят в комнату и кладут мне груши на стол. Это способ подружиться. Со мной хотят дружить. Я из внешнего мира, у меня есть сигареты и телефон.

— Роза, жуй! Жуй пока кашу, мясо потом будешь жевать.

Роза — хрупкая неходячая старушка с прозрачными глазами — жует. Ее кормит Люба. До интерната Люба работала на скотном дворе. Люба перечисляет свои бывшие богатства: муж, дочка, мама, папа, свекровка, свекр, племянник, племянница, кролики, гуси, жеребцы Хорек и Лентяй и пять коров — Ночка, Марта, Кукла, Зорька, Зорька. Сейчас у нее есть бижутерия, которую ей дарят медсестры, кассетный плеер с севшими батарейками и пять кассет к нему, включая «14 недель тишины» Земфиры. Фото мужа и дочки. «Осталась только память и больше ничего», — говорит Люба, пихая ложку в рот Розы.

— Мало зубов, бывает, пальцы кусает. Куда за щеку!

Люба тыкает в щеку Розы.

— Она набивает за щеку, потом лежит и жует. Лежа не даю жевать. Подавиться может.

— Я тебя в могилу уведу! — завывает Аглая из коридора.

— Я так бы и за мужем ухаживала, чем за чужим человеком.

Ее муж умер несколько лет назад — после того, как навестил ее и передал телефон. Хоронили его друзья. О похоронах Люба узнала потом. Могилу мужа никогда не видела — «кто меня отпустит туда поплакать».

Медсестра уже раздает таблетки. Женщины выстраиваются в очередь. Открывают рот, как галчата. Если поймают на том, что ты не проглотила таблетку, в следующий раз ее разведут в воде. Если ты отказываешься пить разведенное, будут уколы. Если будешь выкручиваться — поедешь на К. или И., психушки.

Одна крупная женщина обходит очередь и встает вперед. Это Настя. Веселая, сильная — главная в отделении. У нее пульт от телевизора. Переключать каналы может только она и тот, кому она разрешает.

Еще она не пользуется своим шампунем — берет чужой, по выбору. Перед Новым годом она отобрала конфеты у самых слабых и продавала всем желающим за сигареты. Зато она лояльна администрации, и если надо кого-то скрутить и подержать — скрутит и подержит, Настя сильная.

Выясняется, что при мне сиделки вынуждены мыть полы сами, а не нанимать проживающих, как обычно, за сигарету. Лишняя сигарета — это отдраенный коридор и санузел. Сиделка зла и загоняет женщин к телевизору. «Мне что, в штаны ссать?» — объявляет Люба и скачет на пятках по помытому. «Дождешься сегодня укола!» — обещает сиделка худенькой женщине, не вовремя вышедшей из палаты, и та семенит, заходит в чужую палату. Она никогда не сидит у телевизора, она изгой.

Зато сегодня не будет обхода заведующей отделением — высокой и громкой, как гренадер. Когда-то она была директором этого интерната. Мне при знакомстве она объяснила, что Россия должна обороняться от Китая, а «мужчина Вайбер всех поймал в свои сети». Если заведующая не придет, можно не прятать иконки. Почему-то она не любит иконки и норовит их выкинуть.

Иконки раскладывают на подоконниках. Молятся тут, стоя на коленях перед окном, едва прикрыв дверь.

Одной остаться невозможно. В каждой палате — по три-четыре человека. В туалете — две кабинки, где все время кто-нибудь сидит. Двери в туалетах запираются — но их никто не запирает. «Мы привыкли».

Женщины ждут сигарет, нервничают. «Забыли про нас, забыли». Наконец приходит медсестра, исполняющая обязанности старшей. Женщины окружают ее кольцом. Она раздает по две сигареты в протянутые дрожащие руки.

Все бегут на балкон.

Окружают ведро для окурков. Нельзя, чтоб пепел упал на пол.

Курят быстро.

Старухи вырывают фильтры, чтоб крепче, — и Олеся говорит: уродуют сигареты.

Известно, что вчера Олесе пришла богатая передачка: чипсы, минералка, газировка, кофе. И настоящий торт. К ней тянутся ходоки — за кусочком.

Олеся уже разделила — треть торта любимому Жене, одиннадцать лет вместе. «Мы пели дуэтом на концерте в 2014 году, — говорит Олеся. — С тех пор, правда, не пели. У него была гитара. Так санитар эту гитару выкинул и сломал — потому что из нее таракан выполз».

Торт дает, конечно, не всем. Обиженные называют Олесю шалавой, но негромко — вдруг Олеся передумает.

Наступает время, когда мы можем выйти из здания. Пойдем ли гулять? Это решает старшая медсестра. Старшая медсестра не любит осадки, не терпит мокрую обувь и мокрые куртки. С утра шел дождь, но дождь прекратился, а лужи? Что медсестра решит про лужи?

Гулять идем! С мужчинами!

Небольшая давка в гардеробной. Курток столько же, сколько женщин, но не все из них исправны: где-то сломана молния, где-то нет пуговиц. Есть только одна куртка большого размера, а больших женщин три, в итоге одна вырывает куртку и уходит, остальные натягивают плащи и надеются, что медсестра не заметит и выпустит. Шапок тоже не хватает, и кто-то кутается в платок.

Все вещи с изнанки подписаны белым — ОО1, это номер нашего отделения.

Олеся выбирает между белыми нарядными сапогами и черными удобными. Решает — белые нарядные.

Ручкой-ключом открывают дверь на лестницу. Лестница ведет в «садик» — прогулочный дворик, замкнутый между ножками корпусов и перемычкой. Выход из дворика загорожен решеткой, закрыт на замок. Две беседки — одна курящая — и восемь берез. Сто двадцать четыре шага по периметру. Дворик наполовину покрыт льдом, наполовину залит водой. Скользко. Бабушки сразу направляются в беседку подальше и садятся, вытянув толстые ноги.

Кто-то решается ходить кругом.

Мы идем в курящую беседку — мы богатые. Из корпуса выходят мужчины. Женя не выходит, и Олеся в ярости. Обращается к Юре:

— Ты ему скажи — я с ним расстаюсь. Кофе дала ему! Чего, пьет кофе с мужиками? Дрочит, что ли? Думала, он воздухом подышит. Мне лично уже надоело через решетку на мир смотреть. Что он думает — я у него сигареты просить буду? А у меня свои есть! Сигарет пожалел, сигареты дороже, чем я. Вот Настя сказала: всем апрель — никому не верь.

Юра кивает и целует Марину. У Марины свинцовые волосы до плеч и красные щеки. Голоса ей говорили, что ее будут кормить, а она будет рожать и рожать. Голоса говорили ей, что вместо молока из ее грудей будет литься йогурт и сгущенка.

Юра засовывает руку ей между ног. Марина говорит:

— Давай лучше покурим.

Юра кивает и достает две сигареты — себе и ей. Я думаю, что у мужчин здесь, как и во внешнем мире, больше финансовых возможностей.

Смеюсь, и Олеся говорит: нельзя смеяться, если никто ничего не сказал, кончишь как мы.

Юра мнет Маринину грудь, Марина смущенно охает.

— Чуть ли не ебутся, — говорит Олеся. — А летом он тебя будет раздевать и ебать.

Марина и Юра целуются. Женщина сбоку уточняет, видела ли я драку из-за курток, и говорит, что куртки на складе есть, «но их жалеют на нас». «Зато перед вашим приездом раздали костюмы спортивные новые, а некоторым и платья достались».

Рядом одна старуха пытается занять сигарету у другой: «Я тебе отдам. Христом клянусь, отдам к ужину, выручи».

— Мы с Женей одиннадцатый год вместе, — говорит Олеся. — У нас и секс был, он ко мне проскальзывал в палату общего наблюдения. Он цыган, цыган настоящий! Цыганский язык знает, шпарит только так. Слушай: ту миро девел — ты мой бог. Ту миро рап — ты моя кровь. Нос — наг. Глаза — ягха. У меня склонность к языкам!

Каждая скамейка занята парочками. Те, кому не хватило места, гуляют по кругу, поскальзываясь на льду. Есть выбор: гулять по часовой или против часовой.

— Ладно, не говори, что расстаемся. Юр, слышишь? Скажи: Олеся обиделась, что он не вышел погулять. Я его крабовыми палочками с майонезом накормить хотела еще, Настя б насыпала майонезу. Думаешь, у меня нету сигарет? В сигаретах не нуждаюсь пока. Я ему и кофе дала, и колбасы дала, и чайку дала. С мужиками, наверное, празднует. А может, артрит. Может, обострение в связи с такой погодой?

Орут от двери — прогулка закончена. Пятьдесят минут внешнего мира истекли. Топаем по лестнице. Мужчина целует женщину — уже в отделении, и санитарка отталкивает мужчину, и он торопится уйти.

По телевизору показывают, как сумасшедший прижимает нож к горлу женщины, бабушки ржут. Реклама. Кофемашины. Красивые люди. Бижутерия. Новости.

Колченогая Катя (инженер на радиозаводе, шизофрения, 26 лет в интернате, пыталась покончить с собой, но только сломала ноги и лишилась дееспособности) спрашивает: «Лен, когда Путин говорит, он на всех смотрит? Мне кажется, только на меня. Это по болезни? Или может быть по-настоящему?»

Нас выпускают на обед. Олеся дожидается Женю. Спрашивает грозно:

— Чего, перепил кофе моего?

— Кефир давали холодный вчера. Горло. Прости меня, любимая, — говорит Женя. У него золотые зубы, и он совсем не похож на цыгана.

Обед. На обед — теплый суп, печенка, салат и макароны. Печеночное месиво, листики капусты и макаронины свалены в одну тарелку. Ковыряюсь под осуждающим взглядом главврача. Люди едят быстро, буквально заталкивают в себя еду. Потом я понимаю причину такой спешки: внизу есть бесплатный таксофон, к таксофону короткая нервная очередь. Звонить отсюда можно только на городские. Выходящие санитары загоняют непозвонивших обратно в отделение — пора запирать двери.

Полы моются во второй раз, сиделка в ярости работает шваброй. Ей придется мыть и в третий раз, на ночь.

Люба торопится кормить Розу, но из другой палаты доносится жалобное «Любочка». Лежачая старуха просит поменять памперс.

— Ой блядь, сука, накормлю говном, — приговаривает Люба, засовывая старухе руку между ног. — Где он мокрый? Он не протек даже.

На лежачих положено три памперса в день. «Если сильно мокро, меняю, или когда серут, меняю. И один раз вечером, после ужина, меняю. Они глупые, не говорят обычно. Проверять надо — утром, вечером и в обед. А она сухая, чего врет? Даже если и пописала, можно и еще пописать в него».

Девчонки потихоньку собираются на праздничный кофе у Олеси. Не все: избранный, отобранный круг, шесть человек. Есть проблема — ушла медсестра, закрыв раздаток с кипятком. Поэтому горячая вода наливается из-под крана.

— Мне тоже открой конфету, Олесенька?

Наводят кофе. Женщины пьют маленькими глоточками — одна кружка на двоих. Кружки одинаковые, их помечают наклейками от фруктов. В очередь берут чипсины из открытого пакета. Торта уже не осталось.

— Маленько чего-то грустно на душе от прожитых лет, — произносит Олеся. Но женщины сосредоточены на еде.

— Вот гранат — камень Весов, — продолжает Олеся. — А у меня самый лучший камень. Бриллиант, алмаз или горный хрусталь.

— Какой кофе душистый, ароматный, даже что в холодной воде, — откликается одна из женщин.

— Так это почти триста рублей стоит — «Черная карта»! Я такую банку пила, — говорит вторая.

— А вот знаете, что бывает? — говорит Олеся. — Мороженое «Гляссе Анжелика». Кофе, а сверху мороженое и взбитые сливки. В «Лабиринте» была сколько раз. Там кабинки отдельные, с мороженым. Приду, кофе закажу с коньяком. С бальзамом и сигаретку закурю. Музыка тихая играет.

— Таблетки пошли принимать! — кричат из коридора. Женщины разом поднимаются и выходят.

— День рождения — грустный праздник, — говорит Олеся. — Вот и все.

После таблеток раздаются еще две сигареты, и женщины бегут на балкон. Утреннего напряжения больше нет, и старухам оставляют покурить несколько затяжек.

Обсуждаются самоубийства и способы самоубийств. Убить себя наверняка в условиях интерната — задача не из простых.

По телевизору показывают Муз-ТВ — парень-альпинист обрезает веревку и падает в красиво прорисованную долину.

Крик несется от туалета. К туалету спешит медсестра, но не успевает — выходит довольная Настя, а за ней выскакивает худенькая женщина, которую утром гоняла санитарка.

— Так это Парамонова, — выдыхает медсестра. — Парамонова! Сейчас я тебя врачу показывать буду!

— Завизжала, как будто режут, — смеются старухи.

Настя смеется, вокруг нее — кружок из девочек.

— Я в туалете сидела. Эта мне перед лицом начала руками крутить. Вот и ебнула ее! Она еще днем ко мне подходила. Я тебя когда-нибудь урою, эй! — говорит Настя.

— Начала меня бить по лицу! — говорит Парамонова медсестре и плачет.

— Да ты всех провоцируешь! И никто тебя не бил, — отвечает медсестра, хотя хвалящуюся Настю слышно на весь коридор.

— Черные вороны заклевали белую! — говорит Парамонова и взмахивает руками.

— Иди-ка к себе! — говорит медсестра и уходит.

Возвращается с другой медсестрой, у той в руке шприц. Парамоновой собираются «ставить укол», так как она «возбуждена». У каждой в листе назначения указано, что колоть при возбуждении. Парамоновой будут колоть аминазин.

— Это витамины, — говорит медсестра.

— Я не буду делать укол, я уйду!

— По назначению врача, — говорит медсестра. — От твоего основного заболевания.

— У меня нет заболевания! — говорит Парамонова и выскакивает из палаты. Забегает в туалет.

— Позови санитара, — говорит медсестра сиделке. Та кивает.

Санитар — здоровый детина — встает перед дверью туалета и косится на меня. «Я ж не пойду в туалет за ней».

— Да не будет она вечно там сидеть. Подождем, — отвечает медсестра со шприцом и тоже встает у стены.

— И в столовой плохо вела. И Настю ударила, — говорит вторая. — Потом (она обращается ко мне) весна, обострение, а у нее при обострении начинается экзема. Ноги себе расчесывает.

— Тут же как детский сад. Терпения надо очень много. Не все выдерживают. Вот я вижу — вам жалко. А с ними надо построже.

Парамонова выходит из туалета. Оглядывает санитара и медсестер.

— Я сама пойду. Я сама пойду, — говорит.

Идет сама. За ней идет женщина со шприцом. Санитар остается стоять в дверях.

Когда я заглядываю в палату, Парамонова лежит, укрывшись одеялом, лицом к стене. Она не шевелится.

По телевизору показывают новости из внешнего мира. На ужин картофельно-морковное пюре и рыбная запеканка.

Я захожу в свою палату, но не остаюсь одна. Ко мне по одной заходят женщины — звонить своим близким. Им страшно — звонить с чужих телефонов запрещено. Набирают номера с истертых бумажек. Желают здоровья. Ахают на их беды. У Любы брат оказывается в больнице, и Люба плачет в трубку: «Пусть он не умрет». Олеся уговаривает дочку, что та может тратить всю ее пенсию, если она ее заберет из интерната. Дочка говорит, что вначале ей нужно разобраться с работой и долгами.

«Пожалуйста, приди ко мне на Пасху с Сонечкой. Я тебя два года не видела», — просит Олеся.

Крохотная женщина пытается дозвониться (сбрасывают) и просит написать смс.

«Ваня, это мама, ответь».

«Я на работе. Не могу».

Все женщины уходят непойманными.

В семь вечера в отделении гасят свет. По телевизору идет «Голос. Дети». Вечером говорить не хочется. Я выбираюсь на балкон. Там тихо стоят женщины. Мы курим и молчим. Светящиеся окна домов за забором кажутся такими же далекими, как звезды.

В дверь залетают медсестра и санитарка. Они орут, перекрикивая друг друга.

— Полураздетые!

— Курение согласно графику!

— Вы чего творите, а?

— А если температура?

— Завтра не получите сигарет!

— Это кто там сидит? Без колготок!

— Я одетая была, — одна из женщин торопится на выход.

— Одетая это как — вот так вот?

— Это кто там сидит? Кто в халате? Быстренько! Заканчивайте!

— Спать!

Женщины не торопятся выходить.

— Оставь мне сигарету? — просит одна.

— Мы как звери за решеткой.

— Нельзя курить голыми. Сами понимаете! — несется от двери.

— Совсем обнаглели! Страх потеряли!

— Сейчас же может быть и коронавирус, и гинекология! Врачей не хватает, в больницы не попадешь! А их тем более не берут, они психические!

— Екатерину Борисовну приведу! Вот вы попляшете!

— Завтра не получите сигарет!

Женщины аккуратно бычкуют сигареты и бочком выбираются в коридор.

— Сейчас добрая смена, они не скажут, не бойся, — успокаивает одна женщина другую.

— Какой волнительный сегодня день, — говорит Олеся. Она спокойна — ей сегодня подарили целую пачку. Ей точно будет что курить.

Я просыпаюсь от чужого взгляда. Ночь. Кто-то копается в моей куртке на подоконнике. Седые обстриженные волосы светятся от фонаря.

Я узнаю ее со спины — это бабушка, из тех, кто стоит в курилке в надежде перехватить окурок. Она никогда не говорит, только смотрит.

Я встаю и дотрагиваюсь до ее плеча.

Она оборачивается и отскакивает на середину комнаты.

— Простите. Простите меня. Я забылась. Забылась. Не говорите. Я забылась, — и все больше скашивается на бок, щупает пальцами воздух, пытается опереться рукой на мою кровать. Никак не уходит.

Я не понимаю и пугаюсь.

Понимаю и пугаюсь.

Она пытается встать на колени.

