Чарльз Хаскинс

Ренессанс XII века

Charles H. Haskins

The Renaissance of the Twelfth Century

© Перевод с английского. Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики», 2025

* * *

Предисловие

Название этой книги может показаться многим вопиюще противоречивым. Ренессанс в XII веке? Разве Средневековье, эта эпоха невежества, застоя и мрака, не контрастирует резко со светом, прогрессом и свободой последовавшего итальянского Ренессанса? Каким образом в Средние века могло возникнуть Возрождение, если людей не интересовали ни радость, ни красота, ни знания об этом преходящем мире, а взгляд их был прикован к ужасам мира грядущего? И не резюмирует ли весь этот период зарисовка Саймондса о святом Бернарде, безразличном к красотам озера Леман, «склонившем отягощенный раздумьями лоб над шеей своего мула», – типичная картина эпохи, когда «человечество, словно осторожный пилигрим, поглощенное ужасами греха, смерти и суда, шло по дорогам мира и едва ли понимало, что оно достойно внимания или что жизнь – это благословение»?

Ответ заключается в том, что непрерывность истории отвергает столь резкие и грубые контрасты следующих друг за другом периодов, и современные исследования показывают нам, что Средневековье было менее мрачным и менее статичным, а Ренессанс – не таким ярким и менее внезапным, чем предполагалось раньше. Средневековье предъявляет жизнь, цвет и перемены, страстный поиск знания и красоты, множество творческих достижений в искусстве, литературе и институциях. Итальянскому Ренессансу предшествовали аналогичные, хотя и менее масштабные движения. Действительно, он выходил из Средневековья настолько постепенно, что историки не пришли к единому мнению, когда же он начался, и некоторые могли зайти так далеко, что отменили бы название и, возможно, даже сам факт возрождения в эпоху Кватроченто.

Настоящая книга посвящена наиболее важному из этих ранних возрождений, Ренессансу XII века, который часто называют Средневековым ренессансом. Этот век, тот самый век святого Бернарда и его мула, был во многих отношениях временем новой и активной жизни. Эпоха Крестовых походов, роста городов и самых первых бюрократических государств Запада ознаменовалась кульминацией романского искусства и зарождением готики, появлением народной литературы и возрождением латинской классики, поэзии и римского права, возвращением греческой науки с ее арабскими дополнениями и значительной части греческой философии, а также возникновением первых европейских университетов. XII век оставил свою подпись под высшим образованием, схоластической философией, европейскими правовыми системами, архитектурой и литературой, литургической драмой, латинской и народной поэзией. Такая тема слишком широка для одной книги или одного автора. Соответственно, поскольку искусство и народная литература данного периода более известны, мы ограничимся латинской стороной этого возрождения – возрождением образования в самом широком смысле; а именно – латинской классикой и ее влиянием, новой юриспруденцией и более разнообразной историографией, новыми знаниями греков и арабов и их влиянием на западную науку и философию, а также новыми учебными заведениями. И все это – на основе рассмотрения культурных очагов и артефактов столетия. Отсутствие какой-либо другой работы по этой общей теме послужит автору оправданием за его попытку дать набросок, где многое неизбежно должно основываться на информации из вторых рук.

Некоторые части книги являются результатом независимых исследований автора, более полно изложенных в его «Исследованиях по истории средневековой науки» (второе издание, Кембридж, 1927) и в аналогичном томе «Исследований по средневековой культуре», который в настоящий момент находится в процессе подготовки. В остальном читателю следует обратиться к библиографическим справкам в конце некоторых глав с напоминаниями о том, что большинство этих тем еще ждет своих исследователей. Тематический порядок представляется предпочтительнее биографического или географического. И хотя индексирование частично устраняет возникающее неудобство, связанное с дроблением повествования об отдельных персонажах и странах, в то же время есть надежда, что участие основных стран в этом процессе показано достаточно ясно, а самобытность таких фигур, как Абеляр, Иоанн Солсберийский и латинские поэты, удалось сохранить.

За критическое прочтение отдельных частей рукописи я выражаю благодарность моим коллегам, господам Э. К. Рэнду, К. Х. Макилвейну и Джорджу Сартону, а также М. Этьену Жильсону из Сорбонны. На всех более поздних этапах создания книга обязана точным знаниям и здравому суждению мистера Джорджа У. Робинсона, секретаря Высшей школы искусств и наук Гарвардского университета. Я также рад выразить признательность мисс Ирме Х. Рид, доктору Джосайе К. Расселу и в особенности миссис Маргарет Г. Комиски. Их помощь во многом продвинула мои труды и спасла меня от многих ошибок и упущений.

Чарльз Г. Хаскинс

Кембридж, Массачусетс, январь 1927 года

Глава I. Исторический контекст

(пер. Кирилла Главатских, Ивана Мажаева)

Европейское Средневековье представляет собой сложную, разнообразную и в то же время значимую эпоху в истории человечества. На протяжении тысячелетия оно охватывало разные народы, институты и типы культуры, явившие нам множество вариантов исторического развития и истоки многих этапов истории современной цивилизации. Контрасты Востока и Запада, Севера и Средиземноморья, старого и нового, священного и мирского, идеального и реального наполняют этот период жизнью, колоритом и движением, в то время как его тесная связь с древностью и современностью обеспечивает ему место в непрерывной истории человеческого развития. Преемственность и изменения характерны для Средневековья, как, впрочем, и для всех великих исторических эпох.

Такая концепция противоречит широко распространенным представлениям, популярным не только среди людей несведущих, но и среди тех, кому бы следовало разбираться лучше. Для них Средние века – синоним всего однообразного, статичного и непрогрессивного. «Средневековое» связывается с чем-то, что уже пройдено, и, как напоминает нам Бернард Шоу, даже модные пластинки предыдущего поколения называют «средневековыми». Варварство готов и вандалов распространилось на последующие столетия, даже на ту «готическую» архитектуру, которая стала одним из главных достижений творческого гения человечества. Невежество и суеверность этого времени противопоставляют просвещенности эпохи Возрождения, но при этом странным образом забывают о расцвете алхимии и демонологии на протяжении всего этого последующего периода. Словосочетание «Темные века» характеризует все, что происходило приблизительно между 476 и 1453 годами. Даже те, кто понимает, что Средние века не были «темными», часто представляют их себе однообразными, по крайней мере их центральный период, примерно с 800 по 1300 год, выделяющийся грандиозными средневековыми институтами феодализма, церкви и схоластики, период, который оказался посередине между двумя более динамичными эпохами. Такой взгляд игнорирует неравномерное развитие разных частей Европы, большие экономические изменения в ту эпоху, приток новых знаний с Востока, меняющиеся течения в потоке средневековой жизни и мысли. В частности, в интеллектуальном плане из виду упускаются средневековое возрождение латинской классики и юриспруденции, расширение знаний за счет наблюдения и усвоения античного наследия, творческие достижения этих веков в области поэзии и искусства. Во многих отношениях различного между Европой 800 года и Европой 1300 года больше, чем общего. Аналогичные контрасты, хотя и в меньшем масштабе, можно обнаружить между культурами VIII и IX веков, между условиями 1100 и 1200 годов, между предшествующей эпохой и новыми интеллектуальными течениями XIII и XIV веков.

Для удобства сегодня принято обозначать «ренессансами» такие движения, как Каролингский ренессанс, Оттоновский ренессанс, Ренессанс XII века, – по аналогии со словосочетанием, однажды закрепленным исключительно за итальянским Ренессансом XV века. Некоторые, правда, вовсе отказались бы от слова «ренессанс», поскольку оно передает ложные представления о внезапных переменах и самобытной культуре XV века и в целом подразумевает, что когда-либо может произойти настоящее возрождение какого-либо прошлого. Мистер Генри Осборн Тейлор, кажется, гордится тем, что написал двухтомник «Мысль и выражение в шестнадцатом веке»[1], ни разу не использовав это запретное слово. Тем не менее можно усомниться в том, что данный термин больше подвержен неправильному толкованию, чем другие, такие как, например, Кватроченто или XVI век. К тому же он настолько удобен и так хорошо зарекомендовал себя, что, если бы его не существовало, нам бы пришлось его изобрести – подобно Австрии[2]. Итальянский Ренессанс действительно был, как бы мы его сейчас ни называли. И мы ничего не получим от приписывания гомеровских поэм другому автору с тем же именем. Но – и это мы должны признать – великое Возрождение было не настолько уникальным и не имело такого решающего значения, как предполагалось. Культурный контраст был не настолько острым, как это казалось гуманистам и их современным последователям, а потому в Средневековье происходили интеллектуальные возрождения, влияние которых не было утрачено в последующие времена и которые носили тот же характер, что и более известное движение XV века. Одному из таких «возрождений» и посвящен данный труд – Ренессансу XII века, который также известен как Средневековый ренессанс.

Возрождение XII века, по-видимому, можно было бы трактовать так широко, чтобы охватить все изменения, через которые прошла Европа за сто с небольшим лет: с конца XI века до взятия Константинополя крестоносцами в 1204 году, а также события, которые открывают XIII век, – точно так же, как мы говорим об эпохе Возрождения в Италии более позднего времени. Но такой подход становится слишком широким и расплывчатым для любых целей, кроме исследования общей истории этого периода. С большей пользой мы могли бы применить этот термин к истории культуры столетия – окончательному этапу развития романского искусства и подъему готики, полному расцвету народной поэзии (и лирической, и эпической), новому образованию и новой литературе на латыни. Век начинается с расцвета соборных школ и завершается с появлением первых университетов, открытых в Салерно, Болонье, Париже, Монпелье и Оксфорде. Он стартует в общих рамках семи свободных искусств и завершается принятием римского и канонического права, признанием нового Аристотеля, новых Евклида и Птолемея, греческих и арабских медиков, что сделало возможными новую философию и новую науку. Это было возрождением латинских классиков, латинской прозы, латинской поэзии – как в классицизирующем стиле Хильдеберта, так и в новых стихах вагантов. Это было время формирования литургической драмы. Новый импульс в историописании отразил разнообразие и широту эпохи: появляются биографии, мемуары, королевские анналы, народная история и городские хроники. Библиотека около 1100 года располагала немногим больше, чем Библией и текстами латинских Отцов и их комментаторов эпохи Каролингов, церковными молитвенниками и множеством житий святых, учебниками Боэция и некоторых других авторов, небольшим количеством местных историй и, возможно, римских классиков, довольно часто покоившимися под слоем пыли. К 1200 году или чуть позже мы обнаружим не только множество искусно сделанных копий этих древних сочинений, но и «Свод гражданского права» (Corpus Juris Civilis), классику, частично спасенную от забвения, «Свод канонического права» Грациана, тексты недавних пап, теологию Ансельма, Петра Ломбардского и других ранних схоластов, сочинения святого Бернарда и прочих монашеских лидеров (добрая четверть из 217 томов Латинской патрологии [Patrologia Latina] относится к этому периоду), массу новых исторических, поэтических и эпистолярных произведений, трактаты по философии, математике и астрономии, неизвестные раннесредневековой традиции и заимствованные у греков и арабов в течение XII века. В это время появились великий эпос феодальной Франции и лучшие сочинения провансальской лирики, самые ранние произведения на средневерхненемецком языке. Романское искусство достигло своего расцвета, а новый, готический, стиль прочно утвердился в Париже, Шартре и других, меньших центрах Иль-де-Франса.

Обзор всей западноевропейской культуры XII века увел бы нас слишком далеко, а обобщающие труды по многим направлениям все еще отсутствуют. Ограниченный объем предлагаемой книги, как и наших знаний, принуждает нас оставить в стороне архитектуру и скульптуру столетия, а также ее литературу на новых языках – и сосредоточить внимание на латинских сочинениях эпохи и на том, какие аспекты жизни и мысли XII века они обнаруживают. Искусство и литература никогда не бывают полностью разделены; латинская и народная традиции, конечно же, не могут быть оторваны друг от друга, поскольку их линии развития, которые часто идут параллельно, постоянно пересекаются или сходятся. Это и убеждает нас, что совершенно невозможно сохранять между ними четкое разделение, которое когда-то решили считать границей между сочинениями ученых и неученых. Необходимо постоянно иметь в виду взаимопроникновение этих двух литератур. Тем не менее каждый из этих вопросов заслуживает отдельного обсуждения, и, поскольку обычно гораздо больше внимания уделяется народной литературе, нетрудно найти обоснование более конкретному обращению к латинскому ренессансу.

Нелегко установить и хронологические рамки. Века – это в лучшем случае удобные условности, которым нельзя позволять засорять или искажать наше историческое мышление: история не может оставаться историей, если она распилена на равные столетние отрезки. Самое большее, что можно сказать, – это то, что конец XI века продемонстрировал множество признаков обновления жизни – политической, экономической, религиозной, интеллектуальной, – для которой, как и для возрождения римского права и возобновления интереса к классике, точные даты подобрать удается нечасто: если мы возьмем начало Первого крестового похода в 1096 году в качестве удобной отправной точки, то лишь осознавая, что это конкретное событие само по себе не имеет решающего значения для интеллектуальной истории и что реальные изменения начались на полстолетия раньше. Окончание нашего периода размыто еще сильнее. Однажды пробудившаяся интеллектуальная жизнь не затухает и не изменяет резко своего характера. Четырнадцатый век вырос из тринадцатого, как тринадцатый вырос из двенадцатого, так что не существует реального разрыва между Средневековым ренессансом и Кватроченто. Данте, как сказал один студент, «одной ногой стоит в Средневековье, а другой приветствует восходящую звезду Возрождения»! И даже если в литературе, искусстве и мысли около 1250 года легко можно распознать отпечаток XIII века, отличающегося от предыдущей более текучей и созидательной эпохи, никакого резкого разграничения между ними нет. Мы можем только отметить, что на рубеже веков падение Греческой империи, рецепция «нового» Аристотеля, победа логики над письмом, а также закат творческого периода в латинской и французской поэзии знаменуют переход, который мы не можем игнорировать, тогда как два поколения спустя новая наука и философия были упорядочены Альбертом Великим и Фомой Аквинским. К 1200 году Средневековый ренессанс развился в полной мере, а к 1250 году его сила почти иссякла. В таком выражении, как «Ренессанс XII века», слово «век» следует понимать очень свободно, чтобы мы могли охватить не только собственно XII столетие, но и непосредственно предшествующие ему и последующие годы, при этом делая акцент на центральном периоде, чтобы выявить выдающиеся особенности его культуры. Что касается движения в целом, мы действительно должны вернуться на пятьдесят или более лет назад и продвинуться почти на столько же вперед.

Более того, различные фазы этого движения не вполне синхронизированы, как и в более позднем Ренессансе не было полного параллелизма между возрождением классического образования, расцветом итальянского искусства, открытиями Колумба и Коперника. Безусловно, возрождение латинской классики начинается в XI веке, если мы, конечно, не рассматриваем его как непрерывный процесс со времен Каролингов, в то время как сила нового гуманизма была в значительной степени исчерпана еще до окончания XII века. С другой стороны, новая наука не возникла раньше второй четверти XII века, но, однажды начав свое движение, она продолжила его в непрерывной последовательности в XIII веке, по крайней мере до тех пор, пока не было завершено усвоение греческих и арабских знаний. Возрождение философии, которое началось в XII веке, достигло своей кульминации в XIII столетии. Здесь, как и на протяжении всей истории, одна и та же дата не имеет одинакового значения во всех направлениях развития.

В отличие от Каролингского возрождения, Ренессанс XII века не был делом королевской династии или ее двора, и, в отличие от итальянского Ренессанса, он не обязан своим рождением ни одной стране. Если Италия и сыграла свою роль в том, что касается римского и канонического права и перевода текстов с греческого языка, то эта роль не была решающей в Ренессансе XII века, за исключением разве что области права. В целом наибольшее влияние оказала Франция, с ее монахами и философами, с ее соборными школами, кульминацией которых стал новый Парижский университет, с ее вагантами и народными поэтами, с ее центральным местом в новом готическом искусстве. Англия и Германия заслуживают внимания скорее как распространители культуры, пришедшей из Франции и Италии, чем как ее создатели; ведь по мере приближения к XIII веку эта эпоха для Германии становится периодом упадка, в то время как Англия, находясь в тесных отношениях с Францией, движется вперед в том, что касается как латинской, так и народной культуры. В свою очередь, Испания стала главным связующим звеном с ученостью мусульманского мира, и сами имена работавших здесь переводчиков отражают европейский характер нового стремления к знанию: Иоанн Севильский, Гуго из Сантальи, Платон из Тиволи, Герард Кремонский, Герман из Каринтии, Рудольф из Брюгге, Роберт Честерский и др. Христианская Испания стала проводником идей на Север.

Все эти имена, большая часть которых остается для нас всего лишь именами, говорят о том, что XII веку не хватает изобилия и разнообразия ярких личностей, которыми богат итальянский Ренессанс. Выдающихся людей в XII веке относительно немного, о нем не сохранилось такого количества воспоминаний и писем. Наш период не может претендовать и на художественный интерес к портретной живописи. Искусство XII столетия богато и самобытно как в скульптуре, так и в архитектуре, но это искусство типов, а не индивидов. Этот век не оставил нам портретов ни ученых, ни литераторов, даже портретов правителей и прелатов крайне мало. Не дошло до нас и изображений лошадей, сравнимых с теми, что украшают дворец герцогов Гонзага в Мантуе[3].

О предшествующих обстоятельствах, породивших это интеллектуальное возрождение, сложно говорить с какой-либо определенностью. XI век во многих отношениях темен, а X век – непонятен еще более, истоки интеллектуальных движений даже при самых благоприятных обстоятельствах проследить нелегко. Один из наиболее очевидных фактов конца XI века – быстрое развитие торговли, особенно в Италии, и, как следствие, оживление там городской жизни. Возникает соблазн провести параллель с экономическими и градостроительными предпосылками, которые современные авторы выделяют как объяснение итальянского Возрождения в XV веке. Но Ренессанс XII века не был сугубо итальянским, в действительности он был наиболее заметен к северу от Альп, где экономический подъем едва начинался, так что мы не можем объяснить динамику исключительно в терминах, столь близких к экономическому детерминизму. Наблюдался также определенный политический прогресс, как это видно на примере нормандских земель Англии и Сицилии, Каталонии, Франции в процессе феодальной консолидации; этот прогресс способствовал установлению относительного мира, развитию путешествий и налаживанию связей, которые лучше всего реализуются в мирном обществе. Все эти факторы имели значение как для Средиземноморья, так и в отношениях между Средиземноморьем и северными землями, в то время как процветающие феодальные и королевские дворы были, как мы увидим в следующей главе, центрами, отдающими предпочтение литературе как на латыни, так и на родном языке. Процветала, конечно, и церковь, так что и черное, и белое духовенство имело больше средств для путешествий, покупки и копирования рукописей и, соответственно, больше физических возможностей для обучения и научных занятий. Усиление папской монархии привлекало огромное количество клириков и мирян в Рим: его, как и другие паломнические центры, часто посещали толпы набожных странников, для которых написаны многие из «песен о деяниях» (chansons de gestes). Кроме того, в памфлетах, посвященных борьбе за инвеституру, в последующих канонических сочинениях и, в целом, в более обширном и лучше организованном своде письменных источников любого рода нашло отражение более точное определение церковной системы.

В то время как общее оживление духа естественным образом сопровождало более активную жизнь этой эпохи, в некоторых случаях мы можем выявить и более конкретную взаимосвязь с интеллектуальным движением. Так, возрождение римского права в Италии около 1100 года было тесно связано с развитием экономических и социальных условий, к которым была применима улучшенная судебная практика. Формирование паломнической литературы сопровождало рост числа пилигримов, которые отправлялись в Рим и Компостелу. Переводы научных и философских сочинений с арабского зависели от христианской Реконкисты в Северной Испании, которая к 1085 году достигла Толедо, а к 1118-му – Сарагосы, открыв знания сарацинов христианским ученым с Севера, с энтузиазмом обратившим взоры на полуостров. Появлению переводов с греческого способствовали завоевание норманнами Сицилии и Южной Италии, а также торговые и дипломатические отношения, поддерживаемые с Константинополем и городами-республиками Северной Италии. Географическое положение Салерно, безусловно, способствовало его возвышению до доминирования в средневековой медицине. История приобретала все больший объем и разнообразие по мере того, как все более разнообразными и увлекательными становились действия. Истории о Крестовых походах нуждались в крестоносцах задолго до историков!

Было время, когда сами Крестовые походы послужили бы исчерпывающим объяснением этого и любого другого изменения XII и XIII веков. Разве эти «дорогостоящие и опасные походы» не укрепили (или не ослабили!) монархию, не возвысили папство, не расшатали феодализм, не создали города, не высвободили человеческий дух и, в целом, не открыли новую эру? Разве Гиббон, например, не заявляет, что обнищание баронов-крестоносцев «вырвало у этих гордецов хартии свободы, которые снимали путы рабства, защищали хозяйство крестьянина и мастерскую ремесленника и постепенно восстанавливали сущность и душу самой многочисленной и полезной части общества»? К несчастью для всех этих догадок и поверхностной риторики, сегодня историки различают Крестовые походы и эпоху Крестовых походов и отмечают, что они были только одним из этапов, причем не самым важным, в жизни динамичной эпохи. Они тесно сблизили Восток и Запад, стимулировали торговлю, развитие транспорта и денежное обращение, активизировали многие другие уже существовавшие тенденции, но их интеллектуальные последствия менее ощутимы и, вероятно, менее значительны. Гиббон справедливо заметил, что «пыл усердной любознательности пробудился в Европе по разным причинам», если не вовсе благодаря «недавним событиям»; а один современный автор заметил, что «человек может много путешествовать, но мало что видеть», так что «Людовик Святой, как нам его изображает Жан де Жуанвиль, или же сам Жуанвиль не изменились интеллектуально во время Крестовых походов»[4]. В любом случае Крестовые походы не подходят нам в качестве отправной точки латинского ренессанса, поскольку он начался задолго до Первого крестового похода и эти два движения почти не соприкасаются.

Теперь, когда мы исчерпали все подобные объяснения, как бы хороши или плохи они ни были, у нас остается только то, что уже не поддается методам непосредственного анализа. Ансельма, Абеляра, Ирнерия, Турольда (или того, кого мы захотим считать автором «Песни о Роланде»), Аделарда Батского в начале века, Фридриха II, Франциска Ассизского и великих схоластов конца того же столетия нельзя понять, исходя только из эпохи и окружения, а тем более наследственности, которую (за исключением, возможно, Фридриха II) мы не можем отследить. Подобного рода проявления индивидуального гения и смутные обобщения о том, что столь щедрая на события эпоха могла бы настолько же щедро отразиться и на интеллектуальном развитии, по-прежнему оставляют место для дальнейших исследований по мере роста наших знаний. Такие изыскания особенно необходимо перенести в XI век, в этот смутный период зарождения, хранящий тайну нового движения, возникшего задолго до Крестовых походов и завоеваний, которые не могут служить его объяснением главным образом потому, что начались позже. Между тем мы можем до некоторой степени упростить проблему, вспомнив, что имеем дело скорее с активизацией интеллектуальной жизни, чем с новым творением, и что преемственность между IX и XII веками никогда не была полностью нарушена. Но если в целом справедливо, что «каждый новый век Средневековья, помимо наследования того, что было достигнуто в предшествующее ему время, пытался обратиться к далекому прошлому в поисках новых сокровищ»[5], то XII век охватил и обрел еще больше.

Возрождение образования и литературы в IX веке, известное как Каролингский ренессанс, брало начало и развивалось при дворе Карла Великого и его непосредственных преемников. Первоначально ограничиваясь обеспечением достойного уровня образования среди франкского духовенства, это движение развило интерес к обучению как к самоцели, привлекая в Галлию ученых из Англии, Италии и Испании для обучения нового поколения, которое должно было продолжить их дело. Это было в большей степени возрождением, нежели рождением, – возрождением латинских Отцов, латинских классиков и латинского языка, который так много претерпел в недавно окончившиеся Темные века. Богословские трактаты IX века представляли собой компиляции трудов Отцов Церкви. Латинская проза и поэзия эпохи в основном обходились старыми сюжетами, хотя и ввели новые правила композиции для последующих времен. Движение скорее оберегало, чем порождало что-то новое. Тем не менее оно изменило письмо в Европе, изобретя каролингский минускул, который мы продолжаем использовать в качестве алфавита, а писцы той эпохи сохранили для современного мира классические латинские произведения, почти все из которых дошли до нас, прямо или косвенно, благодаря каролингским копиям. Были собраны библиотеки, а в таких мужах, как Луп Ферьерский и Иоанн Скот, проснулись гуманисты. Отныне латинский язык никогда не откатится до глубин эпохи Меровингов и европейское образование никогда не утратит великих достижений IX века.

Поскольку Каролингский ренессанс сосредоточился при дворе и в придворной школе, его завершение совпало с распадом Франкской империи в конце IX века, и он так и не оставил своих непосредственных выразителей при дворах наследовавших империю малых королевств. Официальные анналы заканчиваются 882 годом, «поток капитуляриев иссяк», и бдительные имперские командиры больше не обходили границы. К счастью, однако, Карл Великий настаивал на открытии школ при каждом монастыре и соборе, и именно в этих местных центрах в основном и процветала наука. Таковы великие аббатства в Туре и Фульде, Райхенау, Санкт-Галлен и Лорш, Флери и Сен-Рикье, Корби; школы открылись при соборах в Меце и Камбре, Реймсе, Осере и Шартре. С приобретенными под покровительством Каролингов богатством и льготами эти центры не имели никаких внутренних причин для прекращения преподавания или создания письменных памятников, но своим происхождением они были обязаны миру и порядку, установленным Карлом Великим, и разрушение таких оснований могло привести к их уничтожению. «Железный» X век стал настоящим испытанием на прочность. Это был век анархии и «закона силы», когда «никто не думал об общей защите или широкой организации: сильные возводили замки, слабые становились их слугами или находили убежище под капюшонами; правитель сделался графом, епископ или аббат усиливали хватку, превращая делегированную власть в независимую, а личную – в территориальную, и они едва ли принадлежали далеким и слабым сюзеренам»[6]. И то, что король или местный сеньор оставлял монастырю в теории, на практике он же мог себе вернуть в качестве светского аббата[7]. Если эти местные правители, которые, по крайней мере номинально, были христианами, еще могли относиться к церкви с определенным уважением, того же нельзя было ожидать от некрещеных захватчиков – сарацин, венгров и норманнов, которые наводнили Франкскую империю и нашли лакомую добычу в монастырях и соборах. Каждый год «блестела сталь язычников». В 846 году сарацины разграбили собор Святого Петра в Риме, в 843 году норманны убили епископа Нанта перед главным алтарем, в 854 году они сожгли базилику Святого Мартина в Туре, в 886 году от них с трудом откупился Париж. Целые области масштаба Фландрии, долины Мааса, Сены и Луары, будущая Нормандия подверглись опустошению. Монастыри Баварии пали под натиском венгров, монастыри Центральной Италии – под натиском сарацин. Многие величественные аббатства были полностью разрушены, спасавшиеся бегством монахи забирали с собой совсем немного книг и еще меньше учеников. Даже укрепленные епископские города подвергались той же участи.

На протяжении всего X века именно Германия лучше всех поддерживала каролингские традиции, так что период правления саксонских Оттонов немецкие историки любят называть «Оттоновским ренессансом». В то время как Франция и Италия переживали упадок, вызванный вторжениями и раздробленностью, Саксония пожинала плоды завоевания и христианизации ее Карлом Великим, включая монастыри и епископства новой веры. Возрождая империю, Оттон Великий следовал примеру Карла: он привлек итальянских грамматиков и богословов к укреплению интеллектуального течения, которому сам он и его брат Бруно, архиепископ Кельна, оказывали сильную поддержку. Такими «связующими звеньями» стали грамматик Стефан из Павии, богослов Ратерий, епископ Льежский и Веронский, поэт Лев из Верчелли, знаменитый Лиутпранд Кремонский, которого Оттон использовал в качестве своего посланника в Константинополь.

Когда же мы вступаем в XI век, германская культура уже не проявляет внутренней жизнеспособности. Конечно, некоторые императоры, например Генрих II, Генрих III и Генрих IV, получили достойное образование и проявляли интерес к науке, а латинская литература начала XI века могла похвастаться трактатом по канонистике Бурхарда Вормсского (ум. в 1025), текстами видений и искушений монаха Отлоха Санкт-Эммерамского, школами Ноткера Льежского (ум. в 1008), переводами Ноткера Санкт-Галленского (ум. в 1022), а также значительным количеством анналов и жизнеописаний. Однако больше не существовало настоящего придворного учебного центра, а монастырские центры прежних времен приходили в упадок. Интеллектуальный прогресс в конце XI–XII веке происходил в Германии не столько изнутри, сколько посредством контактов с Италией и Францией. Отношения с Италией волей-неволей сохранялись благодаря возрождению империи Оттоном Великим, римским походам (Römerzug) за имперской короной, а также благодаря ученым и книгам, прибывавшим на Север вместе с императорской свитой, как в случае с рукописями, которые попали в собор Генриха II в Бамберге. Какими бы печальными ни были политические последствия образования Священной Римской империи для германских земель, результаты связей с Италией имели первостепенное значение для германской культуры. С Францией же отношения были совершенно иные – они сложились в основном из-за того, что германское духовенство обучалось в школах Северной Франции, а позже было связано с колонизаторской деятельностью аббатств Клюни и Сито, направленной на реформирование и расширение монашества в Германии. Такого рода связи хорошо известны в XII веке, но мы можем найти их и гораздо раньше: у епископа Гериберта Айхштеттского (1021–1042) мы читаем, что он презирал тех, «кто получил образование дома, а не в долине Рейна или Галлии»[8]. Однако нам следует остерегаться подчеркивания политических границ в эпоху, когда такие границы мало что значили. Кельн и Льеж, по-видимому, находились в более тесных интеллектуальных отношениях с Реймсом, Шартром и Флери, нежели с северной и восточной частями Королевства Германия.

В Италии возрождение культуры впервые проявилось на юге страны, в непосредственном контакте с греческим и мусульманским мирами. Южная Италия оставалась частью Византии вплоть до XI века, а после нормандского завоевания на этой территории, особенно в Калабрии, сохранились значительная часть греческих монастырей и грекоязычное население. Сицилия с 902 по 1091 год находилась под арабским господством, и многие греческие и арабские элементы культуры выжили здесь и при нормандских правителях. Оба этих региона поддерживали торговые отношения с Северной Африкой и Востоком, примером чему может служить город Амальфи, торговавший с Сирией и имевший собственный квартал в Константинополе. Мы уже видим предысторию блестящего двора Фридриха II за двести лет до его появления. Как бы то ни было, хотя такие влияния особенно нелегко проследить в этот ранний период, разумно предположить, что греческая и арабская цивилизации сыграли важную роль в латинском возрождении. Наиболее показательный пример – Константин Африканский (ок. 1015–1087), который осуществил переводы и адаптации важнейших медицинских сочинений. Правда, сам Константин – фигура загадочная, и исследователи, как правило, считают, что развитие медицины в Салерно началось еще до его переводов и было связано, скорее, с более ранней местной традицией. Конечно, сочинения Диоскорида и греческих врачей встречаются нам в рукописях из Беневенто еще в период между IX и XI веками, так что некоторые учения этих авторов были известны до Константина. Важной деталью для нашего исследования является то, что к XI веку Салерно стал главным медицинским центром в Европе. Хотя своей славой Салерно как школа полностью обязан медицине, есть некоторые свидетельства более ранней работы и в других направлениях. Архиепископ Альфан (1058–1085) проявил незаурядное мастерство в метрическом стихосложении на латыни, охватывающем самые разные темы, как светские, так и церковные, и указывающем на довольно близкое знакомство с римскими поэтами. Его имя также связывают с одной из версий греческого трактата «О природе человека» (De natura hominis) Немезия. С Монтекассино связаны имена историка Амата и математика Пандульфа из Капуи, здесь же Константин Африканский окончил свои дни, а монах Альберих написал первое руководство по новому искусству сочинения (dictamen). Позже у нас будет возможность более подробно рассказать о Монтекассино как о центре просвещения; здесь же необходимо только подчеркнуть его связь с возрождением образования в XI веке.

В Северной Италии это была эпоха возрождения римского права – в том смысле, что полный курс обучения основывался на тексте «Свода гражданского права». Каким бы ранним ни было влияние лангобардских законоведов и какие бы факты до нас ни доходили о ранних римских школах, именно в 1076 году мы встречаем первое, спустя почти пять веков, упоминание «Дигест» и первого известного болонского преподавателя в лице Пепо, «прославленного и блистательного светоча Болоньи». Уже к концу века Болонья становится признанным лидером, а Ирнерий – ее признанным магистром. В двух других областях Италии этот период отмечен новыми произведениями, пользующимися большим влиянием. Это «Глоссарий» ломбардского лексикографа Папия (ок. 1050) и музыкальные произведения Гвидо из Ареццо, которые остаются значимыми, даже если их автору больше не приписывают введение современной системы музыкальной нотации. В целом Италия выступила достойно задолго до Крестовых походов!

Еще один факт, который следует отметить в Италии XI века, – это живучесть образования среди мирян. Не воспринимая слишком буквально строки германского историка Випо, согласно которым вся итальянская молодежь не вылезала из школ, мы можем увидеть здесь явные свидетельства устойчивости старых традиций светской культуры спустя еще долгое время после того, как они исчезли за Альпами. Итальянские миряне, говорит Ваттенбах, «читали Вергилия и Горация, хотя сами книг не писали»[9]. Если эта категория людей не выражала себя в литературе, она по крайней мере послужила почвой для светских профессий в области права и медицины, которые рано заняли заметное положение в итальянском обществе. Она также включала значительную группу нотариев, передававших от отца к сыну свои должности и сохранявших на протяжении Средневековья институт римских табеллионов[10]. Нотарии были очень важным элементом жизни итальянских городов, в которых они часто превращались в местных историков, а с экспансией римского права нотариат распространился на другие страны.

Если Италия была колыбелью права и медицины, то Франция лидировала в свободных искусствах и хорошо зарекомендовала себя в философии, теологии, латинской и народной поэзии. В какой степени влияние Италии в сфере образования, а также архитектуры и скульптуры распространялось на Францию, остается неясным. Конечно, в Италии побывал Герберт, а Ланфранк из Павии привнес многие знания в нормандскую школу Ле-Бека, где его сменил другой итальянец, Ансельм из Аосты, но тем не менее мы должны быть осторожны, используя такие факты для обоснования общих выводов. Герберт побывал в Испании до того, как отправился в Италию, и неясно, создавалась ли его математика за пределами Галлии. Ланфранк по характеру был скорее юристом, чем теологом. Ансельм, настоящий теолог, не демонстрирует никаких явных связей с итальянскими мастерами. Во всех существенных отношениях французское образование XI века, по-видимому, укоренилось непосредственно в почве каролингской традиции.

Преемственность, пожалуй, наиболее очевидна в Реймсе, где Флодоард к 966 году составляет очень ценные анналы, а Герберт начинает преподавать в соборной школе до 980 года. Учение Герберта охватывало весь спектр семи свободных наук, причем логики и риторики (с обилием классических примеров) – не в меньшей степени, чем математики и астрономии. Но современников изумляли его трактаты по арифметике и геометрии, а также то, что он использовал астрономические инструменты, которые, хоть и были простыми, казались им «почти божественными». С таким же энтузиазмом он собирал рукописи. Он был, как говорит Тейлор, «первым умом своего времени, его величайшим учителем, любознательнейшим учеником и самым универсальным ученым»[11]. Его ученик Аббо, ставший аббатом Флери-сюр-Луар в 988 году, внес существенный вклад в развитие логики и астрономии в этом древнем центре каролингской культуры, от которого позже свои литературные традиции унаследовал Орлеан. Другим его учеником, вероятно, был Фульберт, ректор и с 1007 по 1029 год епископ Шартра, который с этого времени стал лучшей соборной школой. И действительно, еще в 991 году монах Рихер Реймсский, влекомый изучением Гиппократа, составил любопытное описание путешествия в Шартр. Разносторонняя образованность Фульберта нашла яркое отражение в его стихах классического и более позднего ритма, в его объемной переписке, отличавшейся превосходным стилем, в письмах, касающихся медицины, канонического права и всевозможных вопросов современной политики. Влияние этого школьного «Сократа» иллюстрирует стихотворение одного из его учеников, Адельмана Льежского, а именно каролингская разновидность «плача» (planctus), в котором он оплакивает смерть своих бывших друзей по Шартрской школе: ректора Шартра Хильдегера и магистров Ральфа и Сиго, риторов Ламберта Парижского и Энгельберта Орлеанского, Регинбальда, учителя грамматики в Туре, паломника к Гробу Господню Жерара из Вердена и Вальтера из Бургундии, математика Регинбальда из Кельна и еще троих выпускников школы из Льежа. Это далеко не полный список учеников Фульберта, достигших значительных успехов, но он дает нам представление о большой и активной группе учителей и писателей, занятых в области свободных искусств в первой половине XI века, а также более конкретную информацию о математической традиции, которая перешла от Герберта к школам Лотарингии и Шартра и отражена в любопытной переписке между Регинбальдом из Кельна и Ральфом из Льежа, относящейся примерно к 1025 году. В середине века Франко Льежский занялся проблемой квадратуры круга, тем временем Герман, хромой монах из Райхенау, изучал астролябию, о которой узнал из арабских источников. Поколением позже лотарингские абакисты[12] поселились в Англии, где, вероятно, ввели абак в практику казначейства.

Диалектика, еще одно из свободных искусств, в этот период выдвигается на передний план, что предвещает ее более позднее распространение и начало острых схоластических споров. Беренгар Турский, один из самых блестящих учеников Фульберта, с 1049 года и до своей смерти в 1088 году вел споры с Ланфранком Бекским и целой школой консервативных теологов. Постоянно обсуждался вопрос о реальном Божественном присутствии в Святых Дарах. Метод Беренгара состоял в том, чтобы обратиться от авторитета к разуму или, как он это называет, к диалектике: «Есть доля смелости в том, чтобы прибегать к диалектике во всех делах, ибо обращение к диалектике – это обращение к разуму, и тот, кто не пользуется этим разумом, отказывается от своей главной чести, поскольку разумом он образ Божий». Немного позже Росцелин Компьеньский поднял вопрос универсалий, который стал центральной проблемой схоластических споров, а в 1092 году его номиналистическую доктрину осудил собор в Суассоне на том основании, что из неделимой Троицы он создает трех Богов.

В латинской поэзии XI век начинается с Фульберта Шартрского и заканчивается Хильдебертом Лаварденским, сочинения которого некоторые издатели Нового времени путали с античными классиками. Хотя влияние Каролингов очевидно, но все же новый стиль более богат и разнообразен, и потому он стал, пожалуй, самым характерным выражением своей эпохи. Многое из этой поэзии до сих пор не опубликовано. Ее темы самые разнообразные: богословие, жития святых, свойства растений и драгоценных камней, монастырские истории, такие события, как сожжение Сент-Амана в 1060 году, сатиры на современников, множество надписей (tituli) и эпитафий друзьям или покровителям. Долина Луары – важнейший центр поэзии, но распространялась она по всей Северной Франции и прилегающей Лотарингии. В конце века поэты этого направления появились в Англии в лице Реджинальда Кентерберийского и Годфрида Винчестерского.

Наконец, помимо деятельности, отразившейся в этих новых сочинениях, шло развитие библиотек и собраний древних авторов. В этом отношении X столетие было куда более плодовитым, нежели мы могли бы ожидать, о чем свидетельствуют разрозненные перечни манускриптов и особенно важных рукописей основных латинских классиков. XI век продолжил это направление и расширил его. Около 1000 года Оттон III в Италии имел доступ к Орозию, Персию, Титу Ливию, Фульгенцию, Исидору и Боэцию. Его преемник Генрих II привез множество рукописей на Север, в кафедральный собор в Бамберге. Епископы Бернвард (993–1022) и Годехард (1022–1038) собирали классику для соборной библиотеки в Хильдесхайме, как и аббат Фромунд для монастыря в Тегернзее. У нас есть длинный перечень рукописей, переписанных в Монтекассино. Обширная библиотека Флери сформировалась в XI столетии. Датировка таких рукописей в лучшем случае приблизительна, поскольку различия между манускриптами X и XI веков крайне незначительны, как, впрочем, и между манускриптами XI и XII столетий. В палеографии, как и в истории знания, одна эпоха сливается с другой.

Вот и все об истоках. Все подобные периоды – смутные, темные, привлекательные, однако очевидно, что новое движение вовсе не было внезапным или катастрофическим, оно уходит корнями далеко в XI век и даже более раннее время. Столь же очевиден и другой факт. До сих пор мы имели дело с ренессансом римским, поскольку он предшествовал Крестовым походам, новым знаниям, пришедшим из Испании, трудам греческих переводчиков в Сицилии. За исключением адаптаций медицинских текстов Константина Африканского и уверенного использования астролябии, новое движение не имеет никакого отношения к арабской науке. Кроме нескольких агиографических сочинений и единственного трактата Немезия[13], оно ничего не взяло напрямую из греческого наследия. Все это придет в свое время в XII веке. А до тех пор Ренессанс – это латинское движение, возрождение римского права, латинских классиков, латинской поэзии, философии и теологии, восходящей к Боэцию и латинским Отцам. Каждую из этих тем мы проследим отдельно на протяжении всего XII века. Пока что нам необходимо получить некоторое представление об основных интеллектуальных центрах и их взаимосвязях, а также о библиотеках и рукописях, которые содержали знания и литературу этой эпохи.

Библиографическая справка

Обобщающей работы по интеллектуальной жизни в XII веке не существует. Различные краткие характеристики этого периода приведены в книге L. J. Paetow “Guide to the Study of Medieval History”, с. 384–385 (Беркли, 1917), которая особенно подробно описывает интеллектуальный контекст XII и XIII веков и будет полезна всем изучающим Средневековье. “The Medieval Mind” H. O. Taylor (четвертое издание, Нью-Йорк и Лондон, 1925) – не менее полезный источник, в котором дан хороший очерк обо всем XI веке, но фактически не затрагивается век XII. “Illustrations of the History of Medieval Thought and Learning” R. L. Poole (второе издание, Лондон, 1920) содержит несколько превосходных глав, относящихся к рассматриваемому периоду. Для общего ознакомления можно рекомендовать пятый том “Cambridge Medieval History” (Кембридж, 1926) с его полной библиографией. Обычно общие исторические труды мало что проясняют в вопросах, касающихся интеллектуальной истории. Более ценны труды по истории Церкви, энциклопедии и биографические словари.

Многое из того, что служит нашей цели, можно почерпнуть в трудах по истории латинской литературы. К сожалению, лучший из них и имеющий ценность в рамках данной главы – “Geschichte der lateinischen Litteratur des Mittelalters” M. Manitius (Мюнхен, 1911–1923) с полной библиографией – не продвинулся дальше 1050 года, тогда как ценнейший обзор покойного F. Novati “Le origini” (Милан, без даты) в совместной “Storia litteraria d’Italia” также доводит нас лишь до XI века. У Novati см. также “L’influsso del pensiero latino sopra la ciciltà italiana del medio evo” (Милан, 1897) и статью о франко-итальянских литературных отношениях в XI веке в “Copmtes-rendus de l’Académie des Inscriptions”, с. 169–184 (1910). Обзор G. Gröber “Übersicht über die lateinische Litteratur von der Mitte des 6. Jahrhunderts bis 1350” в его “Grundriss der romanischen Philologie”, том II, часть I (Страсбург, 1902) охватывает все периоды и страны. История французской литературы богата на латинских авторов, но, к сожалению, большинство статей об интересующем нас периоде устарели. Прекрасные тома Ch. V. Langlois “La vie en France au moyen âge” (новое издание, Париж, 1924) касаются как интеллектуальной, так и социальной истории, причем основаны они на народной литературе. Дает пищу для размышлений и “The Legacy of the Middle Ages”, изданная C. G. Crump и E. F. Jacob (Оксфорд, 1926) и рассматривающая позднее Средневековье.

Не следует забывать, что, хотя авторы XII века в значительной степени представлены в крупных публикациях исторических, литературных и богословских текстов, многие их сочинения все еще не опубликованы и многие проблемы все еще требуют более пристального изучения и монографических исследований. Единого руководства по этому новому материалу, как представляется, нет. Вероятно, наиболее полезной является текущая библиография церковной истории в “Revue d’histoire ecclésiastique”, издаваемая в Левене.

Глава II. Центры интеллектуальной жизни

(пер. Ивана Мажаева)

Интеллектуальная жизнь западнохристианского мира в Средние века не была широко распространена среди населения. Ей явно не хватало привычных для современного мира повсеместности и быстроты связей. Относительно немногие умели читать и писать. Это были главным образом клирики; и все образованные люди, не считая отдельных приходских священников с их весьма скромными познаниями, примыкали к определенным группам, отдаленным друг от друга широкими пространствами сельского невежества. Примитивные способы передвижения осложняли установление связей, но оно тем не менее было востребовано, особенно церковью, так что крайний локализм в некоторых отношениях сосуществовал с общеевропейской цивилизацией. В то же время такие контакты устанавливались в основном между интеллектуальными центрами одного вида, пусть и удаленными друг от друга, а не между различными центрами, находящимися в одном регионе. И хотя, в конечном счете, нельзя игнорировать более сложные локальные отношения, мы должны сосредоточить свое внимание в первую очередь на основных видах. Эти интеллектуальные центры, представляющие различные социальные слои, состояли главным образом из монастырей, соборов, дворов правителей, городов и университетов. Но на протяжении всего Средневековья их значимость менялась. Некоторые из них были неизвестны раннему Средневековью, а развитие новых видов представляет характерный этап Ренессанса XII века.

На протяжении всего раннего Средневековья главными центрами культуры были монастыри. Разбросанные подобно островам в море невежества и варварства, они спасли от исчезновения образованность в Западной Европе в то время, когда никакие другие силы не предпринимали решительных мер для достижения этой цели. Правда, на них тоже повлияла местечковость, характерная для той эпохи, а также трудности поддержания жизни в аскетических условиях. При этом они сохраняли некие взаимосвязи благодаря влиянию Рима, путешествиям ирландских монахов, централизирующим усилиям Карла Великого и Клюнийской реформе X–XI веков. Таким образом, книги и идеи часто пересекали большие расстояния с удивительной даже для современного студента быстротой. Однако не стоит думать, что монастыри всегда и везде были центрами знаний и учености. Нам следует попытаться сформировать более конкретное представление о природе их интеллектуальной жизни.

Прежде всего нужно вспомнить замечание одного современного бенедиктинского аббата о том, что «все заслуги бенедиктинцев перед цивилизацией, образованием и литературой были лишь побочными продуктами»[14]. Монастырь мог быть убежищем для путешественников, экономическим центром, шедевром архитектуры, местом обмена идеями и информацией, источником новых жанров музыки и литературы, но некоторые из этих вещей или даже все – были случайны и вовсе не обязательны для существования монастыря. В уставе святого Бенедикта, который доминировал на Западе, центральным моментом было «Божье дело» (opus Dei) – ежедневное пение в хоре, которое первоначально занимало от четырех до четырех с половиной часов, а позднее шесть или семь часов. От трех до пяти часов, в зависимости от времени года, высвобождали для чтения, под которым подразумевалось вовсе не дискурсивное чтение различных произведений, а изучение Библии и трудов Отцов Церкви, таких как Василий Великий или Иоанн Кассиан, и последующее размышление над ними. В начале Великого поста каждый монах должен был получить из библиотеки по книге, «которую всем следовало прочесть полностью по порядку», однако никаких ограничений по времени не устанавливалось, и из пересмотренных установлений Ланфранка нам известно, что книга обычно хранилась год, возвращали же ее торжественно в первый понедельник следующего Великого поста. Тогда же монахи, не дочитавшие свои книги, вынуждены были публично признаваться в этом. Вопреки распространенным современным представлениям, устав бенедиктинцев ничего не говорит о копировании книг. Но все же для этого оставалось время в соответствии с предписанным им ручным трудом, и необходимые для хора и библиотеки книги, естественно, копировали, не забывали о важности «борьбы с дьяволом пером и чернилами», если воспользоваться выражением Кассиодора. Устав бенедиктинцев ничего не сообщает о другой известной монастырской институции – о школах, хотя мы узнаем о них из более поздних правил. «Школы в современном смысле, – пишет Пайпер[15], – а именно учреждения, в которых обучение проводится в определенное время специально назначенным учителем по специальным направлениям и для специально отобранных учеников, – такие учреждения были для монастырей Средних веков не правилом, а исключением». Трудно найти свидетельства о каких-либо специализированных классах для занятий. Обучение было религиозным: молитвы, устав ордена, проповеди, сопоставления текстов священных книг, особенно Библии. Семь свободных искусств не выходят на передний план обучения, да и все семь мы обнаружим далеко не везде.

Давайте попробуем быть более точными. В соответствии с условиями своего возникновения монастыри располагали библиотекой богослужебных книг, обычно с несколькими экземплярами Библии и богословских трудов. При ней была школа для послушников, и библиотечные книги часто выступали в роли первых учебников, хотя это и не всегда предполагалось. Как владелец земли, монастырь имел свои хартии и акты о праве собственности, иногда сводившиеся в картулярии и, вероятно, составлявшие важные архивы, для которых мог потребоваться специальный хранитель. Также велся реестр послушников – и живых, и умерших. Нередко в монастыре составляли списки почивших монахов из других обителей, с которыми образовывали братство, чтобы молиться за их души. Для служения в монастыре необходим был календарь, в который время от времени добавлялись имена новых святых или сообщения о смерти монахов и донаторов. Новости из внешнего мира, поступающие в монастырь, служили поводом для записи анналов, основой которых могли служить таблицы Пасхалий, тоже вносившиеся в календарь. Исторические записи не были обязательными, однако их элементы периодически встречались, и со временем многие монастыри превращались в центры местного историописания, порой становясь даже единственными такими центрами. Библиотека, школа, архив, зачатки собственного историописания – все это было связано с существованием монастыря и составляло ядро определенной интеллектуальной жизни. Часто они так и оставались лишь ядром: хотя монастырей и было много, настоящих центров учености и образования было относительно мало, лучшие из них переживали свои взлеты и падения, периоды активности и глубокого упадка. Разумеется, это относится и к монашеству в целом, потому что, как напоминает нам настоятель Индж, «в религии ничто так не вводит в заблуждение, как успех»[16]. Процветание обычно приводило к распущенности, что порождало волну реформ, оканчивающихся принятием новых уставов или нового порядка, которые содействовали процветанию, и в итоге все снова скатывалось к распущенности. В лучшем случае большинство монастырей вело скудное в интеллектуальном плане существование. Например, богатое аббатство Троарн в Нормандии, тщательно изученное Р. Н. Соважем, может похвастать только одним выдающимся сочинителем – своим первым настоятелем, Дюраном (1059–1088); школы монастыря почти не упоминаются в документе 1169 года, а его единственный библиотечный каталог, датированный 1446 годом, почти полностью состоит из религиозной литературы. Немногие нормандские аббатства или монастыри могли похвастать бо́льшим.

Для бенедиктинских монастырей XII век стал периодом ощутимого упадка, если, конечно, упадок не наступил еще раньше, как в древних центрах Корби, Люксей, Санкт-Галлен и Боббио. Только в первой половине столетия мы все еще находим интеллектуально значимые бенедиктинские центры. Самый старый из них, Монтекассино, переживает период своего расцвета в XI и начале XII века. Этот центр, будучи родиной особого южноиталийского письма, известного как «беневентское», собрал огромную библиотеку копий, количество которых хронист с гордостью доводит до семидесяти. Список «содержит в основном богословские и богослужебные сочинения, но есть и несколько исторических: Иосифа Флавия, Григория Турского, Павла Дьякона, Эрхемперта и др.; есть также несколько античных произведений: “О природе богов” Цицерона, “Институции” и “Новеллы” Юстиниана, “Фасты” Овидия, “Эклоги” Вергилия, произведения Теренция, Горация, Сенеки, грамматики Феодора и Доната»[17]. Многие из этих рукописей сохранились до наших дней. Без них мир потерял бы Апулея и то немногое, что у нас есть от Варрона, потеряны были бы «Истории» Тацита и, вероятно, сохранившиеся части его «Анналов», а также несколько текстов и местных записей средневекового периода. У нас есть многочисленные доказательства того, что эти книги читали и копировали для будущих времен. Около 1140 года Петр Дьякон, прекрасный фальсификатор, составил длинный перечень «прославленных мужей Монтекассино», начиная со святого Бенедикта и заканчивая самим Петром, что наглядно отражает его авторские амбиции. Среди этих выдающихся людей двое пап, но большинство из них – писатели: Константин Африканский – «новый блистательный Гиппократ», Альфан Салернский, ритор Альберих (имена, которые мы уже встречали), Лев Остийский, превосходный хронист монастыря, и еще длинный перечень авторов религиозных сочинений. В целом список, которым действительно могло бы гордиться любое учреждение. Но этот перечень, на самом деле, – эпитафия: впоследствии великих писателей в монастыре не было, и сам Петр стал симптомом его упадка.

К северу от Альп, но все еще под итальянским влиянием, самым известным интеллектуальным центром конца XI века был Ле-Бек. Основанный в 1034 году, он был обязан своим интеллектуальным возвышением Ланфранку, который поступил в монастырь в 1042 году и вскоре стал аббатом, а также его преемнику Ансельму, аббату с 1079 по 1092 год. Знаток церковного и, возможно, гражданского права в Павии, в Ле-Беке Ланфранк посвятил себя в основном тривиуму и теологии, уделяя большое внимание правильному копированию библейских и святоотеческих рукописей. Ансельм же в Ле-Беке писал свои важнейшие богословские трактаты, критикуя доктрины Росцелина точно так же, как и Ланфранк противостоял Беренгару, так что в двух главных богословских спорах века ортодоксия нашла своих лидеров в Ле-Беке[18]. В начале XII века Бекская школа была известна на всю Европу. Она воспитала одного папу, Александра II, и множество епископов и аббатов. Непосредственные преемники Ансельма, хоть и не обладали большой личной известностью, сохраняли традицию, поэтому Ордерик Виталий мог сказать, что в его время «почти каждый монах Ле-Бека казался философом, и даже самым малообразованным из них было чему научить поверхностных грамматиков». В начале XII века в Ле-Беке существовала библиотека из 164 томов, к которым в 1164 году добавились еще 113 от епископа Байе[19]. Тем не менее XII век для монастыря вскоре становится временем упадка, и во второй половине столетия этот закат очевиден. «Отныне писатели Ле-Бека для истории литературы – всего лишь анонимы, то есть образованные монахи, которые, несомненно, заслуживают похвалы за свою трудолюбивую жизнь, но чья известность не выходит далеко за пределы стен монастыря или узкого круга их друзей… Ученые юноши больше не стремились сюда»[20].

Многие бекские монахи начинали свой путь в Англии, но ни один английский монастырь не занимал столь высокого положения. За нормандским завоеванием последовала волна религиозных реформ: нормандские аббаты были поставлены над английскими монастырями, нормандские монастыри получили английские земли и привилегии, а нормандские бароны составили новый правящий слой в Англии. За этим стремительным развитием материальной составляющей последовала определенная интеллектуальная активность: в копировании текстов, в школах, в литературе. Тем не менее литературные достижения английских бенедиктинцев XII века не оправдывают ожиданий, за исключением области историописания, где этот пробел восполняется Уильямом Мальмсберийским и англосаксонским хронистом из Питерборо, а также соборными монахами, Флоренсом Вустерским и Симеоном Даремским. В течение века это движение в Англии тоже угасает: великий расцвет истории при Генрихе II был связан скорее с его двором и соборами, чем с монастырями. Монашеское историописание в Англии вновь ожило в XIII веке, достигнув расцвета в Сент-Олбансе и в трудах Матвея Парижского.

Если мы возьмем в качестве образца самое известное аббатство Англии – Вестминстер, то окажется, что в интеллектуальной жизни XII века оно играло совсем скромную роль. Его аббатом с ок. 1085 по 1117 год был Гилберт Криспин – монах Ле-Бека, «владевший квадривиумом не хуже, чем тривиумом»; его богословскому авторитету придавалось большое значение на Реймсском соборе 1148 года. Помимо некоторых писем к Ансельму, он написал историю основания Ле-Бека и различные полемические трактаты, из которых самым популярным был «Спор между христианином и иудеем». Вестминстер не оставил никаких важных анналов. Местный исторический интерес был сосредоточен на покровителе аббатства, короле Эдуарде Исповеднике: его биографию написал приор Осберт Клэрский (ок. 1138). Еще одна биография была составлена Элредом из Риво и посвящена аббату Лоуренсу по случаю перенесения мощей Исповедника в 1163 году. Осберт также посвятил Генриху II стихи в преддверии восшествия того на престол.

Упадок монашеской жизни настиг и Германию. Старые имперские аббатства Фульда, Корвей и Лорш почти разорились, число монахов сократилось, а все их интеллектуальное лидерство сошло на нет. Германия стала благодатной почвой для новых реформаторских движений – цистерцианского, августинского и премонстратского – как в старых регионах, где произошел упадок, так и в новых землях миссионерской деятельности, но ни один из этих новых орденов не возник в Германии – все они возникли в романских землях. Их расширение во многом способствовало распространению на Восток французской агрокультуры и архитектуры и – в меньшей степени – книг и образованности. Более поздние библиотеки XII века почти полностью состояли из одних только трудов Отцов Церкви, хотя библиотека Тегернзее все еще хранила сочинения классических авторов. Новые идейные течения зарождались в другом месте. В праве и медицине, что очевидно, и даже в теологии «во второй половине века Германия, несомненно, отстает от романских стран»[21].

В Испании естественное развитие монашеской жизни было прервано мавританским нашествием и последовавшими за ним религиозными войнами, и в возрождении XI века ведущую роль взяли на себя клюнийцы, а не бенедиктинцы. Это древнее движение уже пережило свой расцвет к XII веку: в сохранившихся рукописях библиотеки аббатства Силос едва ли можно обнаружить французское влияние, характерное для того века. Санта-Мария-де-Риполь достиг своего расцвета при аббате Олибе (1008–1046), к этому же времени относится каталог его знаменитой библиотеки из 246 наименований. Однако к рассматриваемому нами периоду монастырь стал зависимым от марсельского аббатства Сен-Виктор. Сан-Педро-де-Карденья был известен главным образом гробницей Сида. Новым знаниям, которые Испания распространяла по Европе в тот период, не нашлось места в ее собственных монастырских библиотеках. Общее количество известных рукописей XII века из Испании, в самом деле, на сегодняшний день разочаровывает.

Упадок в XII веке коснулся и Клюнийского ордена. Основанный в 910 году в знак протеста против секуляризации монашеской жизни, Клюни стал центром великого движения – церковной реформы, достигшей своего апогея во времена Григория VII. Помимо стремления освободиться от мирского и епископского контроля, она упростила ручной труд бенедиктинцев удлинением службы с хоровым пением и сменила их децентрализованную систему автономных аббатств монархическим режимом, при котором один верховный аббат назначал приоров всех подчиненных монастырей и посещал их лично или отправлял туда своих заместителей. Наряду с этим представители всего ордена позже вызывались на ежегодный капитул под руководством верховного аббата. Такая организация была хороша для введения и поддержания дисциплины в старых монастырях, пришедших в упадок. Она также подходила для колонизации, так что клюнийские приораты стремительно поднимались вдоль паломнических путей, ведущих в Испанию, и распространялись на самом полуострове в ходе Реконкисты до тех пор, пока орден не стал насчитывать 26 монастырей за Пиренеями, некоторые из которых серьезно поспособствовали восстановлению там христианской культуры. Саагун даже называли «испанским Клюни». Кроме того, в Испании XI века Клюни проделал заметную для Рима работу, поддерживая литургию по римскому образцу вместо мосарабского обряда и добиваясь епископства для своих «способных и образованных юношей» (juvenes dociles et litterari), прибывавших из Франции. Клюнийская централизация также была очень важна для стимулирования путешествий и налаживания связей, а вместе с тем, несомненно, и для обмена книгами, идеями и формами искусств. Обычаи Клюни допускали копирование рукописей, но классическое обучение не одобряли. Если в часы тишины монаху требовалась книга, то он подавал знак, имитируя перелистывание страниц; если ему нужна была книга классического автора, то по-собачьи чесал ухо. Тем не менее в Клюни читали классиков, особенно Вергилия, Горация и даже Овидия с Марциалом. Среди 570 томов каталога Клюни XII века, удивительно крупного и полного собрания для своего времени, встречается много подобных авторов. Клюнийский орден располагал малым количеством известных школ, их авторы посвящали свои труды в основном вопросам благочестия и биографиям священнослужителей. Историей, например, пренебрегали в особенности. Из семи великих аббатов, под руководством которых процветал Клюни, последний умер в 1156 году. Этот знаменитый человек – Петр Достопочтенный. В его переписке сохранились описания путешествий в Испанию и Италию, заметки о собственных трудах против ересей, об усилиях по борьбе с мусульманами посредством перевода Корана и написания антимусульманских трактатов. Также до нас дошла его переписка о медицине с салернским учителем Бартоломео, не говоря уже о проповедях, богословских трактатах и поэмах, свидетельствующих о его знакомстве с древними. Однако Клюни уже соперничает с «новыми воинами Христовыми» (novi milites Christi) из Сито – и теряет свое лидерство перед лицом нового аскетизма святого Бернарда.

XII век и предшествующие ему годы были плодотворны для новых орденов: картезианцев, премонстрантов, августинских каноников, гранмонтенсов, камальдулов, ордена Фонтевро и – особенно – для ордена Сито, цистерцианцев. Однако они ставили перед собой скорее духовные, чем интеллектуальные задачи; их влияние сказывалось в распространении миссионерства или более строгом соблюдении аскетических принципов, но не в развитии образования. Конкретные обязательства, подобные картезианскому правилу молчания и созерцания, действительно, работали в противоположном от образования направлении, несмотря на прямое упоминание о копировании рукописей в кельях. Лучшей иллюстрацией этих аскетических тенденций служат цистерцианцы и их великий наставник святой Бернард. Доказательство популярности этого ордена – его разрастание в течение сорока лет: ко времени смерти Бернарда в 1153 году он охватывал сорок три общины.

Цистерцианцы, сторонники простой жизни, стремились восстановить устав святого Бенедикта в его самой суровой форме. Работа в поле считалась обязательной, пение в хоре теперь стало занимать шесть часов, включая службу посреди ночи. Не было ни одного свободного часа. Все должно было быть максимально простым, и в особенности – сами церкви. Рукописи копировали и переписывали, однако запрещалось украшать их иллюстрациями и орнаментом, поскольку основная цель копирования заключалась в том, чтобы предоставить хору правильный текст. Все цистерцианские монастыри должны были пользоваться идентичным текстом «миссала, Посланий апостолов, Библии, коллектариума, градуала, антифонария, устава ордена, сборника церковных гимнов, псалтири, лекционария и календаря». Библиотека Клерво воссоздана на основании того, что сохранилось до наших дней; рукописи XII века в ней почти полностью содержат библейские, святоотеческие и литургические тексты, немного истории, несколько учебников и несколько классических произведений. Право, медицина, философия, схоластическое богословие практически полностью отсутствуют. «Сито не был центром образования, даже теологического»[22]. Величайший лидер цистерцианцев, Бернард, был мистиком, а не ученым. В лучшем случае цистерцианские библиотеки были богословскими, светской же литературы в них, как мы можем судить по каталогам Риво и австрийских монастырей, было очень мало. Для вступления в орден умения читать не требовалось.

Новые ордена имели еще одно значение для интеллектуальной истории – их европейские организации противодействовали крайнему локализму отдельных монастырей и требовали регулярных сообщений между различными и часто очень удаленными учреждениями, в отличие от редких и случайных связей более ранних времен. Путешествовать в Рим и из Рима монахов также побуждали тенденции внутрицерковной централизации в вопросах апелляций и подтверждения владений, а также рост папской защиты отдельных монастырей. С другой стороны, индивидуальные привилегии и папское покровительство новым орденам ослабляли местные связи, которые соединяли монастырь с епархией, и таким образом усиливался контраст между черным и белым духовенством. Тем не менее нам не следует предполагать полное интеллектуальное разделение черного и белого духовенства даже в период их расхождения, особенно в отношении других групп клириков. Например, в случае Парижа, в силу множества причин, мы можем мысленно объединить соборное духовенство, секулярных каноников аббатства Сент-Женевьев, регулярных каноников Сен-Виктора и монахов Сен-Жермен-де-Пре вкупе с представителями других окрестных монастырей. Не следует также забывать, что во многих соборах были монашеские капитулы, особенно в Англии, где Кентербери, Рочестер, Винчестер, Вустер и Дарем стали яркими тому примерами.

В то же время нельзя упускать из виду интеллектуальные связи монастырей с мирянами, особенно после убедительных примеров, приведенных Жозефом Бедье в его исследованиях генезиса французского эпоса[23]. Если распространение культуры из монастыря в окружающее его пространство полей или лесов происходило медленно, то в городах и вдоль больших дорог, особенно вдоль паломнических путей в Рим и Компостелу, дело обстояло совсем иначе. Пристанища для путников, места исцеления и утешения, источники святости и даже чудес – все эти религиозные учреждения фиксировали в своих анналах далекие свидетельства и слухи, рассказывали о чудесах, творимых местными святыми и реликвиями, и становились источником всевозможных сюжетов для народных эпосов, которые слагались вдоль этих дорог и об этих святынях. Такие места были естественными точками соприкосновения мира монаха и ризничего с миром паломника, торговца и жонглера, местом встречи священного и мирского, латыни и просторечия, пока все это не стало неразличимым для нашего глаза. Сен-Дени, Мо и Фекан, Везле и Новалеза, Желлон и Сен-Жиль, клюнийские приораты на пути в Испанию – эти и многие другие монастыри теперь известны как центры создания и распространения эпоса XI–XII веков.

С закатом монастырей как интеллектуальных центров соборы на некоторое время занимают то положение, к которому они давно готовились. В результате реформы, которая стала всеобщей в IX веке, духовенство, прикрепленное к собору, было подчинено режиму общей, квазимонашеской жизни, регулируемой уставом или каноном, от которого и получило свое название. Со временем эти каноники обрели возможность выбирать епископа, претендуя на часть доходов его кафедры: постепенно они превращались в личные пребенды. Каноники образовывали капитул, который вместе с различными младшими служащими – регентом хора, схоластиком и канцлером – находился под руководством настоятеля. Иногда распадающийся капитул преобразовывался в обычную монашескую общину. В любом случае капитул также нуждался в своих книгах, своей школе и своей документации, так что нам следует помнить и о тех, кто непосредственно помогал епископу в управлении епархией и составлял епископский двор, в котором в то время роль каноников и секретарей была весьма значительной. Для наших целей капитул и епископа в XII веке можно рассматривать как единый интеллектуальный центр, богатый, могущественный, часто высокообразованный и всегда находящийся в городской общине, а не в сельской изоляции, как большинство монастырей. Соборная библиотека, соборная школа, соборные архивы, деяния епископов, писания каноников, епископское правосудие, покровительство епископа в образовании – все это играло большую роль в тот период, занимая промежуточное положение между монастырем с одной стороны и дворами правителей – с другой.

Наиболее активными в интеллектуальном отношении центрами в XII веке были соборы Северной Франции. Значения их школ мы коснемся тогда, когда речь пойдет о происхождении французских университетов; их связь с литературой и философией эпохи мы будем обсуждать в другом месте. Остановимся на значении Шартра и Орлеана как центров классического Возрождения, Реймса и Лана как центров схоластического обучения, Парижа как родины первого северного университета. Все они привлекали учеников из Германии, Англии и даже из-за Альп. Список великих писателей того времени включает в себя епископов, таких как Хильдеберт в Ле-Мане (и Туре), Жильбер Порретанский в Пуатье, Петр Ломбардский в Париже и Иоанн Солсберийский в Шартре; секретарей епархий, таких как Ансельм Ланский, Бернард Шартрский, Петр Коместор и Петр из Пуатье в Париже; каноников, таких как вагант Гуго Орлеанский и автор стихотворной Библии Петр Рига из Реймса[24]; соборных учителей, таких как Роберт Меленский, Гильом Коншский, Бернард Сильвестр и Абеляр. Большинство великих имен в поэзии, теологии и образовании связано с соборами. Даже прелаты, которые сами не писали, поощряли образование; например, Гильому Белорукому, епископу Шартра, затем архиепископу Санса и Реймса (1176–1202), кардиналу и регенту Франции во время Третьего крестового похода, посвящены «Александреида» Вальтера Шатильонского, «Микрокосмография» некоего Гильома, «Сентенции» Петра из Пуатье и «Схоластическая история» Петра Коместора. Примечателен и двор его жившего по соседству брата, Генриха Щедрого, графа Шампани.

Английский Кентербери – лучший пример такого мощного соборного сообщества. Уильям Стаббс даже сравнивает его в качестве литературного центра с современными Оксфордом и Кембриджем. Архиепископ Теобальд (1138–1161), обучавшийся в Ле-Беке, собрал вокруг себя в Кентербери ученых. Его секретарем был Иоанн Солсберийский, «в течение тридцати лет являвшийся центральной фигурой английской учености», чьи письма затрагивали как литературные, так и управленческие темы, отражали отношения с континентальными учеными и его многочисленные поездки во Францию и Италию. Его советником по вопросам права был магистр Вакарий, итальянский юрист, писавший о богословии, каноническом и гражданском праве. Кентербери уже тогда был тесно связан с великими школами континента. Его следующим архиепископом был Фома Бекет, учившийся как под руководством Теобальда, так и в Королевской курии. И в Кентербери, и в изгнании он опирался на группу своих приближенных, «ученых святого Фомы» (eruditi Sancti Thome), которые своими письмами и биографиями сделали очень многое для сохранения памяти о нем. Один из них, Петр Блуаский, оставил нам следующее описание архиепископского двора.

Этот двор, в котором я живу, уверяю вас, есть стан Божий, не что иное, как дом Господа нашего и врата небесные. В доме моего господина архиепископа живут самые ученые люди, справедливые в правосудии, осторожные в предусмотрительности, эрудированные во всяком знании. После молитвы и перед едой, в чтении, в споре, в решении дел они постоянно упражняются. Все запутанные вопросы королевства передаются нам, и, когда они обсуждаются на общем слушании, каждый из нас без распри и обвинений оттачивает свой ум, дабы хорошо говорить о них, и, исходя из более тонких соображений, предлагает то, что он считает самым здравым и рассудительным советом[25].

Кентербери был монашеской общиной, и среди монахов мы найдем историка Гервасия Кентерберийского, поэта Нигелла Вирекера, автора знаменитой сатиры на студентов Парижа, и многих участников переписки «Кентерберийских писем» (Epistolae Cantuarienses) конца XII века, один из которых с удовольствием цитировал «Искусство любви» Овидия. В соборе также была знаменитая библиотека, разрушенная к настоящему времени, но ее содержимое было искусно восстановлено упорным трудом доктора Монтегю Джеймса.

Ни один другой английский собор не мог соперничать с Кентерберийским, многие архидьяконы и каноники которого отличились в литературе того времени: каноники – чаще всего в исторической, архидьяконы – в области права. И то и другое они изучали в Болонье, наслаждаясь плодами своих английских пребенд и, вероятно, прислушиваясь к дискуссии на злободневную тему: «Может ли архидьякон спастись?» (An archidiaconus possit salvus esse)[26]. И хотя епископ Винчестера Генрих Блуаский, брат короля Стефана, был знаменитым покровителем искусства и литературы, с течением времени самым важным интеллектуальным центром Англии стал, пожалуй, собор Святого Павла. Если какой-либо гость посещал город, «то декан собора, почтенный Радульф де Дисето, показывал ему прекрасную рукопись “Исторических записок” (Ymagines historiarum). От каноника Ричарда, главного казначея, гость мог узнать историю Палаты шахматной доски или даже позаимствовать драгоценную “Трехколонную книгу” (Liber Tricolumnis), которая впоследствии была утрачена. Петр Блуаский жаловался на маленький доход от занимаемого им места архидьякона, но мудро полагался на успех своего пера. Роджер Нигер, по-видимому, спасался от гнева короля, которого довел до бешенства своими дикими оскорблениями, а сам великий Гилберт Фолиот, талантливый государственный деятель, использовавший все свое мастерство, опыт и ученость в борьбе с Фомой Бекетом, проиграл, по крайней мере по мнению современников»[27]. Как ни странно, мы сравнительно мало слышим о школах этих соборов, и ни одна из английских соборных школ, собственно говоря, так и не превратилась в университет.

В Испании самым значимым был Толедский собор, хотя следует упомянуть и о библиотеке Барселоны, переводах арабской астрологии под руководством епископа Михаила Тарасонского (1119–1151) и «Кодексе Каликста» (Codex Calixtinus), хранящемся в великом паломническом центре Сантьяго-де-Компостела и важном для истории каролингского эпического цикла. С возвращением былого первенства в 1085 году в результате христианской Реконкисты Толедо стал местом естественного обмена знаниями между христианами и мусульманами. В этом древнем центре научного знания «можно было найти богатейшие собрания арабских книг и множество людей, владевших обоими языками. Стараниями мосарабов и местных евреев здесь расцвели школа перевода арабско-латинской литературы и наука, притягивающая жаждущих знаний со всей земли… и поставившая подпись Толедо на многих наиболее известных переводах арабских учений»[28]. Во всем этом самое деятельное участие, по всей видимости, принимал архиепископ Раймунд (1125–1151). За философскими переводами последовали труды по медицине, математике, логике и астрономии; и если связь архиепископа с величайшим из этих переводчиков, Герардом Кремонским, прямо не устанавливается, то уже медицинские переводы его современника Марка, каноника Толедского собора, демонстрируют серьезный уровень учености в соборе конца столетия. Фигура Герарда примечательна еще и тем обстоятельством, что большинство переводчиков, работавших в Испании, были иностранцами; интересно и то, что они отправлялись на поиски «мудрейших философов мира» в Толедо, независимо от того, работала ли там формально соборная школа.

В Германии и Италии дела обстояли иначе. Борьба за инвеституру нанесла серьезный ущерб более ранним культурным центрам, таким как Льеж. XII век стал периодом интеллектуального упадка в Германии, как среди мирян, так и среди клира. Великие прелаты занимались политикой, причем, как в случае с рейнскими архиепископами, были погружены в нее с головой. Кристиан Майнцский был послом Фридриха Барбароссы в Италии, куда Райнальд Кельнский сопровождал императора, взяв с собой Архипииту и вернувшись с обогатившими соборную сокровищницу мощами трех волхвов. Возвышение Фрейзинга при епископе Оттоне происходило скорее благодаря его личности, нежели вследствие институционального развития. Оттон и в самом деле был совершенно исключительной фигурой. Во Франции он познакомился с новой диалектикой и стал первым, кто ввел ее в Германии. Он был монахом и епископом, братом Конрада III и дядей Фридриха Барбароссы, почти придворным историком, повествующим о событиях, которые он наблюдал дома, в Италии и на Востоке[29].

В Италии высшее духовенство также занималось политикой – как на местном, так и на имперском уровне. Вовлечение в нее возрастало по мере того, как все более ожесточенной становилась борьба гвельфов и гибеллинов, что в итоге привело к тому, что Италия утратила интеллектуальное лидерство, характерное для нее в предшествующую эпоху. Редко можно было встретить такого епископа-историка, как Ромуальд II Салернский (1153–1181), автор ценнейшей всеобъемлющей «Хроники», которая устами очевидца рассказывает о важнейших событиях истории Сицилийского королевства. Не менее примечательна внушительная «Книга братии» (Liber confratrum) кафедрального собора Салерно, которая к концу XII столетия насчитывала порядка 12 000 имен. Но это памятник скорее местной номенклатуры и палеографии, чем интеллектуальной деятельности, и те иностранцы, которые фигурируют в этой «книге жизни», несомненно, были привлечены в Салерно его врачами, а не соборным духовенством. Архиепископ миланский Петр Хрисолан, дискутировавший о богословии с греками в Константинополе в 1112 году, был и вовсе исключительной фигурой; его преемники уделяли больше внимания вопросам управления и сложностям миланской и ломбардской политики, чем амвросианскому обряду.

Что касается двора как интеллектуального центра, феодального или королевского, то здесь представления могут разниться. Около 1155 года поэт Низами из Самарканда провозгласил, что правильно организованный двор должен иметь четыре категории образованных людей – секретарей, поэтов, астрологов и врачей: «Дела королей не могут вестись без компетентных секретарей; их триумфы и победы не будут увековечены без красноречивых поэтов; деяния монархов не увенчаются успехом, если они не будут осуществляться в периоды, признанные проницательными астрологами благоприятными; здоровье же, основа всякого счастья и деятельности, может быть обеспечено только услугами способных и заслуживающих доверия врачей»[30]. Все это звучит немного по-восточному и замысловато, хотя даже на Западе в XIII веке большинство дворов имело своих астрологов – граф Честер уже в XII веке, – а остальные три категории существовали и раньше, но в менее бюрократической форме. Двор мелкого сеньора, не умевшего ни читать, ни писать, в интеллектуальном плане оставался примитивной средой. Тем не менее при нем всегда был по крайней мере капеллан, способный и мессу отслужить в часовне, и написать необходимые письма, а со временем этим начал заниматься канцлер или секретарь, поскольку делопроизводство разрасталось, а архивы требовали внимания. В самом деле, канцелярия на регулярной основе стала верным показателем управленческого развития. Наставник, как, например, у молодого Генриха II при дворе его отца или дяди, был такой же редкостью, как и изучение книг принцами. Поэта или жонглера, как правило, легко можно было найти, но только если мы готовы расширить значение этого слова, понимая под ним кого угодно, начиная от придворного шута или дурака и заканчивая профессиональным трувером или трубадуром, и при этом принимать его в небольших домохозяйствах не за постоянного, а за случайного гостя. «Путь долгим был, и ветер ярым, а менестрель – бессильным, старым»[31]. Этого в любом случае было достаточно, чтобы двор стал потенциальным источником как народной, так и латинской литературы. Сакральные и мирские элементы, однако, не всегда идеально сочетались. Какого бы мнения касательно будущего архидьякона ни придерживались писатели-клирики, в отношении жонглеров они соглашались, что те «ни полезны, ни добродетельны» и «лишены надежды на спасение». Так, как всегда, верный своей древности Иоанн Солсберийский замечает, что актеры и шуты его времени скорее подражают непристойностям Нерона, чем благородству Августа и античному театру. Великие праздники, такие как коронация, свадьба, посвящение в рыцари или даже три ежегодных заседания Большого королевского совета, собирали то, что хронисты назвали бы «бесчисленным множеством жонглеров и актеров». Провансальский роман «Фламенка» (Flamenca) 1234 года подробно перечисляет истории, которые они могли рассказать, – от Трои, Фив и Александра до Голиафа и Артура, Карла Великого и Горного Старца[32]. Двор всегда оставался центром литературного меценатства, постоянного или периодического, и не в меньшей степени центром историописания, как это будет показано в следующей главе. Что касается литературы, то в отсутствие книжного рынка придворное покровительство было первостепенной необходимостью для тех, кто не имел стабильного церковного дохода. Зачастую это было и лучшим способом достичь определенного положения в церкви.

