Александр Бондаренко

Алексей Козлов

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Бондаренко А. Ю., 2022

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2022

* * *

Александр Бондаренко

АЛЕКСЕЙ КОЗЛОВ

ПРЕДАННЫЙ РАЗВЕДЧИК

МОСКВА

МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ

2023

Несколько слов к читателю

Книга, которую вы держите в руках, не просто художественно-биографическое повествование о знаменитом ныне разведчике. Это рассказ о подвиге и подлости, о героизме и предательстве, о пламенном патриотизме одного человека и откровенном шкурничестве другого. К сожалению, чей-то подвиг в мирное время обычно оказывается следствием проступка, халатности, а то и преступления кого-то иного.

Вот так же получилось и в данном случае: по причине предательства герой нашей книги полковник внешней разведки Алексей Михайлович Козлов был заключён в тюрьму в южноафриканском городе Претория, где провёл долгих два года, пройдя воистину все «семь кругов ада» – если даже не ещё больше. Поэтому, рассказывая о нём, мы вынуждены также говорить и о человеке, его предавшем, некогда – его соученике и даже бывшем его коллеге, хотя, разумеется, в книге ему уделено гораздо меньше внимания, нежели самому Алексею Михайловичу. Но всё-таки обойти вниманием этого Иуду, фамилию которого мы назовём несколько позже, нам нельзя, а потому приходится даже исследовать мотивацию его поступков, как бы покопаться в его душе, что, честно скажем, было не очень приятно… Однако мы же понимаем, что если бы не было этого предательства, то, скорее всего, имя Алексея Михайловича так бы и осталось неизвестным для «непосвящённых», потому как разведка тщательно скрывает не только свои тайны, но и своих героев. А в результате он, как сказал нам один сотрудник Управления «С», оказался на сегодняшний день «человеком одного эпизода» – как, например, бывают актёры, получившие всенародную известность благодаря одной-единственной реплике, всем запомнившейся. Но если актёр «одного эпизода» никогда не станет считаться великим артистом, то Козлов – действительно замечательный человек и по праву принадлежит к когорте тех, кого называют «легендарными разведчиками».

Причин тому мы видим как минимум две. Во-первых, он сумел проникнуть в тайну южноафриканской атомной бомбы и оповестить о её создании весь мир, что не только поставило большой и жирный крест на всей ядерной программе Южно-Африканской Республики, но и привело в конце концов к крушению тамошнего режима апартеида, о чём мы расскажем ниже. Во-вторых, было бы просто наивно думать, что человек, проникший в эту тайну, не имел более никаких оперативных успехов. Явно, что имел, и можно полагать, что успехи эти были весьма и весьма серьёзные, о чём читатель также кое-что узнает из нашей книги. Вот только по-настоящему работа его ещё не рассекречена, а потому удастся узнать очень немногое…

…И вдруг представилось: лет этак через двести или триста, когда, в конце концов, человечество образумилось и весь мир стал жить под лозунгом «всё для блага человека» (человека вообще, как такового, а не одной какой-то конкретной личности с высоким положением и её ближайшего окружения), так что понятие «спецслужба» ушло в прошлое за ненадобностью, все упразднённые разведки раскрыли напоследок свои самые секретные материалы и назвали имена своих самых засекреченных сотрудников. И только тогда некий автор, решивший написать бестселлер о легендарном разведчике Герое Российской Федерации Алексее Михайловиче Козлове, сумеет ознакомиться с его личным делом, а затем возьмёт в руки ту самую книгу, которую только что раскрыли вы, уважаемый читатель. (Обойдёмся без штампов про «ветхие пожелтевшие страницы», как принято описывать фолианты минувших веков: высокое полиграфическое качество издания книг серии ЖЗЛ гарантирует их сохранность в неизменности в течение многих столетий.) Так вот, ознакомившись с нашей книгой, будущий автор скажет разочарованно: «Оказывается, этот писатель ничего не знает про работу своего героя! Как же он мог взяться за такую интереснейшую тему – и не сказать, в частности, что Алексеем Михайловичем были завербованы такие-то высокопоставленные политические деятели таких-то стран?! Что он провёл такие-то операции, которые в конечном итоге оказали определённое влияние на судьбы мира?! Что Козлов узнал…» – ну и в том же духе! Затем он отложит книгу в сторону с намерением никогда более к ней не возвращаться…

В принципе, этот гипотетический будущий автор будет прав: исчерпывающе и правдиво написать о работе нелегального разведчика сегодня практически невозможно, за исключением, разумеется, тех случаев, когда контрразведка противника смогла получить о нём самую подробную информацию. Примерно так произошло с нелегалом «Беном» – К.Т. Молодым[1], «источник» которого Гарри Хоутон, сотрудник Портлендского центра разработки подводного вооружения, был выдан польским перебежчиком Михалом Голеневским и вывел затем британскую контрразведку на резидента. В результате MИ-5 более полугода разрабатывала резидентуру «Бена», после чего как бы и подвела итоги её блистательной работы: «На суде было обнародовано заключение Королевской комиссии по делу Лонсдейла, в котором подчёркивалось, что в результате деятельности разведчиков “сколько-нибудь важных секретов в британском Адмиралтействе более не осталось”»[2].

Ну, после этого кажется, что про Конона Молодого известно всё и, соответственно, всё о его работе можно написать. Так ведь нет! Как ни старались опытнейшие британские контрразведчики, но им удалось разузнать только лишь про какую-то малую часть сделанного «Беном», в чём они сами невольно признались. В сборнике очерков «История Российской внешней разведки» приведён такой эпизод: «После ареста и доставки в Скотленд-Ярд, рассказывал Молодый, состоялся первый допрос, который проводил суперинтендант Смит. Он настойчиво добивался, чтобы разведчик сделал добровольное заявление и признался в шпионской деятельности. “Мы знаем всё, – говорил он, – что вы делали здесь за все шесть месяцев, что вы были в Англии”. На что я ответил, что это очень хорошо, так как в данном случае нет необходимости делать заявление, и добавил, что вообще-то я был в Англии шесть лет. Это его буквально потрясло, и он ушёл, не сказав ни слова»[3]. Это к тому, что в случае с Лонсдейлом англичанам только казалось, что им всё известно – а на самом деле не известно было почти ничего. Точнее, известного оказалось очень и очень мало.

Ну а наш герой, Алексей Михайлович Козлов, в общем-то, и не был в разработке контрразведки, сдавшему его предателю (об этой «личности» мы, как уже говорили, расскажем в своё время, сейчас его и упоминать не хочется) был известен лишь сам факт его существования, а на допросах «с пристрастием» – о них мы также расскажем, и очень даже подробно – полковник ни в чём не признавался. Так что в итоге противник (и даже целых семь противников!) о его работе реально ничего не узнал, а потому и наш читатель сегодня не может получить никакой конкретной информации по этой теме… Что ж, недаром девизом нелегальной разведки являются слова «Без права на славу – во славу Державы».

Как мы уже сказали, сколь это ни печально, но из всей обширной и интереснейшей биографии «Дубравина» – таков был оперативный псевдоним нашего героя – реально открыт лишь один эпизод: то, что он получил информацию о ядерных испытаниях в Южно-Африканской Республике. Ну и с этим неразрывно связаны его последующий арест и тюремное заключение. Вот уж эти «страницы биографии» Алексея Михайловича исписаны-переписаны. А что было до того? А что происходило после? Это те самые вопросы, на которые ответа практически нет…

Хотя, думается, примерно то же самое можно говорить и про большинство других ставших ныне известными разведчиков. Примеры? Пожалуйста! Герой Советского Союза Г.А. Вартанян[4] – события «Тегерана-43» и ничего более; Герой Российской Федерации Ю.А. Шевченко[5] – получение информации о грядущей «Революции гвоздик» в Португалии, которой к тому же ещё и не поверили; В.Г. Фишер, он же Рудольф Абель[6], – в общем-то, доподлинно известно лишь о его аресте в Соединённых Штатах и его пребывании в тюрьме. Список можно продолжить…

Вернёмся, однако, к тому самому гипотетическому будущему автору, далёкому нашему потомку. Пережив неизбежный приступ разочарования – мол, здесь нет ничего конкретного о боевой работе героя, – он вдруг задумается и опять возьмёт в руки старинную (по тому времени) книгу серии «ЖЗЛ» «Алексей Козлов. Преданный разведчик». И вот тут, посмотрев на это издание чуть-чуть иными глазами, он вдруг позавидует писателю, то есть мне, которому довелось встречаться и беседовать и с самим героем своей будущей книги (хотя тогда ни о какой книге ещё не думалось), и с людьми, хорошо знавшими Алексея Михайловича.

А эти люди мне такого понарассказывали, что, как говорится, хотите верьте, хотите нет! Впрочем, так как товарищи эти все очень серьёзные и ответственные, то лучше, разумеется, им верить. Часть этих рассказов отразилась в газетных публикациях и даже в книгах, на что мы добросовестно делаем ссылки… Хотя и многое из того, о чём говорится в нашей книге, никогда не было ни в каких документах и теперь, так сказать, предаётся гласности впервые. Известно, конечно, что разведчику-нелегалу врать в своих докладах Центру категорически нельзя, но ведь случались и какие-то такие моменты, докладывать о которых было бы просто излишним… Ведь это, насколько помнится, ещё мудрый фельдмаршал граф Гельмут фон Мольтке-старший рекомендовал: «Говорите правду, только правду, но не всю правду». Впоследствии это повторялось различными людьми и в разных вариантах.

Поэтому представляется, что товарищам из Центра совсем не обязательно было знать, как во время так называемой моментальной передачи разведчикам удавалось совместить необходимое, скажем так, с приятным или что ошибка в одной букве на магазинной вывеске могла заставить сотрудника легальной резидентуры семь раз выходить на явку с нелегалом, выставившим сигнал тревоги. Но даже и о том, как за счёт мастерства оперативного водителя был исправлен «косяк» Центра, в Центр сразу же докладывать не стали – зачем лишний раз беспокоить уважаемых людей, тревожить любимое начальство, говоря, что и оно может по-человечески ошибаться?

При всём при этом, как и положено в разведке, своих «источников» – то есть людей, которые предоставили нам данную информацию, – мы по тем или иным причинам раскрывать не стали. (Конечно, главная тому причина – исключительно в плохой памяти автора книги, которому не удаётся сразу «ухватить» имя и отчество собеседника, а потом как-то неудобно переспрашивать.) Утешает лишь то, что если в подавляющем своём большинстве эти имена всё равно ничего не скажут читателю, то какая разница, представим ли мы нашего собеседника Семёном Семёновичем Горбунковым или Геннадием Петровичем Козодоевым? Всё равно ведь его не зовут ни так, ни этак… А вот тех людей, которые сейчас широко известны, мы называем с искренним уважением и удовольствием.

Ну а теперь будем говорить серьёзно: того, что называется «тайнами разведки» – в смысле, каких-либо не рассекреченных ранее материалов государственной важности – в этой книге нет и быть не может. То есть оперативная, разведывательная деятельность Героя Российской Федерации полковника Козлова как была, так и остаётся и надолго ещё останется «тайной за семью печатями». В разведке подобные тайны хранятся настолько бережно, что о реальных делах сотрудника не знают даже его ближайшие друзья по той самой Службе, если они сами не принимают в них непосредственного участия. Сложно себе представить, но вот ведь сидят люди в одном кабинете, и ни один из них не знает, чем занимается его товарищ.

Кстати, о том, к чему приводит нарушение подобного правила, в нашей книге также рассказывается, и этим рассказом лишний раз подтверждается истинность старой пословицы: «Болтун – находка для шпиона».

По этой причине даже из многочисленных интервью с Героем, из очерков и документальных фильмов о нём мы до сих пор фактически только и знаем один-единственный эпизод – пребывание Козлова в южноафриканской тюрьме. Ну, ещё непосредственно связанный с этим фактом последующий обмен нелегала – и, в общем-то, ничего более. Вскользь также что-то говорится о его возвращении на нелегальную работу, но только в очень общих чертах, буквально сквозь зубы. Мол, было такое, всем правилам и традициям вопреки, и он опять выезжал «за кордон» – и это всё! Нам, однако, удалось получить объём информации немногим больше общеизвестного.

Так что есть надежда, что всё-таки читатель найдёт в нашей книге немало эксклюзивного, ранее неизвестного ему материала о жизни и службе Алексея Михайловича и, что самое важное, получит достаточно подробное представление о его биографии и о его личности. Биографии интереснейшей и личности неординарной. Недаром же этот замечательный человек был удостоен звания Героя Российской Федерации.

Кстати, именно о личном. Как и подавляющее большинство разведчиков, Алексей Михайлович был человеком с юмором – умел пошутить и подколоть кого-то, любил анекдоты. Поэтому, чтобы как-то оживить наш текст, мы вспомнили несколько тех анекдотов, что некогда пользовались популярность в чекистской среде и которые, вне всякого сомнения, знал Козлов. Несмотря на то что мы прекрасно знаем, что Отелло задушил Дездемону именно за рассказанный «бородатый» анекдот (в своей известной пьесе Вильям Шекспир в определённой степени приукрасил события тех лет), но ничего нового мы в данном случае предложить не можем, а потому заранее просим прощения у строгого читателя. В конце концов, анекдоты – это тоже своеобразные чёрточки на портрете эпохи, делающие его более достоверным и жизненным.

И последнее. В предисловии к одной из своих книг я уже писал, что в научной литературе авторы обычно заменяют местоимение «я» на «мы», и в данном случае я вновь прибегаю к тому же, ранее мною испытанному, приёму. Читательский опыт подсказывает, что слишком частое упоминание автором «себя любимого» (а в данной книге оно неизбежно: «мне рассказали», «я встречался» и т. д.) утомляет и раздражает. Более общее «мы» будет восприниматься гораздо лучше.

Ну вот и всё то немногое, что хотелось сказать, предваряя наше повествование…

Глава 1

«Железный Зельман»

Это было великое и противоречивое время в истории нашей Великой державы.

На прошедшем 25–28 ноября 1934 года Пленуме ЦК ВКП(б) было принято решение отменить с 1 января следующего года карточную систему снабжения населения хлебом, мукой и крупой, расширить торговлю продовольственными товарами и ввести единые розничные цены на хлеб, муку и крупу применительно к несколькими территориальным поясам. 1 декабря в Смольном – здании Ленсовета – был убит член Политбюро, секретарь ЦК ВКП(б), первый секретарь Ленинградского обкома партии Сергей Миронович Киров. В тот же день ЦИК СССР принял постановление «О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик», упрощавшее процедуру судебного разбирательства дел «о террористических организациях и террористических актах» против работников советской власти. 25 декабря на экраны страны вышла кинокомедия режиссёра Григория Александрова «Весёлые ребята», до сих пор не оставляющая зрителей равнодушными и вызывающая добрые улыбки. 29 декабря Военной коллегией Верховного Суда СССР был вынесен приговор по делу так называемого «Ленинградского центра»: убийца Кирова Леонид Николаев и тринадцать его знакомых, объявленные вдруг «контрреволюционной организацией», были расстреляны в тот же день, унеся на тот свет тайну произошедшего…

И вот в это самое время, 21 декабря 1934 года, в селе Опарине Вологодской области родился мальчик, которого нарекли Алексеем, по имени деда, – Алексей Михайлович Козлов. Понятно, что замечательное это событие заметили лишь несколько человек – ведь не наследный принц какой-нибудь появился на свет, чтобы одним фактом своего рождения войти в историю, – а между тем через какие-нибудь сорок пять лет именно этот мальчик на несколько румбов изменит движение всей нашей планеты, сделав такое, чего не смогут сделать все наследные принцы, даже вместе взятые и, в подавляющем своём большинстве, давно уже успешно позабытые…

По тем временам семья была, в общем-то, достаточно обыкновенная, хотя и не совсем из простых: отец, Михаил Алексеевич, до войны был директором МТС, мама, Лидия Васильевна, – бухгалтером в совхозе. Однако сегодня уже следует объяснить, что такое МТС. В соответствующей статье «Политического словаря» 1940 года издания сказано так:

«Машинно-тракторные станции (МТС) – государственные производственные предприятия в деревне, обслуживающие колхозы новой, передовой техникой (тракторами, прицепными машинами и орудиями, автомашинами, комбайнами и т. д.). МТС – важнейший рычаг социалистической перестройки сельского хозяйства. Массовая организация МТС начата в 1929 г. по предложению товарища Сталина. Они помогают колхозам лучше организовать труд, повысить его производительность и поднять доходность колхозов. С колхозами МТС работают на договорных началах». Можно уточнить, что в 1938 году в стране насчитывалось почти шесть с половиной тысяч МТС, «на вооружении» которых состояло 394 тысячи тракторов, более 127 тысяч комбайнов и 74 с половиной тысячи грузовиков. Прикидываете, сколько в среднем на одну станцию единиц получается? Так что сегодня это было бы воистину «золотое дно» (вдаваться в подробности не будем), а вот в те строгие времена понятия были несколько иные, так что семье Козловых явно приходилось несладко. Иначе почему годовалого Алексея передали на прокорм и воспитание дедушке и бабушке, проживавшим в Вологде? Да потому, что кроме него в семье было ещё четверо ребятишек и, как можно понять, директору МТС не так-то и просто было сводить концы с концами.

Вот, пожалуй, и всё, что мы знаем о детстве Алексея Михайловича. Закончилось оно, как и у подавляющего большинства ребят того поколения, в июне 1941-го – с началом войны.

…Люди, хорошо его знавшие, говорили, что человеком он был «закрытым», не очень к себе подпускал, а уж насчёт того, чтобы «впустить в душу», так и тем более. Так что никаких «детских воспоминаний» Козлова, личных и тёплых, нам у наших собеседников найти не удалось.

Один замечательный человек, совсем недавно, к сожалению, ушедший из жизни – его звали, насколько помнится, Юрий Иванович (не генерал Дроздов, имя которого не раз встретится на страницах нашего повествования, но, скажем так, близко), – говорил нам так: «Мы с ним оба родились в городе Вологде. Меня увезли оттуда в четырёх-пятилетнем возрасте, его – чуток попозже. Но Вологду мы никогда не вспоминали – мы знали, что мы из одного города, и всё, этого было достаточно, это создавало комфортность в отношениях».

В этом – весь Алексей Михайлович: «знали, ну и достаточно». Без лишних разговоров и каких-либо сантиментов.

А вот нам теперь приходится по крупицам, по многоразличным разговорам с хорошими людьми восстанавливать то, что восстановить ещё возможно. И всё только потому, что промысел Божий нам неведом. Ведь помнится, как познакомились мы в 2009 году, в Пресс-бюро Службы внешней разведки, – но кто бы тогда мог предполагать, что нам следовало самым подробным образом выспросить Алексея Михайловича обо всей его жизни – с самого её начала. А то и здесь – информация минимальная, пожалуй, даже меньше, чем о его службе в разведке…

Вот, мы можем только предполагать, что его отец, Михаил Алексеевич Козлов, ушёл на фронт в 41-м. Но что и как у него там было, где он воевал – сказать опять-таки не можем. Зафиксировано лишь то, что в 1943-м, во время сражения на Курской дуге, Михаил Алексеевич исполнял обязанности комиссара танкового батальона. Впрочем, хотя об этом везде пишется, но оно не совсем так, потому что в 1943 году комиссаров в армии заменили политработники, которые были уже не неким «противовесом» для командиров – традиция, сохранявшаяся со времён Гражданской войны, – но их заместителями по политической части. Хотя «комиссарами» замполитов называли ещё и в 1980-е годы.

Известно также, что он служил в 5-й гвардейской танковой армии генерала П.А. Ротмистрова[7]. Но это войсковое объединение было сформировано только в феврале 1943-го – а что было до этого? И танковых батальонов в этой армии было гораздо более полусотни. И где там конкретно искать майора (а точно его звания мы не знаем) Козлова? 5-я танковая участвовала в Курской битве и, в частности, в крупнейшем в истории танковом сражении под Прохоровкой, произошедшем 12 июля 1943-го.

С фронта Михаил Алексеевич возвратился без ноги, которой лишился в результате ранения (где и когда – это опять-таки вопрос), однако службу продолжил: был назначен заместителем по политчасти начальника лагеря военнопленных в Вологде.

Вот только напрягаться не стоит: речь идёт не о «воспетой» Солженицыным системе ГУЛАГа – Главного управления лагерей, а о системе ГУПВИ – Главного управления по делам военнопленных и интернированных. И то, и другое главные управления относились к системе НКВД, но в лагеря по линии ГУЛАГа из числа военнопленных отправляли только военных преступников, а лагеря ГУПВИ существовали именно для военнопленных. И тут, очевидно, была достаточно большая разница даже по отношению к заключённым.

Тому в подтверждение – очень интересный эпизод, рассказанный нам генерал-майором Сергеем Сергеевичем Яковлевым, сотрудником Службы внешней разведки, прекрасно знавшим А. М. Козлова. На страницах нашей книги он не раз будет говорить о своём коллеге и старшем товарище, а в данный момент Яковлев рассказывает про свою срочную службу, ведь в далёкие советские времена в Высшую школу КГБ СССР, которую он оканчивал, обычно принимали ребят, прошедших армию. То есть молодых людей вполне уже зрелых и соображающих, получивших соответствующую закалку и к тому же не «папенькиных сынков», потому как таковые «срочку» обыкновенно избегали.

Вот и будущий генерал поступил в «Вышку» в звании старшего сержанта, с должности заместителя командира взвода в танковом полку.

«Служил я в Венгрии, в Дебрецене, – вспоминает Сергей Сергеевич, – и был у нас КПП с выходом на улицу города. Дежурил я как-то, и вдруг подходит ко мне пожилой мадьяр, заговаривает со мной по-русски. “Я воевал против вас, – рассказывает он, – меня в плен взяли, а потом направили в Вологодскую область, лес валить. Я думал, мне там будет совсем плохо!” Но оказалось, что всё не так-то и страшно. Кормили достаточно сытно, одевали тепло – телогрейка, ватные штаны, рукавицы, валенки, шапка тёплая… Мадьяр сказал, что он благодарен Советскому Союзу, ведь сначала, когда его взяли в плен с оружием в руках, он думал, что его просто расстреляют, но нет – в конце концов, его отпустили домой, он возвратился к своим близким».

Очень даже возможно, что этот нечаянный собеседник тогдашнего старшего сержанта Яковлева содержался именно в том лагере, где замполитом был Михаил Алексеевич. Мир ведь тесен! А русские люди, прошедшие фронт, с военнопленными потом не воевали: искупил ты свою вину добросовестным трудом, ну и отправляйся восвояси в родные края, врагом тебя больше никто не считает. Это к «врагам народа» было иное отношение…

Основная масса лагерей для военнопленных прекратила своё существование к началу 1950 года, когда территорию СССР покинули практически все не осуждённые военнопленные. Так что где-то в то время Михаил Алексеевич стал начальником стройуправления на строительстве Волго-Балтийского канала, потом – начальником транспортного отдела стройки металлургического комбината «Северсталь» в Череповце, затем был директором нефтебазы в Шексне…

«В своё время у нас с Алексеем Михайловичем наладилось очень такое хорошее общение, – рассказывает Сергей Сергеевич. – Мы тогда вместе в одном кабинете находились – ну и выяснилось, что я служил в танковых войсках, а его отец его во время войны был танкистом… Алексей Михайлович, естественно, относился к нему с большим уважением, тем более что, как я понимаю, отец и там, на месте, пользовался уважением – и в силу своего служебного положения, и, определённо, как человек… Да тут ещё вспомнилось, что я в студенческом стройотряде работал на строительстве Шекснинской птицефабрики, и отец его в той самой Шексне работал, всё это та же Вологодская область… Кстати, я тогда мог имитировать вологодской говорок – там ведь в магазин зайдёшь, и ничего не понятно, о чём люди говорят. В общем, мы с Алексеем как-то легко познакомились и общались легко – и в жизни, и по работе так складывалось. Но это был последний период его работы…»

Сергей Сергеевич Яковлев, так уж получилось, оказался одним из очень немногих людей, к Козлову достаточно близких.

Ну а нам, как сказано ранее, просто довелось с Алексеем Михайловичем общаться. И первый наш разговор, как помнится, начался с воспоминаний про «школьные годы чудесные» – так некогда пелось в популярной песне, – которые у нашего героя как начались в 1943 году, так и прошли в течение десяти последующих лет в стенах Вологодской мужской школы № 1.

«Хоть у меня пятерки и были, – рассказывал Козлов, – я ненавидел все такие предметы, как физика, математика… Зато очень любил немецкий язык. У меня был очень хороший преподаватель – польский еврей, который в 1939 году, когда в Польшу пришли немцы, переплыл через Буг на нашу сторону. В конце концов он оказался в Вологде и обучал немецкому языку детишек. Он страшно любил немецкий язык, был буквально влюблён в него, цитировал Шиллера, Гёте, Лессинга – и требовал, чтобы мы их в подлиннике читали. От меня, во всяком случае, требовал и называл меня “Бэздэльник!”. Он жив и сейчас, ему около 90 лет – живёт в Вологде, в очень хорошей квартире… Его родственники были уничтожены гитлеровцами, но брат сумел бежать на запад, живет в Канаде – миллионер»[8].

Педагог, о котором рассказывал Алексей Михайлович, – Зельман Шмульевич Щерцовский, «Железный Зельман», как прозвали его ученики. Что характерно, все, кто хоть чуточку знакомился с биографией Козлова, накрепко запомнили это имя.

