О любви побеждающей

ЖЕНА

Старик-хирург закончил осмотр раненых, присел на табурет у постели Давыдова и сказал, довольно пощипывая седую бородку:

— Поздравляю вас, милый мой. Завтра мы вас выписываем. Невероятно, но это так. Поздравьте и меня, юноша. Теперь дело прошлое, и я могу сказать вам откровенно: я не надеялся на благополучный исход дела. Ведь та вас живого места не было. Одиннадцать операций, мой дорогой.

Лицо профессора светилось радостью.

— Спасибо, доктор, — горько улыбнулся Давыдов, — большое спасибо за все… Но…

Он замолчат. Из пруди вырвался какой-то странный звук.

— Что значит это «но», молодой человек? — изумленно спросил хирург. И вдруг увидел, что Давыдов закрыл газетой глаза, полные слез.

— Вы с ума сошли… — прошептал старик, наклоняясь над постелью летчика. — Да вы что, не рады своему воскрешению из мертвых? Не рады своему выздоровлению? Скажите только одно слово: да?

Давыдов проглотил слезы и утвердительно кивнул головой. Он закрыл глаза, и слезы струились по его изуродованному рубцами, лиловому от ожогов лицу.

— Кому я… нужен… такой, — прошептал он, плача, как мальчик, и стыдясь своих слез.

— Давыдов… перестаньте! Давыдов, это — нервы. Это — глупости. Это, наконец, несправедливо. Вы слышите меня, лейтенант Давыдов? Идите сейчас же ко мне в кабинет. Я жду вас… Я вам приказываю это.

Старый хирург вышел, почти выбежал из палаты. Он был взволнован, растерян и огорчен. Втянув голову в плечи, он ходил из угла в угол своего кабинета. Этот лейтенант, которому он кропотливо сшивал множество ран, сращивал переломанные кости, этот человек, которого он спас от неминуемой смерти, был его творческой победой… И вот он заявляет, что ничего этого не надо было делать…

Гремя костылями, вошел Давыдов.

— Я вас обидел, доктор, — сказал он тихо.

— Меня? — Доктор пожал плечами, и очки в золотой оправе запрыгали на его переносице. — Дурень вы этакий! Вы обидели себя. Кому он нужен?! Боже мой, вот спасай таких молодых прыгунов. Кому вы нужны?! Вы нужны родине, семье своей, за которых пролили кровь. Да вы же защитник советской земли, Давыдов, вы сшибли чорт знает сколько этих фашистских «Мессершмиттов»! Да! Вы не можете больше летать. Но вы найдете себе другое место в борьбе. Разве мало у нас найдется для вас дел? Нюня вы!..

Маленький доктор был прекрасен в своем гневе. Он подбежал к окну, за которым расцветала сирень, и забарабанил длинными пальцами по стеклу. Седая бородка его дрожала, и очки в золотой оправе еще сильней прыгали на переносице.

Давыдов виновато улыбнулся. Старик его отругал, и ему стало легче. Он поднялся с кресла и подошел к хирургу.

— Доктор, — сказал он, касаясь подбородком профессорского плеча, — какой вы чудесный человек… Мне не хочется с вами расставаться. Спасибо вам, доктор. Разумеется, я нюня и это очень скверно. Я обещаю вам прекратить это, доктор. Конечно, я найду место в жизни.

Несколько секунд оба молча смотрели в окно. Они стояли, как отец и сын.

— Какова сирень! — примиренно бурчал старик, — какое небо нынче… Теперь это все ваше, Давыдов. Я вам все это дарю. Неплохо, а? Через несколько дней вы увидите свою жену.

Давыдов болезненно поморщился и, стуча костылями, снова ушел в кресло, закрыл глаза.

— Что еще? Что вы еще придумали, лейтенант? — грозно спросил старик.

— У меня молодая жена, профессор. Молодая, красивая жена… — стыдливо прошептал Давыдов.

— И что же?! — сердито воскликнул хирург. — Насколько мне известно, она жива, здорова и почтальоны устали носить от нее письма в наш госпиталь.

— Да… Маша пишет прекрасные письма… Ее письма для меня воздух. Она ждет меня. Мы очень дороги были друг другу, доктор. Но я… я не писал ей про это. — Давыдов провел ладонью по обожженному лицу, по скошенной на три четверти ноте.

— Не мог, — не мог… Скрыл, — пробормотал он, мучительно краснея.

— Вздор, — отчеканил доктор, — напрасно скрыли. — Ваши рубцы — почетные рубцы. Ваши ожоги — славные ожоги. Дети должны снимать шапки, встречая вас на улицах. Жена должна гордиться, ведя вас под руку по городу…

— Ах, доктор! — радостно засмеялся Давыдов. — Как хорошо с вами. Простите, что я расстроил вас. Я ночи не сплю, доктор. Иногда мне кажется, не лучше ли хлопотать в инвалидный дом, куда поехал мой сосед по койке Вася Курочкин. Вы знаете, что Курочкина… бросила жена. Она отказалась от него, а родных у него нет…

— Это была шлюха! — отрезал, нахмурившись, доктор. — Идите в палату и не терзайте свою голову дурацкими мыслями, — не для того я ее чинил!

…Но нелегко было выбросить из головы эти мысли в последнюю госпитальную ночь. Давыдов ворочался с боку на бок, бредил, стонал, пил воду, ощупывал обрубок искалеченной ноги. Когда в палате стало светло, он взял с белого столика зеркало и недружелюбно рассматривал свое лиловое изувеченное лицо.

«Глаза те же, — подумал он, и это его согрело. — Глаза-то Маша должна… узнать. Она их любила».

В воскресенье Давыдов приехал в родной город. Он не телеграфировал Маше, и его никто не встретил. Румяная девушка, с повязкой красного креста на рукаве, вывела его на площадь, и он заковылял по зеленым кудрявым улицам, залитым утренним солнцем и влажным от недавно пролитого дождя. Пахло почками, листьями, цветами. Перед ним, как на ладони, лежал знакомый поселок, вдали белело здание заводского Дома культуры, где он впервые познакомился с Машей.

Маша! Давыдов почувствовал, как все его существо затопила бурная радость. Сейчас он увидит ее, родную свою Машу. Мучительные переживания куда-то исчезли. Давыдов забыл обо всем. Он улыбался. Он прибавил шагу, энергично выбрасывая вперед свои костыли. Вдруг споткнулся и съежился.

«Нет, я так не могу итти к Маше, — горестно подумал Давыдов и прислонился к стене дома. — Надо было написать ей. Почему я этого не сделал? Как смел я молчать? Я не пойду. Она… испугается. И вообще надо было давно сказать. Она бы обдумала, решила…»

Солнечное утро померкло. Больше не радовала курчавая зелень деревьев, омытых весенним дождем. Давыдов резко повернулся и медленно зашагал обратно на вокзал.

Он добрел до санитарного пункта и сел в углу, опустив свои сильные, умные руки, которые так превосходно управляли рулем самолета. Несколько минут он сидел молча. Потом решил написать письмо Маше. Карандаш не бегал, а метался, носился по бумаге. Давыдов писал все. Он писал, что изувечен, что его лицо безобразно, называл себя калекой, изображая все в гораздо более мрачных красках, чем это было в действительности.

«Да, я такой, Маша, — писал он порывисто, прокладывая графитом листки блокнота, — ты знала меня красивым, сильным, здоровым, тебе доставляло удовольствие, что девушки засматривались на меня, когда мы шли с тобой по городу. Теперь я не тот…»

Он перестал писать. Его душа протестовала. «Как это так, он не тот? Разве Маша его любила только за красивее тело? Разве не остался он таким же человеком, каким был? Да, ведь он стал лучше, зрелее, мудрее. Разве он не отдал бескорыстно все, что мог отдать родине, в трудный час, разве не он был крепким и храбрым солдатом в сражениях».

Но он горько усмехнулся. И подмахнул сурово:

«…и если тебе не под силу эта ноша, не приходи».

Давыдов разыскал румяную девушку с повязкой на рукаве и протянул конверт.

— Это… очень важно… Вы ничего не говорите. Вы просто опустите в ящик… В синий ящик на дверях, — глухим от волнения голосом сказал он, и в глазах его было столько мольбы, что румяная девушка, не дослушав до конца просьбу, взяла письмо.

Давыдов, нахохлившись, сидел в привокзальном сквере, под липой, которая была указана в письме. Он ждал, вздрагивая всякий раз, когда на дорожке показывался силуэт женщины. Легкий ветер трепал полы его смятой, простреленной шинели. Воробей сел на подушку его костыля, нагретую солнцем, дерзко чирикнул и улетел. Давыдов сидел час, два. Маши не было.

«Не придет, — тоскливо заныло в мозгу. Он испугался. — Неужели не придет? Нет, что бы ни было, а притти-то она ведь должна… Притти, сказать… Неужели не придет?»

Прошел еще час. Маши не было. Давыдов устал. Солнце напекло ему голову. Болели плечи. И еще сильнее болела душа.

«Так, — стучало в мозгу, — значит, так… Так…»

Он поднял отяжелевшие веки, протянул руку к костылю. И вдруг увидел женщину. Она шла прямо к нему. Нет, она не шла, она бежала, размахивая руками, словно крыльями. Каштановые пряди ее волос разметались на ветру.

— Маша! — крикнул он в смертельной тоске, в сумасшедшей радости и затрепетал, и съежился, как мальчик, над которым замахнулась чья-то тяжелая рука.

— Маша… ты видишь… Маша… ты видишь… — лепетал он, смеясь и плача и не открывая счастливых глаз, на которые легли теплые ладони женщины.

— Как ты смеешь… как ты смеешь… нет, как ты смеешь, — дрожа от горечи, гнева, радости, повторяла женщина и гладила, и целовала его бритую, пересеченную шрамами голову, его лоб, глаза, губы, его изувеченные щеки.

Она помогла ему подняться. Она взяла его под руку. Она подала ему его костыли. Надела на себя его выцветший походный мешок.

И они гордо шли рядом через весь город, залитый солнцем.

ТВОЯ КАРТОЧКА

Эх, девушки, девушки, вы даже не знаете, как читаются ваши письма на фронте! Там пьют каждую букву, а не то что слово, пьют жадно, как пьет человек, которого измучила жажда, припав ртом к источнику. И как хорошо бывает, если источник свеж и чист. С каждой каплей вливаются могучие силы жизни. Когда отогревается сердце, то и шинель, примерзшая к земле, кажется теплой. Когда освежаются чувства, той палящая жара переносится легче, и усталость смывает как вешним ливнем.

А если нет долго письма или оно неласково, небрежно, с холодком, который сквозит между строк, тогда за пазуху шинели заползает злая обида и точит сердце, как червь яблоко. И какие только мысли тогда не придут в голову! То вдруг покажется: с глаз долой — из сердца вон, забыла девушка, как вместе коротали вечера под душистыми тополями в городском саду, как бродили по улицам рука об руку, делясь самым сокровенным, как прощались у ворот и не могли уйти друг от друга. Значит, не любила, смеялась, врала? Значит, ошибся? Думал: это большое чувство, красивая, глубокая дружба, настоящая любовь, которую пронесешь до конца жизни. А это… это была пустота.

Вот какие обидные и часто несправедливые мысли лезут в голову и никак от них не отделаешься. Лежит человек в землянке и не спится ему, ворочается с боку на бок. Мысли мешают. Они кусают, как слепни. Они порою омрачают даже радость подвига, а походный мешок делают тяжелей в два раза.

Вы скажете: война и любовь! Советский воин, богатырь, гвардеец, орел и вдруг… сердечная меланхолия!

Нет, дорогие, это не сентименты и не слабость!

Это жизнь, девушки. Крепок в борьбе, как гранит, наш советский воин. Крепок, как гранит, но это не значит, что он — камень. Он живой человек. Он радуется подснежнику, который расцвел рядом с окопом. Он плачет, опуская в братскую могилу тело любимого боевого друга, и не стыдится этих слез. Он не насмотрится на детские каракули дочки или братишки, на зеленых собачек и фиолетовых кур, которых они нарисовали ему цветными карандашами. Он прижимает к губам твой пожелтевший портрет или наивный батистовый платок, который пронес через пламя, дым и кровь войны. Он — живой человек.

…Артиллеристы расположились в глухом лесу. Они отдыхали. Грелись у костра. Усталые, озябшие, но оживленные. Сегодня принесли письма, и бойцы жадно читали их при свете огня. Волочко, Манухин, Коромыслов и Яковенко сидели рядом и рассказывали друг другу о своих подругах, от которых им сегодня посчастливилось получить весточки. Так уж у них было заведено: когда приносили почту, — а ходили за ней порой под огнем, рискуя жизнью, прячась в воронках и переползая, — бойцы делились друг с другом вестями от родных и друзей, от матерей и любимых.

— Эх, друзья, — восторженно сказал один из них, — какие у нас девчата-то! За таких девчат — в огонь и в воду… Вот хотя бы моя Олеся… Вот слушайте-ка чего пишет…

К костру быстрыми шагами подошел Вася Ласточкин. Друзья примолкли. Примолкли они потому, что у Васи не было любимой девушки. Они знали: сейчас Вася увидит письма в их руках и карие глаза его затуманятся. Через минуту, правда, он смахнет с себя грусть, возьмет гармонь и воскликнет, усмехаясь:

— Эх, милая, верная, споем, сыграем!

Но товарищи знали: Ласточкину обидно, что ему никто не присылает таких нежных писем, как письма Олеси. Ласточкин был лучшим артиллеристам части и чудесным товарищем. Его все любили и всякий раз испытывали чувство внутренней неловкости, радуясь при нем горячим строчкам своих подруг, словно были виноваты, что строчки эти обращены к мим, а не к Васе Ласточкину.

Друзья примолкли. И вдруг заметили, что лицо Ласточкина светится изнутри какой-то особенной радостью, а глаза светлей и жарче, чем всегда.

— Хороша? — спросил он гордо и протянул товарищам маленькую фотографическую карточку.

Это было лицо девушки, простое русское лицо, с ямочками на круглых щеках.

— Золотое яблочко на серебряном блюдечке! — одобрительно воскликнул Волочко.

— Кто это? Ласточкин, кто это? Вот так Вася — вокруг пальца обвел! А говорил: зазнобы нет… Кто это? — загудели, как шмели, молодые артиллеристы.

— Мой друг, — волнуясь ответил Ласточкин, не выпуская карточки из рук. — Сейчас все расскажу, хлопцы, — торжественно сказал он, присаживаясь к костру.

И Ласточкин рассказал историю карточки.

В часть пришло письмо из далекого города с надписью на конверте: «Лучшему бойцу-артиллеристу». Письмо вручили Васе. Он распечатал его и увидел этот маленький овальный портрет и записку… А в записке было сказано, что девушка посылает свою карточку, просит с ней переписываться и быть ее другом.

«…Буду радоваться и гордиться каждым вашим личным боевым успехом. Буду думать о вас постоянно и мысленно следовать за вами. Помните: вы в разведку — я с вами рядом, вы в атаку — и я с вами… Скорей напишите мне все о себе и если можно, пришлите свой портрет. Я поставлю его в рамке на столе, и рядом с ним каждый день будут цветы. Черемуха у нас давно уже расцвела, а потом пойдут ландыши, сирень. Пожалуйста, ставьте карандашом черточки на моем портрете (можно на каемочке), сколько вы всего сшибаете «Мессершмиттов», и так далее! Угощайте их там свинцом получше, дорогой мой, бесстрашный герой! Простите, что я так вас называю и не смейтесь: это — не шутка, а серьезно. А когда места уже не останется на карточке, то верните мне, — это будет дорогая сердцу фотография, — а взамен я вам пришлю еще лучшую! Так делает товарищ моей подруги. У него уже две царапины на медальоне с Лилькиным портретом: он уничтожил две огневых точки. У меня нет медальона, а то и я послала бы, да и в письме нельзя.

Ах, если бы вы знали, как хочется иметь друга — настоящего друга! Я постараюсь заслужить вашу дружбу. Я хоть обыкновенная девушка, но, говорят, на заводе я одна из лучших слесарих, и у меня есть уже два рационализаторских приспособления. Я вам потом напишу о них…

Мы с вами можем, пожалуй, и встретиться. Вы только никогда не думайте о смерти: любовь сильнее смерти, — это правду пишут в книгах! До свиданья, мой дорогой, храбрый герой! Передайте привет всей батарее и скажите: «Люда кланяется и приказывает поливать свинцом проклятых фрицев до полного разгрома!..»

— Вот это да! Вот это дивчина! — восхищенно воскликнул Волочко, когда Ласточкин кончил читать письмо. — Королева!

Друзья обступили Васю. Обветренное его лицо искрилось, и рот смеялся широко, как у мальчишки. Смеяться было больно, потому, что сильно потрескались от ветра губы. Но он смеялся и слова восторга и признательности сами собой срывались с уст.

— Талисман мой, — сказал лукаво и нежно Ласточкин, пряча маленький овальный портрет рядом с комсомольским билетом.

Он рассказал о письме всем своим товарищам, и все порадовались вместе с ним.

Спустившись в землянку, к командиру, он сказал, застенчиво улыбаясь:

— Ночь будет холодная… Не подложить ли в печку, товарищ командир?

Командир отвел красные, утомленные глаза от карты.

— Да нет, там все, кажется, в порядке. А вы что не отдыхаете, товарищ Ласточкин?

— Сейчас, — ответил Вася, продолжая смущенно улыбаться, — письмо получил…

— От девушки? — весело спросил командир.

— Вот именно! — просиял Ласточкин. — И вам привет, товарищ командир, и всей батарее. Разрешите прочитать, товарищ командир?

Вася Ласточкин радостно и стыдливо читал конец письма.

— Боевая она! — одобрительно сказал командир. — Хорошие у нас девушки, товарищ Ласточкин! Гордится она вами, а? И хороша, должно быть? Не видел, а чувствую — хороша.

— Хороша! — краснея воскликнул Ласточкин.

Он хотел показать карточку и рассказать о будущих отметках на каемке, но постеснялся.

— Ну, а теперь отдыхать, отдыхать. Видите, как она нам приказывает свинцом поливать фрицев, — командир засмеялся. — Берегите силы. Золотая девушка, золотая…

— Спасибо, товарищ командир! — порывисто поблагодарил Вася и вышел из землянки.

«Нет лучше нашего командира!» — пылко подумал он.

Вася ощутил такой прилив сил и воинственности, что мог бы сейчас же, немедленно, снова расчищать огнем путь пехоте, сокрушать вражеские блиндажи, сшибать фашистских стервятников. Он жадно и зорко вглядывался в темную ночь. Она показалась ему слишком мирной.

Враг боится встречи

С нашей картечью, —

запел он, и резко повернувшись, снова нырнул в землянку командира.

— Товарищ командир!.. Одну секунду… Разрешите, товарищ командир, пойти в разведку…

— Идите отдыхать, — строго приказал командир.

— Есть итти отдыхать, — виновато ответил Ласточкин.