Процесс феодальной консолидации в этот период поднял многие из таких дворов в качестве административных и интеллектуальных центров до более высокого уровня. На юге примерами могут служить различные центры провансальской поэзии. При этом не следует забывать о таких государях-поэтах, как Гильом IX Аквитанский, и тех, кто поэтам покровительствовал, как его внучка Элеонора. У графов Шампанских был свой ученый двор, для которого в 1167 году переписали произведения Валерия Максима, а многие из них, например Тибо IV, были выдающимися поэтами. Даже такой мелкий сеньор, как граф Гин, мог позволить себе содержать собственного историка, священника из Ардра (с которым мы встретимся позже), переводившего на французский Гая Юлия Солина и других античных классиков. В Саксонии же культуру поддерживал Генрих Лев, правда, лишь до тех пор, пока не покидал пределы своей страны. В Англии видным почитателем литературы был граф Роберт Глостерский. Ему были посвящены исторические труды Уильяма Мальмсберийского и эпохальная «История бриттов» капеллана Гальфрида Монмутского, открывшего восхищенному графу кельтский эпос. Немногим позже «каждый английский барон держал свой штат клерков», хотя «совершенно очевидно, что немногие из баронов, не являвшихся при этом придворными чиновниками, знали какой-либо язык, кроме нормандского французского»[33].

Своего апогея англо-нормандская бюрократия, восходящая к Вильгельму Завоевателю, запомнившемуся «Книгой Страшного суда», а также своим менестрелем Тайлефером, тем, «что песен много знал»[34], достигает при Генрихе II (1154–1189), хозяине империи, простиравшейся от шотландской границы до Пиренеев, и, вероятно, самом могущественном монархе своего времени в латинском христианском мире. Хотя его владения не имели единой столицы в современном смысле слова, финансы и правосудие располагались в фиксированных центрах, таких как Вестминстер и Кан, которые король часто посещал. В них производили конкретные финансовые, судебные и канцелярские процедуры, которые требовали настолько большого числа должностных лиц, что один современник уподобляет их армии саранчи. Когда король устраивал большой придворный праздник, как, например, на Рождество 1182 года в Кане, он мог потребовать от своих вассалов, чтобы те, покинув собственные дворы, присутствовали у него. Кроме того, Генрих был человеком образованным, воспитанным в доме своего дяди Роберта Глостерского и знакомым со многими языками Европы – от Ла-Манша до Иордана. Он располагал широкими международными связями, его дочери были замужем за правителями Саксонии, Сицилии и Кастилии, и объединение этих различных земель в одних руках способствовало взаимопроникновению германских, кельтских, французских и провансальских культурных элементов. Будучи покровителем литературы и менестрелей, он имел собственного официального хрониста. Кроме того, многое из того, что, видимо, обсуждалось за королевским столом, затем оказалось на страницах сочинений Вальтера Мапа. А еще есть масса документальных записей, полнота и точность которых вызывают справедливое восхищение. Из множества книг, написанных при его дворе, десятка два было посвящено ему самому: немного богословских, немного научных трудов, народная поэзия, возможно, что-то из медицины, большое количество исторических книг на латыни и французском, а также две работы, описывающие его систему правосудия и финансов, – уникальные памятники высокому уровню развития организации управления при Генрихе. Бессистемная дележка имущества достигала в те времена больших масштабов, но даже такие случаи были систематизированы Генрихом I в «Устройстве королевского двора» (Constitutio domus regis), самом раннем из многочисленных постановлений в отношении домохозяйства европейской королевской семьи, где указывалось, что каждый из большого числа чиновников имел свою ежедневную порцию хлеба, вина и огарков свечей – и так на всех уровнях, начиная с канцлера и заканчивая начальником скриптория и капелланом. Таким образом, Палата шахматной доски совмещала тщательный учет своих чиновников с полугодовыми публичными отчетами, которые должны были быть понятны и присутствующим при этом неграмотным шерифам.

Сицилийский двор был, несомненно, более бюрократичен. Его отличал ярко выраженный восточный колорит, настолько же византийский, насколько и арабский, а многочисленные придворные астрологи и поэты, арабские врачи и говорящие на разных языках секретари способствовали воспроизведению того антуража, описанного поэтом из Самарканда, с которого мы начали. Делопроизводство при дворе, как на латыни, так и на греческом и арабском, требовало большого штата опытных секретарей и постоянного хранилища в Палермо. Дворцы поражали красотой мусульманского Востока, а быт напоминал об интимности гарема. Интеллектуальное влияние Сицилии соответствовало ее географическому положению и возможностям. Место встречи Севера и Юга, Востока и Запада, Сицилия была благодатным источником переводов с греческого и арабского и даже местом создания произведений на этих языках. Ее первый король, Рожер II, увлекался географией и руководил подготовкой большой карты аль-Идриси с сопроводительным текстом на арабском языке. При его преемнике Вильгельме I главные переводчики, Аристипп и Евгений из Палермо, служили в королевской администрации. Правление Фридриха II (1198–1250) переносит нас в более поздний период, но он в значительной степени стал кульминацией предшествующего. Колыбель итальянской поэзии, двор Фридриха продолжил арабские традиции своих предшественников, причем космополитические научные и философские вкусы самого Фридриха были сицилийскими настолько же, насколько и личными. Все эти вопросы нам необходимо будет рассмотреть в следующих главах[35].

Менее бюрократические дворы не так для нас сейчас важны, поскольку их кочевой характер воспрепятствовал формированию центра ведения документации, историописания и придворной литературы в целом. Среди таких центров империя в лице Фридриха Барбароссы и его сына Генриха VI занимает первое место. Оба были людьми с интеллектуальными потребностями, оба особенно поощряли официальную латинскую поэтическую историографию, о чем мы поговорим позже. В самом деле, таких текстов за их время сохранилось больше, чем за время правления их более даровитого преемника – Фридриха II. Французская монархия едва ли могла похвастать ролью покровителя учености, в то время как в Испании для этого придется ждать появления Альфонсо X Мудрого в конце XIII века.

Пример высокоорганизованных центров проясняет еще один вопрос, имеющий большое культурное значение, а именно взаимодействие дворов, которое в этих случаях становится более распространенным и лучше прослеживаемым явлением. У Генриха II долгое время гостит его зять, герцог Саксонии. Дочка Генриха, принцесса Иоанна, в сопровождении великолепной свиты отправляется в Сицилию. Король принимает норвежского архиепископа, который остается у него на несколько месяцев, и говорят, что королевскую «Ассизу о вооружении» пытаются скопировать менее успешные властители соседних государств – король Франции и граф Фландрии. Петр Блуаский был одинаково незаменимым как при нормандском, так и при сицилийском дворе. Англичанин Томас Браун вместе с другими иностранцами приглашен ко двору Рожера II, здесь он в качестве судьи и капеллана заверяет финансовую документацию на арабском, подписываясь «аль-каид Брюн»[36]. Однако он все же возвращается в Англию и занимает ответственный пост в Палате шахматной доски. Гервасий Тильберийский также сменяет английский двор на сицилийский, а затем становится маршалом Арелата, по пути в который создает для императора Оттона IV «Императорские досуги» (Otia imperialia). Еще один латинский стихотворец, Генрих Авраншский, писавший для папы и других властительных особ, подвизался при дворах Фридриха II и Генриха III. Император Фридрих II чествовал прибывших ко двору философа Феодора Антиохийского и Михаила Скота из Испании, поддерживал переписку с учеными и философами различных мусульманских правителей Северной Африки и Востока, способствовал контакту поэтов его Великой курии с трубадурами, миннезингерами своих заальпийских владений.

Города XII века играли бо́льшую роль в мире торговли и политики, нежели в мире литературы. Тогда еще не существовало такой самобытной городской культуры, которая возникла в позднем Средневековье, и тем более горожан – покровителей искусства и литературы, подобных тем, которых мы находим в итальянском Возрождении. В меценатах в XII веке все еще ходили светские или церковные правители. В то же время ни научное, ни популярное представление о культуре не может игнорировать значение городов этого периода в перспективе всей интеллектуальной истории. По крайней мере для Северной Европы XII век оказался временем экономической и социальной революции, которая ознаменовала начало серьезных интеллектуальных перемен. Странствующий купец «привел в движение среду людей, привязанных к земле; миру, верному традиции и чтившему иерархию, которая определяла роль и положение каждого, он открыл расчетливую и рационалистическую деятельность, в которой удача больше не измерялась социальным положением, а зависела только от умственных способностей и энергии»[37]. К традиционному делению на воюющих, пашущих и молящихся города добавили четвертую категорию – торговцев и ремесленников, буржуазию будущего, готовую назвать горожанином даже Бога, «первейшего, древнейшего и главнейшего из горожан» (li premierz plus anchiiens et souverains bourgois de tous), как сказал эшевен Дуэ в 1366 году. Резко контрастируя с окружавшей его сельской неволей, город стал территорией свободы, центром капитала, средоточием интенсивной деятельности, форумом дискуссий, со своим собственным законом и, по крайней мере, с некоторой степенью самоуправления. Часто городские законы заимствовались, причем не всегда у соседей. Многие жители городов иногда путешествовали по своим делам на большие расстояния. В этих путешествиях они встречали главным образом людей из других поселений, пересекаясь с ними в придорожных храмах, на рынках, где создавалась народная литература, собирались большими группами на крупных ярмарках, куда съезжались люди со всех концов Европы и где для запыленных просителей действовал особый, торговый закон «ярмарочных судов». Путешественники, таким образом, могли усваивать странные и даже запретные идеи, подобные тем дуалистическим ересям, пришедшим издалека по торговым путям с Востока и распространившимся в северных городах, где «ткач» и «еретик» часто становились синонимами[38]. Все это очень средневеково по духу и очень актуально по своим последствиям!

Развитие чтения и письма в этих условиях было скорее вопросом удобства, чем необходимости. Тем не менее, в то время как крестьяне в течение многих последующих столетий обходились без того и другого, горожане Севера создавали мирские школы, где можно было получить начальное образование. В поисках чего-то большего мы должны обратиться к древним городам Юга, особенно Италии, где традиции светского образования сохранились среди нотариев и писцов и где, как в Венеции, чтение и письмо распространились среди торгового класса. Итальянские города уже имели свои местные архивы, хроники и юридические школы. Более того, торговые республики Средиземноморья были главным средством сообщения с Востоком. У Венеции и Пизы были свои торговые кварталы в Константинополе и в главных сирийских городах. Они часто посылали дипломатические миссии, и их граждане даже могли занимать определенные должности при византийском дворе. Именно в Константинополе в 1136 году мы находим Якова Венецианского, выполнившего перевод «новой логики» Аристотеля; Моисея Бергамского, располагавшего драгоценной библиотекой греческих рукописей и написавшего латинскую поэму о родном городе; Бургундио Пизанского, который за свою долгую жизнь путешествовал по Востоку и перевел на латынь многие труды по греческой теологии и медицине[39]. Немного ранее анонимный уроженец Пизы восславил в стихах победу своего города над сарацинами Майорки, а его земляк по имени Стефан тогда же переводил арабские медицинские сочинения в Антиохии. И хотя общение Запада и Востока было завязано в основном на торговле, мы не должны забывать, что со времен греческих и финикийских торговцев невозможно отделить торговый обмен от обмена знаниями и идеями. К сожалению, такие последствия торгового обмена, как правило, неосязаемы и оставляют мало прямых свидетельств.

Университет как особый интеллектуальный центр относится скорее к более поздней эпохе, чем к той, о которой мы здесь говорим. Правда, что XII век создал модель университета, востребованную и позже, и мы увидим, что по крайней мере пять университетов восходят к этому времени: Салерно, Болонья, Париж, Монпелье и Оксфорд. Тем не менее они еще не полностью выделились из общей группы школ: само название «университет» едва ли имело такой смысл, а его особенная организация едва ли была общепризнанной. Университеты еще не были связаны друг с другом, и папство пока не поставило их под свой контроль.

О связи внутри и даже между этими несколькими группами интеллектуальных центров, о реальных перемещениях идей, знаний и книг мы знаем слишком мало. Сухопутные маршруты, которые нам известны, с их вспомогательными речными и морскими путями, по большей части проходили по древним римским дорогам, соединявшим древние города, ставшие епархиями, резиденциями епископов, а также новые поселения, усеянные святынями, пристанищами и монастырскими обителями, – таковы пути всех интеллектуальных контактов на большом расстоянии. «В начале была дорога», – говорит Бедье[40]. Лишенные безопасности римского мира и заброшенные из-за безразличия местных властей, магистрали все еще служили средством частого и достаточно быстрого сообщения. Средний путь для длительных путешествий составлял от 20 до 30 миль в день, но отдельные посыльные могли пройти и 40 миль. «Сообщение из Рима могло дойти до Кентербери чуть меньше чем за пять недель… обычный путешественник, в отличие от посыльного, проводил в таком пути около семи недель»[41]. Известие о смерти Фридриха Барбароссы в Малой Азии дошло до Германии за четыре месяца, и примерно за то же время достигло Англии известие о пленении Ричарда в Австрии. В 1191 году тело архиепископа Кельнского было доставлено из Неаполя в Кельн за шесть недель. Как быстро путешествовали книги?

Более конкретные свидетельства интеллектуальных контактов обычно ускользают от нашего взора, а наше знание о них носит скорее качественный характер, нежели количественный. Нам известны маршруты паломников и купцов, но не их число и степень влияния. Можно проследить маршруты крестоносцев, но не идеи, которые они несли с собой. Мы знаем о перемещениях студентов, но даже известным свидетельствам Оттона Фрейзингенского и Иоанна Солсберийского не хватает деталей. Гораздо внимательнее можно проследить за перемещением высшего духовенства, что определенно заслуживает дальнейшего изучения. Так, судя по всему, английские клирики часто ездили в Рим. Пять епископов и четыре аббата из Англии присутствовали на Латеранском соборе в 1139 году. В 1144 году в Риме побывал английский кардинал, а в 1154-м – только что вернувшийся из Скандинавии английский папа[42]. Во время последнего из нескольких визитов в Рим, около 1150 года, епископ Генрих Винчестерский приобрел древние статуи и вернулся домой через Компостелу. Роберт, приор приората Святой Фридесвиды, посвятивший Генриху II сокращенного Плиния, не раз посещал Рим и добрался до самой Сицилии. В составе большой английской делегации, присутствовавшей на соборе 1179 года, были два литератора – Вальтер Мап и Адам Бальшамский. Аббатство Святого Августина в Кентербери в течение столетия направило в Рим 30 миссий, а церковь Святого Креста в Оксфорде – 17. Епископ Байе Филипп, известный коллекционер книг, совершил по меньшей мере четыре визита в Рим. Иоанн Солсберийский посещал Италию не менее шести раз для общения с сицилийским канцлером, а также служил в течение восьми лет при папском дворе. Там он общался с пизанским переводчиком Бургундио и по крайней мере еще с одним переводчиком с греческого. С чем он вернулся домой? Все эти примеры, при должном старании, могут приоткрыть завесу интеллектуальных возможностей того времени. Тем не менее в основном мы ограничены заманчивыми догадками, приходится смириться с тем, что большая часть занимательных и важных свидетельств, относящихся к XII веку, утрачена. Мы можем попытаться утешить себя, вспомнив, что это верно в некоторой степени для всех периодов истории и – в особом смысле – для тех непредсказуемых фактов, которые составляют историю мысли.

Библиографическая справка

Для монастырей в целом главным источником являются уставы (Consuetudines) различных орденов, а также многочисленные биографии и хроники отдельных учреждений; но для XII века нам не хватает конкретных деталей, приведенных в более поздних и более систематических источниках. Для исчерпывающей библиографии см.: “Cambridge Medieval History”, том V, глава 20. Неплохое исследование монастыря как института – в работе F. Pijper “De Kloosters” (Гаага, 1916). Интересный очерк авторства нынешних бенедиктинцев у U. Berliere – “L’ordre monastique” (второе издание, Париж, 1921) и F. A. Gasquet – “English Monastic Life” (Лондон, 1904). Об интеллектуальной жизни Клюни см.: E. Sackur “Die Cluniacenser” (Галле, 1892–1894); о цистерцианцах см.: H. d’Arbois de Jubainville “Études sur l’état intérieur des abbayes cisterciennes au XIIе et au XIIIе siècle” (Париж, 1858) и E. Vacandard “Vie de Saint Bernard” (четвертое издание, Париж, 1910). Монтекассино все еще ждет своего исследователя; тем временем ознакомьтесь с превосходными исследованиями E. A. Loew “The Beneventan Script” (Оксфорд, 1914) и E. Caspar “Petrus Diaconus” (Берлин, 1909). О монастыре в Ле-Беке см.: A. A. Porée “Histoire de l’abbaye du Bec” (Эвре, 1901); об аббатстве Сен-Эвруль – введение к пятому тому книги L. Delisle “Ordericus Vitalis” (Париж, 1855); об аббатстве Сен-Мартен в Троарне – R. N. Sauvage “L’abbaye de Saint-Martin de Troarn” (Кан, 1911). О Вестминстерском аббатстве см.: J. A. Robinson “Gilbert Crispin” (Кембридж, 1911); об английских цистерцианцах – F. M. Powicke “Ailred of Rievaulx” (Манчестер, 1922). Об интеллектуальной жизни – G. G. Coulton “Five Centuries of English Religion”, том I, с. 1000–1200 (Кембридж, 1923). О Германии см.: A. Hauck “Kirchengeschichte Deutschlands” (Лейпциг, 1887–1911); об Испании см. отдельные исследования, такие как M. Férotin “Histoire de l’abbaye de Silos” (Париж, 1897) и монография о Риполе, которая будет упомянута в следующей главе.

Собор как институт описан в учебниках канонического права, а как интеллектуальный центр все еще требует исследования. Между тем можно обратиться к биографиям выдающихся архиепископов и епископов, например в “Dictionary of National Biography”, или к монографии V. Rose “Ptolemaeus und die Schule von Toledo” в “Hermes”, том VIII, с. 327–349 (1874). “Necrologio del Liber Confratrum di S. Malteo di Salerno” превосходно издан C. A. Garufi (Рим, 1922). О соборных школах см. в главе XII.

Обычные книги о жизни при дворе или в замке мало что сообщат об этих местах как интеллектуальных центрах. См. вместо этого: E. Faral “Les jongleurs en France au moyen âge” (Париж, 1910); K. J. Holzknecht “Literary Patronage in the Middle Ages” (Пенсильванский университет, докторская диссертация, 1923); а также многие другие книги о трубадурах. О Генрихе Льве см.: F. Philippi в “Historische Zeitschrift”, том CXXVII, с. 50–65 (1922). О дворе Генриха II см.: W. Stubbs “Seventeen Lectures on Mediaeval and Modern History”, главы 6 и 7 (третье издание, Оксфорд, 1900); С. Н. Haskins “Norman Institutions”, глава 5 (Кембридж, 1918); С. Н. Haskins “Henry II as a Patron of Literature” в “Essays in Mediaeval History Presented to Thomas Frederick Tout”, с. 71–77 (Манчестер, 1925). О сицилийском дворе см.: С. Н. Haskins “Studies in the History of Mediaeval Science”, главы 9, 12–14 (Кембридж, 1924) и “England and Sicily in the Twelfth Century” в “English Historical Review”, том XXVI, с. 433–447, 641–665 (1911). Также в университетской библиотеке Гарварда есть неопубликованные докторские диссертации – “Englishmen in Italy in the Twelfth Century” P. B. Schaeffer (1923) и “Henry of Avranches” J. C. Russell (1926).

Обширная литература о средневековых городах тоже мало говорит об их интеллектуальной жизни в этот период. Блестящий очерк ранней истории северных городов см. в книге H. Pirenne “Medieval Cities” (Принстон, 1925); о североитальянских переводчиках – С. Н. Haskins “Mediaeval Science”, глава 10.

Об установлении связей см.: J. J. Jusserand “English Wayfaring Life in the Middle Ages”, J. Bédier “Les légendes épiques”, общие труды о торговле, F. Ludwig “Untersuchungen über die Reise– und Marschgeschwindigkeit im XII. und XIII. Jahrhundert” (Берлин, 1897) и С. Н. Haskins “The Spread of Ideas in the Middle Ages” в “Speculum”, том I, с. 19–30 (1926).

О темах этой главы см. также в библиографических справках к другим главам, в частности к главе VIII.

Глава III. Книги и библиотеки

(пер. Ивана Мажаева)

Любое исследование интеллектуальной среды XII века обязано обращаться к книгам, доступным для читателей того времени, учитывать особенности их создания и использования. Разумеется, было бы предпочтительнее (если бы такое вообще было возможно) изучать интеллектуальный фон каждого писателя, основываясь на приводимых им цитатах, его путешествиях и книгах, к которым он имел доступ. По крайней мере, нам уж точно следовало бы отказаться от существующих ныне предубеждений касательно не только таких очевидных вещей, как тиражи и продажи, но и более опасных предположений о якобы легком доступе к стандартным материалам. Без реалистичного представления о библиотеках изучаемой эпохи мы легко можем прийти к ошибочному пониманию происходившего. «Платон, – утверждает Колтон[43], – вполне мог бы пожать руку Ансельму», но в реальности это было невозможно: греческих рукописей на Западе не было, Ансельм не знал греческого, никаких переводов Платона на латынь не существовало, за исключением фрагмента «Тимея». Превосходным примером правильного подхода к исследованию автора XII века является предисловие Леопольда Делиля к «Церковной истории» Ордерика Виталия, где мы находим каталог библиотеки его монастыря Сен-Эвруль, подробное изучение образовательной среды аббатства, краткий обзор прочитанного автором, особенно в том, что касается цитируемых им материалов, а также свидетельства его нечастых поездок в такие отдаленные края, как Камбре и Вустер.

Нужно помнить, что люди Средневековья, говоря о библиотеке, не имели в виду специальную комнату и уж тем более не представляли себе отдельное здание. Библиотеку называли латинским словом armarium, буквально означающим стеллаж или книжный шкаф. По сути, это и было «библиотекой». Обычно она находилась в церкви, а позже, довольно часто, – в помещении, примыкавшем к клуатру, с полками, врезанными в стену. В некоторых случаях существовало также отдельное место для учебных книг. Такие собрания, отнюдь не по вине их владельцев, были довольно малы, а самые ранние монастырские каталоги включают в себя буквально несколько томов, десятка два или около того. «Установления» (Consuetudines) Ланфранка, написанные для английских бенедиктинцев в конце XI века, допускают, что все монастырские книги можно разложить на одном ковре, но в то же время их количества будет достаточно для того, чтобы обеспечить каждого монаха одним экземпляром для чтения на весь год. Именно такое количество книг являлось обязательным минимумом: «Монастырь без библиотеки – все равно что замок без оружейной», – гласила поговорка того времени (Claustrum sine armario est quasi castrum sine armamentario).

Подобные коллекции разрастались за счет подарков, покупок или изготовления прямо на месте. В XII веке книги покупали нечасто, поскольку тогда не было еще ни прослойки профессиональных писцов, ни сформировавшегося рынка книг, однако Болонья и Париж уже тогда становятся местами, где можно было приобрести книги. Рукописи, естественно, ценились очень высоко, особенно большие богослужебные книги для хора. Мы знаем о великолепной Библии, купленной за 10 талантов, и о миссале, обменянном на виноградник. В 1043 году епископ Барселоны приобрел у еврея два тома Присциана в обмен на дом и участок земли. Есть сведения о дарениях библиотекам: от монахов, поступавших в монастырь, от путешественников, которые пользовались его гостеприимством, но особенно – по завещанию. Например, в XIII веке кафедральный собор Руана перечисляет следующие подарки: от архиепископа Ротру (1165–1183) получили «Естественную историю» Плиния, письма святого Иеронима, трактат блаженного Августина «О граде Божьем», «Этимологии» Исидора Севильского, труды Витрувия, а также два тома трудов предшественника Ротру, архиепископа Гуго; от архидьякона Лаврентия – половину Библии; от господина Галерана – миссал; от господина Р. де Антана – девять томов Библии, один из которых был одолжен аббатству Сен-Жорж-де-Бошервиль в обмен на Псалтирь с комментариями (стоит отметить, что практика заимствования оставалась еще довольно популярной). В 1164 году епископ Филипп из Байе завещал библиотеке Ле-Бека 140 томов, 27 из которых так и не прибыли; в 1180 году Иоанн Солсберийский оставил собственную маленькую библиотеку Шартрскому собору. Главным источником пополнения библиотеки, однако, являлось производство книг в самих монастырях, где труд монахов не оплачивался, а запасы пергамена часто можно было получить с собственных земель.

Монастырский скрипторий был самостоятельным учреждением. Хотя переписывание книг, согласно ранним уставам, не являлось регулярным послушанием монахов, оно очень быстро стало признаваться достойной формой труда, и «каждое возрождение монашеской дисциплины сопровождалось обновленным рвением к письму»[44]. Клюнийцы освободили переписчиков от службы в хоре, а аббат Петр Достопочтенный постоянно настаивал на том, что переписывание – намного более достойное занятие, чем работа в поле. Цистерцианцы позволили своим переписчикам не трудиться в поле, если речь не шла о сборе урожая, и допускали к запретной кухне для удовлетворения их трудовых нужд. Картезианцы сажали монахов за переписывание книг в нескольких своих обителях. Ослабевающее со временем рвение стимулировалось надеждой на вечную награду: «Ибо за каждую букву, строчку и точку мне прощается грех», – пишет монах из Арраса в XI веке. Ордерик Виталий повествует нам о грешном монахе, который заслужил спасение, переписывая книги, избежал ада, поскольку его труды превысили его многочисленные прегрешения на одну-единственную букву. И тем не менее задержать монахов на этой работе было непросто, и сведения о наемных переписчиках начинают появляться все чаще и чаще. Даже монастырские переписчики могли работать по найму, как, например, в случае, когда Фридрих Барбаросса заказал миссал и сборник писем из Тегернзее.

Переписывать книги от руки было как минимум утомительно, а в некоторых случаях – мучительно. Даже такой усердный переписчик, как Ордерик Виталий, был вынужден откладывать перо, когда пальцы немели от зимней стужи, а брат Лев из Новары в X веке жаловался, что пока три пальца пишут, спина согнута, ребра впиваются в живот и от этого страдает все тело. Что же касается необходимого времени, то есть несколько описаний, дошедших до нас из более раннего и более требовательного к переписчикам периода. В 1004 году Константин из Люксейского аббатства скопировал так называемую «Геометрию» Боэция за 11 дней. Объем рукописи составлял примерно 55 современных печатных страниц. В XII веке декан из Синт-Трейдена потратил целый год на то, чтобы составить сборник гимнов, начиная с заготовки пергамена, заканчивая финальным украшением и музыкальной нотацией. Известно также, что в Леоне в 1162 году произошло подлинное чудо: там Библию удалось скопировать всего за шесть месяцев и иллюминировать в течение седьмого[45], в то время как чуть позже, в 1220–1221 годах, переписчик из Новары справился с этим за год с четвертью. Если требовалось быстрое исполнение, то переписываемый том делился на части, чтобы над ним могли трудиться сразу несколько монахов.

В любом случае окончание работы воспринимали вполне по-человечески, о чем свидетельствует множество подписей. Фраза «Хвала Господу, что работа окончена» является самым распространенным выражением, дополненным надеждами на небесную награду и порой желаниями более земными – вина, пива, жирного гуся, хорошего обеда:

Explicit, Deo gratias.

Finito libro sit laus et gloria Christo.

Hic liber est scriptus, qui scripsit sit benedictus.

Propter Christum librum bene condidit istum.

Qui scripsit scribat, semper cum Domino vivat.

Qui scripsit scribat et bona vina bibat.

Finito libro pinguis detur auca magistro.

Detur pro penna scriptori pulchra puella.

Конец, Богу благодарение.

Закончена книга в похвалу и славу Христа.

Книга написана, благословен писавший.

Христа ради он достойно написал эту книгу.

Писавший пусть пишет, вечно пребудет с Господом.

Писавший пусть пишет и пьет хорошие вина.

Пусть за долгий труд магистру воздастся гусем.

Пусть писцу красивой девушкой воздастся.

Переписчик начинает петь или играть:

Explicit expliceat, psallere scriptor eat.

Explicit expliceat, ludere scriptor eat.

Заканчивается и пусть заканчивается, а писец пойдет петь.

Заканчивается и пусть заканчивается, а писец пойдет веселиться.

Иногда он вполне осознанно гордится своей работой и прославляет ее, как, например, переписчик из Кентербери Эдвин:

Scriptorum princeps ego, nec obitura deinceps

Laus mea nec fama: qui sim, mea littera, clama.

Я первый среди писцов, и ни моя слава,

ни мое признание не угаснут: буква моя, поведай обо мне.

К XII веку различным службам монастыря были переданы специальные земли или доходы, и если библиотеке не оказывалось подобного внимания, то она, скорее всего, начинала зависеть от случайных подношений. Так, например, библиотекарь из Корби имел особое содержание для починки старых книг и создания новых, в то время как в Сент-Олбансе для найма переписчиков была выделена специальная десятина, достаточная для того, чтобы содержать как минимум одного постоянного писца. В Абингдоне сохранился детальный отчет о расходах на каждую службу в аббатстве, за исключением создания книг; а в Ившеме к 1206 году «приорат выделил десятину с одной деревни для того, чтобы предоставлять пергамен и выплаты переписчикам», в то время как «на средства из запасов ренты и десятины регент хора приобрел чернила и краски для оформления и материалы для переплета»[46]. Что же касается длинного списка поучительных книг, которые Отлох Санкт-Эммерамский скопировал и раздал своим друзьям, то они были созданы в редкое свободное от выполнения обычных обязанностей школьного учителя время.

В интересующий нас период большинство книг написаны на пергамене, поскольку папирус перестал использоваться уже в раннем Средневековье, а бумагу на Западе еще не знали. Тщательно изготовленный толстый пергамен из овечьей кожи или тонкий из кожи ягненка нарезался и складывался в тетради, а затем, согласно определенным правилам, разлиновывался[47]. Рукописи существенно отличались в размерах: хотя сохранилось множество Библий и богослужебных книг большого формата, написанных размашистым почерком, XII век оставил нам значительное количество книг размером в 1/16 листа или меньше, написанных легко читаемым, но часто микроскопическим почерком, достаточно маленьких, чтобы помещаться в кармане путника. Начало XII века стало одним из золотых периодов средневековой рукописной книги, поскольку рука еще хранила память о читаемости каролингского минускула. Вскоре мы обнаружим зачатки готических росчерков, лигатур и многочисленных сокращений, которые станут распространенным явлением в XIII веке, когда вернется и скоропись.

XII век был также временем возрождения искусства иллюминирования манускриптов, поскольку каролингская традиция в большинстве мест к XI веку исчезла. Прекрасные инициалы XII века уже предвещали великие достижения грядущей эпохи. На тот момент искусство росписи в основном ограничивалось инициалами, выполненными в красном, зеленом и золотом цвете, но мы также знаем, что Петр Коместор впервые добавил изображения фигур в свою знаменитую «Схоластическую историю». Известным образцом монашеского изобразительного искусства XII века стали также иллюстрации к книге «Сад наслаждений» (Hortus deliciarum) аббатисы Геррады Ландсбергской; книга погибла в пожаре вместе со всей Страсбургской библиотекой в 1870 году. Новый уровень художественного мастерства в этот период стал крайне важным этапом для развития искусства в целом. Еще одно проявление особого внимания к книжному оформлению – превосходные тиснения на кожаных переплетах, которые дошли до нас из того столетия.

Что же таили в себе манускрипты XII века? Дадим слово непререкаемому авторитету, доктору Монтегю Родс Джеймсу[48]:

Сила и энергия Европы тогда достигли небывалой силы в каждой из жизненных сфер, и не в последнюю очередь в той, что интересует нас. Наши библиотеки на сегодняшний день переполнены манускриптами XII века. Копии трудов Григория, Августина, Иеронима, Ансельма исчисляются сотнями. Это век великих Библий и глосс – отдельных книг или набора томиков Библии, испещренных комментариями между строк и на полях (многие из которых, к слову, были написаны, как кажется, в Северной Италии). Огромен также труд писателей того времени, таких как Бернард, Гуго и Ришар из Сен-Виктора, Петр Коместор, Петр Ломбардский. Двое последних были авторами самых популярных учебников Средневековья: «Сентенции» (основы вероучения) Петра Ломбардского и «Схоластическая история» (комментированный пересказ библейской истории) Петра Коместора. Орден цистерцианцев, основывавший свои обители повсюду, на мой взгляд, особенно активно пополнял свои библиотеки изящными, но аскетичными копиями стандартных трудов, избегая украшательства как в рукописях, так и в постройках, не особо заботясь о светской учености.

Мы еще даже не добрались до множества миниатюрных Библий, сентенций, сумм, многочисленных учебников, а также великих богословских и юридических комментариев XIII века.

Что же касается наполнения библиотек в XII веке, то они содержали в себе не только копии, но и множество древних рукописей. Об их наличии мы знаем частично благодаря каталогам того времени, частично по более поздним описаниям библиотек, по владельческим надписям, оттискам и прочим характерным отметкам, которые можно обнаружить на этих томах и сегодня, хотя многие из них были утрачены при повторном переплетении. Воссоздание содержимого этих библиотек представляет не только профессиональный интерес, но и общую значимость, поскольку дает нам представление о европейском сознании в определенную эпоху. Каталоги[49], количество книг в которых могло исчисляться даже трехзначными числами, не всегда в состоянии прояснить ситуацию, поскольку обычно это сухие списки на форзацах манускриптов, не сообщающие ничего о дате написания и зачастую неточно – о содержании: например, сочинения классических авторов записывали просто как «учебники» (libri scholastici). В более позднем Средневековье описания стали полнее и точнее, часто включали в себя первую строчку второго листа каждого тома, номер или оттиск. Эти каталоги практически никогда не составлялись в алфавитном порядке, поскольку в Средние века о нем особо не заботились, по крайней мере не шли дальше первой буквы. На современные телефонные справочники составители таких каталогов наверняка бы глядели с оцепенением американского курьера. Единственные каталоги, в которых я мог бы отметить хотя бы приблизительный алфавитный порядок, – это каталоги из Корби и из Сен-Бертена, но даже они сгруппированы по содержанию, в общих чертах, начиная с Библии, богослужебных книг и трудов Отцов.

Каждая хорошо организованная библиотека того времени, таким образом, обладала определенными постоянными элементами. Во-первых, Библией, часто с большим количеством копий, а в случае, если это был перевод святого Иеронима, то и с комментариями, которые дополняли текст тропологическими, аллегорическими и анагогическими интерпретациями, накладывавшимися на буквальный смысл массой стандартных и общепринятых толкований. Во все эпохи средневековый разум полнился не только фразами и аллюзиями, почерпнутыми из текста Писания, но и подтекстами аллегорий и мистицизма, кроющимися за каждым стихом. Вот и получалось, что «лисята, которые портят виноградники» в «Песни Песней» Соломона (II, 15) настолько часто толковались как еретики, что сами еретики – в ранних комментариях вальденсов – понимали это место так же. Даже без комментариев Библия обычно занимала несколько томов и именовалась bibliotheca, поскольку воистину была ею для тех, кто мог понять всю глубину ее смыслов. Естественно, определенные части Библии (например, Псалтирь, Евангелия, Послания апостолов) часто хранили по отдельности для использования в богослужебных целях. За Библией обычно шли богослужебные книги: миссал, антифонарий, лекционарий, градуал, тропарий и проч. – церковный календарь, один или несколько монашеских уставов. Затем шли труды Отцов Церкви: Амвросия, Иеронима, Августина и Григория. Их сочинения всегда были важной частью библиотеки, и это касалось не только комментариев к Писанию. Из всех четверых меньше всего места занимали Иероним и Амвросий, хотя письма Иеронима, превозносящие монашескую жизнь, пользовались широкой популярностью и потому их автор играл большую роль в традиции христианского вероучения. Ни в одном из средневековых каталогов мы не встретим полный список многочисленных сочинений Августина, хотя добрая их часть, включая экзегетические, богословские труды и «О граде Божьем», обычно присутствовала. Ни один другой автор не оказал более стойкого влияния на самые высокие уровни средневековой мысли; его значимость для XII века часто определяется формированием схоластической теологии и философии истории, как мы увидим это на примере трудов Оттона Фрейзингенского. Григорий Великий был очень популярен в Средние века, поскольку занимал более низкую интеллектуальную ступень, чем строгий и классичный Августин, а его истории о чудесах находили широкий отклик в человеческом легковерии. Писание, в его понимании, содержало пищу для любого ума – «пруды и отмели, по которым может перейти вброд ягненок, и глубины, по которым может плавать слон». Он помнил о нуждах всякого скорее в средневековой, нежели римской манере. Ни одна претендующая на полноту библиотека не считалась таковой без шести томов его «Морального толкования на Иова», этого великого «кладезя для истории литературы»; его «Бесед на пророка Иезекииля»; историй и чудес из его «Диалогов»; изложения обязанностей епископа в «Правиле пастырском». В 1133 году на самом отдаленном краю католического мира исландский епископ Торлак попросил, чтобы ему читали «Правило пастырское», пока он умирает, «и люди думали, что теперь он готов был встретить свою кончину смелее, чем до того, как чтение началось»[50].

Другой набор необходимых книг, «без которых ни одна библиотека благородного человека не может считаться полной», состояла из тех, кто передал (или переделал?) древние знания: Марциана Капеллы, Присциана, Боэция, Исидора Севильского и Беды Достопочтенного. Марциан, которого, хотя и с небольшим преувеличением, называли автором самых популярных произведений Средневековья после Библии и Вергилия, передал нам концепцию семи свободных искусств, описав каждое из них. Имя Присциана было неотделимо от латинской грамматики и, благодаря приведенным у него примерам, от большей части латинской литературы. Боэций был широко известен в XII веке благодаря своему гуманистическому «Утешению философией», богословским трудам, ныне возвращенным ему современной наукой, но прежде всего благодаря учебникам по логике, риторике, арифметике и музыке, а также ошибочно приписываемым его имени учебникам по геометрии. «Этимологии» Исидора оставались главной средневековой энциклопедией (иногда напоминающей детскую), хотя многие из описанных там чудес восходят к старому доброму Плинию. Никто не считал списки «Этимологий» XII века, но мы знаем, что к 850 году, то есть более чем через два века после их написания, 54 полные копии и более сотни выдержек попали из Севильи за Пиренеи. У Беды тоже был неплохой «тираж» в среде ирландских и англосаксонских монахов. Помимо его превосходных комментариев к Библии, его учебники считались образцовыми по части хронологии и астрономии.

Встречалось в библиотеках того времени и кое-что из области права, особенно права церковного. Германские кодексы и франкские капитулярии переписывались теперь редко, а «Свод гражданского права» пока только начинал распространяться. Зато регулярно можно было наткнуться на собрания папских писем, деяния церковных соборов, новый для того времени «Декрет Грациана». Поэзия была представлена в христианской форме, в основном Пруденцием, Венанцием Фортунатом, Фульгенцием и некоторыми стихами каролингского периода. Книги на народных языках редки.

Вокруг этого центрального ядра наиболее популярных сочинений прочее содержимое библиотек распределялось довольно неравномерно. В некоторых местах, как, например, среди немецких цистерцианцев, помимо Отцов почти ничего и не было. Классики, как мы увидим позже, попадались, но непоследовательно и нерегулярно. Часто хранилось что-то, вышедшее из-под пера каролингских теологов и гуманистов, таких как Алкуин, Рабан Мавр, Пасхазий Радберт, Гинкмар, Ремигий, Смарагд, а также «Книга об исчислении» (Computus) Хильперика Осерского. Жития святых, правда всегда разных, встречались повсеместно; кое-что из истории – всеобщие хроники раннего Средневековья, Григорий Турский, местные анналы региона или даже церкви. Конечно, нам следует быть готовыми столкнуться с чем-то уникальным, характерным для отдельно взятого монастыря или собора, будь то письма, биографии, труды их обитателей или материалы архивного характера. Известные писатели XII века, такие как святой Ансельм, святой Иво, святой Бернард и Петр Ломбардский, быстро обретали свое место на полках; однако менее успешные авторы постоянного положения в каталогах не имели, и, если судить по ним, новые знания по логике, медицине и естественным наукам распространялись крайне медленно.

Давайте рассмотрим несколько конкретных примеров из каталогов, ведь, как говорил Анатоль Франс, нет ничего более легкого, приятного и завлекательного, нежели чтение каталогов рукописей[51]. В 1123 году Арнольд, аббат Сен-Пьер-ле-Виф в Сансе, распорядился составить список тех 20 томов, которые он переписал за 27 лет своего служения для того, чтобы воссоздать библиотеку, уничтоженную пожаром: 14 из них, начиная с Пятикнижия, составляющего отдельный том, «чтобы освободить братьев от тяжести всей Библии», были библейского и литургического содержания; Отцы Церкви представлены Григорием, Августином и Оригеном; «История лангобардов» Павла Дьякона – историческое сочинение; есть также истории «славных войн язычников и христиан в Иерусалиме и описание святых мест», кое-что из агиографии. Фридрих, аббат Санкт-Годехарда в Хильдесхайме (1136–1151), передал своему аббатству 16 томов «из самого лучшего пергамена», а именно: 3 тома «Морального толкования на Иова» Григория, 8 томов проповедей и собеседований[52], 3 тома житий и две части Библии. Известные нам 44 тома из цистерцианского монастыря Поблет по большей части посвящены литургии. 85 томов, написанных в Фульде, – к тому времени почти все литургические или святоотеческие. Многое из сказанного выше справедливо и для аббатства Сант-Анджело-ин-Формис, подчинявшегося Монтекассино, библиотека которого, насчитывавшая 143 тома, пополнилась 20 псалтирями, 9 процессионалами, 9 антифонариями, но также и 4 книгами по медицине, лапидарием и «книгой басен». Более крупные библиотеки, разумеется, располагали бо́льшим разнообразием. До 1084 года собор Туля имел 270 томов – как церковных, так и классических текстов, включая хорошую подборку христианской и языческой поэзии. Практически такой же тематический разброс можно встретить среди 342 томов в Корби около 1200 года. Михельсберг в период между 1112 и 1123 годами обладал достаточно современной библиотекой, чтобы среди 242 томов в ней нашлось место «сарацинской книге по математике» и двум греческим книгам схожего содержания, а также оригинальной рукописи «Истории» Рихера Реймсского, которая ныне хранится в Бамберге. Из 102 томов Сент-Амана многие посвящены медицине. Не менее важную роль медицина играла и в Даремском соборе, библиотека которого из 546 томов, должно быть, являлась одной из самых больших в конце XII века.

Пока мы говорили только о корпоративных библиотеках монастырей и соборов, поскольку они были, пожалуй, самыми важными для XII века. Любой студент или клирик мог владеть книгами – никаких внутренних причин для подобных запретов тогда не существовало. Но имя владельца фиксировалось только в том случае, если позднее книгу дарили монастырю или библиотеке. Правители украшали книгами свои часовни, а образованные правители – как в случае с Генрихом Шампанским или графом Гинским – располагали отличными библиотеками книг на народном языке. Известны нам и королевские библиотеки. В Англии есть свидетельства о «книгах короля Гарольда» (libri Haroldi regis), а Генрих II, как мы знаем, собрал серьезную коллекцию сочинений, посвященных ему лично. Его сын Иоанн, наверняка не книжный червь, получил от аббата Рединга Ветхий Завет в шести томах, трактат «О таинствах христианской веры» Гуго Сен-Викторского, «Сентенции» Петра Ломбардского, «О граде Божьем» Августина (представьте Иоанна, читающего его в долине Раннимид!)[53] и некоторые другие тома. Все они, как удается судить, были одолжены аббату, равно как и «наша книга, именуемая Плинием», возвращенная несколькими днями позже[54]. Фридрих I хранил книги в Хагенау и Ахене, внушительная библиотека наверняка была и у Фридриха II. Людовик IX Святой тоже проявлял интерес к собиранию книг. И все-таки королевские и меценатские библиотеки тогда еще не вошли в моду, и нам придется подождать до XIV века и даже дольше, чтобы увидеть библиотеки правителей, из которых потом вырастут Ватикан, Лауренциана, Британский музей и Национальная библиотека Франции.

Средневековые библиотеки, конечно же, не были публичными, поскольку читающая аудитория к тому времени еще не сформировалась. Библиотеки не одалживали книги, как в будущем университеты. Они предназначались исключительно для использования их владельцами, хотя довольно часто встречаются примеры одалживаний с целью создания копий. Списки постоянных «заемщиков» появляются в более поздний период. С течением времени книги стали делить на те, которые хранились в сундуке под замком, и те, что выставлялись для свободного использования прямо на месте и приковывались цепью к столу для сохранности – «для общей пользы сцепленные» (cathenati ad communem utilitatem). «Прикованная Библия», которая часто являлась объектом столь праведного негодования со стороны протестантов, привязывалась именно в целях сохранности, а не для ограничения ее использования.

Не часто библиотека или ее часть занимает сегодня то же пространство, что в XII веке. Основные исключения – некоторые старые соборы Испании, Италии, Германии и Англии, но даже они порой перестраивались в более поздние времена. Примеры сохранности помещений монастырских библиотек, как в монастыре Санкт-Галлен или в цистерцианских аббатствах Австрии, довольно редки. Монтекассино до сих пор оправдывает свое название, поскольку все еще располагается на бесподобной горе, откуда Бенедикт Нурсийский «смотрел вокруг и внутрь себя»; но здания все современные, и бо́льшая часть старинной библиотеки ныне рассеяна по разным местам[55]. Когда в XIV веке Боккаччо посетил одно из таких помещений, его взору открылась печальная картина: дверь в библиотеку отсутствовала, окна заросли травой, рукописи покрылись толстым слоем пыли, а некоторые из лучших томов были разорваны на части или обрезаны по краям, потому что монахи использовали обрезки для изготовления карманных псалтирей и молитвенников на продажу. Возможно, ради красочности описания он несколько преувеличивал ситуацию, как это делал, например, Поджо Браччолини, когда описывал спасение своей знаменитой копии Квинтилиана из сырого и сплошь покрытого плесенью подвала башни монастыря Санкт-Галлен[56]. В любом случае самые бережливые по отношению к книгам монастыри свободно продавали их копии в XIV и XV веках. Роспуск английских монастырей при Генрихе VIII привел к тому, что их библиотеки были рассеяны по самым отдаленным и неожиданным местам, а раннее Новое время стало эпохой великого обветшания библиотек континентальной Европы. Заметный ущерб библиотекам нанесли Французская революция и близкие ей по духу волнения в других странах, где монастырские и прочие библиотеки изымались в пользу публичных хранилищ. В рамках секуляризации библиотека Мон-Сен-Мишель была перенесена в Авранш, а библиотеки Тегернзее и Бенедиктбойерна оказались в Мюнхене. Те, что ранее принадлежали флорентийским монастырям, попали в Центральную национальную библиотеку в Уффици. Но в большинстве случаев спасительный перенос происходил слишком поздно. Библиотека из Флери отправилась в Орлеан, но большая ее часть была растаскана протестантами в 1562 году, и теперь за ее фрагментами следует отправляться в Берн, Рим, Лейден, Лондон и Париж. Рассеялись библиотеки Ле-Бека и Боббио. Отдельные рукописи расплетали, развозили по разным землям, а на месте оставалась пара листов в качестве воспоминания. Стоило книге покинуть библиотеку, как она тотчас оказывалась в смертельной опасности. Она могла попасть в разумные руки и очутиться в какой-нибудь другой библиотеке, а могла пойти на пергамен, на обложки, на крышки для горшков, на патронташи. И все это вне зависимости от содержания, поскольку в случае с книгами время беспощадно к авторитетам.

В отличие от библиотек, об архивах в раннем Средневековье знали мало. Исключения составляли те случаи, когда традиции римской бюрократии все еще сохраняли определенную силу, как, например, в некоторых итальянских городах, и особенно в Папской курии. Еще совсем недавно практически никто не видел разницы между рукописями и официальными документами, а потому неудивительно, что в Средние века признание их отличий протекало крайне медленно. Один и тот же сундук или пресс использовался и для того и для другого, а один и тот же чиновник служил и архивистом, и библиотекарем, и часто много кем еще. Тем не менее как по происхождению, так и по дальнейшему использованию существовало различие между официальными документами и литературными трудами, и это различие четко проявляется вместе с развитием организованной администрации в XII веке. Из-за случаев уничтожения документов непрерывный цикл папских регистров и переписки начинается лишь с Иннокентия III (а именно с 1198 года), хотя папы хранили свои записи начиная еще с VI века, а Ватиканский архив – старейший в Европе. Но неслучайно, что единый реестр английских хартий, указов и свитков датируется только началом правления Иоанна Безземельного. Хотя стоит отметить, что наиболее развитое ведомство английского правительства – казначейство – хранило документы и до 1130 года, а знаменитая и уникальная перепись в «Книге Страшного суда» относится и вовсе к 1086 году. Сицилийская администрация была такой же ранней, как и английская, хотя самые ранние ее свитки, за исключением тех, что касались военных, пропали. К середине века здесь уже был свой казначей, скриниарий, ответственный за массу финансовых отчетов, списков земель и крепостных, которые, вероятно, восходят еще к римским реестрам. Именно здесь усвоили свои первые уроки бюрократии германские императоры, управление которых до того было, в сущности, домениальным и патриархальным, кочующим подобно перекати-полю и не знающим архивов. Французские архивы также были передвижными вплоть до 1194 года, когда потеря обоза в битве вынудила Филиппа Августа хранить свои хартии в Париже, в специально организованной для этого Сокровищнице хартий (Trésor des Chartes). Монастыри и соборы не сталкивались с такими проблемами, но им тоже приходилось заниматься сортировкой, классификацией и, в частности, копированием документов в большие картулярии, так называемые «Черные книги», «Белые книги» и «Красные книги». Это делалось в основном для сохранности документов и удобства ссылок на оные. Один из примеров – замечательный картулярий Мон-Сен-Мишель, составленный по заказу Роберта де Ториньи. Примерно в это же время появляются муниципальные архивы, а на юге – нотариальные реестры, как, например, реестр генуэзского нотария Джованни Скрибы, многое рассказывающий о средиземноморской торговле в 1155–1164 годах. В итоге идея архива, как местного, так и национального, прижилась. Некоторые из тех архивов до сих пор остаются на своем первоначальном месте. Если церковным архивам так или иначе пришлось разделить судьбу церковных библиотек, то городские архивы, в отличие от них, существуют по сей день и продолжают непрерывную традицию с XII века. Преемственность папства и английского правительства лучше всего иллюстрируют архивы Ватикана и большие коллекции подлинных свитков, собранных в настоящее время в Государственном архиве Великобритании.

Рост числа разнообразных документов, увеличение количества судебных разбирательств и развитие литературного мастерства в XII веке повлекли за собой еще одно следствие, а именно богатый урожай фальсификаций. Писательская сознательность в подобных вопросах была развита меньше, чем в более поздние времена. Да и можно ли в чем-то упрекнуть монахов, документы о собственности которых гибли во время набегов норманнов, и чтобы выстоять в прениях со своими беспринципными противниками – феодалами, первые были вынуждены ссылаться на лучшие из тех подделок, что им удавалось произвести. Но в то же время «создание подложных документов всегда было излюбленным занятием, особенно в те времена, когда литературное мастерство достигало нужного уровня»[57]. Самые известные из средневековых подделок относятся к более раннему периоду, например «Константинов дар», составленный в VIII веке, и «Лжеисидоровы декреталии» IX века[58]. Но и в XII веке подобного было достаточно. Например, у Вальтера Мапа мы читаем о том, что существовала идеальная копия печати Генриха II, а Иннокентий III счел необходимым усилить меры предосторожности, чтобы обезопасить папские буллы от подделывания. Не кто иной, как архиепископ Кентерберийский Ланфранк, в попытке обеспечить главенство Кентербери над Йорком, подделал девять документов, которые впоследствии были отвергнуты Папской курией, поскольку были без печатей и «не имели совсем никакого сходства с римским стилем». Еще один любопытный пример из XII века – так называемое «Установление о римском походе» (Constitutio de expeditione Romana), рассказывающее об обязанностях вассалов во время поездки императора в Италию за короной. «Установление», как утверждается, было издано самим Карлом Великим в 790 году, «до коронации», то есть за десять лет до того, как средневековая империя появилась на свет! Современные критики без труда выявили подделку и установили место ее происхождения в имперском аббатстве Райхенау на Боденском озере и автора – местного архивиста и учителя Удальрика: его руку и стиль узнают в целом ряде подделок, созданных для аббатства. Как архивист он выдает себя, вырезая пергамен из принадлежащих Райхенау хартий Карла Толстого, а как учитель – по рифмованной прозе этой и других хартий этого аббатства. Еще более системно в те же годы за переписывание всей документации Фульды взялся монах Эберхард, а документации Монтекассино – Петр Дьякон. С другой стороны, XII век не в ответе за те поздние фальшивки, которые были ему приписаны, как, например, хроника Ингульфа из Кройланда, поддельные хартии города Мессины или «Австрийская привилегия», якобы восходящая к Юлию Цезарю и Нерону, которую император Карл IV предоставил Петрарке для исторической критики. Работа, проделанная Франческо Петраркой и Лоренцо Валлой, служит нам напоминанием о том, что эпоха фальшивок порождает и критиков, и некоторые зачатки исторической критики мы обнаруживаем уже в XII веке[59].

Библиографическая справка

Лучшее описание средневековых книг можно найти в работе W. Wattenbach “Das Schriftwesen im Mittelalter” (третье издание, Лейпциг, 1896). О почерке см.: E. M. Thompson “Introduction to Greek and Latin Paleography” (Оксфорд, 1912) и M. Prou “Manuel de paléographie latine et française” (четвертое издание, Париж, 1925). О библиотеках см.: J. W. Clark “The Care of Books” (третье издание, Кембридж, 1909). Более популярна G. H. Putman “Books and their Makers during the Middle Ages” (Нью-Йорк, 1896–1897). Работа M. R. James “Wanderings and Homes of Manuscripts” (Helps for Students, No. 17) хотя и небольшая, но много чего черпает непосредственно из источников. Ценные наблюдения корифея в изучении рукописей содержатся в книге L. Traube “Vorlesungen und Abhandlungen”, том I (Мюнхен, 1909).

Лучшими путеводителями по содержимому средневековых библиотек являются каталоги, собранные G. Becker в “Catalogi bibliothecarum antiqui” (Бонн, 1885); см. также: T. Gottlieb “Über mittelalterliche Bibliotheken” (Лейпциг, 1890) и объемную серию средневековых немецких каталогов, опубликованных P. Lehmann и др., начиная с 1918 года. Множество любопытных фактов о популярности отдельных авторов собраны J. de Ghellinck в работе “En marge des catalogues des bibliothèques médiévales” в “Miscellanea” Francesco Ehrle (Рим, 1924). Специальные исследования об иллюминированных рукописях: M. R. James “The Ancient Libraries of Canterbury and Dover” (Кембридж, 1903); L. Delisle “Recherches sur l’ancienne bibliothèque de Corbie” в “Mémoires de l’Académie des Inscriptions”, том XXIX, часть I, с. 266–342 (1861); H. Omont “Recherches sur la bibliothèque de l’église cathédrale de Beauvais”, там же, том XL, с. I–93 (1916); R. Beer “Die Handschriften des Klosters Santa Maria de Ripoll” в “Sitzungsberichte” Венской Академии, phil.-hist. Kl., том CLV, часть 3, том CLVIII, часть 2 (1907, 1908); P. Batiffol “L’abbaye de Rossano” (Париж, 1891). О странствиях кодекса Флери см. в работе E. K. Rand в “University of Iowa Philological Quarterly”, том I, с. 258–277 (1922). Формирование современного собрания из средневековых элементов мастерски изложено L. Delisle в книге “Le Cabinet des Manuscripts de la Bibliothèque Nationale” (Париж, 1868–1881).

О средневековых архивах см.: H. Bresslau “Handbuch der Urkundenlehre”, главы 4, 5 (второе издание, Лейпциг, 1912–1915). О подделках см. последнюю главу книги A. Giry “Manuel de diplomatique” (Париж, 1894); R. L. Poole “Lectures in the History of the Papal Chancery”, глава 7 (Кембридж, 1915). Об «Установлении о римском походе» см.: P. Scheffer-Boichorst “Zur Geschichte des XII. und XIII. Jahrhunderts”, с. I–26 (Берлин, 1897); “Die Reichenauer Urkundenfälschungen” (Гейдельберг, 1890).

Глава IV. Возрождение латинских классиков

(пер. Кирилла Главатских)

Начиная с падения Римской империи и вплоть до наших дней знание латинских классиков было главным культурным показателем каждой эпохи в Западной Европе. Никогда полностью не прекращаясь, их изучение развивалось в тесной взаимосвязи с текущим уровнем образования и интеллектуальной деятельности. В неспокойные времена раннего Средневековья классики на время оказались в тени, но вновь возродились вместе с наукой и образованием при Карле Великом и его наследниках. «Железный» X век отодвинул их на задний план, чтобы они вновь вышли на свет в эпоху Ренессанса конца XI и XII века. Частичным исключением стал XIII век как эпоха интенсивной деятельности скорее в философии и науке, чем в литературе, подпитываемой переводами с греческого и арабского больше, нежели прямыми заимствованиями из латинских текстов. Наконец, в XIV–XV веках наступило великое возрождение учености, в первую очередь латинской, которое нашло своего первопроходца в лице Петрарки, ценителя Цицерона, Вергилия и страстного собирателя латинских рукописей. Латинский дух гуманизма сохранялся даже после «возвращения» греческого языка, и долгое время латынь была основой современного гуманитарного образования.

Первые два возрождения были хоть и менее продолжительными, но от этого не менее подлинными. Вне всяких сомнений, IX век заслуживает внимания историка. Переписчики спасли от забвения многих древних, было создано значительное число выдающихся произведений латинской поэзии, и был задан уровень владения латинским языком и стилем на столетия вперед. Однако центры были относительно немногочисленны и разрозненны, и таких гуманистов, как, например, Луп Ферьерский, который «активно брал книги взаймы, но неохотно их давал» и переписка которого демонстрирует столь увлекательную картину жизни ученого в монашескую эпоху, встретить можно было нечасто. Более того, Каролингское возрождение ограничивалось землями франков, тогда как к XII веку культура распространилась далеко за их пределы, охватывая всю Европу, а не только Франкскую империю; и количество соборных и монастырских центров значительно возросло. Вместе с тем жизнь становилась более разнообразной и насыщенной, но это сулило классикам появление конкурентов и даже врагов. Помимо невежества и варварства, древним всегда приходилось противостоять религии. Теперь же они обрели нового врага – логику. Кривая возрастания и убывания интереса к классике в Средние века должна выстраиваться с учетом всех этих переменных.

Конфликт между христианством и латинскими классиками восходит к римским временам, поскольку латинская литература была частью языческой среды, в которой родилась новая вера и с которой она вела ожесточенную борьбу, а латинский язык и литература были восприняты Средневековьем как неотъемлемая часть собственного римского наследия. Латынь оставалась языком Церкви, и римская литература была открытой книгой, которую могли читать все, кто владел основами церковного образования. До тех пор, пока священные книги Церкви, ее вероучение, закон и ритуалы были на латыни, знакомство с латинским языком было обязательным для всех священнослужителей. Эта открытая книга, однако, была книгой языческой – в том, что касается религии, которую она признавала, если не напрямую проповедовала, и еще больше в ее взгляде на жизнь с ее искренним принятием мира со всеми его радостями и удовольствиями. Так из века в век передавалось неразрешенное противоречие, присущее культурной традиции и церковной системе. По мнению наиболее строгих последователей христианства, изучение латыни должно быть жестко ограничено основами грамматики, которые позволяют освоить практическое владение языком. Любое дальнейшее изучение древних в лучшем случае будет пустой тратой времени, а в худшем – опасностью для души. Сама по себе красота латинского стиля могла представлять опасность для людей, отвернувшихся от мира сего. Святой Иероним приводит часто цитируемый рассказ о видении, в котором ангел упрекал его в том, что он цицеронианец, а не христианин. Четвертый Карфагенский собор в 398 году запретил епископам читать книги язычников. «Последователи святого Петра и его учеников, – говорил легат Лев в X веке, – не будут иметь своими учителями ни Платона, ни Вергилия, ни Теренция, ни остального философского скота». Григорий Великий был против изучения даже основ грамматики, когда писал: «Я вовсе не гнушаюсь варварской неразберихи. Я презираю правильный порядок слов и падежи, потому что считаю совершенно неуместным, чтобы слова Небесного Судии ограничивались правилами Доната». Присциана и Доната критиковали за то, что они не упоминали имя Господа – упущение, за которое также обвиняли Конституцию Соединенных Штатов и таблицу умножения! Так, Смарагд в IX веке написал грамматику с примерами, взятыми из Вульгаты, а не из «опасных» языческих авторов.

К XII веку эти проблемы остались. Гонорий Августодунский вопрошал: «Какую пользу приносят душе борьба Гектора, споры Платона, поэмы Вергилия или элегии Овидия, которые, вместе с другими подобными им, теперь скрежещут зубами в тюрьме дьявольского Вавилона под жестокой тиранией Плутона?» Даже Абеляр удивлялся: «Почему епископы и учителя Церкви не изгоняют из града Божия тех поэтов, которым Платон запретил входить в свой град земной?», а между тем «Николай, секретарь Бернарда Клервоского, воздыхает о том очаровании, которое он когда-то нашел в Цицероне и поэтах, в золотых изречениях философов и в “песнях Сирен”»[60].

Гвиберт Ножанский жалел латинских поэтов своей молодости. К ним относились с особой неприязнью, иногда причисляя их к колдунам. Так, на иллюстрациях из «Сада наслаждений» Геррады Ландсбергской четыре фигуры «поэтов или колдунов», каждого из которых сопровождал злой дух, помещены вне круга семи свободных искусств. Когда Грациан около 1140 года подготовил «Согласование противоречивых канонов», одним из главных противоречий, которое он стремился примирить, был вопрос: «Должны ли священники быть знакомы с мирской литературой или нет?» Как показывает следующий аргумент, авторитеты выстроились с обеих сторон:

Исходя из всех этих примеров, видно, что клирики не должны стремиться к знанию мирской литературы.

С другой стороны, в Писании сказано, что Моисею и Даниилу была известна вся мудрость египтян и халдеев. Также известно, что Господь повелел сынам Израилевым отнять у египтян их золото и серебро. Нравственное толкование учит нас, что если мы находим у поэтов золото мудрости или серебро красноречия, то нужно обратить их на пользу учения о спасении. Кроме того, в Книге Левит сказано, что необходимо приносить в жертву Господу первые плоды меда[61], то есть сладость человеческого красноречия. Волхвы принесли Господу три дара, которые понимались некоторыми как три части философии[62].

Папа Климент и другие ссылались на то, что знание мирской литературы необходимо для понимания священных книг, а Грациан делал скромный вывод о том, что священники не должны быть невежественными. Очевидно, что для канонистов это была непростая проблема, и полностью она так никогда и не была разрешена, ведь даже в итальянском Ренессансе Кватроченто чувствуется веяние неприкрытого язычества.

Но на деле самым опасным врагом классиков была не религия, а логика и практические интересы, которые в конце концов убили классическое Возрождение XII века. Восприятие «новой логики» Аристотеля к середине столетия возвысило диалектику в сравнении с остальными свободными искусствами, и это неравенство только усиливалось с дальнейшим восстановлением аристотелевского корпуса. При таком объеме логики и философии, которые необходимо было освоить, оставалось мало времени и меньше охоты к неспешному изучению словесности. Логика встала во главе, и литература должна была уступить ей дорогу. Новое поколение учителей, как, например, так называемые «корнифициане», гордились своим подходом к обучению, в котором грамматике отводился минимум[63]. Точно так же риторы из Болоньи преподавали практическую риторику, не тратя время на Цицерона. Классические авторы (auctores) отступают перед искусствами (artes). В то время как соборные школы Шартра и Орлеана уделяли большое внимание классическим авторам, они начали исчезать из учебных программ новых университетов. Уже в 1215 году их убрали из курса по искусствам в Париже, а более полная учебная программа 1255 года предписывала изучать из латинских писателей только Доната и Присциана, делая упор на новые переводы Аристотеля. Париж стал олицетворять собой триумф логики, а грамматика и классики нашли пристанище в Орлеане. Последняя фаза борьбы очерчена в поэме Анри д’Андели «Битва семи искусств», написанной около 1250 года и повествующей о сражении книг, в котором грамматика олицетворяет Орлеан, а логика – Париж. В этом конфликте Присциану и Донату помогают главные латинские поэты, а также сочувствие автора поэмы, и логика на мгновение возвращается в свою цитадель только для того, чтобы восторжествовать в конце:

Париж и Орлеан враждуют,

Какое горе и потеря,

Что эти двое не согласны.

Известна вам причина разногласий?

Она лежит во взглядах на ученье;

Ведь логика, что вечно спорит,

Зовет всех авторов – писаками,

Студентов Орлеана ж – школярами.

…

Однако же, за логикой идут студенты,

Пока грамматика теряет их.

Классическое Возрождение XII века выразилось в постоянном обращении к латинским авторам, особенно к поэтам, и их комментированию; в активном изучении грамматики и риторики; в создании большого количества превосходной латинской прозы и стихов, некоторые из которых обладали античным достоинством и чувственностью. Это был гармоничный и сбалансированный тип культуры, в котором литература и логика занимали подобающее им место, но враждебный духу профессионализма и практицизма, торжествовавшему в новых университетах. В этом отношении его главным представителем был Иоанн Солсберийский, воспитанный долгими годами неспешного изучения философии и литературы на севере Франции. Он отдавал предпочтение научным методам Бернарда Шартрского, которого называл «самым щедрым источником словесности современной Галлии» и методику преподавания которого мы рассмотрим, когда будем говорить об изучении грамматики[64]. Прекрасно разбираясь в сочинениях латинских авторов, Иоанн цитировал их свободно и вовремя. И, хотя он не знал греческого языка, ни один средневековый автор, говорит Пул, не сравнится с ним по уровню и глубине знания классики. Стаббс по знанию классиков и умению их цитировать сравнивал его с Бертоном, автором книги «Анатомия меланхолии». Особенно Иоанн увлекался Цицероном, которого считал величайшим латинянином, и придерживался цицероновского отношения к философии и гуманитарным наукам. Его удивительно чистый и гибкий стиль демонстрирует сильное влияние Цицерона, а разнообразие его сочинений – писем, историй, стихов, философских размышлений о жизни, учении и государстве – обладает цицероновской многогранностью. «Кто сомневается, – спрашивает он, – в том, что нужно читать поэтов, историков, ораторов, математиков, тем более что без этих знаний нельзя считаться грамотным? Тех, кто ничего не знает об этих авторах, следует считать невеждами, даже если слышали названия их трудов… Однако не начитанность создает философа» – мудрость приходит только через истину[65]. Иоанн знал не только классиков, но также Библию и латинских Отцов Церкви, параллельно цитируя и тех и других. Для него обращение к классикам было не просто подготовкой к изучению богословия, их знание было важно как ради достижения нравственного блага, так и само по себе. Здесь нет антагонизма между римской и христианской культурами, они сливаются в едином христианском гуманизме. Иоанн Солсберийский был самым выдающимся представителем Шартрской школы, где он учился в молодости и где умер в сане епископа в 1180 году, завещав собору свою коллекцию рукописей патристических и классических сочинений.

Шартрская школа, традиции которой восходят к епископу Фульберту и его предшественникам, была самой выдающейся из соборных школ начала XII века, и прежде всего она была известна как школа словесности. Ее самыми известными учителями были братья-бретонцы Бернард и Теодорих, а также нормандец Гильом Коншский. Бернард был главным литературным вдохновителем, но прежде всего грамматиком в широком и «свободном» смысле этого слова. Вдохновляясь Вергилием и Луканом, он без устали комментировал труды древних, прославляя в стихах тихую жизнь, проведенную в познании и размышлениях. Для него современники были карликами на плечах гигантов славного прошлого. Теодорих Шартрский, который также преподавал в Париже, был назван Иоанном Солсберийским «самым прилежным ревнителем искусств». Это суждение подтверждается его «Семикнижием», или «Книгой семи свободных искусств», 1150 года, которая суммирует представления о свободных искусствах той эпохи в двух огромных томах; она до сих пор хранится в Шартре[66]. Значимое место в этом труде отведено риторике; его рассуждения развиваются дальше в комментарии к «Риторике для Геренния», а трактат «О сотворении мира» пронизан платонизмом. О влиянии Платона свидетельствуют также посвященные ему книги по космологии и логике и первый латинский перевод «Планисферы» Птолемея (1143). Гильома Коншского, наиболее известного в качестве философа, Иоанн Солсберийский восхваляет как грамматика и ставит его следующим после Бернарда. Его гуманистические интересы отражены в комментарии к последнему плоду античной мысли, «Утешению философией» Боэция, и, возможно, в трактате «О достойном и полезном», который, предположительно, был посвящен будущему королю Англии Генриху II, с которым он был связан. Кем бы ни был автор, этот сборник, написанный совершенно в духе нашего времени, представляет собой «лоскутное одеяло» из цитат различных языческих философов и моралистов, в частности Цицерона, Сенеки и римских сатириков. Такое сочетание философии и литературы вполне соответствует духу Шартрской школы, главной особенностью которой как раз и являлась «эта благоговейная привязанность к древним»[67].

Орлеан как литературный центр сформировался несколько позже Шартра, а его традиции сохранили ощутимое влияние языческих авторов. Орлеан не мог похвастаться ни одним учителем, подобным Бернарду, и ни одним учеником, равным Иоанну Солсберийскому. Возможно, методы обучения в Орлеане были не настолько продуктивны, как те, что описывал Иоанн. Тем не менее Вергилий, Овидий и Лукан пользовались там большим уважением: до нас дошли высказывания некоего мастера Арнольда о Лукане и Овидии, а писатели того времени подчеркивали превосходство Орлеана в знании классиков. Главная французская школа риторического образования, или искусства сочинения (dictamen), была связана с Орлеаном и соседним монастырем Флери, и многие дошедшие до нас письма отражают жизнь орлеанских студентов и их литературные увлечения в конце века. Эти письма полны мифологических аллюзий – Пирам и Фисба, Парис и Елена, Таис и Геба, Ганимед. Один грамматик в 1199 году заявил, что Орлеану, славившему языческих богов, будет закрыт путь в рай, если он продолжит в том же духе. Орлеан вырастил одного из самых талантливых представителей поэзии вагантов – Примаса, преподававшего здесь каноника. Его слава распространялась по всей Европе вплоть до XIV века, блестящие, нередко задиристые стихи имеют ярко выраженные «языческие» черты.

Ни одна другая школа в качестве центра классического образования не имела такого высокого положения, как Шартр и Орлеан. Такие соборные школы, как Лан и Реймс, славились, скорее, своим интересом к диалектике и теологии, а школа риторики и поэзии в Туре для нас не более чем название. Однако имеются многочисленные свидетельства того, что многие писатели этого периода были хорошо знакомы с латинскими авторами, а их сочинения и стихи находились под глубоким влиянием античных образцов. Латинская поэзия того времени, будь то в классическом метре или в средневековой рифме, нередко была по-настоящему уникальной, как мы увидим подробнее в другой главе. Эти стихи были широко распространены по всей Северной Франции и соседним землям, хотя лучшие их образцы создавались в долине Луары. Наиболее выдающимися латинистами были Марбод из Анже, Хильдеберт из Ле-Мана и Тура в начале века, Бернард Сильвестр из Тура около 1150 года, за ним последовал его ученик Матвей из Вандома, а ближе к концу века – Петр из Блуа, ученик Иоанна Солсберийского и защитник все той же гуманистической традиции. Около 1142 года автор «Метаморфоз епископа Голии» описывает увиденных во сне древних богов рядом с поэтами и философами античности, «безупречному стилю речи которых не свойственна деревенская грубость», хотя среди известных мастеров того времени он воспевал в основном учителей логики. Даже Александр Неккам, отучившийся в Париже несколько позже, демонстрирует свое знание классиков и отдает предпочтение им, а не только свободным искусствам. Нам еще не раз представится случай процитировать длинный список античных авторов, которых он рекомендует молодежи к прочтению.

Корпус сочинений латинских классиков, потенциально доступных в XII веке, оставался таким же, как и сегодня, и, насколько нам известно, с тех пор ничего важного утеряно не было. Большинство сочинений сохранились в рукописях, хранившихся в библиотеках Западной Европы. Однако наличие доступа к этим трудам не означает, что их действительно читали, поскольку многие рукописи оставались неизвестными и забытыми, а некоторые тексты, как, например, «Германия» Тацита и поэмы Катулла, вообще сохранились в единственном экземпляре, едва не канув в Лету. Кроме того, значимым сочинениям римских авторов, таким как «История» Тита Ливия, предпочитали более простые компендиумы Поздней империи, а некоторые авторы были почти неизвестны, как, например, Лукреций с его трудами, обращенными к потомкам. Репертуар книжности XII века отличался от репертуара времен Римской империи и наших дней, и эта разница заключалась в доступе к книгам и литературных предпочтениях.

Среди латинских авторов, известных в Средние века, главным был, конечно, Вергилий, дантовская «мантуанца чистая душа, / Чья слава целый мир объемлет кругом / И не исчезнет, вечно в нем дыша»[68]. «Вергилий стал главным достоянием литературного наследия римлян, представителем классической учености, апологетом римского духа, который пережил падение империи, а его имя приобрело в Европе значение, близкое к значению самой цивилизации»[69]. В Средние века Вергилий сохранял то значение, которое он имел в позднеримское время: великий поэт, образец стиля, важнейшая фигура в школьном обучении, источник примеров для учителей грамматики. С возрождением имперской традиции он становится поэтом римского империализма, который воспевает славу и величие вечного Рима. Содержание «Четвертой эклоги» часто интерпретировалось как предсказание пришествия Христа, что возводило Вергилия до уровня пророка, о чем свидетельствуют изображения на скамьях в хорах Саморского собора XII века, где он представлен среди ветхозаветных пророков. В XII веке Вергилия копируют, цитируют, восхищаются им, подражают ему, как, впрочем, и на протяжении всего Средневековья. Бернард Сильвестр написал комментарий к первым шести книгам «Энеиды» – тем самым шести книгам, которые так хорошо знакомы современному школьнику. Однако он касается не только грамматики, но и морали, потому что в этих книгах Вергилий описывает жизнь человеческой души во время ее временного заточения в теле. Содержание сочинений Вергилия, как и Библии, осмыслялось аллегорически и наделялось скрытыми смыслами, как и многое другое в эту эпоху. Даже Иоанн Солсберийский, настоящий классический ученый, говорит нам, что Вергилий выражает философскую истину под видом легенд и что «Энеида», книга за книгой, раскрывает историю человеческой жизни от младенчества до старости. Вслед за аллегоризацией в XII веке появляются романы. Вергилий стоял у истоков историй о Трое, Энее и Бруте, которые потом начинают создаваться на народных языках. Таким образом, Вас начинает своего «Брута» или «Деяния королей Британии» с краткого изложения «Энеиды», а Кретьен де Труа описывает луку седла из слоновой кости, на которой было вырезано:

Резьба искусная – Эней,

Герой-троянец у Дидоны,

Вся повесть там: как он, влюбленный,

С ней ложе делит, как потом

Ее он покидает дом,

Как на себя в порыве муки

Она накладывает руки,

Как после войн победных он

Взошел в Италии на трон[70].

Будучи источником легенд, Вергилий со временем становится их героем. В XII веке в рассказах о его чудотворной гробнице и других неаполитанских диковинах, которые получили широкое распространение по всей Европе в последующий период, он предстает перед нами в образе мага. Слава средневекового Вергилия, поэта, пророка, чернокнижника, образца для Данте и проводника через царство теней, будет воспета во многих книгах, но в XII веке все это только намечалось.