«Алексей Михайлович его почему-то “Шмулéвичем” называл, – уточняет Яковлев. – Он говорил: “Зельман Шмулевич”. Так этот Зельман его здорово научил немецкому языку! Если преподаватель видит, что ученик тянется к его предмету, то и внимания больше ему уделяет…»

«Зельман Шмульевич научил его “Hochdeutsch” – отличному немецкому языку», – уточняет нам другой сотрудник, для которого немецкий – второй родной. «Хохдойч», говоря по-русски, – это «высокий», в общем, классический, литературный немецкий язык. Откуда у Щерцовского, выходца из Польши, оказался прекрасный хохдойч, остаётся только гадать: возможно, сказалось его знание идиша, эти языки достаточно близки. К тому же в Лодзи он учился в очень хорошей гимназии, не случайно, видимо, носившей имя Юзефа Пилсудского – первого маршала Польши и «начальника государства», как его официально величали.

Что интересно, обычно советским нелегальным разведчикам приходилось изучать в качестве «родного» совсем не тот иностранный язык, которым они увлеклись и занимались в школе, потому как вместе с познаниями в рамках школьной программы они приобретали и неистребимый русский акцент. Известно к тому же, что знание иностранных языков было у большинства из нас примерно, как в том анекдоте: «Я уже полгода изучаю английский!» – «Здорово! Теперь ты можешь разговаривать с настоящим англичанином?» – «Нет! Но я могу поговорить с тем, кто также полгода занимался на курсах!»

Относительно языковой подготовки в неязыковых вузах картина примерно такая же.

«Я знаю по опыту, что тот язык, который выучен в советском вузе, если он выучен неправильно, уже не переделать, потому что формируется голосовой аппарат соответствующим образом», – уточнил генерал Яковлев.

А ведь разведчикам нужно было разговаривать с подлинными носителями языка, да ещё и на их уровне, ничуть не хуже. И вот, благодаря Зельману Шмульевичу, немецкий язык стал для Алексея Михайловича «родным». Точнее – станет, и это ещё будет в далёком будущем.

Но, прежде всего, кто же это такой, Зельман Щерцовский? Независимая ежемесячная газета «Еврейская панорама» от 10 октября 2019 года в очерке, так и названном «Зельман Щерцовский», предлагает следующий вариант:

«По поводу прежней жизни Щерцовского ходили разные слухи. Наиболее правдоподобной считалась версия, согласно которой он в 1939 г. бежал из Польши в СССР, спасаясь от немцев. Сам Зельман Шмульевич предпочитал не распространяться о пережитом, а коллеги и не расспрашивали его, дабы не бередить раны.

Ему на самом деле больно было вспоминать о родителях, брате и сестрах, оставшихся в родной Лодзи, когда её заняли немцы. Сам Зельман вынужден был покинуть город и страну, чтобы не попасть в плен. После безуспешных попыток противостоять силам вермахта польские войска предпочли отойти в Венгрию, Румынию и СССР. Подпоручик Зельман Щерцовский ненадолго заскочил домой, в Лодзь. Родители не имели сведений о нём с первых дней войны, когда Зельман вступил добровольцем в ряды Польской армии. Он считал своим долгом повидаться с ними, прежде чем покинет Польшу. Оставаться в стране он не мог: в округе все хорошо знали, что он воевал, а ранее активно участвовал в движении еврейских бойскаутов»[9].

Примерно так – но не совсем. И в этом очерке, и также в одном из документальных фильмов про Алексея Михайловича звучит совершенно фантастическое утверждение, что Щерцовский был офицером Польской армии. Звучит оно, конечно, красиво, но никак не соответствует истине.

Вот, например, будущий Герой Российской Федерации А.Н. Ботян[10], родившийся и проживавший на территории Западной Белоруссии, отошедшей к Польше в 1920 году, был призван на срочную службу в Польскую армию в возрасте 22 лет – это был призывной возраст – и, успев пройти в первой половине 1939 года соответствующую подготовку, перед самой войной получил звание капрала. Так что понятно, что 18-летний доброволец Зельман никак не мог сразу стать офицером. К тому же, предлагая читателю эту легенду, её авторы не совсем понимают, что в подобном случае «офицерство» отнюдь бы не украсило героя: настоящий командир должен оставаться со своими бойцами до последнего, а не спасаться бегством, что в определённых обстоятельствах вполне оправданно для рядового солдата.

Ну а по всей той информации, что мы собрали – в том числе из опубликованных и телевизионных интервью Козлова, его разговоров с коллегами, – можно понять, что вся история Зельмана Щерцовского была менее романтична, но более трагична.

Когда гитлеровская армия напала на Польшу, развязав тем самым Вторую мировую войну, он, движимый патриотическим порывом 18-летний юноша, сын сапожника из города Лодзи, записался в армию. Не знаем, сделал ли он хотя бы один выстрел по врагу, но явно, что таковой порыв продолжался недолго: очень скоро Щерцовский понял, что война – это совсем не так красиво и романтично, как представлялось ранее, и что ежели у одних она раскрывает лучшие качества, то у других – совсем даже наоборот. Зельману стало ясно, что нужно бежать, и как можно скорее, причём не только от приближающихся немцев, но и от находящихся вокруг поляков, своих соотечественников, которые порой срывали на евреях собственную бессильную злобу. Тем более что вечером 17 сентября – через две с половиной недели после начала войны – польское правительство спешно покинуло страну, перебравшись в Румынию.

Статья известного нам уже «Политического словаря», озаглавленная «Вторая империалистическая война», так описывает эти события: «Польское государство – уродливое создание Версальской системы, основанное на жестоком угнетении населявших его национальных меньшинств и на зверской эксплуатации трудящихся масс, было разгромлено и развалилось в течение каких-нибудь десяти дней»[11]. Словарь вышел в свет в начале 1940 года, когда было совсем ещё не ясно, как станут развиваться события той самой войны…

Зато Зельман, ещё до развала несчастного Польского государства, сумел переплыть через пограничную реку Буг и оказался на советской территории. Он хотел было отправиться к дальним родственникам в город Ковель[12], но так как в то время из Польши на сопредельную территорию хлынул огромный поток беженцев, большую часть из которых составляли евреи (по данным «Еврейской панорамы», только в сентябре 1939 года таковых было порядка 300 тысяч), то этот наплыв, как бы сегодня сказали, «мигрантов» следовало регулировать. К тому же распустить этих беженцев в разные стороны без всякой проверки означало наводнить советскую территорию германскими шпионами, которых и без того в начале Великой Отечественной войны в наших приграничных районах оказалось немало. (Только не нужно думать, что тогда все германские, гитлеровские шпионы были «чистокровные арийцы» – с «нордическим», соответственно, характером.)

Возникает вопрос, почему этот момент – с толпами беженцев – не берут во внимание те, кто именует Освободительный поход РККА 1939 года на территорию Западной Украины и Западной Белоруссии агрессией и оккупацией? Где это видано, чтобы беженцы бежали не от агрессора, а на его территорию?

А вот родители Зельмана Щерцовского и его старший брат остались на своей территории, в Польше, «под немцем». Через некоторое время они оказались в жутких условиях Лодзинского гетто, откуда потом были отправлены в один из многочисленных гитлеровских лагерей, что располагались на польской территории, там и погибли в безвестности.

Ну а Зельман, в числе многих других, был отправлен в Вологодскую область. Там ему пришлось работать и на лесозаготовках – валить лес, и в кочегарке – помощником кочегара, когда за смену приходилось забрасывать в топку полторы-две тонны угля; попутно ещё он изучал русский язык, в котором, как говорится, он изначально был «ни бум-бум». Молодой, физически крепкий, сильный – недаром потом ученики окрестили его «Железным Зельманом», – он скоро зарекомендовал себя в числе лучших работников, ударников труда, тех, кого тогда называли «стахановцами». Так что вскоре он был повышен в должности до кочегара, потом работал и механиком. К тому же, определённо имея способности к языкам, Зельман очень быстро заговорил по-русски, пускай и с сильным акцентом. Ну и, разумеется, тем временем он успешно прошёл проверку (а с чего ему было её не пройти?), а потому вскоре поступил на учительские курсы.

Кстати, уже упоминавшийся нами Алексей Ботян, демобилизовавшись, также поступил тогда на учительские курсы – только у себя, в Белоруссии. Советская власть очень заботилась об образовании населения – по всей стране. Потому после курсов и Щерцовский, и Ботян, как и многие тысячи иных молодых людей, приступили к получению высшего образования. Щерцовский поступил в Горьковский институт иностранных языков (позже он ещё обучался на факультете иностранных языков Вологодского пединститута, уже по специальности «учитель английского языка»), Ботян – в Высшую школу НКВД в Москве. Но если затем, во время вскоре начавшейся Великой Отечественной войны, Алексей Николаевич оказался в немецком тылу в составе разведывательно-диверсионного отряда НКВД «Олимп», то Зельмана Шмульевича на фронт просто-напросто не пустили, хотя он и очень просился. Этнических немцев, представителей ряда национальностей Кавказа и кого-то там ещё не только не призывали в ряды РККА и не отправляли на фронт, но и с фронта снимали уже служивших, – возможно, что и Щерцовский попал под эту «гребёнку» как «польскоподданный». Когда же на территории СССР начали формироваться польские воинские части, Зельман хотел поступить туда, но тоже что-то «не срослось», не взяли…

Не будем сейчас обсуждать тогдашние правила и кого-то ругать, но вспомним, что в годы Второй мировой войны в Соединённых Штатах всех тамошних японцев, больше половины из которых имели американское гражданство, после нападения японской авиации на американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор отправили за колючую проволоку в так называемые «военные центры перемещения», чтобы не сказать «концентрационные лагеря». И ничего, никто там себе сегодня по этому поводу голову пеплом не посыпает и не кается, никакого общественного движения типа «Yellow Lives Matter»[13] не возникает, а союзная Штатам Япония сохраняет гордое молчание, как будто бы её это вообще не касается.

Таким образом, вместо окопов Зельман Щерцовский оказался в Вологодской мужской школе № 1 – преподавателем немецкого языка. А по тем временам учитель немецкого был для многих нечто типа «врага народа», как минимум – «носитель враждебной идеологии», если не замаскированный германский шпион. Ведь немецкий язык был языком врага, фашистов, гитлеровцев – людей, что убивали на фронте отцов и братьев тех самых школьников, которые должны были его изучать. Почти у каждого из этих рано повзрослевших ребят были свои счёты с войной, с Германией, с немцами, а то и лично с самим Гитлером.

Так что учителю на первом же уроке немецкого языка категорически было заявлено: «Язык гитлеровцев мы учить не будем!» О том, что было дальше, рассказывал сам Зельман Шмульевич Щерцовский: его давнее интервью вошло в телефильм «Без права на славу», посвящённый, как мы понимаем, его ученику Алексею Козлову и показанный по 1-му каналу в 2021 году. «Я им стал декламировать Гёте, Шиллера, Гейне. Язык слитный, красивый – стихи. И потом я им сказал краткое содержание таких стихов – ребятки стали слушать… Потом я им объяснил, что именно язык врага надо знать, что иногда один хороший разведчик, знающий язык врага, может значить больше, чем целая армия!»

Стоп! Возможно, для Алёши Козлова эти слова явились неким «первым звоночком», пусть даже, что очень возможно, не услышанным, не замеченным, но отложившимся где-то в глубинах памяти. Да и вообще, не так-то просто было поверить в подобное утверждение… Но ведь пройдёт несколько десятилетий – и он действительно «сработает» за целую армию, если не того больше.

И ещё один «звоночек» прозвучал на том же уроке. Та самая Германия, что «под небом Шиллера и Гёте» – это когда было! Учителю нужно было закрепить сказанное современным примером, подтвердить, что и сейчас среди немцев есть замечательные люди. Конечно, самым правильным, идеологически выдержанным и верным был бы пример вождя германских коммунистов Эрнста Тельмана[14], но действительно бы он затронул вологодских ребят за живое? Ведь Тельман – нечто далёкое и непонятное, великое, что-то, можно даже сказать, подобное Сталину, конечно же, его друг… И Зельман приводит пример «советского немца» – нашего главного тогдашнего героя-полярника Отто Юльевича Шмидта[15]. Выбор безошибочный! Согласившись с этим решающим аргументом, ребята смирились со своей участью – хочешь не хочешь, но придётся изучать немецкий язык. Не все немцы плохие!

Но при чём тут «звоночек»? Да при том, что совершенно не случайно разведчик-нелегал «Дубравин» возьмёт себе для работы на Западе имя Отто Шмидт – так будет значиться в его документах… Подобных совпадений (типа, «А буду я, ну… какой-нибудь Отто Шмидт – звучит энергично!») просто так не бывает. Этот «звоночек» явно был услышан сразу, на том самом первом уроке немецкого языка.

Ну а далее, завоевав доверие учеников и даже, скорее, подчинив их своей воле, Щерцовский начал пользоваться этим в полном объёме.

«Зажимать старшеклассников новый учитель принялся сразу, с первых уроков. Поблажек никому не давал. За невыполнение задания мог выставить в классном журнале 42 единицы одновременно, по количеству учеников. Такого в истории старейшей школы города прежде не водилось. На вопросы администрации, коллег и родителей учеников Зельман Шмульевич отвечал безапелляционно: “Я обязан научить этих бездельников говорить, читать и писать по-немецки. И я этого добьюсь, несмотря на то что пока они в этом ни бе, ни ме, ни кукареку”.

По мнению другой вологодской знаменитости, профессора педагогического университета Исаака Абрамовича Подольного, учитель немецкого языка по праву получил прозвище “Железный Зельман”: “И никакие наши ухищрения и протесты не помогли. Жесточайшая требовательность, абсолютная точность и последовательность в построении урока, предельная загрузка каждой рабочей минуты никому не оставляли надежды отсидеться, что-то списать у соседа. Язык мы вынуждены были учить заново, от нуля. И слово ‘Бездельники!’ было едва ли не единственным русским словом на уроках: общение с учителем шло только на немецком”»[16].

Но есть и другая – а может, просто дополняющая первую – версия появления прозвища… нет, скорее даже «почётного наименования» «Железный Зельман» – кстати, по чёткой аналогии с «Железным Феликсом» Дзержинским. Поначалу своей работы в школе Щерцовский и жил при ней, в маленькой комнатке, так что порой ребята, приходившие по утрам, видели через окошко, как он делал зарядку с гантелями и прочим «железом».

Он жил при школе – но он и жил школой. На уроках он учил ребят не только языку, но и манерам, правилам хорошего тона, ко всем школьникам обращался исключительно на «Вы», что поначалу даже смущало, но где-то льстило… В свободное время Зельман также не отпускал учеников от своего немецкого: устраивал поэтические вечера и спектакли, разумеется, на языке, заставляя для этого ребят заучивать и потом воспроизводить на память достаточно объёмные немецкие тексты.

А ведь можно понять, что в послевоенной Вологде у школьников – да, впрочем, как и у всех граждан – развлечений было совсем немного. В основном – двор и друзья, или дружки, кому как повезёт. Сходить в «киношку» уже было событием, но для этого нужны были деньги, пусть и очень небольшие, но всё-таки… Помните, у Высоцкого (то же поколение, что и Козлов, на три года моложе) в «Балладе о детстве», о том самом, послевоенном детстве, есть такое утверждение: «Здесь я доподлинно узнал, почём она – копеечка…»? И ещё там есть такие жёсткие слова: «Коридоры кончаются стенкой, а тоннели выводят на свет!» Хотя конкретно у Владимира Семёновича говорится про метростроевские тоннели, но имеется в виду гораздо большее.

В то время именно школа, с действовавшими там пионерской и комсомольской организациями, была главной воспитательной структурой. Особенно, если там были такие учителя, как Зельман Шмульевич Щерцовский, завоевывавший себе непререкаемый авторитет среди мальчишек не только своим прекрасным знанием языка, но и личным примером.

…Вроде бы, и без того про «Железного Зельмана» написано и рассказано немало хорошего, так нет, ещё и «легенды» добавляются. В одной газете читаем: «Любую школьную реформу он начинал с себя. Сначала сагитировал всех учителей-мужчин сшить себе строгие костюмы, чтобы мальчишки-ученики не сопротивлялись школьной форме»[17].

Приходится напомнить, что самым строгим учительским костюмом в послевоенное время была гимнастёрка с орденскими планками, потому как пошить «строгие костюмы» в ателье далеко не всем учителям, как и прочим советским гражданам, в то время было по карману. Зато любому мальчишке школьная форма – гимнастёрка с ремнём, брюки навыпуск и фуражка с кокардой из дубовых листочков – казалась гораздо предпочтительнее латаной-перелатаной куртки, заношенного отцовского или братнина пиджака, а то и материной кофты. Введена форма была в 1949 году, делалась из очень добротного материала и продавалась по цене гораздо ниже себестоимости. Но это всё так, для общей информации…

Поэтому не надо сказок! Щерцовский и без того воистину сказочный человек, чуть ли не Провидением направленный в город Вологду для встречи с Алёшей Козловым.

Хотя, и не только с ним. Можно сказать, что Зельман Шмульевич, учитель от Бога, помог многим из своих учеников найти собственные «тоннели» к свету – то есть свой блистательный жизненный путь. Так что совсем не случайно, что, прочитав в какой-то газете о существовании в Москве некоего таинственного Института международных отношений, готовящего загадочных дипломатических работников, Лёша Козлов направил свои стопы к любимому учителю и прямо его спросил: сгодится он в этом институте или нет? Стоит ли ему туда поступать?

Как говорится, ответ был положительный. Более того, Щерцовский предложил Алексею позаниматься с ним дополнительно – естественно, это не было платным репетиторством, как в нынешнюю эпоху ЕГЭ, как бы обеспечивающего равные для всех возможности, но реально уничтожающего образование, а просто общение учителя с одним из любимых его на тот период учеников. Именно на тот период. Не будем лицемерить: настоящий учитель однолюбом быть не может, по каковой причине в его сердце находится место для многих-многих любимых учеников самых разных лет – и какое счастье, когда вдруг чуть ли не полвека спустя к тебе приходит из небытия твой любимый ученик, выпускник какого-то далёкого, «мохнатого» года, как в 2001 году к Зельману Шмульевичу пришёл ещё не рассекреченный, но уже увенчанный Звездой Героя Российской Федерации полковник Службы внешней разведки Алексей Михайлович Козлов – тот самый Лёшка, любимый ученик выпуска 1953 года! «Бэздэльник»…

Но об этой встрече мы расскажем несколько позже.

…Зато сейчас следует сказать ещё и о том, что в школьные годы Алёша Козлов увлёкся филателией – собиранием марок. Точных сведений у нас о том нет, но понятно, что коллекция у него была небольшая и состояла, скорее всего, исключительно из советских «марочек» – откуда вологодскому парнишке было получить заграничные экземпляры? Зато марки Российской империи в его коллекции вполне могли оказаться – с каких-нибудь сохранившихся в семье старых писем или почтовых карточек. Но были они достаточно простые: в основном – двуглавый орёл с различными номиналами.

К чему мы об этом вспомнили, что в том интересного? Пока что – ничего, ибо в те времена буквально все советские мальчишки были «как бы» (именно так!) филателистами. Вот только у большинства из них это увлечение прошло раньше или позже, и те альбомчики, в которые когда-то с такой любовью вклеивались марки (те альбомчики, в которые марки вставлялись были далеко не всем «по зубам»), куда-то потом подевались, где-то потерялись, а в лучшем случае были переданы очередным доморощенным «филателистам» – уже своим детям или внукам…

Но у Алексея Михайловича это увлечение не только осталось на всю его жизнь, стало очень и очень серьёзным, но и потом принесло ему немалую пользу как разведчику.

Глава 2

Предложили пойти в разведку

Когда-то, когда всё в нашей жизни – вплоть до поступления в вузы – было несколько проще, нежели теперь, в некоторых заинтересованных кругах бытовала такая пословица: «Кому – МИМО, а кому и мѝмо».

Алексей Козлов относительно поступления в этот престижнейший впоследствии вуз мог, в принципе, особенно не беспокоиться. Он мог бы даже написать так: «Мне, как серебряному медалисту, предстояло сдать экзамен по немецкому языку и пройти собеседование»[18] – и это полностью соответствовало бы истине.

Но, к огромному сожалению, вышеприведённые строки написал не он, а человек, сыгравший роковую роль в его судьбе, так же как и ещё в целом ряде других судеб, – Олег Антонович Гордиевский, бывший сотрудник разведки и предатель, поступивший в МИМО в 1956 году, на три года позднее Козлова, но достаточно хорошо его знавший. Об этом «Иуде из Ясенева» (так назвал книгу, в которой фигурирует Гордиевский, писатель Б.Н. Григорьев[19], и это прозвище навсегда прилепилось к Олегу Антоновичу) и его подлых делах мы расскажем в своё время, но сейчас, с профессиональным цинизмом, повторим сказанное в предисловии: не будь этого мерзавца, не было бы и нашей книги, а имя Алексея Михайловича Козлова оставалось бы известным лишь узкому кругу «посвящённых».

Так что сейчас мы просто отметим нелепое совпадение: и наш герой, и вот этот антигерой – оба они закончили школу с серебряной медалью, что давало им право на поступление в любое высшее учебное заведение страны после успешной сдачи всего одного экзамена и прохождения собеседования. К сожалению, в их биографиях впоследствии оказалось ещё несколько схожих моментов…

Почему мы говорим, что МИМО только потом стал престижнейшем вузом? Да вот что писал по этому поводу в своих воспоминаниях однокурсник и институтский друг Козлова – Ю.А. Квицинский[20], выдающийся советский и российский дипломат, рассказывая о том, как он сообщил своим родителям, вузовским преподавателям, о решении поступать в МИМО:

«Моим родителям такой поворот в моих замыслах весьма не понравился. Было начало 1953 года. “Зачем тебе это надо? – спрашивал отец. – Кончишь институт, просидишь несколько лет за запертыми дверями в каком-нибудь нашем посольстве, а потом, скорее всего, тебя посадят или в лучшем случае вышлют на поселение. Всех их рано или поздно на всякий случай сажают”. Попасть в то время на загранработу считалось большой неприятностью. Переполошились и наши близкие друзья и знакомые. Вспоминали о прежних работниках НКИД СССР. Большинство из них плохо кончило. Мать срочно повела меня во Львовский политехнический институт, показала наиболее интересные кафедры, уговаривала выбрать солидную техническую специальность.

Отрицательное отношение к работе за границей было понятно. В то время было достаточно сказать, что кто-либо из твоих родителей когда-то работал за границей, и приём в комсомол автоматически откладывался до выяснения обстоятельств. Спецлагеря были полны всякого рода шпионов самых немыслимых разведок. ‹…›

С 70-х годов от желающих строить социализм из-за рубежа и открывавших в себе дар к дипломатической деятельности отбоя не стало. Сначала эта эпидемия охватила детей высокопоставленных родителей и вообще людей со связями, потом перекинулась на народных депутатов и новые структуры власти. Но в 50-е годы настрой был иной»[21].

Вот так! В общем-то, интересное тогда было время: страна в очередной раз переживала период нагнетания истерии существования в условиях «осаждённой крепости», когда советскому народу упорно внушалось, что только мы одни идём правильным путём, а весь мир – против нас. К сожалению, путь наш был не совсем правильным, да и считать, что все в зарубежье поголовно настроены против нас, тоже было бы нелепо. Однако в том самом 1953 году, 5 марта, скончался Иосиф Виссарионович Сталин, определённо пересидевший в кресле вождя свой разумный срок, что в итоге привело к очередной раскрутке репрессий, а потому новое руководство страны начинало торопливо и не всегда разумно менять приоритеты внутренней и внешней политики нашего государства. К тому же в верхах шла ожесточённая борьба за власть…

Но нашему герою, отправившемуся в столицу поступать в Московский государственный институт международных отношений, до этого не было никакого дела. Вот что он рассказывал про свои тогдашние проблемы: «Чемодана у меня не было. Это тогда большая редкость была. Но разве ж это могло остановить юнца, у которого столько планов на будущее? Так что ящик перевязал и туда вещи свои сложил. Да их-то и было немного. И замок висячий снаружи прикрепил. Чувствовал себя почти Ломоносовым и возвращаться домой не собирался»[22].

В Москву Алексей приехал на Северный вокзал – так до 1955 года именовался нынешний Ярославский. В столице он был первый раз – да и вообще, надо полагать, в первый раз выехал за пределы родной своей Вологодской области. Так что где искать институт и как туда добраться, он не имел ни малейшего понятия. Поэтому, сойдя с платформы, Козлов обратился к первому же милиционеру: «Не скажете, дорогой, где находится МИМО?» Страж порядка, обладавший чувством юмора, ответил доброжелательно: «Не знаю, я там не учился! Вот справочное бюро тут находится – пойди и спроси адрес!»

Через несколько минут Алексей уже знал и адрес института, и то, как туда добраться. Это приободрило: во-первых, всё, оказывается, совсем не так сложно, да и, во-вторых, москвичи показались ему людьми достаточно радушными.

Доехать до института оказалось очень даже просто: всего несколько остановок по «красной», Сокольнической линии метро, до остановки «Парк культуры». Прямо у метро – огромное здание, в котором, как потом узнал Козлов, с 1921 года находился Институт красной профессуры. О том, что здесь преподавали Л.Д. Троцкий, Н.И. Бухарин, Г.Е. Зиновьев, К.Б. Радек и иже с ними – так же как и о том, кто они такие, на ту пору просто вычеркнутые из истории, Алексей Михайлович узнал гораздо позже. До института здание занимал Народный комиссариат просвещения, потом, после упразднения ИКП, оно несколько лет пустовало, а затем тут обосновался МИМО, созданный в 1944 году, когда «в верхах» стало ясно, что стране остро не хватает квалифицированных дипломатов…

Итак, Алексей без труда добрался до нужной станции метро, увидел величественное здание института, а далее всё произошло точь-в-точь как в известной пословице: «По одёжке встречают – по уму провожают».