Командир с ласковой усмешкой смотрел вслед уходящему Васе.

Эту лирическую быль рассказали фронтовики.

На каемке маленького девичьего портрета артиллерист Вася Ласточкин уже сделал три боевые зарубинки.

ВСТРЕЧА

В минуты затишья Баратов вспоминал родную школу. Все вспоминал. Хорошее и плохое. Перед ним, словно на киноэкране проходили школьные уроки и вечера, заседания педагогического совета, учителя, ученики… Чаще всего ученики, ребята… Никогда они ему не были так дороги, как сейчас. Только о Мите Тихонравове вспоминал он без особой теплоты. Не любил он Митю. Уж больно этот мальчишка был груб и дерзок. Фамилия отнюдь не соответствовала его нраву. Сколько крови испортил он учителю Баратову! Митя был зачинщиком самых нелепых, самых дурацких выходок в классе. И это олимпийское спокойствие, с каким он выслушивал выговоры по своему адресу! Совершенно невозмутимая, почти каменная физиономия, и только усмешка играет в углах пухлых, как у девчонки, губ. Как раздражала педагогов эта усмешка подростка. И это его любимое словечко, которое он неизменно изрекал по всякому поводу: «Порядочек!..» Молодая химичка Любовь Петровна даже однажды всплакнула в учительской из-за Мити Тихонравова. «Экземпляр», — звали его тайком между собой педагоги.

Ну, ладно, как говорится, бог с ним…

Баратов прогнал неприятные воспоминания и стал думать о выпускном вечере. Чудесный был вечер! Пожалуй, самые чарующие вечера в школе — это именно выпускные. Ты знал этих девочек и мальчиков малышами, карапузами, и вдруг, словно впервые увидел их по-настоящему взрослыми. Лиза Манаева пришла в длинном-предлинном платье. Маленькая дама… Олег Левантов надел свой первый мужской костюм с воротничком и галстуком. И в голосах их, в тоне, в движениях появилось что-то новое. Какая-то независимость, взрослость…

— Николай Иванович, поухаживайте за мной. Передайте мне печенье, — улыбаясь, попросила Лиза Манаева, когда пили все вместе прощальный чай в школьной столовой. А Олег или Борис, кто-то из них, извлек из кармана портсигар и торжественно предложил:

— Закурим, Николай Иванович?

И все же Баратов видел в этом юноше мальчишку с бородавками на руках (у Олега всегда были бородавки), а в этой девушке, облаченной в длинное платье, — длинноногую девчушку в короткой сатиновой юбке…

«Дорогие мои, — думал учитель, ворочаясь под полушубком в темной землянке, — дорогие мои, где-то вы? Помните ли меня?

А как искрились глаза учеников, когда он объявил им, что уходит добровольцем на фронт! Какие сердечные и восторженные слова говорили они ему на прощанье! Это были незабываемые минуты. Баратов тоже говорил тогда что-то хорошее и возвышенное. И только Митя Тихонравов — ах, уж этот Митя Тихонравов! — нарушил лирическую приподнятость этих секунд. Он ураганом влетел в коридор, где сумерничали учитель и старшеклассники, и закричал:

— Николай Иванович! Вы записались добровольцем? Порядочек! — И все невольно расхохотались…

— Баратов, к командиру!

Голос товарища пробудил бойца-учителя от сладкого забытья.

…Выполнив опаснейшее боевое задание, Баратов под огнем противника полз «домой», вплотную прижавшись ко льду. И вдруг охнул, почувствовав невыносимую боль в ноге. Фашистская пуля тяжело ранила учителя. Он упал. Хотел ползти дальше и не мог… Немцы заметили его. Раскинулись цепочкой. «Сейчас… плен!» — в отчаянии подумал Баратов. И вдруг кто-то схватил и встряхнул его. Ему показалось, что это немец. Он гневно вскрикнул и, напрягая остатки сил, оттолкнул.

— Свой… не лягайся, — услышал он русский голос, — ложись ко мне на спину.

И кто-то потащил его на себе, перекатываясь по льду.

— Тяжелый ты… — снова услышал он голос, и этот голос показался ему знакомым. — Как мешок… и пулемет еще у тебя! Ну, да не помирать же тебе… Лежи ловчей, задушишь меня… Экий увалень! Пропаду я с тобой…

— Спасибо, товарищ, — виновато прошептал Баратов.

— Погоди радоваться, — грубовато ответил его спаситель, — окружают нас, сволочи… взять хотят! Постой-ка, я им сейчас покажу кой-что…

Боец стряхнул Баратова на лед и неожиданно скомандовал громким голосом:

— Рота, готовься к атаке! Рота, слушать команду! Пулемет, огонь!

И стал стрелять из баратовского пулемета.

Немцы остановились. Опешили. Хитрая выдумка красноармейца ввела их в заблуждение. Они, должно быть, подумали, что здесь прячутся превосходящие силы, и стали убегать…

— Порядочек! — услышал Баратов довольный голос своего спасителя и вскрикнул от изумления.

«Тихонравов?! Митя?! Не может быть!»

— Тихонравов? Ты?.. — пошептал учитель, приблизив лицо к лицу бойца.

Пухлые, как у девчонки, губы удивленно улыбнулись.

— А ты откуда мою фамилию знаешь?

— Тихонравов!.. Митя! Это я… Николай Иванович…

… Очнулся Баратов в полевом госпитале. Нога была забинтована.

— Где он? Где тот боец, что меня принес? — спросил он в большом волнении.

Санитар ответил:

— Ушел… Из другой части он, разведчик… Бедовый парень. Свалил тебя и говорит: «Порядочек!..» Поговорка у него, должно, такая… Руку перевязал и пошел.

— Ну да, ну да… «Порядочек» — это Митя, это он, понимаете. Где он? Где? — почти плача, повторял Баратов.

И снова потерял сознание. Бредил. А в бреду звал:

— Митя! Митенька…

СЫН

Весь завод знал об огромной, исключительной любви сталевара Василия Ивановича Горуна к сыну Ивану — плечистому, кареглазому летчику, как две капли воды похожему на отца в молодости. Ваня занимал особое место в жизни Василия Ивановича и его жены Татьяны Максимовны. Ваню ждали много лет. Детей не было. Горун страстно желал сына и был в обиде на судьбу. Когда Татьяна Максимовна родила крепкого, ладного, как гриб-боровик, мальчонку, это событие переживал весь завод. Друзья-сталевары поздравляли Василия Ивановича. Горун носился по поселку, сам не свой от радости. Наконец, Татьяну Максимовну выписали из родильного дома. Горун сам нес сына, на своих широких, темных ладонях. Нес, как драгоценность. Это было в дни, когда отцветали тополя. На голубое одеяло сына падали пушинки. Горун останавливался и бережно сдувал с одеяла эти пушинки. И улыбался, празднично, гордо. Татьяна Максимовна тоже улыбалась. Она даже помолодела и похорошела. Два раза старик назвал ее Таней, как в первые годы женитьбы. Металлурга смотрели на счастливую пару, снимали шапки, кланялись.

Так родился Иван. В семье любили его без памяти. На заводе уж давно привыкли к тому, что сталевар Горун делился всеми событиями в жизни сына. Ваня научился читать. Ваня записался в пионеры. Ваня летчик. Об этом знали все друзья Горуна и радовались вместе с ним.

Письма Ивана Горуна с фронта Василий Иванович читал вслух. Сын писал редко и скупо, но слова были крепкие, веселые, горячие, как он сам.

«Здравствуйте, дорогие! Пишет вам ваш сынище-летчик Ваня Горун. Бьем гитлеровскую сволочь и в хвост и в гриву. Враг хитер, да ведь и мы сами с усами. Мамаша! У меня к вам просьба — вы знаете, какой я любитель огурчиков, вашего знаменитого засола — как снимете огурцы с огорода, засолите для меня особо кадушечку, которую я сам сделал. Победим Гитлера, вернусь — и выпьем с вами, папаша, под наш горуновский огурец, за наше счастье. Уговорились? А если в случае чего голову придется сложить на поле брани — помяните вы меня под этот самый огурчик: жил-был такой Ваня Горун, крепко насолил он немцам. Дорогие мои, как вы там? Здоровы ли? Папаша, мы, летчики, на вас, сталеваров, надеемся, как на крепкую стену…»

Татьяна Максимовна, конечно, плакала и сердилась, слушая строки: «а если голову придется сложить», но Василию Ивановичу все нравилось в письмах сына, даже и такие жестокие слова.

— Узнаю коней ретивых, — говорил он, бурно волнуясь. — Эх, Ваня, надежда моя! Горун! Мать, мать, да утри ты нос, старая. Не срами сына. Сын-то у тебя какой орел! Мать, огурцы будешь солить — непременно засоли в Ванькину посуду. Да сохранилась ли его кадушка?

Татьяна Максимовна принесла из чулана круглую деревянную кадушку, на крышке которой было вырезано косолапо детским перочинным ножом — «Ваня Горун».

И смотрели на кадушку, как да живую.

*

…Когда на завод пришла весть о смерти Ивана, все взволновались. В завкоме на столе лежало извещение — маленькая бумажка, в которой было сказано, что летчик Иван Горун погиб геройской смертью ни своем боевом посту… Бумажка пришла еще утром, но до сих пор так и не отдали ее Василию Ивановичу. Это было такое горе, к которому даже прикоснуться страшно, и никто не знал, как лучше сделать. Сначала решили, что женщины подготовят мать, скажут ей, а она — Горуну. Потом подумали — нет, лучше все-таки сказать самому Василию Ивановичу. И пусть скажут старые друзья Горуна, сталевары… Потом подумалось — не лучше ли, чтобы эту скорбную весть передал Горуну кто-нибудь из рабочих, уже потерявших ранее сына на фронте. Думали-думали и ничего не решили.

Василий Иванович спокойно заканчивал свою смену. Смеркалось. В завкоме сгрудились у стола несколько человек. Тут был и директор завода, и секретарь парткома, и председатель завкома, и несколько старых рабочих. Сидели, как одна семья. Задумались. Так бывает только на нашем, советском заводе, где и радость и горе одного человека — не чужое для всех остальных.

Горун сдал печь и, как обычно, зашел в завком спросить, нет ли писем. Его лицо просветлело от удовольствия, когда он неожиданно увидел все заводское командование.

— Доброго здоровья генералам! — весело сказал он, приосаниваясь. — Неплохой нынче гостинец приготовили фашистскому воронью, товарищ директор? А? Тринадцать тонн с гаком!

Сталевар спешил порадовать результатами своего труда. Он снял сегодня тринадцать тонн стали с квадратного метра пода.

Горун заметил озабоченные лица товарищей и погас.

— Что случилось? На фронте что-нибудь или у нас?

— У нас… — смущенно сказал секретарь парткома, отвел глаза и покраснел густо, как юноша.

— Садись, Иваныч.

Сталевару подвинули стул.

Молчали, и слышно было, как за окном дышит завод.

— Да не томите душу-то, дорогие, что стряслось? — тревожно спросил Василий Иванович, чуя недоброе и темнея.

— Иваныч… — робко сказал кто-то, и в голосе было столько любви и печали, что старик-сталевар сердцем понял: то недоброе, что случилось, касается его, Горуна, лично…

— Ваня?! — воскликнул сталевар, хмурясь и хватаясь рукой то за сердце, то за плечо соседа и попадая мимо плеча.

Василий Иванович читал бумажку.

Его обступили, хотели что-то сказать, он махнул рукой, сел и заплакал, утирая лицо широкими закопченными ладонями. Потом тяжело поднялся и все увидели, какой он старый, — этот знатный сталевар завода. Никто раньше не замечал этого, никто не замечал его седых висков, морщин его лица, сутулой спины. Теперь и седина, и морщины, и сутулость спины резко обозначились.

— Пойду… — прошептал он и, как слепой, вытянув вперед сильные, жилистые руки, направился, шатаясь, к дверям.

— Пойдем, Иваныч, — сказал друг Горуна Степанов и взял его под руку. А под другую руку взял его второй друг — Макеев. Так они и пошли, старейшие сталевары завода, поддерживая своего друга.

…Татьяна Максимовна уже знала о смерти Вани. Она сидела на смятой постели. Ее лицо было неподвижно, словно окаменело. Она не шелохнулась, когда вошел Василий Иванович.

— Мать, — шопотом сказал Горун, подходя к жене, — мать… Ты знаешь… — Он приник лицом к ее плечу и всхлипнул. Она смотрела куда-то в пространство, все такая же неподвижная и безучастная, словно в комнате никого не было.

— Мать, — повторил громче Василий Иванович, пугаясь ее окаменелого лица. — Не надо… Слышишь?

Татьяна Максимовна хотела что-то сказать и только пошевелила беззвучно губами. На подушке лежала карточка Вани — веселое, живое лицо, крупные карие глаза. Василий Иванович увидел карточку.

— Проклятые! Зверье фашистское… Душить, душить до последнего, — взревел он и заметался по комнате, опрокидывая предметы, которые попадались на пути.

Только тогда очнулась от своего беспамятства Татьяна Максимовна.

— Отец… что же это… господи… отец! — Цепко схватила руку Горуна. Глаза смотрели с мольбой. И говорили эти материнские глаза: «Не могу я. Не могу. Скажите мне, скажите люди добрые, что-нибудь».

И ничего сейчас не мог сказать Василий Иванович Горун. Ничего. Поднял отяжелевшую руку и погладил жену, как девочку, по седеющей голове.

Они сидели рядом, словно осиротевшие дети. Молчали. Плакали. В углу комнаты, в темноте, белела пузатенькая кадушка с надписью, вырезанной перочинным ножом. И казалось, эта темнота и безмолвие останутся навсегда.

И вдруг что-то произошло. Они сразу не поняли — что… Кто-то постучал в дверь и вошел, не дождавшись ответа. Это была незнакомая девушка. Маленькая, смуглая, черноглазая, с коричневой родинкой на круглой щеке.

— Я недавно письмо получила от Вани, — сказала она, садясь без спроса рядом с Татьяной Максимовной и Василием Ивановичем. — Ну, и вот… Не могу теперь. Прочту.

Девушка зажгла свет и снова села на постель, достала конверт.

— Вот… — сказала она решительно и краска залила ее щеки, уши, шею, — «…я вернусь и тогда мы будем вместе. А если я не вернусь — ведь это возможно на войне, то не смей жалеть Горуна, не смей плакать, потому что он, погибая, не проронит ни одной слезы, будь уверена. Честное слово, нет большего в жизни, чем борьба за родную землю. Я не думаю о себе. Конечно, хочется жить и вернуться. Но вообще я смотрю на это просто: смерть так смерть. В конце концов наука еще все равно не вырвала у природы секрет вечной жизни и, по-моему, лучше сложить голову в жарком сражении за что-то очень большое, настоящее, чем помереть на своей собственной постели от какой-нибудь глупой болезни. Между прочим, я уложил порядочное количество фашистских скотов и с этой точки зрения могу, в случае чего, спокойно погибнуть, ибо не зря коптил небо. Ты скажешь — я все шучу. Честное слово, не шучу. Я уж, так сказать, авансом на случай моей гибели всыпал фрицам. Товарищи за меня подсыпят. И отец мой зальет фашистскую глотку сталью, будьте покойны. Это им не что-нибудь, а СССР».

— Ну, дальше… совсем личное, — тихо сказала девушка.

— Нет, ты все, все читай, — ревниво сказал Василий Иванович. Потухшие глаза его блестели.

«Будь здорова, любимая смугляночка… До встречи» — смущенно и горько прошептала девушка. Оправившись от смущения она воскликнула страстно:

— Вот какой был мой Ваня!

Василий Иванович вскочил с постели, пораженный словами девушки, в большом волнении зашагал по комнате и, гордо усмехнувшись, сказал:

— На то он и Горун! Не мой это сын был, кабы жила в нем заячья душа.

— Не наш это сынок был бы… — задыхаясь сказала Татьяна Максимовна, жадно глядя на девушку, которая назвала их сына «мой Ваня».

— Я пришла вам сказать… Я уезжаю на фронт, — порывисто воскликнула девушка. Черные круглые глаза ее блестели, как вишни, окропленные ливнем.

— Вот как? — пробормотал Горун и, приблизившись к девушке, схватил в свои огромные ладони маленькую смуглую руку.

— Молоденькая такая… — растроганно прошептала Татьяна Максимовна. — Отец с матерью где? Чья ты?

— Я в детдоме воспитывалась… Мне Ваня самый родной.

Родинка над верхней девичьей губой задрожала.

— А мы разве чужие тебе? — Татьяна Максимовна обняла девушку. Слезы матери и любимой погибшего воина слились и обеим принесли облегчение.

Горун выпрямил плечи, которые сломило горе. Одел куртку и твердой походкой шагнул к дверям.

— Куда ты, отец? На тебе лица нет… Ослаб ты, — встрепенулась Татьяна Максимовна.

— На завод, мать!

*

…Сталевар Горун, как всегда, вошел в мартеновский цех. В руках у него был кусок кумача, на котором он собственноручно намалевал крупными белыми буквами слова сына: «Зальем фашистские глотки сталью».

— Повесьте, ребята, — сказал он подручным и встал у печи.

Горун работал в эту ночь неистово. Подручные восторженно следили за его движениями. Это был даже не труд. Это была атака, наступление, месть. Сталь клокотала, кипела, вставала на дыбы, как огненный конь.

Горун косил воспаленный от печного жара глаз в сторону красного стяга, и этот глаз загорался юношеским огнем, словно в словах, намалеванных на кумаче, он видел своего живого Ваню.

В эту ночь Василий Иванович сварил столько стали, что все на заводе ахнули.

— Василий Иванович! Дорогой ты наш… Вот это рекорд! — говорили рабочие и инженеры, сбежавшись на рассвете в мартеновский цех. Все поздравляли Горуна, жали ему руку, спрашивали восхищенно:

— Да как же это ты?.. Да как же это ты так?

Василий Иванович стоял у печи и на утомленном лице его играла такая же гордая улыбка, как в день рождения сына. И только зрачки горели глубоким, острым огнем ненависти к врагам.

— Это им не что-нибудь иное, а СССР! — сурово ответил Василий Иванович словами сына, утирая пот, и копоть, и слезы с лица.

СТЕША

Стеша, Стеша, гордая русская девушка, сероглазая красавица-певунья, тебе посвящаю я эти строки, чтобы прочли их все девушки советской земли, и чтобы узнал твою большую судьбу Вася-фронтовик, парень из твоей деревни. В песнях ты называла его любимым. И славно же ты пела, Стеша! Выйдешь на улицу, притопнешь каблучком, и рассечет, как веслом, вечернюю тишину твой свежий, сочный голос:

Ой, да как у речки

В край плескает!

Ой, да придет Вася,

Приласкает…

И он приходил, твой Вася. Он был трактористом. Сейчас танкист. И до рассвета вы пели и плясали под старыми липами, от которых пахло медом.