Следующим по популярности после Вергилия в Средние века был Овидий. Неудивительно, что среди авторов, воспевавших плотскую жизнь, Овидий стоит в первых рядах. Особенно он стал популярен в XII столетии, и вслед за Каролингским «веком Вергилия» пришел «век Овидия». Всем, кто до сих пор полагает, что для людей Средневековья латинские классики были закрытой книгой и их волновал только загробный мир, а красота литературного стиля и удовольствия чувственного мира были им чужды, следует обратить внимание на популярность Овидия и взяться за ум. Мода на поэта из Сульмоны продолжалась вплоть до времен Боккаччо и Чосера и более поздних писателей итальянского Возрождения. Разумеется, его творчество подверглось аллегорическому и морализаторскому толкованию. Винсент из Бове считал Овидия неисчерпаемым «цветником морали» (flores morales), но он просто прагматично стремился оправдать то, что читали по другим причинам. Популярностью пользовались все произведения Овидия, но особенно «Метаморфозы», «Искусство любви» и «Лекарство от любви». Последнее часто воспринималось как трактат о морали, и даже предпринимались попытки обнаружить скрытые смыслы в «Метаморфозах», но большинство читателей обращались к этой «Библии поэта» и «Золотой легенде древности», по всей видимости, из-за любви к поэзии, а также ради знакомства с классической мифологией. Широкое распространение Овидия в XII веке является одним из самых верных признаков возрождения классики. Его поэмы свободно переписывались даже в строгом Клюни. Их цитировали, и им во многом подражали ваганты, одна из поэм которых называлась «Метаморфозы епископа Голии». Они создали большой тематический материал для мастеров риторики и dictamen; их влияние явно ощущается в переписке двух бессмертных влюбленных – Абеляра и Элоизы. Кентерберийские монахи цитируют Овидия в своих письмах, и «Искусство любви» трактуется как искусство монахинь «любить без любви». Кроме того, Овидий оказал огромное влияние на поэтов, творивших на новых европейских языках, особенно на трубадуров и миннезингеров, для которых этот «певец любви» (amorigraphus) был главным авторитетом в делах сердечных. Провансальские поэты вдохновлялись Пирамом и Фисбой Овидия, которые встречаются нам на рельефе капители собора в Базеле. «Искусство любви» оказало большое влияние на «Колесо Венерино» Бонкомпаньо и начало свой долгий путь на народных языках в версии Кретьена де Труа, который также перевел «Лекарство от любви». Даже наиболее строгие ревнители христианства читали Овидия. Александр Неккам, монах из Сент-Олбанса и аббат Сайренсестера, чье творчество относится к концу века, писал: «Студент должен быть знаком с “Элегиями” Назона и “Метаморфозами” Овидия, но особенно ему нужно знать “Лекарство от любви”». И все же авторитеты полагают, что молодым людям следует воздерживаться от чтения любовных поэм и сатир, как если бы им было сказано:

Эй, парни, нагибаясь за цветами и клубникой,

Берегитесь! Глядите, там холодная змея средь зелени таится.

Некоторые считали, что языческую по своему характеру поэму «Фасты» тоже «не следует читать».

Подобные сомнения в отношении сатириков завершают отрывок, в котором Неккам советует ученику хранить «моральные заповеди Ювенала в глубине своего сердца и полностью избегать влияния Горация» при чтении его произведений. Средние века были не чем иным, как эпохой морали и нравоучений. Иоанн Солсберийский, который часто цитирует вышеупомянутых поэтов, а также Персия, называет их моралистами (ethici) и ценит высказывания Горация за их житейскую мудрость. «Сатиры» и «Послания» Горация, по всей видимости, оценивались выше и чаще цитировались, чем «Оды» и «Эподы», однако любопытно, как много назиданий было почерпнуто из них. Метелл Тегернзейский подражал «Одам» в своих стихах, посвященных святому Квирину. Ювенал и Персий, несмотря на популярность их этических наставлений, были не так востребованы, как Гораций, хотя он тогда и не был столь известен, как сейчас. Лукан и Стаций, напротив, пользовались всеобщей любовью в Средние века (как наверняка помнят читатели Данте), не только внеся свой вклад в народные представления о Цезаре и Фивах, но также став источником цитат для переписчиков и создателей сборников. Лукан считал себя историком и поэтом, и для Иоанна Солсберийского он действительно был искуснейшим поэтом (poeta doctissimus). Он стал образцом для исторических поэм XII века, таких как, например, «Лигуриец» (Ligurinus) Гунтера Страсбургского[71], и повлиял на стиль их прозы.

Монастырские поэты часто цитировали Марциала и подражали ему в своих благочестивых поэтических надписях (tituli). Кроме Овидия и Горация, поэты-лирики им были почти неизвестны. Из более поздних поэтов самым популярным был Клавдиан, часто упоминавшийся писателями того времени и ставший источником вдохновения для создания одной из важнейших на тот момент поэм – «Антиклавдиана» Алана Лилльского. Александр Неккам слышал о трагедиях Сенеки, а Плавт, по-видимому, был известен ему только из вторых рук; и многие цитаты Теренция были взяты из Присциана, в связи с чем Теренций зачастую считался прозаиком. Впрочем, Иоанн Солсберийский часто цитировал Теренция, используя все его пьесы, за исключением «Свекрови». А еще именно Иоанну принадлежит идея о том, что сочинения Светония были написаны двумя разными авторами.

Первым среди прозаиков, разумеется, числился Цицерон, которого почитали не иначе как «короля красноречия» и главного учителя одного из семи свободных искусств – риторики. Впрочем, его богатое наследие несколько пострадало в рукописной традиции, и не все его сочинения были одинаково известны. Вибальд Корвейский (ум. в 1158), восхищавшийся Цицероном, выражал естественное желание собрать все его сочинения в один том. Утверждению, что Цицероном «скорее восхищались, нежели читали его», вполне можно верить. Чаще всего нам встречаются его риторические и философские трактаты, затем некоторые речи и меньше всего – письма. В больших библиотеках, подобных клюнийской, могли содержаться все, или почти все, его сочинения. В каталоге Клюни в этот период находились три рукописи «Писем», четыре рукописи «Речей», пять риторических и семь философских трудов. Характерный пример: аббат Элред из Риво, любивший в юношестве трактат «О дружбе», в конце жизни написал диалог, посвященный духовной дружбе. Мы не знаем, был ли Иоанн Солсберийский непосредственно знаком с речами и письмами, хотя он и оставил библиотеке Шартра свои копии трактатов «Об обязанностях» и «Об ораторе». Неккам высоко ценил трактат «Об обязанностях», хотя его отношение к диалогу «О природе богов» было неоднозначным. Впрочем, название последнего встречается в списке остальных философских работ Цицерона в библиотеке аббатства Ле-Бек, где Стефан Руанский нашел для себя в качестве образцов стиля Цицерона и Сенеку и подготовил сокращенную версию «Риторических наставлений» Квинтилиана. Сам Квинтилиан тоже «попал под крыло» риторики и встречается нам в каталогах и текстах писателей этой эпохи, хотя в то время были известны только неполные варианты его «Наставлений» и приписывавшиеся ему «Декламации». Как мы увидим далее, новая риторика XII века уже почти не следовала римским образцам.

«Морализованный Сенека» в этот период часто разбирался на цитаты благодаря его трактату «О природе», письмам и трудам по этике. Кроме того, его возраст совпадал с возрастом автора переписки с апостолом Павлом, что придавало Сенеке мнимый христианский статус. Его пословицы и афоризмы свободно гуляли по текстам XII века: святой Бернард даже цитирует фразу Сенеки, чтобы призвать к Крестовому походу медлительного папу римского. Плиний Старший находил широкий отклик, учитывая средневековую любовь к чудесам, но его «Естественная история» была слишком большой книгой для переписывания, поэтому ее полные рукописи встречались редко. Читатели обращались скорее к «Собранию достопамятных сведений» Солина, переведенному на французский не позже 1206 года, или к такому сокращенному сборнику, как «Цветы Плиния» (Deflorationes Plinii), который Роберт из Криклейда подготовил в Англии для Генриха II, опустив названия многих мест, с которых «больше нельзя было взимать подати». Обращения к таким авторам, как Фронтин, Авл Геллий и Макробий, встречаются довольно часто. О том, как мало читали более крупные труды римских историков, мы поговорим в главе об историописании.

При оценке влияния классических авторов на рассматриваемый нами период необходимо учитывать, что большое количество цитат бралось из вторых рук: через Отцов Церкви, латинских грамматиков, из глоссариев и различных сборников выдержек. Главным среди таких источников была латинская грамматика Присциана, десять тысяч строк цитат античных авторов которой включают отрывки из Цицерона, Саллюстия и поэтов. Благодаря его выдержкам многие читатели познакомились с этими авторами. Были также антологии (florilegia) – литературный жанр, восходящий к каролингским временам, и другие книги с изящными выдержками. Среди таких антологий в качестве примера можно выделить две. Первая – это рукопись, находящаяся в Ватикане[72]; она относится к концу XII века и начинается с фрагментов «Сатурналий» Макробия, стихов Цицерона, а также афоризмов и изречений философов, за которыми следуют выдержки из писем святого Иеронима, Плиния, Апулея, речей и «Тускуланских бесед» Цицерона, «Писем» и книги «О благодеяниях» Сенеки, а в конце даются фрагменты из Авла Геллия и Эннодия и некоторых других сочинений. Другая рукопись, хранящаяся в Национальной библиотеке Франции[73], была создана примерно на одно поколение позже и содержит больше стихов, включая отрывки из Пруденция, Клавдиана, Вергилия, Стация (много), Валерия Флакка, Лукана, Овидия (очень много), Горация (значительное число), Ювенала, Персия, Марциала, Петрония, Кальпурния, Теренция (отдельные прозаические изречения), Саллюстия, Боэция, немного из Платона, Макробия, трактатов «Об обязанностях» и «О дружбе» Цицерона, Квинтилиана, многое из Сенеки, «Клада» Плавта, Сидония Аполлинария, Кассиодора и Светония.

Другим показателем интереса к классической латинской литературе в эту эпоху можно считать значительное число дошедших до нас комментариев и разборов текстов латинских авторов. Написание коротких глосс или схолий к античным произведениям было излюбленной формой литературного образования в школах. В этот период мы встречаем подобные откомментированные рукописи Горация, а аванс, выданный за создание глосс к Вергилию и Лукану, стал темой переписки между студентами в Орлеане: «Мы сделали мало глосс, и теперь мы должны отдать деньги», – кратко излагают реалии своей школьной жизни два студента из Шартра. Мы уже упоминали глоссы мастера Арнольда Орлеанского к Лукану и нескольким стихотворениям Овидия; а аналогичные заметки о Лукане, Ювенале и Персии были созданы несколько раньше близ Льежа. Мы видели, что Бернард Турский был автором комментария к первым шести книгам «Энеиды», на который, как и на многие другие комментарии того периода, оказали влияние комментарии Макробия ко «Сну Сципиона»; и что Теодорих Шартрский прокомментировал «Риторику для Геренния». Пережиток этих глоссаторских привычек старых гуманистов обнаруживается в XIII веке, когда Гильом Бретонский цитирует отрывки из языческих поэтов, чтобы объяснить наиболее сложные слова Библии.

Следует упомянуть еще об одном аспекте «возрождения классики», хотя мы и не можем обсудить его здесь должным образом, – а именно о его влиянии на народную поэзию. Хронологически перед нами период становления французской и провансальской поэзии, а значит, и других литературных традиций, на которые они оказали воздействие. Все они находились под глубоким влиянием классических предпочтений этой эпохи. Латинские поэты открыли мифологию и роман античности, образцы и темы для подражания, даже возможности для прямого перевода. Поэтому их место в «Божественной комедии» Данте и «Доме славы» Чосера основывается на обращении к ним авторов на народных языках в течение двух столетий. XII век – это время больших поэм о Трое и Фивах, об Энее и Александре, как на французском, так и на латинском языках; коротких стихов о Пелопе, Филомеле, Нарциссе, Филлиде, Пираме и Фисбе, а также других эпизодов из Овидия – великого рассказчика, чьи наставления во многом сформировали кодекс придворной любви. «Сюжеты о Риме великом» (Rome la grant)[74] перестают быть римскими, а Эней и Александр, подобно Карлу Великому, превращаются в рыцарей новой эпохи, и это участь всех литературных возрождений. Так поступили и люди нашего времени с королем Артуром, святым Иоанном и Еленой Троянской.

С современной точки зрения восприятие древних как единого целого людьми XII века было связано с отсутствием критического подхода в понимании различий между авторами. Для них древние были древними, и между самими авторами проводилось мало различий, кроме тех случаев, когда их лексика была слишком архаичной, как, например, у Плавта. Горация путали со Стацием, авторов эпохи Цицерона и Августа – с авторами Поздней империи. Впрочем, предпочтение отдавалось более кратким трудам авторов поздней эпохи, таких как Флор и Солин, или дидактикам вроде Марциана Капеллы. Христианские поэты, такие как Пруденций и Аратор, тоже высоко ценились. Однако не существовало четких границ, которые бы исключали более поздних авторов: «Эклога Феодула» каролингской эпохи была одной из популярнейших книг для начального уровня чтения, а «Товия» Матвея Вандомского, написанная в XII веке, читалась как минимум в одном университете позднего Средневековья. Автор «Битвы семи искусств» объединяет Сенеку с другим произведением XII века – «Антиклавдианом» Алана Лилльского, одновременно призывая на помощь «Грамматике» другие книги того же периода: «Александреиду» Вальтера Шатильонского и «Аврору», или «Библию в стихах», Петра Риги. Поэма «Лабиринт» объединяет этих поздних писателей с Гомером и «великими римлянами». Точно так же, как в XV веке чувство стиля не сразу достигло полного совершенства, так и проза не добралась до вершин цицероновского изящества. Еще в эпоху Чинквеченто люди могли стремиться к мастерству Туллия, чтобы достичь «в лучшем случае уровня Ульпиана».

Истина заключается в том, что, хотя гуманисты и могли ощущать определенные литературные различия между античными авторами, они не были готовы рассматривать римских писателей в их индивидуальном контексте места и времени. Их понимание истории было небезупречным – отсутствовали представления о развитии и переменах, что к тому же притуплялось почти что суеверным почитанием древних. В XII веке это благоговение пред ними распространилось на всех латинских писателей, а притягательность далекого прошлого и «величие Рима» превратили их всех в гигантов. Древние были римлянами в той же степени, что и древними. За римской литературой и латинским языком на протяжении веков стояли Рим и тень его имени.

Для людей Средневековья Рим был ключевым фактом их непосредственного прошлого, поскольку Римская империя в течение нескольких столетий была синонимом цивилизованного мира и передала латинской Европе концепции единства, универсальности, порядка и власти, от которых невозможно было отказаться. Рим стал общей памятью, Рим не пал, Рим – вечен. Куда бы они ни оглядывались, они видели Рим и слышали его «тихое шептание». К XII веку этот голос смешался с легендами и выдумками, как в «Римских деяниях» (Gesta Romanorum) и других произведениях «о великом Риме». Эта тема остается актуальной в литературе: Рим – лев, Рим – орел, Рим – сокровищница несметных богатств, Рим – непобедимая цитадель, Рим – основатель городов в Германии и Галлии, как Руан (Rotoma), который стал бы Римом, потеряв две буквы. «Рим, столица мира, правит кругом земным»[75], – гласило древнее изречение. Амат из Монтекассино пишет: «Мира подлунного честь, Рим венценосный сверкает»[76]. Александр Неккам говорит: «Рим – это мира вершина, слава, краса, самоцвет»[77].

В средневековых представлениях Рим был империей, а не республикой – недаром многие хроники переходят от Тарквиния сразу к Цезарю. Империя как последний и хронологически наиболее близкий период затмила все, что было до нее. Отражением этого являются латинская поэзия, римское право и христианская литература. Обращение к Риму как к республике относится главным образом к Новому времени, к революционным временам во Франции, когда «учение было вынесено из класса на улицу», а также к трибунам, Брутам и Публиколам Америки XVIII века. «У Цезаря был свой Брут», – воскликнул Патрик Генри[78]. Даниел Уэбстер посчитал нужным убрать из инаугурационной речи президента Гаррисона упоминание «двенадцати римских проконсулов и нескольких граждан»[79]. Уже у Шекспира Брут – герой, но для Данте он еще предатель, раздавленный вместе с Иудой в пастях Сатаны в аду. В XII веке Рим по-прежнему остается империей, с имперскими прерогативами, которые подпитывались возрождением римского права. Они расцвели в притязаниях Фридриха Барбароссы, который приказал включить свои указы в «Свод гражданского права» (Corpus Juris Civilis) и упомянул своих «предшественников»: божественных императоров Константина Великого, Валентиниана и Юстиниана. И все же, как ни странно, в этот же период, как и в эпоху Риенцо и Петрарки, наблюдается кратковременное возрождение республиканской традиции под эгидой Арнольда Брешианского. Сенат чеканил монеты, сохранившие древнюю эмблему «Сената и народа Рима» (Senatus Populusque Romanus) и мечты о римской столице во главе мира и гражданах в качестве высшего источника власти, диктующего свою волю как папе, так и императору. Оттон Фрейзингенский, очевидец этих событий, сталкивает две эти теории лицом к лицу в своей напыщенной речи, которую он вкладывает в уста римских послов, и в резком и высокомерном ответе рыжебородого императора как законного хозяина, осмелившегося забрать палицу у самого Геркулеса. На тот момент палица действительно принадлежала ему, но Священная Римская империя оставалась почти такой же мечтой, как и Римская республика, и обе они прославляли воспоминания об исчезнувшем прошлом.

Рим XII века уже не был Римом древности, даже внешне. «Готы, христиане, время, война, наводнения и огонь» долгое время занимались его разрушением, особенно – христианине. Рим был разграблен и сожжен Робертом Гвискаром и его норманнами в 1084 году – это был удар, от которого целые кварталы, такие как Авентин и Целий, так и не оправились. Менее резким, но более смертоносным было разрушение, нанесенное резчиками по мрамору и обжигальщиками извести, которые добывали известь из древних статуй и вели процветающий бизнес по экспорту римского мрамора и мозаик для украшения итальянских соборов в Пизе, Лукке и Салерно. Примерами этого служат монастырская церковь в Монтекассино, для которой Дезидерий купил «колонны, основания, капители и мрамор разных цветов», далекое от Рима Вестминстерское аббатство, где в XIII веке «римский гражданин Петр» выгравировал свое имя на гробнице Эдуарда Исповедника[80], а аббат Ричард Уэрский привез домой плиты из порфира и серпентина для своей гробницы, о чем ясно сообщает надпись: «Камни гробница несет, что он сам доставил из Рима»[81].

Сугерий, знаменитый строитель Сен-Дени, сожалел, что не смог перевезти туда колонны, которыми он часто любовался в термах Диоклетиана. Его современник, епископ Генрих Винчестерский, действительно привез скульптуры из Италии. Рим стал местом охоты за древностями.

К тому времени Рим превратился в руины, появились путеводители и туристы, желающие «увидеть Рим». Прибывавшие в Рим туристы были в основном паломниками, жаждущими увидеть святыни священного города, а не его языческие останки. По крайней мере, они точно не были археологами. Гиббон хвастается в «Автобиографии», что, когда он отправился в свое итальянское путешествие в 1764 году, «лишь немногие путешественники, которые были лучше оснащены и обучены, сумели пройти по стопам Ганнибала», и в XII веке не было никого, кто мог бы возразить ему в этом. Раввин Вениамин Тудельский, который путешествовал по Италии и Востоку в 1160–1173 годах, интересовался главным образом гетто. Около 1195 года Конрад Кверфуртский, избранный епископом Хильдесхайма, изо всех сил старался показать свою классическую образованность, описывая места, о которых в школе он знал только понаслышке, но теперь столкнулся с ними лицом к лицу: Мантуя, Модена и Сульмона Овидия, небольшая река Рубикон, гробница Вергилия и вергилианские легенды о ее окрестностях, Этна и источник Аретузы. Однако Конрад не был в самом Риме. Единственный северный писатель того времени, которому есть что сказать о Риме, – это Уильям Мальмсберийский, противопоставлявший современное ему ветхое состояние города его древнему величию в качестве властелина мира. Большинство путешественников приближались к городу в духе той великой песни, которая была сочинена где-то на севере Италии в предыдущую эпоху:

Рим благородный, мира властитель,

Все города красотой превзошедший,

Кровью святых твоих ты багровеешь,

Дев чистотою лилейной белеешь,

Все мы тебе пожелаем спасения,

Здравствуй в веках, благословляем[82].

Именно для таких туристов был выпущен главный путеводитель того периода – «Чудеса города Рима» (Mirabilia Urbis Romae). Это необычное сочетание фактов и вымысла, языческого и христианского было разделено автором на три части. В первой, после описания основания Рима на Яникуле Янусом, потомком Ноя, перечисляются его ворота и арки, бани, дворцы, театры и мосты, его христианские кладбища и места, где святые приняли мученическую смерть. Вторая часть включает в себя различные легенды об императорах и святых, особенно легенды о статуях, в том числе популярное «Спасение Рима» (Salvatio Rome), рассказывающее о колокольчиках, прикрепленных к статуям разных провинций на Капитолии, чтобы подавать сигнал тревоги всякий раз, когда одна из провинций восстает. Там же рассказывается о философах Фидии и Праксителе времен Тиберия, страстях мучеников во время правления Деция, об основании Константином трех великих церквей. Третья часть проводит через различные кварталы города и указывает на поразительные памятники и связанные с ними древние традиции, заключая:

Эти и многие другие храмы и дворцы императоров, консулов, сенаторов и префектов были во времена язычников в этом римском городе, о чем мы читали в старых хрониках, видели своими глазами и слышали в рассказах о древних. Более того, насколько велика была их красота в золоте, серебре, латуни, слоновой кости и драгоценных камнях, мы старались рассказать в письме, как могли, чтобы восстановить их в людской памяти[83].

Другой путеводитель, опубликованный совсем недавно, кажется, относится к этому же периоду – «Рассказ Магистра Григория о чудесах города Рима». Этот труд по большей части посвящен древним руинам, многие из которых с тех пор исчезли, а не святым и мученикам. Однако автор не археолог, он говорит, что никто не может перечислить все башни и дворцы Рима, которые вскоре постигнет участь всего земного. Его собственное описание не основывается на топографии, а разделяет руины на группы: бронзовые звери, мраморные статуи (почти все разрушенные Григорием Великим), дворцы, триумфальные арки и пирамиды. Судьбу древних построек демонстрирует храм Паллады, частично снесенный христианами и сильно пострадавший от времени. Сохранилась только часть, служившая зернохранилищем для кардиналов и окруженная кучей разбитых статуй, а среди них выделялось обезглавленное изваяние богини, перед которым некогда представали христиане, чтобы испытать свою веру. Уже сейчас мы видим то пренебрежение древними руинами, на которое Поджо сетовал в XV веке. Некогда «золотой» Рим теперь подвергся разрухе, которую запечатлел Пиранези и которая подтолкнула Гиббона на создание «Истории упадка и разрушения Римской империи», когда он «размышлял, сидя во францисканской церкви Дзокколанти и слушая вечерню в храме Юпитера на развалинах Капитолия».

Рим XII века сохранил в лучшем случае искаженное воспоминание о своем древнем прошлом, едва ли менее искаженное, чем легенды о Карле Великом, память о которых сохранилась в римских руинах вдоль великих дорог империи. Рим цезарей явно стал Римом пап, о чем свидетельствует документ 1199 года, согласно которому Иннокентий III даровал церкви Святых Сергия и Вакха половину арки Септимия Севера с примыкающими к ней помещениями и венчающей ее башней. «Римский чин» (Ordo Romanus) показывает нам, что, когда папы совершали свои официальные процессии в пределах города, они намеренно пробирались через древние триумфальные языческие арки: «Возникла новая Священная дорога (Via Sacra) для пышных христианских процессий»[84]. Хронологически мы далеки от пап-гуманистов XV века, но усилия по сохранению древних памятников все же предпринимались. Например, в 1162 году городской сенат постановил, что колонна Траяна «никогда не должна быть изуродована или разрушена, но должна оставаться такой, какова она есть, во славу римского народа до тех пор, пока существует мир»[85]. И все та же эпоха являет изысканный образчик гуманизма в прекрасных строках, написанных лучшим латинским поэтом столетия – Хильдебертом, епископом Ле-Мана, после того как он побывал в Риме в 1106 году, которые начинаются так:

Нет тебе равного, Рим; хотя ты почти и разрушен, —

Но о величье былом ты и в разрухе гласишь.

Долгие годы твою низринули спесь, и твердыни

Цезаря, храмы богов ныне в болоте лежат[86].

Библиографическая справка

Лучшей работой по истории изучения классики в Средние века является книга J. E. Sandys “A History of Classical Scholarship”, том I (третье издание, Кембридж, 1920). Латинские авторы как часть общей римской традиции рассматриваются в работе A. Graf “Roma nella memoria e nelle immaginazioni del medio evo” (Турин, 1882–1883). Также см.: E. Norden “Die antike Kunstprosa”, с. 689–731 (Лейпциг, 1898); D. C. Munro “The Attitude of the Western Church towards the Study of the Latin Classics in the Early Middle Ages” в “Papers of the American Society of Church History”, том VIII, с. 181–194; L. J. Paetow “The Arts Course at Medieval Universities” (Эрбана, 1910) и его же издание “The Battle of the Seven Arts” (Беркли, 1914).

Материал об истории жизни ряда латинских авторов был собран M. Manitius в “Philologus”, тома XLII–LVI, и “Supplement”, том VII, с. 721–767; а также в “Rheinisches Museum”, Neue Folge, том XLVII, Erg.-Heft (1892). Их литературное влияние было изучено недостаточно: см. работу D. Comparetti “Virgil in the Middle Ages” (Лондон, 1895), которая крайне полезна при обращении к вергилианскому мифу; M. Manitius “Analekten zur Geschichte des Horaz im Mittelalter” (Геттинген, 1893); L. Sudre “Publii Ovidii Nasonis Metamorphoseon libros quomodo nostrates medii aevi poetae imitati interpretatique sint” (Париж, 1893); H. Unger “De Ovidiana in Carminibus Buranis quae dicuntur imitation” (диссертация, Берлин, 1914); C. Landi “Stazio nel medio evo” в “Atti of the Padua Academy”, том XXXVII, с. 201–232 (1921). E. K. Rand “Ovid and his Influence” (Бостон, 1925) – достойная восхищения в своих пределах работа; автор прекрасно разбирается не только в Овидии, но и в Средних веках.

О флорилегиях см.: E. M. Sanford “The Use of Classical Latin Authors in the Libri Manuales” в “Transactions of the American Philological Association”, том LV, с. 190–248 (1924); комментарии см. в “Histoire litteraire de la France”, том XXIX, с. 568–583.

Об Иоанне Солсберийском см.: R. L. Poole “Dictionary of National Biography” и множество других недавних исследований этого автора. О Неккаме см. работу C. H. Haskins “Medieval Science”, глава 18. О Шартре – А. Clerval “Les écoles de Chartres au moyen-âge” (Шартр, 1895); об Орлеане – L. Delisle “Les écoles d’Orléans” в “Annuaire-Bulletin de la Société de l’Histoire de France”, с. 139–154 (1869). Примеры обращения к классикам определенных авторов того периода см. в работах: C.C.J. Webb “Ioannis Saresberiensis Policratici Libri VIII”, том I, с. xxi ff (Оксфорд, 1909); W. Map “De nugis curialium”, под редакцией M. R. James, с. xxiii (Оксфорд, 1914); A. Hofmeister “Studien über Otto von Freising” в “Neues Archiv”, том XXXVII, с. 727–747 (1912); E. Boutaric “Vincent de Beauvais et la connaissance de l’antiquité classique au treizième siècle” в “Revue des questions historiques”, том XVII, с. 5–57 (1875). О классических реминисценциях у латинских поэтов см.: K. Francke “Zur Geschichte der lateinischen Schulpoesie des XII. und XIII. Jahrhunderts”, с. 22–55 (Мюнхен, 1879).

О Риме в XII веке см.: А. Graf, а также F. Gregorovius “History of the City of Rome in the Middle Ages”, перевод A. Hamilton, том IV (Лондон, 1896). “Mirabilia”, изданы Parthey (Берлин, 1869) и переведены F. M. Nichols (Лондон, 1889). Магистр Григорий издан M. R. James в “English Historital Review”, том XXXII, с. 531–554 (1917); и G. McN. Rushforth в “Journal of Roman Studies”, том IX, с. 14–58 (1919). F. Schneider в работе “Rom und Romgedanke im Mittelalter” (Мюнхен, 1926) рассматривает в основном более ранний период.

Глава V. Латинский язык

(пер. Ивана Мажаева)

Общим языком для Западной Европы в XII веке была латынь. Местные языки, на которых постепенно стали создавать литературные произведения, только начинали формироваться из различных локальных диалектов. Хотя на французском языке уже говорили в Англии и отчасти в Италии, начало общеевропейской моды на него как на «наиболее приятный и известный среди всех языков»[87] датируется следующим веком. Однако сказать, что латынь была международным языком, – значило бы создать совершенно ошибочное представление. Для некоторых людей латынь была языком не только международного, но и домашнего общения. Будучи языком Вселенской церкви, она использовалась как средство взаимодействия между духовенством отдаленных регионов. Латинский был также языком церковной и религиозной жизни. Люди молились на латыни, пели на латыни, проповедовали на латыни во всех частях западноевропейского христианского мира. Она была языком обучения и образования повсюду: учебники были написаны на латинском, мальчики обучались всему на латыни, их учили говорить на ней в школе. Так что даже в самых легких и доступных сочинениях ученые мужи использовали именно ее. Латынь была языком закона или, по крайней мере, языком всех юридических трактатов, причем не только трактатов по римскому и церковному праву, но и «Глэнвилла»[88] и сборников нормандских обычаев, ломбардских «Книг феодов» и «Барселонских обычаев», ассиз короля Англии Генриха и Рожера Сицилийского. На латыни также велись административные и деловые записи, представленные свитками англо-нормандского казначейства, реестрами итальянских нотариев и огромным количеством счетов, уставов и правовых документов по всей Европе. И торговец, и юрист, и секретарь судебного пристава, и врач нуждались в латыни так же, как нуждались в ней ученый со священником.

При таком широком распространении и разнообразии использования ни один язык не может оставаться неизменным и единым. Поэтому мы не должны удивляться тому, что средневековая латынь отличалась в зависимости от места и темы, вырабатывая новые словоупотребления для выражения новых смыслов и их оттенков, заимствуя многие народные слова и даже синтаксис, а также образ мыслей из новых европейских языков. Например, латинская Великая хартия вольностей переняла такие слова, как vicecomes («шериф») и sergenteria («сержант») из нормандского языка того периода. Ее стиль и структура были заимствованы из англо-нормандского права, а не из Цицерона или папской буллы той же эпохи. Самые известные ее положения изобилуют средневековыми и техническими терминами. В частности, статья 39 гласит:

Nullus liber homo capiatur, vel imprisonetur, aut disseisiatur, aut utlagetur, aut exuletur, aut aliquo modo destruatur, nec super eum ibimus, nec super eum mittemus, nisi per legale judicium parium suorum vel per legem terre[89].

Словарный состав, в частности, варьировался от одной страны к другой, поэтому для каждого из крупных регионов Европы нам нужны отдельные латинские словари. Именно такая адаптивность и способность впитывать новые элементы делали латынь живым языком до тех пор, пока она не была повержена возрождением античных стандартов в XV веке. Средневековая латынь от эпохи к эпохе переживала свои взлеты и падения, в зависимости от общего уровня образования и культуры, от большего или меньшего влияния народных языков, от образованности каждого конкретного человека. Но средневековая латынь всегда стремилась быть в непосредственной близости к стандартной грамматике латинского языка. Насколько бы сильно местный нотарий или писец ни отклонялся тогда от классических или даже самых высоких стандартов, XII век, как время возрождения классики, был периодом относительно хорошей латыни, по крайней мере в центрах культуры. Епископ Стаббс писал:

Латынь XII века довольно хороша и грамматически правильна; прилагательное согласуется с существительным, глагол – с его именительным падежом; ut управляет сослагательным наклонением, а зависимое предложение соответствует наклонению и времени, предусмотренным главным предложением. Словарный запас очень богат, часто и последовательно применяются слова, которые в классической латыни довольно редки, как будто автор гордился знанием того, как использовать слова dumtaxat, quippe и utpote, и употреблял их на каждом шагу: даже в этом для него нет ничего затруднительного. Если латынь абсолютно свободна, то она едва ли покажется неестественной. Это язык людей, которые обсуждали литературу, разговаривали и думали на латыни. Это не мертвый, а живой язык. Быть может, стареющий, но это счастливая старость[90].

Такая близость к классической латыни подразумевает тщательное изучение латинской грамматики. XII век достиг высшей точки в ее средневековом изучении, как в узком смысле формального использования латыни, так и в более широком смысле научного понимания литературы. Классическим учебником были «Наставления» (Institutiones) Присциана Цезарейского, составленные в начале VI века. Их популярность на протяжении всего Средневековья подтверждается тысячей сохранившихся рукописных копий и фрагментов. Цельные, содержательные, подкрепленные обширными цитатами из римских авторов, эти 18 книг передавали не только учение о грамматике, но и традиции латинской литературы. Читавший Присциана открывал для себя многочисленные прекрасные пассажи из Цицерона, Саллюстия, Вергилия, Теренция и других поэтов. Для многих эти отрывки были первым знакомством с классическими авторами. Эпоха возрождения классики с неизбежностью должна была стать и эпохой Присциана. Вполне очевидно, что именно он олицетворял грамматику среди скульптур семи свободных искусств, украшающих фасад Шартрского собора, при школе которого Теодорих Шартрский, создавая свое «Семикнижие» (Eptatheuchon), порядком заимствовал у Присциана. Веком раньше Фульберт Шартрский одолжил «одного из своих Присцианов» епископу Венгрии. В 1147 году каноник из Хальберштадта завещал копию Присциана своему собору, поскольку сам покидал этот мир в далеком от собора Труа. Примерно в то же время Присциан стал предметом подробного грамматического комментария Петра Гелия, преподававшего в Париже. «Наставления» Присциана – это большая книга, даже в современном издании занимающая два толстых тома, однако начинающие обычно обращались к более кратким пособиям. Такими были «Большая грамматика» (Ars maior) его предшественника Доната и его же более краткая и популярная «Малая грамматика» (Ars minor). Содержание последней, построенное в форме вопросов и ответов и рассказывающее на десяти печатных страницах о восьми частях речи, частенько заучивали наизусть. Базовой была и другая, краткая работа Присциана, в которой первые двенадцать строк «Энеиды» Вергилия служили corpus vile[91] для анализа, а первому слову, arma, было уделено три страницы, на которых разбирались его характеристики как существительного, род, падеж, число, синтаксис и в особенности его производные.

Начинающим читателям XII век мог предложить материал и для более длительного освоения: так называемые «Дистихи Катона», «Басни» Авиана и «Эклогу Феодула»; все три, как правило, в одном томе. «Дистихи Катона», написанные, как сейчас считается, во времена Поздней империи, пользовались большим авторитетом за счет ассоциации с Катоном Старшим. Хотя их темы были вовсе не христианскими, общий морализаторский тон был настолько неоспоримым, что ценились в первую очередь нравственные наставления, как в начальных строках:

Если, как учат нас песни, бог есть дух, то тебе первым делом следует чтить его чистым разумом.

Будь всегда бдителен, не предавайся сну, ибо долгий покой снабжает питаньем пороки[92].

Катон, по выражению Вальтера Мапа «мудрейший после Соломона», оставался образцом латинского стиля и добродетели для всего XII века и многих поколений позже, а в чосеровских строках он даже олицетворяет начальное образование: «Простак не знал Катона»[93].

Авиан (ок. 400) был автором самого популярного из многочисленных сборников латинских басен. Поэтическая форма сборника хорошо подходила для начинающих, в то время как «Эклога Феодула», произведение эпохи Каролингов, воспринималась скорее как что-то из классики. Всех троих авторов без конца копировали и переписывали. В XI веке Феодул обзавелся комментарием Бернарда Утрехтского, а еще через полтора столетия Александр Неккам сочинил свое переложение Авиана. Феодул ценился настолько высоко, что его, словно Священное Писание, интерпретировали с трех точек зрения: буквальной, аллегорической и моральной.

Говоря о новых словарях, создававшихся на протяжении большей части XII века, нельзя не упомянуть сочинение знаменитого итальянского лексикографа Папия, жившего, правда, в середине XI века. «Лексикон» Папия, известный по-разному – как «Алфавит» (Alphabetum), «Бревиарий» (Breviarium), «Мать слов» (Mater verborum) или «Первоначальная основа науки» (Elementarium doctrinae rudimentum), – представлял собой объединенные словарь и энциклопедию. Этот труд был создан на основе старых грамматик и глоссариев, но содержал множество актуальных примеров и, очевидно, был составлен с оглядкой со школьную программу. В «Лексиконе», как и всегда в Средние века, алфавитный порядок соблюдался исключительно для первой буквы слова и далее зависел лишь от особенностей тогдашней орфографии. Хотя Папий позже удостоился нескольких печатных изданий, новые поколения не довольствовались только им. В начале XII века англичанин Осберн написал знаменитую «Панормию» (Panormia), а около 1200 года пизанский каноник Угуций, профессор Болоньи и епископ Феррары, скомпилировал из Папия и Осберна «Книгу дериваций», которая в век Петрарки обеспечила ему место подле Присциана. Каждый из названных авторов уделял особое внимание этимологии, в особенности греческим корням слов, хотя никто из них греческого не знал и потому часто допускал нелепые искажения и ошибки. На некоторое знакомство с греческим претендовал Вильгельм де Корбейль, который в начале XII века посвятил свои «Различения» (Differentie) Жильберу Порретанскому. Помимо прочего, этих лексикографов отличала любовь к полноте слов. Например, Угуций даже предостерегал, что имя того, кто сократит предпоследний слог в слове sincerus («истинный, честный»), будет вычеркнуто из Книги Жизни. Другим видом словаря был словарь описательный, который в противовес старым скудным глоссариям помещал слова в связные предложения, объясняющие их значения. Эта серия словарей открывается для нашей эпохи парижским учителем Адамом Бальшамским в начале века и продолжается другим парижским профессором – Александром Неккамом – вплоть до его конца. Их сочинения рассказывают о домашней утвари, придворной жизни, средствах обучения и многом другом. Спустя век Иоанн Гарландский поведет своих учеников на прогулку по улицам Парижа, попутно описывая каждый встречающийся товар. Такие труды привлекают тем, что демонстрируют знание редких и необычных терминов, а также позволяют их авторам проявить свойственную XIII веку педантичность. В качестве примера более простого стиля возьмем рассказ Неккама о материалах скриптория:

Переписчику (librarius), которого обычно называют писцом, следует иметь кресло с выступающими подлокотниками, для того чтобы доска, на которой лежит тетрадь пергамена, держалась. Доска должна быть покрыта войлоком, на который крепится оленья кожа, чтобы излишек пергамена или мембрану можно было легко срезать бритвой или novacula. Затем кожа, из которой формируется заготовка, должна быть очищена при помощи протравливающей пемзы, а ее поверхность разглажена легкой гладилкой. Листы соединяются сверху и снизу при помощи добавления (appendix), обернутого вокруг них. Поля тетради отмечаются с двух сторон шилом на равном расстоянии так, чтобы при помощи линейки можно было прочертить линии без ошибки. Если во время письма приходится что-то стирать или зачеркивать, тогда то, что уже написано, должно быть не зачеркнуто, а соскоблено[94].

Неккам (1157–1217) был больше, чем просто лексикограф. Студент в Париже, учитель в Данстейбле, каноник и аббат в Сайренсестере, он рассказывает нам, что «честно учился и учил наукам, затем обратился к изучению Писания, слушал лекции по каноническому праву, по Гиппократу и Галену и нашел гражданское право не таким уж неприятным»[95]. Его многотомные прозаические и поэтические сочинения включали в себя Эзоповы басни, научно-популярные, богословские и библейские комментарии, а также множество очевидных заимствований. Один из наиболее характерных его трактатов – «О природе вещей», состоящий из двух книг нравоучительного содержания и трех комментариев к Екклесиасту. При всей своей восприимчивости к «новому» Аристотелю[96], Неккам оставался достойным латинским поэтом, то тут, то там цитирующим классиков и, что особенно важно, внимательным к словам и их значениям, и потому по праву заслужил именоваться гуманистом своей эпохи.

В идеале изучение грамматики в XII веке должно было сопровождаться серьезным изучением литературы, как это описано Иоанном Солсберийским в Шартре:

Бернард Шартрский, щедрый источник словесности в нынешней Галлии, следовал своему методу и, разбирая авторов, показывал то, что было просто и попадало под общие правила: грамматические фигуры, риторические украшательства, уловки софистики. И когда тема его собственного урока затрагивала другие области, он ясно рассказывал и о них, но делал это мудро, не уча всему сразу, но, соразмерно возможности слушателей вместить это знание, распределял по времени должную меру предмета. И поскольку красота речи зависит от правильности (то есть от должного соединения прилагательного или глагола с существительным) или от метатезы (то есть от изменения по необходимости значения выражения), он стремился использовать любую возможность, чтобы заложить именно эти знания в головы своих слушателей.

А поскольку упражнениями укрепляется память и обостряется ум, он заставлял, одних предупреждениями, других поркой и наказаниями, постоянно заниматься подражанием тому, что они слышали. На следующий день от каждого требовалось воспроизвести часть того, что они услышали днем ранее, иногда больше, иногда меньше, поскольку «завтра» для них было продолжением «вчера». Вечернее занятие, называемое «склонением», столь много времени уделяло грамматике, что тот, кто посвятил бы такой зубрежке целый год, овладел бы техникой речи и письма и не мог бы не знать значений общеупотребительных выражений, если только он не был необыкновенно туп. (Впрочем, тема вечернего занятия служила для морального и религиозного наставления и завершалась шестым покаянным псалмом и молитвой Господней.)

Мальчикам, упражняющимся в подражании прозе и поэзии, он зачитывал поэтов или ораторов и призывал следовать по их стопам, указывая на сочетания слов и изящество формулировок. Но, если кто-либо, дабы блестяще сделать свою собственную работу, присваивал чужое, он обнаруживал и разоблачал кражу, хотя часто обходился безо всякого наказания. Если же качество работы было совсем низким, то он со снисходительной мягкостью предписывал виновнику придать произведению форму, действительно похожую на произведения древних авторов. Того, кто подражает предшественникам, он призывал стать достойным подражания для преемников.

Обучая азам, он говорил и о следующих вещах, которые затем закреплял в головах учеников: насколько важно соблюдать последовательность слов; какие украшения и выбор слов достойны похвалы; где речь скудна и как бы истощена, а где приятно богата, где же неумеренна и как во всем этом соблюсти предел умеренности. Историей и поэзией, как он учил, нужно заниматься усердно, но без понуждения. Он настоятельно требовал, чтобы каждый из учеников ежедневно что-либо запоминал. Но он учил их избегать излишеств и довольствоваться тем, что можно было обнаружить у известных писателей… И поскольку во всем начальном обучении нет ничего более полезного, чем привыкнуть делать то, что со временем должно превратиться в мастерство, они ежедневно сочиняли прозу и поэзию и обучались путем взаимных сравнений[97].

Такая терпеливая и давняя преданность классическим авторам, «единственному источнику образованности», обрела во времена Иоанна Солсберийского своих противников, и к XIII веку грамматика снова отступила на позицию всего лишь одного из свободных искусств, ограниченного единственной задачей – обучать латыни в практических целях. Искусства (artes) победили творцов (auctores). В «Битве семи искусств»[98] (ок. 1250) Донат и Присциан все еще олицетворяют грамматику в смысле изучения литературы, но они проигрывают эту битву. Теперь логика покусилась как на метод, так и на всю сферу грамматики: последней стало не только уделяться меньше времени, но ее теперь в целом следовало изучать посредством логики, а не литературы. Уже в XII веке Уильям Фитц-Стефан описывает межшкольные диспуты лондонских мальчиков, «спорящих в стихах или дискутирующих о принципах искусства грамматики и употреблении прошедших времен и супинов»[99]. Литературная форма отошла на второй план, казалось, что логика способна восполнить недостатки в изучении грамматики. К XIII веку грамматика становится спекулятивной наукой. Тексты новой эпохи – «Доктринал» (Doctrinale) (1199) Александра из Вильдье и «Грецизмы» (Grecismus) Эверарда из Бетюна (1212). Для более легкого усвоения оба трактата были составлены в стихах. «Доктринал» – 2645 строк гекзаметра – претендовал занять место Присциана и хрестоматий. Правила первого склонения (строки 29–31) начинаются в нем так:

Три окончанья в прямом падеже в склонении первом:

AS, ES и A, также AM в именах иудейских немногих.

AE, окончанье-дифтонг, в генетиве стоит и дативе[100].

Также и первая глава «Грецизмов», берущих свое название от раздела о греческих производных и написанных автором, не особо знакомым с греческим языком, начинается с эвфонического изменения (v, 1, 2):

Правило гласит, что часто гласные сменяют друг друга,

А b меняется на f, если рядом стоят c g p m s r[101].

Такого рода система, очевидно, нацелена скорее на немедленное достижение результата, нежели на литературное совершенствование, и подобные образчики «варварской латыни» были в обиходе до тех пор, пока их не вытеснили гуманисты. Но тот факт, что в период между изобретением книгопечатания и 1588 годом было опубликовано 267 изданий «Доктринала», говорит о том, что отступали они крайне медленно.

Судьба сестры грамматики – риторики – в Средние века сложилась иначе. Поскольку в своем древнеримском обличии она едва ли приспособилась к средневековым условиям, те изменения, что ей пришлось претерпеть, увели ее далеко от классических моделей. Античная риторика была связана с ораторским искусством, средневековая – в основном с написанием писем. Фундаментальный ораторский характер римской риторики иллюстрируется уже названиями главных трактатов: «Оратор», «Об ораторском искусстве», «Брут» (De claris oratoribus) Цицерона, «Наставления оратору» Квинтилиана. Все они посвящены искусству эффективного устного выступления в судах или на народных собраниях. Основы такого судебного ораторского искусства исчезли вместе с римской политической и судебной системами. Само слово oratio стало означать сокровенную речь, молитву человека к своему Создателю, и очень редко можно найти сочинения о риторике молитвы, подобные тому, что неизвестный автор интересующего нас периода записал в Ватиканской рукописи[102]. Даже риторике Поздней империи, которая была менее связана с судом, не удалось приспособиться к христианской реальности. Марциан Капелла увековечил цицероновскую традицию, и обучение профессиональных риторов становилось все более формальным и пустым. Для Средних веков риторика не могла стать центром и целью гуманитарного образования.

Для того чтобы пройти водовороты Темных веков, риторика должна была обрести простое и удобное руководство, как у Присциана или Доната, но такого, однако, так и не создали. Что-то было у Марциана и в позднеримских компендиумах, еще меньше у Беды и Исидора (который все еще дает риторике «судебное» определение), но им недоставало прочной основы учебников грамматики, и они не могли поддерживать жизнь в этой умирающей по другим причинам дисциплине. Лучшие ученые XII века обращались к Цицерону и Квинтилиану, представляли их тексты своим ученикам в качестве образцов риторического мастерства, пример тому – список важнейших авторов у Неккама. Но это было, скорее, обращение к «идеалу», и все эти римские сочинения воспринимались именно так, а не как учебники. Насколько мало в реальности брали из Цицерона и Квинтилиана, видно по количеству сохранившихся копий, достаточному для классического, но не для учебного текста. Какое-то время новое поколение все еще признавало на словах этих авторов, но ученики все чаще стали неуклонно обращаться к современным руководствам, которые концентрировали внимание на практическом навыке эпистолярного сочинения, или dictamen[103]. Сперва эти работы помечались по типу «согласно Туллию», но уже к началу XIII века известные преподаватели риторики гордились тем, что незнание Цицерона не мешает им добиваться практических результатов. Верх абсурда подражателей Туллия проявился в неопубликованном трактате некоего Иоанна, выполненном в форме диалога между Цицероном и его сыном и содержащем множество классических изречений и риторических приемов, но заканчивающемся наставлениями Цицерона Старшего о надлежащих формах приветствия между папой и императором, Фридрихом Барбароссой и Генрихом II Английским![104]

Наиболее ранний образец нового эпистолярного стиля – «прелестным новым стилем»[105] его не назовешь – продемонстрировал Альберих из Монтекассино, живший во времена плодотворного правления аббата Дезидерия (1058–1086). Правда, искусство составления официальных писем или документов (потому как официальные документы Средних веков унаследовали римскую эпистолярную форму), будучи сохраненным нотариями и королевскими писцами, никуда не исчезало в раннее Средневековье; но это было строго утилитарное искусство, которому обучали путем копирования стандартных типов и образцов, безо всякой свободы или естественности выражения. Несомненно, такие собрания оставались на протяжении всего Средневековья очень популярными и одинаково полезными как для публичной, так и для частной переписки. Ведь во времена неграмотности самым простым способом написать письмо было воспроизведение уже написанного, и сборники писем все еще в ходу среди малообразованных людей. Новшество конца XI – начала XII века состояло в подготовке кратких руководств по искусству написания писем, отвечающих запросам времени и сопровождаемых пояснениями, будь то разрозненные примеры или систематизированные дополнения. Альберих, грамматик, автор житий святых, стихов и полемических памфлетов, по-видимому, не был первым, кто писал такие сочинения, но он был первым из тех, чьи работы до нас дошли. Его «Бревиарий искусства сочинения» (Breviarium de dictamine) все еще полнится тем, что мы сейчас назвали бы грамматикой, ему недостает иллюстративности, но это сочинение нового образца. Альберих, чьи «Цветочки искусства сочинения» (Flores dictaminum)[106] демонстрируют знакомство автора с классическими текстами, был, по-видимому, также ответственен и за возрождение античной ритмической прозы, или cursus, в ее новой, акцентуальной форме, которую она сохраняла вплоть до появления итальянских гуманистов. Один из его учеников, Джованни Каэтани, канцлер Римской курии, а позже папа Геласий II (1118–1119), конечно же, ввел ее в обиход папской канцелярии, где под названием cursus Romane curie она стала индикатором подлинности документов Святого престола.

Однако будущее «искусства сочинения» в Италии было связано не с Римом и Монтекассино, а с Болоньей, куда оно было перенесено в начале XII века. Вполне естественно, что dictamen, сохраненное в раннем Средневековье как дополнение к юридической подготовке, а впоследствии безоговорочно утвердившееся в качестве независимого предмета профессионального изучения в величайшей из средневековых юридических школ, начали напрямую связывать с преподаванием права. В такой обстановке особое значение придавалось практической стороне дела, и к XIII веку сформировалось отдельное «нотариальное искусство» (ars notaria), занимающееся составлением нотариальных актов, со своими научными степенями, факультетом и профессорами, склонными проявлять нескрываемое пренебрежение к гуманистической риторике и всему, что с ней связано. На страницах чванливого и искрометного болонского профессора Бонкомпаньо, писавшего в начале XIII века, мы видим, что изучение риторики превратилось в краткий «бизнес-курс», преподаватели которого хорошо понимали рекламное ремесло. «Древняя риторика» (Antiqua rhetorica) Бонкомпаньо читалась публично, а ее автор, использовавший любую возможность для саморекламы, был коронован лавровым венком в Болонье в 1215-м и в Падуе в 1226 году. Более деликатный гуманизм Орлеана и Шартра от такого был далек.

Тем временем «искусство сочинения» оказалось во Франции, где пустило корни на благоприятной почве Орлеана и развивалось в тесной связи с классической традицией местной школы, готовившей секретарей для Папской курии. Руководства, написанные в Орлеане и Туре, не обращались к Цицерону и Квинтилиану, но подчеркивали латинскую композицию в прозе и стихах. Письма в этих руководствах написаны прозой, напоминающей поэзию вагантов. Такие собрания писем стали особенно популярны в правление Филиппа Августа (1180–1223), превратившись, пожалуй, даже в символ жизнеспособности литературной традиции Орлеана. Примечательно, что это замечание справедливо главным образом в отношении откровенно художественных элементов, которые мы встречаем в этих рукописях: в переписке между Парисом и Еленой, Одиссеем и Пенелопой, Зимой и Весной, Душой и Телом, Жизнью и Смертью, Человеком и Дьяволом, а также в письмах, описывающих деликатные ситуации, которые обычно не излагали на бумаге, – со всем этим обращались мастерски и свободно, нередко в античном духе. В таких сборниках часто попадаются несколько писем, прославляющих риторику и достижения конкретных учителей этого искусства, а некоторые, как мы увидим далее, посвящены историям из студенческой жизни. Основная историческая ценность подобных сборников, где столь многое придумано специально, заключается не в сохранении отдельных деталей, а в отражении общего состояния эпохи. Цель составителя заключалась в том, чтобы подыскать примеры для писем на все случаи жизни, и если подходящего источника не оказывалось под рукой, то он выдумывал его сам или заимствовал из лучших работ своих учеников; с одной стороны, мы имеем коллекции архивных документов, с другой – собрания образцовой фантазии.

В теории структура письма обычно подразумевала пять частей: приветствие – пункт, к которому средневековый этикет был весьма строг, форма обращения тщательно устанавливалась для каждого звания и положения в обществе; вступление (exordium или captatio benevolentie), предназначенное для того, чтобы привести читателя в правильное расположение духа, и часто состоящее из крылатого выражения или фрагмента Священного Писания; изложение или повествование; просьба — она всегда ожидалась и, скорее всего, принимала форму логического вывода из всего вышеизложенного; и, наконец, заключение. Вот простой анализ письма без отклонений и отступлений, которые сопровождали его в оригинале:

К своему отцу Г. с подобающей любовью. (Это приветствие.) Я многим обязан вам за те деньги, что вы прислали мне. (Это вступление.) Но я хотел бы, чтобы вы знали, что я все еще беден, поскольку потратил на школы то, что у меня было, а то, что недавно пришло от вас, – лишь малая помощь, ведь я использовал эти деньги, чтобы оплатить некоторые мои долги, а мои бо́льшие задолженности все еще остаются неоплаченными. (Это изложение.) Посему я прошу вас прислать еще сколько-нибудь. (Это просьба.) Потому что если вы этого не сделаете, то я потеряю книги, которые заложил евреям, и буду вынужден вернуться домой, не доведя дело до конца. (Это заключение.)[107]

Похожее заключение, но более выразительное, находим в другом письме:

Своим дражайшим и уважаемым родителям М. Мартру, рыцарю, и М., его жене, М. и С., их сыновья, шлют привет и сыновье послушание. Шлем письмо, чтобы вы знали, что по божественной милости мы живем в добром здравии в городе Орлеане и посвящаем себя лишь учению, помня слова Катона: «Похвальное дело – знать что-нибудь» и т. д. Мы занимаем хорошенькое жилище по соседству со школами и рынком, так что можем ходить в школу каждый день, не промочив ног. У нас хорошие товарищи, довольно успешные в своих науках и прекрасного нрава, – это то достоинство, которое мы высоко ценим, поскольку, как говорил псалмопевец, «с честным человеком ты покажешь себя честным» – и т. д. А для того, чтобы работа наша не прекратилась из-за недостатка необходимого материала, мы просим вашего отеческого покровительства послать нам гонцом Б. денег, для того чтобы мы имели в достатке пергамена, чернил, досок и других вещей, в которых мы нуждаемся, и чтобы мы больше не страдали здесь за ваш счет (упаси Господь!), но закончили обучение и вернулись домой с честью. Гонец также возьмет за обувь и чулки, которые вы должны отправить нам, а также за новости[108].

Причудливые творения орлеанских «сочинителей» (dictatores) часто обращаются к классическим или современным сюжетам в манере, напоминающей латинских поэтов того времени. Так, группа писем одного манускрипта[109] начинается с жалобы Души Творцу на постоянную борьбу с грубостью Тела; Творец призывает Тело исправиться, но оно отвечает, что ничего лучшего из-за его земного происхождения и непрочного материала от него ждать не придется. Падение Иерусалима в 1187 году в письме к Богоматери предвещает Невеста Христова – Церковь. Иов жалуется Фортуне на свое жалкое положение, а Фортуна отвечает, что склонна смирять гордых и возвышать смиренных поворотом своего колеса. Мясо и Рыба спорят по поводу своих притязаний на месяц апрель; Пигмеи просят у короля Испании помощи в борьбе с журавлями, и им обещают армию соколов; Нормандец просит друга о помощи в борьбе с огромной черепахой (testudo). Наконец, Адраст утешает Полиника, переживающего за судьбу Тидея; а с письмом отца, убеждающего своего сына взяться за ум и начать учиться, мы снова возвращаемся в класс.

Помимо специальных трактатов по риторике и сопровождающих их примеров, нельзя оставить без внимания письма лучших латинистов той эпохи, которые копировали и переписывали как образцы эпистолярного стиля в этот и последующие периоды. Это относится, в частности, к переписке Хильдеберта Лаварденского и Иоанна Солсберийского, а также к письмам, автором которых считают ученика Иоанна, Петра из Блуа, и которые все еще нуждаются в критическом анализе. Письма Хильдеберта даже заучивались в школах наизусть. Эти превосходные образцы латинского стиля не теряли своего значения вплоть до появления напыщенной манеры капуанских «сочинителей» XIII века, о которых с почтением отзывался много позже выдающийся канцлер Колюччо Салютати.

Ни одно руководство или сборник примеров не могли оставаться в употреблении долгое время – мода не стояла на месте, возникали новые обстоятельства, и знакомые имена и названия подвергались постоянному пересмотру. Тем не менее каждый «сочинитель» опирался на работу предшественника, что обеспечивало непрерывность традиции, адаптирующейся к конкретным месту и времени, но в то же время общей на протяжении всего Средневековья и во всех частях Европы. Развитие систематических трактатов достигает кульминации в XIII веке; более позднее время довольствовалось формулярами для конкретных канцелярий и авторскими сборниками писем.

Руководства по риторике не касались других видов прозаической композиции, таких как структура и стиль проповедей. Не то чтобы в XII веке недоставало проповедей, ведь от этого периода их сохранилось несколько сотен и еще несколько тысяч от следующего столетия, так что два тома истории французского общества были проиллюстрированы одними лишь проповедями этого времени. Не было недостатка и в обсуждении искусства проповеди, о чем свидетельствует краткий трактат Алана Лилльского. Но даже если их связь с риторической традицией была частичной, они ничего не добавляют к нашему знанию об общей интеллектуальной жизни того времени. Более того, по мере вступления в XIII век формальный стиль уступает место более популярному типу проповеди, полной историй и анекдотов, – но это до тех пор, пока Данте не выразит недовольство тем, что «теперь в церквах лишь на остроты падки да на ужимки»[110]. На этом этапе мы уже довольно далеко отошли от латыни и движемся в направлении народных языков. Единственное место пересечения проповедей и писем наблюдалось в вопросе копирования. Многие проповедники без зазрения совести присваивали чужие проповеди, а для ленивых или необразованных существовали целые сборники проповедей на весь церковный год, например популярный сборник под названием «Спи спокойно» (Dormi secure), который продлевал утренний сон священникам, не подготовившимся к ежедневной проповеди. Это собрание пережило много изданий и было перепечатано аж в 1612 году с титульным листом, на котором прославлялись его «необычайная богоугодность и многообразная польза».

Есть все же один вид заимствования, который одобрялся публичными ораторами во все времена, и это – анекдот. Истории или примеры (exempla), которыми украшали проповеди, включали в себя великое множество легенд, чудес и современных сказок, так что, помимо различной информации о нравах и обычаях того времени, они дают наиболее ценное представление о народной религии и суевериях. Весь этот материал собирался в удобные руководства для текущего использования. И хотя многие из них относятся к XIII веку, их предвосхитили восточные притчи из таких трудов, как «Учительная книга клирика» (Disciplina clericalis) Петра Альфонси и «Слово краткое» (Verbum abbreviatum) Петра Кантора, а известные собрания Жака де Витри и Цезария Гейстербахского относятся уже к началу нового века. И здесь мы снова не можем провести различие между ученостью и просторечием, между латынью и народными языками. Сборники историй составлялись и для королевских дворов, иногда – при них. Так, Гервасий Тильберийский начал свою литературную карьеру с «Книги курьезов» (Liber facetiarum) для сына Генриха II, молодого короля, а закончил трактатом «Императорские досуги» (Otia imperialia), предназначенным для того, чтобы император Оттон IV мог скоротать время. Восхитительное сочинение «Забавы придворных» (Courtiersʼ Trifles) Вальтера Мапа было поспешно записано при оживленном дворе Генриха II.

Упоминание Вальтера Мапа ведет нас обратно к риторике, хотя велик соблазн отойти от нее еще дальше и поговорить о примерах неформального повествования и популярных историях. Мап не только обладал широкой начитанностью и остроумием гуманиста, но и, как было недавно замечено, имел четкое представление о древнем различии между простым и витиеватым стилем, в зависимости от контекста повествования или выступления. То же понимание проявляется в работах его речистого современника, Гиральда Камбрийского, и даже у рассудительного Уильяма Мальмсберийского мы обращаем внимание на «вкрапления пурпура». Другие историки XII века тоже проявляют интерес к поэтической манере, зачастую напоминая Лукана. В целом же исторический стиль этой эпохи не равнодушен к литературной форме, которой так недостает объемным сборникам следующего столетия. Как наиболее яркий в плане изучения риторики период, XII век наложил отпечаток на большинство форм прозаического стиля.

Хотя верно то, что средневековых риторов действительно в большей степени интересовала структура письма, они, по крайней мере теоретически, признавали и поэтическую композицию. «Искусство сочинения» делилось на три вида: прозаическое, метрическое и ритмическое. И таким образом, даже если трактат был посвящен только прозаической композиции, автор признавал и выделял как древний квантитативный метр, так и новый акцентный ритм. За исключением так называемого Бернарда[111], поэтическая композиция плохо представлена в учебниках, большинство из которых довольствуются упоминанием простых правил просодии из латинских грамматик, к которым эти учебники изначально и относились. Выдающееся многообразие ритмических форм XII века тоже не находит отображения в специальных руководствах. Их следует индуктивно отслеживать в самих стихах. К концу столетия начинают писать серии более систематических трактатов по искусству поэзии, основанных на таких трудах, как «О нахождении материала», «Риторика для Геренния» Цицерона, «О поэтическом искусстве» Горация, а также на более или менее независимом изучении античных образцов и некоторых современников вроде Алана Лилльского. Будучи и поэтами, и критиками, эти писатели сочетали собственные творения с блистательными находками античных авторов. Их главные труды – «Искусство стихосложения» (Ars versificatoria) Матвея Вандомского (ок. 1175), «Учение об искусстве стихосложения» (Doctrina de arte versificandi) и «Новое стихотворчество» (Poetria nova) Джеффри из Винсофа (ок. 1200). Центром распространения этих доктрин, по всей видимости, был сначала Орлеан, а затем Париж. Посвященные скорее риторике, чем поэтике, они представляют больший интерес для «изучающего литературное мастерство», нежели для любителя поэзии. Лучшая поэзия этого периода уже была создана к тому моменту, когда критики решили рассказать, как нужно ее сочинять. Именно на эту поэзию мы сейчас и обратим внимание.

Библиографическая справка

Историю латинского языка в Средние века все еще предстоит написать, а пока у нас нет даже предварительного наброска. Отдельные авторы XII века все еще нуждаются в изучении, и много еще предстоит потрудиться над его грамматиками и лексикографами. Некоторые общие замечания об особенностях средневековой латыни см. в книгах L. Traube “Vorlesungen und Abhandlungen”, том II, с. 31–121 (Мюнхен, 1911) и С. H. Beeson “A Primer of Medieval Latin” (Чикаго, 1925). Прочие антологии средневековой латыни см. в “Speculum”, том I, с. 110–114 (1926).

Незаменимой базой в изучении языка и технических терминов того периода является труд C. Du Fresne Du Cange “Glossarium mediae et infimae Latinitatis” (лучшее издание в семи томах, Париж, 1840–1850; также в десяти томах, Ньор, 1883–1887); новый словарь, составленный Международным союзом академий, оканчивается примерно 1000 годом. Приемлемого краткого словаря не существует. Из лексикографов XI и XII веков в книге G. Goetz “Corpus glossariorum Latinorum”, том I (Лейпциг, 1923) рассматриваются только Папий, Осберн и Угуций. Об Адаме Бальшамском и Александре Неккаме см.: T. Wright “A Volume of Vocabularies” (Лондон, 1857) и A. Scheler в “Jahrbuch für romanische und englische Literatur”, тома VI–VIII (1865–1867); о Неккаме см.: С. Н. Haskins “Medieval Science”, глава 18, и M. Esposito в “English Historical Review”, том XXX, с. 450–471 (1915). Также см. мою статью о “Summa derivationum” Вальтера из Асколи около 1228 года в “Mélanges Ferdinand Lot”, с. 245–257 (Париж, 1926).

Донат и Присциан опубликованы в H. Keil “Grammatici Latini”, тома II–IV (Лейпциг, 1855–1880); «Доктринал» (Doctrinale) Александра издан D. Reichling (Берлин, 1893), «Грецизмы» (Grecismus) – J. Wrobel (Бреслау, 1887). «Малая грамматика» (Ars minor) Доната переведена W. J. Chase (Мэдисон, 1926), который также перевел и исследовал «Дистихи Катона» (Disticha) (Мэдисон, 1922). О Феодуле см. издание J. Osternacher (Линц, 1902) и статью G. L. Hamilton в “Modern Philology”, том VII, с. 169–185 (1909). О грамматических учениях этого времени см. превосходное подробное исследование C. Thurot в “Notices et extraits des manuscripts”, том XXII, часть 2 (1868) и G. Manacorda “Storia della scuola in Italia”, том I, часть 2, глава 5 (Милан, [1915]). О катехизических грамматиках см.: G. Manacorda “Un testo scolastico di grammatica del sec. XII in uso nel basso Piemonte” в “Giornale storico e letterario della Liguria”, том VIII, с. 241–282 (1907). О пунктуации см.: F. Novati в “Rendiconti dell’ Istituto Lombardo”, том XLII, с. 83–118 (1909). Об учебной программе по грамматике и риторике см.: L. J. Paetow “The Arts Course at Medieval Universities” (Урбана, 1910).

Лучший справочник по библиографии «искусства сочинения» (ars dictaminis) – H. Bresslau “Handbuch der Urkundenlehre” (второе издание), том II, часть I, с. 225 ff; см. также: A. Bütow “Die Entwicklung der mittelalterlichen Briefsteller bis zur Mitte des 12. Jahrhunderts” (Грайфсвальд, 1908) и библиографию в L. J. Paetow “Giuide”. О студенческих письмах см. мои исследования в “American Historical Review”, том III, с. 203–229 (1898), а о некоторых итальянских трактатах XII века – в “Mélanges” H. Pirenne (Брюссель, 1926), с. 101–110, и “Essays Presented to Reginald Lane Poole” (Оксфорд, 1927). За примерами папских формуляров XIII века отсылаю к моему обсуждению рукописи, которая сейчас находится в Филадельфии, “Miscellanea Ehrle”, том IV, с. 275–286. О папском cursus см. прекрасный конспект в R. L. Poole “Lectures on the History of the Papal Chancery”, глава 4 (Кембридж, 1915). И касательно всей темы в целом – K. Polheim “Die lateinische Reimprosa” (Берлин, 1925). О вымышленных письмах см.: W. Wattenbach в “Sitzungsberichte” Берлинской академии, с. 91–123 (1892). Самая полная коллекция риторических трактатов – все еще у L. von Rockinger в “Quellen und Erörterungen zur bayerischen und deutschen Geschichte”, том IX (1863–1864).

О средневековом латинском стиле см.: M. B. Ogle в “Speculum”, том I, с. 170–189 (1926). Сочинение «Забавы придворных» (Courtiersʼ Trifles) Вальтера Мапа изданы M. R. James (Оксфорд, 1914) и переведены James (Лондон, 1924), F. Trupper и M. B. Ogle (Лондон, 1924). Его план и композиция обсуждаются J. Hilton в “Publications of the Modern Language Association of America”, том XXXII, с. 81–132 (1917). О трактатах о поэзии см.: E. Faral “Les arts poétiques du XIIe et XIIIe siècle” (Париж, 1924); о ритмике – W. Meyer “Gesammelte Abhandlungen zur mittellateinischen Rythmik” (Берлин, 1905). О проповедях этого времени см.: L. Bourgain “La chaire française au XIIе siècle” (Париж, 1879); а также мою статью о парижских проповедях XIII века в “American Historical Review”, том X, с. 1–27 (1904).

Глава VI. Латинская поэзия

(пер. Кирилла Главатских, Дарьи Лихачёвой)

Каждый из трех значимых классических ренессансов Средневековья сопровождался бурным расцветом латинской поэзии. Пожалуй, это лучший показатель устойчивости возрождения латинской словесности. Среди всех ренессансов Каролингский представляется наиболее ограниченным как по объему написанного, так и в плане широты интересов. Четыре толстых тома «Латинских поэтов эпохи Каролингов» (Poetae Latini Aevi Carolini) свидетельствуют о заметном развитии латинского стиля, охватывая широкий круг различных тем: исторических, агиографических и множества других, выраженных как в античном метре, так и в средневековой рифме. Но они имели мало общего с народной жизнью, и высоколобость лучших образчиков этой поэзии скорее отводит им более значимое место в истории культуры, чем в широкой перспективе европейской поэзии. Итальянский Ренессанс отличался активным восприятием античного духа, равно как и своей искусностью и совершенством, но к тому времени латинское стихосложение было вовлечено в безнадежное соперничество с поэзией на народных языках и обширный поток поэзии хлынул в новые русла. Уже в XIV веке Петрарку помнят за его сонеты на итальянском, а не за его латинскую поэму «Африка», на которой, как он ожидал, должна была покоиться его непреходящая слава. По времени и по характеру латинская поэзия XII века находится между этими периодами. Она была гораздо более богатой и разнообразной, чем поэзия Каролингской эпохи, и еще не была вытеснена поэзией на народных языках. Хотя народная поэзия стремительно развивается в эту эпоху, она все еще сохраняет связи с поэзией латинской. Они во многом идут параллельно и оказывают друг на друга постоянное взаимовлияние – как тематически, так и стилистически. Латынь по-прежнему является естественным средством выражения для большинства поэтов. Латинская поэзия была обращена к широкому кругу читателей и во всей полноте отражала дух времени. Ей было свойственно не только повсеместное и зачастую удачное подражание античным образцам, но и множество новых видов стихосложения, изобилие новых метрических форм, особенно в свободной лирике вагантов и новой религиозной драме, которые скорее были обязаны новым обстоятельствам эпохи, чем античной традиции. Таким образом, латинская поэзия XII столетия представляла собой гораздо больше, чем просто возрождение античных форм и сюжетов, – это было всеобъемлющее выражение энергичной и многогранной жизни эпохи, эпохи романов и религии. Однако уже само это разнообразие является свидетельством грядущего заката латыни: многочисленные народные языки становятся более естественными средствами распространения литературы, и XII век – последняя великая эпоха международной поэзии.

Первое впечатление, которое производит это собрание латинской поэзии, – ее ошеломляющее изобилие. До сих пор не было предпринято попытки собрать корпус всех текстов, но даже если бы их довелось свести, он был бы существенно больше четырех томов «Каролингских поэтов». Здесь представлены все жанры: эпос, история и сказания; библейские истории и античные мифы; посвящения, эпитафии и стихи «по случаю», гимны, секвенции, тропы и другие литургические произведения; дидактические, нравоучительные и созерцательные поэмы; лирика духовная и светская; разного рода пародии; застольные песни и песни о любви, диалоги и прения, полезные мнемонические стихи и поговорки; письменные упражнения и тексты учителей, ученические сочинения и множество других произведений. Есть длинные поэмы в несколько тысяч строк и короткие, состоящие из одного или двух двустиший. Есть поэзия, смешанная с прозой, и даже макаронические стихи, где латынь сочетается с народными языками.

Весь этот материал не поддается классификации. Мы можем использовать традиционные термины «эпический», «лирический» и «драматический», но они столь широки и многозначны, что едва ли будут нам полезны. География также подводит нас, поскольку во всей Западной Европе преобладал один и тот же язык и бо́льшая часть поэзии имела общеевропейское распространение. Хотя в этот период Северная Франция была наиболее плодотворным литературным центром, на удивление мы не находим здесь следов местных и провинциальных особенностей. Эту поэзию нельзя разделить по географическому принципу, лишь за тем исключением, когда речь идет об отдельных личностях или местах. Хронология в качестве ориентира здесь тоже бесполезна, несмотря на то, что конец XI – начало XII века в большей степени были ограничены старым типом религиозной и иной литературы. При этом на протяжении всего XII века возникает огромное разнообразие лирической, эпической и народной поэзии, развитие которой достигает своей кульминационной точки около 1200 года.

Отсутствуют и принципиальные различия в метрике, хотя и здесь хронология заявляет о себе в связи с популярностью и растущим на протяжении всего столетия разнообразием новых форм. Как говорили учебники по риторике, «поэтическое искусство бывает либо метрическим, либо ритмическим», однако не привязывая к какому-то из двух типов определенную тематику. Классические гекзаметр и пентаметр были все так же распространены, а некоторые поэты, вроде Альфана Салернского, обращались к более сложным и замысловатым формам. Так, Алан Лилльский умел воспроизводить сапфическую строфу; и он, и другие авторы чередовали прозу и поэзию, как это было у Марциана Капеллы и в «Утешении философией» Боэция. Разумеется, те, кто наиболее проникся духом античности, старались подражать античным поэтическим формам, опираясь на предшествующую эпическую традицию. Те же, чьи сюжеты скорее тяготели к народным, предпочитали новые формы стихосложения. Однако никаких четких правил не существовало. Одни авторы обращались к классическим темам в элегическом дистихе, а другие – в более вольных стихах вагантов. Последние, как мы увидим позже, использовали великое множество стихотворных форм в своих новых и шутливых сочинениях. Религиозная поэзия к X веку отказалась от античного метра, и две его разновидности – ритмический стих и прозаическая секвенция – практически слились в рифмованном стихе, который достиг своего расцвета в XII веке. Новые формы, большинство из них, были необходимы христианской поэзии, поскольку, как заметил мистер Генри Осборн Тейлор[112], христианское чувство трепещет иначе, чем любой порыв духа в классическом метре. Новый трепет, новое содрогание, безмолвный ужас и абсолютная любовь проявляются в силлабической поэзии:

Desidero te millies,

Mi Jesu; quando venies?

Me laetum quando facies,

Ut vultu tuo saties?

Quo dolore

Quo moerore

Deprimuntur miseri,

Qui abyssis

Pro commissis

Submergentur inferi.

Ricordare, Jesu pie

Quod sum causa tuae viae:

Ne me perdas illa die.

…

Lacrymosa dies illa

Qua resurget ex favilla,

Judicandus homo reus;

Huic ergo parce, Deus!

Pie Jesu, Domine,

Dona eos requie!

О, как Тебя мне не хватает,

Иисусе мой, когда же Ты придешь?

Когда меня возвеселишь

И лик мне явишь Твой?

Туда, где боль,

Туда, где скорбь,

Погрузятся несчастные,

В преисподнюю

За прегрешения

К усопшим присоединитесь.

Вспомни, Иисусе милосердный,

Что было причиной Твоего пути,

Не потеряй меня в тот день.

…

Полон слез тот день,

Когда восстанет из праха,

Чтобы быть осужденным, человек.

Так пощади его, Боже!

Милостивый Господи Иисусе,

Даруй им покой. Аминь!

Попытайтесь прочувствовать эмоции этих стихов и затем обратиться к любому произведению классической поэзии, отрывку из Гомера или Вергилия, элегическому двустишию или строфе из Сапфо, Пиндара или Катулла, и станут понятны разница и невозможность передачи эмоции средневекового песнопения классическим метром.

Прежде всего мы должны отказаться от одного, казалось бы, простого критерия классификации, а именно от различия между духовным и мирским. Когда-то интеллектуальная жизнь Средневековья четко разделялась на церковную (латинскую) и светскую (на народных языках) – две изолированные друг от друга категории, одна из которых была полностью религиозной, а другая светской, как в жизни, так и в словесном выражении. Дальнейшее изучение реального положения дел во многом разрушило это разделение. С относительно ранних времен существовала религиозная литература на народных языках, о чем свидетельствуют англосаксонские проповеди, «Гелианд», старофранцузские поэмы о святых и другие назидательные произведения. Для нас важнее существование огромного корпуса светской литературы на латинском языке. К мирянам, знавшим латынь, относились не только итальянские нотарии и врачи, но также и множество образованных людей, которые не связывали себя с церковью, несмотря на то, что принять рясу и постриг не составляло труда, и это обеспечивало ряд привилегий даже без посвящения в духовный сан. Студенты университетов по определению становились клириками – и оставались таковыми во все времена. Даже те, кто избрал для себя монашеский или священнический путь, не теряли связи с миром. Настоящий «поэт плоти», Примас, был каноником Орлеана, а во многих монастырях подражали строкам Овидия. Существует огромное количество пародий, достаточно религиозных по форме, но очень светских по духу, положение которых в этой системе координат определить трудно. Сегодня мы знаем, что значительная часть эпических поэм на народных языках была тесно связана с паломническими путями и святынями, и эти поэмы нередко основывались на сведениях, предоставленных отдельными церквями и монастырями, поэтому их нельзя полностью назвать ни религиозными, ни светскими.

«Сборники, содержащие религиозные песни, – говорит Древес, – включают в себя разнородные по своему характеру тексты: литургические и внелитургические, духовные и мирские, дидактические и недидактические, а то и вовсе возмутительные»[113]. Самый известный сборник стихотворений вагантов «Кармина Бурана» (Carmina Burana) содержит не только достаточно «земные» произведения, но и множество религиозных, которые были переписаны монастырскими писцами Бенедиктбойерна. Другой большой сборник средневековых стихов демонстрирует похожую неоднородность: роскошная рукопись из библиотеки Лауренциана, названная «Антифонарием Пьеро де Медичи», была переписана с музыкальной нотацией и иллюстрирована где-то во Франции около 1300 года. Первая половина тома – собственно сам антифонарий. Вторая половина содержит несколько сотен стихов по большей части конца XII – начала XIII века: гимны и поминовения святых, чередующиеся с хвалебными речами и разнообразными стихотворениями, зачастую совершенно светскими или даже резко критическими по отношению к Риму и церковному устройству. Они были объединены не по религиозному принципу, а по музыкальному. Так, группу гимнов и церковных песен на Рождество непосредственно предваряет поэма об осаде Ла-Рошели в 1224 году, которая завершается восхвалением хорошего французского вина, в отличие от пива и воды Англии:

Terra Bachi Francia,

Moysis est Anglia.