Встреча была на институтском крыльце, где, говоря современным языком, «тусовались» московские хлыщи, рассчитывающие в обозримом будущем вступить на дипломатическое поприще. Появление «конкурента» в аккуратной, но очень непрезентабельной одёжке, да ещё и с этим самым ящиком или сундучком с навесным замочком, вызвало у них презрительно-насмешливое отношение. «Ты чего? Езжай к себе – в институт сельскохозяйственный! Поступай в Сельхозакадемию – здесь тебе делать нечего!» – высокомерно посоветовал кто-то под громкий хохот окружающих. Впрочем, больше задираться никто не стал, видя, что парень пришёл здоровый, можно и схлопотать. Не обратив внимания на насмешников, Алексей спокойно прошёл в приёмную комиссию.

…А ведь даже в дурацкой шутке может оказаться доля истины! Именно Тимирязевскую сельскохозяйственную академию (а отнюдь не МИМО, которого тогда ещё не было) окончил в 1932 году П.М. Фитин[23], возглавлявший советскую внешнюю разведку в годы Великой Отечественной войны…

Очевидно, в Москву Алексей приехал точно к указанному времени, потому как в тот же день сдал свой единственный экзамен. Точнее даже, сдачи-то и не было: он только начал отвечать на первый вопрос билета, как экзаменаторы, услышав его безукоризненный хохдойч, пошептались между собой и сказали: «Хватит!»

«Они просто обалдели! – говорил нам коллега Козлова, хорошо его знавший. – Ведь там приходили ребята из московских спецшкол, но у них немецкий был обычный, а у него, от Зельмана Шмульевича, был разговорный, настоящий. Он спокойно цитировал немецкие стихи – всё знал прекрасно. И вообще, к тому же, он был вышколен, как настоящий немец».

Кратко посовещавшись, педагоги спросили: «Вы откуда?» – «Я 1-ю школу в Вологде закончил», – отвечал Алексей, уверенный, что всем всё будет понятно. И на том его вступительный экзамен был успешно завершён. Из здания, глянув со снисходительным презрением на продолжавших толпиться на крыльце тех самых «остроумных» хлыщей, Козлов вышел уже досрочно зачисленным в вуз студентом. В общем, как в нашей пословице: ему – МИМО, а тем, вполне возможно, и мѝмо… Теперь у него впереди было шесть лет учёбы…

Особых личных воспоминаний Алексея Михайловича о студенческих годах на сохранилось: обычно все интервьюеры – и мы в том не исключение – расспрашивали его о разведывательной работе, хотя именно о ней наш герой говорил очень мало, и ещё выспрашивали о пребывании в южноафриканской тюрьме. Вот это была для него самая любимая тема, потому как скрывать там было нечего и не от кого. Поэтому в рассказе нашем мы ограничимся всего несколькими свидетельствами.

Известный уже нам Юлий Квицинский писал: «Учиться в МИМО было очень интересно. Это был в те времена один из лучших гуманитарных вузов страны. В числе профессоров значились такие имена, как Тарле, Дурденевский, Крылов, Любимов. Была и сильная молодая поросль преподавателей. Прекрасными специалистами отличалась языковая кафедра. Но главное, что определяло атмосферу, было желание студентов учиться. Определённый процент равнодушных и разгильдяев, конечно, был, но он был ниже, чем в других местах. Царил определённый дух корпоративности»[24].

Известно, что как раз в то самое время, с 1953 года, в МИМО стали принимать студентов из социалистических стран, которые и учились, «и жили вместе с советскими студентами». Так, Алексей нежданно-негаданно оказался поселён в одну комнату с тремя студентами из ГДР, что дало ему возможность не только постоянно общаться с носителями языка, но и наблюдать их в повседневной жизни, получая при этом такую «бытовую» информацию, которой ни на каких занятиях не дадут.

Хотя, набирая, аккумулируя этот немецкий опыт, Козлов делал это в общем-то подсознательно, никак не думая, что впоследствии ему придётся превратиться в того самого Отто Шмидта, но без отчества «Юльевич». Он, как и все его сокурсники, готовился идти по дипломатической стезе. И ведь большинство из его однокашников по ней не только пошло, но и сделало на ней успешные карьеры. Кажется, все три соседа Алексея по комнате, немецких студента, впоследствии стали послами ГДР в различных странах. Ну и из наших советских студентов, однокурсников Алексея Михайловича, достигли дипломатического ранга чрезвычайного и полномочного посла СССР и/или России Игорь Иванович Яковлев, Валерий Николаевич Попов, Анатолий Федосеевич Тищенко и ещё ряд других. Так что более чем вероятно, что и Козлов мог бы представлять наше государство в какой-нибудь из ведущих стран мира – ну, или где-нибудь в Кабо-Верде, ранее именовавшейся Республикой Острова Зелёного Мыса. Однако, как нам известно, судьба распорядилась по-другому…

С третьего курса будущие дипломаты начали, параллельно с основным, изучать и второй язык. Возможно, какие-то желания и учитывались, но очевидно, что определяющую роль играла точка зрения мидовского руководства – то есть потребности ведомства. Вот и Алексею пришлось вдруг заняться датским языком…

Ну, пришлось – и что тут такого особенного? Ведь способности к языкам у него явно были. На этот вопрос отвечает великий знаток Скандинавии Борис Григорьев – писатель, автор книги «Скандинавия с чёрного хода» и ряда других, а по совместительству (уж так получилось) полковник внешней разведки:

«Могу с полной ответственностью утверждать, что овладеть этим языком в совершенстве, как это удаётся многим иностранцам при изучении английского, французского или итальянского языков, практически невозможно. В датском языке есть несколько звуков и особенностей произношения, которые делают эту сверхзадачу невыполнимой. Датский язык был четвёртым по счёту на моём пути, но я чуть не вывихнул свой язык (который во рту), пока более-менее сносно научился более-менее фонетически грамотно выражать на нём свои мысли. И понимать датчан я научился лишь ко второму году пребывания в стране. Кошмар!

Шутники утверждают, что если хочешь послушать, как звучит датская речь, то возьми в рот горячую картошку и попытайся говорить по-шведски. Получится похоже»[25].

А теперь немного о жизни института со слов «младшего товарища» Козлова – того самого Олега Гордиевского. Не очень хочется его цитировать, особого доверия его утверждения не вызывают, и вообще он мерзавец и предатель, однако отбрасывать свидетельства очевидца лишь по той причине, что он тебе глубоко несимпатичен, нельзя. И потом, что ни говори, но без этой личности нам в нашем повествовании, к сожалению, не обойтись. В своей известной нам уже книге, кокетливо названной «Следующая остановка – расстрел», предатель рассказывает о нравах, якобы царивших в МИМО в то время, когда он там обучался одновременно с Алексеем Михайловичем:

«Мне понравился институт с самого первого дня: всё мне было там по душе, не в последнюю очередь потому, что при первом появлении в его стенах я услышал, как студенты открыто обсуждали доклад Хрущёва на ХХ съезде партии…

В институте этот дух умственной и культурной раскованности кружил голову, был заразительным. Студенты могли критиковать, печатать листовки, проводить собрания, вывешивать плакаты, произносить речи. Особенно часто собрания устраивали студенты старших – четвёртого, пятого, шестого – курсов; они, разумеется, были опытнее, образованнее и красноречивее нас. Мы, младшие, взирали на всё это с восторгом, особенно когда происходили своеобразные диспуты – сродни мозговой атаке…»[26]

Напомним, что в то время, когда Гордиевский поступил на 1-й курс, те же Козлов и Квицинский были уже на 4-м, то есть тут как раз речь идёт о них, на которых, как утверждает Олег Анатольевич, он тогда «взирал с восторгом».

А теперь цитата «из Квицинского», несколько отличающаяся по своей тональности от весьма «либеральных» утверждений Гордиевского: «В институте была сильная комсомольская организация. С её помощью администрация держала довольно строгую дисциплину. Понукать комсомольские комитеты особенно не требовалось. В них работали не за страх, а за совесть: активная деятельность в комсомоле учитывалась при распределении на работу по окончании института. Получить работу по прямой специальности было очень сложно, так как МИД СССР брал не более 10–20 процентов выпускников, остальным приходилось идти в другие организации и учреждения»[27].

А вот что говорил нам по этому поводу сам Алексей Михайлович Козлов: «Я с этой сволочью в своё время учился в МГИМО, мы с ним вместе работали в комитете комсомола. Кстати, он очень такой идейный был – любил выступить…»[28] О ком же это он? О Гордиевском! О том студенте-первокурснике, кому «дух умственной и культурной раскованности кружил голову»… Однако, как можно понять, окружающие этого «либерального головокружения» не замечали – по крайней мере, во время комсомольских собраний. Между прочим, во фразе Алексея Михайловича, начинающейся словами «я с этой сволочью…», содержится ключ к тем самым трагическим событиям, которые произойдут в 1980 году…

Но пока ещё только начинался 1959 год – и вроде бы здорово начинался. 2 января к Луне отправилась первая автоматическая межпланетная станция «Луна-1»; 27 января в Москве открылся XXI съезд КПСС, на котором первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущёв уверенно заявил, что СССР приступает к строительству коммунизма (в том самом 1980 году, когда коммунизм намечалось построить окончательно, в народ пошёл жёсткий анекдот: «Ранее объявленный коммунизм заменяется на Олимпиаду-80»); 31 января было опубликовано сообщение ТАСС о выполнении решений правительства о новом сокращении Вооружённых сил СССР на 300 тысяч человек. Резали по живому, ломали судьбы людей, в большинстве своём получивших образование на краткосрочных командирских курсах, прошедших войну и ничего не умевших более, кроме как воевать и учить своих солдат «науке побеждать»…

Той самой зимой 1959 года Алексей Козлов был отправлен на полугодичную преддипломную практику в консульский отдел посольства СССР в Дании, в Копенгаген.

Скажем так: командировка прошла скучно – и слава Богу! Нет, «скучно» в том плане, что не было никаких «ярких», экстраординарных событий – была добросовестная работа консульского клерка (в сущность её вдаваться не будем, кому интересно – посмотрите должностные обязанности такового). А вот сама Дания, конечно, впечатление произвела. Тот же Копенгаген, «игрушечный старинный город с улочками, на которые вот-вот, взявшись за руки, выскочат сказочник Андерсен и философ Кьеркегор, все эти уютнейшие каналы, мосты и мостики, дворцы и хижины, пруды с романтическими лебедями…»[29].

Заставляем себя уйти от соблазна описывать красоты и достопримечательности очаровательной датской столицы, но всё-таки предоставляем слово нашему другу Борису Григорьеву для одного очень краткого, но весьма яркого свидетельства: «Пожалуй, ни в одной другой стране не приходится столько замков и дворцов на душу населения, сколько в Датском королевстве. Большинство из них, несмотря на преклонный возраст, прекрасно сохранились до наших дней и составляют завидную культурную коллекцию. Ожесточённые войны и сражения, которые на протяжении веков вела Дания, в том числе и на собственной территории, почти не сказались на их состоянии. Разумеется, всё это стало возможным благодаря государству и отдельным частным лицам, не жалеющим денег на поддержание памятников старины в надлежащем состоянии»[30].

Честно говоря, после откровенного нашего отечественного наплевательства на все эти «памятники старины», до сих пор успешно продолжающегося, несмотря на все патриотические всхлипы с трибун разной высоты, такое отношение к собственной истории не могло не вызывать уважения. Становилось ясно, что не всё было уж столь неблагополучно в том самом Датском королевстве, как некогда утверждал устами принца Гамлета Вильям Шекспир… Хотя к этому вопросу мы ещё вернёмся…

Вот в такой удивительной стране и оказался вдруг Алексей Козлов.

…Это была его первая загранкомандировка, и мог ли он тогда помыслить, что Дания станет первой из тех 86 стран земного шара, которую ему придётся посетить! И это – тот самый вологодский парнишка с дощатым сундучком с навесным замочком, приехавший в 1953 году «покорять Москву»…

Козлов возвратился в Москву, очевидно, ощущая себя без пяти минут «карьерным дипломатом» и очень надеясь в обозримом будущем поехать вновь в спокойную и уютную сказочную Скандинавию. Но, как говорится, «человек предполагает, а Бог располагает» – на небесах (точнее, в некоторых «высоких кабинетах») ему была предначертана совершенно иная судьба.

«…Вызвали меня трое людей, одетых в штатское, и предложили мне пойти работать в разведку. Я им сказал, что с удовольствием пойду, но ни в коем случае не буду заниматься писаниной – только оперативной работой.

– Вы что, тогда уже имели некоторое представление о разведывательной работе?

– Никакого! Потому и подумал: раз я в оперативной работе ничего не понимаю, то наверняка меня на писанину посадят…

– Не посадили?

– Вот эта шишка, видите, на этом пальце – у меня как раз от оперативной работы и выросла. Потому что без писанины никогда не обойдёшься – особенно, когда приедешь из командировки. Там только сиди и пиши!

Прошло некоторое время – меня вызвали на Лубянку. Кстати, я там был один-единственный раз за всё время моей работы в разведке. В кадрах спросили: “Ты читал ‘И один в поле воин’[31]?” Это была очень известная книжка. “Да”, – говорю. “Хочешь так же работать?” – “Хочу”. И все!»[32]

Есть и ещё одна причина того, почему Алексей сразу же принял предложение «товарищей в штатском». Один из его коллег вспоминал: «Он мне говорил, что с радостью согласился потому, что, несмотря на престижность вуза, далеко не все выпускники попадали в те годы на дипломатическую работу. Некоторые вынуждены были трудиться где-нибудь на границе, в таможне – там, где требовались иностранные языки и те знания, которые они приобретали в своём вузе».

Что ж, к выпускному курсу Козлов уже не был тем наивным провинциальным мальчиком, каким он приехал в Москву, и понимал, что даже самые радужные ожидания могут взять да и не сбыться. Это относительно уверенности в том, что по выпуску он непременно должен был попасть на дипломатическую работу… Конечно, очень хотелось, но…

«Вообще, я не думаю, что для Алексея Михайловича это предложение было такое уж неожиданное, – высказывает свою точку зрения С.С. Яковлев. – У них почему-то в МГИМО эта тема, службы в КГБ, среди студентов циркулировала. У нас, например, в МГУ, на мехмате, где я учился, а потом на вычислительной технике, эта тема не поднималась: никто не говорил, мол, хорошо бы попасть в КГБ. А там эта тема циркулировала – как не самый худший вариант трудоустройства. Предложили ему – и он принял это предложение».

Вслед за генералом разведки мы также наивно удивляемся: и почему это питомцы «дипломатического вуза» думали о перспективах работы в госбезопасности? Словно бы и иностранные посольства на нашей территории не были на достаточно много процентов (точнее не скажем, везде по-разному) укомплектованы кадровыми сотрудниками тамошних спецслужб…

Ну и ещё один очень важный момент, почему-то чаще упускаемый. Это соответствие внешности разведчика его роли. У нас почему-то утвердилось мнение, что разведчик должен быть с виду какой-то незаметный, невзрачный, незапоминающийся. На самом деле – совсем наоборот, он должен вызывать симпатию, привлекать к себе людей, буквально сразу же входить в доверие. При этом, однако, он чаще всего не должен нести на себе ярко выраженных национальных черт. Не говорим про, так скажем, «интернациональные нации», рассеянные по всему миру, типа евреев или армян (кстати, известно, что из тех и из других получались лучшие наши нелегалы), а вот, извините, с «рязанской репой», что называется, в нелегалы вряд ли определят…

Кстати, в своих мемуарах об Отечественной войне 1812 года знаменитый поэт-партизан Денис Васильевич Давыдов[33] описывает ситуацию, когда среди французских пленных, взятых его отрядом, один солдат показался слишком похож на русского – та самая «рязанская репа», так сказать. Допросили. Оказалось, что это действительно бывший унтер-офицер одного из гренадерских полков, оставшийся на неприятельской территории после войны 1807 года и затем вступивший во Французскую армию. Расстреляли бедолагу за предательство…

А у нас в своё время бытовал такой анекдот: «Американцы блестяще подготовили своего нелегального разведчика для работы в России: несколько диалектов русского языка и все необходимые оперативные навыки… И вот забрасывают его куда-то в Сибирь, идёт он, типичный русский мужик – небритый, в треухе, в телогрейке, “кирзачах”, “козью ножку” курит – к занесённому снегом селу, останавливается у колодца, просит старуху с ведром: “Бабусь, дай, однако, водички-то напиться!” – “Не дам!” – “Почему?” – “Да шпион ты проклятый!” Американец падает на колени: “Бабка, как же ты узнала?!” – “Да у нас, милок, таких чёрных отродясь не бывало!”»

Примерно вот так…

На том мы и заканчиваем в данной главе рассказ про Алексея Козлова, потому как можно сказать, что как раз сейчас, после того разговора с «товарищами в штатском», и завершился мирный период его жизни, ведь жизнь и деятельность нелегального разведчика именуется «боевой работой».

А вот про его «антагониста» и почти что однокашника Олега Гордиевского нам тут поговорить ещё придётся. Для этого перенесёмся на три года вперёд – в 1962-й, когда член комитета ВЛКСМ института Гордиевский сначала побывал на полугодовой стажировке в том же самом Копенгагене, а затем защитил диплом и сдал государственные экзамены. Рассказ свой мы начнём не по порядку, а с того времени, как Гордиевский завершил стажировку. Почему именно так, читатель скоро поймёт.

…В известном советском фильме «Иван Васильевич меняет профессию» сказано: «Не может же он всё время врать?!»

Тот же самый вопрос стоѝт и перед нами – может или не может?

Вновь обращаемся к книге «Следующая остановка…» (надеемся, что она ещё впереди!):

«Вернувшись в Москву, я узнал, что в институте работают два представителя КГБ. Им отвели небольшой кабинет, и они незаметно входили и выходили через первый этаж, пока студенты находились наверху. Какое-то время я не понимал, чем они занимаются, но постепенно до меня дошло, что они подыскивают потенциальных кандидатов. А потом узнал, что человек, представляющий Первое главное управление[34], обратил внимание на меня. [Далее идёт рассказ о некоем Петре Григорьевиче, который [якобы] представлял в институте Управление «С», ведавшее нелегалами. – А.Б.] …и однажды в начале 1961 года тот пригласил меня в свой маленький кабинет для беседы. Когда он спросил, заинтересован ли я в работе в Управлении “С”, я ответил “да”. Он сказал, что меня вызовут на собеседование в так называемое Бюро пропусков на Кузнецком Мосту, неподалёку от главного здания КГБ на площади Дзержинского.

Там офицер в более высоком чине говорил со мной о моих академических успехах, моих планах, моём знании немецкого языка; недели через две мои знания проверяла миловидная женщина лет за пятьдесят… Я был зачислен в резерв Управления “С”, и с этого момента никакой другой отдел КГБ не имел права вести со мной переговоры»[35].

И что же это такое? Из какой области – ботаники или зоологии? Сиречь, что это, «развесистая клюква» или «бред сивой кобылы»?

Сопоставьте с интервью Алексея Михайловича – ну никакого сравнения!

Можно бы было разобрать этот рассказ «по косточкам», ибо здесь что ни слово произнесённое – всё ложь, точно по Экклезиасту! Но ограничимся самым последним утверждением, про «никакой другой отдел КГБ». Из этих слов автора можно понять, что списки людей, отобранных в так называемый «особый резерв», то есть будущих нелегальных разведчиков, рассылались по всем подразделениям Комитета со строгим указанием: этих людей не вербовать и вообще обходить десятой дорогой. То есть будущие нелегалы заранее становились известны по всему Комитету. Тихий ужас!

Ну да ладно, осуждать автора-фантазёра мы не будем – в конце концов, именно читателю нужно чего-то поинтереснее, где-то – «погорячее», да и объём книги иному автору нередко приходится «нагонять» за счёт придуманных подробностей и «несыгранных сцен». (Известно: краткость – сестра таланта, но тёща гонорара.)

Но настоящий-то ужас оказался в другом. Вот что написал в одной из своих книг Борис Николаевич Григорьев, в своё время друживший с Гордиевским. Да, они были коллегами, без малого двадцать лет проработали вместе, даже и почти что семьями дружили, так что всё это вполне нормально и не удивительно. А то, что Григорьев потом за эту дружбу пострадал – это другой вопрос, но сейчас, для начала, конкретная информация, от него полученная:

«Что греха таить, всем советским в Копенгагене было жутко интересно посмотреть на то, как выглядит порнография в живом виде. И мы ходили на знаменитую и включённую во все туристические справочники улицу Истедгаде и смотрели, стараясь соблюдать пристойный вид, чтобы где-то ни к месту не захихикать на русский манер, держать рот закрытым, а глаза – прищуренными. Скажу честно, это какое-то время щекотало нервы, но быстро надоедало. Во всяком случае, большинство, насытив любопытство, тут же теряло всякий интерес и относилось к подобной продукции без всякого ажиотажа.

Впрочем, мне известно одно исключение: мой бывший коллега Олег Антонович Гордиевский не утратил интереса к этой области “массовой культуры” к концу первой, да и, как мне рассказывали, второй командировки в Данию. Мне кажется, что интерес этот был вряд ли здоровый: в одном и том же нормальном человеке не может ужиться влечение к грубому с определённой деликатностью, интеллигентностью и достаточно высоким культурно-образовательным уровнем. Думается, в психике этого человека есть какой-то изъян, червоточина, возможно, послужившая причиной того поступка, который он потом совершил»[36].

Относительно этого поступка существуют различные варианты. По нашему мнению, в книге Д.П. Прохорова и О.И. Лемехова «Перебежчики. Заочно расстреляны» предлагается несколько упрощённый вариант: «Он посетил квартал “красных фонарей”, нарушив тем самым правила поведения советских граждан за границей. Будучи задержанным датской полицией, он не нашёл в себе силы противостоять шантажу и согласился на сотрудничество с ПЭТ (датская контрразведка)»[37].

С этим вариантом можно было бы согласиться: всем известно знаменитое «Руссо туристо. Облико морале!» – но при чём тут датская полиция? Разве именно она следила за тем самым «облико» советских граждан за рубежом? Да нет, на то были наши, советские товарищи, долженствовавшие «бдить» и «своевременно пресекать». Полиция в данном случае ничего поделать не могла: Григорьев же откровенно написал про улицу Истедгаде, «включённую во все туристические справочники», и, значит, ничьё пребывание на этом «объекте» не возбранялось, а потому туда, среди граждан прочих стран, невозбранно ходили и любопытные (или озабоченные) советские товарищи…

Борис Николаевич сказал про Гордиевского так: «Я знаю его нездоровый интерес к сексуальным проблемам, и спецслужбы прихватили его на компромате. Завербовав, отпустили “на вырост”, чтобы потом, когда он где-то появится, сделать к нему подход. Он-то надеялся, что все забудут»[38].

Григорьев нам рассказал, что во время той самой полугодовой стажировки Гордиевский возжелал съездить в Швецию – страну «свободной любви» и легендарных «шведских семей». Съездить туда из Дании было даже тогда совсем не сложно: сел на паром, и через несколько часов ты в Стокгольме. Если ты датский подданный или какой иной скандинав, то ничего, кроме паспорта, тебе не было нужно. Иностранец же должен был оформить соответствующее разрешение на въезд – советскому студенту для получения такого разрешения нужно было всего лишь обратиться к своему руководителю стажировки. Да вот незадача: как было объяснить профессору (или кто там числился в руководителях?) своё желание подружиться с какой-нибудь «шведской семьёй»?

Вот Гордиевский и решил рвануть «самоходом», надеясь, что проскочит. Однако на шведской земле незадачливого «секс-туриста» словно бы случайно тормознули шведские полицейские – определённо, по наводке своих датских коллег, которым его и передали. Ну а те, в свою очередь, передали его своим «старшим братьям», контрразведке СЭПО[39]. Хотя реально датских контрразведчиков он интересовал так же мало, как и тамошних полицейских. И тогда, в какой-то момент, «на сцене» появились представители старейшей контрразведки мира, британской MИ-5, которые, скорее всего, и являлись «режиссёрами» этого спектакля. Британцы ведь до сих пор не могут простить советской разведке «Кембриджскую пятёрку» (или сколько их там было ещё на самом деле), когда нашим чекистам удалось завербовать нескольких весьма перспективных английских студентов. Вот, очевидно, и решили они «бить врага его же оружием», ну, или взять успешный советский опыт на вооружение…

Конечно, Гордиевский ничего этого не знал – в смысле, кто именно с ним работал и для чего. Никаких вербовочных предложений и, тем более, «шпионских заданий» он, определённо, тогда не получал. Его просто «зацепили» на крючок – и стали смотреть и ждать, что будет дальше: «заглотит» он этот крючок или «сорвётся». Мог «сорваться», поступив именно так, как был обязан: доложить своему начальству о задержании его полицией. А если бы, тем более, к нему был сразу сделан «вербовочный подход», то из того мог получиться неплохой скандальчик для прессы: мол, подстроенная провокация против молодого советского дипломата.