Ты была простой, веселой девушкой, любила принарядиться и считалась щеголихой в колхозе. Даже в поле приходила немножко расфранченная, словно в клуб на танцы. И женщины смеялись над тем, как ты кокетливо выпускала локон из-под голубой косынки; смеялись, что ты приносишь на огороды, где единственный кавалер — сторож дед Панкрат, осколок зеркальца. Но никто не сердился на тебя, Стеша, потому что ты умела не только петь, плясать, прихорашиваться, но ты умела работать за двоих; в поле и на огородах ты была так же горяча и ловка, как в пляске.

Когда провожали Васю, ты не пролила ни слезинки, и подружки твои говорили, что ты не умеешь любить.

— Эх, топну ногой, да притопну другой! — отвечала ты шуткой, как всегда. И нельзя было узнать, что у тебя на душе.

И не случайно, когда в деревню ворвались, как воры среди бела дня, гитлеровцы и однажды вечером офицеры фашистские затеяли кутеж в мельниковом доме, первой повели к ним тебя, красавица Стеша.

В избу, где ты жила с матерью и братишкой Ваней, пришел староста, назначенный немцами, бывший мироед — мельник Хохлаков. Он стоял в дверях, огромный, бородатый, черный, а сзади него, переминаясь с ноги на ногу, ждал германский солдат — денщик. Ты вздрогнула. Ты все поняла. Старая твоя мать повалилась в ноги мельнику. Ты подняла ее и погладила по голове, как ребенка.

— Дура, — сказал старушке мельник — вам со Стешкой одна выгода будет. Да такую кралю-певунью господа офицеры озолотят.

— Давно они тебе господами стали, офицеры-то твои? — усмехнулась вдруг ты, Стеша, и глаза твои серые потемнели, как река перед грозой.

— Договоришься, девка! — прикрикнул мельник. — Кому говорю? Ждать не будут…

— Подождут, — ответила ты и подплыла, как лебедь, к зеркалу, медленными движениями рук распустила свои русые пышные косы, взяла в зубы шпильки.

— Вот девка-скипидар, ну и девка! — довольно крякнул мельник и прибавил мягче:

— Сряжайся получше, умница наша…

— Срядимся, — блеснула сахарными зубами ты, красавица Стеша. — Жаль, одеколону нет. Надушусь, поди, там немецким — ой, много в городе наворовали!

— Молчи, дурная, — снова озлился мельник.

Но ты подошла к мельнику, Стеша, и так глянула ему в глаза, что он погладил встрепанную бороду и снова отмяк.

— Не серчай, — сказала ты своим бархатным голосом, — шучу я. Пойду надену кофту, какая получше, не с трактористами гулять!

— То-то, что не с трактористами, — бормотал мельник. — Дура, счастье тебе: самый главный начальник скучает, песню русскую требует. Ублажи его, в Берлин поедешь…

И ты ушла, Стеша, за печку. А там схватил тебя за руку братишка, пионер Ваня и, приблизив огромные почерневшие глаза к твоему лицу, прошипел, как молодой гусенок:

— Дрянь, дрянь, дрянь! В Берлин поедешь?.. Немцам песни будешь петь?.. Красную Армию продала… Вот я… вот я… вот я… Васе твоему напишу… Советская власть придет…

И затрясся в горьком детском плаче твой брат. А ты оторвала его от себя, оттолкнула и прошептала зло:

— Пусти, щенок! Сама не пойду, с ружьем поведут.

Ты накинула на себя самую лучшую лазоревую кофту, ту, в которой провожала Васю-тракториста, сунула за пазуху осколок своего зеркальца и ушла, оставив брата и мать в слезах и смертельной тоске.

Стеша, Стеша, русская девушка, сероглазая красавица-певунья, ты вошла в дом, где пылали печи и лампы, оглянула бойким взглядом всех и все — мельничиху, которая несла блюдо с янтарными кусками заливного, офицеров, которые пили коньяк из зеленых рюмок, стол, покрытый вышитой крестиками скатертью, на котором были навалены нераспечатанные плитки шоколада и конфетки в пестрых бумажках…

И еще ты увидела, Стеша, Мельникову племянницу Аглаю, увидела и побледнела почему-то. Аглая сидела в розовом платье с оборками, сшитом из того самого маркизета, каким премировали девчат на уборочной, и грызла мелкими зубками шоколад. А рядом с ней, рыжий офицер крутил патефон.

— Здравствуй, товарочка! — сказала ты звонко. — Веселитеся? — остановилась и побледнела еще больше. А мельник потащил тебя за руку в другую горницу, где скучал главный начальник, ожидая тебя. Пятнадцать земляков твоих растерзал, расстрелял за эти два дня, прохвост, и, пресытившись кровью, хотел любви и песен.

Твое появление, Стеша, ошеломило фашистского волка. Уж больно хороша была ты в своей лазоревой кофте, уж больно светлы были твои глаза, и густы брови, и пышна коса.

Офицер схватил твою руку, Стеша, и прикоснулся к ней устами, вымоченными в коньяке. Ты вспыхнула, как заря поутру, и отдернула руку.

— Они к этому не приучены, — виновато пробормотал мельник, дергая тебя за рукав. — Серость…

Ты метнула в сторону мельника гордый взгляд, приоткрыла губы, словно хотела что-то сказать, славно вспомнила, как целовал твои руки Вася-залеточка, и опустила глаза.

Офицер улыбнулся, взял со стола тарелку с леденцами и протянул тебе. Ты не взяла, отвернулась.

— Бери, дура! — тревожно шепнул мельник.

Ты посмотрела в глаза фашистскому офицеру и сказала очень спокойно:

— Пусть уйдет мельник.

Офицер одобрительно засмеялся.

— Вон!

И мельник, пятясь задом, вышел из комнаты.

Тогда ты, как во сне, подошла к столу и села рядом с офицером, одернув оборки лазоревой кофты.

Он налил тебе рюмку сладкого вина и, гнусно улыбаясь, схватил тебя за твои прекрасные плечи. И вдруг вино плеснулось, потекло по зеленому мундиру, а на щеке офицера брызнули алые струйки крови. Это ты, Стеша, гордая русская девушка, вышибла из рук фашиста граненую рюмку, быстрым движением выхватила из-за пазухи острый осколок зеркала — все твое нехитрое оружие сельской плясуньи — и ударила им изо всех сил по фашистской морде.

Офицер только тогда понял что случилось, когда ты, отскочив в сторону, сдернула со стола скатерть и, швырнув на пол нераспечатанные шоколадки в серебряных бумажках, стала топтать их своим каблуком, приговаривая, как в лихорадке:

— Вот вам песни, вот вам пляски, вот вам ваши сласти, гитлеры поганые!!

Ты метнулась к подоконнику, схватила утюг, попавшийся под руку, и швырнула его в голову насильнику. Радостные рыданья вырвались из твоей груди, когда кровь залила мундир офицера, и он грохнулся на пол, как мешок, набитый опилками.

— Вот вам песни, вот вам пляски, вот вам любовь, гитлеры поганые! — как в бреду повторяла ты. Пышные косы твои рассыпались, черная кровь фашиста обагрила твои белые руки.

И никто не знает, что было дальше. Люди увидели тебя только у старых лип, под которыми ты плясала весной с трактористом Васей…

Ты стояла, Стеша, привязанная к одной из этих любимых тобой лип, растерзанная, избитая, заплеванная, в рваной лазоревой кофте, которая стала багровой от твоей девичьей крови… Что они сделали с тобой, эти псы, душегубы, никто не знает. Твое лицо было обезображено. Синий желвак закрывал твой левый глаз, а правый, все такой же чистый и ясный, как вода ключевая, смотрел на людей, и в нем, словно капля горячей смолы, застыла слеза. Говорят, ты от пыток, от мук потеряла разум. Но когда автоматчики направили на тебя черные дула, ты встрепенулась и крикнула жалобно:

— Вася!

А потом заговорила жарко, страстно:

— Товарочки-девушки… Не продала я немцу-фашисту свою честь, не миловалась я с врагами проклятыми. Товарочки-девушки не пела я, не плясала я…

Фашистский офицер с забинтованной головой, этот гитлеровский холуй, который хотел купить тебя, советскую девушку, махнул рукой и ты умерла.

Ты умерла, Стеша, гордая русская девушка, русская красавица, не пожелавшая продать ни за какие сокровища в мире честь свою, любовь свою, родину свою.

Девушки-товарочки, это не выдумка, это печальная и радостная быль о чистом и гордом девичьем сердце. Мне рассказали ее партизаны.

Расскажите и вы эту быль, товарочки Стешины, всем своим подругам.

Пусть долетит она и до Васи-тракториста.

Ой, да как у речки

В край плескается!

Ой, да придет Вася,

Расквитается…

ГНИЛУШКА

Друзья ждали Щегла, как ждут весну, тепло, радость. И когда Щегол, наконец, вернулся, всем показалось, что в землянку вкатилось солнце.

— Щегол! Родной! Говори… Рассказывай!

Его обнимали, заглядывали в глаза, как малые дети. И Щегол стал рассказывать.

Сначала он рассказал о том, как навестил семью сержанта Хрусталева, потом о жене Бородули, потом, как посетил невесту Сережина, потом о самом себе, о своей Любе и детях…

Не только Хрусталев, Бородуля и Сережин, но все бойцы, хотя в их семьях и не мог побывать друг, требовали подробностей, и Щегол щедро рассказывал обо всем, — и в каком платье застал он Анну Хрусталеву, и как плакала она от радости, слушая его рассказ о геройских поступках мужа, и как бросилась целовать Верочка — невеста Сережина — присланную им фотокарточку, а потом застыдилась и убежала, и как жена Бородули Марья Антоновна строго допытывалась не очень ли дует в землянке и не выбегает ли Бородуля на мороз с непокрытой головой.

Друзья прерывали рассказ Щегла взволнованными восклицаниями.

— Так ты говоришь — в синем платье, горошком? Знаю, сам покупал ей сатин этот.

— Так ты говоришь плакала? Любит, значит… А? Братцы, любит сержанта жинка-то!

И сержант Хрусталев поглаживал пышные усы.

— Любит! — довольно гудела вся землянка.

— Так ты, Щеголик, говоришь, допрашивала — не дует ли у нас тут? — лучисто смеялся Бородуля. — Ах, Маша, Машенька, Марья Антоновна, хлопотуша моя…

— Щегол, Щегол! — блистая карими молодыми глазами, требовал наводчик Сережин. — Щегол, повтори все сначала, как было… Ты вошел, а она… Что она?

Бойцы слушали, не спуская с Щегла широко раскрытых глаз.

— Больше никого не видал? — спросил кто-то.

— Больше… никого.

— Щегол! А у меня… У меня разве ты не был? — волнуясь спросил Павленко. Он вышел из дальнего угла и встал перед Щеглом, огромный, плечистый, подпирая головой своды землянки. Он смотрел в упор на друга, беспокойно и недоверчиво.

Щегол смутился, молчал, переминаясь с ноги на ногу. Павленко потемнел, закусил губу.

— Что же ты молчишь? Правду писала соседка?.. Только не ври… Слышишь? Не ври, Щегол. Это правда?

Щегол виновато кашлянул и отвел глаза.

И тогда послышался приглушенный стоя. Павленко метнулся к нарам, схватил круглый целлулоидный пенал (все так хорошо знали этот прозрачный голубой пенал, в котором Павленко хранил карточку жены), бросил на пол и стал топтать сапогами. Потом, угрюмый, грозный, сел на нары и приложил руку к лицу, словно у него болели зубы.

— Дрянь! — оскорбленно сказал Павленко. И вдруг из глаз его потекли тяжелые слезы. Это было удивительно и даже страшно. Павленко — силач, запевала, веселый, храбрый человек, герой и душа роты — плакал, размазывая кулаком по лицу слезы.

Щегол в замешательстве поднял с земли смятый пенал и снова бросил.

— Пустая бабенка, — сказал он. — Ваня, друг, не стоит твоих мучений эта… гнилушка!

— Я верил ей, любил ее, я в бой за нее шел… — горько шептал Павленко.

Не в силах справиться с накатившей на сердце обидой, он поднялся с нар и вышел из землянки. Его богатырские плечи чуть поникли. За ним пошел Щегол. И лицо у Щегла было такое расстроенное, словно он чувствовал себя глубоко виноватым перед товарищем за то, что передал ему недобрые вести.

В землянке стало темно и тихо, точно солнце, которое привез с собой Щегол куда-то спряталось. Несколько секунд бойцы угрюмо молчали. Потом Бородуля крепко выругался, свертывая цыгарку. И землянка зашумела.

— Какого воина пригнула. Тля! — с отвращением сказал сержант Хрусталев. — Да она нитки на его шинели не стоит, вертихвостка подлая. Эх, не я, братцы, ездил на побывку, я бы ей, финтифлюшке, показал, как Красную Армию подрывать, я бы ее как блудливую кошку за шиворот да мордочкой, мордочкой, куда нашкодила…

Сержант Хрусталев гневно крутил пышный ус.

— Товарищи, это бесстыдство! Это, если хотите, преступление! — с горячим возмущением воскликнул Сережин. — Павленко с первого дня войны на фронте, Павленко, не щадя жизни, врага бьет, у него на теле рубцы трех ранений, а такая вот ранит его в самое сердце, из колеи выбивает… И ей хоть бы что! Она, может, смеется сейчас, кудряшки навивает… Товарищи, неужели таким сойдет, а?

— И что ты думаешь — сходит, очень обыкновенно сходит, — философски заметил Бородуля, и нахмурил рыжеватые, опаленные огнем брови. — А почему сходит?! Сами бабы виноваты! Кабы наша, умная-то женщина таких, как Санькина супружница, в шоры брала, да стыдила, да за ушко на солнышко вытаскивала, чтоб вся их мерзость была на свету, чтоб сами же свою низость почувствовали — другая бы одумалась, сообразила, какой вред она приносит Красной Армии.

Бородуля прикурил у сержанта и взволнованно продолжал:

— Что ж они, женщины-то наши, не видят что-ли, что паршивая овца все стадо портит, пачкает их поступками своими… Муж на фронте, кровь проливает за отечество, за ее же свободу и счастье, а она направо и налево хвостом винтит! И подружки воды в рот набрали. Это почему же такое, я вас спрашиваю?! Что же у них, у женщин наших, пороху что ли нехватит, чтобы пташке этакой крылышки подрезать! Да вон они какие гвардейские дела делают на заводах, на фабриках, на полях, а тут свое, семейное дело, — и молчок. Это почему же такое? Почему они воды в рот набрали, почему помалкивают?

Бородуля обвел строгим взглядом друзей, словно перед ним сидели не бойцы, а женщины, к которым обращался он со своим страстным и огорченным упреком.

— Они не помалкивают, — язвительно заметил пожилой красноармеец, — они чуть что — рады-радехоньки на фронт письмецо послать: так мол, и так, Маша да не ваша… Есть такие! Вот соседка-то постаралась, проинформировала Павленко… во всех подробностях! Это иные из них рады стараться, это готовы в любой момент! Уж лучше молчала бы, не растравляла бы солдатское сердце! Ведь он вторую неделю сам не свой ходит, ему пища в рот не идет. Нехватает догадки — эдакую кобылку, — нет у меня для нее другого слова, — пришпорить, так уж бойца бы не расстраивала. Ему, Павленко, может и жить-то двадцать четыре часа судьба положила, так пусть бы он с талисманом своим голубым, что душу его грел, в смертный бой шел…

Пожилой красноармеец нагнулся, поднял с земли смятую скорлупу павленковского пенала и с сожалением стал разглаживать заскорузлой и темной от пороха ладонью.

…Через несколько часов бойцы готовились к грядущему бою. Проверяли оружие, смазывали винтовки. Особенно бодры были Хрусталев, Бородуля, Сережин. Рассказы Щегла об их женах словно вдохнули в них новые силы жизни.

Павленко, серьезный, внешне спокойный, стоял на коленях возле своего пулемета и, наклонясь над ним, напевал горячим баском свою любимую песню, точно заставлял себя быть деловитым и собранным.

— Не подведи меня, моя машина,

Мой краснозвездный, ве-ерный пулемет…

Друзья прислушивались к его свежему, чистому голосу, и хоть знали, что он, Павленко, наступит на горло личным обидам и чувствам, улавливали в его голосе затаенную боль, и горькие эти унылые струнки, такие лишние перед тяжким суровым боем, каленой иглой жгли солдатское сердце.

ПИСЬМО ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМОЕ

Тихо посапывал во сне Мишка. Ольга постояла возле кроватки, подоткнула одеяло под толстые ножки, выглядывавшие из решотки, и подумала, улыбнувшись: «Кровать мала». Потом подошла к зеркалу — расчесать на ночь свои длинные косы. По дороге между детской постелью и столиком, где стояло зеркало, Ольга сорвала с календаря лист и вспомнила еще раз, что сегодня день их свадьбы — ее и Антона… Руки опустились, завяли.

Два года назад этот вечер они провели беззаботно, как дети. Антону взбрело в голову покататься на санках с крутой горы. Уж больно пригожа была погодка. Снег падал лохматыми хлопьями и от хлопьев вкусно пахло, словно яблоками. Они пошли втроем на пустырь — она, Антон, и техник Степочкин. Санки были нескладные, разлапистые, на которых возят бочки. Сначала сел Степочкин, потом Антон, а третьей, крепко обхватив широкую спину мужа, села Ольга…

— Взлёт! — весело кричал Антон. Они полетели кубарем, прямо в снег. Санки затрещали.

— Классический иммельман, — смеялся Антон, поднимая Ольгу. Потом Степочкин ушел — он ночью дежурил в эскадрилье, а они пили чай, болтали. По радио передавали танцовальную музыку. Они закружились в вальсе. Разбудили, конечно, Мишку. Сын поднялся, уцепившись ручонками за сетку кровати, и сонно улыбался. Мальчик вспотел. Вдвоем переодевали ему рубашонку. На Ольге было платье гранатового цвета (оно и сейчас висит в шкафу); платье очень шло ей.

— Это платье какое-то особенное, Оленька, — сказал Антон. — Твое лицо отсвечивает розовым. Ты у меня прехорошенькая, Оленька. Если б я был поэтом, я бы сказал, что ты похожа на куст шиповника. Шиповник мой колючий!

Да, она в тот вечер была и впрямь хороша. От морозного воздуха, от шуток Антона…

Ольга подняла глаза — зеркало отразило ее свежее лицо, волосы, затопившие плечи. Она отвела глаза от зеркала, порывисто заколола волосы и ушла к своей постели. Сорвала белое покрывало, опустилась на подушки, прижалась к ним; из глаз брызнули слезы. Поднялась, села к столу и стала быстро писать.

«Письмо № 68.

Антон! Какая тоска, не могу. Сегодня вечер нашей свадьбы. Ты, наверное, забыл об этом. Сколько длинных месяцев разлуки и впереди еще, еще… Я сижу и реву, как школьница. Не ругай меня за слабость, я реву, и даже завидую сегодня Прасковье — жене хромого счетовода, который живет за стеной. Да, да, да, завидую…»

В дверь постучали. Ольга встрепенулась. Вошла хозяйка — бабка Глаша. Ольга спрятала от нее глаза, стыдясь слез.