Франция – земля Вакха,

Англия – Моисея.

Другая поэма призывает молодых отдать свой долг Венере. Где нам следует разместить это произведение, составитель которого различал квартет и соло, но не отличал духовное от мирского? Как классифицировать следующее сочинение одного из таких авторов?

Frater, en Jordanus,

Vester veteranus,

Quondam publicanus,

Modo doctor sanus,

Monet, cum sit vanus

Splendor hic mundanus,

Ne sit parca manus.

Вот, брат, Иордан,

Из старших среди вас,

Некогда отступник,

А теперь мудрый учитель,

Наставляет: пусть и ничтожно

Богатство этого мира,

Но пусть не оскудеет ваша рука.

В качестве другого примера обратимся к стихам поэта Бодри, аббата Бургейльского с 1089 по 1107 год и впоследствии епископа Доля до 1130 года. В созданной тогда же Ватиканской рукописи[114] сохранилось 255 его стихотворений, в целом неплохих, написанных, как и подобает ученику Флери, в основном античным элегическим дистихом и затрагивающих самые разные темы. Сначала идет гимн, затем стихотворное посвящение, далее – поэма о Боговоплощении и Страстях, затем «Малая книга моя»[115], которая восхваляет переписчика и миниатюриста, а параллельно с этим идут стихи о стилосе и восковых табличках автора; ответы на приглашения и обмен стихами с другими поэтами; длинное стихотворное послание Париса к Елене и еще более длинный ее ответ; Овидий – Флору, а Флор – Овидию; стихи о смерти Цицерона; множество панегириков и обитуариев как для мирян, так и для священнослужителей; посвящения благородным дамам, жившим как в стенах монастыря, так и вне их, самое длинное из них – адресованное Аделе, графине Блуа, описывающее ее покои и их украшения, среди которых, как предполагается, был гобелен из Байе. Часть сочинений – классические, но большая часть касается современных им персоналий и мест. Некоторые серьезные, другие тривиальные, в иную эпоху их назвали бы «альбомными стихами» (vers de société) – и действительно, автор считает необходимым пояснить, почему он пишет так много о любви и так много заимствует у древних. Религиозная составляющая не выходит на передний план, но и не спрятана слишком глубоко. Опять же, классифицировать это невозможно.

Еще одна причина замешательства состоит в том, что значительная часть поэзии этого периода анонимна, имена некоторых поэтов скрыты под псевдонимами и многие проблемы авторства лишь предстоит решить. Часто по анонимному материалу мы имеем только датировку рукописи и общие особенности стиля. Стиль бывает обманчив. Порой специалисты могут определить почерк XII века, но их экспертиза не безошибочна. Произведения этой эпохи менее изучены и менее проработаны, чем сочинения XIII века, и их не так просто отличить от произведений предшествующей эпохи, в которых тоже прослеживается любовь к аллегории и антитезе, а также стремление приблизиться к недосягаемому уровню классиков. Действительно, исследователю нужно уметь отделять античное от средневекового, когда писец путает Овидия и Авсония с Хильдебертом, а Хильдеберта ставит в один ряд с древними. Поэтическая форма также служит ориентиром, поскольку в XII веке развивается множество ее новых видов, как, например, двухсложная рифма, которая становится крайне популярной. Анализ рукописей зачастую более надежен: достаточно рукописи XI века, чтобы исключить поэму из списка сочинений святого Бонавентуры, а значит, и из свидетельств, с помощью которых можно реконструировать его внутренний мир. Ложные приписывания тоже вызывают трудности, поскольку многие стихотворения не сохранили имен своих создателей и авторство закреплялось средневековым писцом или современным издателем за такими хорошо известными фигурами, как Хильдеберт или святой Бернард. Критика Орео лишила святого Бернарда и Вальтера Мапа их ложных заслуг; исследования других ученых вернули нам утраченные имена Примаса и Архипииты.

Если обратиться непосредственно к античной составляющей поэзии XII века, мы найдем большое количество прямых подражаний римским образцам в эпоху, когда поэты-классики широко читались. Годфрид Винчестерский (ум. 1095) писал эпиграммы в стиле Марциала. Родульф Тортарий немного позже составил книгу «достопамятных деяний и изречений» на манер Валерия Максима. Метелл из Тегернзее, как мы видели, подражал Горацию. Вергилия, образца для сочинителей эпических поэм, часто копировали малые поэты, например анонимный пизанский хронист Майоркской экспедиции 1114 года:

Arma, rates, populum, vindictam celitus actam.

Битвы, мужей, корабли и небес свершенную кару.

Овидий повсюду имел подражателей. Поэзия этой эпохи полна классических реминисценций.

Наиболее полное восприятие духа и формы латинской поэзии просматривается у Хильдеберта, родившегося в Лавардене около 1055 года, епископа Ле-Мана в 1097–1125 годах и архиепископа Турского до кончины в 1133 или 1134 году. Этого самого знаменитого из поэтов своего века называли «божественным Хильдебертом», «превосходным стихотворцем», вторым Гомером. Разумеется, его сочинения вскоре стали путать с чужими, и только в 1882 году Орео внес порядок в массу приписываемых ему сочинений. По большей части его темы – обычные для того времени: эпитафии, эпиграммы, тайны богословия, назидательные трактаты, похвалы современникам. Более личные мотивы звучат в элегии «О своем изгнании», в которой он сожалеет о потере садов и богатства. И в конце концов он поворачивается от языческой Фортуны к христианскому Богу, господствующему надо всем:

Ille potens, mitis, tenor et concordia rerum,

Quidquid vult in me digerat, eius ero.

Он весь – мощь, весь – мягкость и лад, весь – строй и согласье,

Пусть, что хочет, вершит: я покоряюсь ему[116].

Христианское по своему характеру завершение элегии создает ощущение душевного равновесия, которое наводит на мысль о древних философах. Еще больше античный дух пронизывает две его поэмы о Риме – древнем и современном, – полные истинного чувства к Вечному городу, выраженного в стиле, который обеспечил ему место в латинской антологии и до сих пор кажется некоторым слишком «классическим», чтобы полностью принадлежать Хильдеберту. Осознавая важность нового папского Рима, который едва ли помнит свое более отдаленное прошлое, он пишет:

Vix scio quae fuerim, vix Romae Roma recordor.

Знаю едва, кем я был, хоть Рим я, но Рима не помню.

Хильдеберт все еще может воспеть славу старого Рима элегическим дистихом, который следует привести здесь полностью, как пример высочайшего уровня подражания античным образцам в XII веке:

Par tibi, Roma, nihil, cum sis prope tota ruina;

Quam magni fueris integra fracta doces.

Longa tuos fastus aetas destruxit, et arces

Caesaris et superum templa palude jacent.

Ille labor, labor ille ruit quem dirus Araxes

Et stantem tremuit et cecidisse dolet;

Quem gladii regum, quem provida cura senatus,

Quem superi rerum constituere caput;

Quem magis optavit cum crimine solus habere

Caesar, quam socius et pius esse socer,

Qui, crescens studiis tribus, hostes, crimen, amicos

Vi domuit, secuit legibus, emit ope;

In quem, dum fieret, vigilavit cura priorum:

Juvit opus pietas hospitis, unda, locus.

Materiem, fabros, expensas axis uterque

Misit, se muris obtulit ipse locus.

Expendere duces thesauros, fata favorem,

Artifices studium, totus et orbis opes.

Urbs cecidit de qua si quicquam dicere dignum

Moliar, hoc potero dicere: Roma fuit!

Non tamen annorum series, non flamma, nec ensis

Ad plenum potuit hoc abolere decus.

Cura hominum potuit tantam componere Roman

Quantam non potuit solvere cura deum.

Confer opes marmorque novum superumque favorem,

Artificum vigilent in nova facta manus,

Non tamen aut fieri par stanti machina muro,

Aut restaurari sola ruina potest.

Tantum restat adhuc, tantum ruit, ut neque pars stans

Aequari possit, diruta nec refici.

Hic superum formas superi mirantur et ipsi,

Et cupiunt fictis vultibus esse pares.

Non potuit natura deos hoc ore creare

Quo miranda deum signa creavit homo.

Vultus adest his numinibus, potiusque coluntur

Artificum studio quam deitate sua.

Urbs felix, si vel dominis urbs illa careret,

Vel dominis esset turpe carere fide![117]

Нет тебе равного, Рим; хотя ты почти и разрушен —

Но о величье былом ты и в разрухе гласишь.

Долгие годы твою низринули спесь, и твердыни

Цезаря, храмы богов ныне в болоте лежат.

Рухнула мощь, эта мощь, приводившая некогда в трепет

Грозный Аракс, что теперь горько о ней же скорбит.

Рим мечами царей, неусыпной заботой сената,

Волею вышних богов мира владыкою был;

Рим, над коим мечтал быть Цезарь единым владыкой,

Властолюбиво поправ дружбу и узы родства;

Рим, усилясь втройне, вражду, преступления, дружбу

Завоевал и пресек и, одаряя, обрел;

Рим, создаваясь, храним был твердо заботами знати,

Силой соседей своих, морем и местом своим.

Дерево, и мастера, и деньги с севера, с юга

Шли, и служило стеной самое место ему.

Щедрыми были к нему и вожди, и счастливые судьбы,

Каждый художник, весь мир Риму дары свои нес.

Град сокрушился, но в честь ему и великую славу

Только одно я хочу вымолвить: это был Рим!

Но ни годов череда, ни меч, ни пламя пожара

Не были в силах дотла славу его сокрушить.

Рим стараньем людей воздвигнут был столь величаво,

Что и старанье богов не сокрушило его.

Мрамор опять собери, и богатства милостью вышней

Нового пусть мастера будут стараться достичь.

Но не удастся создать никогда им подобной твердыни,

Даже развалин ее не восстановят они.

Столько осталось еще и рухнуло столько такого,

Что не сравнимо ни с чем и не воскреснет опять.

Здесь даже боги богов изваяниям сами дивятся

И походить на свои изображенья хотят.

Не в состоянье была дать богам такой облик природа,

В коем их дал человек на удивление всем.

Лики живые у них и, взирая на них, почитают

Дело художника здесь больше, чем их божество.

Город счастливый, когда б у него были власти другие

И не стыдились познать истину веры они![118]

Подобные поэтические высоты редко достигались в Средние века, когда классические веяния были склонны теряться в морализме и аллегориях более пространных поэм, с которыми мы сталкиваемся к концу столетия. Среди таких сочинений наиболее успешным был «Антиклавдиан» «универсального доктора» – Алана Лилльского. Девять книг, написанных гекзаметром, демонстрируют немалую классическую образованность и поэтический гений и ставят его в один ряд с такими образцами для подражания, как Клавдиан и Марциан Капелла. Его поэзия полна аллегорий, их поразительная «утонченность выводит совершенство ума» за грани материального и духовного, как сказано в его вымученном предисловии. Его аллегории замысловаты, они охватывают семь свободных искусств и их древних мастеров, а также Добродетели, которые в конечном итоге одерживают верх над Пороками. Между тем в поэме много описательных фрагментов и классических преданий. Она философична и нравоучительна, «ее основная тема – человек; ее философская или религиозная цель состоит в том, чтобы объяснить значение Бога, Природы, Фортуны, Добродетели и Порока в сотворении человека и его жизненного пути»[119]. Еще более «средневековая» поэма – «Архиплакса» (Architrenius) Иоанна Овильского, состоящая из девяти книг, наполненных множеством классических аллегорий. Она представляет собой длинную скорбную песнь о земных бедах, через которые проходит автор во время своего путешествия, обретя наконец покой в умеренности. В «Илиаде» Иосифа Эксетерского и «Александреиде», приписываемой Вальтеру Шатильонскому, влияние классического эпоса не столь велико, но оно просматривается столь же ясно, как и в многогранном «Романе о Трое» их французского современника Бенуа. В конце столетия реймсский каноник Петр Рига тоже создавал элегии, которые впоследствии стали путать с элегиями Хильдеберта. Но его главным произведением была «Аврора», «Библия в стихах», и, хотя она имела огромную популярность, а достоинства ее стиля были отмечены в «Доктринале» Александра, это сочинение однозначно выводит нас из области классики в религиозную сферу.

XII век был важнейшим, возможно, кульминационным веком для религиозной поэзии. Учитывая поразительную религиозную и литературную активность в XII веке, неудивительно, что до наших дней дошло огромное количество религиозной литературы, но не за счет изобретения новых жанров, а благодаря развитию старых форм в невообразимом масштабе и разнообразии. Материал настолько безграничен, что мы обратимся к нему лишь вкратце, поскольку бо́льшая его часть характерна даже не столько для XII века, сколько для Средневековья в целом. В широком смысле эта поэзия была религиозной с точки зрения тем, которые она затрагивала, – библейские истории, жития святых, добродетели священнослужителей, грех и покаяние, смерть и воздаяние – словом, все, что касалось религиозной жизни. Многое было религиозным в более узком смысле – в свете сближения поэзии и богослужения. Создавались прозаические секвенции, в которых распевался последний гласный звук «я» слова «аллилуйя», и стандартное латинское окончание теперь стало устойчивой ритмической формулой; ритмические по форме поэмы, дошедшие до нас с Каролингских времен и развившие новые метрические формы под влиянием секвенций; тропари, породившие литургическую драму; полноценные службы в честь святых. Значительная часть поэзии анонимна, но многие произведения сохранили имена своих авторов, таких как, например, Абеляр и Адам Сен-Викторский. Порой анонимные стихотворения можно датировать и выяснить, в каком регионе они были созданы. Таковы, например, поминальные свитки, которые переносились из церкви в церковь с просьбой совершить молитву за недавно умершего аббата или настоятельницу. При их создании каждая церковь поручала своему лучшему стилисту составить заглавие в прозе или стихах, причем наиболее удачные стихотворные произведения порой переписывались хронистами. Так, до наших дней дошел любопытный памятник каллиграфии и поэзии – оригинал свитка, составленного в 1122 году по кончине основателя монашеского ордена Савиньи Виталия. К созданию этого свитка приложили руку 208 монастырей и церквей Англии и Франции.

Часто забывают о том, что и Абеляр был поэтом – не только несравненным полемистом и блестящим учителем, но и автором знаменитых, правда, утерянных для нас любовных стихотворений, назидательной поэмы сыну Астролябию, а также ряда прекрасных гимнов, сочиненных для настоятельницы и монахинь монастыря Параклета. Они демонстрируют великое разнообразие форм, от более сложной метрики до простоты изображения Рахили, плачущей о своих детях:

Est in Rama

Vox audita

Rachel flentis,

Super natos

Interfectos

Eiulantis.

В Раме

Слышен голос

Рахили, плачущей

О своих новорожденных

Убиенных

Сыновьях.

То же разнообразие проявляется и в его «Плачах», например в «Плаче Давида о Сауле и Ионафане» или «Плаче дев Израилевых о дочери Иеффая Галаадского». Неудивительно, что Вильгельм Мейер считает Абеляра одним из самых великих творцов XII–XIII веков – золотого века новой поэзии.

Адам Сен-Викторский тоже был бретонцем, но не рационалистом, а мистиком, как и другие викторинцы, приверженцы сложного символизма, который необходимо всесторонне изучить, чтобы оценить его по достоинству и даже просто понять. Он также был одаренным поэтом, сумевшим усовершенствовать старую форму секвенции. Его более простой стиль можно увидеть в начальных строфах гимна ко дню святого Стефана (26 декабря), первая из которых рассказывает о прошедшем Рождестве, тогда как вторая представляет первого мученика:

Heri mundus exultavit

Et exultans celebravit

Christi natalitia;

Heri chorus angelorum

Prosecutus est coelorum

Regem cum laetitia.

Protomartyr et Levita,

Clarus fide, clarus vita,

Clarus et miraculis,

Sub hac luce triumphavit,

Et triumphans insultavit

Stephanus incredulis.

Мир вчера лишь праздник правил,

Празднуя, вчера лишь славил

Рождество Спасителя;

Лишь вчера звучали клики,

Лишь вчера Небесных лики

Пели Вседержителя.

Днесь Левит богоизбранный,

К жертве званный и венчанный,

Доблестно воинствует;

Явлен блеск его победы,

И себе в том видя беды,

Злобой ложь ответствует[120].

Из так называемых «семи великих гимнов» средневековой церкви только один можно с уверенностью отнести к XII веку. Однако это вовсе не гимн, а отрывок из пространного сочинения клюнийского монаха Бернарда Морланского «О презрении к миру» (De contemptu mundi), которое впоследствии разделили на несколько гимнов, занявших важное место в богослужении англоязычного мира. Оригинальная поэма состоит из почти трех тысяч строк гекзаметра, сложные тройные рифмы которого, как полагал автор, были написаны им с божественной помощью. Рифма эта, конечно, непроста, более скорый английский перевод, удачный сам по себе и к тому же признанный религиозным сообществом[121], лишен той насыщенности оригинала и, кажется, звучит несколько тускло и слабо на фоне раскатистого органного звучания латыни:

Hora novissima, tempora pessima sunt, vigilemus.

Ecce minaciter imminet arbiter ille supremus.

Тягости слезные, горести грозные все безысходней.

Братья, терпение: близко решение воли Господней![122]

…

Hic breve vivitur, hic breve plangitur, hic breve fletur;

Non breve vivere, non breve plangere, retribuetur.

Короток век здесь, короток плач здесь, кратки рыданья;

Жизнью не краткой, плачем не кратким нам воздается.

…

Urbs Syon aurea, patria lactea, cive decora,

Omne cor obruis, omnibus obstruis, et cor et ora.

Nescio, nescio, que iubilatio, lux tibi qualis,

Quam socialia gaudia, gloria quam specialis.

Сион, город золотой, млечная родина, славный своими жителями,

Всякое сердце в смятении, все теряются, и сердце, и уста.

Не знаю совсем я, что это за радость, что за свет в тебе,

Как ликуют народы, какая великая слава!

Как мы увидели, религиозная поэзия легко переходит в светскую. Религиозные и светские произведения идут рука об руку, положенные на одну и ту же музыку, собранные в одних и тех же книгах, но даже и автор зачастую у них был один и тот же. Он воспевал радости земные и небесные одной и той же мелодией и почти на одном дыхании. В таких обстоятельствах влияние церковной поэзии и музыки на светскую музыку и поэзию должно было быть очень велико, хотя характер этого влияния не так просто проследить на конкретных примерах, что требует дальнейшего изучения. Римская литургия была и прародительницей для многих литературных форм, потому что она дала жизнь секвенции и тропу, а те, в свою очередь, породили другую поэзию и драму – религиозную и, позже, светскую. Из них наибольший исторический интерес представляет религиозная драма как источник для светской драмы позднего Средневековья и Нового времени.

В искусстве драмы прослеживается окончательный разрыв с традициями классической античности. Драма в Средние века была заново создана из средневековых и, в особенности, христианских элементов. Римские театры исчезли вместе с Римской империей, на радость лидерам христианской Церкви. Пьесы латинских драматургов сохранились исключительно в книгах, которые мало кто читал даже во времена возродившегося интереса к классике. Поэтому, когда Хросвита подражала Теренцию, а Виталий неявно подражал Плавту, они не рассчитывали на то, что их произведения будут исполнять на сцене. В так называемых элегических комедиях XII века, вроде «Альды» Вильгельма Блуаского и анонимного «Памфила», скорее просматривается влияние Овидия, нежели Теренция, и они не имеют очевидной связи с современной или последующей драматургией. Средневековая драма выросла из церковной литургии и долго оставалась под ее покровительством. Конечно, на нее непосредственно повлияли интеллектуальные и социальные условия того времени. Три основных типа драмы были связаны с тремя главными интеллектуальными возрождениями Средних веков: мистерия или литургическая драма – с Каролингским возрождением, миракль – с интеллектуальным движением XI–XII веков, моралите – «с Ренессансом XIV века во Франции и Англии»[123].

На драматургические возможности христианского богослужения часто обращают внимание. Огромный кафедральный собор или монастырский храм, духовенство в богатом облачении, благоговейное собрание верующих создавали обстановку. Последовательность церемоний определяла границы действия, а литургия давала материал для драмы в центральном жертвоприношении мессы, в процессиях Вербного воскресенья и днях памяти разных святых, в богатом собрании библейских повествований и Священного Предания, а также в кульминационных обрядах главных событий церковного года – Рождества и Пасхи. Антифонное пение предполагало звучание двух хоров. Оставалось лишь распределить роли и добавить действия. Исследователи сходятся во мнении, что у истоков религиозной драмы стоит троп, созданный в IX веке, вероятно, в монастыре Санкт-Галлен, на основе пасхального интроита (introit) – четырехстрочного диалога, основанного на евангельском повествовании о посещении Мариями гроба воскресшего Господа:

«Кого ищете вы во гробе, о последователи Христовы?» – поют ангелы.

«Распятого Иисуса из Назарета, о небесные обитатели», – отвечают женщины.

«Воскрес Он, как и сказал. Идите, расскажите, что восстал Он из гроба».

«Воскрес Я», – начинается интроит.

Мы имеем дело с диалогом до тех пор, пока две половины хора поют в ответ друг другу, драма же начинается, когда два ангела и три Марии обретают персонификацию. К XII веку эти несложные зачины переросли в проработанные литургические постановки на Пасху и примитивные сцены из Страстей Христовых, которые часто разворачивались около гроба внутри храма. Аналогичное развитие затронуло святочный цикл, который стал включать в себя сцены с пастухами и пророками в день Рождества, а на Богоявление – постановки о трех волхвах и Рахили, плачущей об убитых младенцах. Тексты из многих регионов Европы свидетельствуют о широком распространении этого нового искусства. Большие праздники христианского года стали поводами как для драматических постановок, так и для народного веселья; даже если драма по-прежнему разворачивалась под церковными сводами, по большому счету она уже готова была стать независимой и принять светский характер. И в самом деле, в XII веке эта секуляризация уже начинается в использовании французского языка и в перенесении сцены в куда более обширные пространства церковного двора и рыночной площади.

По-прежнему религиозными, но в меньшей степени литургическими были возникшие в этот период миракли, в которых рассказывалось о жизни и чудесах святых. Они появились около 1050 года; а приблизительно в 1090 году Фитц-Стефан в своем описании Лондона противопоставил зрелища Древнего Рима лондонским пьесам, посвященным священным сюжетам, в которых «показаны чудеса, творимые святыми исповедниками, и страдания, в которых воссияла твердость мучеников». Жития святых полны драматизма и романтических сюжетов, изобилующих действиями и яркими событиями. Обычно они находились в тесной связи с людьми, которым эти высшие существа продолжали оказывать помощь все новыми и новыми чудесами. Жития были религиозной народной параллелью «песням о деяниях» (chansons de gestes) феодального мира. И если феодальные эпосы складывались в связи с конкретными святынями и культами на паломнических путях, то у святых были свои привязанности к конкретным храмам и монастырям по всей Европе, которые хотя и были зачастую отдалены друг от друга обширными пространствами, зато были объединены почитанием одного святого патрона. Мы не можем с уверенностью сказать, где и когда «жесты» святых превратились в постановки. Однако ясно, что пьесы о святом Николае и святой Екатерине являются наиболее ранними примерами: нам известны две пьесы о святом Николае в Хильдесхаймской рукописи XI века и одна о святой Екатерине, которую представили в Данстейбле до 1119 года. И поскольку святой Николай и святая Екатерина рано стали считаться покровителями ученых, в этих пьесах присутствуют как интеллектуальный, так и житейский аспекты. Студенты оказали влияние на них в том, что касалось композиции, манеры исполнения и распространения, – ведь это был век монастырских и соборных школ, странствующих ученых, которым отведено столь значимое место в лирической поэзии. Около 1119 года мы узнаем о драматических представлениях духовенства в трапезной Аугсбургского собора – это были веселые торжества, за которые Герхох Райхерсбергский каялся в свои поздние и более благочестивые годы. Около 1140 года студенты из Бове написали слова и музыку для пьесы под названием «Даниил». Пророк Даниил стал темой и для их современника, поэта Илария, ученика Абеляра, который также написал пьесу о святом Николае и воскрешении Лазаря; и он – первый из череды писателей-драматургов, чьи имена сохранились. Святой Николай, вернувший к жизни трех писарей, зарубленных трактирщиком в чужой стране, был особенно дорог ученым, и день его памяти, 6 декабря, незадолго до Рождества, был временем школьного веселья, которое порой доходило до такой степени, что возмущало проповедников Парижа. Миры вагантов и мираклей были близки друг другу.

Драматургия, таким образом, довольно рано смогла приблизиться к миру современной ей политики. Около 1160 года, когда отношения между императором Фридрихом I и папой, а также между императором и королем Франции были напряженными, когда сарацины угрожали Иерусалиму, когда многие из духовенства были озлоблены на реформаторов, которых они считали лицемерами, некий германский писатель сочинил пьесу «Антихрист», которая дошла до нас в единственной рукописи из монастыря в Тегернзее, что в баварских Альпах. В первой части пьесы император принимает оммаж от королей Греции, Иерусалима и, после военной победы, Франции. Затем он побеждает царя Вавилона и переносит свою корону в Иерусалимский храм. Далее наступает черед Антихриста, который, находясь в более или менее дружеских отношениях с французским королем, воскрешает человека из мертвых и обманывает императора. С помощью Фарисеев он намерен также обмануть и Синагогу – и убивает пророков Еноха и Илию, которые собираются предостеречь евреев. Все цари поклоняются восседающей на троне фигуре Антихриста до тех пор, пока ее не уничтожает удар грома, после чего все возвращаются к вере Церкви во славу пришествия Христа. Это одновременно и зрелище, и драма, в которой есть что-то от величия фресок Синьорелли в Орвието и для которой требуется большая сцена с храмом и семью королевскими тронами, пространство для процессий, сражений и множества символических фигур. Как мы видим в начале второй части, сценические указания были весьма подробны:

Так, пока Церковь и Язычники, а также Синагога поют по очереди, как и раньше, Фарисеи пусть молча выступят вперед, кланяясь во все стороны, показывая смирение и ища благосклонности Мирян, пока, наконец, они не соберутся перед Церковью и престолом Царя Иерусалимского, который примет их с честью и полностью подчинится их совету.

Вслед за этим пусть входит Антихрист в доспехах под мантией, его сопровождают справа Лицемерие, а слева Ересь, которым он поет:

Mei regni venit hora.

Per vos ergo sine mora

Fiat, ut conscendam regni solium,

Me mundus adoret et non alium.

Vos ad hoc aptas cognovi,

Vos ad hoc hucusque fovi.

Пришел час моего правления.

Пусть благодаря вам я без промедления

Вступлю на королевский трон,

Пусть мир меня, а не кого-то еще почитает.

Со всеми вами я знаком

И ко всем вам благоволю.

Приведенные строки показывают, что эта пьеса имеет отношение и к поэзии, искусно написанной самыми разными стихами, которые, однако, выдержаны в строгой ритмической форме. Это позволяет предположить, что о стихах вагантов знали и в соседнем монастыре Бенедиктбойерн.

XII век, примерно с 1125 по 1230 год, был великой эпохой голиардской поэзии, как принято называть латинскую светскую поэзию. Название это пришло к нам из самой эпохи – авторы говорили о себе как о голиардах или последователях Голиаса, не уточняя, однако, кем же этот Голиас был. Возможно, он был Голиафом Филистимлянином, о котором Отцы и поздние авторы писали как об одном из имен дьявола, предводителя зла на земле, чьи последователи обычно отождествлялись с бродягами и распутниками. Еще в X веке одно из постановлений, приписываемых Вальтеру, архиепископу Санса, было направлено против «рода Голиаса». Собор 1227 года уже более конкретно осуждает странствующих ученых, или вагантов, которые возмущают верующих, распевая «на богослужениях стихи по мотивам “Свят” (Sanctus) и “Агнец Божий”», – очевидно, речь здесь идет об их собственных стихах, переложенных на богослужебную музыку и часто пародировавших литургические темы. Церковные власти считали вагантов бесчестными праздношатающимися писарями, распутниками самого подлого вида. Многие из них, несомненно, такими и были, но были среди них и седовласые, хорошо зарекомендовавшие себя церковные деятели, авторы лучших образчиков поэзии вагантов. К представителям «жонглеров церковного мира» могли относиться самые разные люди, в том числе и народные поэты-любители. Мы, однако же, не можем считать жонглеров организованной группой или орденом в большей степени, чем считали себя они сами, – ведь когда они рассказывают о почтенном ордене вагантов, они просто высмеивают другие ордена своего времени:

Образ милосердия мы одни являем:

Бедного, богатого – всех мы принимаем:

Знатных с низкородными, дельного с лентяем,

Кто из монастырских врат в шею был толкаем.

Рады и монаху мы с выбритой макушкой,

Рады и пресвитеру с доброю подружкой;

Школьника с учителем, клирика со служкой

И студента праздного – всех встречаем кружкой[124].

И этот, и другие стихи кажутся настолько «не средневековыми», настолько противоречащими общепринятому взгляду на Средние века, так долго преобладавшему, что первым побуждением было приписать такие произведения какому-то обособленному гению, самородку, рожденному не в свое время. И в самом деле, кандидатом на роль Голиаса долго считался английский писатель XII века Вальтер Мап, которому поздние переписчики и ранние издатели приписывали множество произведений вагантов. Сегодня Вальтер Мап известен как студент Парижа, канцлер Линкольна, писатель и разъездной судья Генриха II, при дворе которого он в свободное время писал весьма занимательный сборник рассказов, озаглавленный как «Забавы придворных». Эти воспоминания сбивчивые и обрывочные, но они полны вдохновения и остроумия, в них мы встречаем такое же смелое использование текста Писания, как и в поэзии вагантов. Кроме того, ничто не связывает Мапа с тем «веселым пьяницей», автором застольных песен, которые некогда ему приписывались. Кое-что из голиардской поэзии вполне могло быть им написано, хотя нет никаких современных доказательств того, что он сочинил хотя бы несколько стихов, и тем более нельзя предположить, что все это принадлежит ему. В течение целого столетия эта поэзия распространяется на значительной территории, в ней можно найти самые разные темы и жанры – от школьной поэзии до народной баллады или песни. Все это нельзя приписать даже объединенной группе людей. Ее главным центром была Северная Франция, а особенно – аудитории местных соборных школ и первых университетов. Следы этой поэзии можно встретить и в других местах, например в Германии. С течением времени она распространилась по всей Европе. Ваганты были школой или, если угодно, эпохой, но определенно не одним человеком.

Тем не менее современные исследования преуспели в установлении личностей некоторых ранее неизвестных представителей этой загадочной группы, в первую очередь Примаса и Архипииты. Примас был одним из самых известных средневековых поэтов вплоть до эпохи Боккаччо. В XIII веке он вместе с Овидием защищает тылы Грамматики в шуточной битве пред Орлеаном. Салимбене называет его «великим пройдохой, великим насмешником и величайшим, обладавшим быстрым пером стихотворцем. Если бы он сердце свое посвятил любви к Богу, он бы достиг многого в богословии и был бы весьма полезен Церкви Божией»[125]. Он стал фигурой почти мифической, автором искусных стихов всех видов, который пел, открывая свой рот лишь наполовину, потому что обладал лишь половиной пребенды; а в одном соревновании он бросил две замысловатые строчки, подводящие итог всему Ветхому и Новому Завету:

Quos anguis tristi virus mulcedine pavit,

Hos sanguis Christi mirus dulcedine lavit.

Тех, кого змеиный яд сковал наслаждением,

Чудесная кровь Христа омыла сладостью.

Сегодня нам известно, что его звали Гуго и что примерно в 1140 году он был каноником в Орлеане, учился и преподавал в Париже и объездил бо́льшую часть Северной Франции. Маленький и безобразный, он был озлоблен потерей богатства и общественного положения, что лишь обостряло его язвительный ум. Хорошо зная классиков, он обладал поэтическим даром и великолепным стилем, и, хотя многие из его работ утеряны, уцелело достаточно, чтобы определить его место среди средневековых поэтов. «Человек контрастов – мастер плавных гекзаметров и безупречных стихотворных ритмов, автор язвительных и грубых стихов, написанных на смеси французского и латинского. С одной стороны, он тонко чувствующий и красноречивый автор, с другой – грубиян, извергающий мерзости, которые могли бы посрамить уличного беспризорника, – таким показывает его Вильгельм Мейер со всеми оттенками, которые раскрываются при сочетании эрудиции, остроумия и интуиции»[126].

Джон Аддингтон Саймондс однажды сказал, что о личности Архипииты «мы знаем столь же мало, сколь о Гомере», однако теперь это уже не так. И хотя его имя до сих пор нам неизвестно, мы знаем, что он был на службе у Регинальда, архиепископа Кельна, и архиканцлера Фридриха Барбароссы и что его стихи были написаны для обоих его покровителей в Германии, Провансе и Италии примерно в 1161–1165 годы. Обладая рыцарским происхождением и классическим образованием, он зависел от щедрости архиепископа, к которому не стеснялся обращаться – особенно осенью, когда все деньги уже были потрачены, а на зиму требовались рубашка и плащ. Когда же ему предлагают за неделю написать эпическую поэму об итальянских кампаниях императора, он жалуется, что не может писать на пустой желудок, ведь качество его стихов зависит от качества его вина:

Tales versus facio quale vinum bibo.

Каково вино в бокале, таковы ж и рифмы.

Однако он не был лишь наемным писакой, он был истинным поэтом, возможно, величайшим представителем голиардской школы и автором ее главного шедевра – «Исповеди Голиаса», также посвященной архиепископу. В «Исповеди» описаны соблазны юношества в Павии, и в ней же мы встречаем хорошо известные строфы о радостях таверны, начинающиеся так:

Meum est propositum in taberna mori,

Ut sint vina proxima morientis ori.

Tunc cantabunt letius angelorum chori:

Sit Deus propitius huic potatori[127].

В кабаке возьми меня, смерть, а не на ложе!

Быть к вину поблизости мне всего дороже.

Будет петь и ангелам веселее тоже:

«Над великим пьяницей смилуйся, о боже!»[128]

Вино, женщины и песня – вот основные темы большей части голиардской поэзии, и именно они вынесены в название лучшего сборника английских переводов, выполненных Джоном Аддингтоном Саймондсом. Эти стихи прославляют утехи в таверне в залихватских застольных песнях, которые не принадлежат ни одной конкретной эпохе. Многие из них были недавно переизданы в хрестоматии для немецких студентов: Carmina clericorum… Supplement zu jedem Commersbuch. «Сделаем же глубокой глоток, а за ним еще один!» – вот их излюбленный рефрен. Венера появляется здесь еще чаще, чем Вакх: языческая Венера, которая не хочет, а в случае клириков и монахов не может увенчать свою любовь браком, прославляется в пылких призывах к чувственной страсти. В народных стихотворениях о куртуазной любви мало формальной сентиментальности, но иногда в них появляется куда более трогательный голос покинутого, который, подобно байроновскому плачу, начинает свою песню так:

Humor letalis

Crebro me vulnerat,

Meisque malis

Dolores aggregat.

Злою молвою

В сердце угрызаюсь,

Смертной тоскою,

Раненый, терзаюсь[129].

В другой песне неприкрытый реализм последствий измены предваряется апострофой о любви и весне:

Tempus instat floridum,

Cantus crescit avium,

Tellus dat solatium.

Eia, qualia

Sunt amoris gaudia!

Наступает время цветения,

Птиц разрастается пение,

Дает нам земля утешение.

До чего ж чудны

Радости любви!

Наслаждение любовью, молодостью и весной, радость открытого пути, скитаний и беззаботного существования, восхищение простой жизнью – этим духом пронизана поэзия вагантов. Ее взгляд на жизнь откровенно языческий, полный скорее наслаждения этим миром, чем аскетическим предвкушением грядущего. Это связывает вагантов с античными поэтами даже больше, чем заимствованная мифология и обилие цитат из Овидия. Если их классические одежды были тонки, то их духовное облачение было еще тоньше – сквозь все это был виден обычный человек. Был ли этот человек из народа или из школы – на этом рассуждении нам нет нужды останавливаться. В конце концов, нерелигиозная поэзия вагантов легко становилась антирелигиозной и кощунственной.

Средние века были золотым веком пародии, и многие из лучших пародий относятся к XII веку. При наличии материала, необходимого литературного мастерства и при отсутствии слепого благоговения любая эпоха может создавать хорошие пародии. В XII веке эти условия сошлись необычайным образом. И прозаическая, и стихотворная пародия опиралась на ограниченный круг источников – Вульгату, тексты и музыку литургии, каноническое право и учебники свободных искусств. К такому уровню дерзости даже современный читатель бывает попросту не готов. Нигде более так сильно не проявились язвительное остроумие и озорство вагантов. Их часто обвиняли в том, что они нарушали ход службы непристойными словами, которые пели на мессе. Но разве «исповедь», завершающаяся исполнением молитвы о божественном помиловании грешника, – это не шедевр вагантов? Разве одна из их самых пылких песен о земной любви не начинается с апостольского прославления любви небесной: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими…»?[130] Одна из их просительных песен начинается так:

Ecce homo

Sine domo.

Се человек

Без крова.

Выходит, что весь замысел «ордена Голиаса» – это пародия на монашеские ордена. Ничто не было настолько священным, чтобы стать исключением, – ни Евангелия, ни канон мессы, ни самые торжественные гимны, ни даже Символ веры или молитва Господня. В гимне Пресвятой Деве «Слово благое и приятное» (Verbum bonum et suave) становится «вином благим и приятным» (Vinum bonum et suave). Другой питейный отрывок был составлен путем изменения второй и последующих строк гимна заутренней службы, так что в итоге получалось:

Iam lucis orto sidere

Statim oportet bibere,

Bibamus nunc egregie

Et rebibamus hodie.

С первыми солнца лучами

До́лжно напиться с друзьями,

Вусмерть буду я пьян,

Но снова наполню стакан.

Появились длинная «Месса игроков» и «Месса пьяниц», где в тексте проповеди pastores (пастыри) заменили на potatores (пьянчуги). Существовало и эротическое изложение латинской грамматики. У нас есть переложенный на стихи протокол Ремирмонского собора около 1150 года, где монахини под председательством «кардиналов» собираются, чтобы послушать Евангелие от Овидия. Тот же дух насмешки мы встречаем на студенческих кутежах или в гротескных скульптурах, украшающих здания храмов. Одна из остроумнейших пародий, язык которой насыщен библейскими реминисценциями, – это Евангелие от Марки Серебра, древнейшая версия которого относится к этому времени:

Во время оно… рече папа к римлянам:

«Когда же приидет сын человеческий к престолу славы нашей,

перво-наперво вопросите:

“Друг, для чего ты пришел?”

Но если не перестанет стучаться, ничего вам не давая,

выбросьте его во тьму внешнюю».

И было так, что явился бедный некий клирик в курию отца папы

и возгласил, говоря:

«Помилуйте меня, привратники папские,

ибо рука нищеты коснулась меня;

я же беден и нищ;

а посему прошу, да поможете невзгоде моей и нужде моей».

Они же, услышав, вознегодовали зело и рекли:

«Друг, бедность твоя да будет в погибель с тобою.

Отойди от меня, сатана,

ибо не пахнешь ты тем, чем пахнут деньги.

Аминь, аминь, глаголю тебе: не войдешь в радость господина твоего, —

пока не отдашь последнего кодранта».

Бедный же пошел и продал плащ и рубаху и все, что имел,

и дал кардиналам и остиариям и камерариям; но они отвечали:

«Что это для такого множества?»

И выгнали его вон.

Он же, вышед вон, плакал горько, не видя себе утешения.

После же пришел к вратам курии некий клирик,

утучневший, отолстевший и ожиревший,

который во время мятежа соделал убийство.

Сей дал, во-первых, остиарию, во-вторых, камерарию,

в-третьих, кардиналам.

Но они думали, что получат больше.

Отец же папа, услышав, что кардиналы и слуги прияли от клирика мзду

многую, заболел даже до смерти.

Но богатый послал ему снадобие златое и серебряное,

и он тотчас же исцелился.

Тогда призвал отец папа к себе кардиналов и слуг и вещал к ним:

«Смотрите, братие,

никто да не обольщает вас пустыми словами,

ибо я дал вам пример…

дабы так, как я беру, и вы бы брали»[131].

В этом фрагменте столько же сатиры, сколько и пародии, которыми наполнена латинская поэзия того времени. Некоторые стихи направлены против обычных средневековых объектов поношения – женщин и вилланов – или против отдельных монашеских орденов. Но самые яростные нападки были направлены против церковной системы, особенно против Римской курии и высшего духовенства. Кое-что из этого восходит к памфлетам времен борьбы за инвеституру, многое сохранится и продолжит бытовать, хотя и с разной интенсивностью, вплоть до протестантского «восстания». Действительно, в Средние века подобная критика была настолько повсеместной и жесткой, что один протестант XVI века, некто Флаций Иллирийский (он же Матвей Влашич), вознамерился доказать развращенность средневековых клириков с помощью речей вагантов, опубликовав самое раннее печатное собрание их стихотворений: «Несколько стихотворений благочестивых ученых мужей о порочном состоянии церкви» (Varia doctorum piorumque virorum de corrupto ecclesiae statu poemata). Не все авторы отличались ученостью, многие из них были далеки от благочестия, и тем более их нельзя назвать реформаторами до эпохи Реформации, но они знали, о чем говорили, хотя и с теми поправками, которые необходимо делать для сатиры любой эпохи. Большинство из них остались анонимными, они были представителями беднейшего слоя клириков, часто из среды странствующих бродяг, которые упустили богатство и легкую жизнь, приходящие с повышением по службе, и потому охотно обратились против своего церковного начальства. Но время от времени возможного автора все же можно установить – таков, к примеру, Филипп Гревский, канцлер собора Парижской Богоматери (ум. в 1236), которому приписывается стихотворение о Римской церкви «Булла разящая» (Bulla fulminante), столь же резкое, как и эти голиардские строки:

Propter Sion non tacebo

Sed ruinam Rome flebo.

Для Сиона не смолчу я,

Но оплакать Рим хочу я.

Или Вальтер Мап, на этот раз настоящий Вальтер, создавший акростих из евангельского стиха «Ибо корень всех зол есть сребролюбие»[132]:

Radix

Omnium

Malorum

Avaricia.

Рим изображается как источник и лицо всякого греха, caput quia capit:

Roma caput mundi est sed nihil capit mundum.

Рим – столица мира, но в нем нет ничего чистого.

Слово papa («папа») возводили к словам pay, pay («плати, плати»). Высшее духовенство изображалось горделивым, жестоким и жадным до богатства, готовым использовать свою власть в личных целях, как в «Отлучении Голиаса», где смертный приговор грозит тому, кто посмеет украсть шапку:

Raptor mei pilei morte moriatur.

Похититель моей шапки пусть смертью умрет.

Возможно, самая известная и едкая из этих сатир – это «Апокалипсис Голии», или «Откровение епископа Голии», английская версия которого восходит примерно к 1600 году. Четыре зверя в этом видении – это папа, епископ, архидьякон и настоятель.

Лев – это папа, привычный к пожиранию,

В залог отдал все книги и богатства ждет,

Он рынок почитает, святого Марка – нет,

И, преставляясь, с собою заберет кувшин монет.

Что до епископа, его мы уж встречали,

Владеет он и пастбищем, и полем, и болотом,

Жует, глодает то, что лучшим посчитает,

Вот как себя он наполняет добродетелью других.

И архидьякон – та же птица в небе,

Грабитель хладнокровный, давно молитвы позабывший,

И если мы последуем за ним,

Увидим, что вся жизнь его – лишь воровство и кража.

У настоятеля лишь внешнее обличье человека,

А весь он полон ложью и лукавством,

Все это он скрывает, как умеет,

Под ложной и притворной простотой.

В более мягком виде это появляется в «Зерцале глупцов», или «Брунелле» (Brunellus), написанном кентерберийским монахом Нигеллом Вирекером: здесь главным героем становится осел, чосеровский «Осел Бурнелл», который отправляется сначала в Салерно, чтобы удлинить свой хвост, а затем в Париж, чтобы набраться знаний; но поскольку и после семи лет, проведенных среди английских студентов на берегах Сены, он все так же кричит по-ослиному, то решает оставить университетскую жизнь и уйти в монастырь.

Многие из этих тем успешно вписались в жанр диалога или прений, восходящий к античной эклоге и многое почерпнувший из схоластических диспутов, а также имеющий параллели в народной культуре. Кроме хорошо известных споров между Душой и Телом, Овцой и Шерстью, Розой и Фиалкой, Ганимедом и Еленой, вагантский дух наиболее отчетливо проявляется в спорах между Вином и Водой, бедным писарем и богатым, сытым священником и босым студентом, изучающим логику, не дающую ему никакого дохода. Канцлеру Филиппу Гревскому приписывается блестящий «Спор между Сердцем и Глазом», позднее переложенный на музыку Генрихом Пизанским и исполненный монахом Салимбене. Наиболее популярными темами были сравнение достоинств рыцарей и клириков в любовных делах, предмет спора Филлиды и Флоры, знаменитый собор монахинь в Ремирмоне, а к концу века – перешедшее в народные стихи о рыцарской любви «Суждение о любви» (Le jugement d’Amour) и его многочисленные продолжения.

И вот здесь мы достигаем той точки, начиная с которой уже не можем двигаться только по латинской стороне, не сходя с тропы, – точки, где латинская поэзия вливается в более широкий поэтический поток, независимый от языка своего создания. Рано или поздно тот, кто изучает латинскую поэзию XII века, неизбежно сталкивается с проблемой ее соотношения с новой поэзией на французском, провансальском, немецком и итальянском языках. Все эти поэтические традиции на протяжении нескольких поколений развивались параллельно, влияя друг на друга. Одно время французский и провансальский вместе с латинским пользовались чем-то вроде международной популярности в некоторых областях – до тех пор, пока в позднее Средневековье не наступил окончательный триумф народных языков. Все эти национальные литературы уходят корнями в латинскую словесность более раннего времени, все они зависели от латыни на протяжении многих столетий, и в чем именно это выражалось, еще предстоит изучать и выяснять. XII век – великая эпоха расхождения между латынью и народными языками, кульминация международной средневековой поэзии, всесторонний всплеск творческой активности, новые формы стихосложения, которые определили будущую судьбу народных языков. Если же мы будем слишком пристально смотреть на латынь, в особенности на ее классические формы, мы рискуем увидеть в этом времени лишь возрождение образованности, но не Ренессанс. Несомненно, возрождение образованности имело место в изучении латинских классиков, римского права, греческой и арабской философии и науки, однако это была также и эпоха нового творчества в литературе и искусстве, далеко выходящего за рамки простого подражания древним образцам. Вынужденное ограничение данной книги латинской фазой этого движения не должно помешать нам признать, что это была лишь часть чего-то гораздо большего. Аналогия с итальянским Ренессансом наводит на мысль, что, хотя это и было возрождением античных учений и искусств, в куда большей степени это была эпоха новой жизни и нового знания, которая не ограничивается лишь одним интересом к древним. Не Константинополь, но Запад породил Кватроченто. В XII веке, как и в XV, тот, кто брался изучать поэзию, был обязан выходить далеко за пределы античных текстов.

Библиографическая справка

Общего корпуса текстов латинской поэзии XII века не существует. Многое можно найти в J.-P. Migne “Patrologia” (плохо издан) и в общих сборниках Matthias Flacius Illyricus “Varia… poemata” (Базель, 1556) и P. Leyser “Historia poetarum et poematum medii aevi” (Галле, 1721). Среди работ, изданных до публикации третьего тома Мантиуса, можно посмотреть очерк G. Gröber “Grundriss”, том II, часть I, с. 323–432. Краткий обзор см. в Н. О. Taylor “The Mediaeval Mind”, глава 33.

О ритмике см.: W. Meyer “Gesammelte Abhandlungen zur mittellateinisehen Rythmik” (Берлин, 1905). Хорошими монографиями об отдельных поэтах являются: B. Hauréau “Les mélanges poétiques d’Hildebert de Lavardin” (Париж, 1882); см. также: C. Pascal “Poesia latina medievale”, с. 1–68 (Катания, 1907); В. Hauréau “Des poèmes latins attribués à Saint Bernard” (Париж, 1890); W. Meyer “Die Oxforder Gedichte des Primas” в “Göttingen Nachrichten”, с. 75 ff (1907). Перевод «Плача природы» Алана Лилльского выполнен D. M. Moffat (Нью-Йорк, 1908). Антифонарий Медичи исследован L. Delise в “Annuaire-Bulletin de la Société de l’Histoire de France”, с. 100–139 (1885); и G. M. Dreves в “Analecta hymnica”, тома XX, XXI, где было напечатано много частей. Поэмы Бодри из Бургея недавно были изданы Phyllis Abrahams (Париж, 1926).

Основным сборником средневековых гимнов является “Analecta hymnica medii aevi” под редакцией G. M. Dreves и C. Blume, насчитывающий пятьдесят пять томов (Лейпциг, с 1886). Из этого сборника Dreves сделал выдержки в “Ein Jahrtausend lateinischer Hymnendichtung” (Лейпциг, 1909). Библиографические справочники – U. Chevalier “Repertorium hymnologicum” (Левен, 1897–1920) и C. Blume “Repertorium Repertorii” (Лейпциг, 1901). См. также: J. Julian “Dictionary of Hymnology” (обновленное издание, Лондон, 1915). Краткие выдержки опубликованы R. C. Trench (1849), F. A. March (1874) и W. A. Merrill (1904). Гимны Абеляра и planctus можно найти в “Analecta hymnica”, том XLVIII, с. 141–232. Адам Сен-Викторский был издан и переведен в трех томах D. S. Wrangham (Лондон, 1881); некоторые приписываемые ему гимны включены в перевод множества метрических сочинений J. M. Neale.

О драме см.: E. K. Chambers “The Medieval stage”, том II (Оксфорд, 1903); W. Creizenach “Geschichte de neueren Dramas”, том I (второе издание, Галле, 1911); а также множество исследований K. Young, который готовит исчерпывающее исследование о литургической драме. О ранних мираклях см.: G. R. Coffman “A New Theory concerning the Origin of the Miracle Play” (Менаша, 1914), с замечаниями K. Young в “Manly Anniversary Studies”, с. 254–268 (Чикаго, 1923); и Coffman’s “A New Approach to Medieval Latin Drama” в “Modern Philology”, том XXII, с. 239–271 (1925). “Ludus de Antichristo” наиболее полно исследовано в W. Meyer “Gesammelte Abhandlungen”, том I, с. 136–339, и неплохо издано в “Münchener Texte”, том I (1912); переведено W. H. Hulme в “Western Reserve University Bulletin”, том XXVIII, № 8 (август, 1925).

Лучший сборник голиардских стихов – однотомник J. A. Schmeller “Carmina Burana” (третье издание, Бреслау, 1894). Многое представлено в ранних публикациях Е. Du Méril и T. Wright. Справочник по стихотворениям опубликован в 1872 году W. Wattenbach в “Zeitschrift für deutsches Alterthum”, том III, с. 469–506. С тех пор много чего было опубликовано, например K. Breul “The Cambridge Songs” (Кембридж, 1915); J. Werner “Beiträge zur Kunde der lateinischen Literatur des Mittelalters” (Арау, 1905); M. Manitius “Die Gedichte des Archipoeta” (Мюнхен, 1913). Лучшие переводы – J. A. Symonds “Wine, Women and Song” (разные издания). Среди множества современных эссе следует выделить Ch. V. Langlois “La littérature goliardique” в “Revue bleue”, том I, с. 807–813, том LI, с. 174–180 (1892–1893); H. Süssmilch “Die lateinische Vagantenpoesie” (Лейпциг, 1917); J. H. Hanford “The Progenitors of Golias” в “Speculum”, том I, с. 38–58 (1926); P. S. Allen “Mediaeval Latin Lyrics” в “Modern Philology”, тома V, VI (1908–1909) – более ранняя работа с тем же названием сейчас находится в печати.

О средневековой пародии см.: F. Novati “Studi critici e letterari”, с. 175–310 (Турин, 1889); P. Lehmann “Die Parodie im Mittelalter” (Мюнхен, 1922); и его “Parodistische Texte” (Мюнхен, 1923). Диспуты рассмотрены в H. Walther “Das Streitgedicht in der lateinischen Litteratur des Mittelalters” (Мюнхен, 1920); см. также различные исследования J. H. Hanford, в частности “The Mediaeval Debate between Wine and Water” в “Publications of the Modern Language Association of America”, том XXVIII, с. 315–367 (1913).

Обширная область взаимосвязей между латинской и новой европейской литературой до сих пор остается слабо изученной. Примеры значимых исследований: J. Bédier “Les Légendes épiques” (второе издание, Париж, 1914–1921); E. Faral “Recherches sur les sources latines des contes et romans courtois du moyen âge” (Париж, 1913) и “Le fabliau latin au moyen âge” в “Romania”, том L, с. 321–385 (1924); J. R. Reinhard “The Literary Background of the Chantefable” в “Speculum”, том I, с. 157–169 (1926).

Глава VII. Возрождение юриспруденции

(пер. Кирилла Главатских)

Влияние Рима на умы XII века не ограничивалось сферами языка и литературы. Римляне были скорее народом правителей и юристов, нежели философов и писателей, как и сказал Вергилий в своих выразительных строках об имперской миссии Рима:

Смогут другие создать изваянья живые из бронзы

Или обличье мужей повторить во мраморе лучше,

Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней

Вычислят иль назовут восходящие звезды, – не спорю:

Римлянин! Ты научись народами править державно —

В этом искусство твое! – налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войною надменных![133]

Рудольф фон Иеринг говорит, что Рим трижды покорял мир – своим оружием, своей церковью и своим правом. Мы можем добавить к этому, что завоевание правом в итоге стало завоеванием духовным – особенно после того, как империя умерла, а ее армии обратились в прах. Ничто в римском гении не было столь же выдающимся, как право, ничто не было столь же устойчивым и всеобъемлющим. Возрождение римского права было важной частью римского Ренессанса. Оно относится как к интеллектуальной, так и к институциональной истории, хотя в данном вопросе они неразличимы. Римское право не только сохранилось среди римского населения, но и возродилось и распространилось среди народов Северной Европы, а затем было перенесено колонизацией Нового времени за океан, в земли, о которых римляне даже не мечтали, – в Квебек и Луизиану, в Латинскую Америку и на мыс Доброй Надежды. Несколько лет назад в Тайный совет Великобритании поступило прошение из Южной Африки касательно толкования отрывка из «Дигест» Юстиниана. XII век занимает центральное и решающее положение. Изо всех столетий, по словам Ф. Мейтленда, он наиболее «правовой», так как «ни в какую иную эпоху, со времен классического римского права, столь значительная часть интеллектуальных усилий не посвящалась юриспруденции»[134].

Возрождение римского права не было лишь обнародованием давно забытых текстов. Это было настоящее возрождение юриспруденции. В раннее Средневековье право на Западе существовало во множестве вариантов, но то было обычное право, частично записанное в варварских правдах, местами дополненное франкским законодательством, но в конечном итоге расколотое на местные обычаи каждого отдельного региона. Право в германский и феодальный периоды опиралось не на законы, а на древние обычаи племени или феода. Даже когда некоторые из этих норм облекались в письменную форму, перемены были связаны лишь с удобством, они не затрагивали основ власти; старейшины знали закон, каким он был во времена их отцов, и для них он не менялся. Все определяла традиция, а не осмысление. Юриспруденция исчезла вместе с Римской империей, и несмотря на то, что в XI веке лангобарды сохранили ее зачатки в Северной Италии, будет справедливо сказать, что вновь она возникла лишь в конце XI–XII веке в связи с полным восстановлением корпуса римского права. Только в римских текстах, в частности в «Дигестах», можно было найти образчики юридического метода. Кроме того, однажды возрожденный, этот метод мог аналогичным образом применяться к другим областям права – сначала к церковному праву Грацианом и его последователями, затем, гораздо медленнее, к феодальным традициям и к новому праву английского королевского суда. Даже в XII веке новое течение было чем-то бо́льшим, нежели возрождение законов римского права, – это было также возрождением и распространением римской системы и образа мышления.

В раннее Средневековье римское право существовало в двух формах – в виде правовых обычаев римского населения и в кодифицированном варианте VI века, который отражен в «Своде гражданского права» (Corpus Juris Civilis) Юстиниана. Первая преимущественно опиралась на «Кодекс Феодосия» 438 года, который в германских королевствах на Западе был представлен в виде выдержек, объединенных в такие сборники, как «Римский закон вестготов» (Lex Romana Visigothorum), также известный как «Бревиарий Алариха», «Эдикт Теодориха», «Римский закон бургундов» (Lex Romana Burgundionum) и «Римский закон Реции» Восточных Альп (Lex Romana Curiensis). Согласно принципу личного права, в большинстве германских королевств римляне и церковь жили по собственным законам. В местах с высокой плотностью римского населения – в Италии и Южной Франции – римское право охватывало весь регион. И хотя ученые мужи могли периодически обращаться к этим письменным сводам законов, для большинства римское право прекратило свое существование с того момента, как наступило торжество местного обычая, понятного всем, но являвшегося в некотором роде отсталой формой права, которая в той же мере соотносилась с классической юриспруденцией, в какой народная латынь – с классической. Римская традиция в некотором смысле продолжала жить в этой форме права, но она лишь отдаленно напоминала юриспруденцию.

Римские источники права были представлены «Сводом гражданского права», состоявшим из «Кодекса» – кодификации имперского законодательства, «Дигест» – краткого изложения трудов римских юристов, «Институций» – учебника для юридических школ, «Новелл» – позднего законодательства времен Юстиниана. Из этих сочинений наибольшая важность неизменно придавалась «Дигестам», поскольку имперское законодательство по стилю и даже по содержанию отошло от ясности и лаконичности золотого века римской юриспруденции. «Дигесты» же, пусть и в отрывках, сохранили формулировки и методы великих юристов – Павла, Ульпиана и других, чьими руками римское право превратилось в «писаный разум» и непревзойденный образец юридической мысли. Утверждение юридической науки в Западной Европе зависело от доступа к «Дигестам», а «Дигесты», по выражению Ф. Мейтленда, чудом избежали забвения в Темные века. Фактически целостность «Свода» Юстиниана на Западе пострадала по той причине, что он был составлен и издан в Константинополе уже после того, как ряд западных провинций навсегда откололись от Рима. «Свод» не имел юридической силы в Галлии и Испании, а его влияние в Италии серьезно ослабилось из-за лангобардского завоевания, которое произошло вскоре после того, как в 554 году он был там закреплен. «Свод гражданского права» также был заложником своего объема, и хотя по сравнению с колоссальным количеством предшествующей юридической литературы он может показаться кратким и сжатым, – что, впрочем, было вполне удобно для распространения в смутные времена – все-таки для Темных веков это была большая книга, занимавшая несколько томов в то время, когда пергамен был в дефиците и любой области знания приходилось довольствоваться лишь простейшими компендиумами.

Разумеется, римское право не исчезло на Западе, не уснуло мертвым сном, словно спящая царевна в ожидании, что в XII веке явится принц, как выразился Ф. Шупфер. Историки более не признают древнюю легенду, согласно которой возрождение права произошло благодаря открытию копии «Дигест» в Амальфи в 1135 году, откуда жители Пизы вывезли ее и хранили до 1406 года, пока она не была навечно перенесена во Флоренцию. Эта история искажает факты из-за допущения, что римское право пребывало в спячке в течение нескольких предшествующих веков, – эта точка зрения правдива лишь в отношении «Дигест» как отправной точки для дальнейшего развития. Традиция и нотариальная практика поддерживали жизнь в римском праве, поскольку для составления юридических документов требовались определенные знания. В результате современных исследований были обнаружены сборники кратких изложений, извлечений и глосс, созданных для студентов и практиков, но, несмотря на все это, мы не можем говорить о юридической науке. «Дигесты» исчезают из виду между 603 и 1076 годами, когда на них ссылались лишь в судах Тосканы, и за весь промежуточный период известно только два манускрипта. Само существование «Дигест» повисло на волоске, и возрождения юриспруденции не могло случиться до тех пор, пока они вновь не явились на свет. В те дни своды законов и выдержки из них потеряли свой независимый статус и стали подчиняться свободным искусствам – главным образом риторике. Те же, кому доводилось обращаться к юридическим понятиям, довольствовались краткими выписками из универсальной энциклопедии – «Этимологий» Исидора.

Принято считать, что возрождение римского права в начале XII века связано с Болоньей и с именем правоведа Ирнерия, которому более поздние авторы приписывали создание Болонской школы права и обновление юридической науки. Как выразился в следующем веке Одофред, он был «очень известным человеком», «светочем закона и первым, кто озарил нашу науку». Однако мы оказываемся в затруднении, когда пытаемся придать конкретный смысл этим фразам. До Болоньи существовали и другие центры изучения права, такие как Рим, Павия и Равенна, а сама Болонья еще до Ирнерия стала домом для правоведов, в частности для Пепо, «ярчайшего и блистательного светила», чье имя мы впервые встречаем, возможно, уже в 1065 году и точно – в 1076-м, в судебном протоколе, где как раз впервые упоминаются «Дигесты». Подлинного Ирнерия следует искать в документах того же времени и в тех его трудах, которые удалось восстановить. Он родился около 1060 года и проявил себя к концу столетия. Его жизненный путь можно проследить до 1125 года или чуть позже. Он не был кабинетным юристом, поскольку сначала принадлежал к окружению маркграфини Матильды Тосканской, а после ее смерти в 1115 году продолжил служить императору Генриху V, при котором ему нередко доводилось выполнять функции судьи, а в 1118 году он стал одним из юристов, поддержавших выбор антипапы. Тем не менее Болонья была основным местом его деятельности в качестве преподавателя и автора. Список его трудов, часть из которых утрачена, а другая все еще ждет публикации, состоит из множества глосс к тексту «Свода», особенно к «Дигестам», и, вероятно, сборника «Вопросов о тонкостях права», наряду с дошедшими до нас небольшими фрагментами его других сочинений. Как преподаватель Ирнерий привлекал множество студентов своим педагогическим мастерством. Он окончательно отделил право от риторики и придал ему статус независимой науки, опирающейся уже не на отрывки и выдержки, но на полный текст «Свода». Методы его обучения отражены в глоссах, в которых он ставит перед собой задачу ясно и последовательно истолковать каждый сложный отрывок, анализируя не только слова, но и их значение в контексте соответствующих мест из текста «Свода». Насколько мы можем судить по «Вопросам о тонкостях права», он поощрял обсуждения и дискуссии, стараясь разрешать явные противоречия авторитетов. «Искуснейший доктор» во всем оставался понятным и прагматичным. Наилучшим образом он показывает себя именно в глоссах к «Дигестам», которые занимали центральное место среди его интересов. И хотя он не был первым глоссатором, он сделал больше, чем кто-либо из его предшественников, для усовершенствования метода, определив линию его развития на поколения вперед. Таким образом, многое проясняется, но зачастую мы не можем быть уверены в его оригинальности хотя бы потому, что большая часть его трудов пропала, слившись с основополагающим корпусом текстов всей дисциплины.

Более столетия последователи Ирнерия были известны как глоссаторы. Фактически, его собственные глоссы, обычно обозначенные инициалами I или Y, приходится тщательно отбирать из ранних рукописей «Свода», где они соседствуют с комментариями его многочисленных преемников. Он был не единственным учителем права своего времени, к середине века было как минимум четверо выдающихся правоведов – так называемые Четыре доктора, – которых по традиции считают учениками Ирнерия. Согласно преданию, Ирнерий находился на смертном одре, когда его ученики пришли к нему и спросили, кто из них достоин быть его преемником, на что он ответил: «Булгар – златоуст, Мартин – полнота знания законов, Гуго – душа законов, Яков – это я»:

Bulgarus os aureum, Matrinus copia legum,

Mens legum est Ugo, Jacobus id quod ego.

Так Яков стал преемником своего учителя, но мы также располагаем словесными портретами трех других докторов. Имена всех четверых встречаются нам в правовых документах, равно как и в свидетельствах эпохи, когда они были известны как советники императора Фридриха Барбароссы. Мартин и Булгар принадлежали к разным направлениям юридической мысли, если не к разным школам. Хотя Мартин и был поборником справедливости, про него также говорили, что временами он «буквоедствует, словно иудей». Уже здесь вырисовываются истоки тех «Разногласий господ ученых» (Dissensiones Dominorum), из которых постепенно сложится свод противоречащих друг другу «высказываний» (dicta)[135]. Когда представитель следующего поколения глоссаторов Плацентин пишет свою «Сумму к “Кодексу”» с целью завершить и дополнить труд Рогерия, он старается уверить читателя, что вся работа принадлежит исключительно ему. Да и позже мы слышим о воровстве чужих глосс, в процессе которого люди присваивали себе великие имена конца XII века – Иоанна Бассиана, Пиллия, Оттона, Уголино и др.

Предаваясь литературному творчеству, глоссаторы всегда писали глоссы. Изначально они были в основном пословными, соответствуя современным подстрочным комментариям Библии, но пояснения и параллельные цитаты все увеличивались в объеме, заползали на поля – до тех пор, пока сборник не начинал содержать больше примечаний, чем текста. Когда комментарии становились чересчур длинными, не помещались в отведенное для них место, их выносили в отдельную большую или маленькую книгу. Подобные сборники в рассматриваемый нами период отличались существенным разнообразием: были суммы, то есть изложения основных положений книги, глава за главой; комментарии к случаям, связанным с конкретным отрывком; брокарды, то есть общие максимы, выведенные из текста; и трактаты, посвященные определенным темам – в основном судопроизводству. Тем не менее принцип учения заключался в постоянном, непрекращающемся написании пояснений к глоссам, которые были систематизированы около 1250 года в «Ординарной глоссе» Аккурсия. В то время люди уже сравнивали эту массу глосс с нашествием саранчи, покрывшей текст, а когда юристы начали писать глоссы к глоссам, метод изжил сам себя. Теперь текст «Свода» всегда сопровождался глоссами, и это правило привело к тому, что только комментированные отрывки признавались судом: «Что не признает глосса, не признает и суд» (Quidquid non agnoscit glossa non agnoscit curia).

Глоссаторы Болоньи, как правило, были преподавателями – этот факт следует учитывать при изучении их трудов. Во-первых, несмотря на то, что курс обучения полностью опирался на текст «Свода», порядок и членение его частей существенно отличались от таковых в эпоху Античности или в наше время. Вместо того чтобы начинать с подготовительного учебника – «Институций», в Средние века начинали с «Дигест», которые были разделены на три тома, вероятно, вследствие фрагментарной рецепции в ранний период: «Старые Дигесты» (книги I–XXIV, 2), «Усиленные Дигесты» (Digestum infortiatum) (XXIV, 3–XXXVIII) и «Новые Дигесты» (XXXIX–L). Первые девять книг «Кодекса» входили в четвертый том; оставшиеся три книги, посвященные публичному праву времен Поздней империи (а потому менее значимые), были объединены с «Новеллами» и «Институциями» в пятом томе под общим заглавием «Малый том» (Volumen parvum). Объяснение подобного деления было следующее: «Старые Дигесты» и «Кодекс» были сохранены для ординарных, утренних лекций, тогда как оставшиеся части были припасены для экстраординарных, послеобеденных[136]. Мы не располагаем конкретным описанием болонских лекций, предшествовавших лекциям Уголино в начале XIII века, но сам метод следовал традиции, сопровождаясь постановкой вопросов и обсуждениями, разбавленными юмором. А потому мы можем полностью доверять вставке, обычно приписываемой Одофреду (ок. 1250):

Что касается метода преподавания, древние и нынешние доктора, и в частности мой учитель, придерживались следующего подхода, который я буду соблюдать. Во-первых, я дам вам краткие изложения каждого положения, прежде чем перейду к тексту; во-вторых, я дам вам настолько ясное и подробное толкование каждого закона, включенного в заглавие, насколько смогу; в-третьих, я прочту текст, чтобы затем истолковать его; в-четвертых, я кратко повторю содержание закона; в-пятых, я разрешу явные противоречия, сравнив их с общими принципами права, выведенными из отрывка, которые нередко именуют «брокардами», и укажу на любые иные различения или неявные, но полезные вопросы (quaestiones), вытекающие из закона, вместе с их решениями, насколько Божественное провидение мне это позволит. И если какой-либо закон покажется заслуживающим повторения из-за его значимости или сложности, я оставлю его для вечернего повторения, ведь мне придется выступать на диспутах по крайней мере дважды в год, перед Рождеством и перед Пасхой, да будет вам известно.

Мне всегда стоит начинать со «Старых Дигест» примерно на восьмой день после дня святого Михаила [6 октября] и завершать, с Божьей помощью, все ординарные и экстраординарные лекции к середине августа. За «Кодекс» я буду браться примерно через две недели после дня Архангела Михаила и, с Божьей помощью, завершать его, включая все ординарные и экстраординарные лекции, к 1 августа. Прежде доктора не читали лекции по дополнительным частям, но у меня все студенты окажутся в выигрыше, даже невежды и новички, поскольку они ознакомятся со всей книгой, и я ничего не опущу, как это делали мои предшественники. Невежды приобщатся к обсуждению случаев и толкованию текстов, продвинутые ученики станут более сведущими в тонкостях правовых вопросов и противоречивых мнений юристов. И я прочитаю все глоссы, что не было принято в мое время.

Затем следуют некоторые общие рекомендации относительно выбора учителей и методов обучения, сопровождаемые рассуждениями о «Дигестах». Этот отрывок завершается так:

Итак, господа, мы начали и закончили эту книгу – как знают те, кто посещал занятия, – за что мы благодарим Господа, Пресвятую Деву и всех святых. В этом городе существует древняя традиция: когда книга прочитана, нужно отслужить мессу Святому Духу, и это хорошая традиция, которую необходимо соблюдать. Но также есть обычай, согласно которому доктора по окончании книги должны кое-что поведать о своих планах: расскажу и я, но не все. В следующем году я, как и положено, буду читать ординарные лекции – но не экстраординарные, поскольку студенты платили неохотно, они хотели выучиться, но не заплатить. Как говорится: «Все жаждут знаний, но никто не хочет за них платить». Мне больше нечего добавить, кроме как отпустить вас с Божьим благословением и просьбой пойти на мессу[137].

Труды болонских глоссаторов составляют значительную и весьма важную часть интеллектуальной жизни XII века, одновременно занимая почетное место в общей истории европейской мысли. Они не только подготовили почву для будущих поколений, очистив и истолковав текст в свете овладения всем «Сводом», но и первыми обратились к диалектическому методу, что в условиях работы над строго ограниченным по объему материалом неудивительно для эпохи торжества логики. Если глоссаторам не хватало исторического и филологического инструментария современных ученых, их вины в этом нет. Они сделали что могли в условиях своего времени. И поскольку схоластика всегда была важным элементом права, эпохе схоластики было чем заняться на этом поприще и что передать другим векам. Даже в худшем своем проявлении их метод сводился к комментарию, а не к иносказанию. Опасность такого подхода заключалась в его чрезмерной утонченности и изощренности, эту паутину учености лорд Бэкон описывал как «заслуживающую восхищения за изящность и мастерство, но не за содержательность или полезность». Эта опасность гораздо меньше в таком конкретном предмете, как право, нежели в метафизике, – в любой дисциплине на ранних этапах она меньше, чем на поздних; и в XII веке ее было ощутимо меньше, чем во времена постглоссаторов[138]. С другой стороны, даже если в те времена более поздние добавления и адаптация норм под текущие реалии еще не столь явно коснулись римского права, здравый смысл и понимание предмета присутствовали даже на ранних этапах – уже при Ирнерии римское право было связано не только с жизнью, но и с логикой. Современные юристы более всего восхищаются юридической техникой и ловкостью ума глоссаторов. Г. Рэшдолл изложил это так:

Во многих отношениях труды Болонской школы являются наиболее выдающимся достижением интеллектуальной жизни средневековой Европы. Безусловно, средневековая мысль обладала некой естественной склонностью к изучению и разработке существующего корпуса права. Ограниченность знаний о прошлом и материальном мире никоим образом не препятствовала овладению этой наукой, которая касалась только деловой и повседневной жизни. Юстиниан стал таким же авторитетом для юриста, как каноническая и святоотеческая литература – для теолога, как Аристотель – для философа, хотя в отличие от остальных у него был доступ к тексту на языке оригинала. Ему требовалось лишь понять, истолковать, развить и применить. Те самые тенденции, которые повели людей с их неограниченным природным стремлением по ложному следу в теологии, философии и, особенно, в естественных науках, указали верное направление в сторону толкования положений, покоящихся на авторитете законодателя. Почти суеверное благоговение перед «писаным словом» (littera scripta), склонность возводить в абсолют одни нормы и столь же ярая готовность любой ценой согласовывать их с другими, внешне противоречивыми нормами, страсть к классификации, определению и четкому разграничению, острота ума – все это, вкупе с рассудительностью и пониманием реального положения дел, являет лишь некоторые признаки всей глубины правового мышления. Более того, методы, имевшие столь сомнительную полезность в других областях знания, сформировали превосходный курс юридического образования. Практика непрекращающихся диспутов выработала навык приведения аргументов и контраргументов, готовность применять полученные знания, что было не столь важно для изучающих историю или естественные науки, но обязательно для адвоката и даже судьи. Хотя это воспитывало безразличие к истине, губительное для прогресса в теологии или философии, это же формировало у адвокатов столь важное умение выстраивать хорошую линию защиты в плохом деле и безупречную – в хорошем.

Оценивая место гражданского права в истории средневековой культуры, мы должны тщательно отделять его развитие как науки от занятия им как профессией. В самый блистательный период формирования права как науки почти все профессора были сосредоточены в Болонье. Этот период охватывает полтора столетия после возрождения права Ирнерием. Наиболее ощутимый прогресс был достигнут именно силами глоссаторов: Ирнерия, знаменитых Четырех докторов, Рогерия, Плацентина, Аццо и Уголино. Возможно, труды этих мужей – единственные плоды средневекового учения, к которым современный преподаватель любой науки может обратиться не только ради исторического интереса или в попытке найти наводящие на размышление ценные мысли, но и чтобы разрешить свои сомнения, сложности и проблемы, которые тяготят современного ученого[139].

Стоит иметь в виду, что возрождение римского права происходило не в вакууме, но было тесно связано с более широким контекстом эпохи. Это было время экономического пробуждения Средиземноморья – в особенности Северной Италии, когда оживление торговли требовало более гибкого, более «городского» законодательства, в отличие от архаичных и по своей природе сельских обычаев лангобардов. Города стали ориентироваться на римское право. Это была эпоха политической консолидации, создававшей потребность в некоем «общем праве», которое имело бы более широкое применение, чем просто местные обычаи, юридическая сила которых основывалась на менее четких принципах. Это было также время политических движений и прений, когда все стороны пытались найти опору в новой юриспруденции. Отчасти это может быть обусловлено общим укреплением римской традиции, интересом к римской литературе и образу мыслей. Фридрих Барбаросса, этот «Гильдебранд» среди императоров[140], не преминул обратиться к «нашему римскому праву», называя Константина, Валентиниана и Юстиниана своими предшественниками и призывая, как утверждается, Саладина отдать земли, завоеванные Крассом и Антонием. Считается, что в 1158 году при содействии Четверых докторов он выдвинул свои королевские права на ломбардские города и приказал включить Ронкальские постановления в юстиниановский «Свод» на основании своего императорского достоинства. Римское право встало на защиту неограниченной власти, и мы не должны удивляться, обнаруживая глоссаторов преимущественно на стороне императора, хотя и существует легенда о том, что Булгар осмелился противостоять Мартину в вопросе пределов императорской власти в присутствии самого Барбароссы. Мы также знаем, что в одной из глосс Ирнерий придерживается аналогичного мнения об ограничениях права императора в отношении собственности подданных. В свою очередь, римский сенат под руководством Арнольда Брешианского заявил, что Константин и Юстиниан силой правили римским народом. Посланцы же Рима, если мы можем доверять свидетельствам присутствовавшего при этом Оттона Фрейзингенского, призвали императора обеспечить сохранность «добрых традиций и древних законов», которые были обещаны Риму согласно документам его предшественников-императоров; в ответ Фридрих указал на то, что он является «законным собственником» (legitimus possessor). Отныне и впредь кто угодно мог играть с римским правом.

В эту игру можно было играть не только в Болонье. Если Болонья и оставалась родиной школы глоссаторов, то появившиеся в последующий период университеты в значительной степени были школами права, и по мере того, как юристы, получившие университетское образование, достигали высокого положения и авторитета, они использовали свое влияние с целью уменьшить роль местных обычаев и норм в пользу универсального и основополагающего римского права. Впоследствии, с XII по XVI век, Италия стала центром распространения римского права по всей Европе. И хотя его рецепция в Германии и Шотландии откладывалась до XVI века, в других странах, таких как Франция и Испания, оно прижилось гораздо раньше. Повсюду этот результат достигался главным образом благодаря тому, что право изучалось студентами с Севера сперва в Италии, знание переносилось в заальпийские школы, а потом закреплялось усилиями юристов и судей. Именно из университетов римское право проникло в повседневную жизнь, и юридическое мышление впиталось в сознание европейцев.