Однако дипломатом Гордиевский после этого вряд ли бы стал – не исключено даже, что его вообще могли отчислить из МИМО прямо перед госэкзаменами, обеспечив «волчьим билетом», – и он это прекрасно понимал. Ну а поэтому он «благоразумно» промолчал, надеясь, что «эти самые датчане» его потом не найдут и всё постепенно забудется…

Хотя, с другой стороны, всякое бывало: как говорится, «за битого двух небитых дают», а «пуганая ворона и куста боится». Так что вполне возможно, что Олега бы пожурили, но, учитывая его родственные связи (его отец и брат работали тогда в КГБ) и понимая, что отныне он будет шарахаться от любой «шведской семьи» (кстати, вполне возможно, что именно после этого испуга он и «испытывал явную скованность в общении со слабым полом»[40]), его бы простили и оставили доучиваться. Хотя в Комитет, по окончании института, его вряд ли бы уже взяли…

Но вот полковник Михаил Петрович Любимов, бывший резидентом внешней разведки в Копенгагене в 1976–1980 годах – Гордиевский тогда был у него заместителем, – вообще предлагает совершенно иной вариант того же самого происшествия, в общем-то, возражая Григорьеву: «Дело не в повышенной сексуальности, заставившей Гордиевского мчаться к проституткам в Швецию (будто их нет в Дании!), где его случайно застукали полицейские во время облавы и сообщили об этом своим датским коллегам. Нельзя исключать, что его прихватили в Копенгагене с датчанкой или русской. Ею могла быть и его будущая жена Лейла, работавшая в то время машинисткой в копенгагенском филиале Всемирной организации здравоохранения. Далее сценарий прост: поскольку для женатого ответработника такая связь – в любом случае криминал, весьма нетрудно в изящной форме осуществить шантаж»[41].

И вот тут мы набираемся смелости возразить резиденту. Знакомство с Лейлой Алиевой, на которой в 1978 году Олег Гордиевский женился вторым браком, – это середина 1970-х годов. На сторону противника «Иуда из Ясенева» перешёл гораздо раньше, о чём мы обязательно расскажем.

Зато фраза, что «его прихватили в Копенгагене» с какой-то дамой, наводит на неизбежные размышления, что мужика «случайно прихватить» может только не вовремя вернувшаяся домой жена (не дай Бог!) – или муж этой дамы, если у неё хватает ума привести кавалера к себе. Если же «прихватывают» в совершенно нейтральном месте (типа гостиницы или квартиры какого-то знакомого) совершенно (опять-таки!) незнакомые люди – контрразведчики или полицейские, то это уже будет отнюдь не случайность. Это называется операция контрразведки. Тщательно продуманная, спланированная и подготовленная.

Ну и хватит пока что про этого самого Гордиевского!

Глава 3

Как готовят нелегалов

Итак, по окончании МИМО, с 1 августа 1959 года, Алексей Козлов был взят на спецподготовку для работы за рубежом в качестве разведчика-нелегала, на многие годы просто исчезнув из поля зрения своих сокурсников, друзей и знакомых.

Впрочем, думается, его однокашникам по выпуску, в том числе и карьерному дипломату Юлию Квицинскому, получившему назначение в Советское посольство в ГДР, было совсем не до него, у всех хватало своих забот, каждый строил собственную профессиональную судьбу. СССР тогда резко изменял стиль своей внешней политики: в частности, 15 сентября Никита Сергеевич Хрущёв, первым не только из советских руководителей, но и вообще, скажем так, из правителей земли Русской, прибыл в США налаживать советско-американские отношения. Не успев вернуться из Штатов, что произошло 27 сентября, он уже через два дня направился в Пекин, официально – на празднование 10-летия КНР, а на самом деле – пытаться наладить трещавшие по швам некогда воистину братские советско-китайские отношения, что ему, к сожалению, не удалось, и отношения продолжали ухудшаться. Как ни далеко были Вашингтон, Пекин и Москва от того же Берлина – и от любой из мировых столиц, – всё происходившее в них отражалось и на работе аккредитованных там советских дипломатов, и на векторе всей мировой политики…

Однако возвратимся к разведке.

Об особенностях работы нелегалов в своё время очень хорошо написал В.А. Крючков[42], возглавлявший советскую внешнюю разведку с 1974 по 1988 год: «Когда говорят о нашей работе, на ум человека со стороны приходит прежде всего овеянная романтикой жизнь разведчиков-нелегалов. Да, в какой-то мере это верно! Есть и романтика, и окутанные завесой глубокой тайны биографии, яркие дела. Буквально считанные люди знают об их существовании, тем более видели в лицо. Человек есть, а вроде бы и нет. Вместо него на виду совсем другой – вернее, тщательно отработанная ходячая легенда.

Работа разведчика-нелегала невероятно трудна и опасна. В случае провала, самое лёгкое, что его ожидает, – это выдворение из страны, а в худшем случае – и тюрьма[43]. Процесс вызволения путём обмена, как правило, затягивается на годы, которые, конечно же, дорого обходятся нашим товарищам и их семьям.

Впрочем, у нелегала зачастую вообще нет семейной жизни, по крайней мере в нормальном понимании этого слова: нередко он возвращался из командировки с уже взрослыми детьми, которые не знают не только родного языка, но и то, что они советские люди…»[44]

Хотя понятно, что образ разведчика-нелегала тут собирательный, но можно полагать, что за основу его взята судьба именно нашего героя – Алексея Михайловича Козлова, ещё «не раскрытого» ко времени выхода мемуаров опального председателя КГБ бывшего СССР.

К личности Алексея Михайловича также очень подходят слова, произнесённые в известнейшем в своё время фильме «Щит и меч», экранизации одноимённого романа Вадима Кожевникова: «Что бы ни было – вживаться. Самому с себя содрать шкуру, вывернуть наизнанку, снова напялить. И улыбаться. Такая работа». Но эта книга выйдет только в 1965 году, а уж через сколько лет Козлов сумеет её прочитать, можно только предполагать… Пока же он находится на спецподготовке, и будущие перспективы представляются ему очень даже интересными. О том, что ему предстоит трудиться на «нелегалке», а не работать в легальной резидентуре, в посольстве, под дипломатической «крышей», он, пожалуй, тогда ещё и не догадывался. Да и кураторы его также пока до конца не определились с его дальнейшей судьбой. Это только у Гордиевского всё решается просто и одномоментно, типа: «Ну, что, хочешь в “С”?» – «Можно!» – «Ладно, замётано! Только ты об этом никому не рассказывай, а мы всех предупредим, чтобы тебя не трогали».

Не нужно считать, что нелегал – это некий самородок с исключительными врождёнными или благоприобретёнными данными, одиночка, творящий чудеса и самостоятельно решающий любую поставленную ему задачу. Нет, успешную работу нелегального разведчика обеспечивают многие и многие люди, чаще всего его и в глаза не видевшие и знающие о нём ни на йоту больше, нежели им необходимо про него знать.

Ветеран Управления «С», генерал-майор, которого, кажется, зовут Владислав Николаевич (мы же сразу честно признались в нашей проблеме с запоминанием имён!), сказал нам совершенно неожиданное: «О нелегалах интереснее всего рассказывать не с того момента, когда они Героев получают или когда не получили Героя, но мы знаем, что они сотворили, – а начиная с того, как их подбирали. Есть у нас категория сотрудников, которые занимаются подбором. Это совершенно удивительные люди, но они всю жизнь остаются “за кадром”… А ведь каких людей они находят для нашей службы! Вот возьмите ныне ставшего известным Героя России Юрия Анатольевича Шевченко! Человек, который учился в Архитектурном институте, сталинский и ленинский стипендиат, талант налицо, человек, у которого уже ясна была вся дальнейшая биография, но ведь его кто-то же да нашёл, увидел, подобрал, убедил круто изменить свою судьбу – и он, не раздумывая, пошёл в разведку!»

«Ну да, – соглашаемся мы, – Юрию Анатольевичу сказали, что он нужен Родине в таком качестве – и он тут же дал согласие, называя это самой короткой вербовкой в истории. А ведь он в перспективе, причём в обозримой, должен был возглавить кафедру в родном МАРХИ и, вне всяких сомнений, стал бы и доктором наук, и профессором – и, очевидно, академиком архитектуры… Так нет! На Западе… точнее, по всему миру, он работал “под крышей” талантливого живописца. Но изображать художника, не будучи таковым, – это даже не смешно. Это просто невозможно, а в данном случае ещё и смертельно опасно».

Фамилия Юрия Анатольевича Шевченко появилась в нашем тексте совсем не случайно, мы с ним ещё не раз встретимся…

«Вот и Козлова же кто-то подобрал, – продолжает разговор Владислав Николаевич, – парня, который из “глубинки” приехал, потому что там у него был хороший учитель немецкого языка. И у парня, в перспективе, всё было: у него же МГИМО за спиной, у него блестящая карьера дипломата впереди была, а он согласился и пошёл на это… Вот я бы этим ребятам сразу ордена давал – за тех, которые блестяще работали! Конечно, ошибки в подборе нелегалов тоже были: кого-то снимали с подготовки – не подходили по здоровью, по психологии, ещё по чему-то… Но те, которых подобрали и подготовили – им цены нет, это же штучный материал. А эти ребята, кто на подборе, хотя многие из них также работали за рубежом, они в тени остаются. Ну, подготовил, передал – и он уехал…

Но я всё-таки считаю, что самое важное – кто подбирает. Кто вкладывает душу в подготовку. И тогда получается вот такой кремень, как Лёша Козлов, как Юра Шевченко, как Нуйкины[45] – и прочие, которые расшифрованы, о ком сейчас можно говорить. Ну и те, конечно же, о которых говорить нельзя…»

Очень жаль, но мы, разумеется, никогда не узнаем, кто именно, когда и почему «положил глаз» на тогда ещё студента МИМО Алексея Козлова. Ведь совсем не случайно с ним повстречались те самые «трое в штатском», о которых он нам рассказал. И (в отличие от утверждений пресловутого Гордиевского) никто, конечно, ни про какое Управление «С» ему тогда сразу не говорил: это совсем не та информация, которую тут же вываливают при первом общении. Даже если разведка давно уже остановила на этом человеке свой выбор и изучила его самым тщательным образом…

Подготовка Алексея Михайловича к выводу на боевую работу заняла ровно три года – с 1 августа 1959 по 2 октября 1962 года. Причём в знаменитой 101-й школе, впоследствии именовавшейся КИ – Краснознамённым институтом (а ныне это Академия внешней разведки имени Ю.В. Андропова), он вообще не учился.

«По этому поводу мы с Юрием Анатольевичем Шевченко всегда над ним насмехались, – рассказал нам генерал Яковлев. – Анатолич – особенно: “Лёша, ты неуч! – говорил он. – Ты не имеешь официального разведывательного образования”. Конечно, это не совсем так: разведывательные азы Козлов постигал в рамках специальной подготовки, с инструкторами, в Москве и в командировках по стране, также – в ГДР, Германской Демократической Республике».

Юрий Анатольевич Шевченко так пояснял нам этот момент: «У меня были знания того, как строится разведывательная работа, которых не было ни у Лёши, ни у Геворка Андреевича. Они не могли себя представить, как проходят документы. Вот делаешь ты запрос в Центр – а как там принимаются решения, почему ответ может требовать определённого времени? Предложение проходит разные кабинеты и этажи. Решение принимается с санкции высшего руководства – и дёргаться здесь не надо!

Это я знал, а потому, когда писал: “Прошу вашей санкции на то-то и на то-то”, я спокойно ждал решения, понимая, что оно не с потолка берётся, но продумывается самым тщательным образом. Поймите, работа нелегала и Центра должна быть абсолютно адекватной и взаимодоверительной. Нелегал – это всего лишь навсего исполнитель. А всё руководство какой-то комбинацией осуществляется именно Центром».

Шевченко работал и «в поле», и в Центре, и прекрасно знал, о чём он говорит.

Однако возвратимся к Алексею Михайловичу. О том, что такое спецподготовка, очень хорошо написал в своей книге «Вымысел исключён» генерал-майор Ю.И. Дроздов[46], который с 1979 по 1991 год возглавлял Управление «С» ПГУ КГБ СССР: «Подготовка разведчика-нелегала очень трудоёмка и занимает несколько лет. Она нацелена на то, чтобы на базе имеющихся личных качеств сотрудника сформировать профессиональные навыки и умения. Безусловно, она включает в себя овладение иностранными языками, подготовку разведчика в психологическом плане (которая, в частности, позволяет ему выступать в амплуа представителя той или иной национальности, носителя тех или иных национальных культурных особенностей), разумеется – оперативную подготовку, в том числе освоение приёмов получения и анализа разведывательной информации, поддержание связи с Центром и другие аспекты»[47].

«Язык он знал неплохо, так что у него было больше времени на оперативные дисциплины», – уточнил нам в отношении Козлова один из сотрудников. Ещё раз – спасибо Зельману Шмульевичу! Его работа везде получала соответствующую ей высокую оценку.

Конечно, очень бы хотелось узнать, чему конкретно и как именно учился Алексей Михайлович. Понятно, что перечислять это можно было бы очень и очень долго – проще, пожалуй, сказать, чему он не учился, но и об этом мы, к сожалению, тоже не знаем… Разве что какие-то фрагменты.

Вот, например, строки из одного выступления – точно, что не секретного, но где прозвучавшего – мы не знаем: «В числе его инструкторов было немало участников Великой Отечественной войны, в том числе воевавших в тылу врага бойцов ОМСБОН[48], представителей своего рода “чекистского спецназа”. Помимо многих оперативных премудростей, они обучали его и взрывному делу. Это, конечно, не пригодилось Алексею Михайловичу в будущем, но содействовало формированию его профессиональной выдержки и смелости. Ещё в XIX веке [один] руководитель прусской полиции сказал: “Плох тот разведчик, который не может быть хорошим диверсантом”».

«Ещё были живы воспоминания о войне, – уточнил один из наших собеседников, ветеран Управления “С” – и большинство людей, служивших тогда в разведке, эту войну прошло. Только в нашем управлении было почти … фронтовиков, когда я трудился».

Вот невезение! Названную цифру мы не расслышали, а переспрашивать, по врождённой деликатности, постеснялись…

«Спецрезервистов учили обманывать контрразведку, – рассказывает Сергей Сергеевич. – У нас, кстати, любили вспоминать, как одного нелегала в процессе подготовки поселили под чужим именем в некоем подмосковном городке. Он там, естественно, на работу устроился, однако пришлось его пребывание там закончить раньше запланированного времени. Не только потому, что контрразведка его не вычислила: хотя они и знали, на каких частотах он работает, но передачи его не перехватывали. Зато местное население очень быстро оценило этого товарища – и его выдвинули кандидатом в местный районный Совет. Обманывать Советскую власть было нехорошо, поэтому его пребывание там свернули».

Заметьте, какой высокий уровень у человека – во всех отношениях! Очень быстро понравился своим «землякам», вызвал у них искреннее уважение, заслужил доверие. А ведь в те времена в народные депутаты выдвигали либо по должности (определённой «номенклатуре» соответствовал и определённый депутатский уровень), либо по безграничному уважению. Количество «бабла», вложенного кандидатом в избирательную кампанию, что является сегодня определяющим выбор фактором, тогда во внимание не принималось.

Диверсии… контрразведка… радиодело и куча ещё тому подобных премудростей – это всё понятно. Но чтобы взрослый дядя (про его высшее дипломатическое образование уже и не говорим!) учил детские стишки и песенки? Однако приходилось очень старательно заниматься и этим, потому как суметь подхватить и продолжить какую-нибудь считалочку для разведчика может быть гораздо важнее, нежели грамотно рассчитать, сколько нужно взрывчатки для, предположим, уничтожения моста через реку Тежу в нижнем её течении.

Юрий Анатольевич нам объяснял: «“Родной” язык – это очень серьёзное дело. Это не то, что ты говоришь без акцента, нормально владеешь лексикой, знаешь историю страны – а ведь там и легенды есть, которые ты не можешь не знать… История страны, религия – всё это изучается подробно. Но ведь когда-то ты был мальчишкой, ты со сверстниками играл во дворе – а какие считалки ты знаешь? Как же ты можешь быть немцем, если не скажешь: “Eine kleine Dickmadam…”[49]? Надо знать все стихи по школьной программе… Нужно знать вот эти страноведческие вещи – и тогда язык становится “родным”. Это всё было освоено…»

А вот что говорил Юрий Анатольевич журналистам 1-го телевизионного канала: «У нас преподаватели языковые уникальные – они рассказывают, как дети там бегают, какие у них жесты, игры, считалки. Ну как же ты можешь быть русским человеком, если не знаешь: “Вышел месяц из тумана…”? Так же у немцев!»

И, ох, как же много чему приходилось учиться, а то и переучиваться: Алексея учили даже тому, например, как правильно класть в футляр очки, ну и тысячам других подобных «мелочей». Недаром, помнится, ходил тогда злой анекдот о том, как в Западной Германии очень долго не могли раскрыть сеть советских разведчиков-нелегалов. А потом в местную контрразведку пришёл какой-то гражданин, заявивший, что он воевал в вермахте, затем несколько лет провёл в советском плену – и знает, как без проблем вычислить этих самых нелегалов. По его рекомендации возле общественных туалетов поставили «наружку», и всех тех, кто выходил, застёгивая на ходу брюки, задерживали – была некогда у наших мужчин такая «милая» привычка, сейчас, кажется, изжитая… Напомним, что ширинки тогда, в основном, были на пуговицах, так что этот процесс требовал некоторого времени…

…В числе тех, кто готовил Козлова к выводу за рубеж, был и разведчик-нелегал Василий Антонович Гордиевский – Василькó, как все его называли, родной брат его сотоварища по комитету комсомола МИМО Олега Антоновича. Василько занимался с Алексеем как инструктор и оставил о себе очень приятное впечатление. Работали с ним и другие сотрудники, передававшие ему свой опыт, в том числе и действующие нелегалы, приезжавшие в Союз в отпуск или по какой-то иной причине.

И всё-таки, как говорил лидер китайских коммунистов Мао Цзэдун, «чтобы научиться плавать – нужно плавать». То есть нужна соответствующая реальная среда. А в нашей стране имитировать «заграницу» было практически невозможно – всё же у нас было по-иному. Конечно, в определённой степени «советской заграницей» представлялась Прибалтика, в те времена стремительно развивавшаяся, а ныне превратившаяся в европейские задворки, но всё равно это был СССР – пусть и с другой архитектурой, нежели в России, и несколько иным менталитетом граждан.

Помнится, в какой-то англоязычной книжке – из тех, что на Западе относятся к категории garbage[50], – давным-давно нами прочитанной, описывается некий населённый пункт Гатчино (не реально существующая Гатчина, некогда – резиденция императора Павла I, а именно так!), близ тогдашнего Ленинграда, в котором, по утверждению автора, был создан и успешно функционировал целый «иностранный город» для подготовки советских нелегальных разведчиков. Якобы там имелось всё, что должно было быть в западном городе, и там чекисты проходили обкатку «красивой жизнью»: бары, рестораны, транспорт, банки, супермаркеты…

И представляется картинка: в типично лондонском, но абсолютно пустом пабе методично надираются кандидат в нелегалы и его куратор. У бармена и официантки, их обслуживающих, глаза завязаны крепко-накрепко… И вообще, на улицах этого «города» нет никого, кроме спецрезервиста и его куратора, что очень напоминает известную в 1950–1960-х годах переводную датскую детскую книжку «Палле один на свете»[51] (Козлов был обязан эту книгу знать!).

Почему так? Да потому, что подготовка разведчиков-нелегалов – дело сугубо индивидуальное, проходящее без всяких свидетелей, никто лишний не должен был его не только знать, но и видеть.

Человек, знавший по этой теме всё, – начальник нелегальной разведки с 1974 по 1979 год генерал-лейтенант В.А. Кирпиченко[52] – так писал о подготовке спецрезервистов: «Нелегал готовится для работы келейно, узким кругом преподавателей-тренеров. Эта ограниченность общения является отрицательным моментом. Отрыв молодых нелегалов от остальных сотрудников управления мы всегда старались восполнить созданием дружного микроколлектива, где люди были бы психологически совместимы, как в космическом экипаже при продолжительном полёте. И нам удавалось создавать вокруг нелегалов дружескую семейную атмосферу»[53].

Вот так! Всё сугубо и строго конфиденциально, никакого «конвейера»! Не зря нелегальных разведчиков порой называют «штучным товаром» (это определение было дано Ю.В. Андроповым[54]).

Помимо всего вышесказанного, если бы существовал такой «городок», по которому будущие нелегальные разведчики ходили бы толпами (в смысле – в некотором количестве), то, узнав про существование такового, противник сделал бы всё возможное и невозможное, чтобы заслать туда своего агента, или потратил бы любые деньги, чтобы «купить» кого-то из тамошней обслуги. После этого любой «выпускник» данной школы, приезжая в зарубежные страны, повсюду бы видел свои фотографии с интригующей надписью «Wanted»[55]. В общем, глупость несусветная, но в бульварном романчике про коварных советских шпионов она вполне проходила.

По счастью, в те времена в Европе существовала та самая социалистическая система, по которой теперь нередко ностальгируют жители «второсортных» стран Евросоюза (и даже восточных областей благополучнейшей Федеративной Германии!) и которая, в частности, давала возможность нашим разведчикам потренироваться в реальных заграничных условиях. Даже не просто реальных, но и несколько усложнённых, потому как тамошней контрразведке нередко давали «установочку», что в страну прибывает некий подозрительный иностранец, и вообще могли сообщить, что это коварный американский шпион, и за ним устанавливалось достаточно плотное наблюдение. Худшим вариантом развития событий в данном случае мог быть ответ от местных товарищей: «Не рассказывайте нам сказки! Это же не иностранец, а ваш кадр…»

Потому не удивительно, что значительную часть времени своей спецподготовки Алексей провёл на территории дружественной ГДР, где он совершенствовал свой немецкий язык и убедился, что знает его хорошо. К тому же, несмотря на отвращение к точным наукам, он был вынужден – так решило руководство, с которым не поспоришь, – освоить специальность технического чертёжника и пройти производственную практику на одном из местных предприятий. Центр, в данном случае, исходил не из симпатий или антипатий сотрудника, а из целесообразности: профессия чертёжника будет востребована и может найти себе применение в любой стране мира.

По этому поводу Алексей Михайлович сказал нам так: «Я эту профессию ненавидел всеми фибрами своей души! Сначала у меня линии какие-то кривые получались, меня часто ругали за недотёпство… Но потом ничего, научился»[56].

Работа на территории Восточной Германии имела ещё и тот существенный плюс, что можно было достаточно свободно «навещать» соседнюю Западную Германию, для чего у Козлова был временный австрийский паспорт, и, в особенности до возведения знаменитой стены, можно было бывать в Западном Берлине. И вот тут он уже реально переходил на нелегальное положение с возможностью соответствующих неприятностей в случае чего. Это называлось «обкаткой».

А ведь беда чуть было не пришла, откуда не ждали: на подготовке в ГДР Алексей, по его выражению, «подхватил» саксонский акцент. Поэтому, когда первый раз оказался в Западной Германии, то сразу же чуть было не попал в историю. Вот как он рассказывал об этом в телефильме «Карьера нелегала», выпущенном киностудией «Лавр» в 2007 году: «Я решил потанцевать, выпить пивка в одном кафе. Рядом со мной сел один молодой человек. Мы с ним разговорились – он сказал, что он инспектор криминальной полиции, он пришёл со службы: у них была облава на вокзале Брауншвайг, где они ловили проституток и сутенёров, и он решил отдохнуть вот здесь. И потом, когда мы с ним говорили, он спросил: “А скажите, пожалуйста, вы не отсюда?” – “Да нет, – говорю, – я австриец”. – “Надо же! А я бы голову дал на отсечение, что вы из Саксонии!” Ляйпциг – это как раз Саксония. Дрезден, Ляйпциг… Вот эти диалекты языковые… Так что пришлось ему сказать, что да, у меня мать саксонка, а отец австриец, потому сам я австриец. Но ему не до меня было, потому что его привлекали девочки – ещё, наверное, больше, чем меня».

Что ж, Козлову крупно повезло, что его собеседник пока что не подцепил «бациллу шпиономании», чтобы насторожиться от его восточногерманского акцента. Несколько позже эта «болезнь» усилилась, причём с обеих сторон. Помните, как у Высоцкого: «Там шпиёнки с крепким телом, – ты их в дверь, они – в окно!..»

Хотя поддельный австрийский паспорт Козлова вряд ли бы вызвал подозрение германского полицейского: советская разведка качественно работала по всем направлениям, в том числе и по линии документирования. Это подтверждал нам и сам Алексей Михайлович: «Первые два года я ездил с “липовым” западногерманским паспортом. Кстати, по качеству изготовления он был гораздо лучше, чем те настоящие, которые я потом получал. Там или фотокарточка была приклеена криво, поскольку полицейский, который мне этот паспорт выдавал, был пьян, либо неправильно прошит – вечно у меня были какие-то истории на КПП. А вот с нашим “липовым” паспортом у меня никаких проблем никогда не было, абсолютно!»[57]. Что ж, недаром тогда говорили: «Советское – значит отличное!» Правда, нередко добавляли: «…от всего остального».

Но даже после всего вышеизложенного – про подготовку нелегала, про его взаимоотношения с Центром, который утверждает любое решение, – не стоит думать, что нелегал – это какая-то пассивная фигура, исключительно выполняющая чьи-то указания. Ведь даже к идеальному паспорту он порой должен приложить свои руки.

Рассказывает один нелегальный разведчик: «Иногда мне и самому приходилось, прежде чем отдать паспорт, где-то под шкафом пыль найти, обложку подзатереть, торцы пообмусолить, чтобы не новеньким он выглядел, а соответствовал своему возрасту. В паспорте ведь дата выдачи есть…»

Вот так вот! На этой работе должен быть продуман каждый шаг.

Время, проведённое в ГДР, Козлов всегда вспоминал с большой теплотой. Причём одним из наиболее памятных тогдашних эпизодов стала для него встреча с генерал-майором А.М. Коротковым[58], в то время – уполномоченным КГБ СССР по координации и связи с МГБ и МВД ГДР (обычно его называли руководителем Представительства КГБ).

Это была блистательная и легендарная личность, заслужившая среди разведчиков почётное прозвище «Король нелегалов».