— Открытка тебе, Ольга Ивановна. С почты принесли.

Ольга прочла вслух:

«Шиповник со мной! Целую тебя, Мишку. Жду письма номер шестьдесят восемь. Антон».

Бабка Глаша, которая все еще стояла в дверях, оживленно заговорила.

— Пьет, значит, шиповник, голубчик… Очень пользительно это, я сама завариваю, заместо чая завариваю, так сердце и обкатывает…

Ольга рассмеялась, обняла старуху.

— Да, да, бабушка Глаша, так сердце и обкатывает!

— Ждет, значит, письма-то, любит тебя… — сказала бабка Глаша, довольная лаской и разговором.

— Любит! — воскликнула молодая женщина, все еще улыбаясь и расцветая, как куст шиповника. — Вот, бабушка Глаша, садись, вот, слушай…

Она усадила старуху на табуретку, схватила со стола книгу Куприна, заложенную бумажкой, раскрыла ее и прочла, радуясь и волнуясь:

«Разлука для любви то же, что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает еще сильней…»

— Понимаешь, бабушка Глаша?

— Как не понять, голубка… Настоящее-то сердце ни в огне не горит, ни в воде не тонет.

— Господи, красота-то какая бывает! — умиленно добавила старуха и краем передника вытерла глава. Любила она всплакнуть от хороших разговоров. — Нет, голубка, такой красы на земле. Отец мой матушку забил до смерти, и старик мой покойный клевал меня, чисто ворон черный. А уж Федор-то хромуша с Прасковьей, сама видишь, как собака с кошкой живут, целыми ночами лаются, только и вздохнет она, когда он в город поедет. Разве это краса, такая-то жизнь, нет ее, красы-то, в песне она да в сказке…

Бабка Глаша дотронулась коричневой рукой до книжки, которую держала Ольга, и провела по страницам — бережно и благодарно, словно коснулась какой-то неотведенной ею большой душевной человеческой красоты.

— Нет, бабушка Глаша, есть красота! И не в песнях и не в сказках! — горячо воскликнула Ольга. Она села рядом со старухой и, краснея, смущаясь, торопясь, стала рассказывать о себе, об Антоне, об их разлуке и верности, об их длинных письмах и коротких встречах и о том, как будут они вместе рука об руку жить и работать, когда разлука их кончится.

И чем больше она рассказывала, тем быстрее начинало биться ее сердце, и его заливали теплые волны любви и преданности к мужу, который сейчас за много сотен километров от нее спит на своей суровой боевой койке, а, может быть, несет вахту, а, может быть, даже готовит самолет к ночному полету.

— Ты понимаешь, бабушка Глаша, ведь это, если подумать, не простое дело… жена бойца… жена командира, — горячо, убежденно говорила Ольга старушке и не только ей, но и себе самой, и маленькому Мишке, похрапывающему в постели, — тут всякое может быть, бабушка Глаша, тут ко всему надо быть готовой… Вот и до войны вместе жили мы… бывало, как лётный день у него — так сердце не на месте, а виду не показываешь, провожаешь, смеешься, стараешься его не расстраивать. Вот и письма пишешь ему, а он получит, обрадуется и сядет спокойно в свой самолет. Понимаешь, бабушка?

— Понимаю, голубка, шутка ли с мутным сердцем в поднебесье лететь, — одобрительно заметила старуха. — Жалеешь его, бережешь, знамо дело — человек службу служит, на аропланах летать — не на двухрядке играть.

— Вот, вот… Вот именно так, бабушка Глаша, — взволнованно продолжала Ольга, признательно взглянув на старуху, которая так хорошо понимала ее чувства и переводила их на такие простые сердечные слова.

Дверь приоткрылась. Послышался сонный и вечно сердитый голос Прасковьи:

— Мамаша, вы здесь? Посмотрите Пеструху, возится что-то, а Федька пьяный…

Из сарая донесся жалобный плач телки.

Бабка Глаша ушла.

Ольга прочитала еще раз дорогую ей открытку и улыбнулась. Потом, стыдясь своей минутной слабости, разорвала в клочки начатое письмо, достала чистый листок бумаги и стала вновь писать письмо шестьдесят восьмое.

«Антон милый!

Только что принесли открытку. Родной мой, друг мой, хороший мой, сам знаешь, все знаешь. Ну, начинаю свой очередной отчет за прожитые сутки. Наш Медведь спит спокойно в своей тепленькой берлоге. Только берложка-то ему мала стала — он так вырос, совсем длинный сынище, ты его не узнаешь. Вчера я ездила в район за глобусами и колбами для школы. Купила Мишке цветного пластилина и сказала, что это от тебя. Он целый день лепил самолеты и зверюшек. Сыпь, о которой я тебе писала, совсем исчезла, не беспокойся. Нет, Антоша, я его не кутаю! Ту книгу, о которой ты мне писал, я еще не дочитала! Да! Очень интересно. Когда дочитаю — поговорим, я напишу тебе, что думаю по этому поводу, кое в чем я с тобой не согласна. Антошка, родной, о нас не беспокойся. Все в порядке, как любишь ты говорить. Ты-то как там? Смотри — не подкачай, миленький. У меня в школе работы по горло, но я рада — дни летят быстрее. Знаешь, Антон, здесь каждый более или менее культурный человек (ого! скажешь — расхвалилась) в большом почете. Нет, правда, правда.

Кружок первой помощи собираю теперь не в сельсовете, в в избе-читальне. Последний раз объясняла перелом руки. Антошка, у нас лыжный кросс в следующее воскресенье. Нет, ты представляешь себе — наш старик-пчеловод Суданыч тоже заявил, что с нами пойдет. Каждый вечер в одиночку тренируется, а наши молодухи идут за водой и от смеха покатываются. А он их ругает. Потешный этот Суданыч! И знаешь — такой философ. Любит зайти ко мне на огонек и обожает поговорить про международные дела и про вас, летчиков. У него сын тоже летчик. «Ты, говорит, Ольга Ивановна, гордись, ты есть не простая жена-баба, а есть ты супруга нашей доблестной красной советской авиации».

Антоша, что ты сейчас делаешь? Глаз прошел? Не врешь? Ой, погоди — собака залаяла, стучат к нам. Подожди минутку, миленький…»

Так писала Ольга мужу, словно разговаривала с ним, словно слышала дыхание его. Потом вскочила, открыла дверь в сени.

— Ольга Ивановна, не спите? — загудел в сенях густой, тревожный и чуть виноватый голос мужчины. — Симке моей время пришло… кричит, плачет. Зять на лесозаготовках… Сережка запрягает, — да не знаю, успеем ли в родильный свезти. Старуха за Микулихой побежала, а Симка просит: иди к летчиковой жене. Зайдешь, может, на минутку, жалко мне Симку — первенький у нее, ну, их — повитух-то этих…

Ольга растерянно накинула теплый платок на голову.

…Она вернулась через час. Мишутка спокойно спал, а на сундуке дремала бабка Глаша.

«Антошка, поздравь меня, — продолжала писать Ольга, — я превратилась в… повитуху! Честное слово. Сейчас дочь колхозного конюха Сима родила девчоночку, в больницу не успели. Сначала я испугалась, душа в пятки ушла — какой я доктор?! Потом обошлось все. Только Микулиха разобиделась — она хотела Симе поставить на живот теплый чугун, а я, конечно, не дала. Девочка родилась хорошенькая, толстенькая. Антон, наклони ухо, я тебе скажу что-то по секрету: у нас после войны тоже непременно будет девочка. Слышишь, дурачок? Думаешь, не справлюсь с двумя ребятенками? Справлюсь! Да и Мишка уж будет побольше. Спокойной ночи, милый. Я устала и зверски хочу спать. Не скучай без меня и не беспокойся за нас, — не сахарные — не растаем. До послезавтра! Ольга».

Лейтенант получил письмо номер шестьдесят восемь перед опасным полетом. Оно согрело его. Он слышал бодрый голос Ольги, смех сына…

«Не сахарные — не растаем. Молодчага Ольга» — подумал он благодарно и твердыми шагами пошел к самолету.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Мать подошла к окну, побелела и охнула.

— Что же это такое! Боже мой… Наталку… Наталочку… Изверги! Что же это такое! Юрко…

— Мама, что ты? Ты что про Наталку? — рассеянно спросил Юрко, занятый своими мыслями. Он отвел глаза от сапога, который чинил, взглянул на мать и вздрогнул, понял: она говорит о том, что там за окном, о чем-то страшном…

— Ма-ама! — вскрикнул он, подбежал к окну и упал, как подкошенный, к ногам матери.

Два немца волокли под руки Наталку. Она была в одном платье. В том самом дымчатом платье, в котором приходила, бывало, в школу. Светлые косы ее растрепались. Наталка вырывалась из рук немцев. Тоненький стан ее метался из стороны в сторону, как стебель на ветру. Наталка плевала в немцев, кусала их руки, царапалась. Они отбивались, хохоча.

— Гут, гут! Браво! — кричали они полупьяными голосами. — Вот она какая. Это есть темперамент!

У Наталки лопнуло платье и обнажилось худенькое полудетское плечо. Наталка прикрыла его ладонью и разрыдалась.

…Юрко очнулся.

— Напугал ты меня, — шептала в слезах мать, — никогда с тобой такого не было… Замертво свалился. Жалко стало ее?.. Еще бы не жалко! Проклятые! У нас весь дом плачет.

— Вместе учились, — сказал Юрко, с трудом разжимая зубы. У него болело все тело и даже кожа на голове.

— Что ж это делается, — вздохнула мать, — шестнадцать лет девченке… Погодки вы… И как они ее нашли?! Столько недель мать прятала. В казино теперь повезли… или на квартиру к начальнику. Господи, какая жизнь страшная. И когда все это кончится!

— Я пойду на улицу, — стуча зубами, сказал Юрко. Он поднялся, накинул пальто. Он все еще был, как во сне.

— Юрко! — рванулась к нему мать. — Юрко… Смеркается… На улицу не ходи, во дворе постой… Еще схватят!

— Я не девочка и… хромой, — угрюмо ответил он.

Юрко вышел во двор. Ему надо было куда-то итти, что-то делать. Во дворе его остановили ребята.

— Где ты был? — сказал кто-то из них. — Наталку Осипенко из вашего класса фрицы увели.

Они протянули ему серый лоскуток. Юрко схватил его, спрятал в карман и, прихрамывая, выбежал за ворота. Ветер гремел сорванными крышами. Зияли слепые глазницы домов. И между ними пылал закат. Как зловеще было это багровое солнце, оно, казалось Юрко, не предвещало ничего доброго.

С ужасом вспомнил он, что ни разу не сказал Наталке о своей любви. Весь год, весь девятый класс… А потом пришли эти! Наталка жила в выемке стены, заставленной большим платяным шкафом. Как в могиле… И он тоже, как в могиле. Еще хуже. Он чинит сапоги паршивым немцам. Всякий раз, когда он забивает гвозди в подметку, ему кажется, что он заколачивает свой собственный гроб, в котором похоронено все — юность любовь, мечты, будущее, все!.. Быть рабом — хуже смерти. В тысячу раз хуже!

…Почему он ничего не сказал Наталке? Они виделись каждый день. Нет, она знала. Не могла не знать. Разве не чувствовала она, как у него замирало сердце, когда она входила в класс? Разве не встречались их глаза? Правда, он резко отводил их, так резко, что на ее щеках выступал румянец.

Однажды они оформляли вместе стенную газету.

— Юрко, — сказала она, вдруг краснея, — это правда, что ты презираешь девочек?

— Да! — он не глядел на нее.

— За что?

— За все. За все фигли-мигли.

Он так и сказал: «фигли-мигли» и дерзко, почти грубо, засмеялся. У Наталки дрогнули губы. Она взметнула на него огромные свои серо-синие глаза. Ни у кого на свете, думал Юрко, нет таких ясных и вместе с тем тревожных глаз…

— И меня? — робко спросили глаза Наталки.

Он посадил кляксу синей туши на красивый заголовок газеты, на первые буквы слов «Наша юность». Их головы были так близко, что они слышали дыхание друг друга. Не отрываясь, смотрели они на эту синюю каплю, которая выросла на их глазах сначала в озеро, потом в море, потом в океан и океан этот подхватил их обоих, закружил и понес на своих пенных сияющих гребнях… Их обдало жаром и они зажмурили глаза, словно от какого-то ослепительного света. Что это было? Или это коснулась душ их пламенным крылом своим та волшебная Жар-птица, которую тысячи поколений называют первой любовью? Очнулись они тоже вместе.

— Юрко! — сказала Наталка испуганно, — а глаза ее счастливо сияли. — Что мы наделали!

— Ничего, — ответил он твердо, по-мужски, ощущая в себе такой прилив жизненных сил, какого еще никогда не знал. — Давай скорей чернильную резинку. Никто не узнает…

Вместе они поправляли заголовок. Им вдруг стало безудержно весела, хотелось дурачиться, как первоклассникам.

— Юрко! У тебя на носу тушь, — засмеялась Наталка. Она схватила резинку и стала тихонько и нежно стирать пятнышко с его носа. Длинный пушистый локон Наталки был совсем близко от его губ. Он хотел коснуться этого локона, хотел сказать и не осмелился. Сладостная тоска сковала все его существо.

…Юрко прислонился к стене полуразрушенного дома, вытащил из кармана серый лоскуток и вскрикнул — он понял, что это клочок дымчатого платья.

«Наталка! Наталка! Нельзя же так… Что же делать? Что придумать? Наталка… любимая… милая… чайка моя золотая…» Впервые он не стыдился ласковых слов и не искал их, они сами срывались с уст. Он прижал лоскуток к лицу.

Багровое солнце провалилось куда-то в развалины, сразу стало чернеть вокруг и только осколки стекол на земле горели, точно золотые перья растерзанной немецкими сапогами Жар-птицы.

Юрко задыхался. «Куда бежать? В казино?» Во весь дух мчался он к фисташковому дому, которого так боялись все местные женщины. Из окон этого дома днем и ночью Слышались звуки музыки, пьяное ржанье немцев, страшный смех и плач девушек…

Тяжело дыша, остановился он там, откуда хорошо были видны окна… Как волченок, запертый в клетку, бегает из угла в угол, ища выхода, так и он, прихрамывая, метался с одной стороны тротуара на другой, не опуская горящих глаз с окон. Но видел Юрко лишь пестрые занавески и за ними — тени… И каждая тень казалась ему Наталкой.

Немецкий патруль подошел к нему и схватил за плечо.

— Что ты тут делаешь, мальчишка? — спросил солдат грозно и опустил руку: он узнал юного хромого сапожника, который превосходно чинил обувь.

— А-а? — пробасил он. — Кого ты ждешь?

— Господин Мерц приказал мне сделать набойки к вечеру, — ответил Юрко по-немецки. Он знал язык.

— Господина Мерца здесь нет, — пробормотал патруль, — у него вечеринка дома… Немножко веселятся… — и резко засмеялся, — Ступай, ступай!

«Наталка там… У Мерца!» — как иглой укололо Юрко. Больше он не сомневался в этом. Офицер Мерц был самый подлый из всех их… Хозяйка, в квартире которой поселился немец, рассказывала, как он раздавил ногой котенка. Дети принесли с улицы маленького голодного котенка. Котенок пищал. Мерц ворвался в сени и раздавил его прямо каблукам на глазах детей. И вообще о нем ходили дурные слухи. Он встретил на дворе пятилетнюю девочку, дал ей леденец и стал ее щекотать. Сначала она смеялась, потом заплакала, потом кричала. Когда он ее выпустил, у нее было синее личико. Она упала и долго билась, как рыбка, выброшенная на песок…

«Подождите… Дождетесь!» — задыхаясь повторял Юрко, сжимая кулаки.

…Он вернулся домой и сразу же прошел к своему сапожному ящику.

— Мама, — сказал он, пряча глаза, — Мерц велел мне принести сапоги…

— Боже мой! Да ведь вечер на дворе… Куда ты?

«Только бы увидеть, только бы увидеть, спасти…» — стучало в его разгоряченном мозгу. Как спасти — об этом он не думал. У него даже не было никакого оружия, ни гранаты, ничего… Только один кривой сапожный нож в кармане, о котором Юрко даже не вспомнил.

В домике с палисадником, где жил Мерц, кто-то играл штраусовский вальс, мягко светилась лампа под желтым абажуром и казалось — там, за окном, семья мирно коротает свой вечер.

Юрко постучал и вошел в комнату, держа впереди себя сапоги Мерца.

— Господин Мерц, господин Мерц, — хриплым от волнения голосом сказал он, — я принес вам сапоги…

Мерц раскладывал пасьянс. Он поднял лицо, налитое тяжелым хмелем. На столе качались в графинах цветные настойки и беспорядочно сдвинуты были тарелки с недоеденной закуской. Приятель Мерца играл на пианино. Он был тоже пьян и пальцы его попадали мимо клавиш. Третий немец валялся на диване и курил трубку.

«Ее здесь нет!» — в отчаянии думал Юрко и вдруг увидел дымчатое платьице и еще что-то белое — на полу, в углу… Задрожав всем телом, схватил он эту маленькую охапку одежды и прижал к себе. Мерц с изумлением смотрел на мальчика и вдруг расхохотался.

— Бьюсь об заклад, — вскричал он, вскакивая, — что этот маленький сапожник понимает толк в девочках? Эй, ты! Хочешь немножко повеселиться? А?

Какая-то шальная мысль пришла в пьяную голову Мерца, пресыщенного развлечениями, и он развеселился.

— Послушайте, Карл, Франц! — обратился он к приятелям. — Надо быть великодушными: устроим свадьбу этому хромому мальчишке? Ха-ха! Это будет веселая маленькая оперетта! Карл, зажигай свечи! Франц, наливай бокалы! Я приведу невесту…

Мерц, пошатываясь, распахнул дверь в соседнюю комнату. Через секунду он со смехом втащил Наталку…

Она была нагая. Тонкое, полудетское тело ее было разрисовано какими-то странными узорами и змейками — зелеными, красными, оранжевыми… Потешаясь над ней, подлецы размалевали ее красками… Сквозь эту цветную сетку проступали крупные синяки — следы надругательства над юным телом. Светлые Наталкины волосы рассыпались. Лицо — мертвенно бледное и на нем — огромные, сверкающие безумным блеском глаза. Сейчас они были страшные, черные. Не мигая, смотрели они в одну точку…

Юрко рванулся и замер. Она увидела его, узнала. Порывистым движением прикрыла растрепанными косами свое тело и застонала.

— Не смотри на меня, — безмолвно молила Наталка. Он опустил глаза и съежился. Он был потрясен, раздавлен.

— Бьюсь об заклад, — гоготал Мерц. — Они пришлись друг другу по вкусу! Ха-ха-ха! Смотрите, как они опускают глазки. Русские Ромео и Джульетта! Карл, давай сюда свечи… Где вино? Франц, туш, туш!