Объявление на металлическом шкафу

В связи с участившимися побегами клиентов Санитарам смен сопровождать санитарок на прачку в утренние часы. Клиентов без надзора из отделения не выпускать!!! Нарушения отражаются в з/плате.

Администрация.

Вы спросите

Мальчик с гигантской фиолетовой гемангиомой на лице пишет большими печатными буквами на листке:

ПЕРЕВЕДИТЕ МЕНЯ ХРИСТА РАДИ В ДРУГОЙ ИНТЕРНАТ

ИНАЧЕ Я ВАС ЗАМУЧЕЮ.

ЭТО СТО ПРОЦЕНТОВ

ВЫ МНЕ СЛОМАЛИ ЖИЗНЬ.

ВЫ СПРОСИТЕ СЛОМАЛИ?

КОНЕЧНО СЛОМАЛИ!

Я ВАС ЗА ЭТО ПРЕЗИРАЮ ЗАПОМНИТЕ!

ЗДЕСЬ ГЛУПЫЕ ЛЮДИ.

Я ХОЧУ БЫТЬ СВОБОДНЫМ И НЕЗАВИСИМЫМ.

ЗДЕСЬ РАБОТАЮТ МОРАЛЬНЫЕ УРОДЫ.

МНЕ ВСЕ НАДОЕЛО В ЭТОМ ДУРДОМЕ.

Его способность писать на листке считается забавной. Его сосед по комнате может читать вслух «Евгения Онегина» — правда, не понимая смысла. В их комнату приводят комиссии, чтобы показать талантливых ребят.

Тема

Это единственное отделение, которое не открывает общий ключ, — его можно открыть только изнутри. Отделение 3-А пахнет мочой. Нам объясняют, что здесь самые тяжелые клиенты: «бегунки», агрессивные, возбужденные. Они не ходят в столовую, но некоторым позволено выходить на прогулку. Нам говорят не поворачиваться ни к кому спиной.

Я иду с Катей Таранченко, директором «Перспектив» — волонтерской организации, работающей с интернатами. Железная дверь — первая из многих, две дужки соединяет незащелкнутый замок.

На двери маленькое пластиковое окошко.

Катя заглядывает в окошко. Снимает замок и заходит внутрь.

Волна затхлой вони сбивает с ног.

Посредине комнаты стоит абсолютно голый парень. Худой, стриженный почти наголо, с синяками от уколов на попе. Он смотрит сквозь нас, но я почему-то не могу рассмотреть его лица. Изо рта стекает ниточка слюны.

Кроме парня, в комнате две кровати, одна с матрасом.

В углу — ведро.

Парень подходит к ведру, мочится и снова встает в середине комнаты. Он вытирает пах рукой, проводит рукой по волосам.

Медсестра вполголоса рассказывает: Артем Ш., тяжелый, жил с соседом, но сосед в больнице, живет один. «Он все рвет и ест. Съел подоконник, смотрите!» Угол окна расковырян.

— Как часто он выходит отсюда? — говорит Катя.

— Артем не гуляет, — подумав, отвечает медсестра.

— Где его одежда?

— Сейчас, — говорит медсестра и исчезает.

Артем раскачивается. Мажет взглядом по Кате, смотрит вверх.

Подходит к кровати, поднимает матрас. Достает трусы и носки.

— Спасибо тебе, Тема. А что, если ты оденешься? — спрашивает Катя.

Тема одевается. Я наконец могу рассмотреть его лицо. У него лицо волчонка из мультика. Бледный. Карие, глубокие глаза. Оттопыренные уши. Кажется, что ему пятнадцать лет.

Возвращается медсестра, приносит штаны и майку. «Мы отбираем, потому что он все рвет. Даже простыни рвет. А простыни — это госимущество».

— Мы хотим с Темой погулять, — говорит Катя. — Когда у вас прогулка?

— Это только с разрешения врача. Я позвоню.

Она звонит и дает трубку Кате. Я слышу: «Грубодефектный. Он находится в наблюдательной палате. Не эндогенная — экзогенная. Слабоумие врожденное. Бывают периоды длительных ремиссий. Вот так вот, к сожалению». Врач отказывает.

Катя возвращает трубку медсестре.

— Тогда мы походим по отделению. Тема, у тебя есть обувь?

Тема забирается под кровать и достает сланцы. Обувается.

Мы выходим. Тема идет к двери в отделение. Дергает за ручку. Говорит: ы!

— Да, — говорит Катя. — К сожалению.

Мы проходим мимо других камер — там люди, люди, люди. Выходим к столам — здесь едят. Дальше комнаты — режим посвободней, те, кто живет без запора. В нас видят комиссию, и парень говорит, что у него выкинули пластиковые ложки. «Грязные!» — говорит медсестра. «Чистые были! Чем я буду чай мешать — пальцем?» Позже мне объяснят, что в прозрачном контейнере для личных вещей на подоконнике может быть только расческа, платочки, зубная щетка, паста и туалетная бумага — все остальное лишнее и выкидывается. «Но они постоянно пытаются что-то притащить, сохранить: то маску использованную, то бумажку, то листик с прогулки. Такие уж они».

Тема идет быстро, большими шагами и доходит до двери балкона. У Кати появляется идея.

Но вначале надо увести Тему в комнату и запереть за ним дверь. Тема идет следом за нами, снимает и прячет носки, ложится на кровать, отворачивается к стене. Катя молча выходит, и мне приходится самой продевать замок в дужки двери.

Назавтра мы идем к Семикрылому — лечащему врачу Темы. Семикрылым его зовут за приговорку «у вас одно отделение, а у меня семь крыльев!». На врача-психиатра приходится по сто пациентов, но во время пандемии — все четыреста. Выясняется, что Семикрылый работает неделю, Темы совсем не знает. Зачитывает из карты: «Поступил в ПНИ из детского дома-интерната. Мать была лишена родительских прав, отец умер. В возрасте полутора лет упал из коляски. С трех лет изменилось поведение: стал от всех прятаться за кресла, под одеяло, бегал по кругу, непрерывно смотрел рекламу по телевизору.

Стал меньше говорить, а затем совсем перестал, выдавливал содержимое всех тюбиков, перегрыз все провода. Во время занятий бегал по классу, рвал одежду на себе, ел цветы, тетради. Кричал, кусался».

Нам удается выпросить разрешение вывести Тему на балкон. Врач раздражен. Он хочет спросить, зачем нам это, несколько раз начинает «а вот вы» — но не спрашивает.

Тема встречает нас одетым.

— Здравствуй. Ты молодец, Тема, что оделся. Я рада тебя видеть, — говорит Катя.

Мы идем к балконной двери. Катя натягивает на Тему куртку — и Тема помогает, вдевая руки в рукава. Катя дает ему шапку — и он натягивает ее на лоб, почти закрывая глаза.

Мы выходим на балкон.

Солнце. Многоэтажки, деревья касаются неба. Оглушительно пахнет талой водой.

Тема встает у решетки и дышит.

Оборачивается и смотрит на нас — впервые смотрит.

— Хочешь, я включу музыку? — говорит Катя. — Ты как к музыке, Тем?

Она включает «Зеленую карету» — колыбельную про то, как приходит весна. Тема садится на лавочку, а затем ложится, подтянув колени к груди. Он смотрит в небо сквозь решетку, дышит ртом.

Назавтра мы идем к Семикрылому снова. Мы говорим, что Тема себя очень хорошо ведет и можно попробовать выпускать его на улицу. Что мы будем рядом, и санитар будет рядом, и двор все равно зарешечен. Мы готовим много аргументов — но Семикрылый внезапно соглашается. «Под вашу ответственность. Я вам сказал, что я думаю».

Тема одет и ждет нас. Он тоже взволнован. Катя говорит: «Мы на улицу собираемся гулять. На улицу. Вниз, там, где земля. Сейчас пойдем. Но сначала съешь конфеты, чтоб побольше сил», — и протягивает Теме конфеты.

Санитарка приносит одежду прямо в камеру и качает головой.

— А можно тут проветрить, пока нас не будет? — говорит Катя.

— Да. Сейчас, — санитарка достает ключ и открывает окно.

Катя хочет одеть Тему, но Тема уже одевается сам — натягивает штаны поверх пижамы, залезает в свитер. Катя показывает ему, как застегнуть молнию на куртке, и Тема вспоминает, как застегивать молнию. У него тонкие длинные пальцы.

Мы выходим в коридор, в коридоре полно мужиков в шапках. Они похожи на троллей — большие, неловкие, нестрашные. Когда я их перестала бояться? Почему? Санитар открывает дверь ключом, и толпа спускается по лестнице, мы идем последними.

Тема неуверенно переступает со ступеньки на ступеньку, но спускается быстро, очень быстро.

Дверь открывается.

Перед нами замкнутый двор в сто двадцать четыре шага.

Солнце. Последний снег.

Косолапый Саша задирает голову на окно второго этажа. Там живет Яна — Сашина любовь.

— Конфет? Чего хочешь, зай! — кричит Саша.

— Я пошла купаться, — говорит Яна, но не уходит.

— Давай, моя!

— Я пошла топиться, — говорит Яна и не уходит.

Саша смотрит на нее и смеется.

— Утоплюсь! А я утоплюсь!

— Иди, иди, иди! — кричат мужики. Они задирают головы в одинаковых черных шапках, похожих на гномьи. «Ты куда с бычком пошел, ты!» — гаркает санитар.

Тема обходит двор. Обходит еще раз.

У него лицо глубоко разочарованного человека. Он натягивает шапку поглубже на глаза, шагает все шире. Останавливается. Оборачивается к Кате.

— Ы! — говорит Тема. — Ыыыыыыыыы!

— Я понимаю тебя. Зато смотри, — говорит Катя и подводит его к решетке. Там, за решеткой, скалами высятся серые многоэтажки, розовые на свету.

Они стоят вдвоем. Потом Тема берет Катю за руку и ведет обратно к двери. Они поднимаются по лестнице. Дверь в отделение уже закрыта, но у нас есть свой ключ.

Тема заходит в отделение. Идет в свою камеру. Раздевается и укутывается с ног до головы.

Мы сидим рядом. Потом выходим.

На следующий день Тема ждет нас, стоя под самой дверью камеры. Он выглядывает в пластиковое окошко. Он одет.

Открывшая нам медсестра говорит Кате: «Вы, наверное, гипнозом владеете или чем-то таким. С тех пор как вы к нему ходите, он ничего не рвет, не ест, что нельзя. Удивительно, как это у вас получается. Это же дар».

Катино лицо перекашивает. Я пугаюсь. Но Катя ничего не говорит, просто молча заходит в камеру.

Открывает своим ключом окно — и в проссанную духоту врывается весенний ветер.

Катя оборачивается. Ее лицо уже спокойно.

— Здравствуй, Тема. Я так рада тебя видеть. Ты рад? Ты готов? Давай попробуем еще раз погулять?

Тема подходит к Кате, заглядывает ей в лицо. Протягивает руку.

— Да, я принесла, — говорит Катя. — Это сникерс. Ты ел сникерс? Это когда с орешками.

Тема выходит на улицу и сходит с тропинки, проходит по голой земле. Последний снег рассыпается кусочками. Тема садится на лавочку. «Смотри, Тема, какое там солнце горячее-прегорячее», — говорит Катя. Тема щурится на солнце из-под шапки, сглатывает. Я уже давно не видела слюну у него изо рта. Идет в беседку. Мужики двигаются, и Тема садится рядом. Катя говорит: можно я включу музыку?

Мужики кивают.

Катя включает «Кардиограмму» Гребенщикова.

Что-то соловьи стали петь слишком громко.

Новые слова появляются из немоты.

Такое впечатление, будто кто-то завладел моим сердцем —

Иногда мне кажется, что это ты.

Губы забыли, как сложиться в улыбку.

Лицо стушевалось — остались только черты.

Вдруг что-то хорошее стало происходить с моим сердцем.

Ты знаешь, мне кажется, что это ты.

«Мне кажется, что это ты», — поет Катя Теме. И Тема улыбается. Сначала неуверенно, потом широко.

«Так приятно смотреть, как ты улыбаешься», — говорит Катя. Они улыбаются вдвоем.

Солнце плоско освещает летящий, кружащийся мир.

На следующий день Катя уезжает из города.

Баня

Баня происходит раз в неделю. Перед баней нужно одеться в байковый халат. Женщины берут с собой шампунь, у кого есть.

В предбаннике надо раздеться. Отсюда выпускают группками. Халаты и трусы скопом складывают в мешок. Олеся не хочет сдавать халат — новый, хороший, но халат отбирают.

Мы проходим в облицованное кафелем помещение. От входа смотрит медсестра.

— Кто помылся — выходите!

Душа два, голые женщины становятся в очередь. Под душ надо зайти два раза: промокнуть, затем подойти к санитарке, подставить ладошку под зеленое, пахнущее травой мыло из бутылки без маркировки, взять мочалку (мочалки общие и дезинфицируются), намылиться, намылить голову. Отстоять очередь, зайти под душ снова. По щиколотку плещется пенная грязная вода.

Женщины трут промежности, высоко поднимают груди. Я достаю бритву, и по залу проносится шепот. Бритвы запрещены. Те, у кого есть, их прячут. Вот так принести — наглость, такое тут впервые.

Тела, тела. Крупные, худые. Бритые головы, большие животы. Рассматриваем друг друга.

— Выходим! Встали! Еще пять человек!

На скамейке моют тех, кто не может мыться сам или кто моется слишком медленно. Их поливают из черного резинового шланга. Обычно это делают сами проживающие — но сегодня тут я, и мыть заставляют санитарок. Санитарки мокрые и злые. Намывают, как кусок мяса.

Мыло попадает женщине в глаза, женщина плачет как ребенок, санитарка говорит «ну чего ты».

Колясочников пересаживают на пластиковое сиденье на колесиках и, окатив из шланга, закатывают под душ.

— Коляска, моя коляска! — причитает бабушка. — Верните коляску! Я сама не встану! Сама не дойду! — ее продолжают мыть.

Роза сходила под себя, дерьмо смывают в общий сток.

На выходе надо поднять грудь — показать, что хорошо промыто и нет сыпи. Медсестра осматривает женщин. Сведения о помывке будут занесены в специальный журнал.

Дают полотенце, халат, трусы. Трусы берут из общей кучи. Они застиранные и серые, не подходят по размеру, но женщины безропотно натягивают на себя то, что дали.

Теперь надо в предбанник — ждать, когда отведут назад в отделение.

— С легким паром, девочки! — говорит Олеся. — Душа радуется, когда.

Света

Свету Сказневу я встретила в отделении милосердия. Это отделение расположено на первом этаже, и рано или поздно тут оказываются все — обычно перед смертью. Здесь много лежачих и колясочников. Кафель, железные двери, есть даже свои изоляторы с замками снаружи.

Света Сказнева обрита почти налысо. Во рту — единственный зуб, поэтому ее лицо кажется почти круглым. Карие веселые глаза, широкая улыбка. Ее тело корежит спастика — бесконечные выкручивающие судороги. Руки закинуты за голову, она не может их опустить. У нее ДЦП. Ее родители отказались от нее давно. Она жила с бабушкой, потом с тетей, но, когда Свете исполнился тридцать один год, тетя заболела, и родственники сдали обеих: тетю в дом престарелых, Свету в интернат. Сейчас Свете сорок семь лет.

Чтобы сказать одну фразу, Свете надо преодолеть чудовищное сопротивление тела. Поэтому Света говорит медленно, с паузами, во время которых ее тело скручивается и выгибается — а я слушаю. Смотреть на это тяжело.

— Вам тяжело со мной говорить? Вы устали?

— Нет. Будем говорить. Я хочу говорить.

Рядом со Светиной кроватью на самодельной каталке — табуретке с колесиками — сидит Юля, ее соседка и ближайшая подруга. Юля кормит Свету, подносит судно, помогает одеваться. Юля считается неговорящей, но Света понимает ее и бегло переводит для меня. «Мы как сестры. С ней не разговаривают, — говорит Света. — И со мной. Никто. Одна разговаривала. Медсестра. Уволилась. Она записала».

— Что записала?

Юля хлопает меня по руке и подкатывается к тумбочке. Извлекается пакет. В пакете — две тетрадки.

В тетрадках — стихи.

Отец наш небесный, ответь мне,

Зачем я на свете живу

В страданьях, болезни и бедности?

Ведь я не нужна никому.

О Боже, в чем я виновата?

За что мне такая судьба?

Всю жизнь я терплю муки ада.

Ты слышишь, как плачет душа?

Мир стихов шире, чем стены интерната. Шире, чем возможное настоящее.

Стоит деревня на пригорке,

Дома в деревне в два ряда.

Живут там люди-работяги,

И я у бабушки жила.

Однажды была любовь. Он тоже жил в отделении милосердия. Они полюбили друг друга — но счастья не случилось. «Такую влюбленную пару врачи не хотят принимать. От горя мозги помутились — и парень решил убежать. Пришел он домой рано утром. Охрана найти не смогла. Больная несчастная мама сама беглеца привезла. И парень опомнился сразу — какую беду натворил, любимую девушку бросил, свободу и счастье сгубил».

Парня отправили на 3-А, в отделение для «бегунков» и проблемных, через два непреодолимых этажа. И больше вместе им не быть. «И об этом любовном романе знают все в интернате давно. Только жить им в одном отделении запрещают врачи все равно!»

— Это все надиктовали?

— Сначала — да. Потом. Подарили телефон. Я писала. Пишу.

Света утыкается лицом в матрас и согнутой рукой достает из-под подушки красный кнопочный телефон Alcatel. Тыкает мизинцем левой руки по кнопкам. И в черновиках открываются новые строчки.

— Сколько вы учились писать — так, не глядя?

— Полгода.

Потом Светлана напишет мне в смс: «Я отношусь к своим стихам бережно и с особым вниманием. Если в тексте будет хоть одна ошибка, я сразу же заставляю исправлять эту ошибку — ведь одна неправильная буква или слово испортит все стихотворение».

— У вас есть «Колыбельная дочке». У вас есть дочь?

— Нет. Я мечтаю — так.