В ОГПУ Коротков пришёл в 1928 году – электромехаником по лифтам, «имея за душой» среднее образование, что, вкупе с его личными качествами, обратило на него внимание кого-то из руководителей, так что уже через год он был принят на службу в Иностранный отдел – ИНО, то есть внешнюю разведку. В то динамичное время всё происходило очень быстро, так что в 1933 году, успев до того выучить немецкий и французский языки, Коротков приехал в Вену, «на австрийских документах», обратившись в словака Гржимека Районецкого. Особенно долго задерживаться в австрийской столице «Районецкий», проходивший в документах ОГПУ, а вскоре – НКВД под оперативным псевдонимом «Длинный», не стал и поступил в Парижский радиотехнический институт. Находясь в Париже, он не только выполнял ответственные оперативные задания на территории Франции, но и выезжал с разведывательными миссиями в нейтральную Швейцарию и нацистскую Германию.

Однако французская контрразведка тоже не дремала, и появление иностранного студента в «кругах, близких к Генеральному штабу» – Коротков тогда «разрабатывал» сотрудника тамошней военной разведки, – вызвало подозрение. Пришлось возвращаться в Москву… Это был 1935 год, а уже в 1936-м Александр Михайлович отправился в Германию, опять нелегально, но уже по линии научно-технической разведки… Много чего ещё про него можно рассказывать, но ограничимся тем, что в 1941 году Александр Эрдберг – теперь его звали так – был назначен заместителем легального резидента в Берлине и не только восстановил утраченные связи с «Корсиканцем»[59] и «Старшиной»[60], но и сумел убедить Москву в их надёжности, как истинных германских патриотов, противников Гитлера и нацистского режима. После нападения Германии на СССР, до эвакуации персонала советского посольства, сразу же взятого в кольцо сотрудниками гестапо, он сумел дважды, 22 и 24 июня, выйти в город, оторваться от наблюдения и встретиться со своими контактами для инструктажа и передачи им необходимых материалов. Во время войны Коротков побывал в ряде различных стран, в том числе – в Иране, во время Тегеранской конференции.

Мы даже не сомневаемся в том, что Алексей Козлов ничего этого не знал, так как к нему это не имело никакого отношения, а мемуаров руководящие сотрудники разведки тогда ещё не писали. Впрочем, писать (или сочинять) воспоминания – дело отставников, а Коротков так на пенсию и не вышел… Зато Козлов знал, что генерал десять лет руководил нелегальной разведкой, и, думается, до него доходили те характеристики, которые давали начальнику управления его подчинённые. Например, такая: «Ему было свойственно нестандартное оперативное мышление и желание избегать привычных штампов в работе. Так, общаясь по долгу службы в основном с начальниками отделов и управлений и их заместителями, А. Коротков одновременно продолжал дружить и с рядовыми сотрудниками разведки… Александра Михайловича всегда интересовало мнение рядовых сотрудников разведки о мерах руководства по совершенствованию её деятельности»[61].

Вот, как-то так!

Алексей Михайлович встречался с Коротковым в 1961 году, перед окончанием своей стажировки в ГДР. Генерал беседовал с ним в течение 20–25 минут. В соответствии с железными законами разведки, Александр Михайлович, уже не будучи начальником Управления «С», не знал абсолютно ничего о том, какое поле деятельности вскоре откроется перед его собеседником, но дать советы, так сказать, общего плана, основываясь на своём богатейшем оперативном опыте, он, конечно же, мог. Козлов запомнил его воистину завет – быть особенно внимательным в отношении собственной безопасности. Коротков ему об этом говорил больше всего. Мол, вопросы безопасности – это для тебя самое главное…

…Хотя, разумеется, ещё больше из встреч того периода ему запомнилось знакомство с Татьяной – студенткой Московского энергетического института. Вскоре Алексей сделал ей предложение, и в 1962 году они поженились, после чего Татьяну Борисовну стали также готовить к нелегальному выводу за рубеж.

А вот со своим другом Юлием Квицинским, продолжавшим работать в советском посольстве в ГДР, Алексей встретиться не мог, хотя определённо знал, где находится его однокашник. Но уж слишком по разным дорогам – в прямом и переносном смысле – они теперь ходили… (Можно, конечно, при развитом воображении представить встречу двух выпускников МИМО на немецкой земле. «Ты как, Юлий?» – «Всё прекрасно – я уже третий секретарь посольства! А ты что здесь делаешь?» – «Да вот, понимаешь, на технического чертёжника учусь». Немая сцена! Поэтому лучше было не встречаться – ни с ним, ни с кем из иных знакомых по «прежней жизни».)

…Его спецподготовка продолжалась, как считается, очень недолго: всего три года и два месяца. 2 октября 1962 года Алексей Козлов выехал на боевую работу. Теперь его звали Отто Шмидт, а для нескольких человек в Центре, знавших о его существовании и им руководивших, он был нелегалом «Дубравиным». Для подавляющего большинства из тех, кто знал его как Лёшу, Алексея, он просто исчез – такое с людьми случается нередко, причины тому могут быть самые разные, а потому это никого не удивляет. Особенно людей, которые когда-то учились вместе…

Глава 4

Работа, им ненавидимая

А мир, между прочим, в это время воистину кипел и, казалось, стремительно приближался к Третьей мировой войне, которая вполне могла стать термоядерной, а потому и самой последней на Земле.

11 сентября 1962 года было «опубликовано заявление ТАСС, в котором сообщалось, что СССР оказывает поддержку Кубе в военной области, но “Советскому Союзу не нужно перевозить ни в какую страну, например, на Кубу, имеющиеся в его распоряжении средства для отражения агрессии и нанесения контрудара. Наши ядерные средства столь могущественны по своей поражающей силе… что нет необходимости искать место для их развёртывания за пределами СССР”»[62]. А тем временем из различных советских портов к берегам «Острова Свободы», как нарекли тогда Кубу, шли караваны грузовых судов, в трюмах которых были спрятаны тактические и зенитные ракеты, самолёты, танки, десятки тысяч человек личного состава и даже ядерные заряды…

22 октября президент Джон Кеннеди отдал приказ военно-морским силам США установить морскую блокаду Кубы. В тот же самый день в Москве, так уж совпало, сотрудники контрразведки КГБ СССР арестовали полковника Главного разведывательного управления Генштаба Олега Владимировича Пеньковского, обвинённого в сотрудничестве с английской и американской спецслужбами. То есть в шпионаже – измене своей стране, работе против неё.

В общем, всё кипело, а «Дубравин», уже «на документах» Отто Шмидта, тем временем приехал в Данию, имея, казалось бы, самое мирное задание Центра: поступить там на учёбу в престижное техническое училище, окончить его и официально получить диплом технического чертёжника. Ему было сказано чётко: «На это у тебя три месяца!»

…Когда молодого, необстрелянного солдата отправляют на поле боя, его – если нет, разумеется, крайней необходимости – не сразу бросают под огонь противника, но дают ему возможность хоть как-то подготовиться, освоиться, при возможности – окопаться. Помнится, на полевых занятиях по тактике в военном училище нам говорили постоянно: «Остановился – окопайся!» Вот и в данном случае официально полученный «на родине» диплом должен был стать для Алексея Козлова, вернее, как мы уже сказали, Отто Шмидта, тем самым «окопом», который может прикрыть его в нужный момент…

К сожалению, в своё время мы не стали подробно выспрашивать Алексея Михайловича о том, что он чувствовал, возвратившись в Данию в совершенно ином качестве, нежели приезжал прежде. Тогда-то, в первый раз, он был пусть и студентом-стажёром, но консульским работником, имевшим дипломатический иммунитет, в посольстве он был своим среди своих, теперь же стал человеком под чужой фамилией, с поддельными документами и твёрдым пониманием того, что в случае каких-либо неприятностей в советское диппредставительство за помощью не побежишь. (Картинка: «Товарищи, помните?! Я у вас стажировался! Я свой…») Исключено.

Хотя можно полагать, что за теми многоразличными событиями, что были потом в жизни Алексея Михайловича, он вряд ли сохранил в памяти впечатления от первых своих «нелегальных» шагов по чужой территории, так что спрашивать его о том было бы бесполезно. В общем, мы такого вопроса не задавали. Да тогда нам это было и ни к чему, были более интересные на тот момент темы.

Зато нам во всех подробностях рассказывала о начале своего нелегального пребывания за рубежом полковник Людмила Ивановна Нуйкина, долгие годы проработавшая в различных странах вместе с мужем, Виталием Алексеевичем, и впоследствии прекрасно знавшая Козлова. Всё-таки, хотя это и была совершенно другая страна, и условия были разные, но все человеческие души живут примерно одними и теми же чувствами, и у Алексея Михайловича, скорее всего, первые впечатления были такие же, ну, или близкие к тому.

Так вот, Людмила Ивановна рассказывала:

«Я помню, как мы приехали в первый раз… Огромная площадь, мы встали, тот, который нас провожал до этого места – сотрудник резидентуры, или кто, даже не знаю, а приехали мы на пароходе, тихонько сказал: “Ребята, давайте здесь попрощаемся, потому что там мы не сможем”. И вот в буквальном смысле вышли мы на центр площади, она была пуста (это было воскресенье) хотя, думаю, народу было много, но мы их не видели. Он говорит: “Ну всё, ребята! Дальше вы сами”.

Он ушёл. Мы стоим. Посмотрели туда, сюда – нигде никого и ничего. Мы никого не знаем, нас никто не знает, куда пойдём – мы не знаем… В смысле, конечно, знаем, но вот как сразу сориентироваться… Представляете эту обстановку? Это не трусость, но это неизбежный страх перед неизвестностью. Ты один, ты уже не русский – и помощи тебе ждать уже не от кого. Ты сейчас будешь всё решать сам. Ты иностранец – хотя какой ты иностранец? У тебя только иностранный паспорт. А ты ведь должен играть роль, что ты тут родился, здесь жил, в школе учился, у тебя тут были родители… И когда при нашей женитьбе “там”, за рубежом, у Виталия спросили: “Как фамилия твоей матери?” – мы женились, хотя и не в первый раз, первый раз это было в Москве, но всё равно это было волнительно, – он на меня смотрит и спрашивает по-английски (разговор с чиновником шёл по-французски): “Как?” – а я лихорадочно вспоминаю, как девичья фамилия его матери. Какие-то секунды, но чиновник заметил! И говорит: “Ну, мистер, такой день сегодня у вас!” Как-то его успокоил, мол, не волнуйся, ты же не носишь фамилию матери… Но всё-таки заметил, хотя это были какие-то секунды, и Виталий сразу вспомнил. И вот сейчас мы пойдём в гостиницу устраиваться. Первые шаги как иностранцы. Настоящие! Если раньше мы и выезжали как иностранцы, то это была такая “обкатка”, даже если что-то там и случится, то ничего страшного. А здесь-то уже всё по-боевому! И вот, пришли – и надо прежде всего не забыть, как твоя фамилия…»

Главное чувство, которые испытали тогда супруги Нуйкины – чувство одиночества, оторванности от Родины, какой-то пустоты, отделившей настоящее от прошлого. И вот это чувство, тщательно скрываемое, сохранялось в сердцах разведчиков до самого конца их пребывания «там».

Другая разведчица-нелегал нам рассказала, как однажды вечером они с мужем шли по пустынному берегу океана, в тысячах километров за которым распростёрлась великая Россия, и муж этой дамы сказал: «А знаешь, как мне хочется сейчас броситься в воду – и плыть, плыть, плыть… Домой! Я бы, наверное, доплыл!» Причём даже здесь, на океанском берегу, в полном одиночестве, в уверенности, что никто, кроме жены, его не может услышать, он говорил это на «туземном» языке, потому как на русский язык было установлено жесточайшее «табу» на всё время их пребывания за границей – не говорить, не читать, не думать…

«Дубравин» устроился на жительство туда, куда ему было рекомендовано – или указано – Центром. Мы уже говорили, что не нужно считать, что любой «Штирлиц», оказавшийся за кордоном, всё делает исключительно по своему собственному усмотрению, на свой страх и риск. Даже за многие тысячи километров его «ведут» очень заботливые руки.

Вот Центр и поставил ему задачу: прибыть в Данию и за три месяца превратиться там в дипломированного технического чертёжника. Что будет дальше, не стоило и гадать – не угадаешь.

Отто Шмидт без труда нашёл указанную школу, пришёл к руководству – и тут вдруг «приятная неожиданность»: ему сказали, что срок обучения в этом училище – два года. И что, в такой ситуации ему приходилось бы застревать в Дании на пару лет?! Нет, конечно, Дания прекрасная страна, но он всё-таки тут на работе! Однако не мог же он так прямо заявить руководству этого учебного заведения, что, мол, «мне в Центре сказали – три месяца!». Хотя КГБ СССР и считался во всём мире авторитетной организацией, но не везде следовало «засвечивать» свою к нему принадлежность: даже в Союзе чекисты чаще пользовались не своими удостоверениями, а (кому они были положены) документами прикрытия – милицейскими удостоверениями, в которых, кстати, звание указывалось на ранг выше имевшегося в «конторе».

Однако разведчики обычно – это очень и очень обаятельные люди, умеющие расположить к себе собеседника и убедить его в том, в чём им следует его убедить. Короче говоря, Козлов объяснил, что ему позарез надо успеть отучиться за три месяца, по каким-то там весьма важным обстоятельствам, что он обязуется уложиться именно в эти сроки и, главное, что он готов заплатить за эти три месяца интенсивной учёбы, как за два года полноценных занятий – полную сумму. Как свидетельствует опыт, это обычно выручает, когда есть вот такие платные учебные заведения, а у Центра имеются в наличии деньги, которые можно для такой цели потратить. В общем, договориться удалось. Отто Шмидт сразу оплатил своё обучения – целых 800 западногерманских марок, и каждый день регулярно и добросовестно приходил в училище для общения с преподавателями, у которых получал необходимые консультации, а в результате сумел чётко отработать абсолютно все контрольные работы и успешно сдать все экзамены в точно установленные для него сроки. В итоге ровно через три месяца он получил диплом, да не простой, а с отличием – свой первый подлинный иностранный документ.

Спасибо гэдээровским товарищам за прекрасную подготовку!

Говоря военным языком, «индивидуальный окопчик» был отрыт.

Однако Центр интересовала отнюдь не благополучная Дания: разведчики-нелегалы работают в гораздо более сложных местах, обычно там, где не может справиться легальная резидентура, за отсутствием таковой. А легальных резидентур не было в тех странах, с которыми отсутствовали дипломатические отношения и, соответственно, не было советских представительств. В общем, ждала в скором времени Алексея дальняя дорога, притом в очень далёкие и незнакомые для него края.

На наш вопрос, сколько иностранных языков было тогда у него «за душой», Алексей Михайлович ответил: «Два: немецкий – основной, и датский. Ни английского, никакого другого языка я не знал. Это всё мы тогда делали сами – когда выезжали»[63].

Про dansk sprog[64] мы вообще говорить не будем, на нём тогда во всём мире общалось всего-то порядка пяти миллионов человек, в основном – в самой Дании и в Северной Германии; deutsche Sprache[65] хотя и относится к ведущим мировым языкам и является самым распространённым в Западной Европе и частично – в Южной Америке, но это практически было и всё. С такими знаниями непросто путешествовать по цивилизованному миру, а уж по, скажем так, малоцивилизованному – так и вообще! В любых заграничных поездках убеждаешься, что несколько слов по-английски знает и бедуин, и «негр преклонных годов», да и наши школьники в те далёкие теперь уже времена уверенно говорили заезжим иностранцам «чуинг гам!»[66], а вот спроси какого-нибудь аборигена по-датски «Hvor er spisestuen her?»[67] – и останешься голодным. Впрочем, и вопрос по-немецки «Wo ist hier der Speisesaal?»[68], скорее всего, также останется без ответа.

Однако Центр принял, что называется, волевое решение.

Рассказывает генерал Яковлев: «Биографию нелегалу – и, соответственно, то, как он потом должен двигаться, придумывает Центр. “Дубравину”, когда заканчивался процесс его обучения в Копенгагене, сказали: “Следующая точка назначения – Ливан”. И вот он там, в Ливане, несколько месяцев прожил, начал постигать азы французского – это ведь такая “Арабская Ривьера”. Ливан в то время был благодатной страной для иностранцев, он там и английский начал немножечко изучать: надо же было чем-то время занимать. Ему ведь не было задачи в Ливане осесть и устроиться там на работу, поэтому он изображал человека, у которого есть небольшие деньги, и он хочет потратить их на саморазвитие».

Считается, что французский язык он изучал там на курсах, а английский – с индивидуальным преподавателем.

И вот тут сложилась такая ситуация, о которой мы, в общем-то, почти ничего не знаем, а потому и додумывать не будем, изложим только лишь известные факты. Из Неаполя в Бейрут, столицу Ливана, Отто Шмидт, немецкий турист с документами, изготовленными на Лубянке, добирался пароходом, по Средиземному морю. Известно, что дороги – а тем более морские путешествия – располагают к знакомству и праздным разговорам. Вот и наш герой во время рейса познакомился с какой-то девушкой – не ведаем, симпатичной, или как, зато прекрасно владевшей английским языком: она окончила американский университет в Бейруте, где получила степень бакалавра. А главное, что обеспечило контакт, это то, что она говорила по-немецки. Плоховато, но говорила. На пароходе девушка ехала с братом, они к тому же учились в музыкальной академии в Вене, а «Дубравин» эту академию немножко знал, что также обеспечило контакт… И вообще, контакт перешёл в дружбу, так что когда он приехал в Ливан, то, по предложению молодых людей, снимал комнату у их тети; потом Алексей узнал, что раньше тетя сдавала комнаты только проституткам, но, став постарше, она посолиднела…

«Кстати, в Ливане было очень много разных кабаре, ночных клубов, и проституток было огромнейшее количество – и симпатичные все, дьяволы, были!» – поделился с нами ценной информацией Алексей Михайлович.

На протяжении всего времени своего пребывания в Бейруте Отто Шмидт продолжал брать уроки английского у этой своей попутчицы… Весьма успешно, однако впоследствии оказалось, что он допустил серьёзную ошибку: «Самое обидное, что английский язык я в Ливане выучил, а на французский плюнул, хотя там и его можно было выучить».

Итак, «в активе» у Алексея Козлова было уже три иностранных языка – разумеется, в разной степени ему известных, и что-то чуть-чуть по-французски. Но «родным» для него, вне всякого сомнения, оставался немецкий, полученный им от Зельмана Шмульевича, – «родным», в данном случае, считался тот язык, на котором нелегал думал. Вот вроде в голову тебе никто не залезет, никто не узнает, по-каковски ты там размышляешь, однако русский язык ему на данном этапе вообще следовало забывать: «Была чёткая установка думать только на соответствующем иностранном языке, – говорил нам один достаточно молодой сотрудник, по отчеству Александрович, а вот имя чего-то вылетело… – Кстати, особенно про женщин нужно было думать на том самом языке – нас, в соответствующем возрасте, специально накачивали подобными указаниями…»

Вопрос трудоустройства решился у него в первой же конторе, куда Отто Шмидт обратился: «Мне сказали, что Германия – это хорошо, поскольку они уничтожали евреев. Мол, лучше людей нам и не нужно. Потом спросили: “Что такое Дания? Где она находится?” Предложили подписать контракт на год, но я отказался, потому что тут нужно было разрешение Центра, а Центр его не дал: было решено послать меня в Алжир, на длительное время…»[69]

И действительно, через несколько месяцев Отто Шмидту пришлось собирать свои нехитрые пожитки и навсегда прощаться со своими новыми друзьями. На душе у него скребли кошки: не из-за этого расставания, разумеется, а потому, что он знал, что впереди – по крайней мере, в ближайшем будущем – его не ждёт ничего хорошего. Дело в том, что «Дубравину» была поставлена задача перебазироваться в Алжир не кратчайшим морским путём, а по суше.

«Я бы опять прошёл пароходом в Италию, – говорил он, – а из Италии три-четыре дня, сколько пароход плывёт, – и я там. Ну а тут мне пришлось несколько недель добираться…» Фактически ему тогда приходилось проехать по всему северу Африки, причём, мягко говоря, далеко не в самых комфортных условиях.

«Даже сейчас подобное путешествие не так легко себе представить, потому что регион неспокойный, – рассказал нам генерал Яковлев. – Там ведь границы надо пересекать – следовать, очевидно, через Израиль, через Египет, Ливию, Тунис, потому что обитаема лишь прибрежная полоса, и только потом Алжир. “Дубравин”, в соответствии со своей “легендой”, был человек как бы не очень состоятельный, поэтому в лучшем случае ехал на междугородних автобусах, нередко – на перекладных, на попутных машинах, а то и чуть ли не с караваном путешествовал, в ливийской пустыне ночевал у бедуинов в палатке. Но приказ Центра есть приказ, других вариантов добраться до места назначения у него не было».

Почему было принято именно такое решение, Козлову никто, разумеется, не объяснял. Значит, на то были соответствующие оперативные соображения. Вот и он – ворчал потом, но лишних вопросов не задавал… В разведке подобное любопытство не положено.

Добавим немножко описание дороги, ведущей по Ливии, из воспоминаний генерала Вадима Алексеевича Кирпиченко: «Справа от дороги – море, а слева – большей частью пустыня. Изредка встречались стоянки бедуинов-кочевников, копошившихся в своих громадных чёрных шатрах.

Весь путь по тунисской территории проходил по живописной местности, глазам открывались то море, то фруктовые сады, то бело-голубые посёлки, то раскинувшиеся по обе стороны дороги оливковые рощи»[70].

Мы внесли в этот тест небольшое изменение: так как Кирпиченко ехал по Ливийской территории со стороны Туниса, то мы поменяли местами право и лево, так же как и последовательность путешествия, не сомневаясь, что Вадим Алексеевич простил бы нас по старой дружбе. Но главное изменение – в восприятии происходящего – внесла здесь сама жизнь. Ведь одно дело, как смотрел по сторонам и что видел из окна легковой машины генерал-лейтенант, знаток Ближнего Востока, опытнейший арабист, на сей раз ненадолго приехавший в командировку в Северную Африку из Москвы, и совсем иное – разведчик-нелегал, чуть ли не автостопом добирающийся к месту своего назначения через совершенно незнакомые страны и не владеющий арабским языком…

Но всё же и самой длительной, трудной и нудной дороге когда-нибудь приходит конец.

Алексей Михайлович вспоминал: «Меня отправили сначала в Ливан, потом – в Алжир, где я должен был осесть на длительное время. В Алжир я приехал в тот день, когда президент Ахмед бен Белла[71] принимал присягу. Еще недавно это была французская колония, где все говорили по-французски, даже арабы по-арабски не говорили, а только по-французски. А я этого языка не знал…»[72]

Насколько помнится, первые президентские выборы в Алжире были проведены 15 сентября 1963 года, и, думается, с инаугурацией там не затягивали. Так что можно считать, что Отто Шмидт приехал в город Алжир, столицу одноимённого государства, никак не позже конца сентября.

Как известно, советское правительство в те времена делало ставку на антиколониальные, народно-освободительные движения и всячески старалось помогать государствам, заявлявшим о своём намерении следовать по пути социалистической ориентации. Вряд ли кто скажет, сколько советских денег было по таковой причине «зарыто» в африканские и прочие пески и, разумеется, разошлось по карманам предприимчивых политиков… К сожалению, во многих случаях конечный результат был не лучше, чем у сказочного Буратино, закопавшего свои золотые на «Поле чудес».

Алжир, французская колония с 1830 года, давно вызывал пристальный интерес Советского Союза, а потому, лишь только созданный в 1954 году Фронт национального освобождения начал свою как бы войну за независимость, он тут же стал получать военно-техническую и материальную помощь от СССР. При этом советское руководство (а это, прежде всего, приснопамятный Никита Сергеевич Хрущёв, отличавшийся определёнными авантюрными наклонностями) не побоялось идти на обострение отношений с Францией.

«19–23 марта [1962 года] правительство СССР обменялось с Временным правительством Алжирской Республики (ВПАР) посланием о признании Советским Союзом нового правительства Алжира де-юре и об установлении дипотношений между СССР и Алжирской Республикой. Это вызвало недовольство Франции, которая 25 марта отозвала из Москвы своего посла. 27 марта было опубликовано заявление МИД СССР, отвергавшее попытки французского правительства представить признание Советским Союзом де-юре ВПАР как недружественный жест по отношению к Франции. Тем не менее посол Франции в СССР вернулся в Москву лишь 13 июля»[73]. То есть свою независимость Алжир официально провозгласил 5 июля 1962 года, а Советский Союз, «впереди планеты всей», поспешил установить дипломатические отношения с тогда еще не существовавшей Алжирской Республикой четырьмя месяцами раньше – 23 марта.

Напомним, что президентом Франции тогда был генерал Шарль де Голль[74], весьма симпатизировавший Советскому Союзу. Он к тому же не только вывел Францию из военной организации НАТО и отправил подальше штаб-квартиру Североатлантического блока – из Парижа в Брюссель, но и отказался от использования доллара в международных расчётах и заявил о переходе на единый золотой стандарт. Так что большой вопрос: кто, в качестве друга, был более выгоден Советскому Союзу: Шарль де Голль или Ахмед бен Белла? Хрущёву же, как личности достаточно неяркой и не сильной – пусть весьма оригинальной и очень хитрой, но по своей природе зависимой, был, разумеется, выгоден алжирец, во взаимоотношениях с которым можно было играть роль «старшего брата», на фоне которого можно было если не блистать, то хотя бы неплохо смотреться. Ведь по сравнению с тем же де Голлем или вождём китайских коммунистов Мао Цзэдуном наш Никита Сергеевич просто терялся, а так как он всё-таки был не дурак, то прекрасно сознавал это. Недаром же тусклые политики обычно создают себе ещё более тусклое окружение, на фоне которого им можно хоть как-то выделяться… Ну да речь сейчас не о том!