И потом было что-то совершенно нелепое, дикое. Их поставили рядом. Над ними держали зажженные свечи и горячий воск капал на их головы. Им поднесли к губам бокалы, о края которых стучали их зубы. Франц барабанил на пианино и все три немца осипшими голосами пели какую-то скабрезную песенку; прерывая ее скотским смехом.

Несколько раз мальчик нащупывал в своем кармане кривой сапожный нож. Ему хотелось полоснуть эти красные, налитые пивом морды… Хоть одну из них! Хоть один раз! А потом будь, что будет… Но он отдергивал руку. Боялся за Наталку.

Немцы устали смеяться.

— Вышвырни сопляка на улицу, Мерц! — предложил Франц, которому, надоело бренчать на пианино.

Но Мерц, довольный своей выдумкой, был настроен благодушно.

— Свадьба так свадьба! Неправда ли, — не унимался он, гадко подмигивая мальчику и хлопая его по животу.

— Спокойной ночи, крошки! — крикнул он, втолкнул Юрко и Наталку в соседнюю комнату и повернул ключ в двери.

…Они стояли рядом, испуганно дыша.

— Одень! — стыдливо шепнул мальчик, протягивая ей свое пальто.

— Умру я… — зашептала Наталка и благодатные слезы брызнули из ее неподвижных глаз.

— Умрем вместе, — ответил он почти беззвучно. Нервы Юрко не выдержали. Он сполз на пол, сел у ее ног и заплакал.

— Прости меня, — шептал он горько, — я давно хотел сказать, давно… скажи что-нибудь… скажи словечко!

— Юрко…

— Наталка!

Будь благословенна ты, золотая Жар-птица настоящей любви! Будь благословенна ты во веки веков. Нет, не в силах умертвить тебя никакие темные силы. Не в силах поругать тебя никакое фашистское отродье.

Юрко вскочил. «Бежать! Бежать! Пусть ценой новых мук, пусть ценою смерти, но бежать. Бежать и мстить!».

Он приложил ухо к двери. Пьяные немцы храпели. Он с упрямой, почти мужской силой схватил за руку Наталку.

— Мы уйдем, слышишь? Мы уйдем в лес… к партизанам. Я не знаю, где они… но мы найдем их… мы должны их найти! Ты слышишь меня, Наталка? Мы поползем кукурузным полем… Ты слышишь меня, Наталка? Ты должна найти силы… Я понесу тебя, когда ты не сможешь больше итти. Мы будем мстить им… проклятым… всю жизнь… за тебя… за все!

Он осторожно открыл окно.

Они бежали под покровом ночи.

…И вот он очнулся, окровавленный, исцарапанный, обессиленный, в лесной партизанской землянке. Над ним склонилось чье-то бородатое лицо.

— Ну вот и славно, — сказал чей-то густой, незнакомый голос. — А мы, когда нашли вас в овраге, подумали — кончено… Силен парень, крепко будешь солить фрицам…

— Где Наталка? — спросил Юрко.

— Тяжко твоей Наталке-Полтавке, — ответил тот же голос. — Бог даст выживет… У женщин в землянке она… У них, брат, своя республика.

Юрко слабо улыбнулся и закрыл глаза.

ОШИБКА БЕРЕЗКИНА

Березкин познакомился с ней в театре. Ее звали детским именем Лиля, и у нее были ослепительно золотые волосы. Их места оказались рядом. В первом антракте они гуляли имеете в фойе, почти молча. Во втором антракте Березкин застенчиво угощал девушку водой, и Лиля говорила, что она уважает летчиков за храбрость.

— Например… воздушные бои! — восторженно говорила Лиля, не сводя синих глаз с лица Березкина. — Какая жуткая красота… Я видела в кино. Воображаю, как это бывает, когда настоящая война! Какие вы мужественные — летчики! Вы самые смелые, по-моему, из всех мужчин…

Березкин был еще очень юн и неопытен, ему не довелось еще участвовать не только в «настоящей войне», но и в учебном воздушном бою, но он беспредельно любил авиацию и краснел от радости, когда Лилечка хвалила летчиков. В третьем действии спектакля Березкин уже пылал, как факел, и плохо понимал, что происходило на сцене. Девушка с золотыми волосами, влюбленная в авиацию, заполнила все его молодое существо и, несомненно, была ему послана самой судьбой.

Одним словом, недели через две они решили пожениться. Лилечка, как было условлено, съездила навестить отца жениха — стрелочника Березкина и, кстати, привезти вышитые скатерти, которые покойная мать Березкина, искусная вышивальщица, завещала будущей жене своего единственного сына.

Старик Березкин был в большом недоумении. Он никак не ожидал, что сын так рано женится. «Поучился бы сначала, оперился, жизнь бы узнал». Кроме того невеста сына, которая безумолку болтала, разглядывая жилище вдовца, показалась ему очень легкомысленной.

— Вы тут одни живете? Да? — щебетала Лилечка. — Вам не скучно?! А я бы не могла жить в таком маленьком городе. Я бы с ума сошла от тоски! Я привыкла к шумным улицам…

«Набалованная, — подумал старик, недоверчиво разглядывая подругу сына, — и болтушка какая… Вот сорока-белобока…»

— Давно ли Петра знаете? — спросил он.

— Давно! — ответила Лиля, не моргнув. Впрочем, может быть двухнедельное знакомство казалось ей действительно солидным сроком.

— Еще молоды оба, — сказал Березкин. — Доучиться бы Пете-то, да послужить. Дело-то у него серьезное. Подождать можно бы…

— Зачем? — воскликнула Лилечка, пожимая плечиками. — Настоящее чувство не ждет!

— Вот именно настоящее-то и ждет, — сердито буркнул старик.

Лиля обиделась.

— Я, если бы захотела, и за героя могла бы выйти. У меня подруга за орденоносцем замужем. Но вот… понравился он, Петя… любовь упряма! Впрочем, он еще станет героем!

Она снова повеселела и подошла к окну что-то напевая.

— У вас тут по улицам козочки ходят. Забавно!

«Сама ты козочка», — подумал старик, у которого на сердце нарастала смутная тревога. Однако надо было поить гостью чаем.

— Как вас величать-то прикажете? — спросил он, стараясь быть мягче.

— Лиля!

— Лизавета, значит… А по батюшке?

— Зовите Лилей. Меня все Лилей зовут.

— Лиля, так Лиля… — усмехнулся в усы старик и пошел ставить самовар.

После разговора за чаем, стрелочник Березкин окончательно расстроился. Девушка ему показалась неприспособленной к жизни и ветреной.

— А скатерти покажете? — с веселым любопытством спросила Лиля.

Он ушел в другую комнату, запер на крючок дверь, неохотно открыл сундук. Достал старинную скатерть, развернул ее нежно — она зацвела веселой радугой. Достал вторую, третью — цветные шелка играли, словно драгоценные камки. «Не отдам, — огорченно подумал он, — не отдам материнскую работу. Погожу». Ему не жаль было скатертей, ему все еще не хотелось верить, что сын действительно женится.

— Ключ потерялся, — сказал старик, возвращаясь.

— Как же быть? — по-детски надула губки Лиля. — Надо что-нибудь придумать. Я обещала Пете привезти…

— А так быть, что сундук этот не простой, старинный, к нему ключ сразу не подберешь. И думать тут нечего. Сам, сам привезу.

Лиля уехала в тот же день с вечерним поездом. После отъезда гостьи старик проветрил комнату, чтобы выгнать раздражавший его запах пудры, сел к столу, закурил и стал обдумывать семейные события.

«Зачем он торопится? Кто его гонит? Служба у него серьезная, — думал отец, — и молод он, и в жизни еще мало чего достиг. Зачем ему такую обузу на себя брать? Ведь я ее насквозь вижу — она по рукам и по ногам его свяжет, покоя ему не даст, всему его делу помехой будет. Да разве из нее, из куколки этакой, выйдет ему боевой спутник жизни? При первой же ухабинке себя покажет, какая она есть. Не пара она ему, нет, не пара. Набалована, ветерок в голове. Ну, да не мне жить, а им, но только я свое ему скажу. Может, я и ошибаюсь, ему видней. А уж в том, что рано жениться задумал, тут ошибки с моей стороны быть не может. Кого хочет пусть спросит, командиров своих, начальников — всему его делу и всем его мечтаниям это будет сейчас, как гвоздь в сапоге…»

…Влюбленный Березкин не прислушался к советам отца. Женитьба состоялась. Но очень скоро молодые стали ссориться, а через два месяца началась семейная драма со всеми неизбежными последствиями. И Березкин, и Лиля страдали, не понимая друг друга. Лиля постоянно осаждала мужа множеством незаслуженных попреков, подозрений и невыполнимых требований.

— Где ты был? Почему так долго задержался в училище? Неужели нельзя было уйти? — ревниво набрасывалась она на мужа.

— Петька, в следующее воскресенье мы идем слушать оперетту! Что?! Дежуришь? Ты с ума сошел. А я хочу итти. Отпросись, слышишь? Неужели тебя не могут заменить, какие глупости… Ты просто не хочешь, ты всегда мне все делаешь назло. Одна я не желаю итти. Попроси начальника, поменяйся с кем-нибудь, мне-то какое дело. Ах, не можешь?! Прекрасно! Потом пожалеешь…

Муж и жена разговаривали на разных языках и разными глазами смотрели на мир. То, что Березкину было дорого, то чем он жил и к чему стремился, не производило на Лилю впечатления. Она слушала его позевывая, а иногда раздраженно. Точно так же раздражали Березкина вечные мечты вслух о туфельках с пряжками, о шелковом платье, о лисьем хвосте. Мечты эти сопровождались нытьем и вздохами. Березкин с досадой смотрел на миловидное лицо жены, искаженное завистью.

— Убогие же у тебя мечты. Хоть бы когда-нибудь помечтала о чем-нибудь другом, — усмехаясь, говорил он — Противно все-таки: одно и то же, одно и то же.

— Ах, вам противно? — вспыхивала Лиля, убегала за шкаф, бросалась на постель и плакала, зло стуча в стенку шкафа каблучками.

Приходилось затыкать уши и перечитывать по нескольку раз каждую строчку, чтобы понять, что написано в газете.

— Надо было раньше об этом думать, если такая жена тебе не годится, — сердито кричала из-за шкафа Лиля.

— И тебе надо было искать другого муженька, — злился Березкин, захлопывая книгу или швыряя газету.

Да, надо было раньше об этом думать. Он это уже хорошо понял. И простить себе не мог, что так рано женился, да еще на девушке, которую совершению не знал. Да, отец был прав — она, как гиря, висела у него на ногах, сковывая и мешая двигаться вперед. Попросту говоря, мешала его боевой учебе. Это было тяжелее всего. Ему надо было много работать и многому учиться — с ясной головой, со спокойной душой. Глядя на опытных летчиков, он чувствовал себя совсем еще птенцом.

Березкин мрачнел, отставал в учебе. Товарищи не узнавали его.

— Да, Петро, глупость ты сделал, ослепление на тебя какое-то нашло, — говорили ему с сожалением. — Что же теперь будет, ведь вы только мучаете друг друга…

— Не знаю, — уныло отвечал Березкин. — Скоро… ребенок будет…

ЖЕНА ТОВАРИЩА

На прощание Григорий сказал мне:

— Ну, Ваня, на тебя надеюсь, ты мне старый товарищ. Если Оксане потребуется какая-нибудь помощь, не поленись, голубчик, позаботься. Оксанка моя — человек хороший, крепкий. Но только она еще никогда не жила и такой обстановке, привыкла к югу, привыкла со стариками своими жить, да и не успела она еще тут ни с кем из женщин сдружиться. Значит, поможешь, Ваня? А будет у тебя своя семья — и я тебе помогу.

— Ну, что ты, Гриша, какие счеты, — ответил я, крепко пожимая руку товарищу.

Через несколько дней после того, как Григорий и другие товарищи уехали на фронт, я постучал в квартиру Оксаны.

— Кто там? — раздался неясный и чуть испуганный голос Ксении Павловны.

— Старший лейтенант Максимов. Откройте. Из штаба…

Открыла дверь. Бросилась мне навстречу. Лицо бледное, губы дрожат и слова сказать не может. Только глаза трепещут — синие, крупные как цветы на ветру.

— Что вы так испугались, Ксения Павловна? — говорю я. — Проведать вас пришел, не надо ли вам чего?

— Смешная я какая, вот смешная… Мне показалось… с Гришей что-нибудь случилось. Простите, пожалуйста. Входите.

Заулыбалась, покраснела, а на ресницах слеза блеснула — от радости, что ничего не случилось. А я стою, молчу и себя ругаю — вломился, как медведь, загудел: «Старший лейтенант. Откройте». Надо было сразу за дверью сказать, зачем пришел.

— Вот заехала в такую даль. А Гриша-то и улетел, — говорила Оксана. — Старики мои там без меня тоскуют. К холодам вашим никак не привыкну, все зябну. Сегодня еще не топила.

Ежится под теплым платком, смеется.

Я предложил ей: — Давайте схожу за дровами и печь затопим. — Она смутилась, отказывается.

— Что вы, что вы, я все умею делать сама, я у себя дома и огород вскапывала и траву косила. Не думайте, пожалуйста. Я и сегодня бы пошла дрова колоть, да просто поленилась, метелей ваших испугалась. Но ничего, привыкну.

Все-таки я уговорил ее. Пошел а сарай, а она закуталась и за мной бежит. Наколол дров на целую неделю. Внесли мы дрова в дом. Затопила она печку. Поговорили о Григории. И любит же она его! Вся трепещет, когда о нем говорит. Я ушел, обещал зайти еще как-нибудь и просил не стесняться — если что нужно. Вышел я, а на лестнице жена нашего воентехника утюг раздувает. И смеется во весь рот.

— Так, так, — говорит, — запомним. Не оправдывайтесь, не оправдывайтесь! Видела я, как вы березовые дрова таскали. Ишь, рыцарь какой! Не предполагала за вами таких талантов. Поздравляю. Желаю успеха, рыцарь!

Расхохоталась и нырнула с утюгом за дверь. Вот, думаю, дурная баба, мозги птичьи.

А прозвище «рыцарь» с тех пор мне приходилось слышать неоднократно. И сначала это меня очень злило. В сущности, я не так-то много и помогал Ксении Павловне. Пошел я к нашему женорганизатору Никулиной, рассказал ей о Ксении Павловне, недавно приехавшей в наши края, и попросил приобщить ее к каким-нибудь общественным делам.

Никулина — женщина толковая и сердечная. Побывала она у Ксении Павловны, познакомила с нашими женщинами. Ксения Павловна стала приходить в Дом Красной Армии на политзанятия, вела кружок с малограмотными и танцовала на вечерах самодеятельности. Но танцовала она очень редко, никак не могли ее уговорить. «Бот Гриша вернется, тогда буду выступать, а сейчас, поймите, нет у меня настроения». Но все-таки иногда Никулиной удавалось ее уговорить. И уж так она танцовала лезгинку — весь зал восхищался. Огонь, орлица горная, дикая козочка!

Иногда я помогал Ксении Павловне в мелочах: отправил посылку ее старикам, когда она простудила уши — принес ей синюю лампу, доставлял журналы и литературные новинки. А главное — приносил ей письма от Григория или передавал вести о нем.

Она уже не стеснялась меня, при мне разрывала желанный конверт и плакала от счастья, читая Гришины строчки. «Жив, жив, люблю, люблю» — приговаривала она, словно в бреду, прижимая к щеке серый конверт.

— Ах, что же это я, с ума сошла! Здравствуйте, Ваня, спасибо вам, — вдруг спохватилась она, благодарно бросаясь ко мне.

Так шли недели, месяцы. И вот лейтенант Мазур стал назойливо ухаживать за Ксенией Павловной. Это был первый танцор и «Дон-Жуан» в нашей части. Красавец. Но у него была слабость, и мы это знали: он беспечно относился к женщинам, — любил поволочиться за женами командиров и в кругу приятелей хвастался, что перед ним ее устоит ни одна девушка в мире. Мне и многим другим товарищам было противно гусарство Мазура, но сейчас оно стало ненавистным.

Я почти задрожал от негодования, когда увидел, как Мазур увивается вокруг Оксаны, как заглядывает ей в лицо и дышит в затылок. Ксения Павловна краснела и отодвигалась. Это было в Доме Красной Армии. Ксения Павловна должна была выступать в самом конце вечера. Еще накануне она просила меня проводить ее домой, если вечер кончится поздно, — она жила далеко от клуба.

Когда Оксана летала по сцене, танцуя лезгинку, Мазур хвастливо сказал приятелю — я это слышал:

— С южаночкой будет роман.

— Но-но, помолчи, это жена Григория Озерова, — отозвался приятель.

— Ах, подумаешь, нельзя пофлиртовать. Она не монашка. А Озеров еще не скоро вернется. Как пляшет, как пляшет, чертовка!

Я едва себя сдерживал от гнева.

После концерта были танцы. Ксения Павловна обычно не оставалась на танцы, и я подошел к ней.

— Сейчас пойдем, Ваня, — сказала она смущенно, — подождите минуточку… Хорошо, Ванечка? Я обещала протанцовать вальс.

Она танцовала с Мазуром. И когда он успел ее пригласить?! Это была ладная пара, им даже рукоплескали. Я давно не видел Ксению Павловну такой юной, хорошенькой и беспечной. Опьяненная музыкой, вальсом, она подбежала ко мне и сказала так жалобно, как говорят девочки матерям, которые хотят увести их домой с бала:

— Ванечка, — еще один танец. Хорошо? Пять минуток!

— Да танцуйте, пожалуйста, — пробормотал я, скрывая досаду. А сам подумал печально и зло: «Хоть до утра пляши, мне то что? Эх, вы, женщины…» Я вздохнул облегченно, когда увидел, что Оксана танцует не с Мазуром, а с библиотекарем. В это время ко мне подошел Мазур.

— Два слова можно? — сказал он, глядя на меня своими блестящими и черными, как маслины, глазами. — Я знаю, вы обещали проводить Ксению Павловну. Не провожайте ее, я… провожу.

— Нет! — отрезал я.

— Почему же?.. — начал Мазур, пожимая плечами и насмешливо щуря красивые глаза.

— Потому что Ксения Павловна — жена офицера Озерова… Вы знаете, где сейчас Озеров… и вам стыдно так себя вести, — задыхаясь от волнения сказал я. — Знаю ваши намерения…

Мазур вспыхнул.

— Но вы-то тут при чем, дорогой мой? — усмехнулся он и язвительно добавил: — Ага, я понимаю… Так бы и сказали! Пожалуйста, не смотрите на меня так кровожадно. Теперь прошло время дуэлей. Гм! Ленский в чине инструктора политотдела! Необыкновенный случай в эскадрилье. Этого еще нехватало!

Он цинично расхохотался.

— Подлец ты, — тихо сказал я и крепко схватил его за руку.