Римское право обычно распространялась между университетами благодаря странствующим профессорам, которые разжигали факел познания, обустроившись на новом месте. На юге Франции римское право сохранилось благодаря преобладанию там римского населения и было закреплено «Бревиарием Алариха», обнародованным в Гаскони в 506 году. В рассматриваемый нами период на Юге были созданы такие произведения, как «Извлечения Петра» (Exceptiones Petri) – руководство конца XI века, основанное на выдержках из «Свода», которое предназначалось, по-видимому, судье Одило из Валанса на Роне; «Брахилог» (Brachylogus), написанный в то же время или, возможно, несколько позже; и, конечно же, провансальское краткое изложение «Кодекса Юстиниана» под названием «Кодекс» (Lo Codi), которое было составлено для судей в окрестностях Арля приблизительно в 1149 году. Первая юридическая школа на юге Франции, в Монпелье, ведет свое происхождение от болонского глоссатора по имени Плацентин, который обосновался там вскоре после 1160 года. Будучи уроженцем Пьяченцы, о чем свидетельствует его имя, Плацентин преподавал там, а затем в Мантуе и Болонье. После своего первого пребывания в Монпелье он снова вернулся на два года в Болонью, «вызывая зависть других учителей тем, что переманивал их учеников и раскрывал тайны права», если верить его собственному утверждению. Умер он в Монпелье в 1192 году. Несмотря на скитания, он был плодотворным автором и оставил потомкам «Суммы» (Summae) к «Кодексу» и «Институциям», а также «Малые суммы» (Summulae), глоссы и другие произведения. Римское право прочно закрепилось на Юге, в краю письменного права (pays de droit écrit), а к XIII веку оно стало проникать на Север, в край обычного права (pays de droit coutumier). Центрами распространения римского права на Севере стали новый университет в Орлеане, главный центр юриспруденции Севера, а также королевский двор, где около 1202 года мы встречаем юристов, или, как их чаще называли, легистов, которые выносили решения касательно королевских прав, ссылаясь на «письменное право» (ius scriptum). Во Франции легисты приняли сторону короля.

В Англии король выступил против римского права и запретил его преподавание за полвека до этого. Современному читателю может показаться удивительным, что римское право воспринималось настолько серьезно, что даже потребовался его запрет. Английское право основывалось на местном обычае, оно было германским по своему характеру, в том числе в языке, чего мы не встречаем ни в одной варварской правде. Здесь не осталось римского наследия, на которое можно было бы опереться. Тем не менее Возрождение XII века коснулось Англии, как минимум в литературном плане. Многие английские священнослужители изучали право в Болонье и, хотя они в основном обращались к каноническому праву, в своих аргументах не стеснялись цитировать римских авторитетов. В действительности каноническое и римское право «пошли в Англию рука об руку». Иоанн Солсберийский, образец классической учености, прекрасно разбирался в римском праве. Аббат Питерборо знал весь «Свод гражданского права», кроме некоторых его частей, и «Суммы» Плацентина. В Англии был свой болонский глоссатор – ломбардский магистр Вакарий, который обучал праву при архиепископе Теобальде Кентерберийском и, возможно, в других местах до 1154 года. Сведения о нем встречаются в Англии даже почти полвека спустя. Хотя он также писал о ломбардском и каноническом праве, его главная книга называлась «Книга бедных» (Liber Pauperum) и представляла собой компиляцию «Кодекса» и «Дигест», составленных для студентов, у которых не было ни средств на приобретение дорогих книг, ни времени на долгое изучение римских источников[141]. В своих глоссах он придерживается позиции, что «император является единственным источником и толкователем права», – эта доктрина в дальнейшем получит любопытное применение в Англии. По-видимому, благодаря этой книге слово pauperistae стало применяться к студентам-юристам в Оксфорде, где академическое изучение римского права будет существовать на протяжении всего Средневековья. Однако королевские судьи его так и не «реципировали», поэтому его изучение никак не способствовало карьерному росту. «Цивилист, если он не был знатоком канонического права, был отрезан от многих видов деятельности». Кроме как стать составителем дипломов, чиновником канцелярии или учителем, он «мало чем мог заняться в Англии»[142]. В Англии римское право не существовало в отрыве от канонического. Более того, их тесная связь, по всей видимости, и стала причиной немилости английского короля.

По всей Европе каноническое право находилось в реальном или потенциальном конфликте со светским государством, о чем свидетельствует борьба Генриха II и Бекета. Каноническое право было законом Вселенской церкви, которая претендовала на авторитет повсюду – не только в религиозных вопросах, но и во многих сферах, ныне находящихся под юрисдикцией исключительно светской власти. Церковь сама была государством, международным государством, не знавшим границ и проникавшим в жизнь каждой местной общины. Ф. Мейтленд писал:

Средневековая церковь была государством. Часто нам неудобно называть ее государством, но время от времени это нужно делать, потому что невозможно сформулировать подходящее определение государства, которое не затрагивало бы церковь. Чего нет у церкви из того, что есть у государства? В ее распоряжении были законы, законодатели, суды, адвокаты. Она использовала силу, чтобы заставить людей подчиняться ее законам. Она содержала тюрьмы. В XIII веке, пусть и нехотя, она выносила смертные приговоры. Это не добровольная община. Если люди не были ее частью с рождения, то их крестили вне зависимости от их желания. Если они пытались выйти из нее, их обвиняли в «оскорблении величества» (crimen laesae maiestatis) и порой сжигали. Ее поддерживали принудительные взносы – десятина и налоги[143].

Мы должны избавиться от современных предрассудков, которые заставляют нас думать, что каноническое право связано только с духовенством и церковной дисциплиной, – легко представить себе церковь, состоящую только из священников! Средневековая церковь действительно претендовала на юрисдикцию над клиром, и под нее подпадали все гражданские и уголовные дела, связанные с клириками, которые носили тонзуру, вне зависимости от того, были ли они истцами или ответчиками. Слово clericus – всеобъемлющий термин, он относился и к тем, кому не далась церковная карьера. Часто ratione personae, в связи с вовлеченным в дело индивидом, либо ratione materiae, то есть в связи с предметом тяжбы, церковь претендовала на юрисдикцию по всем вопросам церковной организации и управления: собственности и имущественных прав церкви; таинств, таких как брак и семейные отношения; завещаний, обетов, обязательств и договоров, держащихся на доброй воле. Полномочия в сфере уголовного права ограничивались вопросами, связанными с грехом как таковым, преступлениями и социальными аспектами греха, в частности вопросами лжеучений, ереси и схизмы, лжесвидетельства и ростовщичества, а также различных сексуальных преступлений. Данные вопросы касались как мирян, так и духовенства. Не все эти притязания церкви признавались светскими правителями, но многие все же были приняты, поэтому наряду со светскими судами существовала целая система церковных судов, возглавляемых епископом и его подчиненными, а Рим служил последней апелляционной инстанцией.

XII век был важнейшим периодом в развитии централизующих тенденций внутри церкви, которые легко выразить одной фразой – «папская монархия». Монастыри оказались под непосредственным покровительством Святого престола, независимость епископов ограничивалась, и Рим усиливал свой контроль. Из Папской курии исходило все больше законов и решений по делам из разных частей латинского христианского мира. По мере увеличения количества судебных разбирательств требовалось все больше адвокатов и судей и возникла необходимость в их профессиональной подготовке. Условия того времени требовали систематизации канонического права для использования в учебных заведениях и судах.

В отличие от римского права, старшего брата, каноническое право имело длинную историю в рамках непреходящего института Римской церкви. Эта история начинается во времена Римской империи, но бо́льшая ее часть длится на протяжении всего Средневековья. Содержание источников права – Библии, трудов Отцов Церкви, канонов Вселенских соборов и декреталий пап – в разное время пытались упорядочить Дионисий Малый, псевдо-Исидор, Бурхард Вормсский. Эта попытка отражена в сборниках начала XII века, приписываемых Иво Шартрскому. Однако авторитеты нередко противоречили друг другу, и около 1140 года Грациан, монах из Сан-Феличе в Болонье, поставил перед собой задачу написать «Согласование противоречивых канонов» (Concordia discordantium canonum), которое должно было все прояснить и систематизировать. Это сочинение, обычно именуемое «Декретом» (Decretum), состоит из трех частей: сто один раздел «расхождений» (distinctiones), посвященных источникам права и правам церковных лиц и должностных лиц; тридцать шесть causae, или отдельных случаев, рассматриваемых в свете канонов; пять «расхождений» (distinctiones), касающихся богослужения и таинств. Грациан не просто собрал все законы, он попытался их разъяснить и согласовать между собой, используя антитетический метод «Да и Нет» Абеляра, но не делая акцента на самих противоречиях в попытке примирить их любой ценой. Соответствуя интеллектуальным веяниям эпохи, эта книга сразу нашла успех как в качестве учебника, так и в качестве справочника. Хотя «Декрет Грациана» не был официально признан церковью, он стал авторитетным источником и составил первую часть «Свода канонического права» (Corpus Juris Canonici). До Грациана каноническое право было подчинено богословию. Теперь же, имея свой собственный авторитетный источник, оно обрело полную независимость, так что Данте поместил Грациана в «Рай» вместе с Петром Ломбардским – парижским богословом, чьи «Сентенции» следовали грациановскому методу.

В отличие от римского права, каноническое право не ограничивалось замкнутым сводом законов и продолжало расширяться усилиями законодателей и судей. Самый активный законодатель XII века, Александр III, папа римский в 1159–1181 годах, сам был канонистом. Еще будучи профессором в Болонье, он написал так называемую «Сумму магистра Роланда» (Summa Magistri Rolandi) – один из первых комментариев к «Декрету Грациана» среди множества других. Декреталии от его имени и от имени его ближайших преемников издавались в таком количестве, что Стефан из Турне между 1192 и 1203 годами сравнил их с непроходимым лесом. Лес оставался непроходимым до тех пор, пока эти декреталии не были тематически распределены в так называемом «Собрании пяти книг», изданном около 1190 года и легшем в основу «Декреталий Григория IX» 1234 года, которые, в свою очередь, составили вторую часть «Свода канонического права» (Corpus Juris Canonici). Между тем каноническое право стало предметом университетской программы наряду с римским. Поэтому многие студенты сочли целесообразным получать степени по обоим предметам в качестве «доктора обоих прав» (J.U.D. или LL.D.), и один и тот же профессор мог читать лекции по обеим дисциплинам. В университетах и за их пределами каноническое право параллельно создавало свою литературу в виде глосс, сумм и прочих трактатов, нашедших свое место на полках библиотек. Глоссы составляли все более активно, и уже Данте сетовал, что «слово божье и отцы забыты»[144]. Знание канонического права также способствовало карьерному росту, потому что административная и судебная роль церкви в XIII веке продолжала усиливаться. Занятие каноническим правом было заклеймено как прибыльная профессия, ради которой люди бросали более высокое, но менее доходное дело – богословие.

В развитии канонического права, как и в его становлении, значительную роль сыграло римское право: Грациан знал и Ирнерия, и Абеляра. Церковь изначально была римским институтом, она «жила по римскому праву» в период торжества личного права, сумев таким образом сохранить римскую юриспруденцию. С IX века до нас дошел учебник по римскому праву – «Римский канонический закон» (Lex Romana canonice compta), написанный для церковных нужд. К римскому праву часто обращались в своих сочинениях такие молодые канонисты, как Иво и Грациан. Недаром труд Грациана был написан в Болонье. Начиная со времени Александра III намечаются перемены. Церковь продолжает опираться на римское право, но оно перестает быть для нее авторитетом, поскольку подчеркивает роль императора, а не папы. Теперь церковь была достаточно сильна, чтобы отстоять свою самостоятельность и не подчиняться закону, который мог бы сыграть против нее. В 1219 году папа даже запретил изучение священниками римского права и его преподавание в Парижском университете.

В качестве права Вселенской церкви каноническое право сумело достичь тех областей, куда римское право не смогло проникнуть, как, например, Англия, или проникло несколько позже, как в случае Германии. Таким образом, каноническое право стало одновременно средством распространения римского права, которое оно впитало в себя, и нового метода юриспруденции. Более того, в XIII веке каноническое право разработало собственную – инквизиционную – процедуру, которая оказала глубокое влияние на уголовное судопроизводство на континенте, а в Англии сформировала определенные отрасли права, как, например, наследственное, которое в итоге было передано в ведомство гражданских судов. Однако это уже более поздняя глава истории юриспруденции, которая переносит нас далеко за пределы XII века.

Возрождение юриспруденции в XII веке проявилось и вне сферы гражданского и канонического права – в странах, где по-прежнему господствовали феодальные и местные обычаи. Это влияние могло быть прямым: например, обращение к римским максимам и римской системе в тех сферах, которые не регулировались римским правом. Оно могло быть и косвенным, например, когда устоявшаяся судебная практика, основанная на обычае, под влиянием писаного права была вынуждена сама превратиться в lex scripta для того, чтобы не кануть в Лету. Следует также обратить внимание на усиление бюрократии и королевской власти, равно как и на распространение литературы. Возрождение юриспруденции стало этапом возрождения государства. Самые ранние памятники феодального права относятся к позднему XI веку, включая «Барселонские обычаи» (1068) и, возможно, ломбардские «Законы феодов» (Leges feudorum). К 1199 году относятся «Древнейшие обычаи Нормандии» (Très ancien coutumier), а в XIII веке появляются различные сборники французских феодальных обычаев. Законотворчество, дремлющее с IX века, вновь расцветает в ассизах Рожера II, Генриха II и королей Иерусалимских, ордонансах Филиппа Августа и самых ранних упоминаниях испанских кортесов. Наряду с новым административным порядком Палаты шахматной доски, в постановлениях английского королевского суда рождается новое право. Его становление фиксируется в свитках тяжб со времен Ричарда I, в то время как новый административный порядок находит отражение в казначейских свитках начиная с 1130 года. В правление Генриха II было составлено первое последовательное описание работы этой системы в «Диалоге о Палате шахматной доски» Ричарда Фиц Нила и «Трактате о законах и обычаях Английского королевства», приписываемом Ранульфу Глэнвиллу (1187–1189), а также в памятниках, связанных со становлением нового права и государственного управления.

Глэнвилл пишет на латыни, и на ней же издаются постановления и решения королевского суда. Он начинает с подражания вступительным словам «Институций» Юстиниана и затем цитирует знаменитую максиму абсолютизма: «Воля государя имеет силу закона» – без уточняющей оговорки, что источником государевой власти является народ, как это следует из оригинального отрывка из «Дигест». Он прилагает немалые усилия, чтобы защитить законы Англии от упрека в том, что, в отличие от leges scriptae, они не были записаны. Все это лишь предисловие, и когда он переходит к основной части своей работы, как показал Мейтленд, римское влияние ограничивается парой определений и методом дилеммы. Сама работа начинается так:

Судебные тяжбы бывают гражданскими и уголовными. Что касается уголовных дел, то некоторые из них относятся к короне нашего короля, а другие – к шерифам разных графств. К королевской короне относятся следующие: преступления, которые в законах (то есть в римских leges) называются «оскорблением величества» (crimen laesae maiestatis), – убийство короля или предательство его особы, королевства или армии, сокрытие клада, нарушение его покоя, убийство, поджог, грабеж, изнасилование, подлог и т. п.[145]

По своему характеру труд Глэнвилла совершенно английский: по большей части он состоит из классификации судебных актов королевского суда и комментариев к ним. Это показывает, что закон фактически создавался руками королевских судей точно так же, как в дальнейшем будет создаваться общее право. Английское право тоже так никогда и не сформировало замкнутый свод законов. В этот период становятся очевидными его основные отличительные черты: система первоначальных приказов и институт суда присяжных, присяжных Англии и «лежащих за морями стран, лишенных короля». Период правления Генриха II – одна из самых важных страниц в истории общего права.

Лишь в одном отношении английское общее право в XII веке оказалось в невыгодном положении. Как и обычное право в других странах, оно не преподавалось в университетах, поскольку на протяжении всего Средневековья университетское обучение было сосредоточено на римском и каноническом праве. Даже законы королевского суда не изучались в английском университете. Изгнанное из университетов Оксфорда и Кембриджа, общее право нашло пристанище в столь необычных и своеобразных учреждениях, как Судебные инны Лондона. В какой-то мере именно благодаря им ему удалось спастись в период великого Возрождения XVI века, когда римское право восторжествовало в Германии и Шотландии.

XII век стал благодатным для юриспруденции в еще одной сфере – в становлении письменного права итальянских городов и развитии торгового и морского права, чему эти города как раз способствовали. В городских законах странным образом смешивались римское право и германские обычаи. Практический интерес растущего административного аппарата вновь внес свою лепту в оформление письменного права. Пизанский «Свод обычаев» (Constitutum usus) датируется 1160 годом, обычаи Алессандрии – 1179 годом, а ряд других – концом века. Новое законодательство отражено в городских статутах, положенных в основу обширного и разнообразного корпуса местного права, чем впоследствии стали отличаться итальянские города. Ближе к XIII веку Бонкомпаньо из Болоньи сообщает нам, что «каждый город Италии издает свои статуты, или уставы, в соответствии с которыми подеста или консулы осуществляют правосудие и наказывают преступников вопреки местным обычаям, которые могут противоречить статутам». Более того, многочисленные торговые договоры между городами заложили прочную основу для международных отношений. Если мы не можем с уверенностью отнести к нашему периоду самые ранние сборники морского права, то, по крайней мере, мы обнаруживаем существование консульского статуса для иностранцев, а также особой юрисдикции в отношении собравших пыль всех дорог торговцев, которые часто посещали ярмарки и рынки и требовали упрощения судопроизводства в «ярмарочных судах». Торговцы и ремесленники развивают свое собственное право, а также свои собственные институты управления.

Начиная с XII века право становится тем, чем оно было во времена Римской империи, – главным предметом интереса европейской мысли, достойным максимальных интеллектуальных усилий. Отныне у богословия появляется светский соперник. Даже каноническое право обрело независимость. Теперь в одном ряду с Писанием и Отцами Церкви выстроились и другие авторитеты – светские произведения, порой даже языческие, не сохранившие ни следа религиозности. Принятие «мирских и языческих “Дигест”» предвосхищает интерес к еще менее христианским авторам: Аристотелю, Гиппократу и даже Аверроэсу, «составителю Большого комментария»[146]. У клириков появляется свой соперник. До тех пор, пока в руках духовенства была монополия на образование, оно же и обладало монополией на все общественные должности, где требовалась книжная грамотность; когда никто, кроме его представителей, не мог составить документ или отыскать прецедент, канцлеры и секретари поневоле становились духовными лицами. Вот уж поистине трудно провести различие между канцелярией и часовней. Священнослужители были верными слугами, однако их верность была двойственной. Проблема служения одновременно двум господам особенно сильно обострилась в наш период в связи с консолидацией церкви. Вспомните еще раз историю Генриха II и Бекета! Для европейской королевской власти стало большой удачей то, что как раз тогда, когда духовенство начало терять свои позиции, появился класс образованных мирян, обученных юриспруденции и литературе, которые в будущем могли бы стать опытными управленцами. По мере роста бюрократии даже церковь стала все больше полагаться на юристов, и короли, разумеется, тоже обращались прежде всего к юристам-мирянам и легистам. Как бы то ни было, юристы надолго заняли значимое положение во властных структурах.

Библиографическая справка

Одним из самых значимых трудов по римскому праву по-прежнему остается C. von Savigny “Geschichte des Römischen Rechts im Mittelalter” (второе издание, Берлин, 1834–1851, семь томов) с частичным французским переводом (Париж, 1839, четыре тома). Последующие исследования раскрыли множество деталей, особенно монографии H. Fitting. Лучшая монография об Ирнерии – E. Besta “L’opera d’Irnerio” (Турин, 1896), он же издал глоссы к «Старым Дигестам». О Плацентине см. книгу P. de Tourtolon (Париж, 1896); о Вакарии см.: F. Liebermann в “English Historical Review”, том XI, с. 305–314, 514–515 (1896). P. Vinogradoff “Roman Law in Mediaeval Europe” (Лондон и Нью-Йорк, 1909) – блистательный обзор с библиографией; содержательная глава H. D. Hazeltine в “Cambridge Medieval History” (том V, глава 21) посвящена каноническому праву и содержит объемную библиографию. О римском и каноническом праве в университетах см.: H. Rashdall “The Universities of Europe in the Middle Ages” (Оксфорд, 1895).

Об источниках канонического права, начиная с Грациана, классической работой является J.F. von Schulte “Geschichte der Quellen und Literatur des canonischen Rechts von Gratian bis auf die Gegenwart” (Штутгарт, 1875–1880), дополненная в том, что касается конца XII века, E. Seckel в “Neues Archiv”, том XXV, с. 521–537 (1900) и H. Singer в венских “Sitzungsberichte”, phil.-hist. Klasse, том CLXXI (1912). О трех предшествующих веках комплексную разработку и множество дополнительных статей представил P. Fournier. О связи канонического права с теологией см.: J. de Ghellinck “Le mouvement théologique du Xlle siècle” (Париж, 1914). Классическое издание «Свода канонического права» принадлежит E. Friedberg (Лейпциг, 1879–1881), который также изучал “Quinque Compilationes” (Лейпциг, 1882).

Отношение общего права к римскому и каноническому рассматривается в работе F. Pollock и F. W. Maitland “History of English Law” (второе издание, Кембридж, 1898), том I, книга I, главы 1, 5, 6. См. также: F. W. Maitland “Roman Canon Law in the Church of England” (Лондон, 1898) и его наводящие на размышления лекции об английском праве и Возрождении (Кембридж, 1901). См. также W. S. Holdsworth “History of English Law” (Лондон, 1922–1926, девять томов). Существуют классические истории права для большинства континентальных стран: для Германии см. R. Schröder; для Франции – P. Viollet; для Италии – F. Schupfer, C. Calisse, E. Besta и т. д. См. также введение “General Survey” в “Continental Legal History Series”, изданной J. H. Wigmore (Бостон, 1912). “Select Cases concerning the Law Merchant”, изданные и переведенные C. Gross для “Selden Society” (Лондон, 1908), которые начинаются только с 1270 года.

Глава VIII. Историописание

(пер. Ивана Мажаева)

Одно из ярчайших проявлений интеллектуального возрождения XII века выразилось в историописании, которое с разных точек зрения переживало в это время необычайный подъем: старые формы приобретали все бо́льшую широту и полноту, развивались новые формы, а объем исторического материала значительно увеличивался, более полно отражая растущую активность людей того времени. Любопытно, что классическое влияние, столь заметное на других этапах развития литературы XII века, почти не проявилось в истории; это время было не столько периодом возрождения классических моделей, сколько новой жизнью, которая искала спонтанного выражения в более богатом и разнообразном историописании – как на латинском, так и, позднее, на народных языках.

Из двух главных римских историков Тацит был практически неизвестен Средневековью. Его «Анналы» или, скорее, те отрывки, которые благодаря единственной копии пережили смутные времена, были теперь так тщательно где-то запрятаны, что какое-то время полагали, будто их подделал Поджо Браччолини в XV веке. Первые четыре с половиной книги «Истории» сохранились благодаря копии, сделанной в Монтекассино в XI веке[147]. Из его менее значимых сочинений только «Германия» один раз упоминается в манускрипте IX века из аббатства Фульда. Затем рукопись исчезает, пока ее вновь не откроют монахи аббатства в 1455 году, а Енох Асколийский не привезет экземпляр в Италию, где, как принято считать, с нее сделают все современные копии «Германии» и «Диалога об ораторах». Только с возникновением современной политики в XVI веке труды Тацита начинают оказывать заметное влияние на историописание и политическое мышление – в феодальную эпоху Тацит оставался совершенно непонятым.

Рукописей Ливия сохранилось больше, но свидетельств их реального использования почти так же мало. В XI веке с ними, по-видимому, работал Ламберт Герсфельдский, но даже сам Иоанн Солсберийский в XII веке, лучший ученый-классик того времени, знал о Ливии только из вторых рук. «Потерянные декады», печалившие гуманистов, уже были утеряны к этому моменту и до сих пор остаются таковыми, несмотря на все усилия Мартино-Фаско и ежедневной прессы[148]. Имя Ливия регулярно встречалось в средневековых списках античных авторов, но оставалось лишь именем даже тогда, когда Данте писал, что Ливий «безошибочен» (Livio che non erra). Что-то от ощущения римского прошлого, заимствованное у Ливия, все-таки появляется в трактате Данте «Монархия», но впервые увлеченность Ливием заметна у Риенцо и Поджо. Между «безошибочным» Ливием Данте и «Рассуждениями о первой декаде Тита Ливия» Макиавелли лежат два столетия гуманизма.

XII веку также были известны Цезарь, Саллюстий и Светоний, но их влияние оставалось незначительным. Рукописи Цезаря встречались редко и были знакомы совсем немногим историкам. Саллюстия, «образчика стиля для историков IX и X веков», можно обнаружить у Адама Бременского и позднее у Рахвина, но все же, если не считать тех отрывков из «Катилины» и «Югуртинской войны», которые включены в «Деяния графов Анжу», в XII веке едва ли ориентировались на этого автора. Переписывали в XII веке и Светония, которого особенно любил цитировать Иоанн Солсберийский, но, начиная с «Жизни Карла Великого» Эйнхарда, никто так и не сумел превзойти этого несравненного подражателя, хотя средневековые биографы редко следовали классическим образцам. По-настоящему восхищали позднеримский и средневековый мир пересказчики: популярность Флора, Юстина и Евтропия была не меньшей, чем у авторов сборников и компиляций в других областях знаний, таких как Солин. Иными словами, Средневековье мало заботилось о форме римских сочинений и не имело того взгляда на мир, который был присущ древней исторической литературе; и когда, как в XII веке, происходило некоторое возрождение чувства формы, люди предпочитали заимствовать лишь отдельные фразы из творчества римских поэтов. Так, Сугерий в своих прозаических биографиях французских королей подражает Лукану, а не Светонию. Более того, классическая историография находилась под сильным влиянием классической риторики, особенно ораторского искусства, а значит, сама ее основа исчезла из средневековой жизни. И если средневековые историки по-прежнему оправдывали себя на древний лад как наставники в морали, то их цель состояла уже не в том, чтобы превозносить патриотизм и гражданскую мораль, как в блестящем предисловии Ливия, а в том, чтобы указать путь к другому, лучшему миру. «Мы написали все – как хорошее, так и плохое, – говорит англосаксонский хронист в заключение своего очерка о Вильгельме Завоевателе, – чтобы добродетельные люди могли следовать за добром, избегать зла и идти путем, ведущим в Царство Небесное»[149].

Соответственно, начала средневековой историографии следует искать в общем взгляде на мир и его частных выражениях христианского, а не языческого Рима. Философия истории христианской Европы, вплоть до Нового времени, основывалась на Августине, а хронологическая система – на Евсевии Кесарийском, и оба пересекались в средневековой хронике или всеобщей истории. Последняя в полном смысле этого слова была невозможна до победы христианства, поскольку, хотя мировое господство Рима могло внешне предполагать такую историю, для подлинного понимания универсальной истории необходимо было чувство фундаментального единства человечества. Будучи наследниками как классической, так и иудейской традиции, раннехристианские историки столкнулись с задачей объединения и согласования двух историй, развивавшихся абсолютно независимо друг от друга. Попытка свести к общему знаменателю материалы, найденные в трудах римских историков и в Ветхом Завете, относилась в первую очередь к хронологии, которую Евсевий Кесарийский в своих «Канонах» определил для последующих христианских эпох. Его система сформировала и соединила две параллельные хронологии, синхронизируя некоторые выдающиеся фигуры и события, такие как, например, Авраам и Нин, Моисей и Кекропс, Самсон и Троянская война. И та хроника (или краткое изложение истории), которую он таким образом довел до 325 года н. э., в переводе святого Иеронима легла в основу всеобщей истории Средних веков. Святой Августин добавил к ней теорию о шести эпохах мира, соответствующих шести дням Творения, потому что в глазах Творца тысяча лет – «как один день», а седьмой – вечная суббота. В этой системе, которая в дальнейшем была развита и популяризирована Исидором, первая эпоха длилась от Адама до Ноя, вторая – от Ноя до Авраама и т. д., а шестая – от рождения Христа до конца света, события, которого Средневековье, как и ранние христиане, ожидало в скором времени. На страницах Орозия, написавшего «Историю против язычников» в семи книгах в 417 году, эта шестая эпоха совпала с Римской империей, последней из четырех великих монархий в видении пророка Даниила, так что существование Рима было гарантировано до конца всего земного. Дополнением к этому стало августиновское разделение земного города Рима, который когда-нибудь да исчезнет, и вечного града всех верующих, нерукотворного, невидимого, на Небесах, устроитель и создатель которого – Бог. Отныне христианский мир имел свою философию истории, отвернувшуюся от мира нынешнего и обращенную к миру грядущему, и этот дуализм мышления доминировал в Средние века.

Из всего этого богатого материала – римского, христианского и римского, но в христианской обработке – в Средние века составляли всемирные истории, с их хронологией, делением на периоды и с их философией истории. Начиная обычно с Сотворения мира, составители копировали Евсевия, Иеронима и их продолжателей, пока не доходили до своего времени, где начинали рассказывать о современных им событиях, представляющих для нас особый интерес. С течением времени некоторые из наиболее экономных и милосердных писателей стали начинать повествование с наступления христианской эры, заменив летоисчисление, начинавшееся с римской эры. Такой способ стал медленно, но верно распространяться после того, как впервые был использован в VI веке. Константинополь, однако, продолжил считать от начала мира, приходящегося на 5509 год до н. э., а не на шесть часов вечера 22 октября 4004 года до н. э., как много позже высчитал почтенный архиепископ Ашшер в своей хронологии, которую все еще можно обнаружить на полях «Библии короля Якова»[150]. Даже датировка христианской эры в конце XI века стала темой дискуссий, когда, привлекая астрономические доказательства, стали утверждать, что текущее исчисление запаздывало на 22 года, так что 1100 год в действительности должен был быть 1122-м. Между тем основа для всеобщей истории XII века была заложена хрониками Мариана Скота, умершего в Майнце в 1082 году, и его преемника – Сигеберта из Жамблу, чья расплывчатая хронология доходит до 1112 года.

Второй тип средневековых записей – анналы – вполне мог претендовать на классическое происхождение, поскольку древние историки, начиная с «лет и зим» Фукидида и заканчивая «ужасными годами» (annus terribilis) из «Истории» Тацита, так часто использовали эту форму, что анналы (annales) стали обыкновенным обозначением для историописания, в отличие от современных им историй (historiae). Однако идея фиксирования истории год за годом так и не прижилась, и анналы Средних веков, несмотря на некоторые сохранившиеся списки римских консулов, имели независимое происхождение в пасхальных таблицах VIII столетия. В то невежественное время мало кто осмеливался доверить собственным расчетам столь важную для всего церковного года дату, как Пасха. Потому авторитетные пасхальные таблицы на годы вперед, как те, что составлял Беда Достопочтенный, переписывались и передавались из церкви в церковь, из монастыря в монастырь. Обычно на странице умещалось девятнадцать лет, а широкие поля позволяли оставлять комментарии под каждым годом. Позже, после выполнения таблицей ее функции, эти записи на полях или между строк переписывались как отдельные анналы. Поначалу они были довольно грубыми и краткими, с большим количеством пропусков и информацией, представляющей исключительно местный интерес, как можно видеть из следующего фрагмента, написанного в Санкт-Галлене:

709. Тяжелая зима. Герцог Готфрид умер.

710. Трудный год и плохой урожай.

712. Великий потоп.

714. Майордом Пипин умер.

718. Карл Мартелл опустошил Саксонию великими разрушениями.

720. Карл сражался против саксов.

721. Теудо изгнал сарацин из Аквитании.

722. Большие урожаи.

725. Сарацины пришли в первый раз.

731. Блаженный пресвитер Беда умер.

732. В субботу Карл сражался с сарацинами в Пуатье[151].

Это все, что наш летописец смог записать про те годы, даже про так называемую битву при Пуатье в 732 году, которую некоторые из его последователей-современников считали одной из решающих битв за всю историю и без победы в которой, как заявил один американский студент, «мы все были бы полигамными турками-мусульманами, а не христианами, поклоняющимися единому истинному Богу!»

Со временем эти местные анналы разрастались, кочуя из монастыря в монастырь или же вписываясь в сюжет всемирной истории, восходящей к Сотворению мира или к самому первому году. Осведомленный автор мог таким образом превратить их в общую хронику, которая все еще соблюдала бы деление по годам. В основном, однако, анналы, монастырские или соборные, сохраняли свой местечковый характер, который соответствовал чрезвычайно местечковой жизни той эпохи.

Еще один тип историописания, появившийся в раннем Средневековье, – жития святых. Написанные поначалу по правилам римской риторики, предписывавшей, что всякая биография всегда должна быть панегириком, эти жизнеописания увековечивали также память о древних святилищах, где святые и мученики теперь творили чудеса, некогда творимые языческими божествами. Однако со временем они выработали собственный характерный вид, став одной из самых своеобразных форм биографических сочинений из тех, что созданы в Средние века. К сожалению, жития имеют тенденцию к поразительному единообразию, когда каждый святой приобретает стандартные добродетели других святых и после совершения множества чудес, заимствованных из Библии или из подвигов праведных предшественников, отправляется на Небеса. Такие произведения, написанные главным образом для назидания и переписываемые из века в век, согласно современным формам языка и мышления, скорее всего, содержат больше субъективной, чем объективной истины. Если они сохраняют индивидуальные и местные детали, то ценны скорее как отражение средневекового мышления и того типа религиозной жизни, которым тогда преимущественно восхищались.

Эти три основных типа христианского историописания – хроники, анналы и жития святых – были унаследованы и продолжены XII веком, но по-своему и с теми полнотой и разнообразием, которые отражают новую, более активную эпоху. Агиографии, если начинать с конца, было предостаточно: обыкновенные жития, особые собрания чудес, записи о нахождении и переносе реликвий. Жития более ранних святых переписывались заново, во многом для особых случаев, таких как перенос мощей короля Эдуарда Исповедника в Вестминстер в 1163 году. Подобное событие могло даже породить новый цикл легенд, таких как, например, «Роман о Роллоне», который Бедье связал с торжественным открытием гробниц нормандских герцогов в Фекане в 1162 году[152]. А чудеса святого Николая, множащиеся по мере того, как его мощи и культ перемещались на север от Бари, могли сыграть решающую роль в создании литургической драмы.

Хотя и в меньшем количестве, чем в более легковерные времена Меровингов, но у XII века были свои святые, от аскетов орденов Клюни и Сито, в особенности святого Бернарда, до наиболее знаменитого и характерного мученика XII века – Томаса Бекета. Убитый в 1170 году и канонизированный в 1172-м, Бекет в сознании современников сразу же стал олицетворять церковь в ее конфликте с государством. К концу века сложился целый корпус литературы про Бекета на французском, исландском языках и латыни, включающий множество чудес у его гробницы в Кентербери, которые уже начали привлекать поток паломников, увековеченных потом на страницах Чосера. Приобретение святых реликвий было делом бизнеса, равно как и религии, поскольку чудеса, совершавшиеся в святилище, привлекали паломников, а вместе с ними и дары, особенно если такие места упоминались в известных эпосах. Константинополь считался самым крупным хранилищем древних реликвий, и тот, кто проходил этим путем, все чаще стремился выпросить или украсть что-то из сокровищ. Кентерберийский монах около 1090 года рассказывает нам об обретении частицы мощей святого Андрея, а монах из эльзасского аббатства Пери оставил довольно обескураживающее сообщение о подвигах своего настоятеля во время грандиозного разграбления 1204 года:

В то время как победители жадно грабили захваченный город, принадлежавший им по праву завоевания, аббат Мартин задумался о своей добыче; и чтобы не остаться одному с пустыми руками, в то время как все остальные бы разбогатели, он решил захватить трофеи собственными освященными руками. Но поскольку он полагал, что не подобает ему этими руками хватать что-либо из мирских вещей, то начал обдумывать, как бы ему заполучить какую-нибудь частицу мощей святых, которых, как он знал, в городе было великое множество… [Найдя подходящую церковь, где была рака с мощами] настоятель поспешно и жадно засунул в нее обе руки и, будучи крепко препоясан, наполнил плодами праведного святотатства и свою собственную пазуху, и пазуху своего капеллана. Он благоразумно спрятал то, что показалось ему самым ценным, и тотчас же удалился. О том же, почему и насколько были достойны почитания те реликвии, которые присвоил себе святой грабитель, более полно рассказывается в конце этого сочинения [след крови Христовой, частица Креста, «немалая частица святого Иоанна Крестителя», длань святого Иакова и реликвии от многих святых и священных мест]. Когда он поспешил к кораблям, если можно так выразиться, набитый до отказа, те, кто его знал и любил его, завидя его, пока сами спешили к добыче с кораблей, радостно вопрошали, не украл ли он чего-нибудь или чем же он так нагружен. Со счастливым, как всегда, выражением лица он отвечал приятными словами: «Мы потрудились на славу». На что они отвечали: «И слава Богу»[153].

Такой поток реликвий, особенно когда они стали предметом торговли, со временем привел к их обесцениванию и даже сомнению в их подлинности, что позволило Чосеру писать о «свиных костях» в «Рассказе Продавца индульгенций»[154], а Эразму сочинить сатиру о молоке Богоматери Уолсингемской[155]. Масло в огонь подливали многочисленные копии одной и той же реликвии, каждая из которых претендовала на подлинность оригинала. К концу Средних веков по меньшей мере в пяти церквях Франции хранилась «подлинная» крайняя плоть Христа, и даже папа Иннокентий III, когда в начале XIII века подняли этот вопрос, не смог его решить[156]. Столетием раньше Гвиберт, аббат Ножанский, незадолго до своей смерти в 1119 году написал любопытный трактат «О мощах святых» (De pignoribus sanctorum), в котором явно скептически описал подобные явления. Либо у святого Иоанна Крестителя, как он утверждает, было две головы, либо одна из тех, что сохранились в Константинополе и Сен-Жан-д’Анжели, – все же фальшивая. То, что в Амьене действительно покоится тело святого Фирмина, ничем не подтверждено, зато подлинность хранящихся в Сен-Дени головы и частей тела этого святого заверена сопроводительной запиской на пергамене. Если в соседнем аббатстве Святого Медарда в Суассоне есть зуб Господа нашего, не означает ли это, что он воскрес не полностью и учение о воскресении тем самым утрачивает силу? Подобные аргументы позже использовал другой критик из Пикардии, некто Жан Кальвин. Гвиберт осуждает сбор денег с помощью выноса чудотворных реликвий сомнительного характера, как было во время последних процессий по восстановлению кафедрального собора в Лане.

Сочинение Гвиберта интересует нас прежде всего как выражение духа исторической критики. Этот дух никогда не покидал Средневековье, как это часто полагают, поскольку текстологические и хронологические вопросы неизбежно возникали и историкам приходилось так или иначе сталкиваться с проблемой противоречивых утверждений. В таких вопросах XII век демонстрирует некоторый прогресс, что хорошо заметно на примере такого автора, как Оттон Фрейзингенский. В начале века Мариан Скот и другие критиковали современную им хронологию. В 1198 году Иннокентий III установил четкие критерии проверки спорных папских документов. А Гвиберт с изрядной долей здравого смысла оценивал то, что можно назвать археологическими материалами, и это свидетельствует о критическом отношении, предвещающем анализ Петраркой австрийских привилегий[157] и атаку Лоренцо Валлы на «Константинов дар».

Анналы XII века ничем существенным не отличались от того, что писали ранее. Засуха и наводнение, чума, мор и голод, затмения и кометы, смерть и введение в должность аббатов и епископов все еще составляли бо́льшую часть их содержания. По мере роста числа путешествий и, соответственно, новостей из внешнего мира анналы становились все более содержательными и разнообразными. Так, например, некоторые подобные сочинения, изданные в Англии в Rolls Series как «Монастырские анналы» (Annales monastici)[158], уже предвещают их первостепенное положение в XIII веке в качестве основного источника обо всех событиях на острове. А записи, сделанные в Сент-Олбанском аббатстве, позволили Матвею Парижскому в XIII веке создать свою «Великую хронику». Растущий интерес к анналам в некоторых городах, особенно в Италии, способствовал тому, что они становились отражением все более интенсивной жизни торговых и промышленных республик, и такие записи зачастую перерастали в городские хроники последующих эпох. В этом отношении Юг все еще занимает лидирующие позиции в XII веке. «Хроники немецких городов» (Chroniken der deutschen Städte) и аналогичные записи в Англии и Нидерландах относятся уже к позднему Средневековью. В целом, с течением XII века история становилась все менее локальной, отчасти из-за установления новых связей, отчасти из-за возрастающего значения судов и централизованных монархий. Хорошим примером может служить аббатство Сен-Дени с древней усыпальницей французских королей, которое к XIII веку стало своего рода официальным центром французского историописания, будь то королевские биографии или национальные анналы.

Всеобщая хроника – яркая особенность историописания XII века. Во Франции предшествующего периода она полностью исчезла из местных записей, а в Германии, сохранив свой общий характер на страницах Мариана Скота и Сигеберта из Жамблу, стала довольно скудной и сухой. Затем усилиями Роберта де Ториньи и Ордерика Виталия во Франции и Ромуальда Салернского в Италии хронику ожидало возрождение, в то время как трудами Оттона Фрейзингенского немецкая историография Средних веков достигла своей высшей точки.

Живучесть древней всеобщей истории прослеживается в одном из лучших сочинений XII века, написанном Робертом де Ториньи, аббатом Мон-Сен-Мишеля, которое он называет «Дополнением к Сигеберту» (Appendix to Sigebert), «предпочитая его современным хронистам». Начатая в Ле-Беке, где Роберт стал монахом, эта хроника была продолжена в Мон-Сен-Мишеле с момента его появления здесь в качестве аббата в 1154 году и до смерти в 1186-м. Немногие места так подходят для монашеского уединения и религиозной медитации, как эта отдаленная скала, отрезанная от материка приливом и зыбучими песками, взирающая мимо грозовых бретонских мысов на бескрайний океан, где солнце земной жизни клонится к своему закату. Можно было бы предположить, что ни в каком другом месте хроника не могла бы быть более локальной и более обращенной к невидимому миру, подальше от ничтожных людских дел. На самом же деле преданность аббата Роберта делам монастыря, его церкви, библиотеке, мощам и реликвариям его святых волей-неволей вывела его во внешний мир, туда, где находились владения аббатства, – в Нормандию, Англию, Мэн, Бретань и на Нормандские острова, ко дворам королей и прелатов. Короли, как и паломники из-за моря, тоже в свое время посещали Гору, и все они приносили зерно к исторической мельнице аббата. Таким образом, его хроника год за годом фиксировала события далеких Испании, Сицилии, Сирии, Англо-нормандского королевства. Там же можно обнаружить отголоски далекой интеллектуальной жизни, как, например, новый перевод Аристотеля, сделанный Яковом Венецианским в 1128 году, прибытие спустя двадцать лет после этого в Англию магистра Вакария, а вместе с ним и римского права, переводы с греческого судьи Бургундио Пизанского. И почти ничего – из мира горнего. Человек трезвомыслящий, без особого воображения, Роберт хорошо разбирался в хронологии, особенно в преемственности епископов и аббатов, в строительстве и освящении церквей. Все это он излагал кратко и трезво, на манер анналиста, окруженного знамениями природы и походами правителей. Роберт, однако, проводит четкое различие между своей хроникой и краткими анналами, которые продолжали создаваться на Горе. Под 1165 годом анналы сообщают только о вступлении в должность архиепископа Руанского Ротру, в то время как хроника повествует также о путешествии Генриха II и королевы, его беседе с Людовиком VII и переговорах с Фридрихом Барбароссой, о рождении Филиппа Августа и будущей королевы Сицилии, о путешествии папы Александра III на Сицилию, о смене епископов в Байе и Шартре и аббатов в Сен-Вандриле и Мармутье, о смерти короля Шотландии, ударе молнии на Горе и – самое длинное изо всех описаний событий – о реликварии из золота и серебра, который аббат сделал для костей святого Лаврентия, привезенных из Италии его предшественником более века назад. Преемственность с Сигебертом проявляется в обозначении этого года как тринадцатого года правления Фридриха Римского, двадцать восьмого года Людовика Французского и одиннадцатого года Генриха Английского.

Точно так же на первый взгляд кажется локальной «Церковная история» другого нормандского монаха XII века – Ордерика Виталия из аббатства Сен-Эвруль. Ордерик так и не стал аббатом, но всю свою жизнь провел в монастыре, редко выбираясь во внешний мир. Многое из написанного им, конечно, касается монастыря и его окрестностей, особенно войны соседних баронов. Но автор использовал и другие, собранные за долгую жизнь устные и письменные источники. Так что он мог с достаточно широким размахом описывать события от начала христианской эры, в том числе происходившие на Сицилии, Востоке, в Нормандии и его родной Англии. Он создавал главный исторический труд этого столетия во Франции, работая год за годом, за исключением тех случаев, когда зимние холода заставляли отложить перо. Не имея возможности лично изучать «события в Александрии, Греции и Риме», описывая первые века христианства, он опирается на более ранних христианских хронистов. Для более поздних времен использует труды современных ему нормандских и английских историков, а также жития святых. Ему были доступны документы, хранившиеся в архивах монастыря, и сборники современных латинских стихов, которые он же и пополнил. Ордерик имел общее представление о Мариане и Сигеберте, но не более того. В своей работе он следовал собственному, довольно дискурсивному плану, – намеченному от рождения Христа до 1141 года. Пять печатных томов его труда – это не только кладезь сведений о жизни эпохи. Они демонстрируют уверенный подход и глубокое понимание человеческой природы, которые далеко не всегда ассоциируются с монастырской жизнью. «Лучший французский историк века» тем не менее до самого конца оставался монахом и вспоминал свою церковную карьеру с живой надеждой на вечное вознаграждение, обещанное ему в юности.

Оттон Фрейзингенский (ум. в 1159) – замечательный пример епископа-историка, у которого всеобщая история приобретает философский оттенок. Он успел побывать и историком, и философом, и монахом, и епископом. Связи с императорской четой Фридриха Барбароссы, его племянника, сделали Оттона участником главных событий его времени и довели до Рима и Иерусалима в составе экспедиций, которые он описывает с точностью очевидца. Кроме того, в молодости он отучился в Париже и первым привез в Германию «новую логику» Аристотеля, оказавшую глубокое влияние на его собственное мышление. В своих исторических сочинениях он проявляет живой интерес к схоластическим конфликтам эпохи, логике силлогизма и дискуссии о субстанции и атрибутах. Он был знатоком латинской словесности и испытал настолько глубокое влияние труда «О граде Божьем» Августина, что собственную «Хронику» назвал трактатом о двух градах – земном и небесном. Вся восьмая, она же заключительная, книга посвящена пришествию Антихриста и установлению Небесного Иерусалима, слава которого смутно прослеживается в апокалиптическом описании жемчужных врат и золотых улиц. «Помещенное как бы в конце времен», его нетерпеливое сердце ожидает приближающегося конца, но и вся ранняя часть его истории – это одна большая трагедия перемен и упадка, каждая книга которой «завершается страданиями». Вспоминается фраза Джорджа Сантаяны об огромном разочаровании церкви в этом мире и минутных иллюзиях относительно мира грядущего! Однако, когда Оттон доходит до фактического разделения своего сумбурного повествования по книгам и периодам, вырисовывается вполне рациональная историческая перспектива. Доримская эпоха (или первые четыре периода истории у Августина) описана в первой книге. Вторая охватывает период от основания Рима до рождения Христа. Заключительные моменты последующих трех книг – Константин, Одоакр, Верденский договор – напоминают о датах, набранных крупным шрифтом в современном учебнике. Шестая книга заканчивается смертью Гильдебранда в 1085 году, а седьмая, самая подробная, охватывает период от Первого крестового похода до 1146 года. Такая перспектива – явно римская, потому что Оттон находит единство христианских веков в Римской империи, железной эпохе четвертого царства по Орозию. Перенесенная из Рима к грекам, затем, последовательно, к франкам, лангобардам и германцам, империя движется на Запад своим курсом точно так же, как учение Востока перешло к грекам, римлянам и, наконец, к галлам и испанцам, современникам автора. Как и его племянник-император, Оттон придерживается теории стоящей над законом власти императора, ответственного только перед Богом, говоря о ней в выражениях, напоминающих «Свод» Юстиниана.

Годы процветающего правления Фридриха I, этого светоча средневековой империи, сподвигли Оттона написать еще одну, чуть менее пессимистичную историю. Две книги биографии Фридриха, или «Деяния», доведенные до 1156 года, предоставляют наиболее удобную возможность оценить многогранность таланта Оттона как историка, даже если мы не решимся поставить его, как это делает один восторженный немецкий автор, в один ряд с Тацитом и Фукидидом. Лучшее из дошедших до нас описаний шествия в Рим за императорской короной (Römerzug) 1154–1155 годов составлено им. То же самое можно сказать про описание Ломбардской лиги, с которой императору приходилось бороться:

В управлении городами и в ведении гражданских дел они по сей день подражают мастерству древних римлян. Они так любят свободу, что для защиты от злоупотребления властью предпочитают, чтобы ими управляли консулы, а не правители. Они делятся на три сословия, а именно на «капитанов», «вавассоров» и «народ». Чтобы предотвратить рост сословной гордыни, консулы избираются из каждого сословия, а не только из одного, и из опасения злоупотребления властью их сменяют почти каждый год. Таким образом, поскольку вся страна принадлежит городам, то каждый из них принуждает всех живущих на территории диоцеза подчиняться, и едва ли сыщется знатный человек, который откажется признавать власть своего города… Чтобы их военные силы не иссякали, города опускаются до того, что выдают пояс с мечом и почетное звание юношам низкого происхождения или занятым презренными ремеслами, которых другие народы, как вредителей, не допускают до более почетных и свободных занятий. Благодаря этому они превосходят другие города мира богатством и могуществом; и, помимо их устроения, процветанию способствует и то, что их правители не отправляются надолго за Альпы. Но их древняя знатность не скрывает их варварского происхождения, ведь, хотя они и хвастаются тем, что живут по закону, ему они не повинуются. Они редко или вовсе никогда не принимают своего правителя с должным уважением, хотя их долг – выказывать ему добровольную и почтительную покорность. Они не подчиняются указам, которые он издает в силу своей законной власти, если только присутствие его воинства не принуждает их к этому[159].

В жанре биографии XII век оказался особенно плодовитым. В раннее Средневековье биография не имела такого значения: лишь совсем немногие личности выделялись на общем фоне. В этом смысле образ Карла Великого, созданный Эйнхардом, стал удивительным исключением, которое обязано Светонию в той же мере, что и самому Эйнхарду. Большая часть средневековой биографии, как и средневековая портретная живопись, имела дело с типажами, и грани личностной характеристики обычно притуплены. Как отмечал Шмайдлер, литературное портретирование в нашем понимании редко встречается в Средние века; автору не часто приходило в голову прервать свое повествование, чтобы изобразить человека или группу людей[160]. Исключение подтверждает правило, когда Ачербо Морена из Лоди в своем отчете об итальянских кампаниях Барбароссы в 1163 году, ярко описывая императора, императрицу и главных персонажей, выражал надежду, что его читатели не сочтут это излишним или неуместным. Излюбленной формой биографий были каталоги и серии местных биографий или «деяния» епископов, аббатов либо конкретных графов. Более подробные и интересные, чем скупые анналы, они все еще представляли из себя, по сути, локальные записи. Даже те из них, что представляли наибольший интерес для христианского мира, например биографии пап, известные как «Папская книга» (Liber pontificalis), на протяжении многих веков оставались хрониками сугубо местных событий – анналами римского епископства.

Если все это было справедливо для центра римского христианского мира, то неудивительно, что в самых ранних «Деяниях аббатов или епископов» (Gesta abbatum vel pontificum) мы не обнаружим ни персонального подхода, ни общеевропейского масштаба. В XII веке такие записи становятся более обширными и часто более биографическими. Многие новые виды таких записей обязаны своим появлением именно этой эпохе. В Риме кардинал Бозон возродил угасавшую традицию «Папской книги», переработав ранние жизнеописания и более полные биографии понтификов своего времени, особенно после своего появления в Папской курии в 1149 году. Главная заслуга Бозона – полнота охвата: он свободно пользуется папскими архивами, и его «Жизнь Александра III», хотя и осталась незаконченной, является самой длинной во всей серии жизнеописаний. Но в результате снова получились скорее анналы, чем биография. По большей части такие сочинения и были городскими анналами. Так, жизнеописание папы Адриана IV (1154–1159), единственного английского папы, вписывается в общепринятую схему и несопоставимо с тем замечательным очерком, который другой англичанин, Иоанн Солсберийский, посвятил четырем предшествующим годам его жизни (1148–1152) в своей «Истории пап» (Historia pontificalis). Что касается отношений папы с Фридрихом Барбароссой и Вильгельмом Сицилийским, то больше нам расскажут, скорее, Оттон Фрейзингенский и Ромуальд, хотя Бозон и придает большое значение эпизоду с держанием папского стремени[161]. Даже панегирик папе скопирован из биографий VII и VIII веков, где все папы непременно самые добрые, самые красноречивые и т. д.:

Он правил четыре года, восемь месяцев, шесть дней. […] Человек в высшей степени добрый, мягкий и терпеливый, искусный в английском и латинском языках, мастер изысканного красноречия, выдающийся как в пении, так и в проповеди, не скоро гневающийся и быстро прощающий, веселый, щедрый и располагающий к себе всем своим характером. […] Он также установил очень полезный и удобный резервуар, вырытый в Латеране, где реставрировал многое из того, что со временем пришло в негодность. В четвертое воскресенье Великого поста он собственноручно освятил большой алтарь церкви Святых Космы и Дамиана над тем камнем, который в свое время освятил святой папа Григорий. [Он расширил владения Святого Петра множеством земель и построек и, вернув себе Орвието, стал первым папой, который там жил.] Он умер в Ананьи 1 сентября [1159 года], был доставлен в Рим и с почестями похоронен рядом с папой Евгением в соборе Святого Петра. Написано Бозоном, кардиналом-пресвитером церкви Святой Пуденцианы, который, будучи камерарием вышеупомянутого папы и дьяконом церкви Святых Космы и Дамиана, на протяжении всего его понтификата оставался с ним в постоянном и близком общении до самой его смерти[162].

Даже в биографии папская традиция оказалась слишком сильной для XII столетия, как и для всех последующих.

«Папская книга» нашла множество подражателей среди историков епископств, как это было в Равенне, Ле-Мане, Осере и Туле, но к XII веку они начинают более свободно выражать дух времени. Таким образом, древний цикл «Деяний епископов Ле-Мана» оказался в руках автора с классическим вкусом и слабостью к рифмованной прозе – еще одна примета времени. На месте хартий, обычно вставлявшихся в текст, появились фрагменты стихов. О поэте Хильдеберте Лаварденском мы читаем, что утонченность его песен была столь широко известна, что даже красноречия Цицерона не хватило бы, чтобы оценить ее по достоинству. «Деяния епископов Камбре», одно из лучших сочинений этого жанра в XI веке, получили стихотворное продолжение, хотя и не в классическом стиле. Широко известные в XII веке «Деяния епископов Трира» демонстрируют большой интерес к стародавним временам. Это выражается не только в свободном использовании «Записок о Галльской войне» Цезаря, но и в попытке приписать этому прославленному городу доримское происхождение, которым он обязан некоему Требету, сыну Нина (ок. 2000 года до н. э.), чьи потомки воспевались в латинских эпитафиях и якобы стали творцами римских памятников в Трире, например сохранившихся ворот Порта Нигра. Подобные легенды происхождения городов характерны не только для Средневековья, но и для итальянского Ренессанса.

Уильям Мальмсберийский в своих «Деяниях английских епископов» (Gesta pontificum Anglorum), доведенных до его собственного времени (1125), решил обратиться к более широкой и также достойной, скорее, более позднего времени теме – истории английского епископства и монастырей. Общий шаблон, как и идея, заимствованы, конечно, у Беды Достопочтенного, что тем не менее никак не обедняет автора, который предлагает множество собственных наблюдений, более полно представленных в его отдельной истории Гластонберийского аббатства. «Деяния епископов» совпадают с «Деяниями королей», которые тоже вдохновлены Бедой, но, получив затем продолжение, стали ценнейшим источником об эпохе автора. Уильям занимает достойное место в английском историописании как

первый после Беды, кто попытался детализировать даты и события и придать им систематическую, причинно-следственную связь, которая дает им право именоваться историей. Он, безусловно, стремился к мастерству историка, и в некоторой степени ему удалось проследить развитие институтов, результаты принятия политических мер и тенденции, вызванные значимыми событиями. Он гордился, и не без оснований, своим мастерством в определении характера событий и старался, как ему подсказывал не в меньшей степени, чем чувство исторической справедливости, инстинкт самосохранения, быть честным и беспристрастным с точки зрения династических партий. Он пользовался привилегией своей смешанной крови, чтобы занять нейтральную позицию в соперничестве нормандцев и англичан. Он был человеком большой начитанности, безграничного усердия, передовой учености и автором глубоких исследований во многих областях знания. Если результат получался несоразмерным этому, то он был по крайней мере ближе к историческому идеалу, чем все то, что было написано до него[163].

Провести грань между церковной и светской биографиями довольно сложно, поскольку великие клирики в то же время были и феодалами, а биографии светских сеньоров в основном писались клириками или капелланами. Достойным упоминания исключением является текст 1096 года, носящий имя своего автора, Фулька IV Ле Решена и рассказывающий об одном из графов Анжуйских. Повествуя об одном из великих феодальных семейств Франции, этот фрагмент пропитан духом феодальной эпохи, нигде так ярко не выраженным, как в следующей истории жизни графа Жоффруа II Мартела:

Мой дядя Жоффруа стал рыцарем при жизни своего отца и начал свое рыцарство двумя войнами – против соседей из Пуатье, графа которых он захватил в плен в Монконтуре, а в другой раз – против графства Мэн, графа которого, по имени Герберт Бэкон, он тоже захватил. Он вел к тому же войну против собственного отца, в ходе которой совершил множество злодеяний, в чем впоследствии горько раскаивался. После того, как по возвращении из Иерусалима его отец умер, Жоффруа завладел его землями и городом Анже. Он также сражался с графом Тибо де Блуа, сыном графа Эда, и получил в дар от короля Генриха город Тур, что ожесточило борьбу с графом Тибо, во время которой, в битве между Туром и Амбуазом, Тибо был взят в плен вместе с тысячью его рыцарей. Таким образом, кроме части Турени, доставшейся ему в наследство от отца, он приобрел город Тур и окружающие его замки – Шинон, Л’Иль-Бушар, Шато-Рено и Сент-Эньян. После этого он воевал с Вильгельмом, графом Нормандским, который впоследствии получил Английское королевство и был великолепным королем; и с народом Франции и Буржа, и с Гильомом, графом Пуату, и с Эмери, виконтом Туара, и с Оэлем, графом Нанта, и с герцогством Бретань, которое владело Ренном, и с Гуго, графом Мэна, который нарушил обет верности. Из-за всех этих войн и доблести, которую он проявил в них, его по праву прозвали Молотом, как того, кто молотил своих врагов.

В последний год своей жизни он сделал меня, своего племянника, рыцарем в возрасте семнадцати лет в городе Анже, в праздник Пятидесятницы, в год от воплощения 1060-й, и даровал мне Сентонж и город Сент в результате раздора с Петром из Дидона. В том же году король Генрих скончался на Рождество святого Иоанна, а мой дядя Жоффруа преставился на третий день после святого Мартина. В ночь, предшествовавшую его смерти, оставив все заботы о рыцарстве и мирских делах, он стал монахом в монастыре Святого Николая, который они с отцом построили с великим благочестием и богато одарили[164].

Хороший конец, да еще и в самый подходящий момент! Заниматься рыцарскими и мирскими делами как можно дольше, а в последние мгновения перебраться в тихий монастырь! Кстати, в 1159 году Роберт де Нефбур, сенешаль и юстициарий Нормандии, вступил в аббатство Ле-Бек, где провел целый месяц плодотворного покаяния перед смертью и был похоронен в доме капитула, «который он сам чудесно построил на свои собственные средства».

Из биографий феодалов, написанных клириками, одна из лучших относится к концу века. Это история графов де Гин и лордов Ардрских, написанная священником Ламбертом из Ардра, что неподалеку от Кале. Хотя он вкладывает часть своего повествования в уста племянника сеньора, за деталями скрывается целое: напыщенный латинский стиль с изречениями из Священного Писания и римских поэтов, латинские стихи и вычурные образцы древних прологов указывают на авторство клирика. Эти сеньоры были мелкими феодалами и находились в зависимости от графов Фландрии, чей двор, учредив двенадцать собственных пэров, пытались скопировать. И хотя их роль в общей истории той эпохи второстепенна, они знакомят нас с реалиями местной жизни. Лучшим получился портрет графа Балдуина II (1169–1206): он справедлив и великодушен, великий строитель, осушитель болот не хуже Геркулеса, заядлый охотник, который с большей радостью слушает лай борзых, чем пение капеллана; не дурак выпить, он разбил все сосуды с водой в замке и архиепископу Реймса подает только крепкое бургундское, когда тот просит воды; он глубоко потрясен смертью своей графини, но молодость свою обновил, словно орел[165]; настоящий Соломон или Юпитер в глазах прекрасного пола, отец бесчисленных сыновей и дочерей, рожденных как в браке, так и вне его, из которых тридцать три пришли на его похороны; он не умеет читать, но обожает слушать, от небылиц жонглеров он обратился к более углубленным знаниям духовенства и собрал библиотеку из различных переводов с латыни на романский, которые сам же и заказывал. Узнав все это, мы с согласимся, что таких, как он, было немного. Затем в сочинении нам периодически будут встречаться яркие картинки из жизни феодального общества: жители Ардра потехи ради почти до смерти затравили огромного медведя, привезенного из Англии, но потом пришлось сдавать по буханке с очага на его прокорм, причем и после того, как медведя в помине не было; крестьянин за неимением ягненка вынужден отдать свою дочь в услужение хозяйке замка; новоиспеченный рыцарь Арнольд проявил необузданную щедрость по отношению к менестрелям, мимам, жонглерам, скоморохам и прочим посетителям праздника, а потом уехал в дальние страны; добродушная, богобоязненная дама Петронилла танцевала и играла с куклами, плавала и ныряла в пруду с рыбками на радость всем зрителям. Наиболее ценной, пожалуй, является запись Ламберта о замках: трехэтажная деревянная крепость с насыпью, построенная еще в начале XII века, но все еще используемая, более просторная, чем большинство подобных построек; на втором этаже располагались не только большой зал, но и спальня хозяина, две другие спальни, отапливаемая гардеробная, маслобойня и кладовая, а вот кухня для большей безопасности размещалась в отдельном здании с помещениями для свиней и домашней птицы. К концу столетия Балдуин построил еще один каменный круглый замок, в Гине, с плоской свинцовой крышей и множеством комнат, включая лабиринт. В Турнехеме он перестроил башню и снабдил ее адскими подземельями; был также огромный ров в Ардре, вырытый голодными и нищими людьми под ударами суровых надсмотрщиков. Его крепость-небоскреб (caelo contiguam) в Сангатте среди прибрежных дюн была защищена настолько, что если бы даже троянский Илион был полностью укомплектован людьми и всем необходимым, то он не затмил бы твердыню во всем ее великолепии!

О менее суровом феодализме конца века мы узнаем из «Истории Уильяма Маршала» (Histoire de Guillaume le Maréchal), французской поэмы, состоящей из более чем 19 тысяч строк, открытой и прекрасно изданной покойным Полем Мейером[166]. Наемник в молодости, товарищ по оружию молодого короля, образец рыцарской щедрости, паломник, дошедший до Иерусалима и Кельна, Маршал возвысился до эрла Стригила и Пембрука, а с 1216-го до смерти в 1219 году был регентом Генриха III. Таким образом, его жизнь была напрямую связана с историей четырех правителей Англии и со многими важными событиями в Ирландии и Франции. Его биография многое рассказывает нам о жизни в те времена, особенно о турнирах, французских спортивных играх, привезенных в Англию Ричардом Львиное Сердце и зачастую мало чем отличавшихся от настоящих сражений; об огромной выгоде, которую такой искусный рыцарь, как Маршал, смог извлечь из этих состязаний: менее чем за год он с одним соратником захватил сто три рыцаря, не считая лошадей и доспехов, которые автор не стал учитывать. Вместе с тем Маршал был образцом феодальной добродетели, из-за чего Филипп Август назвал его самым честным из тех, кого он когда-либо знал. Эта уникальная биография, насыщенная актуальными деталями, свежая и оригинальная по содержанию, была написана для семьи графа на понятном ей языке и относится к новой эпохе историй на народных языках:

Quant [li] lignages, frére & suers

Orront ce, molt lor iert as cuers,

Que li buens Mar. lor Frére

Willemes a fèt de lor pére

Feire tele uevre cum cestui.

& Dex lor dount joie de lui,

Car bien sai que molt s’esjorront

De cest [livre], quant il l’orront,

Por les granz biens & por l’enor

Qu’il orront de lor anseisor!

Ci fine del conte l’estorie,

E Dex en perdurable glorie

Dont que la sue ame soit mise

Et entre ses angles assise!

Amen.

Что касается рода, братья и сестры

Долго будут помнить в сердцах своих,

Что добрый брат их Маршал

Вильгельм сделал с их

Отцом такую работу.

И Бог им дал радость за него,

Дал им благо знания и наслажденья

Этой книгой, они получат все это

За благие дела и за честь,

Унаследованные от их предка.

На этом кончается история графа,

И Бог в вечной славе своей

Упокоит его душу

И поместит вместе с ангелами.

Аминь.

На автобиографии XII век был скуп, по нынешним меркам – почти пуст. Мы все еще в наивном Средневековье и далеки от самосознания Петрарки, запечатленного в «Письме к потомкам». Интроспективная биография того времени, пропитанная истовой религиозностью и монашеским духом, напоминает скорее о тех, кто ранее стремился к «дару слез», или о Рихальме из Шенталя, чьи видения были изложены Коултоном[167]. Образцом для таких духовных сочинений служила «Исповедь» святого Августина. Его влияние хорошо чувствуется в труде «О своей жизни» (De vita sua) Гвиберта, аббата Ножана в Пикардии с 1104 по 1124 год. Несмотря на то, что это запутанное и непоследовательное сочинение содержит множество эпизодов из разряда местных, монашеских, феодальных и городских историй, оно мало повествует об основной деятельности Гвиберта как аббата. Эти записи – личные, а потому, скорее, о внутренних переживаниях. Раскаяние в грехах молодости и ошибках последующих лет, искренняя привязанность к благочестивой матери, которая вела почти монашескую жизнь, соблазны светской учености и обретение надежного убежища в изучении и комментировании Библии, в рассказах о чудесах святых, видениях демонов, гаданиях по текстам Священного Писания – все это отражает многие любопытные аспекты монашеской и народной веры. Правда, большинство современных читателей вряд ли вслед за издателем этого текста назовут автора «предшественником писателей-мемуаристов».

Совершенно другой тип монашеской автобиографии, всецело стремящейся к внешнему миру, мы видим в «Книге о делах управления» (De rebus in administratione sua gestis) – рассказе Сугерия о его карьере настоятеля великого аббатства Сен-Дени. Будучи аббатом с 1122-го и до своей смерти в 1151 году, Сугерий, как регент в период отъездов Людовика VII на Восток, посвятил большую часть своей жизни управлению королевством и проявил себя талантливым администратором в Сен-Дени, увеличивая доходы, приводя в порядок архивы и восстанавливая церковь. Вовсе не удивительно, что и повествует он о землях, рентах, постройках, реликвиях и драгоценных камнях, но никак не о внутренней жизни монастыря и тем более не о собственной внутренней жизни. Последнее, в самом деле, не было темой его повествования, но и не похоже, чтобы это вообще его волновало. Поэтому другие его труды не содержат проповедей или богословских трактатов, но рассказывают о его великих учителях и их деяниях. Побуждаемый братьями сохранить для потомков плоды своего успешного управления, он взялся за это дело, «не руководствуясь тщеславием или надеждой на мирское вознаграждение», но ради предосторожности, чтобы по недосмотру его церковь не потеряла ни одного из недавно приобретенных или восстановленных прав или владений. Он увеличил доход Сен-Дени и его окрестностей от еженедельных пошлин – tonlieu, cens и péage, мельниц и большой ярмарки в Ланди. Он увеличил арендную плату и площадь возделываемых земель, посадил виноградники, чтобы обеспечивать запас вина, для чего раньше приходилось закладывать чаши и облачения аббата. Он также купил особняк в нескольких милях от монастыря, у ворот Сен-Мерри, «для более достойного проживания нас самих, наших лошадей и наших преемников, поскольку дела королевства часто требуют нашего присутствия». Что касается более отдаленных владений монастыря, вплоть до берегов Ла-Манша, то в десятках глав рассказывается об их расширении и восстановлении, а также о возросшей доходности благодаря усилиям человека, разбиравшего древние документы о праве собственности и гарантиях неприкосновенности, хранившиеся в архиве аббатства. Однако наиболее подробно рассказывается о перестройке и убранстве базилики аббатства в новом стиле, знаменующем переход от романики к готике; об этой перестройке Сугерий мечтал еще в пору юности в монастырской школе. Старая и тесная церковь была значительно расширена и перепланирована заново: хоры, неф и трансепты, новые алтари и часовни, двери и башни, изумительные окна, «украшенные сапфирами». Торжественное освящение 11 июня 1144 года, на котором двенадцать архиепископов и епископов освятили множество алтарей, подробно описанное в трактате, стало вершиной церковной карьеры Сугерия, памятником его благоразумию, энергии, мирскому великолепию и славе, а также его просвещенному покровительству искусствам. Звучные надписи Сугерия украшают порталы, его талант негде было укрыть: «Кто я такой? – спрашивает он. – И что есть дом отца моего, чтобы я осмелился начать и понадеялся закончить столь восхитительную постройку, если бы я по милости Божьей и его святых мучеников не посвятил свой разум и тело этому делу?» Мы повсюду читаем о земных богатствах, которые он сравнивает с сокровищами Иерусалима и Константинополя, о золоте, драгоценных камнях, мозаиках, эмалях, роскошных облачениях, самоцветах с их мистическими смыслами, понятными только ученым людям, о библейских аллегориях, начертанных латинскими стихами под «великим множеством новых окон, выполненных руками многих разноплеменных мастеров». И среди всех драгоценных камней «недостает разве что карбункула». С гордостью перечисляется стоимость каждого предмета: большая золотая чаша весом в сто сорок унций, украшенная гиацинтом и топазом; двери, позолоченные «за огромные деньги»; более семисот ливров за окна; сорок две золотые марки за главный алтарь; четыреста ливров, потраченных на драгоценные камни для распятий, «которые стоили гораздо больше».

«Не упрекай святых за мотовство»[168], – говорил Вордсворт. Суровому святому Бернарду, который несколькими годами ранее громогласно высказывался против роскоши новых церквей аббатства, все это представлялось суетой. «Думают, – писал он, – что славе Божьей служат их безмерная высота, их излишняя длина и ширина, их диковинная отделка, отвлекающая внимание прихожан. Как монах спрашиваю вас – для чего золото? Не для того ли, чтобы вытянуть его еще больше из верующих? К чему эти расставленные канделябры, золотые реликварии, великолепные изображения святых, которые служат только для того, чтобы восхищать любопытных, в то время как бедняки пребывают в нужде? Что общего у братьев-монахов с нелепыми фигурами, которые смотрят на них сверху вниз: нечестивыми обезьянами, свирепыми львами, пятнистыми тиграми, кентаврами и полулюдьми, сражающимися рыцарями, охотниками, трубящими в свои рога, и чудовищами, состоящими из различных частей животных? Столь велико и удивительно их разнообразие, что возникает искушение читать эти мраморные, а не написанные страницы и проводить весь день в восхищении ими, а не в размышлениях о Законе Божьем. Увы, если не стыдятся всей этой глупости, то почему, по крайней мере, не сожалеют о цене»?[169]

«Суета сует, сказал Екклесиаст»[170]. А для святого Бернарда, который прежде всего был проповедником, причем проповедником-фундаменталистом, суетой было преклонение перед интеллектом и поглощенность познанием мира сего. Поэтому его наиболее резкие оскорбления были брошены в адрес самого блестящего ума того времени – Абеляра, «страждущего величия и плодящего ереси», «считающего себя способным всецело постичь Бога человеческим разумом». Между мистиком Бернардом и рационалистом Абеляром не было точек соприкосновения, но за мистиком в то время стояла церковь. У Абеляра в его долгом повествовании о собственных горестях появляется другой тип автобиографии – интеллектуальной, он адресовал ее неизвестному другу и назвал «Историей моих бедствий» (Historia calamitatum mearum).

Абеляр, на самом деле, был монахом и аббатом, но стал таковым в силу определенных обстоятельств, а не по собственному желанию. Даже удаляясь в леса Шампани или в далекую Бретань, он всегда одним глазом следил за Парижем и возвращался туда. Его «История бедствий», кажется, была написана, чтобы подготовить почву для собственного возвращения, для служения сиюминутной цели, а не для потомков. В ней нет никакого монашеского смирения или религиозного служения; напротив, есть интеллектуальная гордыня, радость борьбы, похоть телесная и похоть зрительная, просто гордость за свою жизнь. Автор «Истории бедствий» был человеком тщеславным. Тщеславным из-за своего проницательного ума и умения вести дискуссии, тщеславным из-за способности увлекать чужих учеников и даже из-за своей популярности у прекрасного пола: он «не боялся отпора со стороны любой женщины, которую мог бы удостоить своей любви» – всегда уверенный в собственном мнении и беспощадный к своим оппонентам. Углубляясь в закрытую область богословия и проливая свет на те ловушки, что ждут неподготовленных в самых темных местах пророка Иезекииля, он полагался скорее на одаренность, чем на формальную подготовку. Он по своей природе всегда был в оппозиции, был занозой в боку интеллектуального и социального конформизма. В классе он был тем смышленым мальчиком, что всегда знал немного больше, чем учителя. Он с удовольствием опровергал их, поднимал на смех старого Ансельма Ланского, чья репутация, не подкрепленная талантом или эрудицией, по его мнению, основывалась исключительно на традиции: примечательный главным образом необыкновенным потоком бессмысленных или ненужных слов, «огнем, распространяющим дым вместо света», он, как евангельская бесплодная смоковница или как старый дуб у Лукана[171], – не более чем тень великого имени. В монастыре Сен-Дени Абеляр противостоял монахам, нападая на предание об основателе и небесном покровителе монастыря. Всегда прав именно он, а его многочисленные враги всегда ошибаются. И, как показывает история его бедствий, он очень себя жалеет. Объективно факты автобиографии Абеляра могут быть подтверждены другими его сочинениями и сообщениями современников. Субъективно его «История бедствий» подтверждает саму себя везде, если мы распознаем между порывами самоуверенности периоды отчаяния и нерешительности в том, что он пытается представить как последовательно спланированную карьеру. Его многословие и цитаты из античных авторов такие же средневековые, как и конкретные проблемы, которыми он занимал свой ум, но такая личность могла появиться в любую последующую эпоху, словно «автопортрет радикала»! Но точно так же, как счастье любви Элоизы принадлежит векам, счастье познания Абеляра характерно для нового возрождения, яркой звездой которого он был.

Если автобиография Абеляра раскрывает новую интеллектуальную жизнь XII века, то достижения в политической организации были отражены в сочинениях, которые подробно описывали королевские дворы и их деятельность. С одной стороны, это можно рассматривать как этап развития, породивший «песни о деяниях» (chansons de gestes). Если бы феодалы с большим вниманием прислушивались к историям о деяниях своих предков на народных языках, то, возможно, более развитые формы истории могли бы поощряться или даже создаваться такими образованными правителями, как Генрих Плантагенет или латинские короли Иерусалима. Как будет показано далее, Генрих Плантагенет сделал многое для истории на англо-нормандском языке, его даже обвиняли в одобрении романа об Артуре как литературной основы для нового британского империализма. Однако в историях королевского двора конца XII века появилась новая нота – бюрократическая. Неслучайно лучшие из них посвящены наиболее развитым государственным образованиям той эпохи – нормандскому королевству Сицилии и англо-нормандскому королевству на Севере. Во Франции до правления Филиппа Августа историописание сосредоточивалось не только на фигуре короля. Исторические сочинения империи, посвященные Фридриху I, или, например, «Книга во славу императора, или О делах сицилийских» (Carmen de motibus Siculis), адресованная Петром Эболийским Генриху VI, рассказывали скорее о правителях, чем о дворе. Последнее сочинение, иллюстрированное сценами придворной жизни в Палермо, даже больше сицилийское, чем германское. В нормандских королевствах, напротив, бюрократия настолько прочно укоренилась к XII веку, что мы можем рассмотреть королевский двор с точки зрения управления: с его архивами, финансами и профессиональными секретарями, для которых ведение судебных записей было самым что ни на есть естественным занятием. Даже появляется литература об управлении, как мы видели в «Трактате о законах и обычаях Английского королевства» (Tractatus de legibus et consuetudinibus regni Angliae), приписываемом юстициару Глэнвиллу, и в «Диалоге о Палате шахматной доски» Ричарда Фиц Нила, в которых детально расписывается деятельность английского казначейства. Мы не удивляемся, узнав, что автор «Диалога» написал хорошо документированную историю в трех разделах: первый посвящен английской церкви, второй – великим деяниям Генриха II, третий рассматривает многие вопросы, как общегосударственные, так и имеющие отношение к королевскому двору. Драгоценная «Трехколонная книга» (Liber Tricolumnis) уже давно утеряна, но многое из ее содержания, должно быть, перешло в придворные истории того времени. Сохранились две такие истории, написанные королевскими секретарями, – анонимные «Деяния короля Генриха II», долгое время присваиваемые Бенедикту из Питерборо, и их продолжение до 1201 года за авторством Роджера из Ховедена. Обе демонстрируют детальную осведомленность о передвижениях короля и делах королевской семьи, описывают посольства и сложные придворные церемонии, такие как коронация Ричарда I, перечисляют длинные списки баронов и замков, содержат полные тексты многих официальных документов – все в полном объеме и с особым вниманием к деталям, благодаря чему они занимают высокую позицию среди источников по английской конституционной истории. В самом деле, их простой, деловой стиль сравнивают со сдержанностью и лаконичностью документов королевской канцелярии, отражающих склонность к бережливости и методичности при ведении хозяйства, где даже суточные нормы хлеба, вина и огарков устанавливались королевским указом.