Жизнь Светы ограничена кроватью. Стандартная коляска ей не подходит, но именно она вписана в ИПР (индивидуальная программа реабилитации. — Е. К.), а значит, Света может получить только ее. В углу комнаты есть телевизор, который не работает два года. «Юля смотрит телевизор — в холле. Рассказывает — мне. Но я хочу сама».

До окна слишком далеко. Единственное, что она видит, — стену напротив. На стене картина. Бегут лошади.

«По широкому чистому полю скачут лошади рысью, стрелой, развевая роскошные гривы, только пыль по траве молодой».

Я иду к Семикрылому — поговорить про коляску и телевизор. Поговорить про спастику. Принимает ли Света препараты от спастики — они же существуют?

Оказывается, что нет, не принимает. Почему? «Не знаю, я же всего неделю тут». Врач открывает медицинскую карту, и я вижу:

«ДЦП, органическое поражение головного мозга, глубокое слабоумие. Олигофрения в степени выраженной дебильности. Речь отсутствует. Общается с помощью мимики и жестов. Выполняет простые инструкции. Примитивна. Демонстрирует значительное снижение когнитивных функций. Образ жизни вегетативный».

— Это что, про Свету?

— Да.

— Что такое вегетативный?

— Когда человека интересует питание и отправления физиологические. Все.

— Она пишет стихи.

— Какие еще стихи?

— У нее есть тетради, и там — стихи.

— Вы что, видели, как она пишет? Послушайте, это смешно просто. Она даже в школе не училась. У Пушкина запас двадцать тысяч слов. А у нее нет и не может быть словарного запаса изначального, чтобы она выражала свои мысли, свои чувства.

— Я говорила с ней.

— И она читала вам стихи? Так, пойдемте, пойдемте сейчас, пусть она мне их тоже почитает!

Семикрылый зол.

— Вы что, думаете, мы в картах всякую чушь пишем? Это даже не я писал! Ее институт Сербского осматривал, там — эксперты!

— Давайте завтра — вместе — пойдем и поговорим с ней.

— Хотите завтра — давайте завтра, — бурчит Семикрылый. — Очень интересно мне ее послушать.

Назавтра Семикрылый встречает нас в палате Светы. Он очевидно растерян.

— Я вчера думал над ней. Спрашивал ее вчера — сам. Не получилось. Покажите, как вы это делаете.

— Света, здравствуйте. Как ваши дела сегодня?

Света утыкается лбом в подушку, левой рукой выталкивает телефон. Тыкает мизинцем, не попадает, тыкает снова. Я замечаю, что спастика сегодня сильнее.

Наконец, открывается текст.

«Родилась я в городе N. В семь месяцев я заболела менингитом. До 9 лет я жила в деревне с бабушкой и дедушкой…»

— Кто это писал? — спрашивает Семикрылый.

— Света, это вы писали?

(Судорога, судорога.)

— Я.

— Когда вы это написали?

(Длинная судорога, врач смотрит в потолок.)

— Сегодня ночью.

— Пусть напишет сейчас, — говорит Семикрылый. — Что угодно. Предложение.

— Света, напишите, как вы себя чувствуете. Пожалуйста.

Свету бьют судороги. Наконец, она утыкается лицом в подушку и пододвигает к себе телефон.

Я беру тетрадь, нахожу «Обращение девушки к Богу» и даю врачу. «Прочитайте, пожалуйста». Он начинает читать.

Света тыкает в телефон мизинцем. Мои руки дрожат, и я складываю их на груди.

Я смотрю на Юлю. Юля выпрямилась на своей табуретке насколько это возможно. На ее лице — спокойная, гордая, уверенная улыбка. Она кивает мне.

Света пододвигает телефон маленьким движением к краю кровати.

Я беру его, показываю Семикрылому.

«Я очень волнуюсь».

Семикрылый смотрит на Свету.

Света смотрит на Семикрылого, потом — на нас.

Света говорит:

— Вы меня выбрали. Почему?

Я несу какую-то стыдную чушь. Что-то про талант.

— Есть другие, — говорит Света.

— Других много, — говорит Семикрылый в пространство. — Тонкости не на всех хватает.

Он выходит из комнаты. Он говорит:

— Возможность наша в кадрах резко ограничена. В Испании, чтобы открыть хороший дом-интернат на тысячу коек, надо пять тысяч сотрудников. А у нас одна медсестра на сорок человек! Интеллект — функция сложная, определяется психологическими тестами. Соматически она вегетативна. Мы как дом милосердия должны осуществлять уход. Стихи пишет — но интеллект и память снижены, и волевые расстройства. И восприятие, и мышление, и воспроизведение — все снижено. Она дееспособности лишена! Дееспособность — это машина, это государственная машина, не я ее лишил дееспособности. Там была малая комиссия, институт Сербского, суд! Вы лучше по поводу коляски ее свои связи подключите!

Сотрудники говорят

— Сейчас вахты двухнедельные. Сегодня села в обед, сижу в кресле, а сама сплю, вырубаюсь, потому что две недели практически не спамши. Коридоры надо три раза мыть, туалеты три раза надо мыть — в день.

Вот мы встаем в полшестого утра, моем коридоры, обед на час, они покушали, опять — коридоры, туалеты. Вечером, пока они гуляют, комнаты намыли. Это по СанПиНам. И еще генералка у нас каждый день — по три комнаты. Каждый божий день. Генеральная уборка — это часа четыре. Там сначала раствор нанести, оставить на час. Через час опять смываешь чистой водой. Потом уже кварц ставить, проветриваешь полчаса. Целый день не присядешь.

С утра опять — памперсы, коридоры, комнаты. Мыть их всех, переодеть. Нас двое на отделение, на нас двоих все. Нам мальчишки проживающие помогают — помыть, подержать кого… Если бы не мальчишки, то вообще какой-то нереал.

Вот эти подоконники мы бы вообще каждые пять минут терли, если б у нас была возможность. Но успеваем только три раза в день. Мы бы и сами рады, чтобы тут чисто было, как нам хочется, как дома. Иной раз мальчишки курят здесь, мы им раз объяснили: курите, пожалуйста, там. Даже нашлепали их. Потому что чужой труд уважать надо.

Швабры заставляют красить. Швабры, тряпки, это все мы красим. Подписываем краской каждую тряпку — из какого отделения. На вахту пришли и сначала тряпки все накрасили. Сначала стираем, потом сушим, потом красим. Причем у нас нет краски, я уже из дома принесла кисточки, чтобы тряпки подписать. Медсестра приходит, тут же проверяет. Если какая-то буква стерта, то все, лишат. Мы каждые три дня сушим по одной тряпке. И опять подкрашиваем. Вот на днях эту подкрасили, а сейчас там, на батарее, другая висит — готовится, тоже по расписанию. А еще заставили пришить на тряпки такие кармашки. И на них ручкой писать. Но их в воду окунули, и все сразу же стерлось. Если это увидят, тоже попадет нам, что не подписаны. А когда подписывать? Они постоянно тряпки сырые, всегда. Не успевают у нас высыхать. Потому что мы постоянно с этими тряпками.

Боимся всего, вообще боимся.

В ту вахту каждый день генеральной уборки у нас принимала старшая медсестра. И она приняла — все нормально, все хорошо. На следующий день она пришла в четыре часа вечера, а Влад Н. — рыженький мальчик — сидел чего-то доедал на подоконнике. За всеми не уследишь. И все, и вот за это! Вот — грязно. Ну покушал бы он, ну вытерли бы мы этот подоконник, ничего такого. А нас лишили.

Пять тысяч — очень много! Это очень много, это треть зарплаты! Я, как увидела, я плакала дома. У меня дети. Деньги-то. А Инна вообще одна живет, у нее ипотека. Она одна воспитывает ребеночка, и чего? Ей на что жить, одиннадцать тысяч она получила — еще меньше, чем я.

Тем более без объяснений. Приказ бы какой-то был! Сказали бы! Поговорили бы. За что, если генералки были приняты! Я понимаю, когда за дело. А я за ту вахту похудела на пять килограмм. Мальчишки болели, не помогали мне. Все-все-все терла, вот все прям: все потолки, все кабеля, всю паутину, все везде намыли — и на тебе. Хоть бы тысячу сначала сняли, там, как-то, попугать.

— Вот я — медсестра. Я должна наблюдать за состоянием клиентов. Так? Знаете, сколько журналов мне надо заполнять? Смотрите. Журнал передачи дежурств. Листы врачебных назначений. Листы врачебных назначений на препараты, закупленные с личных средств. Журнал учета консультаций клиентов врачами-специалистами. Листы учета банных дней. Журнал учета однократной выдачи медикаментов. Стрижка и бритье клиентов. Журнал выдачи сильнодействующих препаратов. Журнал учета выдачи нейролептиков по назначению врача. Журнал учета выдачи медикаментов общего списка по назначению врача. Журнал учета дезинфицирующих средств. Журнал противопожарного состояния. Табель учета клиентов. Табель учета гигиенических процедур клиентов. Табель учета прогулок клиентов. Журнал учета температуры и влажности. Врачебные назначения. Журнал регистрации и контроля ультрафиолетовой бактерицидной установки — отдельные для холла, коридора, двух туалетов, душа, дежурного кабинета, бытовой. Гигиенический журнал сотрудников. Табель учета измерения температуры клиентов. Журнал регистрации визуального контроля за выполнением санитарно-гигиенического и противоэпидемического режима в отделении. Учет зарядки фонаря. Журнал mens — это журнал учета менструаций. Журнал регистрации генеральных уборок — отдельные для всех помещений. Журнал заявок на медикаменты. Журнал учета эпилептических припадков. Еще есть журнал смены фильтров установки «Кронт», но там только по восемнадцатым числам меняется, слава богу.

Я не могу пропустить ни одной записи, меня лишат зарплаты. Теперь вопрос. Когда я должна наблюдать за состоянием клиентов?

— Прогулки со стольки-то до стольки-то. Формально — по желанию. Но чем больше они на улице, значит, меньше здесь лазают, медсестры отдыхают, все отдыхают, врач отдыхает. То есть их чем больше выгнать на улицу, тем лучше. Я-то не выгоняю, а вот Наташа тут есть такая, любительница выгонять. И один спрятался, а она его шваброй тычет: давай, иди гулять. Он эту метелку у нее из рук выхватывает и ей по голове три раза. Ну и все. Его обкололи какими-то наркотиками, а потом отправили в К. (психиатрическая больница. — Е. К.). Хотя он извинился. А Наташа себе производственную травму написала.

— Почему мы не выводим всех на прогулку? У нас один санитар. Когда у нас шестьдесят, шестьдесят четыре человека, мы выводим максимум двадцать пять. У нас же половина — бегунки, и если один побежит, побегут еще пятеро за ним, а этих нужно еще с кем-то оставить, а санитар один. Он не может и этих бросить, и бежать за теми. Поэтому мы не можем их чисто физически выводить большим количеством.

Они перепрыгнут через забор, они даже через эти заборы перепрыгивают. Перепрыгивают, знаете, сколько раз бегали? И ловили их. У нас один Миша Е. только выделяется. Его в больницу, а он оттуда пешком к нам. Все отсюда, а он сюда. Он как бы считает, что это его дом, и возвращается назад домой.

Они сначала входят в доверие. Они хотят помогать. Мы их тоже хотим реабилитировать, типа, чтоб помогали. Один вошел в доверие, помогал месяц, помогал полтора… Все, пошел с сиделочкой на прачку. Говорит: я сейчас покурю вот здесь за дверью. Две минуты, даже меньше, она выходит — все, нету. Его потом искали, через полтора месяца нашли.

«Мы хорошие, мы не бегунки, мы все прям клянемся-божимся», — и бегут.

А потом за это лишают санитарочек. Санитаров, медсестер. Кто был на смене. Да могут ползарплаты лишить. Потому что бегунок был в их смену. Еще плюс объяснительная. А за объяснительную — опять. Три объяснительных, потом идет выговор к директору — и на увольнение. Без всяких уже разговоров.

Поэтому мы не можем просто их чисто физически выводить большим скопом. Потому что не хочется лишаться зарплаты, ее, нашей великой. Потому что дома сидят дети, как галчата, просят кушать.

Если они, например, поступают из больницы или из каких-то других интернатов и у них уже были побеги — это отражено в истории. А если они приходят из дома — мы за ними наблюдаем. Был один побег — все, он бегун. Потому что если один раз побежал — значит, побежит и второй раз. Какие у него там будут голоса в голове? Чего они ему скажут? Cшибет и побежит — на волю.

— Бывает, было, да при мне даже было. У нас С. душил А. Он простынь взял и… Ты же услышал? Вот санитар проходит по коридору — хрип из изолятора. А он его прям опрокинул. Вот кровать. Душит он его. Простынь по шее, и на себя тянет, чтобы тот не орал, не шевелился, а сам его шпилил. Того потом лечили, потому что у него разрывы были.

В реабилитации с этим попроще, там мальчик с девочкой. А здесь они свою сексуальность никуда не выпустят, как животные. И у девочек обломы, да?

Одна кричала в ту смену: когда вы меня отвезете на К. (психиатрическая больница. — Е. К.), хочу сосать. Там, видимо, послабление с этим идет. Вот она хочет мужика. И она знает, что у нее здесь этого не будет. И они начинают лезть к своим же соседкам. Расковыривают друг другу все дырочки. А мужики — непосредственно к другим мужикам. Некоторым нравится то, что к ним лезут. Некоторые, конечно, брыкаются.

Были и добровольные. У нас был Саша — Даша его все звали между собой. «Вон, Дашка пошла». Он даже сам не сопротивлялся. Но он все время пытался сбежать. В столовую идешь — Саши нет. Где? В подвале. Он там сидит, спрятался, ждет, когда все стихнет, чтоб попытаться выбраться.

Ну, врача вызываем, если поймаем за таким. И уже все решает врач. Если, например, нападение было сексуальное — то стараются на лечение отправить. А если по обоюдному — в принципе, просто поговорят. Чтоб в следующий раз такого не было. Иначе будет уже по-другому как бы разговор. На уколы, чтобы не было таких возбуждений лишних…

— Мне их очень жалко. Я жила год с вахтами в интернате и сейчас понимаю, каково им. Тут реальный режим. На зоне, видимо, лучше, чем у нас. У них жизнь по звонку: есть по звонку, спать по звонку, пить таблетки, под конвоем прогулки… Рот откроешь — укол.

Больной скажет что-то не так — медсестры пугают уколами. Скажет еще в ответ слово — они реально ставят уколы. А в журналах описывают, что было изменение состояния. Чего только не пишут в журналах.

Даже если человек ругался, даже если махался руками — значит, довели его. Но кто будет разбираться, кто их послушает, кто им поверит? А медперсоналу все можно — и тапкой может стукнуть, и словами унизить. И попробуй только ответь.

Одна медсестра вообще всех, кто косо посмотрит на нее, колола. Психическая, господи прости. Она в декрете сейчас, слава богу.

Я сама редко колю — только при эпиприпадке или если вижу, что уже идет психоз, или женщина сама говорит «уколи меня», потому что голоса пришли. Но я не всегда решаю. У нас одна есть исполняющая обязанности старшей медсестры — вот она ходит крутит всех, потом она заведующую крутит. Мы отвечаем за крыло, нам вроде бы решать — но она лезет всегда. «Эту коли, ту коли». Я, бывает, не слушаюсь. Но она следит и доносит заведующей.

Эта медсестра перед выходом из вахты оскорбила Таню. Я была в дежурке. Слышу, Таня говорит: «Так хочу домой». А она ей в лицо, перед всеми: ты кем была раньше, бухала, пила. Таню так трясло. Потом она мне — коли ее. Я ей говорю — не буду. За что? Человек сказала — хочу домой. Я позвала врача. Как раз хороший врач дежурил, назначил не укол — таблетки. Там уколы ставить некуда, все попы в рытвинах от уколов.

Поэтому это на уровне министерства надо решать, чтобы прям приказ был и не бить их, и не вспоминать прошлое их, и не напоминать им, что было до.

Нужны люди работать — те, кто переживает за них. Чтобы не держать в страхе. Многие их считают сбродом — хотя за счет них у нас зарплата. Они видят в них психов, видят своей целью, чтобы по струнке ходили. Я чай перестала с коллегами пить. Мат, «ебнутые», «как они жили раньше», и кости начинают им промывать. А что люди заболели — мозгов думать не хватает. Что каждый может заболеть.

Тут нет сострадания, нет жалости к ним.

— Где им еще жить, да? Родители не справляются. Психозы, нервозы. Все они бьют, ломают, грызут.

Некоторые такие сексуально озабоченные, а родители им пятки глодают, нежничают. Нет, ну вот вы как думаете? Где лучше жить? В интернатах или дома?

Я с вами не согласна. А как будут родители справляться, если родители работают? Вот даже меня касается, имею в виду — вот мои близкие люди, сестра, сын ее. Сестра работает. Сыну тридцать лет. Лежит в больнице неделю, выходит из больницы и начинает маму колотить. Я спрашиваю, как помочь такому ребенку? Социальная служба приедет, что она скажет? По голове погладит, когда ему надо тумаков хорошенько дать? И в страхе держать. Такие агрессивные — они понимают, только когда крикнешь на них. Кричать не будешь — сестра-то обычно спокойная, — вот он ее и колошматит!

А я ей говорю: место ему вот здесь вота. В изоляторе. Закрыли — все по расписанию. Кушать, гулять. Если человек не понимает, в семье не хочет жить, что остается? Изолировать. Он очень агрессивный. Вы чего сделаете, вы чего поможете? Вы зайдете в квартиру, если сама мать боится? Когда скорую вызывают, приезжает полиция, дяди вот такие вот! Чтобы его как-то успокоить!

Некоторые-то ведь живут, потому что им идти некуда. Когда были пропиты квартиры, простите меня, где им жить? На улице? В подвалах лучше? Я считаю, интернат вот этот — он спасение ихнее. Я так думаю. И начинают на тебя бросаться. Чем себя обезопасить, надо пойти быстренько закрыть дверь на замок. Потому что чего у них там, в уме-то? В ум-то не влезешь, согласны? Вот у нас больные, просто больные люди. Все действия ихние контролируются. Если ты им дай волю, они еще не знай как себя поведут. Я имею в виду, вот так разрешить все на свете.