Он растерялся, побледнел. Я повернулся и ушел. Навстречу мне шла взволнованная Оксана.

— Идемте домой, Ваня, — сказала она, беспокойно оглядываясь по сторонам.

— Что с вами?

— Сейчас вам все скажу, только идемте скорее и не ругайте меня… Я сегодня вела себя, как школьница. Этот Мазур ваш… он так хорошо танцует. Мы танцовали вальс… Не ругайте меня, Ваня, у меня просто немножко закружилась голова, захотелось еще танцовать, дурачиться. Я даже разрешила Мазуру проводить себя домой — в том случае, если вы не захотите меня ждать а уйдете. Потом мне стало так гадко за себя, этот ваш Мазур просто ловелас, у него глаза липкие. Такое сейчас состояние жуткое, Ваня. Хоть и не сделала я ничего плохого, а стыдно как-то перед Гришей…

«А передо мной не стыдно», — грустно подумал я и смутился своей неожиданной мысли. И еще подумал: «Хорошая ты, Оксана». И опять смутился.

Я проводил Ксению Павловну до подъезда ее дома и стал прощаться.

— Нет, зайдите, Ваня, — попросила она горячо, — прошу вас, мне так хочется сейчас поговорить с вами о Грише. Или поздно? Неудобно… Люди подумают что-нибудь? О вас не подумают!

— Обо мне, конечно, не подумают. Я не Мазур, — отчеканил я, усмехаясь и сам себя не узнавая. — Вот если бы Мазур, с которым вы изволили кокетничать, зашел к вам…

Ксения Павловна притихла. А когда мы вошли в квартиру, она села на диван и горько расплакалась.

— Очень нехорошо вы, Ваня, о Мазуре сказали, — прошептала она, всхлипывая, — я не кокетничала с ним… Это он… Вы теперь меня не уважаете, но я не заслуживаю этого…

Я попросил у нее прощенья, сказал, что уважаю ее и почтительно коснулся ее руки. Ручка у нее была маленькая и тонкая, как у моей невесты Настеньки, которую болезнь унесла год назад. Я сказал, горько улыбаясь:

— Рука у вас, как у моей покойной Наста. Девичья…

— Расскажите мне, — попросила Оксана. — Вы никогда ничего о себе не говорите.

И так случилось, что я все ей рассказал — от начала до самого конца, до последней Настенькиной улыбки. А когда рассказывал торопясь, волнуясь, захлебываясь, понял, что начинаю, кажется, любить… Оксану.

— Какой вы замечательный, Ваня, удивительный вы человек, настоящий. Как крепко любили вы Настеньку и она вас… — порывисто сказала Оксана. — Да, такого человека, как вы, можно любить…

«А ты смогла бы?» — мысленно спросил я. И смутился. И не только смутился. Испугался. И со злобной силой стряхнул с себя этот сладостный сон.

— Что же тут такого? — сказал я громко и подошел к столу, где стоял портрет Григория. — Вы думаете, мы, военные люди, не способны к глубоким чувствам. Разве Григорий меньше чувствует? Я знаю его… Вот Григорий — это действительно настоящий человек.

И я взял в руки портрет Григория. Оксана встрепенулась.

— Вы-то его хорошо знаете, — продолжал я, — но все-таки, может быть, вам неизвестны отдельные эпизоды его военной жизни. Ведь Григорий, очень скромен и скупо говорит о себе… Рассказывал он вам, как спас под Сталинградом товарища?

— Нет, — прошептала Оксана.

Я рассказал ей. И еще много хорошего рассказывал о Григории.

…Несколько дней я избегал встреч с Ксенией Павловной, наступая на горло неожиданно вспыхнувшему во мне чувству. И когда я поборол себя, тогда только стал спокоен.

Я пришел в свободное воскресенье к Оксане и снова наколол ей дров. Я попрежнему отправлял ей письма, приносил журналы. Мне было радостно получить от Григория короткую записку:

«Спасибо тебе, Ваня, Оксанка сообщила, как ты заботлив. Дружище, легче переносится все, когда ты спокоен за свой семейный тыл».

Я старался также внимательно и просто относиться к женам других товарищей, уехавших вместе с Григорием.

Кличка «рыцарь» так за мной и осталась. Но я не понимаю, почему некоторые из товарищей по службе называют меня в шутку «рыцарем». Ну, хотя бы и рыцарь — разве это такое уж плохое слово?

БРАТИШКА

Ровно в три часа дверь открылась и на пороге палаты выросла знакомая смешная фигурка в длинном халате.

— Матрос, к тебе! — сказали раненые, поднимая головы.

— Вижу, — гордо отозвался Лаврентьев, хотя он ничего не видел. Он не мог видеть. Он был слепой.

Петя прошел в угол палаты, где лежал Лаврентьев, сел на табурет, вытащил что-то из кармана и поднес к уху матроса.

— Что это? — изумленно спросил Лаврентьев и улыбка, точно солнечный луч, тронула его губы.

— А ты слушай… Это — море! Узнаешь? Это я тебе принес, у бабушки выпросил. Слышишь, как шумит?! Она у бабушки пятьдесят лет живет. А гладкая какая!

Петя отвел раковину от уха Лаврентьева и приложил к его щеке.

— Бери… насовсем! — сказал он, вздохнув. — Только не разбей, ладно?

— Балуешь ты меня, братишка, — счастливо шепнул Лаврентьев и, поймав шершавую Петиту руку, потряс ее своей большой рукой.

— Вот еще, — покраснел Петя. — Мне не жалко!..

Матрос пошарил рукой на тумбочке, взял с блюдца пряник и сунул в рот Пете.

— Не надо, — сконфуженно пробормотал Петя, оглядываясь по сторонам; не смотрит ли кто на них.

— Ешь! Он сладкий, — требовательно сказал матрос. — Нам шефы с фабрики прислали. Там в бумажке еще… Вкусно?

— Вкусно.

Потом они долго о чем-то шептались. Сквозь большое матовое стекло вползли в палату сумерки, окутали белые стены, белые постели, пузырьки с лекарствами. В палате стало печально. И все с нескрываемой завистью глядели в угол, откуда доносился звонкий шопоток Пети, прерываемый иногда радостным смехом Лаврентьева.

— Хорошо иметь брата… — шумно вздохнул наводчик, которого никто никогда не навещал.

— А он ему вовсе и не брат, а чужой мальчишка, — заметил сосед наводчика.

— Чужой, а свой… — с чувством сказал наводчик.

— Мальчишечка уж больно интересный, — вступил в разговор сапер, — такой интересный мальчишечка, с ним и слепой зрячим будет. Столько месяцев изо дня в день приходит! Везет матросу. И чего он ему такое рассказывает — ишь, обсмеялся матрос! Петь, а Петь! — громко позвал сапер, — поди к нам-то, поговори с нами…

— Пойти? — спросил Петя, наклоняясь к матросу.

— Пойди, — разрешил матрос и ревниво добавил, — да ненадолго, они тебя заговорят, а я у тебя еще уроки не спрашивал.

Поговорив с наводчиком и сапером, Петя вернулся к другу. Матрос лежал на спине и слушал раковину.

— Петруха, — тихо заговорил он, пряча раковину под подушку. — Как мне легко с тобой. Петруха. Когда ты со мной — мне кажется у меня глаза видят. Привык я к тебе, понимаешь, вот привык, словно мы с рожденья вместе жили. Ведь кроме тебя у меня никого на свете нет, братишка…

— Знаешь чего? Когда я буду работать, я тебе куплю баян, — пылко сказал мальчик. — К нам в школу на утренники всегда слепой баянист приходит, ох и играет! И ты будешь играть, вот увидишь…

Это стало известию в субботу. В три часа дня Петя, как всегда, веселый, оживленный, пахнущий свежим воздухом и солнцем, появился на пороге палаты. В углу белела пустая постель матроса.

— А где Лаврентьев? — спросил Петя наводчика.

— В канцелярии… — ответил наводчик, глядя на Петю каким-то особенно теплым и грустным взглядом, от которого вдруг заколотилось Петино сердце. А сапер подозвал к себе Петю и разъяснил:

— Выписывают твоего Федю… Последний нынешний денечек матрос с нами. Завтра распрощаетесь. В инвалидный дом уезжает…

От волнения мальчик густо покраснел. Путаясь в длинном халате, он быстро прошел к пустой постели Лаврентьева, сел на табурет и нахохлился. А через минуту няня Глаша ввела слепого матроса.

— Это ты, братишка? — спросил Лаврентьев, криво улыбаясь, обнял мальчика и провел ладонью по его лицу. Слезы брызнули из Петиных глаз и омочили ладонь матроса.

— Вот так история! Плачешь, братишка? — дрогнувшим голосом сказал матрос. — Это никуда не годится. Моряки не плачут…

— Я не плачу, Федя, — жалобно ответил мальчик, впервые называя матроса по имени. — Это далеко… дом, куда ты уезжаешь?

— Далеко.

Они стояли, обнявшись. Два брата. Старший и младший. Вся палата смотрела на них, затаив дыхание. Утирая концами косынки глаза, няня Глаша растроганно сказала:

— Чисто родные!

Сегодня им не мешали. Ни сапер, ни наводчик, никто другой не звали Петю. Но разговор у них не ладился. И новая книжка, которую принес мальчик, так и лежала на тумбочке нераскрытая.

Матрос и Петя должны были много сказать друг другу. Матросу хотелось поблагодарить мальчика, который приходил к нему столько месяцев и бодрой лаской своей помогал восстанавливать утраченные в сраженьях силы. Матросу хотелось сказать, что память о Пете он пронесет через всю свою жизнь и всегда будет считать его своим родным братом, заменившим ему семью, расстрелянную фашистами в маленьком украинском городке. Матросу хотелось еще сказать, чтобы Петя не сомневался в нем — и слепой, живя в глубоком тылу, далеко от фронта, от моря, от флота, он сумеет принести пользу. А Пете, горько затихшему в ногах друга, хотелось сказать матросу еще больше. Петя охотно отдал бы свои глаза такому храброму человеку, как матрос, убивший столько фашистов! Если бы Петя не был так мал, он никогда бы не расстался с матросом, любил бы его, как своего старшего брата, погибшего на войне, и ухаживал бы за ним, отдавал бы ему все самое вкусное и сладкое, что полагается ему в его детском пайке… И еще Пете хотелось сказать, что когда он вырастет, то непременно разыщет этот далекий инвалидный дом, куда уезжает слепой матрос, и привезет матроса к себе и они будут жить вместе до последних дней их жизни.

Но оба они — и Петя и Лаврентьев — были взволнованы и не находили нужных слов. И особенно не находил их матрос, которому было тяжелее, чем Пете.

— Тебе пора, братишка — нежно сказал Лаврентьев, словно пробуждаясь от забытья. — Придешь завтра меня провожать?

— Приду, — угрюмо ответил Петя.

Они пришли все втроем: — Петя, мать и бабушка. За ними, возбужденно размахивая длинными руками, шел главный врач, очень высокий, худощавый профессор, похожий на Дон-Кихота, и круглолицая, улыбающаяся няня Глаша.

Матрос стаял у окна, прислушиваясь к голосам, которые доносились с улицы. Он ждал Петю. Он был уже одет не в больничное, а во все свое — в черные брюки, в синюю форменку с воротником, голубым, как кусочек моря. Как он был прекрасен, слепой матрос! Петя тремя прыжками очутился возле него и охватил за руку. Льняные Петины волосы были взъерошены, а лицо красное, потное, счастливое. Ах, если мог видеть матрос Петино лицо, он бы сразу все понял.

— Скажи, что ты согласен, скажи, что ты согласен! — жарко восклицал Петя, теребя Лаврентьева и кружась возле него, как волчок. — Мы пришли за тобой… Мы тебя усыновляем, понимаешь? Скажи, что ты согласен. Фе-е-дя!.. Мама! Бабушка! Идите скорей…

Матрос выронил рюкзак, который держал в руках, растерянно улыбнулся, поймав Петину руку. Он все еще ничего не понимал.

— Что ты там лопочешь, братишка?.. Что ты, Петруха? Петя, что ты?!

Но к нему уже шли все — и взволнованная Петина мать, и бабушка, маленькая, сухонькая, строгая старушка в коричневом платке, съехавшем с седой головы, и профессор, и няня Глаша.

— Федя!.. Федя, вы будете нам всем, как родной… Федя! Пете вы брат давно, мне будете сыном… старшим сыном. Я на войне его потеряла… Просим к себе вас, Федя… — плача от волнения, повторяла Петина мать.

Профессор, похожий на Дон-Кихота, отвернул в сторону худощавое утомленное лицо и пощипывал остроконечную бородку. Бабушка шагнула к побледневшему матросу, обняла его по-простецки и так же по-простецки приказала, словно матрос Лаврентьев двадцать два года был ее внуком.

— Вот что, Феденька, собирай-ка свой узелок, прощайся с товарищами хорошими, да едем… Щи у меня перекипят, ведь этот озорник-то, — она притворно строго поглядела на захмелевшего от счастья Петю, — ведь этот шалопай-то меня от плиты отодрал. Ну, поехали ребята!

— Раковинку взял? — шептал Петя на ухо Лаврентьеву, который все еще не мог притти в себя. — Теперь она у нас с тобой общая будет!

Так они и вышли вчетвером из палаты: Петя под руку со слепым матросом, мать и бабушка. За ними шел главный врач, похожий на Дон-Кихота и замыкала шествие круглолицая няня Глаша.

— Господи, люди-то какие, люди-то какие советские! — восторженно воскликнула няня Глаша, обращаясь к зачарованной палате.

ТОВАРИЩИ

Мама сидела на низкой скамеечке. Генька на полу. Они укладывали в фанерный ящик посылку для отца: папиросы, шерстяные фуфайки, конфеты… Генька сделал модель самолета и заворачивал ее в вату, чтобы она не сломалась.

Света стояла в кровати и хлопала в ладошки.

— Светка, — сказала мама, — а ты что пошлешь папке, глупышка наша маленькая?

Света ничего не понимала. Она только слышала слово «папа» и повторяла, пуская пузыри:

— Па-па-па-па-па-па…

И тут пришло письмо.

— Отец!.. Отец… погиб! — закричала, бледнея, мама.

Дальше Генька не помнит, что было. Он помнит только страшный крик мамы и плач Светки. Ему бы надо подойти к маме, подбежать к Светке, которая совсем перегнулась через решетку кровати. А он схватил свой самолет и убежал. Ему стало страшно. Он долго бегал по улицам, налетая на прохожих. Потом забежал в какой-то заброшенный сарай и встал там у стенки. Сердце его колотилось, как пойманная в силки птица. Взглянув на свой самолетик, он вдруг все понял.

«Папы больше нет… нет и не будет. Его убили, — пронеслось в голове, — убили… фашисты!»

Он задрожал всем телом.

— Проклятые! Проклятые! — гневно закричал Генька и стал изо всех сил колотить в стенку сарая.

Он колотил долго. Выбившись из сил, опустился на землю. Прижал к себе самолетик и заплакал.

Слезы так и лились ручьями. Он прижал к губам маленький картонный самолет, покрывая его поцелуями, горячо шептал нежные, ласковые слова, которых раньше никогда не слышал от него отец:

— Папка… Папанька миленький… родненький мой… золотой… Папанька, я люблю тебя…

Ему казалось, что он мало, очень мало любил раньше отца. Надо было больше… Надо было, чтобы отец об этом очень хорошо знал. Были случаи, когда он доставлял отцу горькие минуты. Например, он разбил футбольным мячом стекло в школьном окне, и отца вызывали… Потом отцу так хотелось, чтобы Генька хорошо учился, а он ленился.

— Папка… дорогой мой, — шептал Генька, заливаясь горячими слезами.

Слезы принесли облегчение. Генька затих. Теперь надо было что-то предпринять, придумать.

«Тут больше делать нечего… Учиться? Зачем теперь мне учиться?! Надо итти на войну. Не возьмут? Все равно… Бежать! Бежать туда, где убили отца, и отомстить за него или уйти к партизанам… Но где их найти, партизан? Найду! Их много. Пойду лесом, буду итти, итти — и найду. Тут больше делать нечего. Паша! Я отомщу за тебя фашистам. Отомщу!»

Генька вспомнил: сегодня в пять часов сбор пионерского отряда. Он вожатый звена. Сколько сейчас времени? Все равно. Какие сейчас сборы! Пусть собираются без него. А он уйдет, уйдет.

*

— Он здесь… плачет, — послышался испуганный шопот девочки.

— Леша, он здесь, — тихо сказала другая девочка, — плачет…

Это были Люда и Ася.

— Вы останетесь на улице. Слышите?

— Ну, Леша, ну почему? Леша!

— Потому что потому… Понимать надо. Ему неприятно, если девчонки увидят его слезы.

Председатель совета отряда Леша и лучший друг Геньки, Коля вошли в сарай. — Генька! — позвал Коля.

Генька толкнул Колю плечам, приник лицом к сырому полену.

— Генька, это мы…

— Генька, нас-то тебе стесняться нечего, я тоже плакал, когда у меня помер отец от тифа. Генька, мы все знаем, — волнуясь, сказал Коля и прислонился к голове товарища.

Когда у Генькиной матери прошел первый приступ тяжелого, ошеломившего ее горя, она поднялась с пола, увидела, что Геньки нет, ее охватила тревога за сына. Мысли о сыне вдохнули в нее силы. Она заставила себя подняться, успокоила Светку, одела ее, оделась сама и пошла в школу.

И тогда пионеры, товарищи Геньки, стали его искать по всем закоулкам.

…Генька приподнял голову.

— У меня отец тоже номер… Ты знаешь, — снова робко сказал Коля.

— Твой от тифа, а моего убили фашисты! — задыхаясь от горечи и злобы, воскликнул Генька.

— От тифа обиднее, — сказал Леша. — А это гибель за родину…

— От тифа обиднее, — повторил, как эхо, Коля.

Они оба — Коля и Леша — жалели Геньку и понимали, как ему тяжело. Им хотелось сказать Геньке что-нибудь очень хорошее, чтобы ему было легче, чтобы он почувствовал, как они его любят. Но что сказать, они не звали.

— Генька… мы с тобой, — сказал Леша и тихонько дернул товарища за рукав.

— Мы с тобой… понимаешь… на всю жизнь, — шепнул Коля и головой легонько толкнул горячую голову Геньки.

Эта скупая мальчишеская ласка дошла до осиротевшего Генькиного сердца.

— Ребята, — прошептал он сквозь слезы. — Ребята… Мы отомстим этим гадам!

— Мы отомстим! — воскликнули оба мальчика. — Весь наш отряд!

Генька снова приник лицом к полену.

— Генька, ты слышишь меня? Генька, — горячо зашептал ему на ухо Леша, — все ребята тебя ждут…

— Я уйду на фронт, — сказал Генька, поднимаясь.

— Мы бы все пошли, но не возьмут, — откликнулся Коля.