Более богатый двор Сицилии, хотя и находился в тесных – брачных и не только – отношениях с Анжуйским домом, тем не менее выделялся чуждыми Северу греческими и сарацинскими элементами. Для ведения документооборота в канцелярии и многотомных реестров земель и доходов требовалось знание трех языков, так что бюрократия здесь была более многочисленной и компетентной. Более того, в то время как королевский двор Генриха II все еще был передвижным и неугомонный король постоянно пребывал в походе, у его зятя, Вильгельма II, бразды правления сосредоточились в Палермо, где придворный истеблишмент и многочисленные чиновники находились постоянно, так что жизнь двора во многом напоминала византийский или мусульманский Восток, а хроника его событий – историю двора Багдада или Константинополя. Время не обошлось милостиво со свидетельствами о сицилийской королевской семье, но за 1154–1169 годы у нас есть подробная информация об их деяниях в «Истории сицилийских тиранов» (Liber de regno Sicilie), автором которой считают Гуго Фальканда, придворного, вероятно, нотария. «Занимаясь главным образом теми делами, что происходили при королевском дворе», он демонстрирует близкое знакомство с его группировками и порядками, с жизнью дворца и богатой столицы с ее портом, лавками и крытыми улицами. Выставляя добро достойным восхищения, а зло – отвращения, он явно субъективен по той же причине, по которой древние римляне хранили портреты (imagines) предков для того, чтобы примеры добродетелей и пороков всегда оставались перед глазами. Его отличает изумительный латинский стиль: яркий, острый, гибкий и свободный, с чем-то от античной манеры и редким для Средних веков даром описывать. В Гуго Фальканде все отчетливо напоминает великих писателей Древнего Рима и итальянского Возрождения. Каким бы ни было на самом деле его происхождение, он все же был «соотечественником» Тацита и Гвиччардини.

Растущая активность и разнообразие европейской жизни в XII веке отразились в значительном увеличении количества повествований о конкретных событиях; некоторые из них входят в число лучших исторических произведений того времени. Примерами служат сочинения, рассказывающие об убийстве графа Фландрии Карла Доброго в 1127 году; об английской битве Штандартов в 1138 году; о восстании Молодого короля в Англии в 1173 году; о деяниях Дермота Мак Мурроу в Ирландии; об итальянских походах Фридриха I; о взятии Лиссабона в 1147 году и, конечно, о Крестовых походах, которые мы более подробно рассмотрим ниже.

Еще одна отличительная черта историописания XII века – отображение экспансии латинского христианского мира на Север, Восток и в Средиземноморье. Уже около 1075 года Адам Бременский посвятил архиепископу Гамбургскому выдающееся сочинение о начале христианизации Скандинавии, один из самых информативных средневековых источников по истории освоения пространства. Помимо описания миссионерской деятельности, которая привела Скандинавские страны в сферу христианской цивилизации, Адаму было что сказать и о новых землях на Западе – Исландии, Гренландии и добром Винланде, открытых за темными морями бесстрашными норманнскими мореплавателями. Однако Восточная Балтика и земли за ее пределами по-прежнему оставались мифическими и легендарными областями, населенными амазонками и циклопами, людьми, окрашенными в синий, красный и зеленый, кинокефалами, которые лаяли и носили свои головы на груди. Все это можно было найти у Плиния и Солина, как и в рассказах моряков – современников самого Адама. Этот мрак рассеивался по мере того, как колонизация поворачивала на Восток, и уже в XII веке мы вполне можем проследить продвижение германцев в земли славян, что составило одну из самых значительных глав в истории Центральной и Восточной Европы. Это расширение – движение отчасти религиозное и миссионерское – отразилось не только в анналах вновь созданных епископств и монастырей, но и в трудах таких хронистов, как Гельмонд и Саксон Грамматик. «Славянская хроника» (Chronica Slavorum) Гельмонда из Босау повествует о германизации территории между Эльбой и Зале в длинной истории пограничных войн против сорбов, венедов и ругов; об основании монастырей и новых епархий, таких как Любек и Шверин; о борьбе святых прелатов против идолопоклонников. Все это во славу тех, кто отстаивал эту землю мечом, словом и пролитой за праведное дело кровью, короче говоря, во славу германской и христианской культур, насаждаемых силой точно так же, как в следующем столетии это будут делать с язычниками-пруссами тевтонские рыцари, продвигаясь на Восток. Тем временем славянские народы, сохранившие свою независимость, создавали собственные истории, что отчетливо видно у Козьмы Пражского, отца национальной истории Чехии. Венгрия в XII веке создала первое жизнеописание своего королевского святого Стефана, а автор, называвший себя Нестором, положил начало русскому историописанию.

На Юге мы уже отмечали интерес, проявленный Ордериком Виталием к экспансии норманнов в Испанию, Сицилию и Сирию, причем в каждом случае в ущерб сарацинам. Однако завоевание Сицилии норманнами было скорее дополнением к их отвоеванию Южной Италии у лангобардов и греков, нежели главной целью первых предводителей. Экспедиции не хватало характера религиозной войны, и сарацины продолжали жить на острове, который стал центром эффективного диалога между народами двух вероисповеданий. Если король Рожер и возглавлял экспедиции против сарацин в Африке, то он с равной беспристрастностью боролся также и с греческими и латинскими христианами. К XII веку сицилийское историописание утратило свой интерес к завоеваниям и превратилось, как мы уже видели, в придворную историю.

В Испании христианская Реконкиста к этому времени охватила большую часть полуострова, и историописание, до сих пор фрагментарное и редкое, обретает широкий размах и последовательность. Тем не менее легендарная фабула была все еще сильна, и примечательно, что два основных сборника того времени объединяет прочная фактологическая основа, отсылающая, соответственно, к паломничествам в Компостелу и приключениям Сида, но поданная в виде романтических историй. Что более важно, эти сборники, в свою очередь, продолжают творить историю, на протяжении многих поколений удерживая в сознании людей фигуры Роланда и Сида, тем самым формируя те же европейские идеалы, за которые ратовали Сервантес и Корнель. «Кодекс Каликста» из Сантьяго-де-Компостела был уже давно подробно разобран, а его влияние прослежено в замечательном исследовании Бедье – в третьем томе его «Эпических сказаний» (Les légendes épiques), которые должен освоить каждый, изучающий этот предмет. Составленный примерно в середине XII века кодекс содержит удивительное собрание чудес, произошедших у гробницы святого Иакова, путеводитель для паломников, путешествующих по большим дорогам, пролегающим вдоль славных святынь Франции, и известную латинскую хронику псевдо-Турпина, которая тесно связана со всем циклом рыцарских романов и паломническими маршрутами. Французский по происхождению, весь этот материал – памятник активным отношениям между Францией и Испанией в XII веке. До конца столетия подобные галисийские сборники копировались и распространялись к северу от Пиренеев, где оказывали латинское влияние на популярные эпосы, создавая странное переплетение истории и рыцарских романов. Разумеется, в то время, когда французы под знаменем священной войны вторгались на полуостров, борьба с неверными подчеркивалась особенно. Единственный поход Карла Великого в Испанию умножается на три и растягивается на четырнадцать лет. Он покоряет земли и мстит за Роланда, который в «Песне о Роланде» умирает лицом к Испании и положив под себя несокрушимый меч:

Он лег лицом к стране испанских мавров,

Чтоб Карл сказал своей дружине славной,

Что граф Роланд погиб, но победил[172].

Более определенно Реконкисту олицетворяет «бородою славный» Сид – тот исторический Сид, что был участником пограничных войн конца XI века, «грубым и непокорным разбойником, разрушителем церквей, чье копье, при условии хорошей оплаты, служило как маврам, так и христианам»[173], но уже находящимся на пути к тому, чтобы стать образцом религиозного рвения и рыцарской добродетели, символом триумфа Креста над Полумесяцем, которого Филипп II хотел канонизировать. Сид Кампеадор умер в 1099 году, а в следующем столетии появились «Песнь о моем Сиде» и латинская «История» из Леонской рукописи[174], где он уже предстает как тот, кто «покуда жил в этом мире, всегда одерживал доблестную победу над своими противниками и никогда никем не был побежден».

О Крестовых походах в двух словах не расскажешь. Одновременно с ними шли религиозные войны и феодальные завоевания, торговая и колонизаторская экспансия, и это был период длительной борьбы между Востоком и Западом. Крестовые походы занимают бо́льшую часть европейской сцены с 1096 по 1204 год и даже позднее – и придают периоду динамику и колорит. Хроники о них (латинские, французские, греческие, арабские и армянские) были собраны Академией надписей и изящной словесности в большую серию фолиантов, и, более того, многим западным историкам все еще есть что к ним добавить. Краткий обзор одних только западных источников занял бы целый том и многое бы рассказал о европейской историографии. Трех примеров будет достаточно. Один ревностный крестоносец по любому поводу восклицает, что «так хочет Бог», для него крестоносцы – рыцари Христа, греки – вероломны, а турки – варвары и Божьи враги. Именно таков неизвестный автор «Деяний франков» (Gesta Francorum), наиболее ценного из повествований о Первом крестовом походе и источника информации о более позднем времени. Написанный очевидцем посреди событий и завершенный до 1101 года, это простой и ничем не приукрашенный рассказ рыцаря, который всецело разделял невежество крестоносцев в отношении Востока. Хотя изо всех книг он знал только Библию, его простое повествование остается ярким и впечатляющим – например, когда он рассказывает об ужасных невзгодах в дороге, ожесточенных боях за Антиохию или о неслыханной резне в Святом городе. Автор восхищается турками как воинами. Действительно, если бы они утвердились в вере во Христа и триединого Бога, то «никто не смог бы сыскать более сильных, храбрых и искусных в бою; но все же по Божьей благодати мы их одолели». Благодать для него проявляется в чудесах, подобных чуду Святого копья или армии с белыми штандартами святого Георгия и других праведных предводителей. Это не «штабной вояка» из какого-нибудь далекого монастыря, а настоящий крестоносец с неугасаемым энтузиазмом и наивным благочестием человека, который, возможно, вместе со всеми кричал в Клермоне и точно не свернул с пути, не довершив крестоносного дела.

Если бы мы читали только такие сочинения, как «Деяния франков», у нас бы сложилось впечатление о Крестовых походах как о серии священных войн, в которых «радостному зрелищу» насаженных на пики голов турок вторят «боровы», «свиньи», «да покарает их Аллах!» в трудах мусульманских авторов. Такие впечатления легко развеять, вспомнив о колонизационной стороне происходящего – о факториях итальянских городов-государств, постоянной миграции с Запада, феодальных владениях и духовно-рыцарских орденах, мирных отношениях с мусульманским населением, постепенном принятии восточного образа жизни и терпимости местного христианского населения. Послушайте жалобу о последствиях религиозной войны в мусульманском Египте:

Безграничная жадность насильно вынудила нас сменить полный покой на тяготы. Сокровища и все несметные богатства Египта были к нашим услугам; наше царство было надежно защищено с этой стороны, нам было некого бояться с Юга. Никакая опасность не угрожала тем, кто хотел прибыть к нам морем; наши люди могли безбоязненно и в благоприятных условиях въезжать в Египет для промысла и торговли. Египтяне, в свою очередь, привозили нам заграничные сокровища и изделия, совсем незнакомые нашему народу. Их появление всегда сулило нам выгоды и почести. Кроме того, несметная дань, которую они платили ежегодно, была источником мощи и увеличения как королевской, так и частной казны. Но теперь все обернулось против нас. Чистейшее золото иссякло, арфа моя рыдает. Мы больше не можем безопасно пересекать море, все соседние земли вокруг нас захвачены врагом, а королевства, окружающие нас, готовятся нас уничтожить[175].

Автор этого отрывка – не просто священнослужитель, а архиепископ, знаменитый Гийом Тирский, чья «Иерусалимская история» (Historia Hierosolymitana) в двадцати трех книгах, написанная в 1169–1184 годах, является самой объемной изо всех историй Крестовых походов и одним из главных произведений той эпохи. Хотя в том, что касается более ранних событий, она и не заслуживает доверия, эта «История» многое рассказывает о Латинском королевстве во времена самого автора и неизменно выражает точку зрения местных христиан в пику более фанатичным вновь прибывшим единоверцам. Гийом превосходно иллюстрирует культуру латинского Востока. Родившийся в Сирии, он получил образование на Западе и свободно цитировал классиков, но также знал греческий и арабский языки. Будучи канцлером Латинского королевства, он показывает организацию, превратности и разногласия, которые через несколько лет станут причиной падения королевства; в то же время он с рождения привязан к своей земле, к ее молочным рекам и кисельным берегам. Объезжая Сион, он рассказывает о его башнях, но не забывает описать и города Сирии и Египта, особенно свой Тир с его седой стариной, стенами и гаванью, тирским пурпуром, изделиями из тончайшего стекла, обильно орошаемыми садами и полями сахарного тростника. Благочестивый архиепископ пишет скорее как сириец, чем как крестоносец: мы почти слышим мусульманского путешественника Ибн Джубайра, который посетил Тир в 1184 году и описал терпимость его христианских жителей, тихую и мирную жизнь «правоверных», живущих с ними рядом и молящихся в своих мечетях.

Ко времени Четвертого крестового похода (1201–1204) длительная борьба между религиозными и светскими мотивами в историописании определенно пошла в пользу последних. Этот Крестовый поход начинался как хорошо спланированная экспедиция к центру магометанской власти в Египте, но по политическим и экономическим причинам его направление изменилось, что привело к завоеванию Константинополя и основанию там недолговечной Латинской империи. Все это обернулось не иначе как «преступлением против цивилизации», заключавшимся в бессмысленном уничтожении материального наследия византийской культуры; и против христианского мира – путем разрушения важнейшего военного буфера, защищавшего от вторжений из Азии. Классическое повествование об этом походе принадлежит перу Жоффруа де Виллардуэна, рыцаря Шампани, который был одним из предводителей, а затем маршалом нового королевства на Востоке. Это очень увлекательный рассказ, написанный ярким и энергичным народным языком и занявший почетное место в истории французской литературы. Его художественное очарование, однако, долгое время придавало тексту излишний исторический вес, поскольку Виллардуэн описывал изменение маршрута и путь в Зару и Константинополь скорее как серию случайностей, чем как хорошо продуманный план, и подобные умолчания в его более или менее официальном повествовании нуждаются в исправлении в соответствии с другими источниками. При этом сквозь строки мы улавливаем, насколько цивилизация латинян уступала поверженным грекам. Он рассказывает о том, что крестоносцы, достигнув Константинополя, увидели «высокие стены и мощные башни вокруг него, роскошные дворцы и величественные церкви, которых было так много, что никто не поверил бы, не увидав их собственными глазами, а огромные размеры города, над всеми главенствующего, заставляли трепетать даже смельчаков». Но позже он самодовольно и подробно описывает разграбление и разрушение всего этого великолепия. Для него это не более чем грандиозный военный подвиг, как оно и было на самом деле, и когда позже, продолжая свой поход, он захватывал менее значимые города, его уже никак не трогал высокий уровень византийской цивилизации. Как и у других могущественных сеньоров в походе, у него была душа разбойника. Виллардуэн был мирянином и писал по-французски, и вместе с ним мы входим в XIII век. В конце столетия другой непрофессиональный историк, Жуанвиль, задастся вопросом, не лучше ли остаться в замке в Шампани, чем отправляться в Крестовый поход, а Рютбеф в «Бывшем крестоносце» (Descroizié) и вовсе предложит оставаться дома, поскольку это более безопасное времяпрепровождение:

Hom puet mult bien en cest payx

Gaaignier Dieu cens grant damage.

Ведь можно и в своей стране

Без ран до Бога достучаться.

Что касается формы исторических сочинений XII века, то гуманизм эпохи выразился в них через особенную любовь к латинской поэзии. Часто, как у Ордерика, это проявляется в смешении эпитафий и выдержек из свитков умерших[176], но в некоторых случаях сама хроника была написана в стихах, будь то латинский гекзаметр классического образца или средневековые рифмованные двустишия. Такой вариант был особенно популярен в Италии. Так, Моисей Бергамский, с которым мы позже встретимся в Константинополе, прославил древнюю историю своей коммуны в поэме из 372 рифмованных гекзаметров, а неизвестный пизанец оставил нам поэтическое сочинение о походе его соотечественников против Майорки в 1114 году. Значительная часть исторической поэзии сконцентрирована вокруг деяний императоров из рода Гогенштауфенов в Италии: «Лигуриец» Гунтера (1187), «Пантеон» и «Деяния Фридриха I» Годфрида из Витербо и напыщенные панегирики Петра Эболийского. Однако такие сочинения не ограничиваются авторами-итальянцами: Годфрид получил образование в Бамберге, а Гунтер, писавший настолько искусно, что его стихотворения долгое время считались творениями какого-то более позднего гуманиста, подвизался в аббатстве Пери в Эльзасе. Франция представлена, хотя и скромнее, «Филиппидой» начала XIII века, в которой Гильом Бретонский прославил деяния Филиппа Августа.

В большой перспективе важнее, чем эти отдаленные попытки подражать классикам, оказалось использование в историописании народного языка. Это движение проявилось примерно в одно и то же время во Франции и Германии, в «Императорской хронике» города Регенсбурга около 1150 года и при англо-нормандском дворе, но вскоре Франция вышла на первый план. Конечно, народный язык можно встретить гораздо раньше, в той же «Англосаксонской хронике», великолепная проза которой составляет одно из наших самых достоверных и живых повествований об английской истории. Но она завершается 1154 годом, со вступлением на престол первого Плантагенета: именно французский его двора вскоре стал языком историописания. Новая тенденция была по своему происхождению нормандской и сохранилась на протяжении всего столетия. Появившись изначально в поэзии, новый стиль нашел своего лучшего представителя в таком мастере, как Вас из Джерси. В его «Романе о Бруте» и «Романе о Роллоне» прослеживается происхождение британской и нормандской династий правителей от Брута и Роллона соответственно. Воспринимаемый зачастую как обыкновенный рифмоплет, Вас, как сегодня известно, основывал свои сочинения на трудах древних нормандских историков и на отдельных местных источниках информации, что дает ему право считаться историком, а не только поэтом. Его лаконичный и серьезный тон в самом деле был слишком незатейлив для придворных того времени, и ему пришлось уступить место более пространным композициям в стиле феодальных романов. Еще до конца века в Нормандии появилась прозаическая историческая литература, которая вскоре стала распространяться по Франции такими авторами, как Виллардуэн, Жуанвиль, и другими, менее известными, на народном языке.

История на народных языках утвердилась к 1200 году. Этот факт имеет гораздо большее значение, чем просто лингвистическое или литературное, поскольку в итоге он привел к обмирщению и популяризации истории. До тех пор, пока история писалась на латыни, она волей-неволей оставалась в первую очередь занятием духовенства и отражала его взгляды на мир. Когда ее стали писать для мирян, она нашла путь к их сердцам – сначала при королевских дворах, которые поддерживали авторов, потом в городах, где в более поздний период Средневековья появляются первые хроники. История для мирян и история для народа неизбежно означала историю на языке светского общества, того мира королевских дворов и городов, который так быстро рос в конце XII века.

Библиографическая справка

Не существует обзора средневековой историографии, сопоставимого с тем, который Фютер посвятил историографии Нового времени, а Ульрици, Бьюри и Шотвелл – античной. Тем не менее есть общее библиографическое руководство по собраниям и изданиям в A. Potthast “Bibliotheca historica medii aevi” (второе издание, Лейпциг, 1896) и полезные общие работы по отдельным странам. Среди последних наиболее ценной в смысле информативности и указателей является работа A. Molinier “Les sources de l’histoire de France” (Париж, 1901–1906), второй том которой посвящен XII веку. В равной мере замечательна работа W. Wattenbach “Deutschlands Geschichtsquellen im Mittelalter” (шестое издание, Берлин, 1893–1894). Для Англии ничего подобного нет, хотя отдельные авторы вкратце рассматриваются в книге C. Gross “Sources and Literature of English History to about 1485” (второе издание, Лондон, 1915). “Italy” U. Balzani – лучший том в популярной серии “Early Chroniclers of Europe” (Лондон, 1883; третье итальянское издание, Милан, 1909). Работа R. Ballester y Castell “Las fuentes narrativas de la historia de España durante la edad media” (Пальма, 1908) – менее значима.

Хорошими небольшими книгами по отдельным аспектам нашей темы являются: C. Jenkins “The Monastic Chronicler” (Лондон, 1922); R. L. Poole “Chronicles and Annals” (Оксфорд, 1926); H. Delehaye “The Legends of the Saints” (Нью-Йорк, 1907); B. Schmeidler “Italienische Geschichtschreiber des XII. und XIII. Jahrhunderts” (Лейпциг, 1909); B. Lasch “Das Erwachen und die Entwicklung der historischen Kritik im Mittelalter” (Бресслау, 1887); M. Schulz “Die Lehre von der historischen Methode bei den Geschichtschreibern des Mittlelalters” (Берлин, 1909).

Лучший способ ознакомиться с историками рассматриваемого периода – посмотреть предисловия к критическим изданиям, составленные такими великими современными учеными, как Stubbs, Waitz, Liebermann и Delisle, будь то в больших сборниках вроде “Rolls Series” и “Monumenta Germaniae Historica” или в небольших работах, таких как книга L. Delisle об Ордерике и Роберте из Ториньи. Также см. издание Уильяма Маршала под редакцией P. Meyer (Париж, 1891–1901); Адама Бременского под редакцией B. Schmeidler (Ганновер, 1917) и «Истории пап» под редакцией R. L. Poole (Оксфорд, 1927).

Труды некоторых хронистов интересующего нас времени (Ордерик, Уильям Мальмсберийский и т. д.) переведены на английский в “Bohn Antiquarian Library”, а других (Роберт из Ториньи, Гервасий Кентерберийский и т. д.) – в книге J. Stevenson “The Church Historians of England” (Лондон, 1853–1858). Работы остальных можно найти в отдельных изданиях, например в “The Autobiography of Guibert, Abbot of Nogent-sous-Coucy”, перевод C.C.S. Bland (Лондон, 1925); Джоселин де Бракелонд переведен E. Clarke (Лондон, 1903); Виллардуэн – в “Everyman’s Library”. Другие (Оттон Фрейзингенский, Гийом Тирский и т. д.) анонсированы в “Records of Civilization” Колумбийского университета, в ранних сериях которых уже была выпущена «Книга пап». Французские переводы Ордерика, Сугерия и историков Крестовых походов см. в работе: F.P.G. Guizot “Collection des mémoires relatifs à l’histoire de France” (Париж, 1823–1835); другие, сопровождающие латинский текст, – в новых выпусках “Les classiques de l’histoire de France au moyen âge”, изданных L. Halphen. Многие германские хроники (Оттон Фрейзингенский, Адам Бременский, Гельмонд, Козьма Пражский, анналы и т. д.) переведены в “Die Geschichtschreiber der deutschen Vorzeit” (Берлин и Лейпциг, с 1849).

А вот недавние критические исследования об авторах, обсуждаемых в этой главе: B. Schmeidler “Der Briefwechsel zwischen Abälard und Heloise eine Fälschung? ” в “Archiv für Kulturgeschichte”, том XI, с. 1–30 (1913); A. Hofmeister “Studien über Otto von Freising” в “Neues Archiv”, том XXXVII, с. 99–161, 635–768 (1911–1912); E. Besta “Il Liber de Regno Siciliae” в “Miscellanea A. Salinas”, с. 283–306 (Палермо, 1907); F. L. Ganshof “A propos de la Chronique de Lambert d’Ardres” в “Mélanges Ferdinand Lot”, с. 205–234 (Париж, 1925) – ответ на попытку W. Erben (“Neues Archiv”, том XLIV, с. 314–340) датировать эту хронику XV веком. О Васе см.: C. H. Haskins “Norman Institutions”, с. 268–272.

Глава IX. Переводчики с греческого и арабского

(пер. Кирилла Главатских)

Ренессанс XII века, как и его итальянский преемник три столетия спустя, черпал вдохновение из двух основных источников. Оба отчасти были основаны на знаниях и идеях, уже представленных на латинском Западе, отчасти – на притоке новых знаний и текстов с Востока. Но если Возрождение XV века в основном было связано с литературой, то Возрождение XII века – в большей степени с философией и наукой. В то время как в период Кватроченто иностранные источники были исключительно греческими, в XII веке они могли быть и арабскими, пришедшими из Испании, Сицилии, Сирии, Африки, а также из Константинополя. На эти новые источники интеллектуальной жизни мы сейчас и обратим наше внимание.

Историки согласны с тем, что европейская литература и наука зародились в Греции и оттуда достигли Рима. Но, несмотря на греческое происхождение римской литературы и искусства, греческих классиков со времен Сципиона переводили мало. Переложения, иногда очень точные, практиковались, например, Теренцием и Цицероном, известна так называемая «Латинская Илиада», но в период классической античности большая часть великих сочинений греков оставалась непереведенной. Конечно, писать на греческом продолжали еще долго после политического триумфа Рима. Не только Гиппократ во времена Геродота, но и Гален во II веке н. э. писал свои труды по медицине на греческом. За Евклидом последовали александрийские математики и Птолемей с его трудами по географии и астрономии (около 160 года н. э.). На смену Аристотелю и Платону пришли греческие неоплатоники. А когда энциклопедисты V–VIII веков собирали древние знания для своих современников и потомков, они опирались исключительно на латинские тексты. Правда, Боэций, этот последний античный мыслитель, планировал перевести всего Аристотеля и Платона, но успел закончить лишь перевод сочинений Аристотеля по логике и переложений греческих математиков, но в последовавшие смутные времена даже логика почти исчезла. Такие неутомимые компиляторы, как Исидор и Беда, не зная греческого, вынуждены были ограничиваться латинскими источниками, а их учения, скудные, бесплодные, местами фантастические, донесли до средневекового мира лишь малую толику античного знания. Основанное на кратких позднеантичных учебниках знание они упаковали еще плотнее, сделав провизией для долгого путешествия в Темные века, по ходу дела высушенной и зачастую заранее переваренной.

К этим скромным учебникам раннее Средневековье не добавило ничего существенного от греков. Непосредственное знакомство с греческой медициной сохранялось в Южной Италии, но ее влияние было довольно незначительным. В IX веке Гильдуин и Иоанн Скот Эриугена перевели псевдо-Дионисия. В XI веке греческая агиография получила распространение в Амальфи и Неаполе. Однако в целом период до XII века отличается незнанием греческого языка. Фразы, алфавит, числа и все прочие следы греческого языка на Западе в раннее Средневековье постепенно исчезли. Забыли даже алфавит: под пером средневекового переписчика греческое слово становилось тарабарщиной или вовсе опускалось, а вместо него следовала вставка grecum – что означало «по-гречески». Даже главный гуманист XII века Иоанн Солсберийский «никогда не цитировал греческого автора, недоступного в латинском переводе».

Между тем греческая традиция продолжила свое существование в Восточной империи, особенно в Константинополе. Греческий был официальным языком права и власти, языком Православной церкви, науки и литературы. Новшеств в знаниях и литературе было немного, но древних почтительно переписывали и изучали. Комментарии и энциклопедии, учебники грамматики и словари, сборники цитат и изящных выражений – все это поддерживало живое знание древнегреческого. Переписчики сохранили классиков. Как сказал Фредерик Гаррисон[177], словам бессмертных следовали с подобострастием, но без этого «бессмертные давно бы уже умерли», как это произошло на Западе.

Более того, если греческая литература в этот период на Западе была малоизвестна, то на Восток знания греков проникли благодаря переводам на сирийский, древнееврейский и арабский, не говоря уже о религиозных сочинениях, которые переложили на армянский, грузинский и коптский. Порой благодаря этим переводам до нас дошли тексты, греческие оригиналы которых утеряны, хотя они и не оказывали никакого влияния на латинскую Европу. Зато огромное значение для Запада обрели переводы на семитские языки, поскольку они стали главными проводниками греческой науки и философии на латинский Запад вместе со всеми добавлениями, которыми они обрастали по пути. Этот путь бывал долгим и извилистым – с греческого на сирийский или древнееврейский, затем на арабский, потом на латынь, причем иногда через посредничество старокастильского; но после долгих скитаний этот путь все же приводил на латинский Запад.

Эта история начинается в Сирии, где богатая сирийская литература во многом была основана на переводах Аристотеля и греческих богословов. Часть этого наследия осталась в Сирии в ожидании арабского завоевания VII века, другую беженцы-несториане перенесли к персидскому двору и, таким образом, снова к арабам. Не имея собственной философии и науки, но обладая удивительной способностью ассимилировать чужие культуры, сарацины быстро впитали все, что смогли найти в Передней Азии, а со временем во многом дополнили это собственными изысканиями и опытом народов, живших дальше на Востоке. Арабские переводы делались непосредственно с греческого, как в случае с «Альмагестом» Птолемея (827), а также с сирийского и древнееврейского. Некоторые халифы поощряли образованность, а повсеместное распространение арабского языка облегчило взаимодействие и способствовало распространению общей культуры по всему исламскому миру, несмотря на политическую раздробленность. В раннее Средневековье земли Пророка были наиболее деятельным центром науки и философии как в области медицины и математики, так и в области астрономии, астрологии и алхимии. Арабы сумели приумножить греческое наследие описаниями болезней, которые позволяли их весьма точно идентифицировать; значительными достижениями в арифметике, алгебре и тригонометрии, хотя здесь также следует учитывать вклад индийцев; составлением астрономических таблиц, широко распространенных в Средневековье. Рецепция этих знаний в Западной Европе обозначила поворотный момент в истории европейской мысли.

До XII века интеллектуальные контакты между христианской Европой и арабским миром были редки и незначительны. Они почти полностью относятся к эпохе Крестовых походов, но немногим обязаны им самим. Крестоносцы были воинами, а не учеными, и нам известно не так много переводов, сделанных в Палестине или Сирии. Такие известные переводчики, как Стефан Пизанский около 1127 года и Филипп из Триполи, чья деятельность протекала в Сирии столетие спустя, остаются для нас не более чем именами. Первое связано с «Полной книгой медицинского искусства» Али ибн Аббаса, а второе – с широко известным сочинением «Тайная Тайных», которое приписывали Аристотелю. Аделард Батский тоже посетил Сирию в начале XII века, но мы не знаем, увез ли он оттуда с собой какие-либо тексты. Северная Африка была мусульманской начиная с VII века, и, хотя она могла похвастаться сравнительно небольшим количеством собственных школ, она оставалась важным проводником между Востоком и Испанией. Впоследствии сюда приезжали итальянские искатели приключений: Константин Африканский – «итальянец» лишь по имени, поскольку он умер монахом в Монтекассино, – и Леонардо Пизанский. Константин, по-видимому, придал новый импульс развитию медицины своими переводами Галена, Гиппократа и Исаака Израэли, а Леонардо Пизанский, сын таможенного чиновника в Северной Африке, познакомился там с арабской математикой, что позволило ему стать ведущим европейским математиком в XIII веке. Одна область Италии была наиболее тесно связана с этим движением – Сицилия. Расположенная между Европой и Африкой, она пребывала под владычеством арабов в 902–1091 годах, но даже при сменивших их норманнах мусульмане по-прежнему составляли значительную часть населения. Более того, у Сицилии было множество торговых связей с мусульманскими странами, в то время как король Рожер II проводил кампании в Северной Африке, а Фридрих II предпринял экспедицию в Палестину. Арабские врачи и астрологи работали при сицилийском дворе, и один из величайших арабских научных трудов, «География» аль-Идриси, был создан по приказу короля Рожера II. Евгений Палермский, ученый того времени, перевел «Оптику» Птолемея, а Михаил Скот и Феодор Антиохийский при Фридрихе II перевели для него несколько арабских сочинений по зоологии. Фридрих также вел переписку на научные темы со многими государями и учеными из мусульманских земель, работа над переводами продолжалась при его сыне и преемнике Манфреде. Здесь же на Сицилии, судя по всему, было выполнено еще несколько анонимных переводов.

Тем не менее наиболее важным каналом, по которому новые знания достигали Западной Европы, была Испания. «Испания, – говорит У. П. Кер, – от южной скалы, то есть Геркулесовых столбов, до северного перевала, то есть Ронсевальского ущелья, наполнена образами множества историй»[178]. В ней ощущается романтика торговли, напоминающая о «бесценном грузе» купца из Тира[179] и серебряном флоте Индий; открытий и завоеваний, воплощенных позже Колумбом и конкистадорами; Крестовых походов и рыцарских странствий Сида и Дон Кихота. В ней также есть своя романтика учености, приключений на непроторенных путях и запретных тропах познания. В результате сарацинского завоевания полуостров был частью мусульманского Востока на протяжении большей половины Средневековья, наследником его знаний и науки, магии и астрологии, главным звеном для их распространения в Западной Европе. Когда в XII веке латинский мир начал впитывать восточные знания, пионеры нового учения главным образом направились в Испанию, где один за другим искали спрятанный там ключ к знаниям в области математики, астрономии, астрологии, медицины и философии. Для пытливых умов за пределами Пиренеев Испания в течение XII–XIII веков оставалась страной тайн и всего неизведанного, но познаваемого. На Пиренейском полуострове европейских ученых ожидало великое приключение.

Строго говоря, Испания лишь в XII веке стала центром притяжения ученых, и импульс к распространению арабского знания исходил из-за Пиренеев от людей разного происхождения. Среди них были Аделард Батский, Платон Тиволийский, Роберт Честерский, Герман Каринтийский, его ученик Рудольф из Брюгге и Герард Кремонский. Вместе с тем уроженцами Испании были Доминик Гундиссалин, Гуго из Сантальи, а также еврейские ученые: Петр Альфонси, Иоанн Севильский, Савасорда и Авраам Ибн Эзра. Многое в их биографиях и отношениях друг с другом остается неясным. Первоначально их деятельность не ограничивалась одним местом, они создавали свои переводы в Барселоне, Тарасоне, Сеговии, Леоне, Памплоне и за Пиренеями – в Тулузе, Безье, Нарбоне и Марселе. Впоследствии, однако, центром переводческой деятельности стал Толедо. Трудно установить дату начала этого движения. Сегодня исследователи не уверены, что первый труд Платона из Тиволи был создан в 1116 году, но астрономические таблицы Аделарда датируются 1126 годом, и деятельность всех этих переводчиков, за исключением Герарда Кремонского, относится ко второй четверти XII века. Во многом они обязаны покровительству церкви, особенно Раймунду, архиепископу Толедо, и его современнику Михаилу, епископу Тарасоны. Их внимание было обращено в основном к астрономии и математике, но также и к астрологии, которая в ту эпоху воспринималась как прикладная астрономия и учение, имевшее преимущественно практическое применение.

Вторая половина XII века открыла самого трудолюбивого и плодовитого переводчика с арабского – Герарда Кремонского. К счастью, в нашем распоряжении имеются краткая биографическая справка и список его сочинений, составленные его учениками в подражание каталогу произведений Галена и приложенные к герардовскому переводу «Искусства медицины» Галена. Все это было сделано для того, чтобы его мастерство как переводчика не было забыто, а другие не получили признания за труды, которые он оставил анонимными. Отсюда мы узнаем, что он был знатоком латинской словесности, которая увлекла его еще в юности, а в Толедо привел его интерес к «Альмагесту» Птолемея, который он не смог отыскать на латыни. Там он обнаружил множество арабских книг по всем областям знания и, сочувствуя бедности латинян, выучил арабский язык, чтобы перевести их. Его перевод «Альмагеста» датируется 1175 годом. Незадолго до смерти, которая наступила в Толедо в 1187 году, когда ему было семьдесят три, каталог сочинений, переведенных им с арабского на латынь, насчитывал семьдесят одну работу, не считая еще десятка других. Три из них посвящены логике: «Вторая аналитика» Аристотеля с комментариями Фемистия и аль-Фараби; несколько математических сочинений, включая «Начала» Евклида, «Сферику» Феодосия, одно сочинение Архимеда и множество других трактатов по геометрии, алгебре и оптике. Количество переведенных им текстов по астрономии и астрологии столь же внушительно, как и список научных трудов Аристотеля; но список переведенных медицинских трактатов еще больше и включает в себя Гиппократа, Галена и других авторов, известных в позднее Средневековье именно в его переводах. Значительная часть арабских знаний попала в Западную Европу во многом благодаря Герарду.

Помимо него, Роджер Бэкон называет лучшими переводчиками с арабского Альфреда Англичанина, Михаила Скота и Германа Немецкого, которые работали в Испании в начале XIII века. Альфред был философом и занимался в основном толкованием натурфилософии Аристотеля, хотя он также был известен переводами двух псевдоаристотелевских трактатов. Михаил Скот впервые упоминается в 1217 году в Толедо как переводчик трактата «О вращении небесных сфер» аль-Битруджи. К 1220 году он создал образцовый латинский перевод работы «О животных»[180] Аристотеля, не говоря уже о переводе комментариев Аверроэса к Аристотелю и о собственных значимых трудах по астрологии. Герман в середине века тоже интересовался Аристотелем и Аверроэсом, а именно «Этикой», «Поэтикой», «Риторикой» и комментариями к ним. Менее значительные авторы того времени интересовались астрологией и медициной.

Никто из этих иностранцев не знал арабского до прибытия в Испанию, многие не знали его и после отъезда, и волей-неволей им приходилось прибегать к помощи переводчиков, как правило, из обращенных евреев. Так, Герарду Кремонскому помогал мосараб Галипп, Михаил Скот многим обязан еврею по имени Андрей, который, по всей видимости, является тем же человеком, что и магистр Андрей, каноник Паленсии, которого в 1225 году чествует папа за его знание арабского, еврейского, халдейского, латыни и семи свободных искусств. Иногда евреи сами создавали или переводили сочинения, как в случае Петра Альфонси, Иоанна Севильского, Авраама Ибн Эзры и астрономов Альфонсо X. По всей видимости, переводили сначала с арабского на тогдашнюю версию испанского, с которого христианские переводчики затем переводили на латынь. Этот факт объясняет неточность многих переводов, хотя в целом они были слишком буквальны, вплоть до того, что в них переносились арабские артикли. Следует также помнить, что в то время создавалось множество переводов с арабского на иврит, а затем на латынь, в чем может убедиться каждый, обратившись к замечательной работе Штейншнайдера о переводах с иврита.

Многое в этом процессе перевода и традиции текстов зависело от воли случая и банального удобства. Не существовало общего обзора всех трудов, поэтому ранние переводчики слепо пытались нащупать хоть что-то в массе внезапно открывшегося перед ними нового материала. Прежде всего переводили небольшие труды, потому что они были короче в сравнении с объемными и сложными фундаментальными сочинениями. Чаще отдавали предпочтение комментаторам, чем самим предметам их комментирования. Более того, переводчики работали в разных местах, так что они могли легко дублировать работу друг друга, и самый ранний или самый точный перевод не всегда был самым популярным. Ко многому из того, что было переведено, современный читатель отнесся бы с равнодушием; многое из того, что безвозвратно утеряно, было бы неплохо восстановить – тем не менее общее количество дошедшего до нас материала крайне велико. Именно в Испании увидели свет философия и естествознание Аристотеля и его арабских комментаторов в той форме, которая преобразила европейскую мысль в XIII веке. Испанские переводчики создали большинство известных нам переводов Галена, Гиппократа и арабских врачей, таких как Авиценна. В Испании появились новый Евклид, новая алгебра и трактаты по перспективе и оптике. Испания была родиной изучения движения небесных тел и астрономических таблиц, начиная со времен Масламы и аз-Заркали вплоть до эпохи Альфонсо Мудрого, а толедский меридиан на Западе в течение долгого времени был точкой отсчета долготы. Кроме того, мы не должны забывать о существовании известных на тот момент астрономических компендиумов, один из которых принадлежал аль-Фергани, а также о знаменитом переводе «Альмагеста» Птолемея, из-за любви к которому Герард Кремонский проделал столь длинный путь в Толедо. Значительная часть восточной астрологии и алхимии пришла на Запад через Испанию.

Эта испанская волна через Пиренеи достигла юга Франции – Нарбона, Безье, Тулузы, Монпелье и Марселя, где новая астрономия появилась еще в 1139 году и где в XIV веке можно найти следы арабской астрологии, философии и медицины. Многое было переведено с иврита, и доля еврейских переводчиков здесь, вероятно, была даже больше, чем в Испании.

Помимо всех этих работ, известных лишь в некоторых уголках Средиземноморья, также существовал целый ряд переводов с арабского, авторы и происхождение которых неизвестны. К этой группе следует отнести не только множество разрозненного материала второстепенной важности, но и некоторые фундаментальные труды, такие как «Физика», «Метафизика», и несколько менее значимых работ Аристотеля по естествознанию, которые появляются на Западе около 1200 года. Существует как минимум еще одна анонимная версия перевода с арабского «Альмагеста» и «Четверокнижия» Птолемея. Имена переводчиков, за редкими исключениями, не указывались в латинских версиях трактатов по алхимии, которая, как утверждается, восходит к арабам и представлена, например, трудами так называемого Гебера.

Западный мир обязан арабам научными и коммерческими терминами, заимствованными во многих языках без перевода. Слова «алгебра», «ноль», «цифра» говорят сами за себя, точно так же, как и «арабские» цифры и «алгоритм», предполагавший, согласно учению аль-Хорезми, использование этих самых цифр[181]. В астрономии этот процесс можно проследить на примере таких понятий, как «альманах», «зенит», «надир» и «азимут». От арабов мы переняли «алхимию» и, возможно, «химию», а также «алкоголь», «щелочь», «эликсир», «перегонный куб», не говоря уже о таких фармацевтических терминах, как «сироп» и «гуммиарабик». Из области торговли и мореплавания мы заимствовали слова «базар», «тариф», «адмирал», «арсенал», названия товаров из магометанских земель: «сахар», «хлопок», «муслин» из Мосула, «дамаст» из Дамаска, «кожа» из Кордовы и Марокко. Подобные «древности» в нашем лексиконе раскрывают целые главы человеческих взаимоотношений в Средиземноморье.

Если арабское знание достигало латинского христианского мира разными путями, то переводы с греческого в XII веке в основном создавались в Италии: королевство норманнов в Южной Италии и на Сицилии стало точкой соприкосновения греческой и латинской культур. Долгое время оставаясь частью Византийской империи, этот регион сохранил греческие традиции, многочисленное грекоязычное население и не утратил связи с Востоком. В XI веке купцы из Амальфи поддерживали активную торговлю с Константинополем и Сирией, византийские мастера создавали великолепные бронзовые двери для южноитальянских церквей и дворцов, странствующие монахи привозили с собой фрагменты греческих легенд и богословских трактатов, чтобы перевести их на латынь. В василианских монастырях располагались библиотеки, содержавшие в основном греческие произведения библейского и богословского характера, а более полные коллекции собирались в норманнской столице. Король Рожер II и его преемники поощряли создание латинских переводов. Два главных переводчика той эпохи, Генрих Аристипп и Евгений Палермский, являлись членами Королевской курии, и оба написали панегирики в честь короля Вильгельма I, в которых прославляли его философский склад ума, широкий круг интересов и притягательность его двора для ученых.

Аристипп был архидьяконом Катании в 1156 году, когда работал над переводом Платона, участвуя в осаде Беневенто, а в 1160–1162 годах стал высшим чиновником Сицилийской курии, незадолго до своей опалы и скорой смерти. Кроме переводов Григория Богослова и Диогена, которые если и были завершены, то не сохранились, Аристипп первым перевел диалоги «Менон» и «Федон» Платона, а также четвертую книгу «Метеорологики» Аристотеля, латинская версия которой бытовала на протяжении всего Средневековья и Раннего Возрождения. Он изучал природные явления, и благодаря ему, по его собственному признанию, из библиотеки императора Мануила в Константинополе на Сицилию были доставлены некоторые рукописи. Одна из них имеет особое значение – прекрасная рукопись «Альмагеста» Птолемея, с которой около 1160 года заезжий ученый сделал первый латинский перевод. Переводчик рассказывает, что ему очень помог адмирал Евгений, «прекрасно владеющий арабским и греческим и не чуждый латыни», который также перевел «Оптику» Птолемея с арабского. Уклон Сицилийской школы в науку и математику виден и в других трудах, которые, по-видимому, впервые были переведены здесь: «Данные», «Оптика» и «Катоптрика» Евклида, «О движении» Прокла и «Пневматика» Герона Александрийского. Евгений Палермский был замечательным поэтом, писавшим на родном греческом языке, и с его именем связано появление на Западе двух любопытных образчиков восточной литературы – «Пророчества Эритрейской сивиллы» и санскритской басни «Калила и Димна». Чтобы расширить наши представления об интеллектуальных интересах Сицилии XII века, добавим к этому, что при дворе Вильгельма I был известен новый перевод «Логики» Аристотеля, а значительная часть рукописей Нового Завета восходит к переписчикам при дворе Рожера II. Нельзя забывать и о Салернской медицинской школе как о центре притяжения и распространения научных знаний.

Италия не знала другого королевского двора, который смог бы стать таким же центром учености. Не знала она и другого такого же региона, где Восток и Запад встречались бы в столь плодотворном и непрерывном взаимодействии. В других частях полуострова чаще, чем греков, мы встречаем латинян, которые выучили греческий в Константинополе, будучи путешественниками, дипломатами или представителями крупных колоний, основанных главным образом великими торговыми республиками Венеции и Пизы.

Сообщается, что на состоявшемся в Константинополе перед императором в 1136 году богословском диспуте «присутствовало немало латинян, среди которых было трое ученых мужей, искусных в двух языках и сведущих в словесности, а именно Яков Венецианский, Бургундио Пизанский и третий, прославившийся среди греков и латинян своим знанием литературы на обоих языках, по имени Моисей, итальянец из Бергамо, и он был признан обеими сторонами надежным переводчиком». Каждый из этих ученых известен нам также по другим источникам, и их можно назвать самыми выдающимися переводчиками Италии того периода за пределами Сицилийского королевства. Яков Венецианский перевел «новую логику» Аристотеля. Моисей из Бергамо, который обрел связи с Востоком через Венецию, оставил после себя лишь фрагменты своей многогранной деятельности грамматика, переводчика, поэта и собирателя рукописей, что позволяет нам увидеть в нем прообраз тех, кто в XV веке «и в бреду бормотал слова греческой речи»[182]. Бургундио Пизанский, несколько раз ездивший в Константинополь, был известной личностью в общественной жизни родного города. Хотя переводы с греческого, по всей видимости, занимали его только в часы досуга, его достижения значительнее, чем у всех современников. В основном это были богословские сочинения, включая труды Василия Великого, Иоанна Златоуста и Дамаскина, которые оказали значительное влияние на латинскую мысль. Философия была представлена Немезием, право – греческими цитатами из «Дигест», сельское хозяйство – выдержками из «Геопоники». Вероятно, больше всего он был известен как автор популярных переводов «Афоризмов» Гиппократа и десяти работ Галена, которые другой пизанец, Стефан Пизанский, помог перевести с арабского. Его эпитафия прославляет всестороннюю образованность этого «превосходного переводчика» (optimus interpres):

Omne quod est natum terris sub sole locatum

Hic plene scivit scibile quicquid erat.

Все, кто рожден на земле, те, кто ходят под солнцем, —

Все, что можно познать, было известно ему.

Следует также упомянуть и двух других, менее знаменитых, чем Бургундио, представителей пизанской колонии в Константинополе – Гуго Этериана и Льва, более известного как Лев Тосканец. Хотя Гуго и владел обоими языками, он был не столько переводчиком, сколько ярым поборником латинской веры в полемике с греческими богословами, и в результате его полемическая карьера увенчалась кардинальской шляпой[183] от Луция III. Лев Тосканец, придворный переводчик императора, перевел множество работ Диона Хрисостома и сонник «Онейрокритикон» Ахмеда ибн Сирина. Интерес к знамениям и чудесам, царивший при дворе Мануила, прослеживается на примере Пасхалия Римлянина, тоже переводчика религиозной литературы. Он составил свой сонник и, вероятно, перевел в 1169 году «Кираниды» и другие оккультные произведения, которые попали на Запад примерно в это же время, возможно, частично из императорской библиотеки. Формальные и неформальные отношения между Греческой империей с одной стороны и папством и Западной империей с другой стороны предоставляли множество возможностей для литературного обмена. И хотя чаще всего мы слышим о возникающих в результате этого диспутах между греческими и латинскими богословами, вполне вероятно, что другие материалы попадали на Запад до сих пор неизвестными нам путями.

О переводах к северу от Альп мы можем сказать не так много, хотя вполне возможно, что некоторые анонимные переводчики, которые работали в Италии, прибыли туда из других земель. В Германии нам известны «Диалоги» с греками, записанные Ансельмом Хафельбергским около 1150 года, а также труд «О различии ипостаси и природы» (De diversitate persone et nature), который в 1179 году привез другой посланник Западной империи. К середине века венгерский монах Цербаний перевел «Сотницы» Максима Исповедника и, возможно, трактат Иоанна Дамаскина. В 1167 году некий Гильом, медик родом из Гапа в Провансе, привез греческие рукописи из Константинополя в монастырь Сен-Дени в Париже, где он позже стал аббатом (1172–1186), а труды псевдо-Дионисия были переведены Иоанном Сарацином, который тоже побывал на Востоке в поисках рукописей.

Наконец, остается упомянуть анонимные переводы, по большей части выполненные, разумеется, в Италии. Те работы, где, к счастью, сохранилось предисловие, можно приблизительно датировать; можно также установить некоторые факты об их авторах, как в случае с первой латинской версией «Альмагеста», сделанной на Сицилии около 1160 года, и с переводом «Второй аналитики» Аристотеля (1128–1159), сохранившимся в рукописи собора в Толедо. В большинстве же случаев никакие свидетельства не сохраняются, и мы не располагаем иными указателями, помимо датировок рукописей и прямых цитат из греческих текстов. На сегодняшний день исследования не сильно продвинулись дальше. С одной стороны, переводы XII века невозможно четко отделить от работ более раннего времени, а с другой – от работ переводчиков XIII–XIV веков, хронологически следующих за ними. Часто мы лишь знаем, что то или иное произведение было переведено с греческого до времен итальянских гуманистов. Наиболее значимыми текстами на греческом языке, которые в XII веке перевели анонимно, являются произведения Аристотеля. «Физика», «Метафизика» и более краткие труды по естествознанию попали в Западную Европу около 1200 года, а трактаты «Политика», «Этика», «Риторика» и «Экономика» – лишь два поколения спустя. Почти в каждом случае мы имеем дело с переводами как с греческого, так и с арабского, и почти все они не датированы. В настоящее время можно сказать лишь то, что к началу века были известны переводы с греческого «Физики», трактатов «О небе», «О душе», малых естественно-научных сочинений и, возможно, «Метафизики».

О личностях этих эллинистов XII века мало что известно. Яков Венецианский – для нас не более чем имя. От переводчика «Альмагеста» не осталось и этого. О Моисее Бергамском мы знаем лишь то, что случайно сохранилось в одном из его писем. Сведения об остальных мы можем почерпнуть лишь из предисловий. Описания их отличительных черт или связанных с ними событий немногочисленны: Моисей оплакивает потерю своей греческой библиотеки, стоившей ему три фунта золота; пизанский секретарь Мануила Комнина путешествует вслед за императором по извилистым маршрутам во время его турецких кампаний; Бургундио ищет спасения души своего сына в чистилище, переводя Златоуста на досуге во время дипломатических поездок; некто изучающий медицину в Салерно, не испугавшись Сциллы и Харибды, прибыл на Сицилию ради астрономической рукописи, только что прибывшей из Константинополя, и остается там до тех пор, пока не освоит ее содержание и не представит ее перевод всему латинскому миру; Аристипп работает над Платоном в военном лагере и исследует извержение Этны, словно новый Плиний[184]; Евгений Палермский, находясь в заключении на закате своей государственной службы, пишет стихи на греческом, в которых прославляет жизнь в уединении и чтение книг. Всего этого мало, но вполне достаточно для того, чтобы показать их родство с «древним и не знающим границ сообществом ученых».

Эти переводчики с греческого внесли огромный вклад в культуру позднего Средневековья, но в эпоху Возрождения они не получили широкого признания. В сравнении с переводами с арабского их труды оказались более точными и заслуживающими доверия. Переводы с арабского в лучшем случае слегка отходили от оригинала, проходя сквозь призму совершенно другого языка, а в худшем – выполнялись в спешке переводчиками-невеждами, работавшими при посредничестве испанского. Нередко обе группы переводчиков пользовались одним и тем же первоисточником. И те и другие интересовались философией, математикой, медициной и естествознанием. Поскольку большинство греческих трудов в этих областях были переведены на арабский, они могли попасть на Запад любым путем. Если Платон был известен лишь на греческом, то Аристотель встречался и на арабском, и большая часть его работ имела две или более латинских версий. Богословие, литургия, агиография, а также грамматика, естественно, имели греческие корни, в то время как астрология – в основном арабские. Тем не менее в области оккультного и легендарного у нас есть греческие «Кираниды», сонники, «Калила и Димна» и «Книга сивилл», возможно, что-то из алхимии, «Четверокнижие» Птолемея и кое-какие фрагменты из астрологических трактатов. Нередко вопрос о том, какая версия – греческая или арабская – окажется во всеобщем обращении, был делом случая. Так, сицилийский перевод «Альмагеста», хотя и более ранний, известен всего в четырех экземплярах, тогда как перевод, сделанный в Испании, встречается повсеместно. Список трудов, известных только через перевод с греческого, в XII веке весьма значителен. Он включает диалоги «Менон» и «Федон» Платона (единственным другим диалогом, известным Средневековью, был более старый перевод «Тимея»); большие труды Евклида; Прокла и Герона; множество трактатов Галена; Златоуста, Василия Великого, Немезия, Иоанна Дамаскина и псевдо-Дионисия, а также некоторое количество разрозненного материала богословского, легендарного, литургического и оккультного толка.

Отсутствие классических литературных и исторических произведений в этом списке переводов с греческого столь же примечательно, как и их отсутствие в программах средневековых университетов. Мы в XII веке, а не в XV, и интерес к медицине, математике, философии и богословию отражает скорее практические и церковные заботы эпохи, чем более широкие интересы гуманистов. Средневековые переводы «не рассматривались как изящная словесность. Они были средством достижения цели». Следует, однако, помнить, что этих же авторов продолжили читать и в Кватроченто, в новых или старых переводах. Просто они были отброшены на задний план с приходом новых учений. В этом смысле между двумя периодами существует преемственность. Прослеживается она и в репертуаре книжности – отдельные рукописи более раннего периода собирались в библиотеки Венеции или Парижа, а библиотека сицилийских королей, вероятно, составляет ядро греческих коллекций Ватикана. Более серьезная проблема состоит в том, чтобы понять, насколько непрерывным было это греческое влияние, учитывая наши отрывочные знания о делах на Юге. За сицилийскими переводчиками XII века непосредственно следуют переводчики при дворах Фридриха II и Манфреда. Не стоит забывать и о пребывании Петрарки при дворе Роберта Неаполитанского в XIV веке, о калабрийском греке, учившем Боккаччо. Эта лакуна в наших знаниях невелика, но заполнить ее пока невозможно.

С точки зрения науки Возрождение XII века было настолько же греческим, насколько и арабским возрождением. Уникальность арабской науки в этот период оказывается не столь заметной из-за переводов, сделанных непосредственно с греческого. Латинский мир получил своего Аристотеля и своего Галена, своего Птолемея и Евклида в основном через эти греко-латинские переводы. Таким образом, многое можно было бы перенять из греческой науки, но по большей части это не было воспринято. Языком науки того времени был арабский. Вся наука Испании и Прованса имела арабские корни. Отчасти это же справедливо и для Южной Италии. Переводы с арабского часто предшествовали переводам с греческого или как минимум были более популярны. Это повышало престиж сопровождавших их арабских комментариев и учебников, некоторые из которых оказали глубокое влияние на европейскую мысль. Арабские переводы лучше расходились. Переводам сопутствовала наука самих арабов, ассимилировавшая и часто превосходившая греческую в медицине и математике, в астрономии, астрологии и, возможно, даже в алхимии. Но это не все: для арабов и евреев Средневековья научные знания были предметом первостепенной важности, и этот дух преданности науке перешел к латинянам, которые соприкоснулись с их ученостью. Вместе с интересом пришел и метод – рационалистический склад ума и экспериментаторский дух. Конечно, они были не чужды древним грекам и их трудам, но их взрастили и уберегли именно в мусульманских странах, через которые те достигли западного христианского мира.

Библиографическая справка

Эта глава в значительной степени основывается на работе C. H. Haskins “Studies in the History of Mediaeval Science” (второе издание, Кембридж, Массачусетс, 1927), особенно на главах 1 и 8, где можно найти полные ссылки на современных авторитетных авторов. См. также статью C. H. Haskins “Arabic Science in Western Europe” в журнале “Isis” за 1925 год, том VII, с. 478–485. В этой статье и в настоящей главе термин «арабский» используется в лингвистическом и культурном, а не в этнографическом смысле.

Глава X. Возрождение науки

(пер. Кирилла Главатских)

Интеллектуальное возрождение XII века особенно отчетливо проявилось в области науки. До 1100 года в Западной Европе она была представлена трудами Исидора и Беды и разрозненными фрагментами римских сочинений. Примерно к 1200 году наука восприняла достижения арабов в области естествознания и философии, переняла знания греков. Столетие, начавшееся около 1125 года, открыло Евклида и Птолемея, математику и астрономию арабов, медицину Галена, Гиппократа и Авиценны, обширный свод аристотелевской мудрости. Кое-что стало известно об арабской и греческой алхимии, многое было позаимствовано из арабской астрологии. Под их влиянием проснулся дух эксперимента, и отныне мы с полной уверенностью можем говорить о возрождении науки. Невозможно ограничить хронологические рамки исключительно XII веком, как в случае с литературным возрождением, и нам придется обращаться к XIII веку, чтобы с большей ясностью обозначить процессы, начавшиеся в предыдущем столетии.

Общую картину научной культуры Средневековья лучше всего отражает самая известная энциклопедия того времени – «Этимологии» Исидора Севильского. Это сочинение, написанное в Испании незадолго до смерти автора в 636 году, быстро получило известность за пределами Пиренеев и вскоре распространилось в нескольких сотнях копий. Как мы уже говорили, это была одна из тех книг, без которой не могла обойтись ни одна уважаемая библиотека. Ее известность подтверждается тем, что на «Этимологии» постоянно ссылались и разбирали их на цитаты. В эпоху, когда все знание стремились представить в сжатой форме, «Этимологии» были популярны из-за их конспективного характера и лаконичности, книжности и наивности, склонности к аллегорическому и мистическому толкованию. Никто не критиковал это сочинение за то, что в центре внимания находятся слова, а не вещи, и что оно сосредоточено прежде всего на их происхождении и определениях. По большей части «Этимологии» основаны на предыдущих энциклопедиях, как и прочие представители этого жанра в другие эпохи. Сохранив отрывки ныне утерянных трудов, они представляют собой одновременно «сплав десяти столетий» и «срез знаний Темных веков». Сам факт, что Исидор был всего лишь компилятором, делает «Этимологии» наиболее репрезентативным источником о средневековом знании по сравнению с более оригинальными произведениями. Брео пишет:

Взгляд человека, жившего в Темные века, на естественное и сверхъестественное и их соотношение в восприятии мира кардинально отличается от представлений современного образованного человека. Мы полагаем, что в основе материального мира лежит некоторый порядок, а существующие явления подчинены законам, на доказательстве которых и основывается научное знание. Конечно, в определенных областях науки до сих пор сохраняется опасность возвращения к догматизму, подобному тому, что преобладал в Средние века по отношению к сверхъестественному. С другой стороны, исчезла уверенность в существовании сверхъестественного мира. Не были выработаны методы его изучения, которые вызывали бы доверие. Любая связанная с ним идея не может претендовать на истинность, если она не согласуется с выводами, сделанными наукой. В этом отношении взгляды Исидора и представления его современников противоположны нашим. Для него существование сверхъестественного мира было очевидным и бесспорным. Относящиеся к нему явления признавались реальными, в то время как фактам, которые подтверждались эмпирически, не придавалось никакого значения. Можно сказать, что вера в сверхъестественное занимала более важное место в сознании средневековых мыслителей, чем вера в законы природы в сознании современного человека, и была подкреплена невероятно сильным и не поддающимся критике догматизмом[185].

Двадцать книг «Этимологий», которые на протяжении многих веков представляли собой сумму человеческих знаний, охватывали семь свободных искусств, медицину и право, церковь и алфавит, людей и животных (самая длинная книга посвящена животным), Землю и Вселенную, политическую и физическую географию, архитектуру и топографию, сельское хозяйство и военное дело, кораблестроение, домашнюю утварь и в целом ремесла. Хотелось бы представить более пространную цитату из перевода Брео, но следующие небольшие отрывки уже в достаточной мере передают авторский метод и образ мысли:

IV, 13. О начале медицины

1. Некоторые спрашивают, почему искусство медицины не входит в число прочих семи свободных наук. Объясняется это тем, что они касаются разных предметов, но медицина охватывает их все. Врач должен знать грамматику, чтобы понимать и уметь излагать то, что он прочитал.

2. Подобным же образом риторика нужна, чтобы, используя истинные аргументы, уметь определять болезни, требующие лечения. Знания диалектики необходимы, чтобы с помощью разума тщательно исследовать причины недугов и методы их лечения. Арифметику следует изучать, чтобы определять длительность протекания заболевания.

3. Так же и геометрия учит тому, что именно нужно обследовать, исходя из характера нездоровых участков и их расположения. Кроме того, и музыка будет небесполезна, потому что известны случаи, когда она помогала в лечении больных. Известно, что Давид спас Саула от нечестивого духа искусством мелодии. Врач Асклепиад также вылечил безумца с помощью музыки.

4. И наконец, он должен разбираться в астрономии, чтобы наблюдать за системой звезд и сменой времен года, потому что, как говорил один врач, наши тела изменяются вместе с движением небесных тел. Поэтому медицину и называют второй философией. Обе дисциплины рассматривают человека в его целостности. Одна лечит его душу, другая – тело.

XI, 1, 125. Печень (iecur) имеет такое название, потому что внутри нее сосредоточен огонь (ignis) и оттуда он поднимается к голове. Дальше он распространяется к глазам и остальным органам чувств и конечностям, и своим жаром он превращает жидкость, получаемую из пищи, в кровь, которая питает и обогащает остальные части тела. В печени обитают наслаждение и вожделение, согласно мнению тех, кто сведущи в естествознании.

XI, 3, 23. Считается, что племя сциоподов проживает в Эфиопии. У каждого из них есть только одна нога, и они отличаются невообразимой быстротой. Греки называли их сциоподами, потому что в жару они, лежа на спинах, прячутся в тени своих огромных ступней.

XII, 7, 18. Лебедь (cygnus) получил такое название из-за своего пения (canendo), потому что он изливает сладкую песню мелодичным голосом. Пение лебедя столь очаровательно, потому что его голос проходит долгий извилистый путь через длинную и гибкую шею и издает различные мелодии.

XII, 7, 44. Ворона (cornix) – долгоживущая птица, ее латинское название происходит от греческого. Авгуры говорят, что с помощью знаков она усиливает людские тревоги, раскрывает злые умыслы и предсказывает будущее. Большой грех верить в то, что Бог вверяет свои замыслы воронам.

XIV, 6, 6. Скотия, также известная как Гиберния, – это остров, расположенный близ Британии, меньший по площади, но зато более плодородный. Она простирается от Африки на Север, а ее передняя часть противоположна Иберии и Кантабрийскому океану. Поэтому ее также называют Гибернией. А Скотией она называется потому, что ее населяют племена скоттов. Там нет змей, мало птиц, нет пчел; поэтому если кто-то разбросает между ульями пыль или гальку, принесенную оттуда, то рой улетит из пчелиных сот.

Образ мысли человека начала XII века прекрасно отражен в «Книге цветов» (Liber floridus), составленной каноником Сент-Омера Ламбертом в 1120 году, ее оригинальная иллюстрированная копия с портретом автора хранится сейчас в Генте. В ней Ламберт записал все, что знал о науке, истории, теологии и прочих вещах, начиная от райских рек и греческого алфавита и заканчивая лечением зубной боли. Его научные интересы, если их можно назвать научными, охватывали изучение движения небесных тел, погоды, земель и народов, римских цифр и дробей, названий и свойств драгоценных камней, растений и животных, включая Левиафана, который олицетворял Антихриста. За исключением описаний нескольких чудес, заимствованных из хроник, источники Ламберта ограничивались стандартным кругом авторов: Исидором, Бедой, Плинием, Марцианом Капеллой, Макробием и Отцами Церкви.

Не стоит полагать, что Возрождение XII века началось с внезапного освобождения от «ненаучного» стиля мышления Исидора и его последователей, продолжившего существование вплоть до XVII века и даже позже. Это мышление имеет глубокие корни, поскольку упадок науки восходит к римским временам, о чем писал еще Плиний, и в приведенных выше отрывках Исидор всего лишь следует римским образцам. Личности Плиния и Исидора все еще имели вес в глазах Варфоломея Английского, который около 1230 года создал очень популярную энциклопедию «О свойствах вещей». В ней, среди новых деталей и прежних сказок, мы узнаем наших старых добрых друзей – ирландских змей, огненную печень, сладкоголосых лебедей и прочих завсегдатаев народной традиции. Чего действительно удалось достичь в XII веке, так это возобновления изучения на Западе научных трудов греков и открытия знаний их арабских комментаторов и толкователей, что послужило стимулом к научным изысканиям во всех областях. Резко увеличилось количество и разнообразие текстов, что свидетельствовало о начале специализации знаний. Это был большой шаг вперед, даже если он не подводит нас вплотную к современному духу.

Эти изменения отражены в главной энциклопедии века энциклопедий – «Великом зерцале» (Speculum maius) Винсента из Бове середины XIII столетия, представляющем собой зеркало знания эпохи, которое Эмиль Маль назвал самым верным из руководств по скульптурному убранству соборов того времени. Полагая, что чтение множества книг – слишком трудоемкое занятие для обычного читателя, доминиканский монах сообщает нам, что он собрал выдержки из всей доступной ему литературы и распределил их под тремя заголовками: «Зерцало природы» (Speculum naturale), «Зерцало вероучения» (Speculum doctrinale) и «Зерцало истории» (Speculum historiale), рассматривая, соответственно, естествознание, философию и историю. «Этимологии» Исидора вмещались в один том формата ин-октаво, огромное сочинение Винсента занимало три больших фолианта в издании 1624 года. Примерно половина (скажем, три тысячи страниц) была посвящена собственно науке. «Зерцало» – это сборник, фактически сделанный с помощью ножниц и клея, но без той содержательной лаконичности, мастером которой был Исидор. Круг источников и их количество говорят сами за себя: помимо вездесущих Исидора и Плиния, новый Аристотель, множество арабских мыслителей, особенно по части медицины, и хронологически более поздние латинские авторы, такие как Аделард Батский и Гильом Коншский. Сама структура «Зерцала природы» дает красноречивую характеристику эпохе не только из-за схоластически подробного разделения на 32 книги и 3718 глав, но и потому, что все содержание книги построено в соответствии с шестью днями Творения на манер «Шестоднева» святого Амвросия. «Зерцало вероучения» начинается с сюжета о грехопадении человека, и в нем рассматриваются различные философские дисциплины, изучение которых сможет привести к спасению. Попытка создать что-либо столь же всеобъемлющее будет впоследствии предпринята только с написанием «Энциклопедии» в XVIII веке[186].

Тот факт, что наука времен Винсента была более развита и охватывала больше сфер знания, чем в период до 1100 года, подтверждается сочинениями другого энциклопедиста – Альберта Великого, «универсального доктора». Комментируя труды Аристотеля и другие трактаты, которые, как ему казалось, вышли из-под пера Аристотеля, он приводит любопытные рассуждения о животных, растениях и минералах. Альберт «оригинален во всем, даже если на первый взгляд он что-то заимствует», он готов оспаривать выводы главного философа, когда они не соответствуют фактам, и многое приводит из своих собственных наблюдений и экспериментов. Он утверждает, что «естествознание – это не просто принятие того, что нам говорят, но исследование причин природных явлений». Грифона, подробно описанного Варфоломеем Английским, Альберт считает плодом воображения, потому что его существование не подтверждается ни наблюдениями, ни доводами философов. То же самое он говорит об истории с пеликаном, который воскрешает своих детенышей собственной кровью. В сочинении «О животных» (De animalibus) – рукопись, написанная Альбертом собственноручно, до сих пор хранится в Кельне – после перечисления различных средств для лечения соколиных болезней он пишет: «Эти лекарства для соколов прошли проверку, но мудрый сокольничий в силу своего опыта добавит или уберет тот или иной ингредиент в зависимости от случая, поскольку того требует забота о здоровье птиц, ибо опыт – лучший наставник в подобных вещах».

Мы сможем лучше оценить достигнутый в XII веке прогресс, если обратимся к конкретным сферам науки. Начнем с математики. В системе средневекового образования, основанной на изучении семи свободных искусств, математика была представлена в составе так называемого квадривиума и включала арифметику, геометрию, астрономию и музыку. О том, насколько элементарной была математика, можно судить не только по учебникам Боэция и Беды, с их незамысловатыми схемами арифметических и астрономических вычислений, но и исходя из той репутации, которую снискал Герберт, превзойдя этих мастеров. Имея в распоряжении лишь сочинения Боэция и фрагменты трудов римских землемеров, Герберт возродил использование абака – древнеримской счетной доски, которая получила широкое распространение в XI–XII веках. Хотя на ее жетонах были изображены доселе невиданные обозначения и символы, он не использовал позиционную арабскую систему счисления и посвятил несколько нудных глав описанию «трудного процесса» деления римскими цифрами. Ему были известны только самые основы евклидовой геометрии. В астрономии, несмотря на удивление, которое вызвал его простой инструмент, он, похоже, не ушел дальше Беды. Математические изыскания в Лотарингии и Шартре следующего столетия продолжили гербертовскую традицию. Тем не менее количество рукописей около 1100 года, касающихся арифметических и астрономических вычислений, ясно свидетельствует о начале интеллектуального возрождения.

На заре XII века «Начала» геометрии Евклида были полностью переведены на латынь с арабского, а спустя одно поколение для продвинутого изучения стали доступны «Данные» и «Оптика». Геометрия фактически достигла того уровня, который сохранит до недавнего времени. Благодаря Аделарду Батскому в 1126 году Западу стали известны тригонометрические таблицы аль-Хорезми. В 1145 году Роберт Честерский перевел на латынь «Алгебру» аль-Хорезми, закрепив в христианской Европе и название дисциплины, и ее прогресс. Эта «Книга о восполнении и противопоставлении» (Liber algebre et almucabola) «заложила основы современного анализа», как говорил профессор Карпинский, автор английского перевода, где уравнения даны в современном виде. Имя аль-Хорезми, измененное до algorismus и, наконец, до augrim у Чосера, стало связываться с распространением индийской системы счета, первая латинская версия которой появляется примерно в это же время. Арабские цифры стали использоваться в этом же столетии, и вполне вероятно, что их переняли в ходе торговых контактов, а не в результате знакомства с научной литературой. К концу столетия ученый мир разделился на алгоритмистов, которые поддерживали новый метод исчисления, и абакистов, которые добились принятия законов, запрещающих использование новомодных цифр во Флоренции еще в 1299 году. В 1202 году появилось первое сочинение Леонардо Пизанского. За «Книгой абака» (Liber abaci) последовали эпохальные трактаты, в которых этот гений математики решал квадратные и кубические уравнения и другими способами демонстрировал «великолепное владение математическими знаниями своего и всех предшествующих поколений». Математика достигла той точки, с которой ей не суждено было добиться заметных успехов вплоть до эпохи Декарта. Решающая роль XII века нигде так не очевидна.

Астрономические рукописи начала века представлены в основном копиями или выдержками из учебников Беды и каролингского пасхалиста Хильперика, в которых внимание уделяется лишь церковной хронологии в связи с вычислением дат христианских праздников. Немногочисленные упоминания арабской астролябии не свидетельствуют о каком-либо близком знакомстве с астрономией арабов, поэтому англо-нормандские «Вычисления» (Cumpoz) Филиппа Танского, написанные в 1119 году, отражают всего лишь старую латинскую традицию. Однако уже в следующем году другой англичанин, Уолчер из Малверна, начал использовать для подсчета градусы, минуты и секунды, чему он научился у испанского еврея Петра Альфонси, а в 1126 году Аделард Батский перевел астрономические таблицы аль-Хорезми. Вскоре за ними последовали таблицы аль-Баттани и аз-Заркали и краткий учебник аль-Фергани. Знаменитый «Альмагест» Птолемея, всеобъемлющее изложение древней астрономии, был переведен с греческого около 1160 года, а с арабского – в 1175 году. С этого момента окончательное овладение астрономическими знаниями античного мира зависело от освоения этого сочинения.

Тем временем аристотелевская физика через арабских мыслителей начала проникать на Запад, и ее конфликт с Птолемеем и «Тимеем» Платона озадачил эпоху, которая стремилась любой ценой примирить своих признанных авторитетов. «Физика» Аристотеля была переведена незадолго до 1200 года, но его «Метеорологика» была известна еще до 1162 года, а трактат «О небе», возможно, еще раньше. Вместе с тем фрагменты из учения Аристотеля о физике на протяжении всего столетия становились известны разными путями. Ближе к 1200 году мы встречаем все больше трактатов, посвященных природе Вселенной и ее элементов, а также таким феноменам, как землетрясения, приливы и извержения вулканов. Метеорология этой эпохи определенно восходит к Аристотелю.

Как ни странно, география в основном остается римской и ограничивается по большей части Птолемеем и Исидором. Как мы уже говорили, географический кругозор европейцев расширялся благодаря Крестовым походам и исследованиям Севера и Северо-Востока, что, в свою очередь, способствовало расширению границ европейской цивилизации. Но за этим не последовало рецепции арабской географии. «Работы выдающихся мусульманских географов аль-Масуди, Ибн Хаукаля, аль-Истахри не были известны в Европе в Средние века, и строгая арабская география не оказала вообще никакого влияния на знания о земле, которыми обладали жители Запада эпохи Крестовых походов»[187].

Хотя в наш период столь важные источники новых знаний были неизвестны, не следует полагать, что география тогда полностью строилась на преданиях. География, основанная на наблюдениях, никогда полностью не пропадала даже со страниц энциклопедий. Между тем их результаты наиболее полно отражены в письмах, хрониках и разного рода описаниях. На протяжении всего периода нам встречаются не только сведения о различных поразительных природных явлениях, таких как землетрясения и извержения вулканов, но и множество менее примечательных наблюдений. Среди произведений о путешествиях особое место принадлежит трудам Гиральда Камбрийского, чьи «Топография Ирландии», «Описание Уэльса» и «Путешествие по Уэльсу» восходят ко времени после 1188 года. Гиральд доверчив и предвзят, он охотно пишет о внутренней Ирландии, зная о ней лишь понаслышке, и не пренебрегает обращаться к Солину и традиционным аллегорическим толкованиям. Тем не менее он предоставляет из первых рук описания озер, рек, гор и незначительные сведения о климате, а также интересные факты о приливах у берегов Ирландского моря, основанные, вероятно, на рассказах моряков и рыбаков, чьи вполне достоверные сведения читатель часто склонен упускать из виду. Все же география Гиральда очень человечна, даже слишком человечна в глазах современных валлийских и ирландских исследователей, поскольку Гиральд обращается к языку, нравам и обычаям, влиянию климата на темперамент, перечисляет похвальные и порицаемые черты своих соотечественников-валлийцев и даже отмечает сходство между языком валлийских фей и греческим языком Присциана.

В эту эпоху знание географических особенностей регионов зависело от возможности вести наблюдения. В случае Западной Европы XIII века ситуацию можно охарактеризовать так:

Во-первых, неплохо были изучены области, известия о которых приходили и распространялись благодаря активной торговой, дипломатической, церковной, военной и научной деятельности. Можно сказать, что эти области включали в себя большую часть Европы к западу от Эльбы и Венгрии. Они также включали сухопутные маршруты в Константинополь, на побережье Средиземного моря и на Святую землю. Скандинавы, которые славились как великолепные путешественники, знали не только вышеперечисленные области, но и побережье Балтийского моря, юг Норвегии и Швеции, а также Исландию. За пределами известных территорий лежала вторая группа земель, о которых имелось множество весьма достоверной информации, полученной из трех источников: (1) сообщений случайных путешественников; (2) более или менее достоверных слухов; (3) описаний, почерпнутых у классиков. Большая часть Западной Азии и Северной Африки подпадала под эту категорию, а в случае скандинавов к ним присоединялась еще и Гренландия. Дальше лежала третья группа областей, о которых ходили лишь самые туманные слухи, – владения сказочных монстров и легендарных людей. Для одних авторов такой землей была Индия, для других – Россия и северная Скандинавия, для третьих – загадочные острова, скрытые в Западном океане. Наконец, последними шли области, лежавшие за пределами известного мира, о которых люди Средневековья, как они сами могли сказать, ничего не знали[188].

Такое разделение отчасти зависело от нравов. Для неопытного ума все невиданные земли были одинаковы. Неизведанное и чудесное в Средние века шли рука об руку. От описания Гиральдом Западной Ирландии было рукой подать до плаваний святого Брендана и его команды мимо «покрытых брызгами волн Гебридов», рассказ о которых наполнен удивительным сочетанием описаний настоящих айсбергов и фантастических образов из Иезекииля и Апокалипсиса. Здесь одинокая фигура Иуды была извержена из огненного кратера, чтобы «остыть во льдах» Западного океана. С этого момента география надолго сближается с небылицами.