Добавим к вышесказанному, что с 1960 по 1966 год Франция проводила на юго-западе Алжира атмосферные и подземные ядерные испытания, причём после 1962 года – в соответствии с секретными договорённостями с новым алжирским правительством. К тому же, принимая финансовую помощь от Советского Союза, бен Белла не стеснялся принимать её и от главного тогдашнего политического конкурента СССР – Соединённых Штатов Америки. Но можно ли его за это укорять, когда он прежде всего руководствовался интересами своей страны? Помогаете? Спасибо вам, ребята! А мы идём своим путём.

Не удивительно, что происходящее в Алжире было весьма интересно советскому руководству, состоявшему не только из Хрущёва, время правления которого уже подходило к своему неизбежному окончанию…

«Дубравин» получил задание осесть и устроиться на работу в алжирской столице. Ему повезло: удалось найти место технического чертёжника в бюро планирования городского строительства.

Да, он повторял не раз, что ненавидел эту свою профессию – «технический чертёжник», но это же была для него профессия прикрытия, а не основная его работа, он прекрасно сознавал это, и оно его утешало. А ведь сколько других, так сказать, простых людей изо дня в день ходят на свою нелюбимую и даже ненавидимую ими работу, не имея более никаких иных возможностей для обеспечения собственного существования и никаких иных перспектив!

«Единственное преимущество нелегальной разведки – она даёт возможность прожить несколько жизней, – сказал нам как-то Юрий Анатольевич Шевченко. – Полноценных! Ведь жизнь определяется не количеством прожитых лет, но количеством сделанного. Какой коллектив вокруг тебя. Твоим социальным статусом, который ты имеешь в той или иной стране, и прочее, прочее…»

Вот и Алексей Михайлович никак не предполагал, что пройдёт не так много времени, год-два, и он с ностальгическим сожалением будет вспоминать эту свою «чистую» (в самом прямом смысле слова) работу. Как говорится, что имеем – не храним, потерявши – плачем. Но обо всём по порядку…

Итак, пока что он очутился в Алжире и устроился на работу в учреждение при столичной мэрии. «Дубравин» сразу же понял, что пока что его немецкий и датский языки переходят «в пассив», на них здесь разговаривать не придётся, но вот то, что почти никто из местных жителей не знал и «мирового» английского языка, который он так старательно изучал в Бейруте, оказалось неприятной неожиданностью. Более того, как мы уже узнали, подавляющее большинство местных арабов позабыло свой исконный арабский язык и говорило только по-французски. Козлов стал свидетелем такой нелепой, как бы патриотической, реформы: придя на власть, президент бен Белла в порыве «местечкового патриотизма» решил переименовать все улицы (мы в России это проходили и после 1917, и после 1991 года), названия которых были связаны с французским господством. Новые же названия были выведены арабской вязью, которую никто практически читать не умел… Те, кто бывал в восточных городах, знает, что там всегда шумно, многолюдно и бестолково. А уж что происходило после такового переименования – и представить сложно!

По счастью, за время своего пребывания в Ливане Отто Шмидт получил хоть какие-то основы французского языка, так что, оказавшись в «языковой среде», да ещё и при его прекрасных лингвистических способностях, он заговорил по-французски довольно быстро…

«На своём новом месте работы “Дубравин” обратил внимание на то, что вокруг него трудится много швейцарцев, – рассказал нам Сергей Сергеевич. – Это его заинтересовало, и через некоторое время он узнал, что в ближайшем окружении президента бен Беллы было много швейцарских троцкистов, которые даже входили в его Тайный совет – точнее, в этом Совете никого иного, кроме троцкистов, и не было. Хотя бен Белла являлся истинным мусульманином (он даже запретил продажу местным гражданам спиртных напитков!), но при этом он придерживался весьма радикальных левых взглядов.

Существенный плюс для Алексея в его швейцарском окружении был в том, что все эти инженеры одинаково хорошо говорили и по-французски, и по-немецки».

Как правило, европейцы, оказавшиеся в различных афро-азиатских странах, в основном общаются между собой, в пределах своих «колоний», не очень доверяя местным, которые, в свою очередь, им совершенно не верят. К тому же в то время белые люди, граждане недавних метрополий, ещё воспринимались аборигенами всех сортов как люди высшего сорта. Не удивительно, в общем, что те же алжирские швейцарцы, где бы они ни работали, достаточно тесно общались между собою и жили весьма сплочённым собственным коллективом.

«Первые шаги “Дубравина” в информационной работе, – продолжает рассказ генерал Яковлев, – начались с того, что те швейцарцы, что из Тайного совета, встречались с этими, коллегами Шмидта из городского учреждения, рассказывали им обо всей внутренней кухне, а те, по дружбе, пересказывали услышанное Алексею Михайловичу, ну а он уже адресовал эту информацию Центру».

Всё это совершенно не удивительно: вот если бы подобное происходило в Швейцарии, а тамошние «гномы» входили бы в какой-нибудь Тайный совет при президенте своей Швейцарской конфедерации, любого из них можно было бы нарезать на куски, изжарить в кипящем масле, а потом выставить на мороз – и всё равно слова бы от них никто не услышал! Они хранили бы свою буржуинскую тайну почище, нежели наш Мальчиш-Кибальчиш хранил свою военную. Ведь это была именно их тайна! А тут, в данном случае, тайна была не их, а каких-то арабов – значит, не такая уж это и тайна, чтобы держать её в тайне от белого человека… Кстати, можно заметить, что спецслужбы различных стран очень успешно работают друг против друга на швейцарской территории: гостеприимные хозяева смотрят на них со стороны и не мешают им трудиться до того самого момента, пока кто-либо из иностранцев не пожелает сунуть нос в швейцарские дела. И тут уже – persona non grata, и в 24 часа вылет из страны, впереди собственного визга…

Сергей Сергеевич объясняет: «Они ему по дружбе всё рассказывали… “Дубравин”, естественно, действовал втёмную, потому что для технического чертёжника эта информация ни по работе, ни по жизни не нужна. Но поскольку, видимо, он вызывал у них какую-то симпатию, то можно было и рассказать что-то интересное – скорее всего, что так. Он ведь компанейский человек, он и в этой среде проявил себя так, что люди к нему тянулись, делились: пускай это было за кружкой пива, или чего-то там ещё – почему нет? – но это были первые шаги разведчика, с чего-то должна была работа начинаться…»

«Втёмную», в данном случае, значило не проявлять своей особенной заинтересованности к получению этой информации. Тебе рассказывают, ты внимательно слушаешь, потому как если будешь слушать невнимательно, без должного человеческого (точнее даже, обывательского, на уровне: «Ой! Да ты чего? Быть не может! Что делается-то! А дальше-то что?» – здоровая реакция среднего человека) интереса, то, почувствовав это невнимание, рассказ могут и оборвать, не желая просто сотрясать воздух. Вот только не нужно проявлять никакой серьёзной заинтересованности и, особенно, не давать понять, что ты по данному вопросу кое-что сам уже знаешь – порой даже больше, нежели твой рассказчик… Всякое случается!

Сам же Козлов причину своего успеха объяснял так: «Думаю, всё получалось потому, что я никогда не допускал даже мысли “не смогу, не справлюсь, не получится”. И я всегда знал, что один разведчик часто может сделать то, чего не может сотня военных или политиков. Хотя, не только разведчик. Главное, чтобы он верил, что ему действительно по силам всё, в том числе спасти мир»[75].

И он, как мы знаем, впоследствии действительно спасал мир.

А пока ему пришлось пообщаться и с весьма своеобразными своими «соотечественниками» – представителями германской нации. Вот что он нам об этом рассказал:

«В первые два года своего правления Ахмед бен Белла оставил в Алжире дислоцировавшиеся там части французской армии, в том числе Иностранный легион. Это было очень интересное месиво! В основном – немцы. Поэтому даже офицеры легиона, французы, вынуждены были учить немецкий язык, чтобы с ними там как-то совладать.

– В то время, очевидно, там еще было немало гитлеровских вояк – эсэсовцев и прочих?

– Нет, это был 1962 год, всё-таки 17 лет с войны прошло… Больше уголовников было: скажем, если какой-нибудь убийца или вор бежал во Францию и его схватили где-нибудь в тёмных улочках Марселя, то первое, куда его приводили, это был вербовочный пункт Иностранного легиона. Говорили, что тюрьмы здесь гораздо хуже, чем в Германии – почему бы тебе не пойти и не повоевать? Подписывался контракт, на семь лет, как правило, и они воевали. Типы там были самые интересные, дальше и ехать некуда!

– Кто из этих легионеров вам особенно запомнился?

– Ну, если даже кто и запомнился, то я все равно не расскажу! Вы понимаете… Там самые разные люди были»[76].

Можно понять, что советскому разведчику пришлось поработать и с этими «замечательными людьми» – как с источниками информации. Пожалуй, это была лучшая, но предельно жёсткая проверка его языковой подготовки: если бы легионеры почувствовали, что «казачок засланный», то на Лубянке пришлось бы записывать «Дубравина» в число пропавших без вести, потому как он бы просто бесследно исчез…

…Ну и ещё несколько слов относительно того, что – как мы говорили ранее – на этом белом свете чего только ни случается. Кто бы мог подумать, что 30 апреля 1964 года Никита Сергеевич Хрущёв возьмёт да и присвоит Ахмеду бен Белле звание Героя Советского Союза! Пройдёт всего две недели, и в день 13 мая список Героев Советского Союза продолжит – вслед за четырежды Героем «маршалом Победы» Жуковым, красноармейцем Александром Матросовым, космонавтом № 1 Юрием Гагариным и многими иными, кем по праву гордилась тогда наша страна – египетский президент Гамаль Абдель Насер[77]. Вот ведь, нравилось нашему «дорогому Никите Сергеевичу» (привычная форма обращения к тогдашнему лидеру) делать приятное своим зарубежным друзьям! Хотя, и не только зарубежным: к примеру, маршал Семён Михайлович Будённый получил Золотые Звёзды Героя сначала в 1958 году, а затем – в 1963-м (в качестве государственных подарков к 70-летию и к 75-летию)[78]; да и сам Никита Сергеевич к своему 70-летию, 16 апреля того же 1964 года, был удостоен «геройского звания» – фактически одновременно с лидерами арабского Востока. Никто «в верхах» почему-то не думал, что подобные «подарки» просто-напросто обесценивают награду. Хотя ещё в конце XVIII века про императора Павла I было сказано, что «он лишил награду прелести, а наказание – стыда», но так как история учит только тому, что она ничему не учит, всё те же ошибки повторяются вновь и вновь…

Вся эта революция происходила, в общем-то, на глазах у Алексея Михайловича, внимательно наблюдавшего за развитием событий в дружественной стране и незамедлительно сообщавшего о них в Центр. А вскоре в Алжир из Москвы (нет, официально, разумеется, из Германии, а то и ещё откуда-то) приехала Татьяна Борисовна, его супруга, закончившая к тому времени спецподготовку именно как нелегал. В стране у Отто Шмидта были хорошие знакомые, пожилые французы, адресом которых он смог воспользоваться для легализации своей супруги – до их официального заключения брака. Разумеется, тогдашние нравы, да ещё и в мусульманской стране, исключали любую возможность совместного проживания – того, что сегодня именуется «гражданским браком».

Теперь связь с Москвой – как шифровальщик, специалист по тайнописи и радист – осуществляла Татьяна. По «легенде» она была немкой, так что немецкий язык был у неё на соответствующем уровне, а в Алжире она начала ещё заниматься и французским языком, без которого здесь, как мы уже знаем, было просто не обойтись.

Как говорится, жизнь налаживалась… Тем более что начавшаяся революция вдруг, причём совершенно неожиданно, принесла «Дубравину» такую существенную пользу, о которой он не мог и мечтать.

Общеизвестно, что революции придумывают романтики, свершают фанатики, а их плодами пользуются негодяи. Уточним, что негодяи обычно начинают свою работу уже во время самих революций, чтобы ненароком не опоздать. Если говорить о тех встрясках, которые в начале ХХ столетия прошла Россия, то вспоминается, что уже в 1905 году по всей России начали полыхать полицейские участки, суды и тому подобные правоохранительные учреждения. Однако, по зрелом последующем размышлении, возникает вопрос: cui prodest?[79] И вообще, кому и для чего это было нужно? Ведь явно (говоря грубо и приблизительно) не тем «пламенным революционерам», которые спустя несколько десятилетий пришли бы, потрясая судебными делами, в собесы с требованием признать их «жертвами политических репрессий» и назначить им повышенную пенсию. Зато какой-нибудь отсидевший «по хулиганке» прохиндей вполне мог предъявить в соответствующие структуры пожелтевшую справку об освобождении и рассказывать, как он, «за политику», с Ильичом на соседних нарах «чалился» – и если сроки примерно совпадали, то попробуй тут докажи обратное! Но главное, что были уничтожены все агентурные дела, все компрометирующие материалы на очень уважаемых впоследствии людей…

Вот и алжирцы – ну кто же их, таких наивных, надоумил? – вскоре после обретения страной независимости принялись уничтожать не только документацию на всех живших там ранее иностранцев, но и все архивы прежней власти. Остаётся только гадать, кому же эти бумаги так мешали?

Через некоторое время после того, как оно всё произошло, Отто Шмидт «на пустом месте», основываясь исключительно на своих голословных, ничем не подтверждённых утверждениях, выправил – ну, скажем так, «слегендировал» – себе новые документы, в соответствии с которыми получалось, что он безвыездно прожил на алжирской земле лет двадцать и при этом зарабатывал много денег.

«Чем больше лет он “спрячет” за рубежом, тем проще ему было появиться в Германии, где и объяснять ничего особенно было не надо – у него же на руках все подлинные документы, – уточнил нам Сергей Сергеевич. – Зато его немецкий паспорт был изготовлен в Советском Союзе, нашими специалистами, и с ним одним не стоило светиться, потому что и пограничники по-разному себя ведут, и миграционные службы тоже. Одни обратят на что-то внимание, другие не обратят – мало ли чего?»

…К концу второго года пребывания «Дубравина» в Африке в Центре решили, что ему пора возвращаться в Европу. Причин тому было несколько: прежде всего, очевидно то, что разведчик выполнил поставленную ему задачу. Всё прочее – уже вторично, но, без сомнения, тут сыграл свою роль и тот факт, что супруга Алексея Михайловича забеременела и ей стало тяжело переносить африканский климат. Об этом «Дубравин» незамедлительно сообщил в Центр.

Вскоре Москва поставила Отто Шмидту задачу «возвращаться» в Германию.

…Ну и завершая тему, мы должны сказать, что в октябре всё того же 64-го года Никиту Сергеевича, обвинив в «субъективизме» и «волюнтаризме», сняли с поста 1-го секретаря ЦК КПСС. Не прошло и года, как 19 июня 1965 года его друг Ахмед бен Белла, потихоньку создававший культ собственной личности и слишком увлекавшийся внешней политикой в ущерб внутренней, был смещён в результате государственного переворота, восемь месяцев провёл в подземной тюрьме, а затем четырнадцать лет – под домашним арестом…

Понятно, что у нового советского руководства не было уже никакого желания поддерживать утратившего былую популярность лидера. Тем более что с новым алжирским руководством отношения у нашей страны в будущем сложатся не хуже…

Глава 5

«Ухти-Тухти»

В Германию «Дубравин» решил ехать не прямым путём, а через соседние страны, чтобы на всякий случай, так сказать, запутать свои следы. Мало ли, чей интерес он мог привлечь за прошедшие два года? Тем более что было принято решение, что Татьяна пока останется во Франции, в городе Страсбурге, что на восточной её границе, а Алексей, со своим фальшивым немецким паспортом, отправится в Германию один, ведь было совсем не известно, чем может обернуться его приезд. Вдруг что-то пойдёт не так… «На родине» Шмидт должен был поселиться в Штутгарте, также неподалеку от французской границы, и устроиться там на работу – то есть создать все условия для того, чтобы его супруга, согласно «легенде» вновь превратившаяся в его невесту, могла к нему приехать…

Возвращение Отто Шмидта в родные края не вызвало ни интереса, ни удивления ни с чьей абсолютно стороны: тогда молодые немцы болтались по всему белу свету, лишь бы где-то раздобыть денег, постараться хорошо устроиться. И тут вдруг оказалось, что «хорошо устроиться» в Штутгарте ему, вопреки ожиданиям, не удаётся…

Вот что рассказывал нам по этому поводу Алексей Михайлович:

«Тут произошёл прокол. Был август, в Германии это называется “запрещённый месяц” – летние отпуска, всё закрыто, вообще не найдёшь ничего! Даже каждый второй магазин закрыт.

– А что, неужели этого в Центре не знали?

– Дело вот в чём… Когда я был на подготовке, моими кураторами были бывшие военные – офицеры нашей Советской Армии, контрразведчики… Изумительный народ, с богатым боевым опытом, но многих вещей они не знали. Не могли знать. А в результате найти работу технического чертёжника я не смог. Что мне оставалось делать? Устроился, в конце концов, чернорабочим в химчистку “Фёникс”. Надо же было как-то получать деньги…

– Тяжёлая работа была?

– Непростая. Начинал в 6 утра, заканчивал в 8 вечера. Обслуживал шесть машин…»[80]

Да, вот оно то, о чём мы говорили: можно полагать, что «ненавистную работу» технического чертёжника Алексей теперь вспоминал с ностальгической теплотой. Но чего ещё было желать, не имея (официально, разумеется) высшего образования? Вот и устраивайся на подсобную, чёрную работу: загружать машину, разгружать машину…

…Разведчики – народ остроумный и весёлый. Юрий Анатольевич рассказывал нам, как сидя в прокуренном своём кабинете в штаб-квартире разведки в Ясенево – тогда в кабинетах ещё можно было курить, и они с Козловым, по выражению Шевченко, «дымили в четыре руки», и где, по свидетельству Людмилы Ивановны Нуйкиной, «вообще ничего видно не было», – он подкалывал Алексея Михайловича: «Лёша, как ты можешь работать, кто к тебе придёт? У меня – богема, общество… Ты представляешь? Работаю я в Испании – Франко[81] умирает буквально у меня на руках…»

«Свободный художник» тут явно несколько загнул, но, думается, он всё-таки не слишком далеко ушёл от истины, и вполне возможно, что какие-то личные контакты с Caudillo[82] у него были…

Никто не говорил – ведь времени прошло много, могло и забыться, да и не обо всём рассказывают, – но вполне возможно, что по тем временам (точнее – за те времена) Козлов мог получить прозвище «Ухти-Тухти». Как раз в 1960-е годы у нас очень популярна была одноименная книжечка английской писательницы Беатрис Поттер[83], добрая милая сказка про лесную прачку – ежиху, по имени Ухти-Тухти. А дети, развесив ушки, ещё и радиопостановку слушали, совершенно прекрасную, с песенками, которую часто транслировали… Не верим, чтобы этим литературным образом никто тогда не поспешил воспользоваться! Тем более что, как нам рассказал один из уважаемых сотрудников, тему химчистки даже профессиональный народ воспринимал с юмором.

Однако генерал Яковлев пояснил так: «Да, такое прикрытие многим казалось смешным: химчистка, деятель химчистки… Как можно с этим работать в реальной жизни? Но вот Алексей Михайлович показывал пример, что – можно, да ещё как успешно! Всё зависит не от прикрытия, а от того конкретного человека, который его использует, и от того, как он его использует».

…Конечно, когда разведчик имеет очень серьёзное прикрытие – как тот же литературно-киношный штандартенфюрер СС Штирлиц или реальный И.Р. Григулевич[84], посол Республики Коста-Рика в Ватикане, – это замечательно, однако у такой «медали» есть и оборотная сторона. Разведчику опасно быть публичным, слишком известным человеком: мало ли, кто, где и когда может его узнать, помня его под совсем иной фамилией и в ином качестве.

К примеру, рассказывали нам, один успешно легализовавшийся нелегал стал серьёзным писателем-экономистом. «Крыша» великолепная, позволяющая заводить многие интересные знакомства, получать эксклюзивную информацию и задавать самые острые вопросы, не рискуя насторожить кого-то излишним любопытством. И тут оказалось, что в том престижном издательстве, в котором готовилась к выходу его книга, была традиция помещать на обороте обложки портрет автора. А это уже никак не входило в планы разведчика – растиражировать своё изображение как минимум по всей Европе. Пришлось с озабоченным лицом объяснять издателям: мол, честь высока, но я бываю и в Израиле, и в арабских странах, и такая известность, узнаваемость может помешать мне в моей деятельности… Сработало.

А вот у Людмилы Ивановны Нуйкиной, уже известной нашей читателю, всё получилось… сразу не скажешь даже, сложнее или проще. Она, молодая и красивая женщина, фотографировалась на какие-то документы в далёкой азиатской (кажется) стране и, что не удивительно, очаровала фотографа. «Позвольте я помещу ваш портрет на витрине моей фотомастерской?» – сказал он, просительно заглядывая в глаза своей прекрасной посетительнице. Предложение было очень лестным, пожалуй, большинство женщин – разумеется, той страны, где она работала, – с радостью бы на него согласились, так что ей лепетать: «Нет, я не такая!» – было бы не только глупо, но и подозрительно. Фотограф потом бы всем растрезвонил, что была вот такая дурочка-красотка, отказавшаяся от своего счастья, да ещё бы и фотографию её показывал: чего ему стоило сделать пару лишних отпечатков? «Конечно! – с улыбкой отвечала Людмила. – Только учтите, что у меня очень ревнивый муж, а так как мужик (gentleman) он очень здоровый, то может потом всё ваше ателье разнести!» Восток, как известно, дело тонкое, не всем там хочется, чтобы кто ни попадя на его жену пялился, а потому фотограф понял, помрачнел и вопрос снялся сам собой…

В общем, «высовываться» – то есть быть слишком умным или слишком красивым – разведчику не всегда нужно, хотя и когда как. А химчистка или прачечная – ну что ж, и это возможно, в принципе, труд не хуже других… К тому же даже «чёрная», подсобная работа вряд ли могла смутить Алексея Михайловича – он ведь вырос не под родительским крылом, оберегаемый от жизненных трудностей и проблем, не в роскоши, а потому не только не чурался любой работы, но и любую работу мог делать достаточно качественно. Вспомним, что труд чертёжника он ненавидел, но чертёжником стал хорошим. Нет сомнения, что обязанности чернорабочего – ежедневно на протяжении четырнадцати часов возиться с чужим грязным бельём, бр-р-р! – да ещё будучи в звании капитана, если уже и не майора КГБ, вряд ли вызывали у Козлова хоть сколько-нибудь тёплые чувства, но что оставалось делать? В нелегальную разведку его никто силой не тянул, а уж известно, что «взялся за гуж – не говори, что третий лишний». Или как оно там?

И вообще, если очень честно, в кого только не приходилось преображаться нашим нелегалам! Один, например, в звании гэбэшного старшего лейтенанта служил рядовым в Аргентинской армии. Другой, чином, очевидно, не младше, оказался на службе солдатом в роте почётного караула «своей» страны, так что однажды ему пришлось даже встречать в парадном строю маршала Советского Союза К.Е. Ворошилова[85], в ту пору – председателя Верховного Совета СССР. Знал бы наш «первый красный офицер», как именовали его в некогда известной песне, какой «солдат» стоит перед ним навытяжку! Но этим офицерам КГБ было прекрасно известно, что по законам «их» государств, чтобы нормально жить и трудиться, чего-то в жизни достигнуть и быть уважаемым гражданином, необходимо отслужить свой срок в армии.

Вот и у него, как понимал Алексей Михайлович, выход теперь был один: работать как можно лучше и за счёт того стараться сделать карьеру. Если гора не идёт к Магомету, то, значит, самому Магомету надо постараться.

За два месяца упорного труда «Дубравин» превратился в квалифицированного рабочего, начальство было им очень довольно, а потому и зарабатывал он весьма неплохо. Ничего подозрительного вокруг не замечалось, так что можно было приглашать приехать жену и воссоединять – точнее, официально создавать – семью. Алексей позвонил Татьяне, та приехала, поселилась неподалеку от Штутгарта, и вскоре они вновь поженились. Где-то в это самое время, очевидно, они получили внутренние документы, так называемые национальные удостоверения личности, и сначала жили на них: нужды в чём-то ином, то есть в загранпаспортах, пока что не было.

В общем, всё складывалось успешно… Но ведь не бывает в этой жизни так, чтобы всё было совсем хорошо. Оказалось, что найти подходящую квартиру в Штутгарте было очень трудно, а потому Центр предложил «Дубравину» переехать в другой город. Был выбран Мюнхен, в пригороде которого и поселилась молодая семья.

А вскоре, 29 января 1965 года, у них появился сын, которого назвали Мишей – в честь деда. (Знал бы замполит танкового батальона, участник Курской битвы, что в течение нескольких лет его внук будет зваться не Мишей, а немецким именем Михель и говорить только на немецком языке – вряд ли бы он порадовался!)

Впрочем, первым делом по переезде – а может, ещё и до того, заранее, «подготавливая почву», – следовало подумать о работе. По здравом размышлении Алексей не стал искать новых путей, начиная всё с начала, но опять нашёл работу в химчистке, теперь уже в Мюнхене – только не чернорабочего, а повыше, очень неплохую, хорошо оплачиваемую, и это отныне реально стало его второй и основной профессией.