— Генька, мы бы все пошли, как ты этого не понимаешь! — страстно воскликнул Леша. — Но там мы не нужны. Мы здесь нужны! Генька, ты забыл об отряде? Отряд тебя не может отпустить на фронт. Ты нужен своей матери. Теперь ты из мужчин один дома.

Генька встрепенулся. «Из мужчин один дома. Из мужчин…»

— Как мама? — тихо спросил он.

— Она очень беспокоится за тебя. Девочки пошли к ней. А вообще… ты же понимаешь… ей трудно. Ты должен ее поддержать, Генька. Мы поможем тебе. Ты же крепкий парень. Ты никогда не был киселем!

Они помолчали снова. Генька чувствовал, что от слов товарищей ему становится легче. Да, он крепкий парень. Он никогда не был киселем. Он должен поддержать мать. «Мама!» И вдруг он почувствовал, что слезы снова подступили к горлу.

— Что же делать? — спросил он.

— Во-первых, сейчас надо зайти домой, — сказал Леша деловито, — а потом на сбор отряда.

— Один не пойду, — прошептал Генька.

…Они пришли домой втроем. Мать Гени, Люда и Ася сидели рядышком на широкой тахте, на которой возилась веселая Светка. Мать вздрогнула.

— Мама! — сказал порывисто Генька.

Они боялись взглянуть друг на друга.

Генька вышел на кухню.

— Мама, поди сюда! — позвал он.

Она пришла. Они обнялись. Он почувствовал, как дрожит ее рука. Он выпрямился и крепко, по-мужски сжал ее руку.

— Только ты не плачь… Ты не плачь, мама… назло им… фашистам… Не плачь, — сказал Гена целуя мать, — я с тобой. И больше ни слова, мама… хорошо? Больше ни слава.

— Да, сынок, — прошептала мать.

*

Сбор пионерского отряда начался ровно в пять часов. Генька сидел, как всегда, рядом с Колей. И все было, как всегда. Но Леша, открывая сбор, сказал сурово:

— Ребята! Погиб на фронте отец нашего товарища Гени, летчик Василий Петрович Михайлов. Прошу встать!

Все встали. Леша и знаменосец Юра опустили красное знамя отряда. Стало так тихо, что слышно было дыхание ребят.

— Сядьте! — сказал Леша. — Теперь я хочу сказать о Генином отце.

Леша говорил просто. Он говорил о том, что Генин отец погиб в боях с фашистами, в боях за родину, за всех советских ребят и за их отряд 5-го класса «В».

— Ребята! — говорил Леша, и глаза его горели суровым огнем. — У многих из нас отцы и братья на фронте. А у меня мать… в полевом госпитале. Ребята! Война… Может быть, такое горе случится еще у кого-нибудь в нашем классе… Но мы ребята, не должны падать духом. Ведь это бой за нашу родину. И мы сегодня поклянемся, что… Генька будет наш брат!

И тогда один за другим стали говорить мальчики и девочки. И все они говорили так хорошо, так тепло о Генином отце, словно это был отец не только Геньки, но и их. И все они говорили о Гене, как о своем брате. И все они проклинали ненавистных фашистов.

Генька сидел, крепко стиснув Колину руку. Сердце его заливала горячая волна любви к своим товарищам, к своему родному пионерскому отряду.

— Леша, дай мне слово, — проговорил он.

— Ребята, — сказал Леша. — Будет говорить Генька.

Генька встал.

— Ребята! Ребята, я клянусь вам…

Он больше ничего не сказал. Но все знали, в чем клянется Генька.

ВЕРНОСТЬ

Валя распахнула окно и приготовилась писать письмо мужу. От него уже давно не было вестей. Но она продолжала посылать письма. И каждый раз ей казалось, что она разговаривает с Борисом. Уходило одиночество, забывались горькие минуты. Садишься и пишешь, — нет, не пишешь, а говоришь с ним, слышишь его голос, видишь его глаза, спрашиваешь, рассказываешь. И незаметно для самой себя успокаивается встревоженная душа, согревается озябшее сердце.

Сегодня, после всей этой нелепой истории с Поляновым, хотелось сказать Борису особенно ласковые и значительные слова.

Валя покраснела, перебирая в памяти все, что произошло.

— Какие кружевные тополя! И звезды такие крупные. Видит ли их Борис? Удивительный вечер. Даже странно. Война — и так красивы тополя.

Вот это она и сказала Полянову… Он опять вызвался провожать. Они шли по сонным улицам города, она немного расчувствовалась — уж очень хорошо было вокруг — и сказала ему:

— Вечер-то какой. Война — и такие кружевные тополя…

Он оживился и, заглядывая ей в глаза, многозначительно изрек:

— А вы думаете, Валентина Николаевна, если война, так тополя перестанут быть красивыми?

— Я хочу сказать, — ответила она, — что на тополях немцы вешают людей. Мы с вами в глубоком тылу. А там, далеко, тоже серебрятся на морозе тополя — и на них вешают людей.

Он погас и пробормотал недовольно:

— Опять об этом.

— Да, опять об этом…

Потом шли молча. Упросил посидеть в городском саду. «Вы же совсем не бываете на воздухе». Согласилась. Сидели. Он читал какие-то стихи.

Голос у него прекрасный, волнующий. Невольно заслушалась.

И вот так получилось, что не отняла руку… Это продолжалось две-три секунды. Взял руку в свои ладони, стал гладить. Размякла… Потом сразу спохватилась, вырвала руку, встала, стряхнула с себя истому, окутавшую тело. В сущности это совсем нетрудно было сделать. Что ей Полянов? Она любит Бориса. Она — жена Бориса. Какое право имеет она позволять ласкать ее руку?

Мальвина бы, конечно, фыркнула, услышав это слово «ласкать». Подумаешь, какое преступление — погладил руку. Но вообще ему нечего волочиться за ней, а ей нечего слушать его соловьиные речи. Одним словом, с Поляновым все покончено.

Как это было? Да… Она поднялась со скамьи, сказала, что уходит, что отныне запрещает разговаривать с ней о чем-либо, не имеющем отношения к их работе. Он схватил сильно, почти грубо, по-мужски, за плечи, повернул к себе и быстро заговорил:

— Бросьте… Зачем вы прячетесь от жизни? Вы — такая красавица, такая молодая… Вы одиноки. Я вам не противен. А вы прекрасно знаете, что я увлечен вами. Я глаз с вас не спускаю.

Ее охватила ярость. Она с силой оттолкнула его от себя и сказала, почти вскрикнула:

— Вот что, дорогой Полянов, это не очень то большой подвиг — не спускать глаз с жен фронтовиков! А проще говоря, это подлость, омерзительная гадость. Понятно?

…Валя засмеялась, вспомнив, как побагровел Поляков, как прижал по-заячьи уши. «Вы одиноки!..» Утешитель! Хлюст! Она порывисто взяла со стола фотографию Бориса. Шинель, военная фуражка, полевая сумка… Он снялся перед отъездом в полном блеске, во весь рост. Глаза преувеличенно суровые, а губы расплылись в широкую улыбку. Губы — сияющие, радостные, как у мальчишки. Словно спрашивают: ну, каков я?

Валя бережно поставила карточку на место. Свет лампы бил в глаза Борису. Она отодвинула лампу. Потом взяла в руки перо. И все исчезло. Теперь в комнате было их двое.

«…Жду, жду, тебя милый мой. Хочу быть с тобой. Заглянуть в твои глаза, дотронуться до твоих плеч, ощутить запах твоих волос. Вот иной раз откроешь твой чемодан. Там — рубашки твои, галстуки… Да нет, это не объяснишь словами. Жду тебя. Жду, жду. И буду ждать!»

*

По воскресным вечерам жены командиров и бойцов собирались в красном уголке своего дома. Приходили сюда с шитьем, с вязаньем. Часто кто-нибудь читал вслух. А главное — это был единственный вечер, когда можно было, не торопясь, поговорить, поделиться впечатлениями за прожитую неделю, рассказать друг другу о письмах с фронта, обо всем, что наболело на душе.

В другие дни виделись мало.

Многие, как и Валя, работали теперь на заводах и с волнением делились своими радостями и неудачами. Иные без устали дежурили в госпиталях, и всегда было им что рассказать. Война сдружила, а то, что у всех мужья на фронте, особенно сблизило. Женщины разных возрастов и разного душевного оклада чувствовали себя сестрами. Ничто так не роднит, как горе. А война — это горе.

Вот и сейчас собрались под одной крышей, как большая семья. Вели задушевные беседы. Валя разоткровенничалась и рассказала о случае с Поляновым.

И зажурчал, как ручей, задушевный женский разговор. Осуждали Полянова, горячо спорили. Помалкивала только Мальвина. И Валя знала, почему та молчит… Полина Ивановна, жена старого полевого фельдшера и мать четырех фронтовиков, не вытерпела, усмехнулась.

— А Мальвина сегодня что-то в рот воды набрала. Не по вкусу, видать, наш разговор?

Мальвина скорчила обиженную гримаску.

— Напрасно Валентина отчитала Полянова. В нем есть… какая-то…

Она щелкнула пальцами. В ее жесте было что-то грубое, неприятное.

«Кошка», — подумала Валя с раздражением.

— Ну что делать, если за мной ухаживают?! — спросила Мальвина жеманно.

Полина Ивановна покачала головой.

— Эх, матушка, сказала бы я тебе одну старую русскую пословицу, да неохота… Больно за твоего Андрея, вот что!

Мальвина пожала плечами.

— Вы думаете, я Андрюшку не уважаю?

— Если бы уважала по-настоящему, не стала бы вести себя так, — послышались голоса.

— Скука, — лениво потягиваясь, процедила Мальвина.

Валя встрепенулась, словно ее укололи.

— Брось, моя дорогая, прятаться за это словечко. Тошно слушать. Работай больше — вот и скуку свою укоротишь. Не устаешь, должно быть! — Она недобро усмехнулась.

— И наконец… наконец, это позорно, гадко, — снова заговорила Валя. — Муж на фронте, а она хвостом вертит. Есть такие, знаю я… Вот ты — такая!

Мальвина не смутилась.

— Бориса и Андрея ждать теперь уже странно… Бессмысленно. Пока были письма — еще туда-сюда. А теперь? Ну, а если и вернутся. Это будет очень замечательно, — сказала Мальвина, — если они и вернутся… то что из этого?

И тогда женщины зашумели. Валя выпрямилась во весь рост. Губы ее дрожали от негодования. Она подошла к Мальвине и, глядя в упор на нее, выговорила хрипловатым голосом:

— Знаешь, кто-ты? Ты… ты…

Было что-то брезгливое и даже страшное в лице Вали, в широких зрачках других женщин. Мальвина съежилась и попятилась к дверям.

*

Группа разведчиков лейтенанта Погожего, в числе которых были Борис и Андрей, наконец вырвалась из окружения и благополучно прибыла в свою часть. Много было пережито волнений и мытарств. Жизнь не раз висела на волоске. У Андрея, очень молодого, веселого Андрея, появилась седина в волосах. Заострилось круглое лицо Бориса. Лейтенант Погожий так оброс, что его трудно было узнать.

Командиры и бойцы обнимали друзей.

— Письма есть? — жадно спросил Борис.

— Месяц будете читать — не перечитаете, — шумели друзья. И кто-то притащил целый мешок, туго набитый письмами.

Однажды в лесу зашел разговор о женской верности, уж так устроено человеческое сердце: даже в тяжелые минуты люди, не знающие, будут ли они живы завтра, говорили о любви. Говорили и спорили о верности жен и невест. Рассказывали всякие забавные, выдуманные и невыдуманные истории — из жизни и из книг. Старались говорить об этом весело. Но у многих под шинелью беспокойно сжималось сердце.

— Сложна наша жизнь, друзья мои, ничего не попишешь, — глубокомысленно заметил Погожий. — Вот хотя бы взять нас… — Он вздохнул, и нельзя было понять, в шутку вздыхает он или серьезно, — много месяцев от нас ни слуху, ни духу. Нужно быть ко всему готовыми… Не каждая женщина может быть настолько твердой, чтобы дождаться нас…

— Ложь! Каждая! Если только, конечно, это человек, а не пустоцвет… И если она по-настоящему любила, — горячо перебил Погожего Борис и недовольно взглянул на него. Он не умел скрывать своих чувств. Одна только мысль о том, что Валя, любимая его Валя, может забыть его, переворачивала наизнанку всю его душу.

…И вот теперь они увидели этот огромный мешок с письмами. И первый бросился к мешку Погожий.

Друзья отошли в сторонку и только поглядывали, улыбаясь, на радостные лица разведчиков, жадно глотающих письма. Уж кто-кто, а они-то знали, что такое изголодаться по слову родных, но ласке…

— Маринушка… сынище! Сокровища мои! — восторженно бормотал Погожий и, не в силах сдержать радость, читал громко, почти кричал:

«Утрам говорим тебе: доброе утро, папка. И вечером говорим тебе: спокойной ночи! И когда получаем что-нибудь сладкое, делим на три части: это Юрочке, это маме, это оставим папе… Папа разобьет фашистов и приедет к нам».

Слезы текли по лицу Погожего. И смеялся, и плакал Погожий, и прижимал к заросшим, небритым щекам карточки жены и сына.

— Борис… Андрей! Послушайте! — он схватил за рукав шинели Бориса. — Да послушайте же кто-нибудь, черти!

Им было не до того. Каждый из них занят был своими мыслями. Андрей молча рылся в мешке. Он все еще искал писем. Он был угрюм.

«Где бы ты ни был, я с тобой… Где бы ты ни был, я с тобой», — как во сне, повторял Борис. Он улыбался.

Перед ним лежал ворох драгоценных Валиных писем. Он погружал в них руки, грелся около них, как у костра. Он был счастлив. Куда ушла усталость! Почему не болели больше исцарапанные в кровь кустарником руки? И такое было состояние у Бориса, что вот сейчас же, немедленно, снова он мог бы пойти и выполнить самое трудное, самое опасное боевое задание.

НЕВЕСТА

Он сидел, положив на колени сильные, молодые руки. Слепое лицо его было обращено к окну. Когда он смотрел на окно — видел светлые блики, и это его волновало.

— Нюша! — позвал он соседскую девочку, которая играла с котенком. — Сегодня солнце?

— Угу, — ответила девочка, — только оно не греет.

— Зимнее солнце всегда так… Оно сейчас оранжевое или красное?

— Немножко красное.

Слепой летчик вздохнул.

— Дядя, а дядя, — оживленно рассказывала девочка, — а у нас во дворе мальчишки собаку били, а дворник ругался.

— И правильно. Зачем же бить собаку?

— Потому, что она немецкая овчарка, дядя!

Летчик улыбнулся.

Дверь распахнулась. Школьницы Катя и Лена принесли обед из столовой.

— Ну, вот и мы, — весело объяснила Катя.

— Мороз какой! Пока несли — остыло. Но вы не беспокойтесь, мы разогреем.

Девочки гремели кастрюльками у печки. Потом пришел мальчик из пятой квартиры.

— Ура, дядя Сеня! Пенсию для вас получили — это раз. Были в совете — это два. Работа вам будет обеспечена на дому… Какая — еще не знаем! Петя остался ждать главного начальника. Секретарь говорит: «Оставьте, дети, заявление», а мы с Петькой говорим: «Нет, нам лично, мы над этим летчиком шефствуем и без ответа не пойдем». Петька остался ждать, а я — к вам. Свежую газету принес…

Мальчик стрекотал, как пулемет.

— Спасибо вам, братишки… — взволнованно сказал слепой летчик. Он пожал руку мальчика. Мальчик смущенно шмыгал носом.

Когда летчик пообедал и когда прочитана была вслух газета, рассказаны все городские и школьные новости, дети ушли.

Они остались снова вдвоем — слепой летчик и маленькая Нюша.

— Хорошо жить на свете, Нюша, когда тебя любят… — взволнованно сказал летчик. — Да?

— Какой котенок дурак, он ест бумагу, — засмеялась девочка.

Оба они, летчик и Нюша, были заняты своими мыслями.

Потом летчик умолк. Лицо его снова было обращено к окну, за которым плясали светлые блики.

Девочке надоело играть с котенком. Она подошла к летчику и устроилась у него на коленях. Она водила пальчиком по его лицу.

— О чем ты все время думаешь, дядя?

— Я думаю о своей невесте, Нюша.

— А что это «невеста», дядя?

— Это… это хорошая, любимая подруга, Нюша. Такая, которой все равно — слепой ты или нет… она тебя любит, о тебе заботится.

— А где она, дядя?

— Не знаю.

— Она приедет?

— У меня ее нет, Нюша…

Они молчали. Нюша сосредоточенно морщила маленький лоб.

— Дядя! — позвала она робко. — Хочешь, я буду твоя невеста?

Слепой летчик растроганно улыбнулся и притянул к себе курчавую головку ребенка.

МАТЬ

Мы узнали случайно о том, что Дима лежит в госпитале. Нам сказала об этом Никифоровна, которая чинит белье для раненых.

Дима тяжко искалечен. У него нет рук, сильно повреждены лицевые кости и лицо стало неузнаваемым. Даже удивительно, что Дима выжил. Доктор говорит, что у него железный организм. Это правда. Димка старше нас. В школе он считался первым силачом. А какой он был красивый, ладный. Дело прошлое, мы все завидовали Диме — не было девочки, которая бы не заглядывалась на него. Даже Стелла, самая гордая девочка из девятого класса, которую мы все боготворили, была влюблена в Димку — это факт.

Сейчас мы учимся в десятом классе. Дима ушел на войну добровольцем, когда мы были в девятом. Мы с гордостью читали вслух его письма с фронта — за отвагу его представили к награде. Бели бы не эта беда с ним, он непременно стал бы Героем Советского Союза. Но вот так случилось. Война без жертв не бывает. Скоро нам призываться и мы отомстим, конечно, врагу за все Димкины раны. Я первый буду бить фашистов беспощадно!

Как только Никифоровна рассказала нам все о Димке, мы немедля помчались к нему в госпиталь. Никифоровна кричала наем вслед: «Постойте! Погодите! Куда вы! Димка не захочет вас видеть, даже мать ничего не знает…» Но мы все же помчались в госпиталь. Стелла тоже пошла с нами.

Доктор нас не пустил к Диме.

— Нет, молодые люди, — сказал он, внимательно разглядывая наши взволнованные лица, — я не могу вас пустить к вашему товарищу. Я сначала должен подготовить его к этому свиданию. И вообще надо все хорошо обдумать. Я не уверен, сумеете ли вы отнестись к теперешнему Диме Устинову так, как относились раньше…

И доктор рассказал нам то, что мы уже узнали от Никифоровны.

— Это мужественный юноша, дети мои, — сказал доктор, протирая очки платком. — Я успел его полюбить.

— Какое же это мужество?! — горько шептала Стелла. — Какое же это мужество, если он боится встретиться с нами и, не повидав никого, хочет уехать в инвалидный дом!