Про любовь

Одна женщина жила в интернате. Когда-то давно она ходила, пусть и на костылях, но теперь она может передвигаться только на коляске. Как и всем в интернате, ей было очень одиноко. Но она была везучая, потому что ее навещала мама. Мама была старенькая. Они вместе гуляли — и не в садике, а по внешней стороне здания и даже могли обойти его (обычно это запрещено). Иногда мама брала на прогулки еще одну девочку из отделения — тоже неходячую, с синдромом Дауна и со смешными лысинками на голове. Женщина спрашивала маму: зачем ты это делаешь? И мама отвечала: я потом расскажу.

И однажды мама сказала: это твоя сестра.

«Родная?» — спросила женщина. «Да, — ответила ее мама. — Самая что ни на есть. Я сначала родила тебя, потом ее. У вас разные фамилии, потому что я родила ее от другого мужчины. Но это твоя родная сестра, заботься о ней».

Женщина начала заботиться о своей сестре. Кормила, меняла памперсы, стирала ее одежду, обнимала и целовала. Потом начала заботиться о других таких же, как ее сестра. Она попросила сотрудников — и в ее комнату перевели четырех девочек с синдромом Дауна. Им от 24 до 29 лет, но они совсем маленькие, ростом с 3–4-летних детей. Потому что люди с синдромом Дауна не растут без любви. Ее комнату начали называть «детским садом». Так в жизни у женщины появилась любовь. А девочки начали потихонечку расти. Женщина заботится обо всех четырех, но больше всего любит свою сестру, потому что «она единственная моя на земле».

Сотрудники интерната видели документы и понимают, что история про сестру — выдуманная. Но никто не говорит об этом. Маму женщины не спросить — она умерла, перед этим оставив дочери родного человека. На похороны мамы женщина не попала: во-первых, она не ходит, во-вторых, кто бы ее отпустил, недееспособную?

Одна женщина жила в интернате. Когда-то давно у нее был муж-военный и трое детей. Она жила в воинской части, где служил муж, работала поваром и была очень счастлива. После первых родов у женщины началась эпилепсия. Однажды приступ случился на полковой кухне, и она опрокинула на себя чан с кипящей водой. Ее тело изуродовали ожоги. Приступы случались все чаще, и муж отказался от нее. И дети отказались от нее. И женщина оказалась в интернате.

Она замужем, но не видела мужа шестнадцать лет. Ее дети выросли, у них появились внуки, которых она не видела. Жизнь шла мимо. Женщина существовала будто бы в полусне и ждала чуда.

И чудо случилось. Однажды ей написал американский военный. Он был немолод, разведен и пользовался онлайн-переводчиком. Женщина жила в отделении реабилитации, поэтому у нее был свой телефон. Она переписывалась днем и даже ночью, рискуя, что телефон отберет медсестра. Но ей везло снова и снова.

Однажды она поняла, что влюбилась. Она попросила соцработника помочь оформить развод с мужем — ведь они давно не живут вместе. Американский военный писал, что тоже любит ее. Что сразу понял, что они родные люди. Он называл ее «моя дорогая жена». И никакие огрехи онлайн-переводчика не могли испортить его письма, полные самой настоящей нежности.

Однажды он ей написал, что едет в Сирию с очень важной и опасной миссией. Но после этого он приедет в Россию, чтобы жениться на ней. Он даже отправил свои вещи, включая все свои деньги, военной почтой. Ей нужно было перевести небольшую сумму денег, чтобы оплатить таможенный сбор.

Женщина ответила, что не сможет заплатить, потому что она живет в интернате и у нее нет доступа к своему счету.

Он не ответил. И больше никогда не отвечал.

Вероятно, он погиб в Сирии. Его миссия была очень опасной. Но он не остался неоплаканным.

Одна девочка жила в детском доме. Это был особенный детский дом — для отсортированных детей. Перед тем, как отправить детей в детский дом, их смотрит специальная комиссия и задает им вопросы. Если неправильно отвечаешь на вопросы, попадаешь в детский дом специального типа, а оттуда, когда вырастешь, — в ПНИ.

Девочка знала, что у нее был брат, но не видела брата со своих пяти лет. Брат был старше и успешно прошел сортировку на нормальность, а она — нет. Через некоторое время она забыла его лицо. Еще ее мучило, что она не помнит имени мамы, и не у кого спросить. Ее жизнь до детского дома ускользала от нее, и вскоре ей стало казаться, что она тут жила всегда.

В детском доме был живой уголок с крысами, морскими свинками и кроликами. Девочка очень любила животных, особенно морских свинок. Больше никто не любил их, и девочка ухаживала за ними сама, хотя над ней за это смеялись.

Однажды она пришла в живой уголок, и оказалось, что она там не одна. Там был еще один парень, старше ее. Но он не посмеялся и не побил ее, а попросил показать, как ухаживать за животными. Она показала. Они стали вместе ухаживать за детдомовскими зверями. Через некоторое время они поняли, что любят друг друга, и объявили всем, что теперь они встречаются.

Они встречались три года. Но парень был старше, и, когда ему исполнилось 18 лет, его отправили в интернат. Он обещал писать, но написал только одно письмо. После этого он повесился в лесочке за корпусом — исхитрился, вышел, смог. Новости между интернатами и детдомами распространяются быстро, и девочка узнала о его смерти.

И как только она узнала о его смерти, она забыла, что было в этом письме.

Она не может вспомнить, что было в этом письме. Что он ей сказал перед тем, как уйти от нее насовсем. Но она помнит его лицо — и не встречается больше ни с кем и не будет встречаться ни с кем. Потому что любовь бессмертна.

Стерилизация

Женщин три. Мы сидим в комнате и боимся, что зайдет медсестра.

Женщины задирают кофты, спускают штаны и колготки.

На животах — белые шрамы. У одной — поперечный и тонкий, какой бывает при кесаревом, у двух — продольные, грубые, широкие, со следами стежков.

Все они были беременны. Их детей абортировали. Самих женщин стерилизовали.

Алина, Вера и Оля.

Алина и Вера были на пятом месяце беременности. Оля не помнит — ее нарушения тяжелее, ей сложно ориентироваться во времени. Ее стерилизовали родственники во время лечебного отпуска, в соседнем городке, когда выяснилось, что Оля беременна. «Хотела понянчить ребеночка, но ребеночка не было. Мне там медсестра хорошая попалась. Валентина Сергеевна ее звали. Она помогла в больнице. Бабушка была моя. Мама приезжала, помогала мне в больнице. Хорошие там люди были».

Алину и Веру стерилизовал интернат.

Алину — в 2007-м, Веру — в 2016-м. Алине был 21 год, Вере 30 лет.

Беременеть в интернате запрещено. Объясняется это так: в уставе учреждения не прописано содержание детей. Дееспособная женщина должна уйти из интерната, если хочет воспитывать ребенка. Но большинство женщин, живущих здесь, недееспособные. По закону они не могут сами воспитывать детей — и дети автоматически попадают в детский дом.

Но до родов не доходит. Детей абортируют.

Как интернат узнает о беременности?

Прокладки женщинам на руки не выдают. Чтобы получить прокладку, нужно подойти к медсестре. Медсестра делает пометку в специальном журнале учета менструаций. Использование прокладок периодически контролируется: сиделка или медсестра заходят в туалет после женщины, которую подозревают в скрытности, и проверяют, выкинула ли она использованную прокладку.

Если женщина не подходит за прокладками второй месяц, ее направляют к гинекологу. Гинеколог осматривает. Берут кровь на гормоны. Если женщина беременна, ее направляют на аборт. Несмотря на то, что по закону согласие женщины, если она может выразить свою волю, обязательно, его не спрашивают.

Зато проводится беседа: женщине объявляют, что от ребенка надо избавиться. Это может объявить лечащий врач или главный врач, или завотделением. На беседе обязательно рассказывают местную страшилку, как в незапамятные времена одна из проживающих выкинула новорожденного ребенка в окно.

В случае с Алиной и Верой система дала сбой. Беременность обнаружилась поздно, и их направили на малое кесарево сечение. Стерилизацию провели «заодно» с кесаревым. У Веры пересекли и коагулировали маточные трубы. У Алины уточнений в меддокументах нет — просто «стерилизация».

Сами женщины о предстоящей стерилизации ничего не знали. Их никто не спросил — ни в интернате, ни в больнице. О том, что они больше не смогут иметь детей, им объявили медсестры по возвращении.

Алина говорит:

— Я хотела детей. Любая женщина хочет. Это вопрос душевный.

Я приехала в интернат в 2005 году, а весной 2007-го обнаружили беременность.

Были бы мы дома, сами хозяева были бы. А тут начальство. «Ты сама мучаешься. Ты инвалид. Вот в новостях — детей выкидывают. Ну и зачем это надо, детей по детдомам, интернатам…» Это терапевтка мне говорила. Она же объявила, что будет аборт. «Ты, когда с мужчиной была, не боялась, а гинеколога забоялась».

Отправили в больницу. Сделали УЗИ, но мне даже не сказали, девочка или мальчик. Одна говорит: ну все, пойду тебя сдавать на аборт.

Их главный врач говорит: «Вам не жалко ребенка?» Говорит: «Девчонка еще молодая». А акушерка говорит: «Они психи, они ненормальные». Это про меня.

У меня вообще ничего не спросили. Никто. Ничего я не подписывала.

На палец что-то надевали, в вену капельницу — и я уснула. Чего они там делали? Проснулась уже с заклеенным швом. Ребенка не показали.

Потом одна медсестра там хорошенькая была, говорит: мальчик, лежал как обычно, когда рожают, пуповиной перемотан.

Та акушерка пришла на другой день. Я говорю: выйди отсюда, ненавижу я тебя. У меня злость такая была. За что такое вот?

А уже в интернате мне сказали, что трубы перевязаны и детей не будет больше.

Я люблю детей. Люблю нянчиться с ними. У подружки дочка родилась, и я нянчилась. Мамка ее качает — никак не уснет. Я взяла, покачала — ребенок спит. У меня бабушка, мамина мама, она… С рождения и до года приносили младенцев, плачут и плачут, никак не могут успокоить. Приносят ей, она Богородицу читает три раза — все дети спят. А мне не передался такой дар. Или передался?

Шрам болит к перемене погоды.

Можно я не скажу, что я чувствую?

Вера говорит:

— Конфеты ела, сладостей хотелось. И на соленое тянуло. Иногда тошнило, думала, отравилась просто. Работала в бане, помогала мыть людей, тяжести поднимала, с большим, оказывается, сроком.

У нас по плану осмотр делают. Раз в год. Я была беременной.

Главный врач тогда был другой. «Делай кесарево, здесь нельзя».

Отправили в роддом. Со мной отправили Таню — тоже проживающую, следить, ухаживать после операции. У меня врачи спрашивают: «Сами будете рожать или кесарево?» Я говорю: «Не знаю». Заведующая говорит: «Не пожалеете об этом? Убивать ребенка?»

Мне деваться некуда было.

Я уже под наркозом была, я не чувствовала, только когда в реанимации очнулась. А мне заведующая говорит: «У вас родилась девочка, пятимесячная». Я говорю: «Я хочу ее увидеть». Меня повели. Она лежала маленькая. Вся с трубками, проводами. Она мне губками улыбалась. Ручками махала.

Я имя придумать не успела.

Я там лежала неделю. К выписке мне говорят: она умерла. Не выжила. У меня истерика была. И мне ее показали. Аппараты были отключены. Мне дали попрощаться.

Где ее похоронили, мне не сказали.

Я упокоиться хотела. Руки наложить. Но за мной следили.

Мои соседки в палате говорили: еще родишь.

Что я стерилизована, мне здесь сказали. Медсестра Аллочка. «Трубы перевязаны, больше не родишь».

Развязать трубы можно потом на воле? Здесь не говорят.

Шрам у меня не на животе, под животом. Уже почти не видно, аккуратно все.

Моя душа разорвана. Но я никому не показываю. Нельзя показывать. Потому что меня отправят в психушку. Если орать и плакать, будешь в психушке.

Отсюда мне как выйти, из этого ада.

По закону «Об основах охраны здоровья граждан», решение о стерилизации недееспособной может принимать еще и суд — обязательно с участием самой женщины.

Но суда не было ни в одном из случаев.

Зато в личном деле Алины лежит «ходатайство». Директор интерната просит провести «кесарево сечение со стерилизацией» и ссылается на ранее действовавший приказ Минздрава № 302 «Об утверждении перечня медицинских показаний для искусственного прерывания беременности» — там перечислены и психические расстройства. Приказ ничего не говорит о стерилизации — но ни интернат, ни врачей это не смутило. К ходатайству приложили решение суда о лишении Алины дееспособности. Этого оказалось достаточно.

Санитарка говорит:

— Ну, например: два шизофреника или, там, умственно отсталых… Произошло у них сексуальное сношение — все, у них же будет ребенок сто процентов такой же. Заполонять детский дом…

Им как бы и запретить нельзя, а с другой стороны — понимаешь, что сто процентов инвалид, вот сто процентов. Там даже одного процента нормальности не будет, если и этот, например, умственно отсталый, и этот умственно отсталый. Там где взять другое?

Письмо

Здравствуй, дорогая Света!

Ты прости нас, что мы не можем к тебе приехать. Дядька все болеет, да и сейчас мало на машине ездиет. После смерти Ивана он очень сдал, ведь он теперь изо всей семьи остался один. Лида сменяла квартиру на меньшую. Катька выходила замуж, родила дочь, но муж ее застал с армяном и выгнал ее. Теперь она с ребенком живет с матерью. Лешка живет в Н., у его жены большой дом. У них родился сын. Он очень похож на Ивана.

Тая тоже болеет, как два года схоронила Сашку, так и болеет.

Летом Ленка из О. с Катюшей жили в Л. Сейчас они опять уехали. Катя учится в 11 классе, хочет поступать на стоматолога. Леша уехал из О., сейчас живут в П., у него двое детей, дочь и сын. У Иринки родились две дочки, Соня и Даша, двойняшки, им по году и 7 месяцев. Татьяна все одна, работает, кончила еще один институт. Живет в Н., домой редко ездиет.

В деревне никого не осталось, только на лето дачники приезжают. На 2 деревни одна наша баба Анна, коренной житель. Ленка тоже приезжает на дачу. С нами не общается. На кладбище к матери совсем не заезжает, да и в деревню тоже не ходит на кладбище. Пока мы везде ухаживаем за могилами.

Ну вот вроде и все новости. Прости нас. Если сможем, может, приедем, но обещать не буду. Как здоровье будет.

Дядька Володя и я, тетя Нина. Сама я тоже 2 операции перенесла и микроинсульт. Организм не железный, все на себе тащить. Прости нас.

Что такое недееспособность

Недееспособность — это неспособность гражданина своими действиями приобретать и осуществлять гражданские права, создавать для себя гражданские обязанности и исполнять их. Так написано в законе. Недееспособны дети. Взрослый человек, который из-за психического расстройства не может понимать значения своих действий или руководить ими, может быть признан судом недееспособным. Суд назначает психиатрическую экспертизу и чаще всего соглашается с ее выводами.

Присутствие самого человека на суде обязательно. Но достаточно справки «по своему психическому состоянию участвовать в заседании не может», чтобы судьбу человека решили без самого человека.

Над недееспособным человеком устанавливается опека. Он лишается некоторых прав: права распоряжаться личным имуществом, участвовать в выборах, вступать в брак, воспитывать детей, подавать заявления в органы власти, завещать имущество, совершать сделки, быть усыновителем. Без его согласия может быть произведено расторжение брака, усыновление его детей, обработка его персональных данных.

Все остальные права сохраняются.

Что происходит с недееспособным, находящимся в ПНИ?

Интернат одновременно является и опекуном, и предоставителем услуг. Интернат — и заказчик, и исполнитель. Это дает потрясающие возможности.

Начнем с денег. На личных счетах 404 недееспособных, которые живут в интернате, находятся 98 956 665 рублей. Это примерно 245 тысяч на человека. Недееспособные, как правило, получают пенсию по инвалидности, эта сумма растет. 75 % пенсии интернат забирает себе — за «обслуживание клиентов». Остальными 25 % пенсии интернат может распоряжаться во благо опекаемого — с разрешения органов опеки.

Почему тогда у Любы в плеере нет батареек? Почему люди вынуждены мыть пол за лишнюю сигарету?

Все просто: действительные потребности опекаемого по факту определяет тоже интернат.

Выход во внешний мир для недееспособного на самом деле запрещен. Я встретила женщину, которая своей самой большой мечтой назвала поездку до ближайшего рынка (три квартала от интерната) для того, чтобы померить и купить обувь.

Недееспособный не может покинуть интернат. Только если найдется другой, внешний опекун.

По мнению главврача (он новый и считается прогрессивным), интернат вправе определять за недееспособного буквально все. Потому что недееспособный не может давать полный отчет своим действиям, опекуну видней.

Во всех медкартах проживающих есть прекрасный пример такого подхода — согласие на лечение, подписанное директором интерната.

Директор «проинформирован о характере психиатрического расстройства, целях, методах и продолжительности лечения, а также о болевых ощущениях, возможном риске, побочных эффектах и ожидаемых результатах» и согласен буквально на все. Это незаконно — информировать надо человека, но этого не происходит. Людям необязательно знать, какие таблетки им дают и какие уколы делают. Женщин не спрашивают, согласны ли они на аборт, и даже не уведомляют о стерилизации. Многие не знают (и боятся спрашивать), какие диагнозы записаны у них в медкарте. Я встретила девушку, у которой в 26 лет прекратились месячные, — ее обследовали и сделали запись в медкарте, но ей не объяснили ничего, а спросить страшно. Почему боятся спрашивать? Вопрос может быть интерпретирован как недовольство. Любое недовольство может быть расценено и, скорее всего, будет расценено как обострение — укол или 3-А, или психиатрическая больница, в зависимости от тяжести проступка.