«Жили мы там втроём, очень неплохо, – рассказывал нам Алексей Михайлович. – Это даёт уже очень хорошее прикрытие, когда цельная семья, с ребёнком. Мы часто выходили гулять. Летом, я помню, там было открытое кафе – мы садили за столик, малыш спал в коляске, мы с Татьяной пили кофе с коньячком, гуляли с ним, выходили в лес, все уже видели, что это полноценная, дружная семья».

Но тут мы должны добавить, что всё это продолжалось очень недолго, а затем изменилось даже в лучшую сторону: в том же самом году, 30 декабря, на свет появилась Анечка. Узнав через какое-то время о рождении внучки, Михаил Алексеевич Козлов, имевший представление о том, что сын находится в какой-то очень ответственной длительной командировке, но не имевший понятия, ни где он пребывает, ни в качестве кого, не без сарказма написал Алексею: «Видно, вы там времени не теряете!»

Через год семья Шмидт стала обладателем подлинных западногерманских паспортов. Это отдельная и весьма забавная история, кстати, полученная нами из двух различных источников – а потому и интересная вдвойне.

Вот что рассказывал нам сам Алексей Михайлович: «Мое основное дело в Германии было закрепить свою “легенду” и получить настоящий паспорт. Но подавала прошение на паспорт моя супруга. Взяла обоих детей в одной коляске, поехала в полицию, там сидел добродушный такой полицейский, он сказал ей, что нужно делать и предложил посидеть с детьми… Он играл с ними в погремушки, а Татьяна пошла и заполнила все эти бумаги. Таким образом мы легализовались…»[86]

А это говорилось в упоминавшемся нами ранее выступлении: «Как с улыбкой вспоминал впоследствии Алексей Михайлович, фотография его в первом немецком паспорте была наклеена криво, поскольку оформлявший документ полицейский чиновник, с которым разведчик установил хорошие неформальные отношения, буквально “лыка не вязал”».

Про фотографию, наклеенную криво, Алексей Михайлович рассказывал и нам, не вдаваясь в подробности, а теперь всё стало полностью понятно: документы на паспорт сдавала, как мы знаем, г-жа Шмидт, получал готовые – вернее, приехал за готовыми, но они оказались ещё не готовы и потому оформлялись в его присутствии – г-н Шмидт. Ну и в процессе оформления с полицейским чиновником были установлены «хорошие неформальные отношения». Что ж, разведчик должен уметь входить в доверие к людям, а способы для этого есть самые разные, и «посидеть» – один из основных.

Получив подлинные документы, Козлов с большим сожалением сжёг «липу», великолепно изготовленную специалистами с Лубянки… Что ж, нелегальному разведчику нельзя хранить ничего, что хоть как-то могло его скомпрометировать или вызвать какие-то сомнения относительно его личности…

Насколько помнится, это ещё Ленин, труды которого мы все зачем-то конспектировали в огромном количестве в годы учёбы, говорил, что «жить в обществе и быть свободным от общества нельзя». Очень прав был старик! Особенно – для разведчика-нелегала, который обязан жить в строгом соответствии с законами окружающего его общества, чтобы не навлечь на себя неприятностей или хотя бы не привлекать к себе ненужного внимания. Поэтому сотруднику госбезопасности можно было быть убеждённым членом КПСС с 1950 какого-то года и даже, возможно, трижды атеистом, но окрестить детей в строгом соответствии с догматами католической или протестантской религии (не знаем, кем семья Шмидт там числилась, но точно – не православными) следовало обязательно. А для крестин, соответственно, нужен крёстный, имя которого должно быть зафиксировано в соответствующих официальных документах. Естественно, такого человека Отто Шмидту следовало подобрать в своём ближайшем окружении.

В известном уже нам телефильме «Карьера нелегала» Алексей Михайлович рассказал: «Очень интересная история была с крёстным отцом моей дочери. Дело в том, что хозяин той фабрики-химчистки, куда я перешёл, и который платил мне больше, он был нацист, член неонацистской партии, а его мастером, который у него работал, пожилой уже человек, тоже был нацист – правда, бывший. Бывший какой? Бывший эсэсовец! Он был офицером ваффен СС – а это как бы войсковая гвардия была. Это не были “чёрные СС”, которые несли охрану в концлагерях, работали в гестапо и т. д., это были солдаты – но головорезы, будь здоров! Мы с ним очень крепко подружились. Оба мы с ним любили пиво. Когда у меня родилась дочь, я его спросил, не хочет ли он быть крёстным отцом моей дочери. За пять кружек пива он согласился. Если бы он знал, кто был тот человек, чью дочь он крестил, он… не знаю, согласился бы или нет. Вот так!»

Конечно, какой-нибудь моралист может обвинить Алексея Михайловича в неразборчивости в своих знакомствах, но, во-первых, разведчик-нелегал имеет на то самое полное право, потому как затем его и выводят в какие-то страны, чтобы он там общался отнюдь не с самыми кристально чистыми людьми, а наоборот; во-вторых, даже такой непререкаемый авторитет, как писатель-фронтовик Борис Полевой, автор книги «Повесть о настоящем человеке», написал о тех самых войсках СС (Waffen-SS) с уважением воина к достойному противнику: «Многими страшными памятками отмечены пути этих отборных гитлеровских частей, но окаянная их слава не мешает всё же отдать должное боевому умению и фанатическому упорству эсэсовцев. Воевать они умели. И умирать в бою, как подобает настоящим солдатам, тоже умели»[87].

И всё было бы хорошо, вот только хорошее слишком долго продолжаться не может. За прошедший год, или чуть больше, «Дубравин» выполнил задание, поставленное перед ним на время пребывания в Германии: закрепить свою «легенду» и получить настоящий паспорт. Поэтому Центр вновь приказал ему поменять место дислокации. Теперь семье Шмидт следовало перебираться в город Брюссель, столицу Королевства Бельгии.

Алексей Михайлович объяснил: «Почему именно туда? Потому, что туда переехал штаб НАТО. Де Голль вышвырнул их из Франции, и они приехали в Бельгию, в местечко Касто, неподалеку от Шарлеруа. Одновременно в Бельгии образовался Совет министров Общего рынка. Короче говоря, и экономика, и военные дела – всё было там, в Бельгии, вот меня туда и послали. Поехал я один сначала, без семьи, устроился в химчистке гостиницы “Hilton” – гостиница была самой лучшей, самой дорогой»[88].

Кому же требуется объяснять, что такое отель «Хилтон»?

Так как Отто Шмидт (не «Дубравин», не о нём сейчас речь!) был уже хорошо известен и уважаем в своих профессиональных кругах, то ехал он не на пустое место: заранее созвонился, сговорился, условился и приехал в Брюссель, постепенно становившийся «столицей Европы», не рабочим прачечной или каким-то небольшим начальничком, а уже заведующим химчисткой. В «Хилтоне» химчистка и прачечная были вместе, но Шмидт отвечал только за химчистку, а прачечной занимался только в домашних условиях, когда детские пеленки стирал. Но это будет позже, когда приедет Татьяна с малышами…

И опять обратимся к рассказу Козлова, звучащему в телефильме «Карьера нелегала» студии «Лавр»:

«И вот что я вам скажу. Очевидно, думают всё время, что когда нелегалы выезжают, то Центр для них всё делает: какие-то фирмы открывают, где они должны будут руководить; потом они сами это делать будут, но сначала для них всё делает Центр.

Так вот, судьба каждого нелегала в его собственных руках. Это вам скажет каждый из нас. Я ведь только в 1965 году стал квалифицированным рабочим химчистки, а в 1968 году, в этой самой Бельгии, уже стал директором крупнейшей фабрики-химчистки».

Лишнее подтверждение сказанному – это то, что вскоре по приезде в Брюссель Татьяна Борисовна устроилась на работу в школу. Теперь делаем паузу и отмечаем, что школа эта была аккредитована при НАТО, в ней учились дети натовских сотрудников, а фрау Шмидт, она же Татьяна Козлова, обучала их немецкому языку. По-русски говоря – обалдеть! Понятно, что этому посодействовал её супруг, который, значит, завоевал себе авторитет и уважение в определённых кругах, ведь просто так, «с улицы», в такую школу кого попало не возьмут, да и желающих там работать, очевидно, было немало. Но супруг – супругом, а плюс к тому должны были быть и знания высочайшего уровня. Ведь одно дело – просто по-немецки общаться, и совсем иное – учить немецкому языку немецких школьников. Вот так подумать, придёт маленький немчик домой – и чего-то ляпнет на родном своём языке, а затем заявит удивлённым родителям: «Так это училка наша так говорит!» Но папы и мамы у тех школяров явно не сантехниками работают и ошибку в родном языке заметят сразу… Всё, приехали! Тушите свет…

А ведь вдобавок к основным занятиям Татьяна занималась с ребятишками ещё и частным образом, что свидетельствует о высоком к ней доверии со стороны родителей её учеников. Вот так готовили у нас людей для нелегальной разведки!

Нет смысла объяснять, что в процессе общения с «мальчишками и девчонками, а также их родителями» педагогу поступала кое-какая информация, представлявшая интерес для Службы. Но не будем вдаваться в подробности, а то вдруг кому-то станет скучно…

…И вообще, есть предложение вспомнить об Олеге Антоновиче Гордиевском, который по выпуске из МИМО не стал нелегальным разведчиком, но всё же работал в том самом Управлении «С», в отделе, обеспечивавшем нелегалов соответствующими документами. В известной нам своей книге он пишет так: «Нелегалов отбирали особенно тщательно. Их готовили из числа сотрудников КГБ, обладавших незаурядными способностями, особым складом характера и непременно происходивших из рабоче-крестьянской среды…»[89]

Не совсем понятно, действительно «готовили из числа [уже штатных] сотрудников» или всё-таки подбирали кандидатов на службу в КГБ, впоследствии делая из них сотрудников? Ведь и сам Гордиевский, и тот же Алексей Козлов однозначно пришли в «контору» с «гражданки». А кем считался папа Алексея Михайловича, замполит лагеря для военнопленных, рабочим или крестьянином?

Ладно, давайте читать дальше.

«После войны задача нелегала состояла в том, чтобы просто жить в стране и ждать начала третьей мировой войны. В его распоряжении имелся радиопередатчик, которым следовало воспользоваться только в случае начала боевых действий и при условии, что остальные средства связи нарушены. Правда, какую информацию в этом случае можно было бы передавать в Центр, для меня оставалось загадкой – очевидно, о количестве ядерных грибов, которые он заметит на горизонте.

В семидесятых годах ситуация стала меняться – пошли разговоры о необходимости активизации нелегалов, чтобы они не просто сидели и ждали у моря погоды, а выполняли хоть какую-нибудь работу»[90].

Юрий Анатольевич Шевченко так прокомментировал вышесказанное: «Гордиевский пишет верно: нелегалы ждали “день Х”. Меня так и учили! А после этого Гордиевский ничего не знает…»

Действительно, утверждения не очень уважаемого Олега Антоновича представляются весьма сомнительными – даже судя по тому немногому, что мы с вами знаем. Разве Алексей Козлов, «сидя у моря» – Средиземного, в Алжире, только тем и занимался, что «ждал погоды»? Да и реформы в Управлении «С», как и в ряде других подразделений КГБ СССР активно начались не где-то в 70-е годы, а уже в 1968-м, вскоре после прихода на пост председателя Комитета Юрия Владимировича Андропова, хотя, может быть, даже и несколько раньше…

«В 1966 году Гордиевский был командирован в Данию, где в копенгагенской резидентуре работал по линии “Н” (поддержка нелегалов)»[91]. Ну и ладно! Пока что он нам не нужен, хотя вскоре и придётся более подробно поговорить об «Иуде из Ясенева». Сейчас же это был только «запев», чтобы обратиться к такой важнейшей теме, как перестройка работы нелегальной разведки. К сожалению, слово «перестройка» у нас оказалось скомпрометировано, но всё же в данном случае оно наиболее соответствует истине.

Вот что рассказывал нам об этом сам Алексей Михайлович.

«– Когда я начинал работать в разведке, нас тогда посылали с такой задачей: легализуйся, сиди и жди, пока тебе скажут, что ты конкретно должен сделать… Но когда председателем КГБ стал Юрий Владимирович – тогда всё очень здорово переменилось. Началась перестройка в разведке – действительная перестройка, которая была необходима.

– Объясните, пожалуйста, подробнее!

– Раньше всё, в основном, упиралось в военное дело. На подготовке меня учили стрелять из всех видов оружия, я закладывал мины, поджигал бикфордовы шнуры… Но мы же не возили с собой ни пистолетов, ни ножей – ничего, никогда в жизни. И убийствами не занимались – всё это чепуха, самая настоящая, хотя нас самих могли спокойно где-нибудь прикончить.

Вы учтите, когда я пришел работать, война ещё только 14 лет как закончилась, а “холодная война” была в полном разгаре. Помните “Карибский кризис”? Поэтому многое было направлено именно на защиту военной безопасности нашей Родины. Это было в работе у Абеля, у Лонсдейла, у всех других… Андропов поставил задачу, что надо думать не только о военных вещах, но и о том, как мы можем построить свои отношения с различными странами в экономическом, в культурном плане, вообще наши отношения – чтобы они по-другому выглядели. Т. е. нужна общая информация!

– Можно понять, задача оказалась очень непростая…

– Да, эта перестройка многим товарищам далась тогда с большим трудом… Хотя нас вообще немного. Считаете, в разведке тысячи какие-то работают? Нет, гораздо меньше. Но даже из того небольшого количества многим пришлось уйти – не смогли. Переход был очень сложный, не все мы могли сразу всё понять»[92].

Известно, что уже после 1966 года из загранкомандировок были отозваны многие нелегалы, работавшие в режиме длительного оседания. Не стоит судить, хорошо это было или плохо: просто обстановка в мире изменилась, а эти люди выполнили свою задачу. Какую именно?

Известно, что советская разведка в начале, да и вообще в ходе Великой Отечественной войны приобрела огромный, но весьма горький опыт. Вдруг оказалось, что в тот самый день, когда начинается война, легальные резидентуры могут мгновенно потерять связь со своей агентурой, а Центр – со своими заграничными представительствами. Мы же помним, что 22 июня гестаповцы сразу оцепили советское посольство в Берлине, а вскоре, после захвата гитлеровцами радиоцентров на нашей территории – наступление вермахта было стремительным, – оказалась утрачена радиосвязь со странами Европы… При подходе войск противника к нашим городам в них спешно создавались нелегальные резидентуры НКВД. Подобная спешка обуславливала их уязвимость: в населённых пунктах вдруг возникали какие-то новые люди, уже одним этим своим появлением вызывавшие повышенное внимание окружающих, приезжие сотрудники резидентур слабо знали свои объекты, не имели связи с местным населением, явно хромала контрразведывательная работа… По таковым причинам погибли резидентуры, которыми руководили сотрудники внешней разведки Виктор Лягин[93] – в Николаеве, Владимир Молодцов[94] – в Одессе, Иван Кудря[95] – в Киеве. Эти офицеры были посмертно удостоены звания Героев Советского Союза…

В общем, стало понятно, что к войне, к так называемому «особому периоду», следует очень серьёзно готовиться – не только на своей территории, но и на территории вероятного противника, который тем более не скрывал свою «противность», откровенно бряцая оружием. По этой причине заранее подготавливался стратегический резерв на период обострения международного положения, и этим, помимо всего прочего, занималась нелегальная разведка. В ожидании «дня Х» за рубеж выводились нелегалы, часто с семьями, они жили там жизнью иностранцев, получали образование, трудились, рожали детей… Для обеспечения работы в «особый период» закладывались так называемые «долгосрочные тайники» – небольшие контейнеры, которые можно держать в земле десятки лет, и с ним абсолютно ничего не будет – ни вода, ни температура не повлияют на содержание тайника, в котором находятся портативный передатчик, оружие, взрывчатка и многое иное… Это называлось «длительное оседание».

То же самое происходило тогда и на собственной территории: были люди, которые должны были в случае необходимости организовать и возглавить сопротивление противнику в масштабах своего района, города, области, однако пока что они занимались совершенно другими делами и, разумеется, не сидели в служебных кабинетах местной «управы» (управления КГБ), так что никакие «доброхоты» никак не могли вписать их в список «чекистов, коммунистов, активистов», который, так сказать, «в случае чего» поспешили бы представить оккупационным властям. Что ж, опыт войны не пропал даром.

В общем, зря столь старательно злопыхал г-н Гордиевский: нелегалы, направленные в послевоенное время в различные страны на «длительное оседание», должны были не атомные «грибы» во время войны считать, а ещё до начала «особого периода», когда становилось понятно, что дальнейшее катастрофическое развитие событий необратимо, должны были… Впрочем, чего тут объяснять, что они должны были делать? Кажется, и так всё ясно.

Ну а потом время внесло свои коррективы. Руководство Комитета поняло, что роль нелегальной разведки в современных условиях – не та, которая была уготована ей сразу после войны. Нужно работать, нужно давать результаты. Вот тогда и произошла та самая перестройка, о которой мы уже говорили…

Кто-то метко окрестил нелегальных разведчиков «рядовыми в полковничьих погонах». В подчинении – никого, задания – сугубо индивидуальные. Правда, порой от выполнения такого задания зависели судьбы правительств, государств, народов, а то и всего мира. Так что ни о каком карьерном росте разведчик-нелегал никогда не думал: за всю историю Управления «С» только первый его начальник – известный нам генерал Коротков «происходил» из нелегалов, а все прочие руководители могли сколько-то времени работать по линии «Н» (могли и не работать вообще, как Вадим Алексеевич Кирпиченко), но реальными нелегалами не были. Даже легендарный Юрий Иванович Дроздов, который несколько раз становился «иностранцем» – то «кузеном» Рудольфа Абеля Юргеном Дривсом, то руководителем неонацистской организации бароном фон Хоэнштайном, – под это определение не совсем подходит.

Юрий Анатольевич Шевченко объяснял нам это так: «Юрий Иванович изображал из себя нелегала, но нелегалом он не был. Это сотрудник особого резерва. “Нелегал” – это официальное понятие, а он в этом статусе никогда не был. Он был всегда сотрудник действующего резерва».

Но всё-таки Дроздов был очень, что называется, «в теме», и это подтверждает Людмила Ивановна Нуйкина: «Он это понимал, потому что сам несколько раз был в этой шкуре. Как нелегал. Пусть это были короткие у него командировки, но он был! Он знает, что это такое – держать иностранный паспорт, что ты не тот, который там написан, – и знает, какие трудности бывают и как себя вести. Поэтому он относился к этому со знанием дела. Когда он разговаривал с нами, он знал, он представлял, о чём идёт речь. Это самое главное, чтобы твой босс, твой шеф – как это по-русски? – твой начальник знал, какие трудности встречаются и что это за работа. Всё-таки из Москвы ты видишь всё это по-другому, и может показаться, что всё там просто и легко».

Уточняем, что вопрос «как это по-русски?» – отнюдь не кокетство. Отработав немалое время за рубежом на нелегальном положении, Людмила Ивановна порой заменяет русские слова иностранными. Что ж делать, не она одна!

А это всё мы к тому, что, не имея возможности «двигаться» по службе по линии КГБ, переходя с одной должности на другую, нелегальные разведчики могли весьма успешно «расти» по линии своего прикрытия. Как мы знаем, к примеру, Иосиф Григулевич дорос до ранга посла – а как много ещё мы не знаем и никогда не узнаем!

Вот и Отто Шмидт – наш нелегал Алексей Козлов – сделал очень неплохую карьеру в избранной им отрасли: примерно через год пребывания в стране он получил предложение стать директором самой крупной химчистки в Бельгии.

…Если бы «Дубравину» предложили возглавить крупнейший оборонный завод, он вряд ли бы согласился. Ведь для занятия такой должности его бы проверили и «просветили» со всех сторон. А кто будет столь же скрупулёзно проверять директора химчистки, пусть и самой крупной в стране? Предложение было принято без всяких сомнений.

Мы спросили Алексея Михайловича, как это оно у него так получилось – столь быстро сделать такую карьеру. Он ответил:

«– Когда я еще работал в “Hilton”, туда приходили представители различных фирм, которые поставляют машины и станки для химчистки – гладильные станки, например, и “Hilton” имел возможность их купить, хотя продавали они очень много и очень дорого. Они видели, как я работаю, ну и рассказали обо мне тому миллионеру, который был владельцем этих химчисток: мол, есть такой толковый человек. Вдобавок ко всему – немец. Ему это больше всего понравилось: раз немец – значит, человек может работать и будет работать. Бельгийцы, я их неплохо знаю, тоже могут работать, но не хотят. Так он и предложил мне эту работу.

Я тогда сказал владельцу этой химчистки, что не хочу иметь к деньгам, к прибыли никакого отношения – это его дело, а я считать ничего не буду. Я прямо заявил: если он с этим согласен, то я пойду работать. Это ему даже понравилось…

По своему опыту я скажу вам, что, прежде всего, нужно быть честным. И второе, нужно уметь работать, обращаться с людьми. В советские времена у нас к людям относились гораздо лучше – я это честно говорю. Сейчас индивидуализм даёт себя знать. Я уважал своих рабочих, они это чувствовали. Но я был требовательным и не стеснялся этого…

– И в таких условиях у вас хватало времени на разведывательную работу?!

– Действительно, это мне очень мешало – я был постоянно занят: у меня были рабочие, были филиалы в различных городах Бельгии. По сути, той работой, которая была нужна Центру, мне приходилось меньше заниматься, чем этой чёртовой химчисткой. Мне, кстати, потом было указано на это: мол, дурака валять нечего! Хотя я дурака и не валял…»[96]

После этих слов очень хотелось расспросить Алексея Михайловича о его тогдашней оперативной работе, но мы знали, что у него есть два табу, которые не нужно затрагивать в разговоре. Первое – это вопросы, непосредственно связанные с его работой, подробности каких-то оперативных мероприятий, второе – судьба его жены, Татьяны Борисовны. Когда кто-то из собеседников – обычно это бывали какие-нибудь нахрапистые журналисты, не очень понимающие тему, – начинал настаивать, стремясь вытянуть из собеседника нечто «жареное», сенсационное, Козлов просто обрывал разговор, вставал и уходил, а особенно «любознательных» он мог и послать куда подальше…

Свою немногословность по первому вопросу Алексей Михайлович объяснял просто: «Почти всё, что я сделал за пятьдесят лет работы в разведке, секретно до сих пор».

Второй вопрос он сам вдруг затронул в разговоре с нами: «Когда я был в Бельгии, у меня жена тяжело заболела. В 1970 году мы возвратились на Родину. Супругу мою положили в больницу, а мне сказали: ты езжай, работай…»

…А ведь тогда, как казалось, всё в жизни семьи наладилось, устоялось. Отто Шмидт успешно руководил крупнейшей в стране химчисткой, его супруга так же успешно преподавала в школе. Сын ходил в детский сад, в младшую группу, дочка – в ясли, в старшую группу. Домашний язык, разумеется, был немецкий, в детском саду добавился французский, про существование русского языка, как такового, Миша и Аня даже и не подозревали.

О том, что было дальше, нам рассказал Сергей Сергеевич: «По мере взросления детей у Татьяны Борисовны возникало какое-то болезненное беспокойство. А может, оно и с самого начало было: о своей судьбе, о судьбе своего супруга, о том, что будет с детьми, если с нами что случится? Всё-таки рядом была штаб-квартира НАТО, тема Североатлантического блока звучала во многих разговорах, ну и воинственная риторика присутствовала… Судя по тому, что я знаю от старших товарищей, возраста Алексея Михайловича и моложе немножко, психологическая служба у нас на этапе отбора кандидатов ещё не была хорошо поставлена, и не все слабости человека, те, которые могут повредить ему в будущем, можно было выявить на ранней стадии. Конечно, женщина больше переживает за детей, нежели мужчина, и эта ситуация постоянного стресса привела к тому, что со здоровьем у Татьяны Борисовны стало не очень хорошо, начали проявляться всякие депрессивные явления… Короче говоря, их вернули в Москву».

«Вы простите меня, пожалуйста, – говорил нам Алексей Михайлович, – но жизнь нелегала, она очень нелёгкая. Вот, например, мои самые любимые люди, дедушка и бабушка, которые меня воспитывали, которым я обязан всем – они же умерли в моё отсутствие, и проводить их в последний путь я не смог…»

Генерал-лейтенант, которого, кажется, зовут Иван Юрьевич, так сказал о работе разведчика: «Эта жизнь не затягивает – просто она становится вашей жизнью. И жёны к этому привыкают. Но не все! Есть жёны, которые не выдерживают…» Мы обрываем эту фразу, потому как далее было сказано: «…и уходят». Это уже совсем другое, потому как каждый волен выбирать свою дорогу сам. Гораздо страшнее, когда просто не выдерживают – по-человечески…

Сотрудник Управления «С», имя которого не называем, боясь перепутать (тревожат смутные сомнения), говорил нам так: «Скоро будет тридцать лет, как я работаю здесь, и на моей памяти несколько таких случаев было, когда у людей не выдерживала психика от этой работы – особенно у женщин почему-то. Хотя был один мужчина – и жена с детьми его вывозила…»

…Об этой истории насколько возможно подробно рассказал в своей книге «Вымысел исключён» Юрий Иванович Дроздов. Назвав имя предателя – мы будем говорить о нём в следующей главе, а сейчас и вспоминать не хочется, – он писал: «Первыми, кого он предал в самом начале 70-х годов, были нелегалы Г. и Т. Г. вовремя заметил слежку, стал искать её причины, свои ошибки и не мог допустить, что на это способен легальный советский разведчик. Но слежка продолжалась. Высокое нервное напряжение, боязнь за судьбу двоих детей, жены, находившейся на последнем месяце беременности, стали причиной психического расстройства. Т., уловив неладное, прекратила всю оперативную работу мужа и свою, уничтожила все улики, прекратила связь с Центром и “увезла” больного мужа на юг, на лечение. В одной из стран она поместила мужа в больницу, родила ребёнка, а затем нашла в себе силы всех четверых перебросить через чужие границы в Москву, зная, что английская контрразведка идёт за ними по пятам»[97].