— Он не за себя боится, — возразил доктор, — он за вас боится…

— Ну, так я покажу ему, как сомневаться в мужестве друга! — с обидой вскричал Пашка. — Ведите меня сейчас же, доктор, к нему, я не посмотрю, что он инвалид, я его так обругаю, я…

Пашка не выдержал и вдруг всплакнул, отвернувшись к окну. Пашкины слезы тронули старого доктора.

— Хорошо, — кивнул он седой головой, — я вам помогу. Я постараюсь убедить Диму. А пока прощайте. Приносите завтра письма, а там видно будет…

Мы поблагодарили доктора и вышли из госпиталя. Мы сразу же стали писать письма Димке. Не сговариваясь, все написали ему, что он нам теперь еще дороже, чем был, и требовали встречи.

Каждый из нас притащил из дома, что смог — лепешки, сахар, молоко, а Стелла принесла цветы. В этот же вечер мы отнесли все это в госпиталь.

Утром снова отправились к Диме. День был на редкость теплый и мы весело шагали по залитым весенним солнцем улицам, переполненные любовью к товарищу.

— Пожалуйте в палату, — сказала нам санитарка Марья Антоновна. — Доктор там, и приказал вас провести.

— Всех? — тревожно спросила Стелла.

— Всех, — улыбнулась санитарка.

— Ну, как он, нянечка? — волнуясь расспрашивали мы Марью Антоновну, пока она раздавала нам халаты. — Как он слушал наши письма? Что сказал?

— Смирился, — растроганно ответила Марья Антоновна а концами косынки вытерла глаза. — Сначала — ни по чем, а потом смирился… Слова ваши, видать, до нутра его дошли, просветлел весь… Прихожу я потом к нему, а он зеркало просит: «Нянечка, — говорит, — поднеси ты мне зеркало к лицу, хочу я посмотреть на себя…» А я ему и говорю: «К чему тебе, голубчик, на себя смотреть…» «Да ведь страшен я очень, нянечка, испугаются они, не узнают, как ты думаешь, нянечка?» — А я ему говорю: «Сердце, сердце узнает, с лица-то не чай пить, товарищ ты им…» И ведь что вы думаете, после записок ваших согласился сказать матери, скрывался ведь он от матери-то. А тут велел допустить… Пошли за ней…

— Неужели пошли! — с сожалением воскликнула Стелла, — Лучше бы мне пойти, подготовить ее…

Дима лежал в палате один. Около него сидел доктор.

Впереди шел Пашка. За ним гурьбой все мы. Позади всех — Стелла.

Мы подошли к белой постели. Крик горечи и ужаса чуть было не вырвался из наших уст. Мы не узнали Диму. Нет, не могу я передать наше состояние. Все мое существо сковала страшная тоска, чувство жалости и, вместе с тем, в сердце с небывалой силой заклокотала злоба к гитлеровцам, которые так изувечили, так изуродовали нашего Диму.

На секунду бросилось в глаза растерянное лицо Пашки. Потом я услышал сзади шорох, обернулся и увидел бледную Стеллу, услышал ее шопот: «Это ужасно! Это не он. Я не могу. Мне страшно». Она закрыла лицо руками и выскользнула из палаты. Хорошо, что Димка еще не успел ее заметить.

Первый взял себя в руки Пашка. Он воскликнул: «Здорово, чиж!» — называя Диму старым школьным прозвищем и, стараясь, чтобы голос звучал как можно бодрей. Но Пашкин голос был какой-то деланный, слишком веселый, а это знакомое нам слово «чиж» ужалило нас всех, как оса. Мы притихли. Все хорошие и благородные слова, которые так легко говорились в письмах, куда-то исчезли. Мы, словно, онемели. Это и нас, и его, как видно, мучило.

«Как же он будет жить?.. Как же мы будем с ним разговаривать, приходить к нему…» — пронеслось в мыслях. Никто из нас не знал, что сказать. Мы растерялись, прятались за спины друг друга.

И в это время, расталкивая нас, кто-то быстрыми легкими шагами прошел, нет, не прошел, а пробежал от двери к постели. И мы увидели маленькую, худощавую, черноволосую женщину…

— Димушка! Сынок мой родной… Жив… Сыночек! — услышали мы голос, полный счастья.

Мать опустилась на колени у изголовья Димы, ласкала его изувеченное лицо, гладила волосы, целовала глаза, приговаривая:

— Жив, жив… Димушка мой, мальчик мой…

Ни одним словом, ни одним движением не выдала она своей материнской боли. Лицо ее было озарено лучистым светом и даже в палате сразу как-то стало тепло.

Она не замечала ни нас, ни доктора, ни Марьи Антоновны. Счастливо и нежно шептала:

— А у нас комната теперь новая, светлая, воздуха много, тебе понравится… Радио проведем. Цветы поставим на окошко… Товарищи к тебе приходить будут… Пирожок я вам в воскресенье испеку с грибами и рисом…

И все гладила и гладила, маленькими, исколотыми иглой ладонями, голову Димы.

— Мама, — смущенно и радостно шептал Димка, — мама… Ну, что ты меня… как маленького… Мамка, ну брось… Тут люди…

Мы не могли отвести глаз от этих двух голов, лежащих рядом на подушке — от светлой, пересеченной шрамами, головы Димы и от темноволосой головы его матери. Каждый из нас вдруг вспомнил свою мать, свою хлопотливую, усталую, порой ворчливую мать — ту, которую мы так часто огорчаем, о которой порой так мало заботимся, ту, которая нас выносила, выходила и с колыбели согревала своей бескорыстной лаской.

И в душах наших поднимались большие, яркие, чудесные, неизведанные доселе нам чувства, а в глазах закипали светлые слезы любви.

ПЕРВЕНЕЦ

Лейтенант Терентьев и его невеста Лиза решили не откладывать свадьбу до конца войны и пожениться в первую же встречу, если только Терентьеву доведется приехать на побывку в родной город. Это решение созрело у обоих после того, как Терентьев чуть было не погиб. Они ничего не скрывали друг от друга и Терентьев написал Лизе все, как было.

«Лизанька, — писал он, — мне стало обидно, что у нас с тобой нет ребенка, что мы еще не поженились. Мне сейчас кажется самым большим богатством иметь сына или дочку. Представь себе, что война меня скосила, но, погибнув, я бы жил в своем сыне, ведь это чорт знает как хорошо! Ты понимаешь меня, Лиза?»

Лиза и сама много раз об этом думала, но стыдилась открыть Терентьеву свои мысли. Она завидовала соседке Татьяне, у которой рос маленький синеглазый сын Вовка. Когда Татьяне было особенно тоскливо без Ильи, она находила утешение, лаская Вовку. Лиза смотрела, как Татьяна гладит Вовкины мягкие волосы, целует его круглые глаза, — они такие же синие, как у Ильи, — и всякий раз ощущала пустоту и ей даже становилось страшно. На войне всякое может случиться, война может унести навсегда и Илью, и Терентьева… Но у Татьяны — Вовка, а у Лизы — только письма.

И влюбленная пара, переписываясь, стала мечтать о маленьком ясноглазом существе с пухлыми ручонками и ножонками. Это существо уже жило в их письмах, ему посвящались целые страницы. Писем накопилось множество, хранить их и возить по дорогам войны было трудно, но Терентьев всюду их таскал с собой и в минуты отдыха перечитывал. Какие это были ласковые отроки. «Ни одна девушка в мире, конечно, не умеет писать таких писем» — думал он.

Вся батарея знала о любви Терентьева и Лизы и всем хотелось, чтобы непременно состоялась их свадьба и чтобы Лиза родила Терентьеву сына. Батарейцы даже имена придумывали будущему наследнику друга. Только наводчик Пузыня, опытный в сердечных делах человек, недоверчиво относился и Лизе, как, впрочем, и ко всем женщинам на свете. Прищурив глаз, он долго разглядывал Лизины фотографии и наконец заявил:

— Не верю я твоей красотке… Лжа у ней в глазу… Ишь, как у нее глазок подмигивает… Кошачья порода!

Оскорбленный Терентьев чуть было не набросился с кулаками на Пузыню. Друзья успокоили:

— Брось, Максим! Что ты, Пузыню не знаешь? У кого что болит, тот о том и говорит. Ведь от него две жены сбежали.

— От такого сбежишь, — добродушно смеялись артиллеристы.

— Все бабы одного поля ягоды, — не унимался Пузыня, — кошачья порода…

— Уйди лучше! — свирепея крикнул Терентьев.

— Ладно, ладно уйду. Попомните вы после войны Пузыню, — сказал наводчик, ушел к орудию и долго еще там вслух осуждал женскую «породу».

*

Вся батарея провожала Терентьева на побывку в родной город. Много задушевных напутствий было сказано лейтенанту. Терентьев сиял, как молодой месяц, и даже женоненавистник Пузыня, который, прощаясь с ним, загадочно усмехнулся, не мог испортить его настроения.

…Только тот, кто три года безвыездно провел на войне, может до конца понять то удивительное состояние, которое овладело лейтенантом Терентьевым, когда он очутился в пассажирском вагоне. Все кругом было мило Терентьеву — и сердитые проводницы, и заспанные соседи, и каждый чахлый куст за окном.

Лейтенант блаженствовал, лежа на второй полке и прислушиваясь к стуку колес.

— Л-и-з-а, Л-и-з-а, Л-и-з-о-ч-к-а… — волшебно пели колеса. Терентьев зажмурил глаза и увидел самое прекрасное лицо в мире — лицо Лизы, с лучистыми коричневыми глазами, с родимым пятнышком на правой щеке. И ясно представил себе, как затрепещет Лиза, как зарумянится от радости и удивления.

— Товарищ гвардии лейтенант, — пробудил Терентьева от сладкого видения голос старичка-соседа, — ножа не разживусь у вас?

Маленький, как гном, и необыкновенно симпатичный старик сидел на полке, поджав под себя игрушечные ножки, и разложив вокруг хлеб, соль, лук и печеные картофелины.

— Сию минуту, папаша! — весело ответил Терентьев и быстро раскрыл складной нож.

— Да не хотите ли консервов… или сала… замечательное сальце, папаша! — Терентьев открыл чемодан и радушно улыбаясь, стал щедро угощать соседа. А потом рассказал ему о предстоящей встрече с Лизой и даже показал Лизину карточку.

Старик надел на нос очки, долго и внимательно рассматривал фотографию и вздохнул.

— Вы что, папаша? — удивился Терентьев.

— Больно хороша, — сказал он. — Хлопотно с такими-то. Гляди да гляди за ней, а ты человек военный, где тебе углядеть.

И старик рассказал, как в молодости обманула его обрученная с ним дочка мельника.

— Моя не такая, — возразил Терентьев и улыбнулся.

— Дай бог, дай бог, — покачал головой старик.

— А только, — думается мне, — все они из одного теста. Бес в их сидит.

«Пузыня номер два» — решил Терентьев и расхохотался. Вот уж не думал-то он, что в его светлой, чистой Лизе сидит «бес»! Надо непременно рассказать Лизе о Пузыне и о старичке — она от души посмеется.

Разговор, начатый, стариком и лейтенантом, разгорелся в вагоне, словно костер, в который подбросили сухого валежника. До самой темноты спорили о женщинах, рассказывали всякие истории и даже довели до слез молодую пассажирку, лежавшую на боковой полке. Пассажирка эта, сельская девушка, ехала в госпиталь, чтобы навестить раненого жениха, она совершила уже три утомительных пересадки, да пешком прошла семьдесят километров и было ей несказанно обидно слушать несправедливые мужские слова о девичьем легкомыслии.

— Стыдно вам… всех под одну гребенку стрижете, — сказала девушка и в голосе ее задрожали слезы. Слезы эти были приятны Терентьеву и рассеяли беспокойное настроение.

На рассвете лейтенанту под впечатлением слышанного приснилась обидная чепуха. Будто Лиза, под руку с игрушечным старичком, встречает его на вокзале; в руках у нее и у старичка розовые цветы. «Вот хорошо, — говорит Лиза, это мой муж. Пойдемте скорее в загс. Почему ты такой небритый, Максимка? И у тебя даже нет ни одного ордена!»

Терентьев проснулся весь в поту, но тут же стал смеяться над своим глупым сном. В вагоне было уже светло. Посмеиваясь, он оглядел и даже ласково погладил свои два ордена и медаль «За оборону Сталинграда». Потом он с удовольствием провел ладонью по щекам — они были гладкие, в пути он тщательно брился.

Пассажиры еще спали. Старик смешно похрапывал, словно кудахтал. А девушка, ехавшая в госпиталь, улыбалась и что-то шептала во сне. Шаль, которой девушка укрылась на ночь, упала на пол. Терентьев спрыгнул с полки, поднял шаль и нежно укутал девушке ноги. Потом вышел на площадку, распахнул дверь и, подставив лицо свежему утреннему ветру, крикнул озорно, как мальчишка:

— Доброе утро, Лиза!

*

Лейтенант Терентьев, счастливый, взволнованный и красный от быстрой ходьбы, постучал в дверь знакомого деревянного домика и спросил дома ли Лиза.

— Лиза здесь больше не живет… Она в новом корпусе, напротив. У ней ребенок и ей хорошую комнату дали, — скороговоркой ответила незнакомая девочка, блеснув лукавыми глазами. Маленькая вострушка исчезла за дверью.

Дикая весть ошеломила лейтенанта.

— То-есть как это… ребенок? — пронеслось испуганно в мыслях Терентьева. Он покраснел, потом побледнел. Бросил чемодан на пол. «Глупая девченка… Она что-нибудь перепутала!.. Я спрашиваю Лизу Сергееву, Лизу, Лизу…» Он забарабанил кулаком по двери.

— В пятой квартире… в пятой, дяденька. Лиза Сергеева в пятой квартире живет, — скороговоркой ответила девочка, не открывая двери — должно быть испугалась громкого стука.

Терентьев сел на ступеньку лестницы. «Вот как, — растерянно подумал он, стирая ладонью пот со лба, — вот тебе и Лиза Сергеева…». Тупая боль пронзила сердце — словно кто-то ударил булыжником в грудь. И на мгновение увидел он загадочно усмехающееся лицо наводчика Пузыни и грустный взгляд вагонного старика.

Терентьев вскочил «Что же это? Что же это такое, товарищи?» — чуть не крикнул да. У него задрожали губы и от обиды и ярости. И уже срывались с уст страшные слова. Но тут же он опомнился, резко остановил себя и стал успокаивать: «Глупости, ерунда… Напутала дура-девченка… И я дурак… этого не может быть. Понятно? Пойду в пятую квартиру и все будет ясно».

Дверь пятой квартиры нового корпуса открыла старая женщина.

— Мамаш… — задыхаясь от волнения, спросил Терентьев, — Лиза… Сергеева здесь проживает?

— Здесь, милый, здесь, — ответила женщина, — входите пожалуйста. — Голос у старушки был приветливый, взгляд доброжелательный и это успокоило Терентьева.

— Дома она? — спросил он кротко.

— Нет, милый, нет, выходная она нынче… В консультацию с ребеночком пошла… Да вы обождите, — хлопотливо добавила старушка, заметив, что лейтенант пятится к двери. — Она сию минуту придет, купать будет, воду велела нагреть…

Старушка взяла Терентьева за локоть и, как слепого, провела в светлую чистую кухоньку.

— Посидите, милый, — сказала она, заботливо усаживая лейтенанта на табуретку. — Чайку не угодно ли?

И от того, что у нее голос был по-матерински нежен, у лейтенанта вдруг защипало в горле, а в глазах стало горячо.

— Спасибо, мамаша. Не хочу… чайку я, — тихо и горько ответил Терентьев. «Значит это правда. Эх, Лиза, Лиза, — подумал он и вдруг почувствовал во всем теле страшную слабость, словно сто километров прошел пешком по скверной дороге. У него не было сил подняться и уйти.

— Мальчик или девочка? — спросил он глухим голосом.

— Мальчик, — кивнула головой старушка, — хороший такой мальчишечка.

Мысли лейтенанта затопила обида и к сердцу снова подкатывал тяжелый гнев.

— Сколько ему?

— Восьмой месяц пошел… славный такой мальчишечка. Ну да ведь она Лиза-то, так пестует его, так пестует, — не надышится на него: сынок да сынок… — Старушка растроганно улыбнулась. — Весь дом на них любуется…

Терентьев не выдержал. Он шумно поднялся с табурета, схватил чемодан. И в это время — хлопнула входная дверь, послышались какие-то странные смешные звуки — не то голубь ворковал, не то ручеек журчал — а вслед за этими звуками раздался знакомый до боли голос Лизы.

— Сыночек мой… вот мы как с ним распелись… Гу-гу-гу.

Терентьев испугался. «Уйти лучше, уйти, лучше уйти и не видеть… ни ее, ни ребенка» — в замешательстве он заметался по кухне. Но Лизин голос прозвенел совсем близко:

— Баба Саша! Вы водички нам согрели?

И Лиза с ребенком на руках вошла в кухню.

*

— Максим! Максимка, милый! — вскричала Лиза и чуть было не выронила мальчика. — Максимка, это ты?!

— Я, товарищ Сергеева… — ответил лейтенант, улыбаясь дрожащими губами и не сводя глаз с любимого лица и с розовощекого пузана, который таращил синие глазки. «Как нелепо… бог ты мой, как нелепо я себя веду…» — растерянно думал Терентьев, густо краснея.

— Хорош? — смеясь спросила Лиза, тоже краснея, — держи! Ну держи же! — и протянула Терентьеву младенца. Максим попятился назад. Брови его нахмурились.

— Как зовут? — пробормотал он, с трудом разжимая губы.

— Андрейка…

— Отец… кто же?.. Где?

— Неизвестно… Фронтовик отец… погиб наверно.

Терентьев с ужасом смотрел на Лизу — как она невозмутима!..

— Отчество я ему твое записала, — продолжала беспечно звенеть Лиза, подбрасывая в воздух ребенка. — Андрей Максимович! Это наш первенец, согласен? Максим, да что с тобой?

Лиза передала ребенка старушке и порывисто положила руки на плечи Терентьеву.

— Максим! Неужели ты недоволен, что я его усыновила? Не может быть, Максим… Ты разве не получил моих последних писем?! Он был такой худенький… несчастный… понимаешь? Сирота… ни матери, ни отца… Мы в детский дом ходили… Ну, шефствовали, понимаешь? И вот их привезли… и мне стало так жалко… я решила, я его выходила… Максим! Ведь мы его будем любить так же, как… нашего?

— Лизанька! — закричал лейтенант так громко, что старушка вздрогнула, а младенец заплакал.

Терентьев крепко обнял невесту и спрятал на ее плече лицо, полное стыда, любви и восторга.

Content

О любви побеждающей

ЖЕНА

ТВОЯ КАРТОЧКА

ВСТРЕЧА

СЫН

СТЕША

ГНИЛУШКА

ПИСЬМО ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМОЕ

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

ОШИБКА БЕРЕЗКИНА

ЖЕНА ТОВАРИЩА

БРАТИШКА

ТОВАРИЩИ

ВЕРНОСТЬ

НЕВЕСТА

МАТЬ

ПЕРВЕНЕЦ