И это отдельный ад: невозможность быть не в духе, невозможность разозлиться или расплакаться, невозможность назвать подлость подлостью, а жестокость — жестокостью. Если хочешь сохранить себя, нужно улыбаться или хотя бы быть «ровным» — равнодушным, спокойным, несмотря на все, что делают с тобой и с другими.

Трактовки недееспособности сотрудниками встречаются самые широкие. Недееспособный не может определять длину своих волос — по мнению парикмахера интерната (милая, улыбчивая женщина, без вопроса бреющая налысо других женщин и мужчин). Недееспособный не может решать, что хранится у него в тумбочке, — по мнению сиделок. Недееспособный может мыть полы или разгружать продукты, но не может получать за это зарплату— по мнению юристов интерната. Недееспособный не имеет права на то, чтобы обратиться к директору интерната, своему непосредственному опекуну, — по мнению соцработников, пугающих жалобщиков тем же «походом по этажам».

За последние три года интернатом было подано 47 заявлений в суд о лишении проживающих в нем людей дееспособности. В большинстве случаев суд просьбы интерната удовлетворил. Заявлений на восстановление дееспособности за этот же период было подано четыре.

Нина Баженова лишилась дееспособности во время одной из госпитализаций. Она говорит: «Мне один мужчина объяснил, что такое дееспособность. Я поняла, что потеряла все. Смысла жизни никакого нет. Я всех человеческих прав лишилась.

Это был удар. Страх появился. Стало страшно, что тебя за человека не будут считать. Что любой человек может сказать: „Ты кто такая? Ты никто“. Так я его поняла. И в общем-то он правильно все объяснил».

Отделение реабилитации

Здесь живут 49 человек, которым очень повезло.

Это самое свободное отделение интерната. Дверь в отделение запирается на ключ только на ночь. Поэтому можно ходить в интернатскую библиотеку (самим, без сопровождения, и пользоваться компьютерами), ходить в спортзал, играть в теннис. В отделении есть душ, открытый для всех, есть кухня, и можно попросить посуду для готовки. Сигарет выдают целую пачку на два дня. В аквариуме живут три живые красноухие черепахи — пусть и кусачие. Завотделением — не психиатр, а психолог, и с ней можно поговорить. Реабилитация гуляет не в замкнутом дворике в сто двадцать четыре шага, а перед зданием. Здание длинное. Получается настоящая прогулка.

Отделение — смешанное, пусть и поделенное на мужские и женские комнаты. Можно сидеть на диване, обнявшись, можно целоваться — главное не на глазах у медсестры, можно даже «поймать момент».

У счастья есть оборотная сторона: постоянный и неоплачиваемый труд. Девчонки намывают коридоры по всему зданию, работают в прачечной, парни разгружают ящики с продуктами, возят и моют колясочников. В реабилитацию могут прийти и «попросить себе ребят» сотрудники любых отделений. Немногие дееспособные трудоустроены на четверть ставки, остальные работают — точнее, «проходят трудовую реабилитацию» — за право быть в раю.

Само отделение реабилитации было создано указом губернатора в 2001 году. Это отделение должно готовить людей к выходу из интерната.

За все это время (20 лет) «на волю» вышли четверо. Одна запила и погибла, с одним потерян контакт, еще двое женаты и работают.

Ваня живет в интернате два года. Ему двадцать шесть лет.

«На воле» он выучился на газоэлектросварщика, работал.

Я подробно перескажу его историю. Граница между волей и интернатом тонка до невозможности.

Когда Ване было пятнадцать, у него умерла мама. Через два года умер отец — запил после смерти жены. Следом умерла бабушка. Так Ваня остался один. Ему принадлежала доля квартиры, в которой он жил, однушка отца и трешка бабушки. Недолго.

В дело вступила мамина сестра — риелтор.

Тетя попросила его перевести долю в квартире на нее — ее дочка хотела взять ипотеку, нужна была «помощь по-семейному». Ваня согласился. Затем потребовалось продать трешку, чтобы сделать ремонт в однушке. Ваня согласился и на это. Дальше была сложная история с покупкой дачи, продажей дачи, продажей однушки и переходом новой квартиры в собственность тети.

Ваня движение недвижимости едва замечал. После смерти всей семьи он «сбился — курил спайсы, нюхал соль». Вспоминает, как танцевал под солями, как разбил чужую машину.

«Потом посмотрел „Гарри Поттер и Тайная комната“. И подумалось — вдруг василиск есть на самом деле? Прямо загнался. Ну и попал на И. — в психбольницу. И потом периодически туда попадал. То вампиры почудятся, то еще что. Поставили шизофрению. А в больнице врач был. Тетя с ним общалась. Он ей говорит: „Лишай его дееспособности и отправляй в интернат“. Она так и сделала. Я вначале попал на 2-Д. Как посмотрел, насмотрелся. Говорю ей: „Ты чего делаешь, забери меня“. А она мне: „Я боюсь ответственности. Вдруг чего-то натворишь, сяду за тебя в тюрьму“. Навещает меня иногда. В квартире? Вроде квартиранты. А почему вы про квартиру спрашиваете?»

С тех пор как Ваня не употребляет наркотики, галлюцинации ушли. Он все равно продолжает принимать препараты: циклодол, половинку галоперидола и на ночь две таблетки сонапакса. От препаратов он часто моргает, но «уже привык». Врачи интерната сомневаются в диагнозе Вани. Но пересматривать шизофрению и ходатайствовать о возвращении ему дееспособности не спешат — с тетей-риелтором проще судиться, когда Ваня недееспособный.

Ваня встречается с Ниной — это та, которая пела в платье принцессы, та, которая «потеряла все», лишившись дееспособности. Она в интернате вечность — пятнадцать лет. За это время она потеряла ребенка — тоже аборт, к счастью без стерилизации, ранний срок, чистка, «меня не разрезали». У Нины есть мечта, что однажды они будут жить в своем доме. «Уехать к себе в сад и просто там жить. Чистый воздух, дом с русской печкой. Земля шесть соток, баня своя. Я за пятнадцать лет не знаю, что там. Конечно, потребуются мужские руки. Ваня молодой, не сможет, конечно. Или сможешь, Вань?» Я успеваю подумать, что и тут бывают обычные, обычнейшие мечты.

…А вечером тихого Диму (он скучает по маме и бормочет на вскрике «мама, мама») переводят из реабилитации на 3-А — за то, что обругал сиделку сукой. Он плохо говорит, но сиделка расслышала. Сиделка — та самая верующая Елена Сергеевна — позвала медсестру. Диме сделали укол и с согласия психиатра Д., сменившего Семикрылого, отправили в изолятор с ведром в углу и замком снаружи. В медкарте, не особо стесняясь, написали «неправильно себя вел».

Елена Сергеевна, как православный человек, конечно, переживала, что так получилось. Говорила, что хотела Диму только напугать и не ожидала, что медсестра будет колоть, — но медсестра, оказывается, уже была зла на Диму. Говорит, что всегда поминает «Димитрия с сиротами» в своих молитвах — и будет поминать, несмотря на то, что он ее оскорбил.

В реабилитации нет графика курения и можно взять любую из висящих на вешалке курток.

Через решетку балкона, через темный двор, через забор я вижу серую полоску, по которой едут спины машин. Я вижу огни магазина и тени людей внутри. Вижу подъезды многоэтажки. Из одного выходит мужчина в черном пальто. Останавливается и не спеша закуривает. Кажется, у него в ушах наушники — он пританцовывает под музыку. Делает движение рукой — и у одной из машин загораются фары. Он садится внутрь. Отъезжает.

Я знаю, что я для него тьма, слитая с тьмой. Я неразличима, мы неразличимы.

Что объединяет людей, оказавшихся в ПНИ? Что объединяет Тему и Свету, Ваню и Диму, женщин из первого отделения, женщин, лишившихся возможности иметь детей? Не диагнозы — они разные и, очевидно, не все из них верны.

Их объединяет то, что от них отказались их близкие. Их социальные связи оборваны или ослабли до неразличимости.

Когда исчезает человеческое, остается только государство.

Мое государство — это ПНИ. Не вакцина «Спутник V», не Олимпиада, не космические корабли. Мое государство — здесь, я вижу его лицо.

Что я думаю после двух недель в ПНИ?

Что я лишь поскребла по поверхности ада.

Мы находились в интернате на специальных условиях. Мы попали за забор, с лицевой стороны выкрашенный веселыми ромбиками, на специальных условиях. По договоренностям, которые заключила «Новая газета» с руководством ПНИ, я не могу написать ни название учреждения, ни регион. Имена людей, которые там заключены или которые там работают, должны быть изменены.

Этому интернату недавно исполнилось 50 лет. По мнению волонтеров и местного министерства социальной защиты, этот интернат не плохой и не хороший. Средний. Обычный.

В психоневрологических интернатах России сейчас содержится 155 878 человек. В специальных детских домах-интернатах — 21 тысяча детей, обреченных на ПНИ. Каждый 826-й россиянин проживет свою жизнь — так и закончит ее — там.

Война (как она прорастала и проросла)

Мне пять, я в детсаду. Зима. Играем в войну. Большая снежная гора — это крепость, в ней фашисты. Мы ее штурмуем. Фашистов мало — ими никто не хочет быть, но у них преимущество — оборонять крепость удобнее. Снежки летят во все стороны. Все мальчишки — бойцы. Я тоже хочу быть бойцом, но мне разрешают только медсестрой. Потому что я девочка. Я выволакиваю с поля боя раненых. Раненые в снегу и смеются.

Мне шесть. Мама рассказывает мне, что дед воевал. Что однажды на нашу страну напали немцы-фашисты и он защищал нашу страну. Он пошел на фронт сам, добровольно. Был артиллеристом (и я повторяю слово — артиллерист). Его ранило, но он вылечился и продолжил воевать — уже с японцами. Потому что японцы помогали фашистам. Сама война называлась Великая Отечественная — потому что люди сражались за Отечество. А почему великая? Потому что воевали почти все мужчины и многие женщины, говорит мама. А погибли одиннадцать миллионов человек. Одиннадцать миллионов — это сколько? Мама шевелит губами, считает. Это как шестнадцать Ярославлей. Представь, что в нашем городе не осталось живых. И еще в пятнадцати городах не осталось живых. Ни одного человека. Всех убили.

И я представляю мертвые города.

Мне восемь, сегодня День Победы. Мы идем к соседке тете Тоне. Она тоже воевала. Мы купили торт и красные гвоздики. Тетя Тоня в синем самодельном платье, на груди медаль. Она радуется нам и торту, идет ко мне обниматься. Я не люблю тетю Тоню. Она плохо пахнет. Еще она глухая и надо очень громко говорить и сильно шевелить губами, чтоб она тебя поняла. Еще у нее очень чистая квартира, все сияет, ни пылинки. Я боюсь такой чистоты, она ненормальна. Тетя Тоня любит меня. Она спрашивает, как дела в школе (плохо, но надо говорить, что хорошо). Мама разливает чай. Мы поднимаем чашки и чокаемся. Мама говорит: за мир.

Мне десять, я смотрю кино. Оно называется: В бой идут одни «старики». В фильме храбрые летчики, очень красивые, бьются в небе с фашистами. Фильм черно-белый, и каждое лицо будто вылеплено светом. В эскадрилью присылают молодых ребят, но «старики» не пускают их в бой, чтобы сберечь. А ребята тоже хотят защищать родину. После боевых вылетов летчики собираются в оркестр и замечательно поют. Гибнут — но героически, красиво, в черном дыму, один, умирая, кричит: Будем жить! Есть и любовь, с красивыми летчицами. Когда летчицы гибнут, летчики идут к ним на могилу и обещают вернуться после войны, чтобы снова вместе спеть любимую песню. Я даже не думаю, я чувствую: как же здорово, вот это жизнь.

Мне одиннадцать, и я спрашиваю маму: что дед рассказывал про войну? И она говорит: ничего. Совсем ничего? Совсем ничего. Однажды сказал, что они ели мертвых лошадей. Нет, он сказал — павших лошадей. Была зима, и от коней отпиливали куски. И все? И все. А у него были награды? Были. Но он их не носил. Он их отдал мне, я была маленькая, играла с ними, закапывала в песок. Все потеряла. Жалко. Жалко. А как он умер? У него остановилось сердце. Бабушка позвала его ужинать, а он не идет. Он мертвый вот здесь сидел.

Мне двенадцать, и я иду к тете Тоне. Она мне рада. Я говорю: тетя Тоня, расскажите про войну. Она говорит: я тебя не слышу. Тетя Тоня, расскажите про войну! Ничего не слышу, Леночка, совсем оглохла. Про войну! Про страну? Страна хорошая была, СССР. ПРО ВОЙНУ! Я совсем не слышу тебя, аппарат, наверное, сломался. Тетя Тоня снимает слуховой аппарат и говорит: я устала, пойду прилягу, до свидания, Лена.

Мне двенадцать, я иду в библиотеку. Я прошу книги про войну. Мне дают пять книг, я читаю их все. Потом беру еще пять. Потом еще. Война в книгах не такая веселая, как в фильмах, зато там больше героизма и можно читать медленно, чтобы все почувствовать. В карельских лесах девушки-зенитчицы под командованием старшины Васкова останавливают фашистских диверсантов, пробирающихся к стратегическому каналу. Девушек всего пять, диверсантов шестнадцать. Все девушки гибнут. Одна, самая хорошая, умирая, говорит: «Родина ведь не с каналов начинается. Совсем не оттуда. А мы ее защищали. Сначала ее, а потом уж канал». Как же я плакала, и слезы были сладкие. Конечно, не с каналов, родина моя любимая.

Мне двенадцать, и я думаю: вот если будет опять война? Нападут на нашу страну, и что тогда? Конечно, буду ее защищать. Стану, например, снайпером. Успеть бы вырасти. Буду убивать фашистов. Почему фашистов? Не знаю, в голове как-то только фашисты возникали. Возможно, погибну. Совсем молодой погибну. И мама будет плакать, но очень мной гордиться. Такой тихой, темной, сдержанной гордостью. Со мной никто не дружил, кроме двух девочек, и я думала, глядя на одноклассников: потом будете рассказывать, что учились со мной в одном классе, вспоминать, какая я была. Смущало только, что я самая маленькая в классе, задохлик, совсем не выносливая. Ничего, снайперская винтовка не тяжелая.

Мне тринадцать, на нашей улице похороны. Убили молодого парня, вчерашнего школьника, призвали в армию, отправили в Чечню и убили. Спрашиваю у Лени-соседа: кто убил? Чеченцы. Почему? В Чечне война. С кем? С террористами. Ого, думаю. Террористов убивать круче, чем фашистов. Хотя нет, фашистов все-таки круче. Или террористов? Бедный парень, конечно. Он, конечно, герой. Но про войну Леня преувеличивает. По телевизору говорят: контртеррористическая операция. Была бы война, мы бы знали.

Мне четырнадцать, и я читаю статьи Анны Политковской про Чечню. Пиздец.

Мне четырнадцать, и я читаю книги Светланы Алексиевич. Пиздец.

Мне семнадцать, я учусь на журфаке и сижу на игре по международному праву. На игру приехали команды с разных журфаков. Команда из Чечни — две девушки, Ася и Малика, серьезные, красивые. Я подхожу к ним после игры, приглашаю в гости. Мы идем в общежитие, я завариваю чай. Я очень хочу им понравиться. Говорю: давайте я вам покажу Москву? И тут за окном, как по заказу, вспыхивает салют! Салют! Смотрите! Я смотрю на салют и говорю: а у нас в Москве часто салюты. Девочки молчат. Я оборачиваюсь — их нет. Где они? А они под столом.

Мне двадцать, Россия нападает на Грузию. Президент говорит, что это миротворческая акция, потому что Грузия сама напала на Южную Осетию и Абхазию. От Новой едут три корреспондента — Ольга Боброва, Аркадий Бабченко и Роман Анин. Особенно обидно про Анина — он всего на год старше меня. Я бы тоже справилась. Но меня и еще трех девчонок ставят на новостную ленту. Я должна проверять всю информацию и писать заметки. Еще я должна следить за передвижениями наших корреспондентов, принимать срочную информацию от них и рассказывать им про продвижение российских и грузинских войск. Я не расстаюсь с телефоном. Очень страшно пропустить входящий вызов. Очень страшно выбирать, какая информация важная и должна быть сообщена ребятам, а когда их лучше не тревожить. Вдруг из-за меня кого-то из них ранят? Или убьют? Я не сплю три ночи. На четвертый день все становится хрустальным и прозрачным. Ноги подволакиваются. Девчонки говорят: Лена, поспи, мы подежурим. Я ложусь на диван в редакции, накрываюсь ватником, телефон под щекой. Проваливаюсь в черноту. Меня трогают за плечо, я вскакиваю. Что? Ира говорит: война закончилась. Комната невидимо наполняется светом.

Я больше никогда не смогу оставить мобильник даже на секунду. Мне страшно без него.

Через сутки возвращается Бабченко. Он кричит на бухгалтера — она просит у него чеки и билеты для отчета. Он говорит: иди-ка ты на хуй. Уходит к себе в кабинет. Я иду за ним. Он показывает фотографии обгоревших, безногих людей, людей без носов и глаз, людей, разбухших на солнце как тесто, людей, пробитых пулями, живых, мертвых. Показывает царапину на голове и сквозную дырку в штанах: осколки. Потом его начинает вести как-то в сторону. Ты что, пил? Нет, я не пил. Он наклоняется ко мне и спрашивает: от меня пахнет трупами? Понюхай. Что? Я чувствую, что от меня пахнет трупами, ты чувствуешь? Я в машине с трупами ехал. Нет. Ты врешь, Лена. Я не вру. Я сейчас. Я иду к заместителю главного редактора. Говорю: Бабченко нехорошо. Надо довезти его до дома. Да, говорит замглавного, сейчас.

Мне двадцать три, и замглавного говорит: ты никогда не поедешь на войну. Потому что ты девушка. Это работа для мужчин. Я думаю: ты охуел.