Еще одним этапом в развитии науки XII века было возрождение астрологии. Исследования профессора Торндайка показали, что астрологические верования и практики не исчезли полностью в раннем Средневековье, как об этом часто пишут. Однако сохранилось относительно немного свидетельств их бытования в сравнении с огромным количеством более поздней литературы. Возрожденная в XII веке астрология существовала до тех пор, пока ее окончательно не уничтожила космология Коперника. Однако не следует поспешно открещиваться от этих заблуждений наших предков, поскольку астрология для них была просто прикладной астрономией, если угодно «очеловеченной астрономией». Естественная последовательность смены лета и зимы, дня и ночи, приливов и отливов объяснялась прямым воздействием движения небесных тел. Звездная религия оставалась одним из самых распространенных верований в истории человечества. В то же время она пыталась найти поддержку в учениях Птолемея и, как считалось, Аристотеля, а также целого ряда арабских астрологов. «Звезды с путей своих сражались с Сисарою», – пела дочь Израиля задолго до Птолемея[189]. Следует все же сказать, что арабы вышли далеко за рамки классического учения, представленного в «Четверокнижии» Птолемея, и дополнили натальную астрологию, которая изучала расположение небесных тел в момент рождения человека, более популярной наукой о составлении прогнозов на все случаи жизни. Во второй четверти XII века арабская литература хлынула в Европу настоящим потоком. Разумеется, в глазах многих это стало свидетельством полезности нового учения. Таким образом, латинский мир познакомился не только с «Четверокнижием» Птолемея и «Стословом» (Centiloquium) псевдо-Птолемея, но также и с «Большим введением в астрологию» Альбумазара, «Суждениями» аль-Кинди и Машаллаха, «О приговорах звезд» Заэля, так называемой «Книгой Аристотеля, собранной из 255 книг индийцев», сочинениями Гермеса и Тота, книгами о знамениях и дождях, а также с более специальными трактатами о гадании по погоде, воде, костям и прочим видам предсказаний. К 1228 году Михаил Скот обобщил эту литературу в «новой астрологии», отраженной в его «Введении» (Liber introductorius), «Книге о частностях» (Liber particularis) и «Физиогномике». В Италии профессиональные астрологи имели свои постоянные помещения для работы и консультаций. Один из них даже оставил нам часть своих ежедневных записей. В университетах были свои профессора астрологии, а короли и принцы консультировались с ними как в государственных делах, так и в незначительных личных вопросах, таких как кровопускание и супружеские отношения. Гвидо да Монтефельтро держал на службе одного из самых выдающихся и успешных средневековых астрологов – Гвидо Бонатти, который, как говорили, находясь на колокольне, отдавал сигналы войску своего господина с точностью пожарной сигнализации: первый удар колокола – к оружию; второй – к лошадям; третий – в бой. Бонатти также служил среди многочисленных астрологов Эццелино да Романо, наряду с магистром Салионом, каноником Падуи, Рипрандино из Вероны и «длиннобородым сарацином по имени Павел, который был родом из города Балдаха[190], что далеко на Востоке, и благодаря своему происхождению, внешнему виду и поведению стал называться вторым Валаамом». Говорили, что Фридрих II ценил таланты Бонатти, а также постоянно обращался за советами к своим придворным астрологам – Михаилу Скоту и Феодору Антиохийскому. После сокрушительного поражения при Парме его враги ликовали, уничтожив отряды астрологов и магов, которые окружали этого приверженца Вельзевула и прочих демонов.

Алхимия, изначально «священное и божественное искусство создания золота и серебра», стала, пожалуй, самым темным этапом в истории средневековой науки. Трудность отчасти заложена в самом предмете, поскольку деятельность алхимиков была покрыта завесой тайны, а результаты их трудов оставались по большей части анонимными и редко становились достоянием общественности. Уже во времена Данте они пользовались дурной репутацией. Когда средневековый ученый полагал, что сумел превратить ртуть в золото, он не спешил опубликовывать открытие под собственным именем. Однако отчасти эта неясность попросту является результатом недостаточного изучения греческих, арабских и латинских текстов. Практика подделки драгоценных металлов восходит к классической античности и даже Древнему Востоку, особенно к Египту. Богатая алхимическая литература была сохранена греческими авторами времен Римской империи. Большая часть этой литературы с описанием рецептов и процессов, но не теорий, была перенесена в средневековую Европу и достигла Запада за счет литературных связей и прямого заимствования научных достижений. Открытым остается вопрос о том, какой именно вклад внесли в этот процесс арабы. Гиббон заявлял, что химия обязана своим происхождением и высоким положением сарацинам: «Они прежде всего стали употреблять для дистилляции перегонный куб, получивший от них свое название; они разлагали произведения трех царств на составные части, исследовали различия и свойства щелочной соли и кислот и стали извлекать из ядовитых металлов приятные и целебные медикаменты»[191]. Тем не менее спустя столетие после Гиббона оригинальность арабов во всех этих сферах стала оцениваться гораздо ниже в связи с более полным ознакомлением с алхимической литературой греков. Бертло отрицал их сколько-нибудь существенный вклад в этой области, приписывая все достижения Средневековья скорее западным алхимикам. Недавно опубликованные арабские тексты могут позволить вернуть арабам прежнюю значимость их заслуг. Пока дальнейшие исследования не прояснят точный статус арабской алхимии, невозможно сказать, какая часть европейской алхимии более поздних веков имеет арабское происхождение, а какая – результат опытов, имевших место в латинском христианском мире. Это один из самых многообещающих предметов исследования в области средневековой науки. Первые шаги в этом направлении видны в издании нового каталога греческих рукописей по алхимии, в цикле публикаций Международного союза академий, а также в отдельных монографиях об арабах, которые должны быть сопоставлены с результатами аналогичных исследований по латинскому Западу.

В любом случае интенсивная деятельность европейцев в области алхимии скорее относится к более позднему периоду, нежели к тому, который мы сейчас рассматриваем. Большинство латинских трактатов, анонимных, скрытых под псевдонимом, или которым приписывается мифическое авторство, известны в рукописях XIV–XVI веков и до сих пор ожидают публикации. Тем не менее уже в XII веке мы встречаем три перевода с арабского алхимических трактатов, выполненных Герардом Кремонским, за исключением сомнительного труда Мориена, датированного 1144 годом. Большая часть алхимических трудов приписывается авторам начала XII века, таким как Михаил Скот и францисканец Илия Кортонский. Не затрагивая вопросов авторства, мы по крайней мере можем быть уверены, что основы алхимического учения к этому времени были уже знакомы Западу, о чем свидетельствуют энциклопедии Винсента из Бове и Альберта Великого. В одной из глав своего сочинения, написанного до 1236 года, Михаил Скот говорит, что семь металлов представляют собой соединения, состоящие из ртути, серы и земли в различных пропорциях; что «искусство алхимии может усовершенствовать металлы путем добавления в них порошков и при помощи четырех духов ртути, серы, аурипигмента, а также нашатыря»; что золото можно обработать так, чтобы добавлять в пищу, полезную для стариков, которые хотят быть моложе и энергичнее, – очевидно, здесь речь идет о так называемом эликсире жизни арабских алхимиков. С признанием подобного подхода открылся путь для литературы, описывающей эксперименты, с которыми мы сталкиваемся в конце XIII века. К середине следующего столетия монах из Болоньи каталогизирует свою библиотеку из семидесяти двух алхимических трудов. К 1376 году эти латинские трактаты переводятся на греческий язык. Алхимия появляется в эллинистическом Египте, и ее развитие вплоть до XVII века отражает становление химии. Мало того что многие основополагающие знания в области химии были приобретены как побочный продукт алхимических исследований, но даже самые последние теории и эксперименты позволяют относиться с гораздо большей терпимостью к этим ранним попыткам превратить один металл в другой.

В области медицины XII век ознаменовался полным восстановлением корпуса греческой медицинской литературы, переводами важнейших сочинений арабских врачей и расцветом Салернской школы – первой медицинской школы современной Европы. Греческая медицина в Южной Италии не была полностью забыта. Еще в VI веке Кассиодор создал свою библиотеку, а некоторые латинские переводы сочинений греческих врачей можно встретить уже в беневентских рукописях X века. Даже столь небогатая традиция смогла послужить толчком для создания медицинской школы в Салерно. Никто точно не знает, когда и при каких условиях возник этот интеллектуальный центр. В X веке Салерно стал очагом развития искусства врачевания, а уже к XI веку школа окончательно сложилась. Переводы Константина Африканского, может быть, и не определили основное направление ее деятельности, но оказали значительное влияние, и к XII веку в Салерно появляется собственная медицинская литература. В основном она писалась на латыни, хотя и не ограничивалась ею. Стефан Пизанский в 1127 году писал: «На Сицилии и в Салерно, где в основном пребывают студенты, изучающие подобные вопросы, есть как греки, так и те, кто знает арабский». Гариопонт, Тротула, Урсон, Рожер, Николай и другие салернские магистры были тесно связаны с медициной и хирургией, как показывают их недавно изданные сочинения. Хотя они, как и арабы, избегали препарирования человеческих тел, до нас дошел трактат об анатомии свиньи. Их труды по фармакологии и глазным болезням были в ходу. В основном они делали упор на важность купаний, диеты и простых, но разумных средств – термы Салерно и другие горячие источники региона даже описывались в стихах. Их польза позже была воспета в 362-строчной поэме «Салернский кодекс здоровья» (Regimen sanitatis Salernitanum), и ряд предложенных в ней сентенций до сих пор не теряют актуальности. Например: «После завтрака пройдись, после ужина проспись» и т. д. Более обстоятельное изложение раннего учения Салернской школы содержится в различных стихотворных трактатах Жиля де Корбея, который переехал из школ Салерно и Монпелье в Париж, чтобы стать врачом Филиппа Августа и, возможно, внести свой вклад в преподавание медицины в Парижском университете.

Хотя возрождение медицины и врачевания на Западе прежде всего связано с ранним периодом Салерно, для дальнейшего развития медицинской науки было необходимо полностью усвоить античные знания о медицине. В особенности это касалось трудов отца медицины Гиппократа, поскольку его метод и высокий уровень профессиональной этики до сих пор не теряют актуальности, а также многотомных сочинений его последователя Галена. Некоторые их идеи проникли на латинский Запад через переводы с арабского Константина Африканского, чьи тексты к 1161 году составляли большую часть 26-томной медицинской библиотеки епископа Хильдесхайма. Однако подавляющее большинство их сочинений попало на Запад в конце XII века, отчасти через переводы с греческого пизанца Бургундио, но в основном через переводы с арабского Герарда Кремонского. Они были дополнены арабскими комментариями и краткими изложениями, вроде тех, что создали Али ибн Аббас и Исаак Израэли, чьи труды были переведены на немецкий еще до 1200 года. Ближе к концу века к ним также добавился «Канон» Авиценны, который представляет собой огромный фолиант в латинском издании 1582 года и вплоть до наших дней остается стандартной энциклопедией по медицине мусульманского мира. Из всего этого списка средневековой медицинской литературы университетская программа сосредоточивалась на изучении «Афоризмов» Гиппократа, «Искусства медицины» Галена, «Полной книги медицинского искусства» Али ибн Аббаса аль-Маджуси, сочинений Исаака Израэли, а позже и Авиценны. Этот корпус литературы, по большей части греческой, был обогащен плодотворными арабскими исследованиями болезней и способов их лечения.

К сожалению, схоластический стиль мышления и средневековое благоговение перед письменным словом поставили эти тексты в положение безоговорочного авторитета, подлежащего буквальному и догматическому толкованию, а не изучению их содержания путем экспериментальных исследований в лабораториях и больницах, в силу чего медицина в последующий период развивалась крайне медленно. Согласно статуту Фридриха II, изучению медицины должно было предшествовать трехлетнее обучение логике. От изображений аудиторий на болонских памятниках XIV века с открытой перед профессором и студентами книгой до рембрандтовского «Урока анатомии» еще далеко.

Тем не менее, каким бы догматичным и схоластичным ни было изучение медицины в средневековом университете, по-видимому, все же был достигнут определенный прогресс в направлении более разумной практики этого искусства. В раннее Средневековье не было профессиональных врачей в нашем с вами понимании, поскольку в основном лечение сводилось к домашнему использованию заклинаний, амулетов и прочих бабушкиных средств. Так, в древнеанглийских рецептах снадобий указано:

При головной боли возьмите ивовый прут и масло, измельчите в золу и разотрите до вязкой массы, истолките болиголов, колючник и красную крапиву, смешайте с полученной густой массой и примите с ней ванну. От головной боли сожгите дотла голову собаки, возьмите щепотку праха и посыпьте им голову…

При гнойном воспалении поймайте лису, вырвите ее клык и отпустите, обвяжите клык шкурой олененка и приложите к больному месту…

От летучих ядов[192] и вызванных ими недугов в пятницу взбейте масло, полученное из молока коровы или оленя того же цвета, но не смешивайте его с водой, пропойте над ним девять раз литанию, девять раз «Отче наш» и столько же раз прочитайте заклинание… Это касается всех болезней, в том числе и глубоких ран. Некоторые говорят, что при укусе гадюки нужно произнести слово Faul[193], но это может не сработать. Если при укусе змеи человек добудет кожуру райского плода и съест ее, то ему не будет страшен никакой яд. Далее автор книги поведал, что кожуру эту сложно достать[194].

Даже если Салернская школа не была полностью «научной» в современном понимании этого слова, то по крайней мере ее методы врачевания были простыми и вполне разумными. Арабы же владели мастерством реального лечения болезней, и по мере развития медицины их методы находили все большее применение. Более того, еврейские и арабские врачи, если их, конечно, удавалось найти, пользовались огромным уважением. Считается, что Генрих I Английский пользовался услугами Петра Альфонси, обращенного в христианство еврея, а также христианина по имени Гримбальд в тот период, когда «в Испании жизнь католических государей была доверена искусству сарацин». Контраст между восточным мастерством и старыми христианскими предрассудками просматривается в поучительном рассказе сирийского врача Сабита, который сохранился в воспоминаниях Усамы:

«Они привели ко мне рыцаря, – рассказывал нам врач, – на ноге у которого образовался нарыв, и женщину, больную сухоткой. Я положил рыцарю маленькую припарку, и его нарыв вскрылся и стал заживать, а женщине я запретил есть некоторые продукты и снизил ее температуру. К этим больным пришел франкский врач и сказал: “Этот мусульманин ничего не понимает в лечении. Что тебе приятнее, – спросил он рыцаря, – жить с одной ногой или умереть с обеими?” – “Я хочу жить с одной ногой”, – отвечал рыцарь. “Приведите мне сильного рыцаря, – сказал врач, – и принесите острый топор”. Рыцарь явился с топором, и я присутствовал при этом. Врач положил ногу больного на бревно и сказал рыцарю: “Ударь по его ноге топором и отруби ее одним ударом”. Рыцарь нанес удар на моих глазах, но не отрубил ноги; тогда ударил по ней второй раз, костный мозг вытек из костей ноги, и больной тотчас же умер. Тогда врач взглянул на женщину и сказал: “В голове этой женщины дьявол, который влюбился в нее. Обрейте ей голову”. Женщину обрили, и она снова стала есть обычную пищу франков – чеснок и горчицу. Ее сухотка усилилась, и врач говорил: “Дьявол вошел ей в голову”. Он схватил бритву, надрезал ей кожу на голове крестом и сорвал ее с середины головы настолько, что стали видны черепные кости. Затем он натер ей голову солью, и она тут же умерла. Я спросил их: “Нужен ли я вам еще?” И они оказали: “Нет”, и тогда я ушел, узнав об их врачевании кое-что такое, чего не знал раньше»[195].

Ветеринария в этот период была скорее практической, нежели теоретической. Начиная с XII века и вплоть до конца Средневековья мы сталкиваемся с трактатами о болезнях ястребов и собак, а тогдашние знания о лошадях были обобщены по приказу Фридриха II калабрийским рыцарем Джордано Руффо, чье руководство по ветеринарному искусству было переведено на многие языки и стало образцом для подражания. При Манфреде был сделан перевод с греческого сочинения Гиерокла о ветеринарии.

По-прежнему знания в области зоологии преимущественно основывались на Плинии и бестиариях. Более «научные» способы лечения стали известны лишь в XIII веке с переводами Михаила Скота аристотелевских сочинений о животных и их сокращенной арабской версии Авиценны. Обычные животные становятся предметом пристального изучения, и короли стали заводить зверинцы с наиболее редкими и диковинными зверями. Хотя в распоряжении первых нормандских государей имелись собственные леса (разве Вильгельм Завоеватель не «любил высоких оленей отеческой любовью»?), при Анжуйцах в Англию были привезены леопарды, а Генрих II получил в подарок верблюдов от сарацинского государя Валенсии. Вслед за своими современниками-мусульманами Фридрих II создал большой зверинец, который он возил с собой по Италии и даже привез в Германию. В 1231 году он прибыл в Равенну «со множеством невиданных в Италии животных: со слонами, одногорбыми и двугорбыми верблюдами, пантерами, кречетами, львами, леопардами, белыми соколами и бородатыми совками». Пять лет спустя подобная процессия прошла через Парму на радость пятнадцатилетнему мальчику, который в будущем станет известным как Салимбене. Подаренный султаном слон был оставлен в гибеллинской Кремоне, где он был предоставлен в распоряжение графу Корнуоллу и умер тринадцать лет спустя «от избытка гуморов», в атмосфере всеобщего ожидания того, чтобы пустить его останки на изделия из слоновой кости. В 1245 году монахи аббатства Святого Зенона в Вероне, оказывая гостеприимство императору, устроили ему прием, на котором присутствовали слон, пять леопардов и двадцать четыре верблюда. Верблюдов использовали для перевозок, и порой, к изумлению не бывавших в дальних краях немцев, их вместе с обезьянами и леопардами привозили и за ту сторону Альп. Еще одной жемчужиной коллекции был первый в средневековой Европе жираф, подаренный султаном. Широкое распространение получают изображения на изделиях из слоновой кости обезьян и павлинов с Востока, столь же древние, как Ниневия и Тир, и столь же современные, как нынешний зоопарк. В XIII веке Матвей Парижский посчитал слона слишком редким животными, чтобы не изобразить его на страницах своей «Истории», а Виллар де Оннекур, увидев льва во время путешествия, в своем альбоме для зарисовок аккуратно отметил: «Срисовано с натуры!» Наблюдения Виллара не ограничивались подобными исключительными случаями, о чем свидетельствуют другие его наброски, начиная с изображений лебедей и попугаев и заканчивая улитками и кузнечиками.

Развитие ботаники в XII веке в основном связано с врачеванием (materia medica). Почему-то в этой области греческая традиция оказалась наиболее устойчивой, о чем свидетельствуют дошедшие до нас редакции сочинения Диоскорида. Ранние переводы медицинских трудов часто сопровождались греко-арабскими глоссариями ботанических терминов, при этом большая часть арабских знаний о растениях проникла на Запад вместе с «Каноном» Авиценны. Здесь точно так же процветали и «ненаучные» наблюдения. Лиственный орнамент и изображения плодов в готической скульптуре выполнены настолько точно, что современным натуралистам удалось идентифицировать среди них многое из флоры современной Франции – преимущественно весенние цветы и бутоны: листья платана, аронник, лютик, папоротник, клевер, чистотел, мох-печеночник, водосбор, кресс-салат, петрушку, листья земляники, плющ, львиный зев и дрок, дубовый лист. Таким образом, скульпторы эпохи, которую нередко обвиняют в безразличии к красоте природы, «сделали бессмертными радости средневековой весны»[196].

До нас не дошли трактаты XII века о сельском хозяйстве, а такие сочинения, как «Земледелие» Уолтера из Хенли и «О выгодах сельского хозяйства» Петра Кресценция, были написаны лишь век спустя. Влияние латинских классиков ограничивается несколькими сохранившимися списками сочинений Варрона, Палладия и Колумеллы, пизанец Бургундио перевел фрагмент о виноградарстве из греческой «Геопоники», однако сельское хозяйство в течение многих веков по-прежнему оставалось областью сугубо практической. В этот период основанное на римских традициях земледелие, проникнув на Север, сумело распространиться на востоке Германии за счет монастырской колонизации и обогатиться новыми сельскохозяйственными культурами, которые попали на Запад из Средиземноморья в результате Крестовых походов. Но все это не носило научного характера. Сельскохозяйственная опытная станция появится еще нескоро.

Среди прочих прикладных наук в XII веке на передний план выходит архитектура. Ее развитие было основано на традициях и практике искусства строительства, а не на изучении античных трактатов или подражании классическим образцам, несмотря на то, что сочинения Витрувия часто переписывались и разбирались на цитаты. XII век становится периодом торжества романского стиля и началом становления готики, которая является высочайшим достижением не только архитектурного искусства, но и инженерного мастерства в том, что касается системы распределения нагрузок, умелого использования материалов, а также баланса и гармонии целого. К несчастью для нас, эти знания передавались на практике, а не в теоретических учебниках нам на потребу. Нам не известны ни более ранние, ни более поздние произведения, подобные альбому Виллара де Оннекура.

Нерассмотренным остается вопрос научного наблюдения и эксперимента. Насколько люди этого века были удовлетворены учениями греков и арабов, и пытались ли они проверить и дополнить эти знания? Труды греков и их последователей содержали достаточно материала, требующего дальнейшего изучения. В условиях отсутствия микроскопа Аристотель составил описания животных удивительной точности, которые до сих пор высоко оцениваются зоологами; известны точные и проницательные описания болезней Гиппократом; Гален провел знаменитый эксперимент на спинном мозге лягушки; Эратосфен и астрономы Багдада сумели измерить радиус Земли; в греческих и арабских обсерваториях изучали движения небесных тел для создания астрономических таблиц. Средневековым христианам оставалось лишь следовать их примеру. Однако стоит отметить, что они восприняли лишь достижения греческой и арабской науки, но не ее метод. Медицина основывалась на изучении Гиппократа и Галена в их схоластической интерпретации; физика – на логическом толковании трактатов Аристотеля; география – на чтении книг, а не на путешествиях и картографии. Со временем изучение Аристотеля создало определенные трудности, поскольку в его основе лежало не развитие метода, способного расширить знание, а стереотипизация мышления и навязывание универсальных теорий, которые науке следовало отбросить ради дальнейшего прогресса. Логика Аристотеля разрушала не только его собственную науку о природе, но и метод, благодаря которому эта наука возникла. В средневековых университетах медицина и естествознание изучались по книгам, а не в лабораториях и обсерваториях, что препятствовало развитию научного знания.

Однако мы склонны преувеличивать этот факт с позиции современных представлений о науке в Средние века, которые недооценивают достигнутый в XII веке прогресс. В этот период мы встречаем примеры проведения наблюдений и экспериментов: например, Уолчер из Малверна попытался в 1092 году определить по затмению разницу во времени между Англией и Италией; Аристипп, несмотря на опасность, наблюдал за извержением Этны; Гиральд Камбрийский установил высоту прилива в Ирландии и Уэльсе; Михаил Скот описывал вулканическую активность на Липарских островах. Хотя салернские врачи не проводили диссекций, но изучали анатомию свиней. В качестве раннего примера возьмем Аделарда Батского, работавшего в первые сорок лет XII века. Для него авторитет – удавка, а Бог – объяснение, к которому можно прибегать только тогда, когда все остальные исчерпаны. Путешествуя по Средиземноморью в поисках знаний, он перенял кое-что от научно-практического мышления арабов и греков. Он описал землетрясение в Сирии, которое наблюдал, опыт по пневматике в Великой Греции и даже высказал идею о том, что свет движется быстрее звука. Он или другой его современник попытался определить место, где солнце находится прямо над головой в полдень. Аделард действительно был первопроходцем в научных исследованиях.

Спустя столетие таким примером для нас становится император Фридрих II. Рассуждая о птицах, он утверждает, что Аристотель слишком полагался на слухи и его следует дополнить личными наблюдениями, потому что, мол, «все не так» (non sic se habet). «Навряд ли Аристотель имел большой опыт соколиной охоты, которую мы так любим и занимаемся ею всю жизнь». Трактат императора о соколиной охоте представляет собой краткое изложение наблюдений за повадками птиц, особенно соколов, на основе богатого охотничьего опыта, который подтверждался изучением птиц и словами сокольничих из дальних стран. Систематическое использование ресурсов королевской администрации в подобных целях представляет собой любопытный пример проведения исследований со стороны власти. «Не без великих затрат, – заявляет Фридрих, – мы приглашали издалека мастеров своего дела, обучаясь всему, что они знали лучше всего, и перенимая их навыки и умения». «За морем мы увидели, как арабы используют в соколиной охоте колпачки, надеваемые на голову птиц, и их правители направили к нам самых талантливых мастеров в этом искусстве, а также множество видов соколов». Император не только проводил эксперименты по искусственной инкубации куриных яиц, но также, узнав, что в Египте птенцы страуса вылупляются из яиц на солнце, велел провести подобный опыт в Апулии, чтобы проверить это лично. Миф о том, что белощекие казарки появлялись на свет из ракушек, он опроверг, отправившись на север за казарками и заключив, что эта идея возникла из-за незнания мест гнездования птицы. Чтобы выяснить, как стервятники находят свою добычу, с помощью зрения или обоняния, им завязывали глаза, оставляя ноздри открытыми. Фридриху постоянно приносили гнезда, яйца и птиц для изучения, и сделанные им детальные описания свидетельствуют о точности наблюдений.

Такой экспериментаторский склад ума у императора, его желание увидеть и узнать все самому, скрывается за странностями и чудачествами, о которых пишет Салимбене. Чтобы доказать, что душа умирает вместе с телом, Фридрих заживо запер человека в бочке из-под вина, а однажды он заставил двух мужчин опорожнить желудок, чтобы изучить влияние сна и физических нагрузок на переваривание пищи. Нескольких детей он приказал воспитывать, не произнося при них ни слова, для того, чтобы узнать «будет ли их языком еврейский, который был первым языком, или греческий, или латинский, или арабский, или, может быть, язык их родителей, от которых они родились. Но он трудился зря, так как все дети умирали во младенчестве»[197]. Известна также история ныряльщика Николы, которого, подобно герою баллады «Ныряльщик» Шиллера, император неоднократно посылал изучать водовороты Сциллы и Харибды и память о котором сохранили мессинские минориты. В ныне утерянной хронике пармский монах также упоминал о других «суевериях, причудах, злословии, неверии, порочности и бесчинствах» Фридриха.

Всего этого уже достаточно, чтобы забыть легенду о Роджере Бэконе как о первом экспериментаторе Средневековья! Безусловно, Фридрих – исключительная фигура, и нам придется заглянуть в более поздние времена, чтобы встретить подобные проявления экспериментаторского духа в Средние века. Тем не менее это указывает нам на направление, в котором наиболее активно проводились исследования, – изучение домашних животных и охотничьих зверей. При этом они проводились отнюдь не только в королевских зверинцах, но и в условиях дикой природы и крестьянских хозяйств. Разумеется, большая часть результатов этих наблюдений до нас не дошла. Кое-что нашло отражение в книгах по охоте и земледелию, а также в более общих сочинениях. Представления о драконах, людях-полупсах, грифонах действительно были взяты из Плиния и бестиариев, но знания о лошадях, собаках и ястребах люди Средневековья добывали самостоятельно. Варфоломей Английский, искренне веривший в существование грифонов и воскресение пеликанов, оставил часто цитируемое описание домашней кошки, к которому едва ли можно что-то добавить:

В детстве котенок беспутный, шустрый, нежный, но проворный, прыгает и бросается на все, что видит: он гоняется за соломинкой и играет с ней. Повзрослев, он становится вялым и сонным, хитро поджидает в укромных местах и охотится на мышей, находя их по запаху, а поймав добычу, сначала играет с ней и только потом съедает. Когда дело доходит до любви, коты жестоко дерутся за подруг, кусаясь и царапаясь. Готовясь к драке, они издают жуткие и жалобные звуки. Падение с высоты почти не причиняет коту вреда. Если у него красивая шерсть, то он гордится ею и ходит важным, а если она опалена, то кот старается спрятаться. Иногда котов ловят и сдирают с них шкуры, если они особенно красивы[198].

Современного читателя в таком авторе удивит, как уживаются рядом кот и грифон, факты и вымысел. В этом заключается ограниченность средневекового мышления. Адам Бременский прекрасно знал Норвегию и Данию, но полагал, что земли восточнее Балтийского моря населены синими и черными людьми, амазонками и головогрудыми, о которых он узнал из Плиния и сказок. За пределами известного мира лежало море неизведанного. Но это еще не все: скептичный насчет белощеких казарок и бессмертия души Фридрих II так же верил в предсказания королевских астрологов, как Габсбурги в XVII веке. Даже на самом пике своего развития научный дух средневековой христианской Европы не смог отказаться от характерного для той эпохи преклонения перед авторитетами. Критическое мышление пробудилось лишь отчасти и не охватывало всех сфер. Высказывания авторитетов не ставились под сомнение и не подвергались проверке. Разумеется, выдвигать такие требования по отношению к любой эпохе было бы неисторично и излишне. Однако, рассуждая об этом, мы не нарушаем дух историзма, поскольку уже XIII век стал признавать, что утверждения Аристотеля могут быть ошибочными.

Библиографическая справка

Не существует авторитетной работы или справочника по истории средневековой науки, и многое еще предстоит сделать. Лучший справочник по новому материалу – библиография в журнале “Isis” (Брюссель, с 1913). Среди работ, посвященных этой тематике, следует упомянуть P. Duhem “Le système du monde de Platon à Copernic” (Париж, 1913–1917); L. Thorndike “History of Magic and Experimental Science” (Нью-Йорк, 1923) – важная работа по магии и отдельным авторам, но слабо раскрывающая вопросы, связанные с экспериментальной наукой, например алхимией. Некоторые аспекты этой проблематики рассматриваются в работе C. H. Haskins “Studies in the History of Medieval Science”. Работа G. Sarton “Introduction to the History of Science” доходит лишь до конца XI века (том I, Вашингтон, 1927). О научно-популярной литературе см. в главе 5 книги Ch. V. Langlois “La connaissance de la nature et du monde” (Париж, 1927: “La vie en France au moyen âge”, том III).

Среди прочих энциклопедистов Исидора, изучал и перевел множество отрывков из его «Этимологий» E. Brehaut в “An Encyclopedist of the Dark Ages” (Нью-Йорк, 1912); «Книга цветов» Ламберта издана L. Delise в “Notices et extraits des MSS”, том XXXVIII, часть 2, с. 577–791 (1906). См. также выдержки, переведенные в книге R. Steele “Mediaeval Lore from Bartholomaeus Anglicus” (Лондон, 1907). Есть несколько изданий Винсента из Бове, наиболее доступное опубликовано в Дуэ в 1624 году; включенное в него «Зерцало нравственности» не принадлежит ему. Об Альберте Великом см. указанную книгу L. Thorndike, глава 59. Помимо полного собрания его сочинений (последнее – A. Borgnet, Париж, 1890–1899), существуют критические аннотированные издания: “De animalibus” H. Stadler (Мюнстер, 1916–1920); а также “De vegetabilibus” E. Meyer и C. Jessen (Берлин, 1867).

О математике см.: M. Cantor “Vorlesungen über die Geschichte der Mathematik”, том I (третье издание, Лейпциг, 1907), том II, 1 (второе издание, 1899), со множеством корректировок G. Eneström в “Bibliotheca Mathematica”; и D. E. Smith “History of Mathematics” (Бостон, 1923–1924). Наиболее удачное издание новой математики можно найти у L. C. Karpinski и в английском издании латинского перевода Роберта Честерского «Алгебры» аль-Хорезми (Нью-Йорк, 1915). См. также: D. E. Smith и L. C. Karpinski “The Hindo-Arabic Numerals” (Бостон, 1911). Изложение астрономии и физики XII века у Р. Duhem может быть дополнено книгой С. Н. Haskins “Medieval Science”, главы 2–4 и 6; и монографией C. A. Nallino об аль-Баттани в “Pubblicazioni del R. Osservatorio di Brera in Milano”, том XL (1904). Торндайк много пишет об астрологии этого периода; см. также работу C. A. Nallino в “Encyclopaedia of Religion and Ethics”, том XII, с. 88–101; и книгу T. O. Wedel “The Medieval Attitude toward Astrology” (Нью-Хейвен, 1920).

Общие сведения о средневековой географии изложены в книге С. R. Beazley “The Dawn of Modern Geography”, тома I, II (Лондон, 1897–1901); превосходная работа с библиографией о рассматриваемом периоде – J. K. Wright “Geographical Lore of the Time of the Crusades” (Нью-Йорк, 1925).

Общей работы по средневековой алхимии не существует. M. Berthelot “La chimie au moyen âge” (Париж, 1893) нуждается в дополнениях и уточнениях более специальными исследованиями; труды E.O. von Lippmann весьма поверхностно характеризуют Средневековье. Греческие тексты приводятся в “Cataloque des manuscrits alchemistes grecs”, под редакцией J. Bidez (Брюссель, с 1924); латинские тексты каталогизировала D. Singe; см. также G. Carbonelli “Sulle fonti storiche della chimica e dell’alchimia in Italia” (Рим, 1925). Лучше недавние исследования: статьи E. Wiedemann, E. J. Holmyard (“Isis”, том VI, с. 293–305, 479–497; том VIII, с. 403–426); E. Dramstaedter “Die Alchemie des Geber” (Берлин, 1922); см. также: “Archiv für Geschichte der Medizin”, том XVII, с. 181–197 (1925); и J. Ruska “Arabische Alchemisten” (Гейдельберг, с 1924). Я рассмотрю «Алхимию», приписываемую Михаилу Скоту, в будущем номере журнала “Isis”.

По медицине, кроме общих работ M. Neuburger, J. L. Pagel, K. Sudhoff и F. H. Garrison, см.: E. G. Browne “Arabian Medicine” (Кембридж, 1921). Два тома D. Campbell “Arabian Medicine and its Influence on the Middle Ages” (Лондон, 1926) не очень удачны. Древнеанглийские “Leechdoms” изданы и переведены О. Cockayne в “Rolls Series” (Лондон, 1864–1866). Салернские врачи недавно стали предметом множества исследований Карла Судхоффа и его учеников, см.: F. Hartmann “Die Literatur von Früh– und Hochsalerno” (Лейпциг, 1919). Наиболее известным результатом деятельности этой школы стала публикация поэмы “Regimen sanitatis Salernitanum”, доступной в любопытном английском переводе “The School of Salernum”, под редакцией F. R. Packard (Лондон, 1922); Судхофф доказал, что дата образования Салернской школы достаточно поздняя (“Archiv für Geschichte der Medizin”, passim). О Жиле де Корбее см. работу C. Vieillard (Париж, 1909), а также статью S. d’Irsay в “Annals of Medical History”, том VII, с. 362–378 (1925). О ранней истории Салерно см. в работе C. и D. Singer в “History”, том X, с. 242–246 (1925); а также G. W. Corner “Anatomical Texts of the Earlier Middle Ages” (Вашингтон, 1927).

Стандартная работа по истории ботаники на материале более раннего периода – E.H.F. Meyer (Кенигсберг, 1854–1857); не было издано ничего стоящего по зоологии. По сельскому хозяйству см. работу «Земледелие» Уолтера из Хенли, опубликованную Королевским историческим обществом (Лондон, 1890).

Об Аделарде Батском см. работу С. Н. Haskins “Studies in Medieval Science”, глава 2; о Фридрихе II – главы 12–14.

Глава XI. Возрождение философии

(пер. Ивана Мажаева)

В Средние века, как и в Древней Греции, философия и наука были тесно связаны между собой, если не сказать неразделимы. В большинстве средневековых классификаций знаний наука описывалась как одна из ветвей философии. В то время она была в значительной степени абстрактной и дедуктивной, так что методы обеих были схожи. Схожими были и их проблемы, особенно это касалось космологии, в которой эти дисциплины пересекались. Кроме того, влиял авторитет Аристотеля, который был не только «князем философов», но и признанным учителем во многих областях естественных наук, которые он объединил в почти универсальной энциклопедии своих сочинений. В Средние века считалось, что Вселенная замкнута и симметрична, а не открыта и хаотична, как это кажется многим нашим современникам, и философия была высшим интегратором целого, совокупностью и системой всех наук. Но такая степень согласованности и единства была достигнута только в XIII веке при Фоме Аквинском. Раннее Средневековье, владея лишь фрагментами античной философии, хваталось за тот или иной ее аспект непоследовательно и допуская множество противоречий. XII век ознаменовал собой поворотный момент. В последующие годы произошло полное возрождение философии и науки Аристотеля, а также становление главного платонического возрождения Средневековья; торжества логики над литературой; развития схоластического метода Абеляром, Грацианом и Петром Ломбардским – все это обеспечило необходимое основание и нечто вроде надстройки для великого синтеза XIII века. В самом деле, говорит де Вульф, были разработаны «целые группы доктрин, относящихся к Богу, множественности сущих, действиям души, группы, готовые к включению в более сложные философские системы»[199].

Из двух главных философов Древнего мира симпатии Средневековья были скорее на стороне Аристотеля, чем Платона. Эпоха, стремившаяся во что бы то ни стало примирить своих авторитетов, нашла бы утешение в тех современных писателях, которые минимизируют различия между ними и напоминают нам, что Аристотель временами бывает вполне платоническим. Тем не менее они не одно и то же, и предпочтение Средневековья сознательно отдавалось Аристотелю. Гиббон утверждал, что арабы приняли философию Стагирита[200], потому что она была «одинаково понятна или одинаково неясна для читателей всех эпох», в то время как «Платон писал для афинян, и его аллегорический гений слишком тесно связан с языком и религией Греции»[201]; но это еще не вся история. Вероятно, сказать, что средневековый ум имел естественную тягу к Аристотелю, поскольку этот ум был рано сформирован аристотелевской логикой Боэция, было бы уходом от ответа на вопрос, но верно то, что более поздние века с жадностью обратились к диалектике Аристотеля и встроили себя в рамки его мысли. Дискурсивный метод Платона, позволявший его уму свободно играть предметом в форме диалога, так и не смог полностью прижиться в Средние века. В единственном широко известном тогда произведении Платона, «Тимее», содержится относительно мало диалогов. Аристотель же, благодаря своему лаконичному, четкому и систематичному стилю изложения, пришелся по вкусу эпохе, которая любила наставления и учебники и находила их под именем Аристотеля почти во всех областях философии и науки. «Отец учебников» без труда превратился в «прадеда толкователей» – так естественно его произведения поддавались изложению, комментированию и толкованию. Более того, он пришел через арабов: был истолкован их комментаторами и превознесен философами. В эпоху немногочисленных авторитетов он отвечал за большую и высшую часть знаний, легко превосходя всех остальных. Неудивительно, что Аристотель так рано стал «князем философов», «учителем тех, кто знает»[202].

Тем не менее тонкая струйка платонизма проходит через все Средние века, иногда расширяясь в недолговечные школы, и так случилось, что наиболее активный период средневекового платонизма приходится на XII век. Не то чтобы эта эпоха внесла значительные дополнения в корпус доступной платонической литературы. Например, переводы «Менона» и «Федона», сделанные Аристиппом из Катании около 1156 года, не имели большого влияния, несмотря на то, что сохранилось около дюжины рукописей и единственным другим платоновским диалогом, непосредственно доступным тогда Западу, был «Тимей» или, скорее, его первые 53 главы в переводе Халкидия IV века с сопровождающими его комментариями. Знакомство с Платоном было в основном косвенным, через Цицерона, Боэция, Макробия, Апулея и Августина, а в последние годы века – через переводы с арабского кое-каких неоплатонических сочинений. Хотя о нем всегда упоминают с большим уважением, в Средние века Платону не везло, и все потому, что он не был непосредственно доступен. Эта эпоха ничего не знала о Платоне-писателе и очень мало знала о Сократе-человеке. В то время как Ансельм Кентерберийский имел определенное духовное родство с Платоном, платонический идеализм XII века был представлен главным образом Шартрской школой. Ее главными платониками были Бернард и Теодорих Шартрские, Гильом Коншский и Жильбер Порретанский. К ним можно также отнести таких писателей, как Аделард Батский, Бернард Сильвестр и Герман Каринтийский, последний ученик Теодориха Шартрского, а также авторов некоторых анонимных трактатов по космологии. Бернарда Шартрского, чьи труды утеряны, Иоанн Солсберийский называет самым совершенным платоником своего времени. Он развивает учение о вечных идеях, из которых происходят «рожденные формы» (forme native), вместе с материей они формировали мир преходящих вещей, причем материя рассматривалась как изначальная и хаотическая субстанция, описанная в «Тимее». Космология «Тимея» также явственно проявляется в описании Сотворения мира в трактате «О шести днях творения» Теодориха Шартрского. Но такие доктрины исчезают в течение столетия, предшествовавшего триумфу аристотелевской физики. На самом деле, высокая репутация Платона в XII веке, когда Абеляр называет его «величайшим из философов» (maximus omnium philosophorum), отчасти была обусловлена повсеместным незнанием Аристотеля, известного тогда только в качестве диалектика, и влияние Платона затем быстро ослабевает перед универсальным гением, обнаруженным в результате полного возрождения работ Аристотеля.

Влияние Аристотеля, с другой стороны, зависело от постепенного восприятия нескольких частей аристотелевского корпуса. Из его сочинений раннее Средневековье имело доступ только к шести логическим трактатам «Органона» в переводе Боэция, и фактически все они, за исключением «Категорий» и «Об истолковании», исчезли из поля зрения вплоть до XII века. Эти два сохранившихся трактата стали известны как «старая логика», в отличие от «новой логики» – «Первой аналитики», «Второй аналитики», «Топики» и сочинения «О софистических опровержениях», которые вновь появились в различных вариациях вскоре после 1128 года. К 1159 году наиболее передовая из них, «Вторая аналитика», находилась в процессе усвоения, и уже к концу столетия вся аристотелевская логика была поглощена европейской мыслью. «Физика» и меньшие труды по естественным наукам, такие как «Метеорологика», «О возникновении» и «О душе», были переведены незадолго до 1200 года, хотя, как мы видели, следы их влияния можно обнаружить несколько раньше, как в греческих, так и в арабских источниках. Около 1200 года появилась «Метафизика», сперва в более краткой, а затем и в полной форме. В течение XIII века аристотелевский корпус дополнили различные труды о животных, «Этика» и «Политика» и, не полностью, «Риторика» и «Поэтика», сопровождавшиеся значительным количеством псевдоаристотелевского материала. Так что к 1260 году стали известны все сохранившиеся сочинения Аристотеля, и занятием многих стало сравнение текстов арабских версий с теми, что были переведены непосредственно с греческого.

Однако теплый прием, оказанный «князю философов», был охлажден тем обществом, в котором он появился. В то время как «новая логика» под покровительством ортодоксов была заимствована исключительно из греческого, метафизика и естественные науки пришли из арабского, сопровождаемые различными комментариями и объяснениями, которые делали их подозрительными для христианской Европы. С Аристотелем здесь появился и Аверроэс. В конце концов, Аристотель не был ни христианским, ни даже еврейским писателем, и в его философии присутствовали учения, такие как вечность Вселенной, которые противоречили взгляду на мироздание, поддерживаемому иудейской, христианской и мусульманской ортодоксией, и должны были быть объяснены схоластами всех трех религий. Такое параллельное развитие кажется крайне удивительным: «Мистицизм всех трех религий по существу неоплатонический, а их схоластика преимущественно аристотелевская»[203]. Более традиционные философы, такие как Авиценна и Маймонид, смягчили различия между Аристотелем и ортодоксальной теологией, тем самым в определенной степени исказив Аристотеля. Но Аверроэс (1126–1198) отказался сворачивать с пути из подобных соображений и даже выдвинул на первый план элементы, которые, хотя и содержались в аристотелевской философии, не подчеркивались самим Стагиритом. Таковы были учение о вечности материи и теория единства интеллекта, отрицавшая индивидуальное бессмертие. Как ни странно, влияние Аверроэса было бо́льшим в христианском, нежели в мусульманском мире, и первое воздействие его сочинений на христианский мир вызвало потрясение, которое распространилось и на самого Аристотеля. В 1210 году вновь открытая натурфилософия Аристотеля и комментарии к ней были запрещены провинциальным синодом в Париже; в 1215 году запрет был повторен и конкретно применен к «Метафизике»; в 1231 году папа запретил изучение этих сочинений в Париже до тех пор, пока они не будут очищены от всех заблуждений специальной комиссией. Однако, по-видимому, никакого реального редактирования не произошло: сложные места были просто сглажены и объяснены, а арабские интерпретации отложены в сторону, пока к 1255 году знание всего нового Аристотеля не объявили обязательным условием для получения степени магистра искусств в Парижском университете. Более того, хотя Аверроэс не фигурирует в этих указах, его комментарий к Аристотелю был в постоянном использовании вплоть до XVII века и позволил ему снискать уголок в «Аду» Данте среди великих философов древности, где он прославляется как автор «Большого комментария» – «толковник новых дней»[204]. Данте сохранил память и о последователе Аверроэса, некоем Сигере Брабантском, который «читал в Соломенном проулке в оны лета и неугодным правдам поучал»[205], и возрождение латинского аверроизма в Париже в конце XIII века оставило сильный отпечаток ереси на памяти этого магистра. Альберту Великому и Фоме Аквинскому понадобилось приложить значительные усилия, чтобы проверить эту новую ересь, догматы которой были изложены в длинном списке из 219 заблуждений, осужденных в Париже в 1277 году. Здесь, наряду со многим другим, мы находим аверроистические учения о вечности материи и отрицании личного бессмертия. Когда было указано на противоречие между такими учениями и ортодоксальной верой, Сигер и многие его последователи выдвинули удобную теорию: философская истина могла оказываться ложной в теологии, и наоборот. Учение Аверроэса, похоже, заразило императора Фридриха II, героя для многих подозрительного, а более позднюю репутацию философа характеризует фреска в пизанском Кампо-Санто, которая изображает его страдающим от мучений с Магометом и Антихристом.

Философия и теология также столкнулись с другими еретическими учениями XII века: пантеизмом Амальрика Бенского и Давида Динанского, дуализмом альбигойцев. Пантеисты, возможно, также связанные с аверроистами, были внесены в парижское осуждение 1210 года. Дуалисты, манихеи, или катары, были главной целью Альбигойского крестового похода и доминиканской инквизиции. Как следует из названия, манихейство восходит к еретикам Римской империи и, в конечном счете, к дуализму персов. Возможно, сохранившееся с ранних времен в Галлии, оно распространялось также с Востока через Балканы на север Италии и юг Франции, где вспыхнуло с новой силой в XII веке. Не сильно повлияв на философское мышление века, оно, однако, обрело популярность в народной среде, а его антиклерикальный характер привел в действие все органы церкви для его подавления. К сожалению для нас, уничтожение этой еретической литературы было произведено так основательно, что учение ее авторов едва ли известно вне цитат и опровержений ее врагов.

Мы не должны, однако, предполагать, что философская деятельность XII века была целиком и полностью обусловлена греческим и арабским влиянием. Ансельм и Абеляр, главные философские умы того времени, трудились до появления этого нового материала, хотя вопрос об универсалиях, эта великая проблема схоластики, был поднят Росцелином еще до 1092 года. Ансельм (ум. в 1109), «последний из Отцов и первый из схоластов», был как последователем блаженного Августина, так и духовным предшественником святого Бонавентуры и святого Фомы. Его философия в основном связана с богословскими спекуляциями, особенно касающимися существования Бога. Он стремился установить, объективируя человеческое представление о высшем сущем, форму крайнего реализма, которую применяет, чтобы доказать независимое существование таких абстрактных идей, как справедливость и истина. Как противник Росцелина, он погружает нас в самую глубину вопроса об универсалиях, когда говорит: «Кто не может понять, как несколько человек, происходящих из одного рода, представляют из себя несколько отдельных людей, тот никогда не поймет, как один Бог может быть в трех лицах, и в каждом из них совершенным Богом». Однако он не поддерживает тех, кто вообще не признает диалектики. Его знаменитый принцип «Я верю для того, чтобы понять» оставляет широкое поле для толкований: «Надлежащий порядок требует от нас, чтобы мы глубоко уверовали, прежде чем осмелимся воспользоваться нашим разумом, но после того, как мы укрепились в вере, мы не должны пренебрегать изучением того, во что мы верим». Его вера всегда стремится понять, это «вера, ищущая разумения» (fides quaerens intellectum).

Важность свободного обучения, в первую очередь как средства постижения скрытого смысла Писания, также подчеркивалась выдающимся философом-мистиком этого периода Гуго Сен-Викторским (1096–1141). В его великом трактате «О таинствах христианской веры» есть что-то от органической и логической системы более поздних сумм, но он вводит нас, скорее, в мир символизма и аллегории. Для него материальная вселенная – символ, Священное Писание – аллегория, таинства – «совершенные и могущественные символы, которые изначально проявились в несовершенном сакраментальном характере всех Божьих дел»[206]. Ему под силу даже в Ноевом ковчеге найти символ Церкви, в котором каждая деталь имеет свое аллегорическое значение. Если, подобно Ансельму, он начинает с Августина, мистик вскоре одерживает победу над философом, и аллегорическое толкование разрешает противоречия, которые ставят в тупик его более диалектически мыслящих современников.

Абеляр (1079–1142) – одна из самых поразительных фигур Средневекового ренессанса. Недостатки темперамента, тщеславие и самоуверенность, которые мы находим в его автобиографии, не должны затмевать его великие умственные способности. Он был смелым, оригинальным, выдающимся, одним из первых философских умов всего Средневековья. Прежде всего логик, с непоколебимой верой в разум, он проникся диалектикой своего века и больше, чем кто-либо другой, определил проблемы и методы схоластики, по крайней мере в вопросе универсалий и в методе «Да и Нет». Вопрос об универсалиях, центральная, хотя и не единственная тема схоластической философии, связан с природой общих терминов или понятий, таких как «человек», «дом», «лошадь». Являются ли они, как утверждали номиналисты, не более чем просто названиями, в лучшем случае служащими для интеллектуального удобства? Или же они, как утверждали реалисты, существуют совершенно независимо и обособленно от конкретных индивидов, в которых они могут быть в настоящий момент объективированы? Можно возразить, что это просто вопрос логической терминологии, не имеющий никакого значения в реальном мире. Однако многое здесь зависит от применения. Примените номиналистическое учение к Богу, и неделимая Троица распадется на три ипостаси. Примените его к Церкви, и Церковь перестанет быть Божественным учреждением со своей собственной жизнью и станет просто удобным обозначением для всей совокупности отдельных христиан. Примените его к государству – и где же тогда окажется политическая власть, в суверенном целом или у отдельных граждан? По крайней мере, в таком виде эта проблема все еще стоит перед нами. Практическое мышление не может полностью освободиться от логики, и, наоборот, логика иногда имеет практические последствия, которые сначала не осознаются.

Дебаты об универсалиях уходят своими корнями к Боэцию и Порфирию, но на первый план в них выступает Росцелин, крайний номиналист, осужденный в 1092 году по требованию Ансельма за троебожие. Не разделяя крайнего реализма, представленного в различных формах Гильомом из Шампо, Абеляр придерживался более умеренного взгляда, доктрины, которую он разработал с присущим ему блеском и которую мы только сейчас начали понимать благодаря публикации его «Глосс к Порфирию». Как здесь показано, это очень напоминает более позднюю ортодоксию. Однако в эпоху, когда богословие было главным объектом внимания, логики всегда испытывали искушение применить свою диалектику к фундаментальным проблемам, касающимся природы Бога. И неудивительно, что Абеляр, будучи осужденным за ересь в Суассоне в 1121 году и в Сансе в 1141 году, столкнулся с трудностями в вопросе о Троице, как и Росцелин до него. Непримиримый нрав Абеляра, искавший противостояний и борьбы, делал подобные конфликты неизбежными. Опасность смешения диалектики и теологии стала еще более очевидной в случае Жильбера Порретанского, епископа Пуатье, влиятельного человека. Его «Книга о шести началах» изучалась вместе с «Органоном» Аристотеля в средневековых университетах, но его комментарии к книге Боэция «О Троице» в 1148 году привели его на церковный суд. К счастью для него, он знал больше, чем его оппоненты, которые, по его заявлению, не понимали Боэция. Он сохранил уважение своих более разборчивых современников, таких как Оттон Фрейзингенский и Иоанн Солсберийский.

С другой стороны, Абеляр способствовал формированию схоластики посредством метода «Да и Нет» (sic et non). Правда, метод сбора и систематизации отрывков по определенным темам из трудов Отцов Церкви использовался и раньше, например в «Сентенциях» Ансельма из Лана, но именно Абеляр придал этому методу такую остроту и широкую популярность, что в итоге он навсегда оказался связан с его именем. Как и все, что он делал, метод получил широкую известность. Он заключался в том, чтобы брать важные темы теологии и этики и отбирать из Отцов мнения за и против, возможно обостряя контраст и стремясь не разрешать реальное или кажущееся противоречие. Безошибочность он приписывает только Священному Писанию, очевидные противоречия в котором следует объяснять как следствие ошибок переписчиков или неправильного понимания. Более поздние авторитеты могли ошибаться по другим причинам, и, когда они не соглашаются, Абеляр заявляет о праве вникать в саму сущность доктрины, доказывая каждую мысль, чтобы в итоге твердо придерживаться того, что правильно. Соответственно, он собирал различные изречения Отцов в том виде, в каком они приходили на ум, чтобы побудить чувствительных читателей приложить все усилия к поиску истины и стать более проницательными в результате такого исследования. «Сомневаясь, мы приходим к исследованию, исследуя, достигаем истины». Утверждения охватывают широкий круг тем и чтения; некоторые из них приводятся кратко, в то время как другие раскрываются более пространно. Например:

1. Что вера должна подкрепляться человеческим разумом – и наоборот.

5. Что Бог не един – и наоборот.

32. Что Богу возможно все – и нет.

55. Что обманута была только Ева, а не Адам, – и наоборот.

58. Что Адам был спасен – и наоборот.

106. Что никто не может спастись без крещения водой – и наоборот.

115. Что еще ничего не установлено относительно происхождения души – и наоборот.

122. Что брак является законным для всех – и наоборот.

141. Что дела милосердия не приносят пользы тем, у кого нет веры, – и наоборот.

145. Что мы иногда грешим невольно – и наоборот.

154. Что ложь допустима – и наоборот.

157. Что законно убивать человека – и нет.

Некоторые из этих утверждений, как, например, два последних, вполне можно представить на страницах современных руководств по обучению полемистов. Стимулирование дискуссии среди учеников, кажется, было основной целью Абеляра, но упор на противоречие, а не на согласие, и неспособность предоставить какие-либо решения, весомые или поверхностные, имели тенденцию явного обнажения слабости утверждений догматики и подрыва их авторитета в целом. В своем трактате «Согласование противоречивых канонов» Грациан – следующий, кто применил этот метод, – проявлял большую осторожность, дабы привести авторитеты к согласию, каким бы формальным или пустым оно ни было. Используемый таким образом, этот метод стал обычной формой схоластического изложения – предложения, возражения и решения – в том виде, в каком мы находим его наиболее тщательно разработанным у святого Фомы Аквинского.

Стимул, приданный диалектике мастерами начала века, подкрепленный позже восстановлением и усвоением «новой логики» Аристотеля, сделал XII век выдающимся веком логики. Прежний тривиум сохранял баланс между логикой с одной стороны и грамматикой и риторикой – с другой, но теперь он был разрушен добавлением большого количества нового материала, который нужно было освоить в диалектике, так что оставалось меньше времени и еще меньше склонности к неторопливому изучению грамматики и литературы, как это было в Шартрской школе. Около 1159 года Иоанн Солсберийский, с его гуманистической философией, все умеряющей (moderatrix omnium) и ставшей зрелым плодом прежней сбалансированной культуры, тщетно протестовал против пренебрежения классическим образованием в пользу новых видов обучения и против учителей-«корнифициев»[207], прагматичных сторонников укороченного образования. В том же духе он высмеивал бессмысленность чрезмерных логических споров в лице тех, кто обсуждает, веревка ли ведет свинью на рынок или погонщик. Диалектика для него – средство, а не цель: хотя она и способствует другим наукам, «взятая сама по себе она бескровна и бесплодна, она не склоняет душу приносить плоды философии, если только к тому ее не побуждает что-то другое». Тем не менее логика уже проникает в школы, а к XIII веку вытеснит латинских классиков из учебных программ университетов.

В то время как диалектика доминировала в мышлении нового века, логические сочинения Аристотеля изучались вместе с другими его произведениями, так что учебная программа, подобная парижскому курсу 1255 года, который включал в себя «Физику», небольшие сочинения по естествознанию, «Этику» и «Метафизику», была гораздо шире, чем просто упражнение в логике. Логике удалось занять свою нишу в науке, что отразится на философском мышлении XIII века и подготовит, как мы увидим, потенциальные столкновения с теологией.

Возрождение философии в XII веке шло параллельно с возрождением смежной области – теологии. В мышлении той эпохи эти два понятия едва ли разграничивались, так что философы, как мы видели, были абсолютно уверены в том, что могут высказываться и по чисто теологическим вопросам. Логический метод эпохи быстро повлиял на формулировку и организацию теологической мысли. Перевод Иоанна Дамаскина, предпринятый Бургундио, добавил кое-что к латинскому богословию, а труды псевдо-Дионисия внесли свой вклад в западный мистицизм и ангелологию, однако после Ансельма XII век посвятил себя в основном систематизации более раннего материала. Влияние метода «Да и Нет» Абеляра и Грациана проявилось в «Сентенциях» Петра Ломбардского, умершего епископом Парижа в 1160 году, – четырех книгах систематической теологии, охватывающих, соответственно, Бога и Троицу, Сотворение мира и грехопадение, Боговоплощение и мораль, таинства и эсхатологию. В то время как Абеляр подчеркивал противоречия между авторитетами, темперамент Петра тяготел к умеренности и согласованию, он избегал «болтливости диалектиков», смягчая и примиряя разночтения столь искусно, что на многие столетия стал признанным авторитетом как «Магистр Сентенций». К 1205 году «Сентенции» были прокомментированы Петром из Пуатье, в 1215 году одобрены IV Латеранским собором. Их использовали в качестве учебника в течение двух лет преподавания теологии, а обычная библиотека студента-богослова (когда он мог позволить себе библиотеку) состояла из Библии и «Сентенций»; 50 экземпляров «Сентенций» и 118 томов комментариев к 1338 году находились в библиотеке Сорбонны. Альберт Великий даже предполагает «краткое» знание Библии, «Сентенций», а также свободных искусств самой Девой Марией.

За примером успешной систематизации последовали многочисленные суммы, или систематические изложения теологии и связанных с ней предметов, примерно так же, как в годы после Первой мировой войны появились базовые учебники по истории, литературе, естественным наукам, гастрономии и практически всему остальному. Именно таким был учебник священной истории – «Схоластическая история» Петра Едока, канцлера Парижа до 1178 года, который, как иронично напоминает нам его эпитафия, истово поглощал книги, а теперь его самого съели черви: «Звался Едоком, а ныне – съеден» (Dictusque Comestor nunc comedor). Его сочинения были в каждой библиотеке, к 1487 году они выдержали восемь печатных изданий. Такой же популярностью пользовались свод этических норм «Слово краткое» (Verbum abbreviatum) парижского профессора Петра Кантора (ум. в 1197), написанный «против излишества и многословия толкований и бесполезных вопросов», а также своды по каноническому праву Робера де Курсона и др. Все это великое множество теологических сумм и изречений, которые открывают для нас XIII век, стали прообразами великой «Суммы» Фомы Аквинского, в которой они обрели свое завершение и обобщение. Эти монументальные сочинения, современники великих готических соборов, вправе называться соборами человеческой мысли.

Политическая мысль была развита меньше. На протяжении всего Средневековья – и XII век не стал исключением – политическая теория сильно отставала от практики: помимо вопросов о церкви и государстве у них было мало общего. Не было и попыток вывести учение на основе наблюдаемых фактов: следовали феодальным обычаям, но изучали Аристотеля и Отцов Церкви. Соответственно, возрождение государства в Англии, Сицилии, Арагоне и несколько позже во Франции в XII веке не нашло никакого отражения в литературе. Современная философская критика не трогала государственные вопросы. До Марсилия Падуанского и Уильяма Оккама мы не встретим номиналистического учения о государстве. В истории политической теории XII век – скорее период затишья, поскольку вся сила памфлетной литературы, рассуждающей о церкви и государстве, уже исчерпалась в ходе спора об инвеституре, а более обстоятельная дискуссия ожидала перевода «Политики» Аристотеля (ок. 1260) и «Суммы» Фомы Аквинского. Главным трудом этого промежуточного периода стал «Поликратик» (или «Книга правителей») Иоанна Солсберийского, написанный в 1159 году. Как «первая попытка отвлечься от окружающих условий и создать целостную систему, которая должна была претендовать на статус политической философии», эта работа «никак не отсылает к современным формам правления». За плечами автора был долгий опыт служения в Папской курии и при дворе Генриха II, о котором он сам почти ничего не говорит. Точно так же, как и его политическая терминология, «все его примеры заимствованы из Ветхого Завета или истории Древнего Рима»[208]. Если на его представление о королевской власти и повлияла феодальная идея о том, что король находится ниже закона, цитирует он все же авторитетов римского права и древних историков, которые придают определенную окраску его взглядам на тиранию и тираноубийство. Иоанн пишет не как наблюдатель, а как гуманист, обеспокоенный не столько проблемами современных государственных деятелей, сколько сложностью оставаться философом в их обществе. Это сочинение относится к XII веку скорее благодаря своему художественному и гражданскому фону, а не политическому содержанию; оно не могло быть написано ни раньше, ни сильно позже, поскольку схоластичность здесь скорее литературная, нежели аристотелевская.

Любое изложение средневековой философии должно учитывать вопрос интеллектуальной свободы, свободы мыслителя следовать своим заключениям до конца. И, в общем-то, эта свобода была намного больше, чем принято думать. В рамках учения Церкви люди могли свободно рассуждать, как им хотелось, и эти рамки воспринимались не так, как мы могли бы себе вообразить. Учителей права и медицины, грамматики и логики, математики и астрономии не сдерживали предписанные правила. Как показал Торндайк[209], эксперименты и исследования велись намного свободнее, чем предполагалось. При отсутствии социальных наук не было и тех конфликтов с гражданской властью, которые беспокоят авторов по этим предметам в последнее время. Когда Бьюри говорит о Средневековье как о «тысячелетии, в котором разум был скован, мысль порабощена, а знание не продвинулось вперед»[210], он выходит далеко за рамки конкретных фактов.

Авторы таких заявлений, по-видимому, имеют в виду, что подчинение любому установленному и авторитетному своду доктрин предполагает невыносимое ограничение свободы мысли, а раз в средневековой Европе существовала такая система, человеческий разум находился в заточении. Однако с исторической или практической точки зрения вопрос заключается не в том, как такие ограничения мышления понимались бы сегодня, а в том, насколько они действительно ощущались в Средние века. Свобода – понятие относительное. Если люди не считали себя скованными, то они были в значительной мере свободны, и факт, скорее всего, заключается в том, что реальных столкновений разума с авторитетом было сравнительно немного. Это противостояние почти полностью ограничивалось философией и, по-видимому, было намного менее острым, чем ожидал бы современный философ. Хорошо это или плохо, но средневековую философию меньше интересовали основы знания, чем его процессы, поэтому ей не составило труда принять определенные положения как аксиомы и приложить всю свою энергию к тому, чтобы сделать из них выводы. Даже когда Абеляр своими «Да и Нет» отчетливо демонстрировал непоследовательность авторитетов, за это его не преследовали. Благовоспитанный Иоанн Солсберийский и дерзкий Фридрих II, похоже, вели ничем не стесненную жизнь. Иоанн по своему желанию изучал античную, языческую и христианскую литературу, а также свободно писал о философии государства и жизни; Фридрих обсуждал бессмертие души с евреями и мусульманами, и, хотя некоторые тихо возмущались, никто не покарал ни его самого, ни его товарищей. По большей части интеллектуальная жизнь беспрепятственно шла своим чередом.

Свобода, конечно же, порождает разнообразие, и современные взгляды могут снова ввести нас в заблуждение, дав ложное представление о единообразии средневековой мысли. Схоластика была скорее методом, чем единой доктринальной системой, и в разных руках этот метод мог приводить и действительно приводил к разным выводам. С точки зрения нашего времени различия в схоластической философии незначительны, но в глазах современников они были настолько существенными, что вызывали и поддерживали активные споры в каждый отдельный период на протяжении всей эпохи. Если даже эти противоречия вошли в свою самую острую фазу в XIII и XIV веках, они так или иначе уходят корнями в предшествующую эпоху – эпоху, которая сформулировала проблему универсалий и разработала диалектический метод Абеляра и его последователей. Ничто не удивило бы средневековых философов больше, чем мысль о том, что все они думают одинаково.

Философия, таким образом, была свободна, за исключением тех случаев, когда посягала на теологию, но такую возможность она имела во все времена, и как бы ни отличались воззрения нашей эпохи, итог нельзя упускать из виду. Сложность присуща любой авторитетной религиозной системе, и конфликты проявлялись в иудаизме и исламе так же ясно, как и в христианстве. Даже афиняне приговорили Сократа к смерти за отрицание официальных богов их города. В наш период главные случаи ограничения философской свободы касаются, как мы увидели, применения логики к Троице Росцелином, Абеляром и Жильбером Порретанским, а также запрета нового Аристотеля до тех пор, пока он не был бы «очищен от заблуждений», хотя этого так и не произошло. Орудием решения этих causes célèbres был церковный суд; наказанием служило отречение или тюремное заключение, еретиков-амальрикианцев в 1209 году ждала смерть. Позднее латинские аверроисты аналогичным образом пытались смешать философию и теологию или, скорее, утверждать, что эти дисциплины независимы друг от друга и вполне могут приводить к противоположным выводам без ущерба для веры. Однако церковь, при поддержке авторитетных ученых и инквизиции, осудила такой взгляд, и профессорам свободных искусств в Париже было запрещено вмешиваться в теологию, высшую и независимую дисциплину.

Бедственное положение латинских аверроистов иллюстрирует принципиальную трудность положения, в котором оказались философы после принятия аристотелевской науки и метафизики. «Если Абеляру, коль скоро он хотел заняться чем-то еще, помимо преподавания своей диалектики, и потому ставшему теологом, уже нечего было сказать, в XIII веке самый скромный магистр искусств овладевал широкой сферой знаний, которая включала, помимо старой диалектики, психологию, физику, этику и метафизику». Излагая материал новой учебной программы по искусствам, преподаватель «был вынужден как философ рассматривать с точки зрения естественного разума проблемы, которые до того времени считались прерогативой теологии и богословов, а также вопросы, решения которых Аристотелем не всегда согласовывались с принципами христианского богословия»[211]. В то же время, не будучи профессором богословия, магистр искусств не обладал компетенцией для авторитетного разрешения противоречий в ортодоксальном смысле. Здесь теология, «госпожа всех наук», для которой философия была всего лишь служанкой, пленницей, захваченной у врага, решительно взяла верх. Григорий IX в 1228 году говорил, что подобно тому, как дух правит плотью, так и богословский интеллект должен возвышаться над всеми факультетами и наставлять их на путь благочестия. А в 1272 году факультет искусств в Париже запретил обсуждение каких-либо чисто богословских вопросов, например о Троице, и вынес предписание об исключении как еретика любого магистра или бакалавра, который, затеяв спор по вопросу, касающемуся как веры, так и философии, вынесет по нему решение, противоречащее вере. Отныне любая спорная общая территория должна была быть занята только богословием.

У катаров и, в меньшей степени, у вальденсов эта проблема приняла другую форму. Речь идет не об индивидуальных спекуляциях, а о народном признании доктрин, которые наносят удар по основам церковной системы и папской власти, а эндемичный характер движения в Южной Франции требовал новых органов подавления. Чтобы дополнить полномочия местного совета и епископа, Григорий IX между 1227 и 1241 годами создал централизованный аппарат папской или доминиканской инквизиции, и отныне обычным наказанием для упорствующих еретиков стала смерть через сожжение. В этом церковь пользовалась поддержкой как общественного мнения, так и гражданской власти, поскольку еретик считался своего рода анархистом, антисоциальным элементом, который наносил удары по основам общества, и предание огню считалось символом и прообразом его вечной участи в аду. Первым гражданским законодательным актом о ереси со времен Римской империи стал раздел из «Кларендонской ассизы» Генриха II, изданной в 1166 году. Смерть через сожжение появляется и в законах свободомыслящего Фридриха II, для которого еретик был предателем, виновным в оскорблении величия Божественного Императора, самого Бога. Границы средневековой терпимости здесь как никогда очевидны.

Библиографическая справка

В качестве руководства по философии рассматриваемого периода можно использовать пятое издание M. de Wulf “Histoire de la philosophie médiévale”, том I (Левен, 1924; перевод, Лондон, 1925) с превосходным библиографическим аппаратом A. Pelzer; более подробная библиография – в F. Überweg-Baumgartner “Grundriss der Geschichte der Philosophie”, том II (десятое издание, Берлин, 1915). B. Hauréau “Histoire de la philosophie scolastique” (Париж, 1872–1880) – по-прежнему остается фундаментальным трудом. Краткие сведения об учителях см. в E. Gilson “La philosophie au moyen âge de Scot Érigène à G. d’Occam” (Париж, 1925); C. Baeumker в “Die Kultur der Gegenwart”, том I, часть 5, с. 288–381 (Берлин, 1913); и M. Grabmann “Die Philosophie des Mittelalters” (Берлин, 1921). Более сжатое изложение см. в “Cambridge Medieval History”, том V, глава 23. Многие тексты и исследования о XII веке опубликованы в “Beiträge zur Geschichte der Philosophie des Mittelalters” под редакцией C. Baeumker и др. (Мюнстер, с 1891), например «О тождественном» (De eodem) Аделарда Батского и «Глоссы к Порфирию» Абеляра.

Важные исследования отдельных аспектов периода см. в M. Grabmann “Geschichte der scholastischen Methode” (Фрайбург, 1911–1913); E. Gilson “Études de philosophie médiévale” (Страсбург, 1921); R. L. Poole “Illustrations of the History of Medieval Thought and Learning” (второе издание, Лондон, 1920); C.C.J. Webb “Studies in the History of Natural Theology” (Оксфорд, 1915); J. de Ghellinck “Le mouvement théologique du XIIe siècle” (Париж, 1914). О платонизме см.: C. Baeumker “Der Platonismus im Mittelalter” (Мюнхен, 1916); о рецепции Аристотеля см. книгу С. Н. Haskins “Mediaeval Science”, особенно часть II и цитируемые в ней работы. Фундаментальный труд P. Mandonnet (Левен, 1911) о Сигере Брабантском следует дополнить последними исследованиями M. Grabmann в “Sitzungsberichte der Bayerischen Akademie der Wissenschaften, historische Klasse”, 1924, № 2; “Miscellanea Ehrle”, том I, с. 103–147; а также F. M. Powicke “Mélanges Ferdinand Lot”, с. 656 (Париж, 1925). Что касается катаров, рекомендую обратиться к P. Alphandéry “Les idées morales chez les hétérodoxes latins au début du XIIIe siècle” (Париж, 1903); и E. Broeckx “Le catharisme” (Хогстратен, 1916). О Давиде Динанском см. работу G. Théry в “Bibliothèque Thomiste”, том VI (1925), где автор четко различает учения Давида и Амальрика из Бена.

Классической работой по истории средневековых политических теорий является книга R.W. и A. J. Carlyle “A History of Mediaeval Political Theory in the West”, тома I–IV (Лондон, с 1903). Важные фрагменты из «Поликратика» Иоанна Солсберийского (под редакцией C.C.J. Webb, Оксфорд, 1909) переведены и снабжены прекрасным введением J. Dickinson (Нью-Йорк, 1927). О политических теориях светских лиц и канонистов см.: O. Gierke “Das deutsche Genossenschaftsrecht”, том III (Берлин, 1881).

Лучшая история средневековой инквизиции была написана H. C. Lea (Нью-Йорк, 1887, также французское и немецкое издания). Ход процессов был проанализирован Ch. V. Langlois в “L’inquisition d’après des travaux récents” (Париж, 1902). Научное и беспристрастное римско-католическое исследование “The Inquisition” принадлежит аббату E. Vacandard (Нью-Йорк, 1908). Мои рассуждения о начале новых процессов в Северной Франции см. в “American Historical Review”, том VII, с. 437–457, 631–652.

Глава XII. Возникновение университетов

(пер. Ивана Мажаева, Алёны Амосовой)

XII столетие было не только веком возрождения учености, но и эпохой инноваций в институциональной сфере, и в первую очередь в учреждениях высшего образования. Оно началось с монастырских и соборных школ, а завершилось основанием первых университетов. Мы вправе сказать, что это столетие институционализировало высшее образование или как минимум определило этот процесс. В 1100 году «школа следовала за учителем», а к 1200 году учитель следовал за ней. В то же время в эти промежуточные годы возник новый, усовершенствованный тип школы, обусловленный как раз происходящим возрождением в сфере знаний. В конце XI века обучение почти полностью сводилось к семи свободным искусствам, составлявшим традиционный учебный курс, XII же век обогатил тривиум и квадривиум новой логикой, новой математикой и новой астрономией, параллельно появились профессиональные факультеты юриспруденции, медицины и теологии. До тех пор университетов не существовало, потому что в Западной Европе не хватало знаний, чтобы обосновать их наличие; они появились естественным образом – по мере распространения знаний именно в это время. Интеллектуальная и институциональная революции шли рука об руку.

Помимо того, что XII век дал жизнь ранним университетам, он также определил их классическую организацию для последующих эпох. Это не было возрождением какой-то древней модели, поскольку в греко-римском мире университетов в современном смысле слова не существовало. Там, действительно, было высшее образование, отлично учили праву, риторике и философии, однако все это так и не было организовано в факультеты и колледжи и не предполагало фиксированной учебной программы и академических степеней. Даже когда в Поздней империи власть взяла на себя ответственность за учебу у государственных преподавателей и в юридических школах, это не привело к созданию университетов. Они возникли только в XII веке, и современный университет наследует свои основные черты именно от них – основанных в Салерно, Болонье, Париже, Монпелье и Оксфорде. Здесь прямая преемственность, другого источника нет. Университет – это средневековый вклад в цивилизацию, точнее – вклад XII столетия.

Слово «университет» изначально подразумевало корпорацию или гильдию вообще, Средневековье знало множество сходных форм организации общественной жизни. Только со временем этот термин стал сужаться до обозначения исключительно ученой «корпорации наставников и учащихся», universitas societas magistrorum discipulorumque, как гласит самое раннее и до сих пор лучшее определение университета. Следуя этой логике, в городе могло быть несколько университетов, подобно нескольким ремесленным гильдиям, и все эти юридические и медицинские университеты ревниво защищали свою корпоративную жизнь и не спешили объединяться в организацию со специализированными факультетами. Если смотреть в целом, то ядром преобразований в Северной Европе была гильдия преподавателей, а в Южной – гильдия студентов, но в обоих случаях важнейший момент заключался в факте принятия в гильдию магистров и профессоров. Без этого самого принятия не могло идти речи о разрешении кого-либо обучать; до этого человек мог быть только учеником, после же – магистром, если и не по роду занятий, то по званию, переставая при этом быть учеником. Чтобы избежать фаворитизма и монополизма, принятие в гильдию определялось экзаменом, и способность сдать экзамен была доказательством академических достижений по различным учебным предметам. Это право на преподавание (licentia docendi) можно считать самой ранней формой ученой степени. Исторически все степени восходят к преподавательским сертификатам, на что указывают слова «доктор» и «магистр»: магистр искусств был квалифицированным преподавателем искусств, доктор права или медицины был сертифицированным преподавателем этих предметов. Более того, кандидат обычно читал показательную или, как тогда говорили, вступительную лекцию – не что иное, как нынешнее вручение дипломов, дающих право преподавать. Процедура же экзамена подразумевала, что есть некоторый набор материалов, по которым будет оцениваться кандидат (обычно набор стандартных учебников), что, в свою очередь, предполагало систематическое преподавание и минимальный период обучения. Учебная программа, экзамены, церемония присвоения степеней, сами степени – все это части одной системы, которые унаследованы от Средневековья и в той или иной форме восходят к XII веку.

Основа ранних университетов – монастырские и соборные школы, именно их реорганизовало и расширило каролингское законодательство. Поскольку основной целью каролингской реформы было обучение духовенства, она охватывала непосредственно только школы для монахов и соборного клира. Также очевидно, что при них имелись и «внешние» школы для других категорий учащихся, но такие школы по характеру были дополнительными или случайными и, как правило, не могли рассматриваться как обычные учебные заведения. Даже «внутренние» школы отличались от места к месту. Семь свободных искусств служили идеалом, который часто не полностью реализовывался. Такие школы, как в Монтекассино или Ле-Беке, были скорее яркими исключениями, нежели характерными примерами. Более того, как мы уже увидели, монастыри как культурные центры приходят в упадок по мере нашего продвижения в глубь XII века, и большинство монастырских школ тоже угасает, из-за чего возрождение образования и новое институциональное развитие находят лишь незначительную поддержку на их почве. Монастыри по своей природе были плохо подготовлены к приему значительного числа учеников, не являющихся монахами, да и присутствие их здесь в любом количестве могло оказаться пагубным для поддержания дисциплины среди тех, кто жил по монашескому уставу. Собор же, городской по сути, не страдал от таких недостатков, поэтому растущее значение соборов в этот век отражено в значительной активности работавших при них школ. Но даже здесь мы не должны преувеличивать размах развития регулярного обучения: постановление Латеранского собора 1179 года, закреплявшее право на бенефиций за школьным учителем любого собора, было возобновлено в 1215 году, поскольку игнорировалось многими церквями.