Мне двадцать четыре, я еду на революцию в Египте. Я вижу, как горят заживо люди, в которых попали коктейли Молотова. Я вижу, как брошенный камень отрывает уши, пальцы, пробивает головы. Потом начинают стрелять.

Мне двадцать шесть, начинается война на Донбассе. Донецкая и Луганская области Украины объявляют, что они теперь отдельные государства, ДНР и ЛНР. Украина начинает «антитеррористическую операцию», «республики» отвечают. Россия говорит, там нет ее солдат, Украина воюет с собственными гражданами. Я ищу тела российских солдат (их прячут) — и нахожу.

Мне двадцать семь, я еду на Донбасс. Звоню маме из самолета — раньше позвонить боялась. Я думала, мама будет плакать и кричать. Она говорит: я надеюсь, ты записала мои координаты и положила их в паспорт? Паспорт оберни в целлофан, носи его с собой, но не в сумке, а в одежде. Постарайся выходить на связь раз в день хотя бы по смс. Пей воду. Ищи тепло, держись больниц, избегай военных машин. Ты взяла антибиотики? Нужно раздобыть жгуты.

Я вижу войну. Ни в одной книге не писали, что война — это грязь. Тяжелая техника продавливает верхний слой земли, и из-под нее вылезает светло-коричневая жижа. Она покрывает все: людей, машины, дома, собак. Очень много брошенных собак. Очень много невыспавшихся людей с оружием.

Я дважды попадаю под артобстрел. Я узнаю, что я умею бегать на четвереньках. Я бегу большими прыжками, как во сне, мое тело гибкое и ловкое, я не верю, что умру.

Я ездила на Донбасс еще два раза.

Я написала много текстов. Я не хочу их перечитывать.

Мне тридцать один, я учусь на журфаке Городского университета Нью-Йорка. Международную журналистику у нас преподает Алия Малек — красавица, сирийка, безупречная в мыслях и острая на язык. Я готовлюсь к ее семинарам больше, чем к остальным. Я очень хочу, чтобы она меня заметила, — но мне нечем ее поразить. Я мало читаю и медленно думаю. Алия учит нас писать осторожно и честно. Алия учит нас внимательности и скромности. На последнее занятие она приносит лепешки с чабрецом и арабские сладости. Мы едим. Ребята по очереди ставят свои любимые песни. Я подхожу к Алие и говорю: я скоро возвращаюсь в Москву. Пожалуйста, приезжайте в гости. Алия бледнеет так, как будто в комнате сменили освещение. Она наклоняется близко и тихо говорит: я никогда не приеду в Москву. Ваши солдаты убивают моих родных людей.

Мне тридцать четыре, мама болеет ковидом, я приехала ее лечить. Мы сидим у телевизора и слушаем Путина. Путин говорит: Россия признает независимость ДНР и ЛНР. «Сколько эта трагедия может продолжаться? — спрашивает он. — Спасибо за внимание». Я иду курить и быстро покупаю стиральную машину. Думаю: хорошо, что успела закончить ремонт. Думаю: хуя я практичная, мерзко. Рублю пиздец, говорю маме. Мама спрашивает: что будет? Я говорю: введут войска в Донецкую и Луганскую области, но теперь уже официально. Будет больше войны. Мама говорит: зато русских защитят. Там знаешь сколько русских? Я говорю: мне нужно в Москву. Я имею в виду: я еду в Донецк. Мама говорит: возьми фотографию деда. Отреставрируй ее, напечатай большую, хорошо? Хорошо. Я кладу фотографию деда за отворот паспорта.

Я в Москве, сплю, и мне снятся яркие сны. Они слишком яркие, мне почти больно, но как же красиво. Я встаю, иду курить. Возвращаюсь в комнату. Моя девушка сидит на кровати с телефоном. Я не могу прочитать выражение ее лица. Ты что не спишь? Бомбят Киев. Что? Бомбят Киев и все крупные города Украины. Мы бомбим? Мы бомбим.

Я сплю еще два часа, заставляю себя спать. Одеваюсь, еду в редакцию. Мне говорят — ты готова? Конечно, готова.

На самом деле невозможно подготовиться к тому, что мы фашисты. Я не подготовилась к этому никак.

Николаев

13 марта 2022 года

Город широко раскинулся вокруг реки. Серебряное зеркало широкого Буга. Мост через Буг то и дело поднимают. Из Николаева каждый день идут автобусы с женщинами и детьми в пока безопасную Одессу, кто-то бежит дальше — в Молдавию, кто-то едет в те части Украины, которые еще не охвачены войной.

Город обстреливают по окраинам. Город в полукольце — российские подразделения стоят с севера и востока, в 20 километрах.

В городе — режим черного неба. После заката нельзя включать свет, сотрудники горисполкома пообещали, что из-за провинившихся будут отключать свет всему дому. Все магазины, кроме продуктовых и аптек, закрыты. В школах и детсадах с начала войны — каникулы. Детей стараются не разлучать со взрослыми. Многие маршруты отменены — часть автобусов забрала армия, другие автобусы участвуют в эвакуации.

На перекрестках горами лежат шины. Их подожгут, когда российские военные войдут в город. На многих шинах — следы краски: ими огораживали клумбы. Мэр города сказал: хоть какая-то польза от этой войны, избавимся от резиновых лебедей.

Аккуратные очереди за гуманитаркой. Крупы, консервы, масло.

Быт разрезают воздушные тревоги. Больница БСМП переоборудована в госпиталь — после операций и обработки ран людей эвакуируют. Койки должны оставаться свободными для новых поступлений. Персонал больницы живет здесь же — две недели, с начала войны.

Гуманитарка идет из Одессы. Одесса молится на Николаев. Одесситы считают: именно Николаев — причина, по которой Одессу еще не штурмуют.

Ярослав Чепурной, пресс-офицер 79-й бригады, обороняющей Николаев, рассказывает:

— Николаев частично в полукольце.

Вокруг города сосредоточено 17 батальонно-тактических групп российских войск. Если считать, что каждая батальонно-тактическая группа — это приблизительно тысяча военнослужащих, то это 17 тысяч военнослужащих. Значит, где-то около полутора тысяч единиц военной техники. Мы не знаем, конечно же, планов российского командования, предполагаем, что часть этих батальонно-тактических групп уйдут на север, может, на Кривой Рог. Ну, какая-то часть останется и будет штурмовать город. Мы понимаем, что у российского командования есть задача взять Николаев, есть задача взять Одессу и, видимо, пробить сухопутный коридор до Приднестровья. И поэтому мы готовим оборону. И каждый день, который нам дают, не атакуя Николаев, он усиливает нашу оборону.

Несколько раз российские войска атаковали город. Раза четыре атаковали, первые три раза это была разведка боем, они очень маленькими силами подходили, мы отбивали эти атаки, жгли их технику… А 7 марта уже была более сильная атака, сначала ракеты и «Смерчи», потом они уже силами двух батальонно-тактических групп атаковали наши позиции.

И тут интересный факт. У них было достаточно много техники, но мы подбили несколько танков, несколько бронированных машин. И этого оказалось достаточно, чтобы они развернулись, отступили. Получается, что, понеся очень небольшой урон, незначительный урон для своих войск, они почему-то развернулись и отошли. Мы даже не ожидали. Потому что, когда идет наступление танками, бронированными машинами, идет бой, потеря нескольких машин — это не должно быть препятствием для развития наступления. После этого разведка тоже иногда подходит — ну и уходит.

По официальным данным, пленных уже больше трех тысяч на всю Украину, и я доверяю этим официальным данным. Даже в нашей области счет идет на многие-многие десятки. Вот два дня назад двенадцать человек сдались в плен — после боестолкновений сдались, уже даже боестолкновений не было.

Город обстреливается — «Смерч», «Ураган», «Град». Но если «Град» — 122 миллиметра, [то] «Ураган» — это 240 миллиметров и «Смерч» — 320 миллиметров, это все системы залпового огня особой мощности. Первые атаки были на военные объекты, то есть 24 февраля был обстрелян наш военный аэродром Кульбакино, по нему был нанесен удар, но нашей авиации там уже не было, то есть он был по сути вхолостую. Четвертого [марта] вечером они нанесли удар на железнодорожную станцию, склады с горючим, потом попали в хлебзавод — я не знаю зачем… А потом уже, шестого и седьмого особенно, начались обстрелы воинской части и просто обстрелы жилых кварталов. Очистные сооружения под Николаевом уже несколько раз были обстреляны, и мы так понимаем, что попытка сделать проблемы местному населению с водой. Вот между Николаевом и Херсоном есть населенные пункты, и между ними у них есть огневые позиции, с которых они наносят удары артиллерии по городу.

На Херсонскую легло кучно. Это Корабельный район, самый южный — частный сектор Балабановка. Дома покорежило. Кажется, они недостроены. Шифер отлетел от забора, проваленные внутрь крыши, обломки жизни на дороге между домами. Кирпичный забор разлетелся на кирпичики, по прихоти сохранилась табличка с номером 22. Стекол в домах нет, от этого они кажутся нежилыми. За зелеными воротами прячется покореженная «газель».

Вскопанный огород. Посекло вишни — ветки лежат на теплой земле. На чердаке — три сквозных пробоины.

Саша на приставной лестнице счищает побитый шифер с крыши. Он плачет, но не замечает этого, не вытирает лица.

— Сначала стреляли. Тут гукнуло на пшеницу, нам окна вынесло сразу. Потом вроде тихо стало. Жена там, в сенях, я на кухне. Она села, я так выглядываю в окно, и тут непонятно откуда — два самолета черных как бы «Стелс». Жена упала и тут тра-та-та! Дым какой-то белый. Я на жену упал, и мы поползли. Вот я пособирал все осколки. Этот же осколок наполовину может разрезать, пополам человека.

Надя, его жена, сидит, положив руки на колени:

— Вот тут я села. Вот тут я сидела. И сижу вот так, никакого звука нет. Никакого звука нет, чтоб я испугалась. Два самолета таких страшных черных, темно-серых, а я даже не двинулась с места. Думаю, они же по населению не стреляют. И тут же оно по потолку начало… Это такой ужас… Посмотрите на ворота, какие дырки. Если бы успели меня стрельнуть. Я в таком шоке, что не могу отойти. Вы знаете, я боюсь. Потому что уезжать тоже страшно. Это надо доехать. Я смотрела новости, семья уезжала. Попали под обстрел. И дети погибли, и родители.

Николаевский центр социально-психологической реабилитации детей — городской приют — был эвакуирован сразу после начала войны. 93 ребенка от 3 до 18 лет. Они социальные сироты — родители есть, но о детях заботиться не могут. Детей эвакуировали в Антоновку — село в 67 километрах от города, в сторону Крапивницкого, бывшего Кировограда. Пять дней назад рядом с селом встали российские войска. 8 марта в 9:20 утра на Кировоградской трассе российские военные расстреляли машину, везущую смену воспитателей в детский приют. Три женщины погибли.

Водитель Анатолий Александрович Геращенко переминается с ноги на ногу. В правой ноге осколок. Доставать не стали — «хирург сказал, будем оперировать, если гнить начнет». Рядом стоит Маша — один глаз голубой, другой карий, жмется к отцу. «У меня три сына и две дочери», — хвастается Анатолий Александрович. Его начинает трясти, он говорит: «Холодно».

Это была его третья поездка в Антоновку. Работал за стоимость горючего. На лобовое стекло приклеил красный крест из изоленты. Его машина — «Мерседес-Спринтер» — сгорела вместе с телами внутри.

— Воспитателей я уже третий раз вез. Блокпосты мы все проехали-прошли. Паспорта показывали. Шесть женщин сидели в салоне у меня. Две женщины в будке сидели, сзади. На блокпосте сказали, что ночью что-то было. Но, по идее, должны были нас не пустить туда!

Машин не было навстречу. Дорожка пустая. Километров двадцать пять проехали. И метров за двести пятьдесят, ну, у меня зрения немножко, а женщины увидели, говорят: «Кто-то впереди, какая-то техника». Я говорю: «Девочки, что будем делать?» Сбавил скорость. Сначала была автоматная очередь. Но я ее не слыхал и не видел. Я только увидел, что сбоку щебенка прыгает. Я только сейчас понимаю, что это было.

Как по нам выстрелили, я не помню. То ли я остановился уже, то ли машина немножко еще катилась. Я не видел взрыва. Я только ощутил, что-то посыпалось. Вспышка в ногах. Я выбегаю с машины. Они подбегают с автоматами. Я лежу лицом на асфальте и кричу: «Там женщины! Там женщины! Там женщины!»

Русские открыли заднюю дверь, где еще четыре человека сидели. Женщины вышли на поле, они подбежали к ним и кричат: «Бросайте телефоны!» Они, четыре женщины, выбросили телефоны им под ноги. Я телефон бросаю в траву. У меня маленький телефон лежал в кармане, а смартфон остался в машине на торпеде.

Я потом возвращаюсь к машине, смотрю, смартфона нет. Я начал искать его. Женщина возле двери сидит — у нее лица не было полностью. Только внутренности были. На моем пороге, на моем подножке, лежал ее палец. Лица не было, не было! И сзади меня женщину убило — но ее я не видел.

Русские говорят: «Мы ж предупреждали! Дали предупредительную очередь». Но я-то не воюю! Не каждый день меня предупреждают очередью. У одной женщины ранение было в плечо. Они ее подняли. Один, якут или бурят, ей сделал перевязку. А второй был молоденький мальчик. Такие очки черные, как у меня. Я еще и лицо запомнил. А у меня нога, ну, осколками побило. И этот мальчик от меня шарахается. Страшно, что ли, ему стало? Я ему говорю: а как нам выйти отсюда? Он говорит: «Идите полями. Указатели везде поснимали по дороге». Я говорю: «Мы пойдем по трассе. Вы сообщите своим, если там кто-то есть по дороге». Они говорят: «Мы сообщили уже».

Со стороны русских было безразличие такое. Им даже не интересно было, что машина горит, что там кто-то остался. Я говорю: «Помогите хоть потушить!» Они стоят.

Уже машина горела, и будка горела, вижу, кто-то там лежит. Я зашел в будку. Там женщина. Муж ее провожал. Поцеловал. Я ее вытащил сзади, потом мне еще одна женщина помогла. Мы ее положили на асфальт и спина оголилась у нее. Я за куртку тащил, и вся спина была изрешечена осколками. Ну, я не проверял ни пульс, ничего. Сегодня звонил муж. Я говорю: «Она не сгорела, я вытащил… Она лежит там до сих пор».

В машине остались гореть два тела. Машина горела хорошо.

У меня день рождения 11 ноября. И 8 марта.

* * *

Убитых женщин звали — Наталья Евгеньевна Михайлова, Елена Александровна Батыгина, Валентина Анатольевна Видющенко. Светлана Николаевна Клюйко, директор центра, рассказывает про каждую: «Михайлова Наталья Евгеньевна — она у нас с 2014 года и работала воспитателем. У нее очень большой опыт, она работала в спецшколе в свое время. Это человек от бога, добрейшей души человек. Если можно придумать, это будет образец. Она очень любила детей, она такая умница, рукодельница. Вообще у меня все сотрудники хорошие, но она находила к каждому слово. Она работала только со взрослыми мальчишками. 4 мая ей бы было пятьдесят лет, готовились юбилей отметить.

Батыгина Елена Александровна — она занималась детьми: одевала их, переодевала, подбирала одежду. У нас дети всегда были очень красиво одеты. У нее большой подбор костюмов всегда был, нарядных платьев, ее дети тоже очень любили. Добрейшая. Двадцать лет она работала. Ей было шестьдесят четыре года.

Видющенко Валентина Анатольевна — вот она у нас недавно, второй год работала, помощником воспитателя. В группе вновь прибывших деток. У нее был такой, знаете, один из самых тяжелых участков. Детки только поступают, они плачут, они… Привезли не знаю куда, он переживает, этот ребенок. Вот это тот человек, который встречал деток. Она мыла, одевала, переодевала, успокаивала, уговаривала. Вот это такие люди погибли. У детей была истерика. Дети их ждали, мы же сказали, что они едут. Дети кричали и кричали».

Тела — то, что осталось от тел, — забрать не удалось. «Добраться туда невозможно». Они так и лежат в 25 километрах от ближайшего украинского блокпоста.

Раненые — помощница воспитателя Анна Николаевна Сметана, психолог Елена Федоровна Беланова — в николаевских больницах. Выжившие воспитатели Галина Ильинична Лыткина и Наталья Евгеньевна Веденеева госпитализированы «в состоянии психологического шока».

93 ребенка и 10 воспитателей в окруженной войсками Антоновке ждут эвакуации — «дальше, в Украину».

* * *

Все тела погибших проходят через областное бюро судебно-медицинской экспертизы. По словам главы бюро Ольги Дерюгиной, с начала войны поступило более 60 тел украинских военнослужащих и более 30 тел гражданских. Прошу назвать точные цифры, она говорит: «Смысл? У нас постоянно новые поступления». Каждое тело обследуют сотрудники следственного управления — готовят документы для Международного уголовного суда в Гааге.

— У нас такого количества тел никогда не было. Осколочные ранения, пулевые, взрывы… Больше всего осколочных. У нас были тела с неразорвавшимися боеприпасами. В телах, внутри, было два таких случая, приезжали взрывотехники и разминировали эти тела.

— Да, неразорвавшаяся мина была, я вытаскивал, — говорит судмедэксперт Юрий Александрович Золотарев. — Боеголовка была повреждена, поэтому она не разорвалась, механизм я вытаскивал, отдавал взрывотехникам, потому что надо было исследовать. Я сказал, чтоб женщины отошли в сторону… Бывшие военные… я аккуратненько извлек ее и отдал взрывотехнику. В теле мужчины, в груди оперение стояло, а в животе была боеголовка, вот она и не взорвалась, живот-то мягкий. Это еще когда обстрел Очакова был, это в основном тела из Очакова… а у второго только часть мины была. Когда вчера женщины, жены опознавали, они так кричали на всю улицу, я за двадцать лет такого не слышал. Я на войне в Боснии был, такого зверства не было. Я вскрывал двух наших — мало того, что они дострелили их, они еще ножами добивали в спину. 6 марта два молодых парня пошли на территорию авиаремонтного завода, пытались коктейлями Молотова жечь технику. Их поймали, связали, выстрелили в голову и потом добивали в лопатку, там ножевые раны, от кинжалов, добивали. Это зверство, раненых взяли, добили…

— Сначала выстрелили, а потом добивали?

— Я двадцать лет работаю судмедэкспертом! Я понимаю, которая рана была до, какая после.

Тела свалены в двух секциях «холодильника» — помещения с контролем температуры. Но в холодильнике они не помещаются. На улице у стены в черных пластиковых мешках лежат те, кого уже обследовали, — восемь тел. В здании, которое до войны использовалось как сарай, две комнаты по 20 метров заняты телами. Тела покрывают пол. В углу — тела пяти российских военнослужащих. «Пока холодно, храним. Непонятно, кому и как их передавать».

— Это все, которые пострадали от войны, обгоревшие, упакованные уже в мешки… Переступайте, не бойтесь. Тут еще у меня есть, вот. А потом, когда поработали, мы их пакуем в санитарные пакеты, соответственно, ложим, потому что вскрытые тела, честно, некуда ложить, вы же залы видели…

Голые ноги, кто-то обут. Обгоревший парень лежит с разведенными руками, спекшийся черный ком вместо лица. Половина тела человека, мясо перемешано с травой, голова прикрыта курткой, из-под куртки выглядывает мужская рука. Голый мужчина, завернутый в цветастую простыню. Российский солдат — руки закинуты за голову, камуфляж задрался, выглядывает чистая тельняшка, желтая полоска живота.

В холодильнике тела лежат в несколько слоев. Две девочки лежат одна на другой. Они сестры. Старшей семнадцать лет, в куче тел я вижу только руку с аккуратным розовым маникюром, длинные тонкие пальцы. Младшая — ей три года — лежит на сестре. Светлые волосы, нижняя челюсть подвязана бинтом, руки связаны на животе. По телу — красные точки осколков, входные отверстия. Девочка кажется живой.

— Арина Дмитриевна Бутым и Вероника Александровна Бирюкова. У них одна мама, разные отцы. Были доставлены 5 марта в 17:00. Жили в селе Мешково-Погорелово, улица Шевченко, — санитар Николай Чан-Чу-Мила говорит и смотрит мимо. — Я кум… Их родители крестили у меня детей. Мы дружим семьями. Мне девочек привезли, в мою смену. Конечно, я их узнал. Я не могу вам сказать, что в тот момент пережил.

Отец девочек Дмитрий Бутым стоит за забором. Ждет, когда отдадут тела. Глаза прячутся в валиках красной кожи. «Вера на кухне еду грела, Арина во двор вышла. Что младшая, что старшая — шансов не было. Младшая сразу погибла, осколок через сердце, старшей завели сердце на две минуты, но оно не пошло. Мама их в больнице в Дубках, прошел осколок через бедро, повредило внутри. Вы извините. Мне сейчас главное детей похоронить».

Привезли новое тело, разворачивают полосатую простыню. Мужчина с кислородной трубкой изо рта, тело посечено осколками, спасали, не спасли. Его оставляют лежать во дворе.

Четверо мужчин с темными розами встают в углу. Ждут, когда им отдадут коллегу — охранник, мирный, Игорь, «чертов „Смерч“ летит, и все».

Из сарая выносят тело в камуфляжных штанах. Тело фиолетовое, вместо лица — широкий разрез. Двое мужчин из следственного управления склоняются над ним. Описывают одежду, стягивают штаны, берут образец ДНК — макают бинт в кровь, затем один сует пальцы в месиво на месте рта — надо узнать, какие кости черепа сломаны, а какие — нет.

Светловолосая женщина в темном платке через голову говорит:

— Моя мама жила на пятом этаже. Она не могла спуститься вниз, в бомбоубежище, в подвал. У нее рядом были соседи. Соседи помогали, они были одной семьей. Умерла она утром, спокойно, насколько можно это сказать — спокойно. В ванной на полу, прячась от этого ужаса. А на следующий день, ровно в это же время, в соседний дом попала ракета, и окна ее квартиры были выбиты. Но ее там не было уже, в этой квартире. Я не знаю, это какое-то чудо, что в воскресенье она умерла спокойно. На следующий день она бы умерла в жутком страхе. Ей было семьдесят семь. У меня есть фотография квартиры, того, что осталось, соседи мне прислали. Вот вид из ее окна, а это соседний дом, куда попала ракета. Это было на следующий день, она бы этого не пережила. Она умерла в Прощеное воскресенье. А 7 марта все стекла в квартире разбиты, ей было бы невыносимо страшно. Раз этому суждено было произойти, хорошо, что это произошло шестого числа, а не седьмого. Я так благодарна. Мою маму звали Светлана Николаевна. Наполовину русская. Ее муж, мой папа, родился в Красноярске. Он здесь служил, и они познакомились. Мой дедушка, папа моей мамы, он из Курска. У нас семья была русскоязычная. Мы едем на кладбище. Мой сын в Киеве. Меня зовут Оксана.

* * *

Воинская часть А0224 — это один из двух безусловно военных объектов в Николаеве, куда попала артиллерия. 7 марта в 5:15 утра в казармы попала ракета «Калибр». Девять погибших, из них — пять срочников, не участвовавших в боевых действиях. Четырнадцать раненых. Двух срочников, считавшихся пропавшими без вести, нашли через несколько часов — они убежали на другую позицию и спрятались там.

Кусок трехэтажного здания превратился в обломки. На уцелевшей части пола стоит двухэтажная кровать.

Обломки раскапывают вручную. Спасатели работают вместе с военными, обломки передают по цепочке вверх. Ищут тело последнего пропавшего — его звали Стас, он родом из Западной Украины, призвался восемь месяцев назад.

Ярослав, спасшийся в ту ночь, щурится на солнце, руки лежат на автомате. «Тревогу крикнули в 5:15. Я встаю, кричу: „Ребята, все выбегаем!“ И самые первые, даже не обувались, выбегали из здания… Снаружи ребята стояли — крикнул, чтобы вошли в помещение, потому что не дай бог, прилетит снаружи, что осколки могут… Я начал бежать назад, и на втором этаже, метрах в семи от меня… в семи метрах от меня вижу такую картину: эти плиты… подбросило плиты и вспышка — огонь. Я увидел огонь.

В 5:17 уже ударили по нам.

И меня отбросило, я упал, закрыл голову и чувствую, что на меня стекло падает. Я начинаю включать… секунд пятнадцать проходит, я включил фонарик и ползу. Слышу, что люди кричат, женщина кричала. Ползу, ползу — и чувствую, что уже нет земли подо мной. Нету земли. И слышу, старшина кричит: „Все на улицу!“ Я смог вернуться назад, начал бежать на улицу. Автомат захватил. И всем кричал, кто еще был, говорю: „Ребята, все бежим в укрытие“. Так мы вбежали. Тарас, Данила, еще ребята — остались под завалами. Нас было в кубрике 29 человек.

Я не хочу просто материться… Но в плен после этого я брать не буду. И не жалко мне, что там где-то родители, жены, — не жалко. Мне двадцать лет, я учился на ветеринара, а мне теперь не жалко никого».

* * *

На передовой расстреляли «Тигр». Экипаж — четверо россиян — сдались в плен. Командование считает, что россияне проводили разведку боем, но те, кто стоял на позициях, говорят — «заблудились, скорее всего».

Артур — лицо закрыто черной повязкой, в мирной жизни — экономист-кибернетик, рассказывает.

— Со стороны Херсона ехала машина. Подъехала, я обнаружил, что бронированная. Они открыли окно. Я внутрь заглядываю — россияне, в форме. Говорю — сдавайтесь, ну и матом тоже. Он окно закрывает. Я в окно хотел выстрелить, но не успел, начал стрелять по колесам, колеса пробил. Секунд двадцать машина ехала. Гранату бросили, машина загорелась. Они из машины не выходили сначала. Мы им выбили окно — они начали сдаваться.

— Вы разговаривали с ними?

— Пытались не разговаривать. Это же страшные воины.

Солдаты ржут.

— Они говорили, ну, как обычно, рассказывали всякую фигню, типа, ехали на учения, а оказались здесь, все эти приколы. «Не знаю, куда я попал». Это все бред. Все они знают.

Пленных сдали в СБУ.

На разделительной полосе написали — «смерть ворогам».

Солдаты греются у печки, топят дровами. «Русские спиздили весну».

— Мне сказали, что вон с тех вышек. Либо снайпер, либо пулеметчик, я точно не скажу. У меня пуля прошла в 40 сантиметрах от ноги. После третьей пули я понял, что ведут огонь лично по мне, — говорит боец с позывным Артист.

— Вы ждете штурма города?

— Я жду одного: чтобы вся эта херня свалила — вы сами знаете куда. И еще я хочу пожелать местным жителям оккупированных территорий готовить коктейли Молотова. И хочу пожелать счастья своей дочке. Ей три года. Назвал — Мария.

Семья осталась здесь. У брата дом побольше, чем у меня. Мы все живем в одном селе: что мать, что брат, что я. Так как брат старше меня, он, как говорится, глава семейства. Его задача — охранять женщин и детей, моя задача — быть здесь. Когда шел обстрел аэродрома Кульбакино, я был в это время в Варваровке, я работал на 61-м заводе, мы там строили суда. Меня дядя разбудил в 6:30, обстрел Кульбакина уже шел, было очень хорошо его слышно. В 8:20 я уже был в центральном военкомате. Мне выдали повестку, сказали — на следующий день в шесть утра с вещами. Жене я сказал после того, как побывал в военкомате. А она сказала, что знала, что я так поступлю.

— Куда нам эвакуироваться? Мы на своей земле, — говорит другой солдат. — У меня семья в Одессе. Пока Николаев стоит — Одессу не тронут. Вот я тут.

— Мы говорим: россиянам надо идти домой! Ушли просто домой — и все. Мы вас не звали. Не обязательно здесь умирать.

— Вот мы ваших обстреляли, и они погибли. А чего их на родину не вывозят?

— Почему тела не забирают? Ваши тела просто поля удобряют. Извините, но ваш сын приедет сюда, и больше вы его никогда не увидите, и на могилку к нему не придете. А если со мной что случится, меня мама оплачет и похоронит.

— Люди, которые для нас раньше были братьями, сейчас для нас уже враги, потому что они напали, братья так не поступают. Мы вынуждены защищать нашу землю, держать оборону, мы не хотели войны, мы не ждали ее.

— Я сам с Николаева. Что, я буду дома сидеть и ждать? Я в первый день сразу пошел в военкомат.

— Мы не хотим воевать против России. А вы не воюйте против нас.

— Они думают, что Украина слаба. Нет. Украина очень хороша. Мы каждую дырку и норку знаем. Вы на нашу землю пришли.

— Мы войны не хотим. Мы хотим, чтобы нас оставили в покое.

За время войны в николаевском роддоме № 3 родились 22 ребенка. Двое из них — в подвале, который стал бомбоубежищем. Выжили — все.

Практически перестали делать кесарево — шву надо зажить и нужен покой, но воздушные тревоги не дают покоя.

В подвале оборудовали родильный зал. Но операционные остались на третьем этаже — и это очень опасно.

Звучит воздушная тревога. Беременные женщины спускаются в подвал, шаг за шагом, одна рука на стене. Тяжело идут по ступенькам. Акушерки несут детей.

Лена Сильвеистрова лежит на металлической каталке, накрытая шерстяным одеялом. Ее муж, Алексей, положил ей руку на шею, успокаивает. Лена родила в 4:30 утра, кесарево, до этого пыталась родить сама — почти сутки. Ей двадцать восемь, Алексею двадцать шесть, это их первый ребенок. Схватки начались под утро, после объявления комендантского часа, Алексей вез жену в роддом сам.

— Как раз война началась — а у меня стояла предварительная дата родов. Я очень волновалась, когда это начнется. Я была постоянно в страхе, в ожидании, когда это случится, не попасть на воздушную тревогу или на обстрелы в городе. Мне повезло — мне кесарево сделали между воздушными тревогами. Знаете, когда ты в схватках и хочешь дитю спокойствия и тишины, а твой город бомбят без конца!

Алексей гладит ее по щеке.

— Я просто хочу вспомнить, как это — ходить по улице, не боясь выстрелов.

Подвал тускло освещен лампами. Женщины сидят вдоль стен.

Алексей идет следом за главврачом. Главврач приоткрывает дверь архива. Там, на матрасах, сидит акушерка с белым свертком.

Акушерка протягивает сверток Алексею. «В руки не надо, я боюсь», — говорит Алексей. «Надо привыкать. Не бойтесь, пожалуйста, не бойтесь», — говорит акушерка.

Алексей берет Машу на руки. Это первый раз, и акушерка аккуратно поправляет его ладони.

— Такая маленькая, — говорит Алексей. Он молчит и все ниже наклоняется к лицу дочери. — Моя девочка. Привет! Что ты мне язык показываешь? Маша, ты чего? Давай мы с тобой будем прям вместе-вместе каждый день!

— Мы желаем только мира. Напишите, пожалуйста, — говорит женщина в белом халате. — Меня зовут Надежда Шерстова. Я старшая сестра анестезиологии, я работаю тридцать лет. Знаете, как началась война, ребенок рождается — нету радости в глазах у родителей. Переживаешь, чтобы у женщин было молоко. За это страшно. Радости у родителей нету.

— В животе была очень буйная, — говорит Алексей врачу. — Пиналась постоянно. Особенно когда мой голос слышала, сразу танцы устраивала. Маме по ночам спать не давала. Сейчас тоже пинается чуть-чуть. Я думал, что она будет похожа на меня. На УЗИ сказали, что мои черты, а она красивая.

Очередной обстрел Николаева начался 11 марта в восемь вечера и с перерывами продолжался всю ночь. По заявлению мэра Александра Сенкевича, повреждено более 167 жилых домов, больница № 3, заполненная гражданскими ранеными, завод по производству полуфабрикатов, 11 школ и детсадов, интернат. Одиннадцать частных домов полностью разрушено. Осколки посекли двор онкологического отделения, станцию скорой помощи, больничный пес Кузя, золотой, дворовый, был убит. Его прикрыли полотенцем. Под обстрел попало городское кладбище. В городе начались пожары.

Новая и я (мы были сектой)

От метро идешь прямо, прямо, вдоль кудрявого бульвара, потом сворачиваешь в Архангельский переулок, мимо розовой церкви (говорят, там водятся привидения), потом налево, на Потаповский. Мимо садика с сиренью (раньше тут жили бездомные, а теперь стоят памятники), мимо заброшенного, заколоченного дома (всегда заколочен, странно, ведь самый центр), мимо, и вот с левой стороны — наша редакция.

Это старое здание типографии, теплый серый цвет.

В здании есть подвалы, темные, глубокие. Я помню, как Р. принес траву и мы пошли в подвал курить, а потом нам показалось, что нас кто-то ищет, и мы выбирались медленно, держались за стену, шипели. Тихо, тихо, ты чего!

Есть крыша, на нее можно подняться. Обычно на входе висит замок, но можно залезть просто по пожарной лестнице. Лена Рачева однажды так полезла, и потом ее поймала охрана, и редакции пришлось извиняться перед собственником здания. Но если договориться с собственником, дверь откроют. Однажды мы праздновали день рождения газеты на крыше. Это было 1 апреля 2006 года, солнечно, холодно. Я быстро напилась и ничего не слышала. А меня звал главный редактор, Муратов. Он дал мне удостоверение Новой газеты. Меня взяли в штат. Я тут же протрезвела. И три дня алкоголь не действовал на меня, сколько ни пей. Столько счастья было внутри, ничему другому нет места.

Внизу охрана. Ее постоянно меняют. Они не справляются. К редакции приносят головы убитых баранов (это типа угроза), живых овец (это типа смешно), у нее митингуют («вы — предатели Родины»), однажды опрыскали вход в редакцию жидкостью с едким запахом, и пришлось вызывать специалистов-химиков, а потом срезать асфальт и заливать новый. Охранники нас не очень любят. Раньше надо было показывать удостоверение на входе, но теперь у нас электронные карты, прикладываешь и идешь.

Лестница, лестница. На втором этаже сидят наш отдел кадров, распространение, реклама, юристы и директор. Мне нужен третий этаж.

Еще раз прикладываешь карту. Открываешь дверь, и прямо перед тобой стеклянный стакан, курилка, мы ее зовем газовой камерой. Туда едва вмещаются три человека. Стоим как в троллейбусе в час пик, курим друг другу в лицо. Когда я начала работать в Новой, курить можно было везде. Но изменилось законодательство, главный редактор бросил курить и запретил курить нам. Но в двух кабинетах курят все равно! А новостной отдел вылезает на крышу пристройки и курит на крыше. Везунчики.

На этой крыше летом мы ели клубнику и пили розовое вино. А зимой там снег, и можно стоять в снегу, лежать в снегу, оставлять следы.

В прихожей — маленький музей нашего издания. Компьютер Политковской, газета, побывавшая в космосе (один из наших обозревателей — космонавт), осколок, который чуть не убил Муратова в Чечне (он был тогда не главным редактором, а военкором), лук моего первого редактора Нугзара Микеладзе (до того, как стать журналистом, он был лучником и выступал за сборную страны). Я иду мимо, я все здесь знаю.

Поворот, пять шагов, упираешься в расстрельную доску. На ней вешают приказы и объявления. Там можно прочитать, кто сдал лучший текст, а кто облажался. Я всегда ищу свое имя. Бывает, что меня хвалят (и тут важно, с какой формулировкой, я запоминаю слова), бывает, что ругают. Один раз у меня завис компьютер — старый, очень старый, и при перезагрузке удалился написанный уже текст для новогоднего номера. Текст я не сдала. Мне объявили выговор и повесили его на доску. И я ходила кричать на нашего финансового директора, который никак не купит нам в отдел новые компьютеры, а он сказал — ну напиши еще один текст, ты же можешь, ты талантливая. Вот мудак, да? До сих пор помню.