Самые важные соборные школы XII века находились в Северной Франции. Некоторые из них, такие как в Реймсе и Шартре, начали свое развитие, достигшее пика в рассматриваемый период, задолго до этого. Другие, например школы в Лане и Туре, имели лишь временное значение. Третьи, такие как Парижская и, по-видимому, Орлеанская, в итоге стали университетами. На все эти школы в большей или меньшей степени повлияло возрождение образования, на одни – изучение античной литературы, на другие – диалектика и теология. Во всех учитель изначально играл бо́льшую роль, чем школа. Париж – единственный центр, который приобрел независимость от личности выдающегося магистра и привлекал студентов своей собственной притягательной силой. Кроме того, он единственный в это время в полном смысле слова становится университетом. Более свободные условия доуниверситетской эпохи, когда люди неторопливо ездили в поисках выдающихся наставников, не волнуясь об учебной программе, фиксированных сроках обучения или степенях, изображаются в знаменитом отрывке из сочинения Иоанна Солсберийского, который описывает 1136–1147 годы[212]:

Юнцом я приехал учиться в Галлию – это было на следующий год после того, как славный король Англии Генрих, лев правосудия, отошел от дел мирских, – и прежде всего отправился к Палатинскому перипатетику[213], знаменитому и всеми любимому учителю, работавшему на холме Святой Женевьевы. У его ног я познакомился с азами диалектики, в меру слабых моих способностей поглощая с жадностью все, что исходило из его уст. Когда он так поспешно, на мой взгляд, уехал, я примкнул к магистру Альберику, который выделялся блестящей репутацией среди диалектиков и слыл самым острым полемистом против номиналистов.

За два года, проведенных на холме, я учился диалектике у Альберика и у магистра Роберта Меленского, заслужившего это прозвище по школе, которой он руководил, хотя родом он из Англии. Первый, очень въедливый, во всем находил повод для вопрошания, на абсолютно ровной поверхности находил шероховатости и даже на листьях камыша видел узлы, разъясняя, как их развязать. Второй же, всегда готовый ответить на любой вопрос, не уклонялся от спора и не завершал его, пока не выберет одно из противоположных мнений либо не покажет, учитывая многозначность утверждения, что однозначного ответа нет. Первый был неутомим и дотошен в вопросах, а второй – проницателен, краток и гибок в ответах. Если бы эти качества обоих сочетались в ком-то одном, ему не было бы равного в споре. Оба обладали проницательным умом и радели о науке; оба, я уверен, просияли бы в философии, если бы опирались на серьезное литературное основание и в равной мере помнили о наследии предшественников и радовались собственным открытиям. Так обстояло дело, когда я у них учился. Затем один уехал в Болонью, где позабыл то, чему учил, а вернувшись, стал отучать других: стал ли он лучше – пусть судят те, кто слушал его до отъезда и после возвращения. Второй, освоив Священное Писание, стяжал славу в высшей и преславной философии.

После двух полных лет работы я так привык к определенным темам, правилам и другим азам науки, которыми обычно питаются юные души и в которых мои учителя достигли совершенства, что мне уже казалось, будто я знал все это как свои пять пальцев. Я хорошо освоил материал и с юношеским легкомыслием преувеличивал свои знания, мнил себя знатоком, потому что хорошо схватывал все, что слышал. Опомнившись и взвесив свои силы, посоветовавшись с наставниками, я поехал к грамматику из Конша[214]и слушал его три года. Тогда я много прочел и никогда не буду жалеть о том времени. Потом я последовал за Ричардом по прозванию Епископ, сведущим почти во всех науках. На уме у него было больше, чем на языке, знаний больше, чем красноречия, честности больше, чем тщеславия, а истинных добродетелей больше, чем показных. С ним я повторил все, что слушал у других, а также выучил кое-что новое из квадривиума, к которому в известной мере был уже подготовлен Хардвином Германцем. Повторил я и риторику: вместе с некоторыми другими предметами я учился ей у магистра Теодориха, но разбирался слабо; позднее я изучил ее более полно с Петром Гелием.

Я стал брать на обучение детей знати: плата за уроки обеспечивала мое пропитание, ибо я был лишен помощи родных и друзей, и Бог доставил мне это утешение в бедности. Обязанности учителя и настойчивость юношей заставляли меня вспоминать то, что я когда-то учил. Я завязал добрую дружбу с магистром Адамом[215], человеком острого ума и, что бы там ни думали другие, широкой образованности, особенно преданного изучению Аристотеля. Несмотря на то, что я не был его учеником, он милостиво делился со мной знаниями и терпеливо излагал их мне, хотя обычно для чужих учеников он либо вообще не делал этого, либо делал очень редко – из ревности, как иные полагали.

Тем временем я обучил начальным правилам логики Гильома Суассонского: по словам его последователей, он потом изобрел метод ниспровержения старой логики, выстраивая нелегитимные заключения и опровергая устоявшиеся положения древних. Обучив Гильома, я направил его к Адаму. Видимо, там он и узнал, что нечто может быть тождественным самому себе, хотя это противоречит Аристотелю, учившему, что нечто сущее не обязательно тождественно себе, будучи сущим и не сущим. Далее, когда нечто существует, оно не обязательно одно и то же, когда существует и когда не существует[216]. Из противоречия ничто не проистекает, и невозможно, чтобы противоречие из чего-то проистекало. Поэтому даже метод друга не смог убедить меня, что из чего-то невозможного проистекает все невозможное.

Отвлекли меня стесненность в средствах, просьбы коллег и советы друзей взяться за преподавание. Я подчинился. Вернувшись в Париж, через три года я разыскал магистра Жильбера и стал учиться у него диалектике и теологии. Но очень скоро он нас покинул, и его сменил Роберт Пулл, равно прославленный и добродетельным образом жизни, и знаниями; затем меня взял к себе Симон из Пуасси, хороший лектор, но плохой полемист. Эти двое были моими наставниками только в теологии.

Так в различных занятиях прошли почти двенадцать лет. И тогда мне показалось, что было бы приятно повидать старых товарищей, с которыми я давно расстался и которых диалектика все еще удерживала на холме Святой Женевьевы, обсудить с ними прежние каверзные вопросы да оценить наши успехи. Нашел все тех же на прежнем месте. Оказалось, что они ни на пядь не продвинулись, не добавили ни одного мало-мальского довода к разъяснению старых проблем. Каким стрекалом подгоняли, тем же и себя подгоняли. Лишь в одном преуспели: потеряли чувство меры и позабыли о скромности. Причем до такой степени, что об исправлении мечтать не приходилось. Так я на опыте убедился в том, что и без того можно было предполагать: если диалектика облегчает изучение других наук, то, оставшись наедине с собой, она становится бессильной и бесплодной, не обогатит она душу плодами философии, если не оплодотворит ее иной источник.

Иоанн говорит здесь о Париже и Шартре, к которым мы еще вернемся, хотя он мог побывать и в Реймсе, и в Провене. Среди менее бросающихся в глаза школ Реймсская в большей степени выделялась при Альберике, ее главе с 1121 по 1136 год, богослове, высокочтимом в своих кругах и восхваляемом Примасом за преданность Священному Писанию, а не Присциану или поэтам:

Non leguntur hic poete,

Sed Iohannes et prophete.

Здесь читают не поэтов,

А Иоанна и пророков.

Хотя Реймс, по-видимому, имел даже большее значение при архиепископе Гильоме (1176–1202), выдающемся покровителе литературы, ни в какое другое время он не имел такого положения и влияния, как при Герберте в X веке. О Лане мы слышим во времена наставника Альберика, Ансельма (ум. в 1117), «старца из Лана», про которого Абеляр говорит без какого-либо уважения, но который значительно повлиял на развитие теологического метода «сентенций», а также его брата Радульфа, известного математика. Однако после них Лан растворяется в безвестности. Еще до этого другой математик, Аделард Батский, учился и преподавал в Лане, а также, по-видимому, имел некоторую связь с Туром, чьим самым известным магистром был философ-платоник Бернард Сильвестр. Об Орлеане этого периода мы мало что знаем, за исключением того факта, что он был признанным центром изучения литературы и риторики[217], – это высокое положение он сохранил и в XIII веке, когда прославился как юридический университет. Институциональная сторона истории орлеанских школ практически неизвестна, так что мы не можем с уверенностью говорить о связи между старой риторической школой и появившимся университетом.

Шартр же университетом не стал. В действительности период его расцвета закончился к середине XII века, когда прочно утверждалось господство Парижа. Будучи центром канонического права, Шартр в той же мере был центром богословия при выдающемся канонисте святом Иво, епископе с 1089 по 1115 год, который сохранил для нас увлекательную картину школьной жизни своего времени в письмах двух племянников декана Арнольда: изучают Псалтирь, переписывают книги по диалектике, пишут глоссы; просят, чтобы из дома прислали пергамен и мел, «потому что наш совсем никудышный», а заодно отцовские сапоги и овечьей кожи на плащ; у матери, Летиции, просят денег, обыгрывая в латинских стихах ее имя:

Nomen tuum,

Nomen letum,

Prebet nobis gaudia.

Твое имя

значит «радость»,

нам сулит блаженство.

Во главе школ Шартра побывал целый ряд выдающихся канцлеров: Бернард Шартрский, грамматик, «самый щедрый источник словесности в Галлии»; Жильбер Порретанский, логик и богослов, который также вошел в анналы Шартра за свою особую заботу о книгах библиотеки; Теодорих Шартрский, которому Бернард Сильвестр посвятил свой космологический трактат, а Герман Каринтийский – перевод «Планисферы» Птолемея. Обширные знания о семи свободных искусствах обнаруживаются в «Семикнижии», или «Книге семи свободных искусств», Теодориха (ок. 1150), в котором автор стремится «поженить» тривиум и квадривиум «для приумножения благородного племени ученых». В целом, как мы уже успели увидеть[218], репутация Шартра зиждилась на изучении словесности: строгий метод Бернарда описан Иоанном Солсберийским в том виде, в котором его применяли Гильом Коншский и Ричард Епископ. Шартр, что мы также отметили[219], был главным центром платонизма в XII веке. Смерть Теодориха (ок. 1155) ознаменовала конец великого периода: к тому времени, когда собор с его «ликами святых и королей» частично обрел знакомый нам облик, школа прошла фазу зенита. От Богоматери Шартрской,

Безмолвной, сумрачной, как лес на той скале,

Что волны океана омывают[220],

люди повернулись к Парижской Богоматери, оказавшейся в эпицентре бурлящей жизни города, быстро превращавшегося в столицу французской монархии.

В Париже ситуация осложнялась наличием трех школ: соборной, школы регулярных каноников при Сен-Викторском аббатстве, среди которых в начале века первым известным магистром стал Гильом из Шампо, и школы при церкви Святой Женевьевы, которая в 1147 году перешла к регулярным каноникам. Так, Абеляр начал работать над своим учением и преподавать в Нотр-Даме, где, вероятно, стал каноником. Позже он слушал Гильома из Шампо в Сен-Викторе, а в более зрелые годы учил на холме Святой Женевьевы, где его слушал Иоанн Солсберийский, как описано в цитируемом выше отрывке. Слава Абеляра как оригинального и вдохновляющего учителя, отлично знавшего античные авторитетные тексты и умевшего быстро находить в них противоречия, а заодно «вызывать смех у серьезных мужей», во многом повлияла на прилив студентов в Париж, хотя сам он по тем или иным причинам подолгу отсутствовал в городе, а большие группы студентов следовали за ним и в Мелен, и в Корбей, и даже в пустыню. Тем не менее именно в его время Париж стал великим центром изучения диалектики, и если его последующее преподавание было связано только со школой Святой Женевьевы и его непосредственное влияние пострадало от упадка этой школы, то в более широком смысле он внес значительный вклад в увеличение притока студентов в Париж. Это правда, что его преподавательский успех был в полной мере описан им самим, но это также подтверждается и такими неоспоримыми очевидцами, как Иоанн Солсберийский и Оттон Фрейзингенский, а также более случайными свидетельствами. Из рассказа Иоанна Солсберийского ясно, что Абеляр – это только один из множества выдающихся магистров, у которых он учился в Париже, в чем мы можем разглядеть уже признаки перемен, которые Рэшдолл наблюдает в следующем поколении, когда «Париж стал городом учителей – первым городом учителей, который узнал средневековый мир»[221]. Магистры, как и студенты, приходили из разных мест. Незадолго до Иоанна Солсберийского здесь бывал Оттон, епископ Фрейзингена и дядя Фридриха Барбароссы, а также Адальберт, будущий архиепископ Майнца. Среди магистров к 1142 году числились не только бретонцы, такие как Абеляр и Теодорих Шартрский, и нормандцы, как Гильом Коншский, но и англичане, Роберт из Мелена и Адам Бальшамский, а также итальянцы в лице Петра Ломбардского. Чуть позже мы начинаем слышать о студентах из еще более отдаленных стран: племянниках архиепископа Лунда в Швеции и венгерском друге Вальтера Мапа, который стал потом архиепископом Грана.

Во второй половине века Париж растет и укрепляет свои позиции. Когда Иоанн Солсберийский снова приезжает сюда в 1164 году по поручению Бекета, он вынужден остаться на целый год, поскольку не может вдоволь налюбоваться великолепием города, роскошью его нового собора и «различными занятиями его философов», которые напоминают ему ангелов, восходящих и нисходящих по Лестнице Иакова. «Воистину, – заключает он, – Господь находится в этом месте, а я этого и не знал». Но его вышестоящий корреспондент, аббат монастыря Сель, считает нужным напомнить ему об опасностях и соблазнах Парижа, угрожающих благочестивой душе, – совет, который снова появляется чуть позже, когда епископ Парижа запрещает своим сельским священникам проводить только воскресенья в своих приходах, а будни в Париже. Около 1175 года Ги Базошский пишет восторженный отзыв о городе, «возвышающемся над другими благодаря королевской короне», с его островом на Сене – древним центром философии, права и семи искусств, соединенным с правым берегом Большим мостом вместе с его лодками и товарами, а с левым берегом – Малым мостом, «предназначенным для диспутов логиков, а также для гуляющих и прохожих». Интеллектуальное превосходство Парижа подтверждается в трудах ученика Иоанна Солсберийского, Петра Блуаского: обучаясь здесь гражданскому праву и теологии, он сетовал на тенденцию пренебрегать классиками при профессиональном обучении, но утверждал, что самые запутанные интеллектуальные узлы распутываются именно здесь. Гиральд Камбрийский, этот тщеславный и веселый валлиец, также изучал в Париже право и оставил нам хвастливый отчет о воскресных лекциях, которые он читал как канонист, когда почти все доктора и школяры приходили «послушать его приятный голос». Он рассуждал о том, должен ли судья принимать решение, полагаясь на доказательства или на свое собственное мнение. Парижские правоведы-цивилисты вызвали неприязнь у Даниила из Морли, и тот уехал в Толедо, чтобы слушать «более мудрых философов этого мира», но угроза того, что новый университет станет центром изучения римского права, была пресечена в 1219 году, когда папа запретил его изучение в Париже. Триумф же богословия был обеспечен Парижу давно: магистры, упомянутые в стихотворении 1142 года[222], в большинстве своем богословы, а Петр Ломбардский перед своей смертью в 1160 году запечатлел форму богословской дискуссии в своих «Сентенциях», которые стали стандартным учебником для многих поколений. Денифле отмечает, что корни великих богословских систем XIII века нужно искать в XII веке и что все великие суммы теологии прямо или косвенно указывают на Париж. Действительно, на рубеже веков Стефан из Турне жалуется на то, что богословские дискуссии там слишком активизировались, что неделимую Троицу рассекают на перекрестках, сеют скандалы и богохульство в аудиториях и на площадях. Папы не стали медлить с проверкой выходок философов, а затем и с подчинением их богословскому факультету. Именно в качестве школы богословия Париж стал первой церковной школой. К тому времени он уже отождествлялся с ханаанским Кирьят-Сефером, который средневековая экзегетика толковала как «город словесности»[223], а в 1231 году папа Григорий IX добавил к этому имя Parens scientiarum, «прародительница наук».

Среди всех этих свидетельств о значительном числе магистров и студентов и об активной интеллектуальной жизни мы почти ничего не узнаем о формальной организации университета. Даже название «университет» не встречается вплоть до XIII века, когда в 1208–1209 годах оно случайно проскальзывает в письмах бывшего студента, папы Иннокентия III. Здесь, как это часто бывает в истории различных институтов, название следует за явлением. Однако, хотя для более раннего периода установить такие развитые институции, как четыре факультета, братство или ректорство, не представляется возможным, мы все же можем обнаружить следы обычной университетской жизни. Учебные предметы группируются по факультетам вне зависимости от того, существуют ли сами факультеты, и студенты, по-видимому, живут небольшими группами, хотя их и нельзя назвать братствами по типу более поздних времен. Первый колледж также появляется около 1180 года. Существовали некоторые рекомендации относительно фиксированных сроков обучения, в то время как для всех учебных заведений постановление Латеранского собора 1179 года требовало свободного допуска всех компетентных кандидатов на степень магистра. Здесь, в Париже, зародилась университетская организация, основанная на контроле над преподаванием, осуществляемом канцлером собора, который единолично подтверждал право на преподавание (licentia docendi), и на гильдии лицензированных магистров и профессоров, которые и составят университет. Уже во времена Абеляра мы видим попытки такого надзора за процессом преподавания со стороны собора, о чем свидетельствуют его проблемы с властями в Париже и Лане. Кроме того, в течение века усиливается и контроль учителей над приемом в их ряды. Поскольку такое развитие было постепенным, мы не можем непосредственно определить, когда Париж перестал быть соборной школой и стал университетом, как и не можем обозначить конкретную дату его основания. Как и все старейшие университеты, он не был основан, он вырос. Рост отчасти был физическим: от территории собора, на которой располагалась самая ранняя школа, до Малого моста, где жили магистры и школяры, образуя группу «философов Малого моста», и оттуда – к левому берегу, который с тех самых пор стал Латинским кварталом Парижа.

Со временем Парижский университет, возникший сам по себе, стал зависеть от королевской и даже в большей степени от папской поддержки, а вместе с этим пришел и папский контроль. Первый официальный документ в истории университета датируется 1200 годом, это знаменитая хартия Филиппа Августа, с которой ведется отсчет истории университета, хотя фактически он существовал и раньше. В документе речь идет не о создании, а только о признании уже существующей организации школяров и учителей: прево и его люди ворвались в приют немецких студентов и убили некоторых из них, а заодно и избранного епископа Льежа. Король сурово наказал прево и предписал защитить студентов и их имущество правосудием и освободить их от юрисдикции гражданских судов. Название «университет» не упомянуто, но собрание ученых признается органом, которому королевские чиновники должны приносить присягу. Самые ранние статуты 1208 и 1209 годов касались университетской одежды, похорон и «распорядка лекций и диспутов», и папа признал корпоративный характер этого академического сообщества, то есть университета. Его право на самоуправление позже было расширено документом папского легата 1215 года, в котором впервые описана программа обучения свободным искусствам. С получением в 1231 году папской привилегии, вызванной очередными городскими и студенческими забастовками и затянувшимся перерывом в лекциях, завершился процесс формирования основополагающих университетских документов. И ведь правда, канцлер жаловался, что университетские дела стали слишком сложны и требуют уйму времени: «В прежние времена, когда каждый учитель работал на себя самого, а об университетах еще никто не слышал, лекции и диспуты посещали чаще, а рвения к учебе было больше». Но старые добрые традиции Парижа уже канули в Лету!

К XIII веку Париж стал «матерью университетов» так же, как и «матерью наук» – для многочисленного «потомства», включавшего все средневековые университеты Северной Европы, Великобритании и Германии, а также Северной Франции и Нидерландов. Намек на еще более широкое влияние Парижского университета содержится в письме 1205 года, в котором новый латинский император Византии, желая обновить изучение словесности в Греции, просит помощи у Парижа. «Старшей дочерью» этой большой семьи был Оксфорд, ставший, в свою очередь, «матерью» английских университетов.

Но почему первый английский университет или вообще какой-либо университет возник именно в Оксфорде, остается загадкой. В Средние века Оксфорд не был ни соборным, ни одним из больших городов страны. Основанный саксами, он включал норманнскую крепость, монастырь Святой Фридесвиды, три аббатства по соседству, в Абингдоне, Осни и Эйншеме, и королевский замок неподалеку. Но если бы кто-то вздумал искать подходящее для будущего университета место, то выбор пал бы на уже сформированный центр, такой как Лондон, Йорк, Винчестер или Кентербери. В частности, Лондон, где университет был основан только в 1836 году, имел такие же хорошие шансы, как и Париж. Как заключил декан Рэшдолл, «Оксфорд должен быть доволен своим академическим положением как результатом успешной торговли», а мы можем добавить, что не в меньшей степени – как результатом простоты доступа в город, пришедшей с торговлей.

Никто также не может точно сказать, когда в Оксфорде возник университет. В самом деле, были времена, когда Оксфорд казался такой естественной и древней частью установленного порядка, что его происхождение связывали с королем Альфредом или греческими философами, которых привез с собой первый британский король Брут, внук Энея; это не противоречило исторической памяти поколений. Оксфорд не мог просто «вырасти», как Париж, и нам не удается определить ничего такого, из чего бы он мог появиться. Теобальд из Этампа, который преподавал там до 1117 года, делал это единолично, не руководя никакой школой, мы даже не знаем, оставил ли он после себя преемника. Фитц-Стефан оставил живое описание лондонских школ конца века, но мы также не можем сказать, отличались ли они от школы Оксфорда того же времени. Дело, по-видимому, в том, что около 1167 года каким-то необъяснимым образом Оксфорд воспользовался тем, что английских студентов отозвали из Парижа, они поселились здесь, и школа быстро превратилась в университет, или studium generale, куда стали приезжать и из других стран. В 1197 году король Ричард оказал поддержку какому-то студенту из Венгрии. Однако нам не следует воспринимать иностранных студентов как ядро учебного заведения. Несмотря на то, что модель организации университета была заимствована у Парижа, материал, по которому учились студенты, был английским. Преподаватели и школяры, которыми изобиловала Англия эпохи Генриха II и которых мы во множестве видели в Париже, отныне стали оставаться на родине. О существовании значительного сообщества ученых говорит уже то, что свидетелями передачи земли около церкви Святой Марии в 1180 году стали переплетчик, писец, два торговца пергаменом и три миниатюриста. Около 1188 года неугомонный Гиральд Камбрийский «в самой хвалебной изо всех автобиографий» писал о том, как публично читал свое последнее сочинение в Оксфорде, «где английское духовенство особенно благоденствовало и отличалось ученостью». Чтение заняло три последующих дня, в течение которых он принимал у себя всех профессоров и ученых: «Роскошный и благородный жест, возрождающий подлинные, древние времена поэтов, и ни в прошлом, ни в настоящем ничего подобного в Англии не бывало». Александр Неккам, умерший в 1217 году, ставил Оксфорд в один ряд с Парижем, Болоньей, Монпелье и Салерно, но ничего не говорил о специфике здешней учебы, которая ничем особо не отличалась от того, что было в Париже.

Тем не менее, в сравнении с Парижем и Болоньей, Оксфорд в 1200 году только формировался. У него пока еще не было знаменитых учителей, не было своего устава и статутов. Первая университетская привилегия, дарованная папским легатом в 1214 году и впервые упоминающая канцлера, появилась как реакция на столкновения между горожанами и студентами, которые пятью годами ранее заставили магистров и студентов разъехаться, в Кембридж среди прочего, и это стало настоящей трагедией в истории Оксфорда. Первые колледжи – Баллиол, Мертон и Университетский – возникли не раньше второй половины XIII века. Первоначально появившись на континенте, эти учреждения со временем стали наиболее характерными для университетской жизни в Англии. Кембридж, еще один оплот университетской системы, был вовсе не известен до исхода из Оксфорда в 1209 году, и мы едва ли сможем найти какие-либо основания для того, чтобы в будущем здесь возник исторически значимый английский университет. В любом случае история его возникновения лежит за пределами рассматриваемого периода.

В вопросе о зарождении средиземноморских университетов, равно как и в случае соборных и монастырских школ, мы должны учитывать сохранение традиций мирского образования, особенно по таким специальностям, как юриспруденция и медицина. По крайней мере на начальном этапе эти учреждения были меньше обременены логикой и математикой, включенными в учебную программу по искусствам, а больше занимались преподаванием профессиональных предметов, высокий статус которых на протяжении всего Средневековья ковался на таких специализированных факультетах. Они оставались важной частью возрождения в образовании, но возрождения, которое, возможно, началось несколько ранее и происхождение которого прослеживается смутно. Особенно непонятна ситуация с Салерно, старейшей медицинской школой в Европе, известной как медицинский центр уже в X веке, но остававшейся загадкой как учреждение вплоть до реорганизации Фридрихом II. Монпелье, с его юридическим и медицинским университетами, очевидно, был моложе, но и здесь не все ясно. С медицинской точки зрения, по-видимому, университет находился под влиянием Салерно и испанской науки, а вот истоки его юридической школы явно исходят из Болоньи, когда около 1160 года оттуда приехал Плацентин. Болонский университет оставался самым известным и, безусловно, самым влиятельным.

Хотя университет Болоньи считается непосредственным результатом возрождения римского права, о котором мы говорили в предыдущей главе[224], он, по-видимому, не был самой ранней итальянской юридической школой. Таковые существовали уже в Риме, Павии и в соседней Равенне, но ни одна из них не выросла в университет. История этих школ в XI веке туманна и расплывчата, непонятно, почему хотя бы римская не смогла стать университетом. И хотя Болонья не была в этом отношении первой, она обладала естественным преимуществом, находясь на перекрестке Северной Италии: дорога, шедшая из Флоренции на Север, пересекала здесь Эмилиеву дорогу, пролегавшую вдоль Северных Апеннин, – сейчас это узел железнодорожных путей, проложенных по исторически сложившимся направлениям. Она казалась богатым и удобным местом для занятий представителям университета, которые в 1155 году, дабы развеять сомнения императора, объясняли причину своего предпочтения так:

Nos, ait, hanc terram colimus, rex magne, refertam

Rebus ad utendum multumque legentibus aptam.

Землю сию, государь, мы ценим, она ведь богата

Всем, что для жизни всегда получить желает магистр.

В XI веке Болонья обладала как минимум одним знаменитым юристом, и к тому времени она давно славилась риторическими штудиями. Во втором десятилетии XII века некий Альберт Самаритянин договорился со студентами, что откроет здесь, а не в Кремоне, школу искусства сочинения (dictamen) и начнет обучать своих учеников писать письма, которые более рассказывают о риторике, грамматике и новом французском богословии, нежели о праве. Похожие письма из середины века все еще делают упор на риторику, и именно из Болоньи искусство сочинения попало во Францию. Однако со времен Ирнерия Болонья снискала свою громкую славу на поприще права, и именно репутация юридической школы, с ее прославленными учителями и рациональной методикой, привлекала студентов издалека.

Это сообщество иностранных, в особенности заальпийских, студентов составляло ядро университета. Вдали от дома и без поддержки, они создавали объединения для своей защиты и взаимной выгоды. Добиваясь от горожан льгот, они часто угрожали покинуть город, что легко было исполнить, когда у университета не было ни зданий, ни пристанищ, куда можно было бы поселиться студентам, и гильдии студентов довольно рано получили право устанавливать цены на проживание и книги, что ознаменовало новую ступень развития университетской организации. Оружием против преподавателей было бойкотирование. Не самая безобидная санкция, если учитывать, что доход преподавателей зависел от студенческих взносов. Это вынуждало подчиняться тщательному надзору и регулированию учебного процесса со стороны студентов, требующих, чтобы их обучение оправдывало свою цену. Преподаватели также объединялись в гильдии, которые контролировали их численность и определяли условия для получения лицензии, считавшейся эквивалентом ученой степени. Организация университетов развивалась, исходя из потребностей этих двух корпораций. Однако важно заметить, что гильдии учителей в Болонье именовались колледжами, а университет сохранял свое название для студенческих гильдий, вероятно, четырех, но в итоге сократившихся до двух – трансмонтанов и цисмонтанов, которые в действительности и составляли университет. Эта организация, по-видимому, постепенно сформировалась в последней четверти XII века по образцу других гильдий города, тогда как сама Болонья не имела хартии об основании города. Широкие привилегии студенчества, изымавшие его из сферы действия обычной светской юрисдикции, основывались на постановлении Фридриха I, так называемом «Подлинном статуте» (Authentica Habita), 1158 года. И хотя местные юристы, несомненно, активно добивались получения этих уступок, а болонские студенты тремя годами ранее в шествии приветствовали императора, конкретное учебное заведение нигде не было упомянуто, и документ стал считаться основополагающим статутом для студенчества всей Северной Италии. Очевидно, что у Болонского университета нет года основания, как нет и основателя. И не было веских причин отмечать его восьмисотлетие в 1888 году, а не в каком-либо другом, за исключением того, что старейшие университеты должны отмечать свои юбилеи и торжества так же, как и их недавно появившиеся наследники-выскочки! Об «ученой Болонье» (Bononia docta) говорили уже в 1119 году, и с тех самых пор она остается центром образования.

Болонья тоже была «матерью университетов», прародительницей высших учебных заведений в Южной Европе, как Париж на Севере, хотя, за исключением влияния, оказанного Болоньей на Монпелье, неясно, появились ли ее наследницы уже в XII веке. В первой четверти XIII столетия, в 1222 году, отделившись от Болоньи, по соседству появился соперник в Падуе, еще раньше – менее значительные университеты в Модене, Реджо и Виченце; Фридрих II основал с болонскими учеными университет в Неаполе в 1224 году, чтобы удержать дома студентов Сицилийского королевства; упомянем, наконец, ранние испанские университеты в Паленсии и, вероятно, в это же время, в Саламанке. В Северной Италии распространение университетов происходило за счет разделения, как в случаях Оксфорда и Парижа, и повсюду усваивался болонский тип организации. По большей части эти более поздние университеты также были юридическими.

О программе и методах обучения в университетах XII века мы можем говорить лишь в общих чертах, поскольку в это время еще не существует статутов или таких подробных описаний учебного процесса, как у Иоанна Солсберийского о Шартрской школе. Что касается преподавания, мы вынуждены удовлетвориться общим утверждением, что университетские занятия состояли из лекций, которые в основном представляли из себя комментирование текста[225], подробное конспектирование, а также диспуты. Такие занятия, пока у университета не было зданий и классных комнат, проходили в доме преподавателя или в помещении, которое он специально для этого арендовал. Об учебной программе можно говорить конкретнее, поскольку известны основные учебные тексты. Около 1200 года, возможно, Александр Неккам составил методический отчет о работах, используемых по нескольким учебным предметам. В рамках курса семи искусств наибольшим авторитетом в грамматике пользовались труды Присциана и Доната, дополненные работами некоторых античных поэтов и риторов, в то время как логика была значительно расширена «новой логикой» Аристотеля и последующими добавлениями к его естествознанию и «Метафизике». Арифметика и музыка все еще держались на Боэции, но евклидова геометрия и арабские своды птолемеевской астрономии вошли в общий обиход. «Свод гражданского права» лег в основу изучения гражданского права, а в каноническом праве эту роль играли «Декрет Грациана» и декреталии последующих пап. Медицина по-прежнему основывалась на Галене и Гиппократе в ранних переводах с арабского, но пока еще без Авиценны. Учебником богословия служила Библия, но она стоила дорого, поэтому ее заменили «Сентенции» Петра Ломбардского.

Кое-что известно и о человеческой стороне этих ранних университетов. Если Ирнерий остается довольно темной фигурой, то его преемники второй половины века изучены лучше. Абеляр благодаря автобиографии известен так же, как и Примас Орлеанский своими стихами. Из более скромных фигур нам хорошо знаком Гиральд Камбрийский. Что касается студентов, то здесь удается выявить меньше индивидуальных, но больше общих моментов. Студент мог стать объектом насмешки: у Нигелла Вирекера осел за семь лет учебы в Париже так и не отучился реветь. «Архиплакса» сочувствует горькой жизни стесненного в средствах парижского ученого. И если некоторые из них действительно были «зашоренными учеными», над которыми сокрушался так Герберт Уэллс, то остальные, полные жизни, готовы были справиться с любым испытанием. Они сами рассказывают о себе в письмах и стихах. Стихи вагантов представляют их более веселыми и менее ответственными, странствующими от школы к школе с «легким кошельком и легким сердцем», радостными и беззаботными, приветствующими друг друга в придорожных тавернах или нищенствующими на пути от города к городу, от двери до двери.

Мы, бродяжки, весело шагаем,

Живем, не унываем.

Тара, тантара, тейно!

Едим, не стесняемся,

Поем, стараемся.

Тара, тантара, тейно!

Над всеми потешаемся,

В сукна одеваемся.

Тара, тантара, тейно!

В кости играем,

часто выпиваем.

Тара, тантара, тейно![226]

и т. д.

Я кочующий школяр…

На меня судьбина

свой обрушила удар,

что твоя дубина.

Не для суетной тщеты,

не для развлеченья —

из-за горькой нищеты

бросил я ученье.

На осеннем холоду,

лихорадкой мучим,

в драном плащике бреду

под дождем колючим.

В церковь хлынула толпа,

долго длится месса.

Только слушаю попа

я без интереса.

К милосердию аббат

паству призывает,

а его бездомный брат

зябнет, изнывает.

Подари, святой отец,

мне свою сутану,

и тогда я наконец

мерзнуть перестану.

А за душеньку твою

я поставлю свечку,

чтоб господь тебе в раю

подыскал местечко[227].

Письма студентов показывают их со всех сторон: от наивных записок мелом и на кусочках овечьей кожи из шартрского собрания писем до изысканных любовных посланий орлеанских сочинителей (dictatores). Письма рассказывают о том, как студенты в Париже и Оксфорде подвергались нападениям горожан, как восхваляли медицину и климат Монпелье, как попрошайничали на грязных болонских дорогах.

Они писали остроумные и бесхитростные письма домой с просьбой прислать денег и все необходимое, подставляли левую щеку в ответ на отцовские упреки, взывали к материнской любви, одалживали Присциана у товарища, прославляли своих собственных учителей и предметы, которые изучали. Одного примера из Оксфорда 1220 года будет вполне достаточно:

Б. приветствует своего достопочтенного господина А. Сообщаю вам, что с величайшим усердием учусь в Оксфорде, но на моем пути возникла серьезная денежная проблема, поскольку вот уже два месяца прошло с тех пор, как я истратил то, что вы мне присылали. Город оказался затратным и предъявляет много требований; я вынужден снимать жилье, покупать предметы первой необходимости и обеспечивать многое другое, что сейчас не смогу и описать. Поэтому я со всем почтением взываю к вашему отцовству и уповаю на божественное милосердие, которое, возможно, сподвигнет вас оказать мне помощь, чтобы я смог завершить то, что уже хорошо начал. Вы наверняка знаете, что без Цереры и Вакха Аполлон охладевает…[228]

Перед нами студент всех последующих времен – неопровержимое доказательство существования новой университетской жизни.

Студенчество было невероятно мобильно и невероятно интернационально, если мы можем использовать этот термин применительно к эпохе, когда нации только начинали формироваться. В Болонье были свои английские архидьяконы и немецкие граждане, в Париже – свои студенты из Швеции и Венгрии, равно как и из Англии, Германии и Италии. Даже в соборные школы добирались из-за Альп и узких морей. Более того, один и тот же студент мог посещать несколько университетов. Адальберт Майнцский в начале века и Ги Базошский на его исходе побывали и на Севере в Париже, и на Юге в Монпелье. Один из учителей Иоанна Солсберийского отправился из Парижа в Болонью, где разучился тому, чему учил раньше, а затем вернулся и стал переучивать остальных. Осел Брунелл, несомненно, был не единственным английским студентом, перебравшимся из Салерно в Париж. Международный студент в studium generale был естественным попутчиком международного языка и международной культуры XII столетия.

Библиографическая справка

Классическая работа о средневековых университетах – книга H. Rashdall “The Universities of Europe in the Middle Ages” (Оксфорд, 1895); новое издание готовится H.H.E. Craster и F. M. Powicke. Мой краткий очерк по теме под заголовком “The Rise of Universities” (Нью-Йорк, 1923). Эпохальная работа H. Denifle “Die Universitäten des Mittelalters bis 1400”, том I (Берлин, 1885) по-прежнему актуальна. Новая книга C. E. Mallet “History of the University of Oxford” (Лондон, 1924) ничего не добавляет к Rashdall по вопросу о происхождении университетов.

Большие собрания документов обычно слабо освящают XII век; лучшее из них – “Chartularium Universitatis Parisiensis”, изданное Denifle и Chatelain (Париж, 1889–1897), – начинается примерно с 1160 года и не затрагивает более ранний литературный материал. Основные источники по первым оксфордским школам удобно собраны в оксфордской “Collectanea”, том II, с. 137–192 (1890).

Большинство соборных школ XII века все еще нуждаются в монографических исследованиях. Пожалуй, лучшие работы – A. Clerval “Les écoles de Chartres” (Париж, 1895); R. L. Poole “Illustrations of the History of Medieval Thought and Learning” (второе издание, Лондон, 1920) и “The Masters of the Schools at Paris and Chartres in John of Salisbury’s Time” в “English Historical Review”, том XXXV, с. 321–342 (1920). См. также: G. Robert “Les écoles et l’enseignement de la théologie pendant da première moitié du XIIe siècle” (Париж, 1909); A. Hofmeister “Studien über Otto von Freising” в “Neues Archiv”, том XXXVII, с. 99–161, 633–768. Об итальянских школах см. работу G. Manacorda “Storia della scuola in Italia”, том I (Милан, 1915). Труды об английских школах A. F. Leach (например, “The Schools of Medieval England”, Лондон, [1915]) информативны, но их следует использовать осмотрительно.

О содержании обучения см. в библиографических справках к предыдущим главам. Список Неккама можно найти в моей книге “Mediaeval Science” (раздел 18). О студенческой поэзии см. главу VI; о письмах – главу V. Студенческие письма в целом обсуждаются в “American Historical Review”, том III, с. 203–229 (1898). Об Альберте Самаритянине из Болоньи см.: H. Pirenne “Mélanges”, с. 201–210 (Брюссель, 1926).

Примечания

1

Taylor H. O. Thought and Expression in the Sixteenth Century. New York, 1920.

2

Хаскинс был советником президента США Вудро Вильсона во время Парижской конференции, в ходе которой и возникло название «Австрия». (Примеч. пер.)

3

В мантуанском Палаццо дель Те есть Зал лошадей, на стенах которого Джулио Романо вместе с учениками в 1530-х годах изобразил в полный рост скакунов герцога Франческо II Гонзага. (Примеч. пер.)

4

Cambridge Medieval History. New York, 1926. Vol. V. P. 331.

5

Taylor H. O. Op. cit. Vol. I. P. VIII.

6

Bryce J. The Holy Roman Empire. New York, 1909. Р. 80.

7

В VIII–XI веках во Франкском королевстве была распространена практика назначения светских аббатов (abbas laicus, abbas miles). Доходы аббатства контролировались светским лицом, которого король назначал аббатом. Таким образом, представители светской власти получали доход от бенефициев монастыря, не осуществляя при этом церковных функций. Эта практика осуществлялась за счет права комменды (от лат. commendo – «вверяю», «передаю») и первоначально позволяла священнослужителям временно занимать место аббата, пока того не назначили. (Примеч. пер.)

8

Quoniam domi, non iuxta Rhenum seu in Gallia doctus erat. Цит. по кн.: Wendehorst A. Das Bistum Eichstätt 1: Bishofsreihe Eichstätt bis 1535. Berlin / New York, 2006. S. 54. (Примеч. пер.)

9

Wattenbach W. Deutschlands Geschichtsquellen im Mittelalter zur Mitte des dreizehnten Jahrhunderts. Berlin, 1877. Bd. I. S. 252. (Примеч. пер.)

10

Табеллион (от лат. tabellio) – в Древнем Риме нотарий, частный писец, за плату составлявший для сторон необходимые письменные документы и заверявший их подлинность. (Примеч. пер.)

11

Taylor H. O. The Medieval Mind. New York, 1925. Vol. I. P. 286.

12

Абакисты – представители направления в арифметике, которые предпочитали вести расчеты на абаке. Подробнее см. в главе Х. (Примеч. пер.)

13

Имеется в виду трактат неоплатоника конца IV века Немезия Эмесского «О природе человека», переведенный в XI веке на латынь Альфаном Салернским. Немезий Эмесский. О природе человека / пер. с греч. Ф. С. Владимирского. М.: Канон+, 2011. (Примеч. пер.)

14

The Cambridge Medieval History. New York, 1911. Vol. I. P. 538.

15

Pijper F. De Kloosters. The Hague, 1916. P. 294–295.

16

Inge W. R. Religion in the Future // Atlantic Monthly. Vol. CXXXV (February 1925). P. 190.

17

Loew E. A. The Beneventan Script: A History of the South Italian Minuscule. Oxford, 1914. P. 12.

18

Росцелин (ок. 1050 – ок. 1120) – один из первых представителей номинализма, принципы которого применил к Троице, за что был осужден Суассонским церковным собором в 1092 году. Беренгар Турский (ок. 1000–1088) – участник теологических споров о таинстве Евхаристии, которое понимал с более рационалистической позиции, отвергая традиционное учение; также был многократно осужден церковными соборами. Сочинения обоих дошли до нас лишь фрагментарно, чаще всего в изложении их соперников. (Примеч. пер.)

19

По поводу их содержания смотрите мою работу Haskins C. H. Normans in European History. Boston, 1915. P. 178–180.

20

Porée A.A. Histoire de l’abbaye du Bec. Évreux, 1901. Vol. I. P. 539–540.

21

Hauck A. Kirchengeschichte Deutschlands. Leipzig, 1903. Bd. IV. S. 449.

22

Vacandard E. Vie de saint Bernard. Paris, 1910. Vol. I. P. 54.

23

Bédier J. Les légendes épiques: Recherches sur la formation des Chansons de geste. Paris: H. Champion, 1908–1913. Vol. I–IV. (Примеч. пер.)

24

Если Петр Рига (ок. 1140–1209) действительно был каноником Реймсского собора, то о церковной карьере Гуго Орлеанского ничего не известно. Неопределенность Хаскинса можно объяснить путаницей вокруг имен двух поэтов – Гуго Орлеанского (ок. 1093–1160) и Архипииты Кельнского (ок. 1125–1165), возникшей еще при их жизни. Архипииту, долгое время проведшего на службе у архиепископа Кельна, но также не ставшего каноником, часто путали с Гуго Орлеанским, и имена обоих нередко использовали для обозначения любого талантливого поэта. Подробнее по теме см.: Hugh Primas and the Archpoet / ed. and trans. by F. Adcock. Cambridge, 1994. (Примеч. пер.)

25

Цит. по кн.: Stubbs W. Seventeen Lectures on Mediaeval and Modern History. Oxford, 1900. P. 164.

26

Истоки дискуссии, озвученной Иоанном Солсберийским, стоит искать в репутации тогдашних представителей английского духовенства: «Как правило, понужденные семьей принять сан в самом раннем возрасте, изучавшие юриспруденцию в школах Парижа или Болоньи, миряне во всем, кроме статуса, английские архидьяконы того времени были известны своей алчностью и вымогательствами», см.: Stubbs W. Ibid. (Примеч. пер.)

27

Stubbs W. Op. cit. P. 168–169.

28

Rose V. Ptolemäus und die Schule von Toledo // Hermes. 1874. Vol. VIII. S. 327.

29

См. главу VIII.

30

Цит. по кн.: Browne E. G. Arabian Medicine. Cambridge, 1921. P. 79–80.

31

Скотт В. Песнь последнего менестреля / Скотт В. Собр. соч. в 20 т. Т. 19: пер. В. Рождественского, Т. Гнедича. М.-Л., 1965. (Примеч. пер.)

32

Хасан ибн Саббах (1050-е – 1124) – основатель Аламутского государства и лидер боевой организации ассасинов, получивший от крестоносцев прозвище «Горный Старец». (Примеч. пер.)

33

Bateson M. Medieval England. New York, 1904. P. 174.

34

Французские поэты. Характеристики и переводы / сост. и пер. С. Пинуса. Т. 1. СПб., 1914. (Примеч. пер.)

35

См. главы VIII, IX.

36

Томас Браун, племянник секретаря Генриха I, вместе с придворным Робертом из Селби в 1130 году отправился, будучи еще ребенком, к сицилийскому двору, где в итоге стал каидом (от араб. «вождь») – важным государственным чиновником. (Примеч. пер.)

37

Pirenne H. Medieval Cities. Princeton, 1925. P. 127–128.

38

Ткачами называли представителей катарской ереси, поскольку многие из них занимались этим ремеслом. (Примеч. пер.)

39

См. главу IX.

40

Bédier J. Les légendes épiques. 2nd edn. Paris, 1914–1921. Vol. III. P. 367.

41

Poole R. L. The Early Correspondence of John of Salisbury // Proceedings of the British Academy. 1924. Vol. XI. P. 6.

42

Имеется в виду Адриан IV. (Примеч. пер.)

43

Coulton G. G. Five Centuries of Religion. Cambridge, 1923. Vol. I. P. 21. О средневековом платонизме см. в главе XI.

44

Wattenbach W. Das Schriftwesen im Mittelalter. Leipzig, 1896. S. 441.

45

Beer R. Handschriftenschätze Spaniens. Vienna, 1894. S. 263.

46

Bateson M. Mediaeval England: 1066–1350. London, 1903. P. 214.

47

См. ниже, с. 105.

48

James M. R. Wanderings and Homes of Manuscripts. London, 1919. P. 38.

49

Хороший пример – каталог библиотеки Сен-Эвруль в книге: Orderic Vital et l’abbaye de Saint-Evroul. Notices et travaux. Alençon, 1912. Plate I.

50

Ker W. R. The Dark Ages. New York, 1904. P. 136.

51

Франс А. Преступление Сильвестра Бонара. М., 1970. С. 33. (Примеч. пер.)

52

«Собеседования» (лат. Collationes) – жанр назидательной и философской литературы, представляющий из себя диалог нескольких персонажей. «Собеседования египетских отцов» Иоанна Кассиана положили начало жанровой традиции и пользовались огромной популярностью в Средние века. (Примеч. пер.)

53

Долина Раннимид (Runnymede) – долина, расположенная к западу от Лондона, где в 1215 году Иоанн подписал Великую хартию вольностей. Неподалеку располагалась королевская резиденция. (Примеч. пер.)

54

Rotuli litterarum clausarum. London, 1833. Vol. I. P. 108 (29 марта, 4 апреля 1208 года).

55

Монтекассино был разрушен бомбардировкой союзной авиации в феврале 1944 года. (Примеч. пер.)

56

В 1416 году итальянский гуманист Поджо Браччолини обнаружил полный текст сочинения Квинтилиана «Наставления оратору» в библиотеке швейцарского монастыря Санкт-Галлен. Впоследствии Браччолини сделает множество подобных открытий (например, найдет трактаты Лукреция и Вегеция) и получит славу одного из самых успешных «охотников» за рукописями своего времени. (Примеч. пер.)

57

Poole R. L. Lectures on the History of the Papal Chancery. Cambridge, 1915. P. 151.

58

«Лжеисидоровы декреталии» (Decretales Pseudo-Isidorianae) – сборник посланий (декреталий) римских пап, составленный группой авторов в середине IX века и ложно приписываемый Исидору Севильскому. Многие из декреталий были подложными, в том числе входивший в состав сборника «Константинов дар» (Donatio Constantini) – дарственный акт, по которому император Константин Великий якобы передавал главенство над Церковью, привилегии и владения папе Сильвестру I. Оба документа должны были подтвердить папские притязания на власть в Церкви в средневековой Европе. (Примеч. пер.)

59

См. главу VIII.

60

Цит. по кн.: Sandys J. E. A History of Classical Scholarship. Cambridge, 1920. Vol. I. P. 618.

61

В этом пассаже «Декрет Грациана» расходится с Вульгатой, где указано, что «…ни квасного, ни меду не должны вы сожигать в жертву Господу» (Omnis oblatio similae, quam offeretis Domino, absque fermento fiet, quia nihil fermenti ac mellis adolebitis incensum Domino). В «Декрете», напротив, этот отрывок трактуется как призыв подносить в дар мед (In Leuitico etiam primitias mellis, id est dulcedinem eloquentiae humanae Domino iubemur offerre). См.: Decretum magistri Gratiani // Corpus Iuris Canonici / Hrsg. von A. Friedberg. Leipzig, 1879. Col. 137. (Примеч. пер.)

62

Dist. 37. С. 7; цит. по кн.: Norton A. O. Readings in the History of Education. Cambridge, 1909. P. 64–66.

63

Корнифициане (cornificiani) – название интеллектуального движения, сложившегося в первой половине XII века и выступавшего против изучения тривиума. В «Металогиконе» Иоанн Солсберийский атакует с критикой Корнифиция, стоявшего во главе этого течения. Доподлинно неизвестно, был ли Корнифиций вымышленным или реальным историческим персонажем. Вероятно, его имя отсылает к «Жизнеописанию Вергилия» Доната, где тот упоминает Корнифиция, недоброжелателя Вергилия. (Примеч. пер.)

64

См. главу V.

65

Ioannis Saresberiensis. Policratici sive De nugis curialium et vestigiis philosopjorum libri VIII / ed. by C.C.J. Webb. Oxford, 1909. Vol. II. Р. 122–129.

66

Рукопись погибла во время Второй мировой войны. (Примеч. пер.)

67

Poole R. L. Illustrations of the History of Medieval Thought and Learning. London, 1920. P. 102.

68

Данте Алигьери. Божественная комедия. Новая жизнь / пер. с ит. М. Лозинского, А. Эфроса. М., 2022. С. 48. (Примеч. пер.)

69

Comparetti D. Vergil in the Middle Ages. London, 1895. P. 74.

70

Кретьен де Труа. Эрек и Энида. Клижес / под. ред. В. Б. Микушевич, А. Д. Михайлова, Н. Я. Рыкова. М.: Наука, 1980. С. 163–164. (Примеч. пер.)

71

Сегодня известен как Гунтер Пэрисский, но о личности и происхождении этого поэта сведений мало. (Примеч. пер.)

72

Città del Vaticano. Biblioteca Apostolica Vaticana. MS. Pal. Lat. 957. Fol. 97–184v.

73

Paris. Bibliothèque Nationale de France. MS. Lat. 7647. Fol. 34–185v.

74

«Сюжеты о Риме великом» – средневековый литературный цикл, главными героями которого выступают персонажи античной истории, мифологии и литературы. Аррасский трувер Жан Бодель в прологе к «Песне о саксах» разделил всю современную ему литературу на три цикла, имеющие свои особенности: matière de France (о Франции), matière de Bretagne (о Бретани) и matière de Rome la grant (о Риме великом). (Примеч. пер.)

75

Roma caput mundi regit orbis frena rotundi.

76

Orbis honor, Roma splendens decorata corona.

77

Roma stat, orbis apex, gloria, gemma, decus.

78

Патрик Генри (1736–1799) – один из отцов-основателей США, первый и шестой губернатор Вирджинии. 22 марта 1765 года английский парламент принял так называемый Гербовый акт, согласно которому в североамериканских колониях дополнительным налогом облагались все печатные издания, деловые документы, контракты и проч., напечатанные на гербовой бумаге, что вызвало естественное недовольство и протесты. 30 мая в Палате горожан Патрик Генри выступил с речью против принятия Гербового акта. В своей речи он произнес фразу: «У Тарквиния и Цезаря был свой Брут, у Карла I – Кромвель, у Георга III…» Его прервал крик: «Измена!», – но после Генри закончил фразу: «Георгу III следовало бы извлечь из этого урок». (Примеч. пер.)

79

Государственный секретарь Даниел Уэбстер редактировал и внес несколько изменений в текст инаугурационной речи девятого президента США Уильяма Генри Гаррисона, произнесенной им 4 марта 1841 года. По мнению Уэбстера, речь была слишком растянутой и перенасыщенной отсылками к римской истории. Впоследствии, вспоминая работу над ней, он говорил, что «убил семнадцать римских консулов». В этом фрагменте Ч. Г. Хаскинс неверно воспроизводит цитату Уэбстера. (Примеч. пер.)

80

Итальянский скульптор XIII века Петр из Рима, работая над гробницей Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве, добавил подпись Petrus civis Romanus. На мраморном полу того же Вестминстерского аббатства имеется надпись Odericus. К числу его работ также относят гробницу папы Климента IV. (Примеч. пер.)

81

Hic portat lapides quos huc portavit ab Urbe.

82

O Roma nobilis, orbis et domina, / Cunctarum urbium excellentissima, / Roseo martyrum sanguine rubea, / Albis et virginum liliis candida: / Salutem dicimus tibi per omnia, / Te benedicimus: salve per secula.

83

Mirabilia Urbis Romae. The Marvels of Rome, Or a Picture of the Golden City / ed. by F. M. Nichols. London, 1889. P. 117.

84

Gregorovius F. History of the City of Rome in the Middle Ages. London, 1904. Vol. IV. P. 659.

85

Ibid. Vol. IV. P. 686.

86

Par tibi, Roma, nihil, cum sis prope tota ruina; / Quam magni fueris integra fracta doces. / Longa tuos fastos aetas destruxit, et arces / Caesaris et superum templa palude iacent. Перевод Ф. А. Петровского, см.: Памятники средневековой латинской литературы X–XII вв. М.: Наука, 1972. С. 210. (Примеч. пер.)

87

Так флорентийский поэт и ученый Брунетто Латини (1220–1294) обосновывал выбор французского языка для своей энциклопедии «Сокровище». Latini B. Li livres dou tresor. Berkeley and Los Angeles, 1948. P. 18. (Примеч. пер.)

88

«Трактат о законах и обычаях Английского королевства» (Tractatus de legibus et consuetudinibus regni Angliae) также получил название «Трактат Глэнвилла» или просто «Глэнвилл» в честь своего вероятного автора – английского юстициария Ранульфа де Глэнвилла (1120-е – 1190). (Примеч. пер.)

89

«Ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо (иным) способом обездолен, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе как по законному приговору равных его (его пэров) и по закону страны». Перевод Д. М. Петрушевского, см.: Петрушевский Д. М. Великая хартия вольностей и конституционная борьба в английском обществе во второй половине XIII века. М., 1918. (Примеч. пер.)

90

Stubbs W. Seventeen Lectures on Mediaeval and Modern History. Oxford, 1900. P. 175.

91

Corpus vile – (букв. с лат. «дешевый материал») подопытное животное. (Примеч. пер.)

92

Пер. по: Штаерман Е. М. «Сентенции» Публилия Сира и «Моральные дистихи» Дионисия Катона // Вестник древней истории. 1981. № 4 (158). С. 219–227. (Примеч. пер.)

93

Knew nat Catoun, for his wit was rude, см.: Chaucer G. The Canterbury Tales / ed. by F. N. Robinson. London: Oxford University Press, 1974. P. 49. (Примеч. пер.)

94

Haskins C. H. Studies in History of Medieval Science. Harvard, 1925. P. 361.

95

Nekcam A. De laubibus divinae sapientiae / ed. by T. Wright. London, 1863. P. 503. (Примеч. пер.)

96

См. главу XI. (Примеч. пер.)

97

Metalogicus, I. С. 24; см.: Norton A. O. Readings in the History of Education. Cambridge, 1909. P. 31–33.

98

Сочинение нормандского поэта XIII века Анри д’Андели. (Примеч. пер.)

99

Materials for the History of Thomas Becket / ed. by J. C. Robertson. London, 1877. Vol. III. P. 4–5.

100

Rectis as es a dat declinatio prima, / Atque per am propria quaedam ponuntur Hebraea / Dans ae diphthongon genetivis atque dativis. Пер. по: Гаспаров М. Л. Избранные труды. Т. I. О поэтах. М.: Языки русской культуры, 1997. С. 605. (Примеч. пер.)

101

Ecce quod usus habet, cedunt sibi saepe sonantes, / B mutatur in f in sexque c g p m s r.

102

Città del Vaticano. Biblioteca Apostolica Vaticana. MS. Reg. Lat. 1222. Fol. 37v–39v.

103

Dictamen или ars dictaminis (от лат. dictum – «слово», «изречение») – направление средневековой риторики, в практическом и узком смысле – руководства по составлению писем. Адекватный перевод этого латинского термина тем не менее остается темой дискуссий, поскольку проблематика этих текстов касалась не только эпистолярного жанра, но и других сфер средневековой словесности, поэтики в целом. Здесь и далее термин dictamen будет передан словосочетанием «искусство сочинения». (Примеч. пер.)

104

Bruges. MS. 549. Fol. I.

105

Dolce stil novo (итал.) – характеристика нового стиля итальянской литературы XIII–XIV веков, данная Данте Алигьери во второй части «Божественной комедии». (Примеч. пер.)

106

Сочинение, которое Хаскинс здесь называет Flores dictaminum (на самом деле Flores rhetorici), вплоть до второй половины XX века приписывали перу Альбериха. Последние исследования показали, что автором этого сочинения, по-видимому, был один из его учеников. См.: Hartmann F. Ars dictaminis. Briefsteller und verbale Kommunikation in den italienischen Stadtkommunen des 11. bis 13. Jahrhunderts. Ostfildern: Jan Thorbecke Verlag, 2013. S. X–399. (Примеч. пер.)

107

Rockinget von L. Über Briefsteller und Formelbücher. Munich, 1861. S. 40.

108

Delisle L. Les écoles d’Orléans // Annuaire-Bulletin de la Société de l’Histoire de France. Paris, 1869. P. 149–150.

109

Paris. Bibliothèque Nationale de France. MS. Lat. 1093. Fol. 68–69.

110

Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай. Песнь XXIX, 115–116. (Примеч. пер.)

111

См.: Haskins C. H. An Italian master Bernard // Essays in History presented to R. L. Poole / ed. by H.W.C. Davis. Oxford: University Press, 1927. P. 211–226. (Примеч. пер.)

112

Taylor H. O. The Classical Heritage of the Middle Ages. New York, 1901. P. 246–247.

113

Dreves G. M. Analecta hymnica medii aevi. Leipzig, 1892. Vol. XX. S. 7.

114

Città del Vaticano. Biblioteca Apostolica Vaticana. MS. Reg. Lat. 1351. (Примеч. пер.).

115

Напутствие к этой книге восходит к первым строкам «Скорбных элегий» Овидия: «Так, без хозяина в путь отправляешься, малый мой свиток» (пер. С. В. Шервинского). Этот мотив стал необычайно популярен и встречается у множества авторов, начиная от Джеффри Чосера и Уильяма Шекспира и заканчивая А. С. Пушкиным, который, в частности, цитирует Овидия в письме к Н. И. Гнедичу. (Примеч. пер.)

116

Перевод Ф. А. Петровского, см.: Памятники средневековой латинской литературы X–XII вв. М.: Наука, 1972. С. 213. (Примеч. пер.)

117

Цит. по: Hauréau B. Les mélanges poétiques d’Hildebert de Lavardin. Paris, 1882. P. 60–61.

118

Перевод Ф. А. Петровского, см.: Памятники средневековой латинской литературы X–XII вв. С. 210. (Примеч. пер.)

119

Подробный анализ поэмы см. в кн.: Taylor H. O. The Mediaeval Mind. New York, 1925. Vol. II. P. 121.

120

Перевод С. С. Аверенцева, см.: Памятники средневековой латинской литературы X–XII вв. С. 317. (Примеч. пер.)

121

Переводы Джона Мейсона Нила средневековых латинских и греческих гимнов на английский язык признаны классическими. В Англиканской церкви 7 августа считается днем памяти английского гимнографа. (Примеч. пер.)

122

Перевод С. С. Аверенцева, см.: Памятники средневековой латинской литературы X–XII вв. С. 318.

123

Manly J. M. Literary Forms and the New Theory of the Origin of Species // Modern Philology. 1907. Vol. IV. No. 4. P. 594.

124

Перевод М. Л. Гаспарова, см.: Поэзия вагантов / изд. подгот. М. Л. Гаспаров. М., 1975. С. 2. (Примеч. пер.)

125

Салимбене де Адам. Хроника / пер. с лат. И. С. Култышевой, С. С. Прокоповича, В. Д. Савуковой, М. А. Таривердиевой. М.: РОССПЭН, 2004. С. 93. (Примеч. пер.)

126

Allen P. S. Mediaeval Latin Lyrics. Part II // Modern Philology. 1908. Vol. VI. No. 1. Р. 19.

127

Цит. по: Manitius M. Die Gedichte des Archipoeta. Munich, 1913. S. 24–29.

128

Перевод М. Л. Гаспарова. Поэзия вагантов. С. 34–35. (Примеч. пер.)

129

Перевод М. Л. Гаспарова, см.: Поэзия вагантов. С. 225. (Примеч. пер.)

130

Кор. 13:1. (Примеч. пер.)

131

Перевод Б. И. Ярхо, см.: Зарубежная литература средних веков: Хрестоматия / сост. Б. И. Пуришев; предисл. и подг. к печати В. А. Лукова. 3-е изд., испр. М.: Высш. шк., 2004. С. 54. (Примеч. пер.)

132

Тим. 6:10. (Примеч. пер.)

133

Энеида. Кн. VI, 847–854. Перевод С. А. Ошерова, см.: Вергилий. Буколики. Георгики. Энеида. М.: Худ. лит., 1979. (Примеч. пер.)

134

Pollock F., Maitland F. W. History of English Law. Cambridge, 1898. Vol. I. P. III.

135

Каждое «расхождение» (dissensio) содержало решение правовых споров, относительно которых мнения известных глоссаторов не совпадали. Значительная их часть касалась разногласий Мартина и Булгара. (Примеч. пер.).

136

В средневековых университетах существовало две разновидности лекций: ординарные и экстраординарные. Для ординарных лекций (обязательных) назначались утренние часы, это считалось наиболее благоприятным временем для умственной активности; послеобеденное время отводилось для экстраординарных лекций (дополнительных). Помимо разницы во времени чтения, существовали и различия в организации учебного процесса: во время ординарных лекций слушатели не могли прерывать лектора вопросами, а при прочтении дополнительных лекций это было возможно. (Примеч. пер.).

137

Paris. Bibliothèque Nationale de France. MS. Lat. 4489. Fol. 102; Savigny F. C. von. Geschichte des Römischen Rechts im Mittelalter. Berlin, 1834–1851. Bd. 3. S. 264, 541, 533; Rashdall H. The Universities of Europe in the Middle Ages. Oxford, 1895. Vol. I. P. 219.

138

Итальянские и французские юристы XIV века, преимущественно в Орлеане. (Примеч. пер.)

139

Rashdall H. Op. cit. Vol. I. P. 254–255.

140

Хаскинс намекает на папу-реформатора Григория VII. (Примеч. пер.)

141

Vinogradoff P. Roman Law in Mediaeval Europe. London, 1909. P. 53.

142

Pollock F., Maitland F. W. Op. cit. Vol. I. P. 123–124.

143

Maitland F. W. Roman Canon Law in the Church of England. London, 1898. P. 100.

144

Данте Алигьери. Божественная комедия. Рай. Песнь IX, 133. (Примеч. пер.).

145

Цит. по: Pollock F., Maitland F. W. Op. cit. Vol. I. P. 165.

146

Имеется в виду Большой комментарий Ибн Рушда (Аверроэса) на сочинения Аристотеля. Хаскинс цитирует Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад. Песнь IV, 144. (Примеч. пер.)

147

Такова общепринятая точка зрения, касающаяся рукописной традиции как «Анналов», так и «Истории», хотя недавние исследования также признают авторитет Ватиканского кодекса 1958 года.

148

Хаскинс был свидетелем нашумевшего в 1924 году известия о якобы найденных книгах «Истории Рима от основания города» Тита Ливия. От знаменитого труда римского историка, описавшего в декадах, то есть десятилетиях, историю Рима, сохранились только 35 из 142 написанных книг. В августе 1924 года в итальянскую прессу просочилась новость об удивительной находке профессора Неаполитанского университета Марио ди Мартино-Фаско, который обнаружил недостающие книги Ливия. Известие подхватили коллеги Мартино-Фаско, говорившие о подлинности сенсационной находки и репутации ее первооткрывателя, который все это время, однако, не спешил делиться найденными трудами. Вскоре европейские издания написали о сотне томов, обнаруженных ученым в одном из монастырей; представители университета заявляли о том, что среди находок – уникальное свидетельство жизни Христа, составленное в I веке; а в лейпцигской газете Tageblatt появилась статья за авторством некоего доктора Макса Функе, утверждавшего, что ему посчастливилось увидеть находку и даже сфотографировать первые страницы манускрипта, а также сообщавшего о готовности его итальянского друга опубликовать рукопись в Германии, Англии или Америке за миллион золотых марок или фунтов стерлингов соответственно. Вскоре выяснилось, что приведенные Функе строки «Ливия» – отрывок из жития Мартина Турского, а его рассказ о том, что находка была спрятана в монастырской стене (так монахи надеялись спасти книги от нашествия наполеоновских войск), как и многое другое, – чистая фантазия. Сам Мартино-Фаско, все это время тщательно скрывавшийся от журналистов и всеобщего внимания, в конце концов передав записку через свою мать, признался в том, что слухи чересчур преувеличены: профессор лишь обнаружил упоминание о том, что в 1322 году переписчик по имени Паолино получил вознаграждение за составление копии первых книг Ливия, и поделился своими соображениями с коллегами, которые и раздули новость до полноценной «находки». (Примеч. пер.)

149

The Anglo-Saxon chronicle / ed. by G. A. Giles. London, 1914. P. 161. (Примеч. пер.)

150

Англиканский архиепископ Джеймс Ашшер (1581–1656) применял методы научной хронологии к библейской истории и высчитал даты всех основных упоминаемых там событий. Главным образом ему удалось определить время Сотворения мира – вечер 22 октября 4004 года до н. э. (по пролептическому юлианскому календарю). Английская Библия (с 1611 года часто называемая «Библией короля Якова» в честь утвержденного королем Яковом I английского перевода) с тех пор зачастую издавалась с хронологическими примечаниями Ашшера. (Примеч. пер.)

151

Annales Sangallenses maiores // Monumenta Germaniae Historica. T. I. Annales, chronica et historiae aevi Carolini / ed. by G. H. Pertz. Hannoverae: Bibliopolii Avlici Hahniani, 1829. P. 73. Промежуточные годы оставлены без комментариев.

152

Хаскинс не уточняет, о каком именно сочинении идет речь (chanson of Duke Richard). Если следовать Ж. Бедье (1864–1938), на которого ссылается Хаскинс, то речь, скорее всего, идет о «Романе о Роллоне» поэта Васа. После завершения в 1155 году работы над рыцарским «Романом о Бруте», где излагалась история бриттов, Вас получил заказ от короля Англии Генриха II описать историю норманнов и завоевания ими Англии. В 1162 году Вас вместе с королем прибыл в аббатство Фекана, где торжественно были перезахоронены тела первых нормандских графов – Ричарда I Бесстрашного и его сына Ричарда II, чьи подвиги в том числе прославлял Вас в своей рифмованной хронике. Эти события способствовали возникновению нормандского национального эпоса о первых герцогах. См.: Bédier J. Les légendes épiques: Recherches sur la formation des Chansons de geste. Vol. III. Paris: H. Champion, 1913. (Примеч. пер.)

153

Riant P. E. Exuviae sacrae Constantinopolitanae. Geneva, 1877–1878. Vol. I. Р. 104–122. См. также: Munro D. C. The Fourth Crusade. Philadelphia, 1901. P. 16–18.

154

См.: Чосер Дж. Кентерберийские рассказы. М.: Наука, 2012. С. 199. (Примеч. пер.)

155

См. диалог «Паломничество» в кн.: Эразм Роттердамский. Разговоры запросто. М.: Худ. лит., 1969. С. 333. (Примеч. пер.)

156

Denifle H. La désolation des églises, monastères, hôpitaux en France vers le milieu du XVe siècle. Paris, 1897. T. I. Р. 167.

157

Рудольф IV (1339–1365) – первый австрийский эрцгерцог, в годы своего недолгого правления опубликовал сборник Privilegium Maius, в котором были собраны якобы указы императоров Священной Римской империи, предоставляющие особые права Австрии, благодаря которым она становилась фактически независимой от империи. Итальянский гуманист Петрарка, которому император Карл IV передал копию сборника, установил поддельность документа. Окончательное разоблачение документа произошло только в XIX веке. (Примеч. пер.)

158

Annales monastici / ed. by H. R. Luard. London, 1864–1869. Vol. I–V. (Примеч. пер.)

159

Gesta Friderici, II. 13, по существу, как переведено в кн.: Robinson J. H. Readings in European History. Vol. I. P. 303–304.

160

См.: Schmeidler B. Italienische Geschichtschreiber des XII. und XIII. Jahrhunderts. Leipzig, 1909. (Примеч. пер.)

161

Имеется в виду история первой личной встречи папы Адриана IV и императора Фридриха Барбароссы 9 июня 1155 года, когда последний, вопреки принятому церемониалу, по которому монарх должен был придержать стремя папской лошади, а затем поцеловать папскую туфлю, согласился сделать только последнее. Спустя несколько дней конфликт удалось разрешить: Фридрих исполнил весь церемониал, и папа даровал ему лобзание мира. (Примеч. пер.)

162

Liber Pontificalis. Texte, introduction et commentaire / ed. by L. Duchesne. Paris, 1886. Vol. II. P. 388–397.

163

См.: предисловие к кн.: Stubbs W. Gesta Regum Anglorum. 1887. Vol. I. P. X.

164

Chroniques des Comtes d’Anjou / ed. by L. Halphen and R. Poupardin. Paris, 1913. P. 235–237.

165

«…Обновляется, подобно орлу, юность твоя». Пс. 102:5. (Примеч. пер.)

166

L’histoire de Guillaume le Maréchal / ed. by P. Meyer. Paris, 1891–1901. Vol. I–III. (Примеч. пер.)

167

Coulton G. G. Five Centuries of Religion. Cambridge, 1929. Vol. I. P. 35 ff.

168

Вордсворт У. Избранная лирика: сборник / сост. Е. Зыкова. М., 2001. (Примеч. пер.)

169

Patrologia Latina. Vol. CLXXXII. P. 916.

170

Екклесиаст, 1:2. (Примеч. пер.)

171

В эпосе римского поэта Лукана «Фарсалия», рассказывающем о гражданской войне между Юлием Цезарем и Гнеем Помпеем, автор, описывая престарелого полководца Помпея, использует образ старого дуба, вот-вот готового рухнуть под действием времени, но все еще величественного. (Примеч. пер.)

172

Песнь о Роланде / пер. Ф.Г. де Ла Барта. М., 1937. С. 85. (Примеч. пер.)

173

Clarke H. B. The Cid Campeador. New York, 1897. P. IV.

174

Имеется в виду так называемая «История Родриго» (или «Деяния Родриго Кампеадора»), написанная во второй половине XII века и дошедшая в рукописи, хранившейся в городе Леон, сейчас: рукопись 9/4922 Королевской академии истории в Мадриде. (Примеч. пер.)

175

William of Tyre, XX, 10. См. также: Munro D. C. Essays on the Crusades. Burlington, 1903. P. 28.

176

Rotulus mortuorum – список, в виде свитка, умерших членов монашеской общины. Предполагалось, что после смерти монаха следовало известить об этом другие монашеские общины, чтобы там помолились за упокой его души. В случае смерти выдающегося или значимого по должности человека свиток посланника монастыря по мере того, как он посещал соседние религиозные учреждения, обрастал стихами, эпитафиями и прочими короткими поминальными записями. (Примеч. пер.)

177

Harrison F. Byzantine History in the Early Middle Ages. London, 1900. P. 36–37.

178

Ker W. P. Two Essays. Glasgow, 1918. P. 23.

179

Здесь цитируется стихотворение Мэтью Арнольда «Школяр-цыган». См.: Прекрасное пленяет навсегда. Из английской поэзии XVII–XIX веков. М., 1988. С. 319. (Примеч. пер.).

180

Так, De animalibus, назывались в латинском переводе сведенные воедино три зоологических сочинения Аристотеля. (Примеч. пер.)

181

Первоначально «алгоритм» означал всего лишь счет посредством арабских цифр. (Примеч. пер.)

182

Стихотворение «Похороны Грамматика» Роберта Браунинга, 1855 год. (Примеч. пер.).

183

Использование красной шляпы в кардинальском облачении документально зафиксировано с 1260-х годов. (Примеч. пер.)

184

Плиний Старший погиб при извержении Везувия. (Примеч. пер.)

185

Brehau E. An Encyclopedist of the Dark Ages. New York, 1912. P. 67–68.

186

Имеется в виду «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел», которая издавалась в 1751–1780 годах под редакцией Дени Дидро и Жана Лерона Д’Аламбера. (Примеч. пер.).

187

Wright J. K. Geographical Lore of the time of the Crusades. New York, 1925. P. 77.

188

Wright J. K. Op. cit. P. 257.

189

Суд. 5:20. (Примеч. пер.)

190

Багдад. (Примеч. пер.).

191

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Закат и падение Римской империи: в 7 т. / пер. В. Н. Неведомского. M.: TEPPA – Книжный клуб, 2008. Т. 6. С. 151–152. (Примеч. пер.).

192

То есть от инфекционных заболеваний. (Примеч. пер.)

193

Словарь Кларка Холла также предлагает значение «злой дух». См.: Clark Hall J. R. A Concise Anglo-Saxon Dictionary. New York, 1916. P. 218. (Примеч. пер.).

194

Cockayne T. O. Leechdoms, wortcunning, and starcraft of early England. Being a collection of documents, for the most part never before printed, illustrating the history of science in this country before the Norman conquest (Rolls Series). London, 1865. Vol. II. P. 19–21, 105, 113–115.

195

Усама ибн Мункыз. Книга назидания / пер. М. А. Салье. М.: Вост. лит., 1958. С. 209–210. (Примеч. пер.).

196

Маль Э. Религиозное искусство Франции XIII века. М.: Ин-т философии, теологии и истории св. Фомы, 2009. С. 97–99. (Примеч. пер.)

197

Салимбене де Адам. Хроника / пер. с лат. И. С. Култышевой, С. С. Прокоповича, В. Д. Савуковой, М. А. Таривердиевой. М.: РОССПЭН, 2004. С. 382. (Примеч. пер.).

198

Steele R. Mediaeval Lore from Bartholomaeus Anglicus. London, 1907. P. 165.

199

Wulf M. de. Histoire de la philosophie médiévale. Louvain, 1924. Vol. I. P. 177–178.

200

Прозвище Аристотеля, который происходил из македонского города Стагиры. (Примеч. пер.)

201

Gibbon E. The Decline and Fall of the Roman Empire. London, 1897. Vol. VI. P. 30. (Примеч. пер.)

202

Ср.: Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад. Песнь IV, 131. (Примеч. пер.)

203

Moore G. F. History of Religions. New York, 1919. Vol. II. P. IX.

204

Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад. Песнь IV, 144. (Примеч. пер.)

205

Там же. Рай. Песнь X, 136–138. (Примеч. пер.)

206

Taylor H. O. The Medieval Mind. New York, 1925. Vol. II. Р. 90.

207

Римский грамматик IV в. Элий Донат называет грамматика Корнифиция противником Вергилия. (Примеч. пер.)

208

Poole R. L. Illustrations of the History of Medieval Thought and Learning. London, 1920. P. 204.

209

Линн Торндайк (1882–1965) – американский историк, специалист в области средневековой науки и магии. Автор многотомного исследования по истории магии и экспериментальной науки: Торндайк Л. История магии и экспериментальной науки и их связь с христианской мыслью в первые тринадцать веков нашей эры. М.: Касталия, 2018. (Примеч. пер.)

210

Bury J. B. History of Freedom of Thought. London, New York, 1913. P. 52.

211

Gilson E. Études de philosophie médiévale. Strasbourg, 1921. P. 56–57.

212

Цит. по кн.: Poole R. L. llustrations of the History of Medieval Thought and Learning. London, 1920. Р. 177–176. Перевод О. С. Воскобойникова.

213

Петр Абеляр. (Примеч. пер.)

214

Гильом Коншский. (Примеч. пер.)

215

Адам Бальшамский (также с Малого моста, по месту преподавания в Париже). (Примеч. пер.)

216

Ср.: Аристотель. Первая аналитика. 57b. (Примеч. пер.)

217

См. главы IV–VI.

218

См. главы IV, V, а также вышеприведенный отрывок из произведения Иоанна Солсберийского.

219

См. главу XI.

220

Цитируется стихотворение Джеймса Рассела Лоуэлла «Собор» (1870). (Примеч. пер.)

221

Rashdall H. The Universities of Europe in the Middle Ages. Oxford, 1895. Vol. I. P. 289.

222

«Метаморфозы епископа Голии». См. главу IV. (Примеч. пер.)

223

Кирьят-Сефер – древний город на юге Иудейских гор, который во времена финикийцев (ханаанеев), по-видимому, был центром учености. «Городом словесности» назван в Септуагинте. (Примеч. пер.)

224

См. главу VII.

225

О лекциях Одофреда см. с. 161–162.

226

Перевод А. К. Дживилегова, см.: Избранные статьи по литературе и искусству. Ереван, 2008. С. 307.

227

Нищий студент // Лирика вагантов в переводах Льва Гинзбурга. М., 1970. C. 31.

228

О шартрском собрании писем см. с. 113–114.

Content

Чарльз Хаскинс
Ренессанс XII века

Предисловие

Глава I. Исторический контекст

Глава II. Центры интеллектуальной жизни

Глава III. Книги и библиотеки

Глава IV. Возрождение латинских классиков

Глава V. Латинский язык

Глава VI. Латинская поэзия

Глава VII. Возрождение юриспруденции

Глава VIII. Историописание

Глава IX. Переводчики с греческого и арабского

Глава X. Возрождение науки

Глава XI. Возрождение философии

Глава XII. Возникновение университетов

Примечания