Еще на эту доску вешают фотографию того, кого убили или кто умер. Перед фотографией ставят тумбочку, на тумбочку ставят цветы. Цветы и фотография здесь будут до похорон. Потом фотографию убитого перевешивают в круглый зал, над столом для планерок, к другим таким же фотографиям.

Фотографий пока шесть.

Справа от доски — туалеты. Однажды я зашла в женский, а напротив окна висит мужик, красит стену, и лицо такое непроницаемое. Однажды пьяный Бабченко расстрелял дверь женского туалета из пневматической винтовки, а Никита Гирин снял дверь с мужского и перевесил на женский взамен расстрелянной. Бабченко тогда уволили. Его увольняли и брали обратно раза, наверное, три, уж очень он был наш, потом уволили окончательно, он приходил в редакцию с шампанским и предлагал девчонкам пощупать большую грудную мышцу. Лысый, длинный, нелепый, хороший. Сейчас он живет за рубежом, считает себя украинцем и пишет о том, что россияне — это орки, а Россия — это Мордор.

Перед туалетами — бар. Это столовая, но мы называем ее баром, потому что так круче звучит. Когда-то там были обшитые деревом стены, тяжелая деревянная мебель под лаком, но потом главный редактор побывал в любимом кафе Хемингуэя и захотел такое же у нас. Стены выбелили, мебель поменяли на другую, попроще, неровно покрасили ее в голубой и зеленый. На стене столовой висели самые смешные объяснительные сотрудников («я не пришел на работу, потому что не было вдохновения, а без вдохновения я работать отказываюсь») и обложки лучших номеров. Теперь там нет ничего, пустое пространство. Здесь мы обедаем. Суп и хлеб можно получить бесплатно, почти коммунизм.

Дальше по коридору — место охранницы. Охранницы — их три, все пожилые женщины — сидят в редакции по ночам. Их задача — выгнать тебя из офиса до 22. Но я часто оставалась, каждый раз упрашивала, заговаривала зубы, и они смирились со мной. Я люблю работать по ночам в редакции. Везде темно и тихо, и это живая тишина. Немного страшно ходить по коридорам, кажется, вот-вот окликнут. Хорошо пишется текст, кроме него, совсем ничего нет. По утрам, пока не пришли люди, я катаюсь по редакции на самокате, на котором раньше катался мой редактор Микеладзе. Я хорошо знаю дорогу и вписываюсь во все повороты, никогда не упаду.

Дальше — мой кабинет, 305. Я сижу в нем 17 лет, о ужас. Здесь был драный линолеум и грязные стены, а еще было кресло, кожаное, в трещинах, на котором замечательно спать, свернувшись клубком. Недавно нам сделали ремонт и любимое кресло выкинули, купили мебель из «Икеи». И красный тканевый диванчик. На нем тоже хорошо спится. Мы спим на нем по очереди.

В нашем кабинете — шесть рабочих мест, есть редакторский отсек — там еще два стола. Когда я пришла в редакцию, там сидел редактор Нугзар Микеладзе и обозреватель Лена Милашина. Я очень боялась обоих. У Микеладзе синие глаза и черные волосы с проседью. Он высокий, никогда не торопится, медленно говорит, медленно ходит, но очень быстро думает. Он лучше всех знает русский язык. Он учит меня всему. Когда он читал мои тексты, у него поднималась бровь в плохих местах — и я сбегала из кабинета, пряталась, пережидала, слишком страшно на такое смотреть. Милашина — маленькая, взрывная, всегда и все говорит напрямую. Порой они с Микеладзе ругались — орали друг на друга, Милашина швыряла бумаги, однажды кинула в Микеладзе пепельницу. Я вжимала голову в плечи и пережидала грозу. Потом они вместе шли в кафе, возвращались смеясь.

Когда Микеладзе умер, мы повесили его портрет у его рабочего стола. Он медленно улыбается. Когда тревога забирает все внутри, я прижимаюсь к нему лбом и прошу — Нугзар Кобаевич, помогите мне, пожалуйста.

Всегда помогает.

Мой отдел называется — группа репортеров. Это моя семья. Две Лены, Паша, Оля, Никита, Катя, Ира. Только уже совсем взрослой я научилась немного отстраняться от них. До этого я точно знала, что они поймут меня — всегда, а я всегда пойму их. Мне никогда не было одиноко. Было несколько лет, когда я не имела друзей вне редакции — зачем, ведь у меня столько родных людей.

Мой рабочий стол — самый захламленный (второе место — у Лены Милашиной). Гора бумаг, книг, писем, ручек, чайных пакетиков. Мне уютно в этом бардаке. Под столом лежит набор одежды — футболка, джинсы, носки, трусы, кроссовки, можно выехать в командировку в любой момент. У клавиатуры — копилка в виде свиньи на ножках-пружинках, туда я складываю монетки. Я наклеила на стены репродукции Мунка и еще норвежских художников, фотографии с акции Pussy Riot (девушки подбегали к полицейским и целовали их взасос), расставила открытки. На системном блоке компьютера лежали три пули и два осколка — то, что почти попало в меня. Так я отгоняла смерть.

Здесь я узнала, что убили Политковскую. Была суббота, мне не забыть ее. Отсюда я уезжала в командировки и возвращалась обратно. Здесь я вычитывала полосы — их распечатывают на больших белых листах, водишь пальцем по строчкам, рисуешь ручкой специальные знаки. После травмы головы я разучилась писать тексты и десятки часов сидела здесь, за столом, плакала в ужасе, что ничего не вернется. Много раз мы отмечали наши дни рождения, резали торт, пили вино, говорили о будущем, которое, конечно, будет невероятным, хорошим.

Снаружи наступал фашизм. Мы описывали его как могли. Наша газета выходила три раза в неделю, по всей стране, сайт обновлялся круглосуточно. Мы делали свою работу хорошо, мы очень старались. Снаружи было страшно, мерзко, горестно. Здесь было тепло.

Я не дружила с коллегами из других изданий. Не ходила на общие тусовки. Иногда, впрочем, ходила — и каждый раз разочаровывалась. Казалось, обсуждается какая-то ерунда, не работа, а сплетни — кто женился, кого уволили. Другие журналисты не очень уважали Новую — говорили, что мы слишком активисты, что нам позволяют быть, потому что мы не пишем ничего стоящего, что у нас мизерные зарплаты (про зарплаты правда). Я даже не отвечала им. Я знала, что работаю в лучшей газете на земле. Все чаще журналисты рассказывали про цензуру в своих СМИ и снятые тексты. Их издания закрывались — одно за другим, все меньше было мест, где можно работать.

Новая жила. Нас непросто было закрыть. Мы сами владели основным пакетом акций нашего издания, сами выбирали себе главного редактора, членов редколлегии и редсовета. Выборы проводились раз в два года. Предвыборные программы, предвыборные дебаты, печатались бюллетени, избиралась счетная комиссия. Снаружи выборов уже нет, а у нас есть. Мы думали, это смешно.

Главным редактором чаще всего выбирали Муратова. Он большой, бородатый, голубоглазый, похож на Хемингуэя. Ходит в растянутых майках. У него есть странный дар: он всегда придумывает тему, которая выстрелит, — даже если она вначале кажется безумием. Однажды он отправил Лену Рачеву в Науру — островок в Тихом океане в 20 квадратных километров, и оказалось, что не зря отправил. Когда-то он учился на фольклориста. Он любит широкие жесты и большие дела. Он любит меня, а я его. Несколько раз мы ссоримся, и я долго плачу. Кто меня еще может так обидеть. Когда у моей мамы подозревают рак, он достает деньги и организует обследование — быстро, за сутки. Рак не подтверждается, я могу жить дальше. У него в кабинете всегда есть что выпить. У стены — коллекция клюшек великих хоккеистов, и он ее постепенно распродает, отправляет деньги на лечение детей, самых безнадежных. Когда Муратову вручают Нобелевскую премию мира, я очень радуюсь. Мне кажется, теперь его не убьют. Мне кажется, он наконец стал равен себе и в глазах остальных, внешних людей. Он распределяет деньги премии между благотворительными фондами, не оставляет себе ничего.

В своей нобелевской речи он говорит о войне. Он видит, как она приближается, и пытается ее остановить.

У него не получится.

Мы смогли проработать с начала войны 32 дня. Потом Новая получила два предупреждения цензурного агентства, дальше должны отобрать лицензию СМИ. Без лицензии работать нельзя. Сотрудники голосуют за то, чтобы приостановить выход газеты и так ее спасти. Я не голосовала. Я была на войне.

Лицензию отобрали все равно, через пять месяцев. Новая газета судилась. Новая газета проиграла все суды.

Новой газеты больше не существует.

Теперь, когда нас больше нет. Когда нет ни планерок, ни летучек, ни ебаного подписания номеров, нет репортерского бега, мата, слез, маленьких побед, гигантских страшных событий, которые надо уместить в тексты. Когда случилось все, чего я боялась, и я пустая, мне не за что больше держаться, я могу думать.

Девиз Новой газеты был — у нас те же буквы, но другие слова.

Сколько весит слово?

(иногда как целая живая жизнь)

Может ли слово противостоять вооруженной тирании?

(нет)

Может ли слово остановить войну?

(нет)

Может ли слово спасти страну?

(нет)

Может ли слово спасти того, кто его произносит?

Меня оно спасло.

Но только меня.

Сноски

1

В 1990-е годы во время экономических реформ невыплата зарплат стала систематической и массовой. В 1996 году в Центральной России деньги не платили 49,3 % работников, на окраинах — до 69 %. Инфляция была катастрофической. Только за 1992 год цены выросли в 26 раз.

2

В 1998 году шахтеры, которым перестали платить, перекрывали железные дороги и бастовали у Дома Правительства. Они требовали отставки президента Бориса Ельцина.

3

Борис Ельцин объявил об отставке с поста президента России 31 декабря 1999 года. Выборы главы государства прошли 26 марта 2000 года.

4

В сентябре 1999 года в Москве, Буйнакске и Волгодонске произошла серия терактов. В Москве террористы заложили взрывчатку в подвалах домов. В Буйнакске и Волгодонске взрывчатку привезли к жилым домам на грузовиках. В результате четырех терактов погибли более 300 человек. По официальной версии российских властей, взрывы были организованы незаконным вооруженным формированием Исламский институт «Кавказ» и осуществлены боевиками с Северного Кавказа. Однако существует и другая версия, согласно которой к взрывам домов были причастны российские спецслужбы.

5

Конституция России запрещала президенту оставаться на посту более двух сроков подряд. В конце 2007 года Владимир Путин, занимавший пост президента с 2000 года, поддержал кандидатуру Дмитрия Медведева на выборах главы государства. Медведев был избран президентом. Путин стал председателем правительства. В 2008-м срок президентских полномочий в РФ был увеличен с четырех до шести лет. В 2011 году произошла «рокировка»: на съезде «Единой России» объявили, что на выборы в 2012-м снова пойдет Путин. Путин стал президентом, а Медведев — главой правительства. В 2020 году были приняты поправки к Конституции РФ, «обнуляющие» все прошлые президентские сроки Владимира Путина. Таким образом он получил возможность оставаться на своем посту до 2036 года.

6

Все имена изменены

7

«Виноградный день» — алкогольный газированный напиток.

8

Произвольная смесь амфетамина с лекарствами, постоянного состава не имеет.

9

88 — это цифровое отображение лозунга «Хайль Гитлер» («Heil Hitler»; буква H — восьмая в английском алфавите).

10

В первый рейс Москва — Санкт-Петербург «Сапсан» отправился 17 декабря 2009 года.

11

Средняя зарплата в Тверской области в 2010 году — 16 155 рублей.

12

Московская Хельсинкская группа — старейшая правозащитная организация в России, основанная в 1976 году. В декабре 2022 года Министерство юстиции России подало иск о ликвидации МХГ за «нарушение правил работы». В январе 2023-го Мосгорсуд ликвидировал организацию.

13

Все имена и фамилии изменены.

14

Адвокат Станислав Маркелов, работавший с «Новой газетой», был убит 19 января 2009 года на улице Пречистенке.

15

Рашид Нургалиев был министром внутренних дел России в 2004–2012 годах.

16

Владимир Пронин возглавлял ГУВД г. Москвы в 2001–2009 годах

17

Российская энергетическая компания, добывающая, перерабатывающая и продающая нефть и газ. «Газпром» добывает 66 % российского газа — это 11 % от мировой добычи (данные на начало 2022-го — до полномасштабной войны в Украине и введения санкций). Более половины акций «Газпрома» принадлежит государству.

18

Любовь — это счастье, любовь — это украшение судьбы, любовь — это мечта, любовь — это комната, залитая солнечным светом (перевод с немецкого).

19

В России фильм известен под названием «Вас не догонят» (реж. Леа Пул).

20

Закон о запрете «пропаганды нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних» приняли в июне 2013 года. В 2022-м закон был расширен: распространение «гей-пропаганды» запретили среди людей всех возрастов. 30 ноября 2023 года Верховный суд объявил экстремистским «международное общественное движение ЛГБТ» — хоть его и не существует.

21

Зимние Олимпийские игры проходили в Сочи в феврале 2014 года.

22

Станица — изначально казачье поселение, сейчас — деревня или село.

23

В России действует 11 войсковых казачьих обществ, которые объединены в один реестр. По данным на 2020 год, в эти общества входили около 170 тысяч казаков. Все реестровые казаки обязаны нести государственную службу, их привлекают к «охране общественного порядка», в том числе к разгону акций протеста.

24

Дудинка — город в Красноярском крае, на Таймырском полуострове. Самый северный международный порт в России.

25

Российское патриотическое движение. В День Победы участники проходят колонной по улицам городов с фотографиями своих родственников, участвовавших в Великой Отечественной войне или трудившихся в тылу. На сайте «Бессмертного полка» можно добавить информацию о своих близких в Народную летопись. Акцию «Бессмертный полк» придумали журналисты из Томска, чтобы сохранить память о жертвах Великой Отечественной войны. Но вскоре российское государство превратило ее в акцию пропагандистскую. В 2015 году шествие «Бессмертного полка» прошло на Красной площади, в нем участвовал Владимир Путин, который нес портрет своего отца-ветерана. В последние годы на шествиях также проносят портреты участников войн в Афганистане, Чечне, Грузии, Сирии, Украине.

26

Организация ветеранов «локальных войн» и военных конфликтов. На момент создания (1997) объединяла участников 35 войн и конфликтов на территориях 19 стран мира. Сейчас «Боевое братство» объединяет 90 тысяч человек, имеет отделения почти во всех регионах России.

27

2 мая 2014 года в Одессе произошли вооруженные столкновения футбольных фанатов, сторонников и противников украинской революции. Сторонники «антимайдана» отступили в Дом профсоюзов, который был подожжен коктейлями Молотова. Погибли 48 человек.

28

В апреле 2017 года ЕСПЧ признал российское государство виновным в нарушении права на жизнь бесланских заложников. Суд установил, что российские власти, имея информацию о готовящемся теракте, не смогли его предотвратить, не смогли организовать на должном уровне контртеррористическую операцию и не использовали все возможности для освобождения заложников. Суд также установил, что силы специального назначения ФСБ применяли во время штурма школы огнеметы, гранатометы, танки, а также огромное количество стрелкового оружия. Массовое применение оружия неизбирательного поражения государственными спецподразделениями прямо противоречило главной цели штурма — спасению заложников. ЕСПЧ пришел к выводу, что российское правительство не смогло провести эффективное и доказательное расследование бесланской трагедии.

29

Был президентом Ингушетии с 1993 по 2001 год.

30

Данные за 2019 год.

31

Статья 51 Конституции России: право не свидетельствовать против себя.

32

Владимир Потанин — главный акционер «Норникеля», один из богатейших людей в мире. В 1995 году, будучи президентом ОНЭКСИМ-банка, он предложил идею «залоговых аукционов». Правительство получало кредит у коммерческих банков, передавая им в качестве залога пакеты акций госпредприятий. При этом банки выдавали кредиты деньгами Министерства финансов, которое открывало в каждом из банков счет и размещало на нем средства. В результате проведения залоговых аукционов отчуждение государственной собственности было произведено по значительно заниженным ценам, а конкурс между банками в действительности носил притворный характер. Потанин получил 38 % акций «Норникеля» за 170 миллионов долларов, в то время как оборот предприятия достигал трех миллиардов.

33

Место захоронения отходов обогащения полезных ископаемых, «хвостов».

34

«Интеррос» Владимира Потанина владеет 35,95 % акций «Норникеля», «Русал» Олега Дерипаски — 26,25 % акций. Данные на 2023 год.

35

До 2021 года носил название «Разночиновский детский дом-интернат для умственно-отсталых детей». Затем был переименован в интернат для детей, «имеющих психические расстройства».

36

В последней версии Международной классификации болезней (2018) такого диагноза нет. Россия начала переход на МКБ-11 только в 2022 году. Это займет три года.

37

Психоневрологический интернат, где постоянно или временно проживают люди с психическими или неврологическими диагнозами. По данным на апрель 2021 года, в России 487 ПНИ.

Content

Елена Костюченко
Моя любимая страна
больше, чем репортаж

Мужики из телевизора

Путин уже давно играет, а вот Медведева задолбались подбирать

Детство кончилось

ХЗБ

Москва не Россия

Жизнь на обочине «Сапсана»

Справедливость VS порядочность

От рассвета до рассвета

Беспомощность

Цифра

Быть женщиной

Трасса

Моя любовь (невидимая и настоящая)

С любовью и скорбью

Нерусские

Последние вертолеты

Моя первая война (Мама и Крым)

Ваш муж добровольно пошел под обстрел

Память (исчезновение)

Сны Беслана

Где сердце тьмы

Ржавчина

Фашизм уже давно (откройте глаза)

Интернат

Война (как она прорастала и проросла)

Николаев

Новая и я (мы были сектой)

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37