Почему именно MИ-5, английская контрразведка, гонялась за этими нашими нелегалами по всей Европе? Об этом мы расскажем в следующей главе.

Глава 6

«Купите пропуск в рай!»

А теперь – отвлечёмся от всех проблем, и просто анекдот, некогда весьма популярный в нашем родном училище.

Начальник факультета вызывает из строя курсанта: «Товарищ курсант! Вы вчера были в самовольной отлучке!» – «Никак нет!» – «А я говорю, что были!» – «Нет!» – «Ну, хорошо. Давайте по-человечески. Я вам говорю, что вы были в самоволке, вы подтверждаете – и вам за это ничего не будет. Договорились?» – «Ну, если так… Был, товарищ полковник!» – «Вот видите! Ну хорошо… Объявляю вам трое суток ареста!» – «Как?! Вы же сказали – по-человечески…» – «Да! Вот такой-то я нехороший человек!»

К чему всё это? Да к тому, что ни один из предателей, ощутивший вдруг писательский зуд (смешно, но буквально каждый из них пытается изображать из себя литературного гения), не написал искренне: «Вот такой-то я нехороший человек! Взял – и предал Родину из-за трусости и жадности!» (это две, в общем-то, основные причины предательства), но каждый стремился подвести под свою измену морально-философскую базу, тем самым всячески себя оправдывая и обеляя.

Вот и Олег Гордиевский, «Иуда из Ясенева», тоже находит себе чёткие оправдания. Если ему верить – а мы уже убедились, что делать этого не стоит, – то поводом его разрыва с советской системой и, соответственно, со Страной Советов, стали приснопамятные события 1968 года в Чехословакии: «21 августа ТАСС заявил, что “во исполнение решения об оказании помощи ЧССР воинские части союзных социалистических стран [участниц Организации Варшавского Договора – СССР, Болгарии, ГДР, Венгрии и Польши] вступили в Чехословакию, во все города и области, включая Прагу и Братиславу”»[98].

А вот – реакция на произошедшее самого Гордиевского. По крайней мере, он так о ней повествует: «Двадцать первого августа весь мир облетела весть о вторжении советских войск на территорию соседней страны. Это ужасное событие коренным образом изменило мою жизнь. Уже в течение двух лет я критически относился к советской системе, а теперь, когда военная машина Страны Советов раздавила зачатки демократических реформ в Чехословакии, я возненавидел её всеми фибрами души. “Отныне уже никогда я не стану поддерживать эту систему, – сказал я себе. – Более того, отныне я буду всеми доступными мне средствами с ней бороться”. Выйдя в главный холл посольства,

где была телефонная будка, я, прекрасно зная, что этот телефон прослушивается датчанами [Неужели только этот? а остальные посольские телефоны, что, нет? – А.Б.], позвонил Елене и с возмущением сообщил: “Они всё-таки пошли на это! Уму непостижимо. Я просто не знаю, что делать”.

Это был мой первый сигнал западной разведке… Сказать, что я таким образом предлагал им своё сотрудничество, было бы неверно. Просто мне, до глубины души возмущённому действиями своей страны, хотелось им сказать: “Я осуждаю эту акцию советских властей. Я не могу с этим смириться, ибо, в отличие от своих коллег, человек честный”…

Естественно, в нашем посольстве я оказался единственным, кто так болезненно и резко отреагировал на ввод советских войск в Чехословакию»[99].

В смысле: «дал сигнал западной разведке»? Ну да, других таких не нашлось…

Вообще-то, в прежние, дореволюционные времена, которые Олег Антонович на словах где-то даже идеализировал, офицер, не согласный с каким-то решением высшего руководства или с полученным приказом, который он считал незаконным, пускал себе пулю в лоб. Достаточно вспомнить пример генерал-майора Александра Георгиевича Винекена, начальника штаба Гвардейского кавалерийского корпуса, застрелившегося после отречения от престола императора Николая II. Между прочим, в прошлом своём генерал был военным разведчиком – перед самой Мировой войной служил военным агентом в Австро-Венгрии.

А ведь если подумать, красивая «картинка» могла получиться, вся западная пресса бы шумела: «Офицер КГБ застрелился в Копенгагене в знак протеста…»! И, кстати, это вышло бы реальной пощёчиной той самой «системе», о которой с негодованием рассуждал Гордиевский.

Однако на дворе давно уже стояли не те прошлые, благородные времена, когда во имя чести стрелялись или, как говорилось, «пускали себе пулю в лоб», так что теперь, в подобной ситуации, учитывая все обстоятельства и особенности происходящего, более-менее порядочный человек мог бы просто порвать со страной и Службой, попросить политического убежища и, подрядившись на одну из активно действовавших в ту пору радиостанций, именуемых «вражьими голосами» – типа «Свободы» или «Голоса Америки», – огласить свою позицию, осудив то самое пресловутое «вторжение». Конечно, это тоже была бы измена Родине, ибо, определяясь по окончании МИМО в КГБ, который для него, как для сына и брата чекистов, не был уж совсем такой загадочной организацией, Олег Антонович принёс военную присягу. То есть клятвопреступником он всё равно бы остался, но всё-таки… В общем, «более-менее порядочный человек» – это нечто типа «осетрины 2-й свежести». Однако Гордиевский предпочёл просто тухлятину – откровенное предательство, почему-то именуя себя при этом «честным человеком».

Но самое смешное, что и в данном отрывке этот как бы честный человек ещё и врёт по мелочам: мол, это только один я был в нашем посольстве «белым и пушистым», демократически настроенным, осудившим происходящее. А прочие все – просто тупые держиморды! Хотя немногим дальше, когда ему будет выгодно (наш читатель скоро увидит этот «пассаж» и поймёт), Гордиевский напишет, что среди сотрудников резидентуры было «немало порядочных, честных людей».

Михаил Петрович Любимов[100], как раз в те времена исполнявший обязанности заместителя резидента в прекрасном Копенгагене, так и вообще ставит под сомнение «уникальность» Гордиевского: «Во время событий 1968 года далеко не все дипломаты и разведчики отмалчивались, шли острые дискуссии “за” и “против линии” Дубчека, и я сам проспорил вместе с Гордиевским ящик великолепного датского пива “Карлсберг” одному заядлому сталинисту, дальновидно утверждавшему, что советские танки войдут всё-таки в Прагу. Впрочем, и в последующие годы в наших колониях велись сравнительно крамольные беседы»[101].

Так что совсем зря Олег Антонович претендует на роль «луча света в тёмном царстве» резидентуры! Не таким уж оно было и тёмным.

…Не станем сейчас вдаваться в подробности произошедшего в те далёкие годы: изначально известно, что тогдашние события на Чехословацкой земле происходили не без участия вездесущего ЦРУ, имели свою тайную подоплёку и явились очередным звеном в противостоянии двух систем.

Считается также, что ввод советских войск в Чехословакию как бы разбудил наше «гражданское общество» и вызвал определённое (серьёзным назвать его нельзя) протестное движение. И тут возникает одно большое «НО», до сих пор как-то не очень исследованное.

…Поэт Евгений Евтушенко[102], претендовавший тогда на роль (или звание?) «совести эпохи», недаром же он написал, что «Поэт в России – больше, чем поэт», откликнулся на произошедшее гневными стихами, сразу подхваченными «шестидесятниками», вскормленными в пору хрущёвской оттепели:

Танки идут по Праге

в закатной крови рассвета.

Танки идут по правде,

которая не газета. ‹…›

Прежде чем я подохну,

как – мне не важно – прозван,

я обращаюсь к потомку

только с единственной просьбой.

Пусть надо мной – без рыданий

просто напишут, по правде:

«Русский писатель. Раздавлен

русскими танками в Праге».

В том, что Евгений Александрович был талантлив, нет никаких сомнений. А давно ли он писал такое:

И от нас ни умельцы ловчить или врать,

Ни предателей всех лицемерие

Не добились неверья в Советскую власть,

Не добились в Коммуну неверья!

Писал недавно. В 1967-м, в прошлом году. Но теперь пришло горькое прозрение: «Танки идут по Праге… Русский писатель раздавлен…» Это не что иное, как заявка на эмиграцию, хотя бы «внутреннюю», когда поэт, увидевший, что с такой властью ему больше не по пути, пишет «в стол» – или в какой-нибудь альманах «Метрóполь», изданный самиздатом, на пишущей машинке, в Москве в 1978 году, а затем, уже в будущем году, переизданный в США. Но в этом альманахе Евтушенко не участвовал, зато уже в 1969 году этот «раздавленный танками писатель» воскрес, аки птица Феникс, и опубликовал стих, к которому вскоре написал музыку композитор Эдуард Колмановский[103]. Попробуйте это спеть:

И руки на плечи положит

Ильич, наш товарищ в борьбе,

И если никто не поможет,

То Ленин[104] поможет тебе.

И тихо, когда тебе трудно,

Приди за советом сюда.

Все мёртвые спят непробудно,

Но Ленин не спит никогда.

Не будем пересказывать биографию поэта – скажем лишь то, что в 1991 году он уехал в США, преподавать в каком-то американском университете, изредка наезжал в Россию, но похоронен, по своему завещанию, на кладбище в Переделкине, где его могила вряд ли затеряется, как, очевидно, получилось бы в Штатах.

В том самом «пражском» стихотворении есть, как мы увидели, и такая строчка: «как – мне не важно – прозван». Великий русский композитор Георгий Свиридов[105] «прозвал» его так: «Литературный сексот, провокатор, которому, в силу особенностей его службы, разрешено говорить иногда некоторые “вольности”»[106]. Ну, тут Георгию Васильевичу виднее…

Возвращаемся к событиям 1968 года.

25 августа «около 12 часов группа диссидентов [далее перечислен десяток фамилий. – А.Б.] устроила на Красной площади демонстрацию протеста против оккупации Чехословакии. Демонстранты развернули плакаты на русском и чешском языках: “Руки прочь от ЧССР!”, “Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!”, “Долой оккупантов!”, “За нашу и вашу свободу!”.

Заранее извещённые сотрудники КГБ и МВД под видом “представителей общественности” прервали демонстрацию и задержали её участников»[107].

(Интересно, конечно, а кто же сумел «заранее известить», в смысле – «настучать», при столь небольшом количестве участников мероприятия?)

Ну а дальше был суд, кому – тюрьма, кому – ссылка за «распространение заведомо ложных измышлений» и «грубое нарушение общественного порядка».

Но самое интересно в том, что впоследствии бóльшая часть участников этого «несанкционированного митинга» оказалась за рубежом – опять же в США и во Франции…

Можно назвать ещё ряд фамилий «общественных деятелей», литераторов и деятелей культуры, осудивших «советскую агрессию», а затем, по прошествии какого-то времени, оказавшихся за океаном, в «колыбели демократии»… И вдруг возникла ассоциация с названием спектакля, давным-давно виденного в Свердловском театре оперетты, некогда считавшемся лучшей опереттой в нашей стране, – он назывался «Купите пропуск в рай». «Пропуском в рай» в данном случае оказалась американская green card или документ на право проживания в какой-то иной стране. Не на Родине, о судьбах которой все эти люди так пеклись.

Впрочем, не будем никого ни в чём обвинять, не зная, насколько реально искренни были и те, кто выходил на Красную площадь, и те, кто в порыве творческого вдохновения писал стихи то про Ленина, то про Прагу – да нам они, в общем-то и не нужны, ибо Гордиевский, о котором идёт речь, к ним просто примазался… Или же все они были «одним миром мазаны»?

Кстати, что называется, реплика в сторону. Уже давно, лет двадцать тому назад, мы увидали в Карловых Варах – прекрасном чешском курортном городке, некогда именовавшемся Карлсбадом, – рукописную листовку, прикреплённую к фонарному столбу. Там было три рисунка: марширующие гитлеровские войска – и надпись «1938 rok», то есть год вторжения гитлеровцев в Чехословакию; советские танки – «1968 rok», ну, это понятно, об этом мы сейчас говорим; американские войска – «1998 rok». Вообще-то в состав Североатлантического блока Чехия вошла в следующем, 1999 году, но мировые «хозяева» могли прийти сюда и пораньше. И ведь самое смешное, что, когда US Army[108] осчастливила чехов своим присутствием, никто вроде бы не помчался митинговать на Вацлавскую площадь[109] и тем более не стоял с плакатиками «Руки прочь от Чехии!» и «Долой оккупантов!» у Капитолийского холма. Там уже, ясно, никакого «пропуска в рай» было не выстоять…

Вернёмся, однако, всё к тому же Гордиевскому. Нет сомнения, что этот очень рационалистичный и весьма прагматичный человек мог в разговорах с сослуживцами выражать сочувствие Пражской весне, мог и впоследствии аккуратно иронизировать по поводу «кремлёвских старцев», как это делали многие чекисты, но при этом уверенно идти своим карьерным путём к заветным генеральским звёздам. Мог бы – но, как говорится, «бы» мешает.

А это «бы» – та самая «история» 1962 года, когда Гордиевский не совсем удачно познакомился со Швецией, попав, вместо «шведской семьи», в поле зрения сразу нескольких контрразведок. Вполне возможно, что всё это и позабылось бы, если бы по выпуске из института Олег Антонович оказался бы, допустим, редактором в издательстве «Международные отношения». Но он взял да и приехал в 1966 году в Данию, под дипломатическим прикрытием, да ещё и, вполне возможно, был вскоре затем «установлен» ПЭТ[110] как сотрудник разведки. Контрразведчики обычно, рано или поздно, «вычисляют» представителей спецслужб, работающих на их территории. Полковник Григорьев объясняет это так: «Легальный разведчик, если он по-настоящему занимается своим делом, примерно через три месяца после прибытия в резидентуру берётся под подозрение, а ещё через три-четыре месяца местная контрразведка ставит на нём однозначное клеймо шпиона, только не знает, чей он: из ГРУ или КГБ»[111].

Явно, что Гордиевского опознали, к нему присмотрелись, наверное даже, его изучили, насколько это было возможно, сделали соответствующие выводы, а далее, очевидно, к нему был осуществлён «подход» – так это называется на официальном языке.

Можно полагать, что произошёл примерно такой диалог: «Значит, Олег, вы никому не сообщили о “знакомстве” с нами?» – «Да… нет… я доложил… но они… они не приняли этого во внимание!» – «И когда вас определяли в KGB, вы об этом докладывали, но это опять никого не смутило?» – «Я не из КГБ!» – «Ещё раз повторяю вопрос: это там никого не смутило? Нет? Тогда ладно! Будем считать, что разговор окончен… Ах, да, минуточку! Вы не напомните мне телефон офицера безопасности вашего посольства?»

Так или примерно так «товарищи из ПЭТ» откровенно предупредили Гордиевского о том, что они прекрасно понимают, что Олег Антонович не только не доложил вовремя о своё «залёте», но, главное, что он скрыл таковой сначала от руководства стажировкой, а затем, что вообще можно считать преступлением, от тех, кто оформлял его на службу в разведку. Камушек, упавший с горы, порой может вызвать лавину – примерно такая же картина получалась здесь. Единственно верным решением для Олега Антоновича теперь было прийти к резиденту, упасть на колени и абсолютно во всём слёзно покаяться, после чего поспешить собрать чемодан и успеть на ближайший рейс «Аэрофлота», потому как в случае подобного «подхода» работать в Дании ему всяко бы не пришлось. Да и вообще работать за рубежом – причём в любом статусе, – скорее всего, тоже.

Но тут уже следовало выбирать, что для тебя важнее: сохранить лицо, оставшись пусть оступившимся, но раскаявшимся, а потому порядочным человеком, или же любой ценой оставаться на загранработе и делать карьеру, зарабатывать валюту.

Гордиевский, как можно понять, избрал второй вариант, а потому решил продолжать разговор. Дальше, вне всякого сомнения, последовала вербовка «в лоб», «на компромате». В общем, лавина сошла…

«Человек не рождается предателем. Почему же он им становится? Причин несколько, и за редким исключением за ними стоят корысть, чрезмерное честолюбие, малодушие, трусость и моральная распущенность. Естественно, что все перебежчики и изменники никогда не признаются в том, что они перешли на сторону противника из-за таких низменных интересов, поэтому рядятся в тогу защитников демократии и борцов с тоталитарным режимом, ущемляющим их права. Возможно, это успокаивает их совесть на какое-то время, но ненадолго»[112]. Это написал Борис Николаевич Григорьев, которому, уж так случилось, за время его службы пришлось встретить на своём пути несколько предателей.

К сожалению, тема предательства неотрывна от темы разведки, и нет смысла долго объяснять, почему именно так. Ведь слесарь-сантехник дядя Вася, из какого-нибудь Хламска-на-Канаве, может быть, и очень хотел бы стать иностранным шпионом (или àгентом, с ударением непременно на первом слоге): окунуться в атмосферу той самой «ложной романтики», получать «достойную» зарплату (за недостойные дела), сменить, в конце концов, смежную «двушку», где он давным-давно проживает с женой, дитём и тёщей, на небольшую виллу на берегу Тихого океана – заодно и жену сменить на ослепительную блондинку, но… Он же в жизни своей ни разу не видел настоящего иностранца! Да и какую информацию мог бы он передавать противнику? О том, что все коммуникации в городе проржавели, известно и без него, а то, какой именно «фирменный» унитаз установлен на квартире главы районной администрации, волнует только местных жителей – к тому же далеко не всех.

Разведчик же воистину пребывает на переднем крае, более того, он находится на чужой территории, где противник не только перед ним, как на фронте, но и вокруг, и с этим противником приходится каждодневно общаться, а то, что знает разведчик, интересует очень и очень многих… Вот и стараются все, кому не лень – точнее, те, кому это положено, перетянуть представителя другой стороны на свою сторону. То есть – завербовать. Иногда это получается.

Однако вербовка «на компромате», как произошло в данном случае, – самый ущербный, так скажем, из всех вариантов. Человек может просто устать бояться, что кто-то вдруг узнает про его грехи, что его разоблачат и, в конце концов, сам придёт с повинной. Поэтому к компромату обычно стараются добавить что-нибудь приятное и существенное: деньги, ценные подарки, какую-то помощь, перспективы по службе, гарантии переезда на Запад и прочее. Получая реальное, порой достаточно серьёзное вознаграждение, агент начинает гораздо более ответственно относиться к отбору передаваемой им информации, а в своём кураторе видит не врага, который его запугивает, но как бы работодателя…

Гордиевский в собственной книге изображает из себя «инициативника» – субъекта, добровольно предложившего свои услуги противнику, да ещё и бескорыстного. Прямо-таки A Perfect Spy – «Идеальный шпион», как назвал своё известное произведение британский писатель и разведчик Джон ле Карре[113]. Судите сами, что написал о себе, любимом, этот как бы «идеальный шпион»:

«Я заявил, что хотел бы, работая на Англию, сохранить честь и совесть, в связи с чем считал своим долгом выдвинуть три условия моего сотрудничества с английской разведслужбой.

– Во-первых, – сказал я, – мой поступок не должен подставить под удар никого из моих коллег в посольстве, поскольку среди сотрудников КГБ немало порядочных, честных людей. Во-вторых, я не желаю, чтобы без моего согласия меня фотографировали или записывали на плёнку то, что я говорю. И в-третьих, вы не будете мне ничего платить. Я намерен работать на Запад исключительно из идейных соображений, а не из корысти»[114].

Так и хочется вытереть чистые слёзы умиления! (Правда, тут возникает вопрос: на идиотов это рассчитано, что ли) Ну, а теперь, когда слёзы вытерты, можно заняться и препарированием данного текста.

Сомнительно, чтобы с вербовочным предложением к нему сразу же подошли англичане: сначала, очевидно, его всё-таки «прощупали» датские товарищи, напомнили былые прегрешения и встречу именно с датской полицией. Только потом, наверное, датчане передали его британским союзникам. У них же тоже явно был интерес к сотруднику иностранной разведки, работавшему на территории их Датского королевства, в котором, как мы ранее говорили, вспоминая знаменитую пьесу Вильяма Шекспира, «не всё благополучно». Вот контрразведке и хотелось выяснить, что же именно, конкретно…

Подтверждение нашему предположению, кстати, мы находим и в книге Михаила Петровича Любимова:

«На мой взгляд, работу с ним начала датская контрразведка, тем более что Данию он нежно любил: страна прекрасная, особенно если знать местный язык. Не случайно министр внутренних дел Дании в 1985 году, когда Гордиевский заявил в Лондоне, что его завербовала английская разведка, страшно возмутился и прямо сказал о заслугах датчан, однако ему тут же надели намордник.

Каким образом англичане вырвали у датчан Гордиевского – неизвестно, но поступили они правильно: опыт СИС[115] невозможно сравнить с опытом датской ПЭТ, да и любому агенту всегда приятнее и престижнее работать с сильной разведкой»[116].

Какая, однако же, дрянь! Но смотрим дальше, про желание Олега Антоновича «капитал приобрести и невинность соблюсти», вернее, «сохранить честь и совесть», работая в качестве шпиона на английскую разведку…

…Недавно, кстати, мы познакомились с мемуарами русского генерала, участника подавления Польского восстания 1863 года. Запомнился такой эпизод: к будущему автору воспоминаний, командовавшему в ту пору гвардейским полком, обратился с какой-то просьбой взятый в плен мятежник, поляк, бывший офицер Русской армии, сказавший, что он даёт честное слово. «Я вашего честного слова не могу принять! – решительно отвечал генерал. – Вы изменили своей присяге». Мятежник отошёл молча, без всяких возражений и каких-либо дальнейших просьб…

Между прочим, Гордиевский любил порассуждать о Русской армии, об офицерских традициях, равно как и о том, что всё это теперь ушло безвозвратно… И он ведь был прав, являя собой самое яркое подтверждение произошедшей деградации!

А теперь – относительно «трёх условий его сотрудничества» с британской разведкой. (Почему-то сразу вспомнилось название не раз конспектированной работы классика: «Три источника и три составные части марксизма». Впрочем, как известно, Олег Антонович конспектировал труды Маркса и Ленина очень добросовестно.)

Разбираем по пунктам.

Пункт первый: что его «поступок» не должен подставить под удар «никого в посольстве». Не удивительно: если бы вдруг «засыпались» все «нечистые» дипломаты (дипломаты, не работающие на спецслужбы, именуются «чистыми»), то «крота» вычислили бы достаточно быстро. Именно так расценил маневр Гордиевского генерал Дроздов: «Продавать врагу он стал своих товарищей по прежней работе и известные ему дела, понимая, что искать причину провала мы начнём у себя»[117].

Тут имеется в виду, что, проработав, как мы знаем, некоторое время в Управлении «С», Олег Антонович перешёл в другое подразделение. Ну а раз так, считал Гордиевский, то людей, к которым он в настоящее время не имел отношения, можно предавать безбоязненно. Вот потому-то и сдавал он известных ему нелегальных разведчиков, даже семейные пары с маленькими детьми, преспокойно, без всяких угрызений отсутствующей совести, понимая, что тут его практически не вычислить.

Пункт второй: чтобы его не фотографировали и не записывали. Ну тут уж, простите, какой дурак хочет оставлять следы – точнее, улики! – на месте своего преступления?

Хотя и такие встречаются. Насколько мы знаем, «знаменитый» шпион Олег Пеньковский имел тщеславное удовольствие сфотографироваться в американской и в английской военной форме, с погонами полковника, а потом ему «это лыко», опять-таки с удовольствием, «вписали в строку».

Но то, что пакостить лучше аккуратно, не оставляя при этом своих отличительных следов – это даже маленькие детишки понимают, мелкие пакостники!

Ну, и пункт третий: про практический альтруизм Олега Антоновича. Хотелось бы интеллигентно повторить классическое громогласное «Не верю!» К.С. Станиславского, но мысль вдруг обращается к зданию МИМО, где ранее был Коммунистический институт, по коридорам которого хаживал Л.Д. Троцкий, и в памяти всплывает некогда модная присказка… Ах, память, память! Вот ведь, уже дословно и не помним, но смысл примерно такой: «Предлагает недостоверную информацию… как Троцкий». Наверное, это заразно! (Может, кто дословно и вспомнит эту присказку?)

Так же как для изменников заразно и то утверждение, что все они сплошь – «идейные бойцы» и денег за предательство ну категорически не брали. Этот «пассаж» можно найти, пожалуй, в «записках» любого предателя (как мы говорили, большинство из них пытается оставить свой «след» в мемуарной литературе).

Хотя, действительно, идеи у Олега Антоновича были, и это подтверждает полковник Любимов: «Последние годы, внимательно наблюдая за “разоблачительной деятельностью” Гордиевского за рубежом, я пришёл к выводу, что Россия ему не только безразлична, но и отвратительна, что бы он ни заявлял. По-видимому, изначально он в грош не ставил свою страну, презирал её народ и историю. И главное – видел свою жизнь только за границей.

По-моему, этого достаточно, чтобы легко пойти на сотрудничество без всяких форс-мажорных обстоятельств в виде голых гетер или сундуков с золотом. Просто, как говорится, на идейной основе, бесспорно подкреплённой материальным фактором и обещаниями сладкой жизни под крылом западного благодетеля до отхода в лучший мир»[118].

Ну а тут ещё так «хорошо» совпали обстоятельства, что контрразведка сама на Гордиевского вышла…

Конечно, Олег Антонович прекрасно понимал, что заветный «пропуск в рай» ему следовало купить ценой предательства, и иных вариантов для приобретения этого самого «товара» у него не было.

«Истина заключается в том, что в отличие от музыканта, учёного или литератора сотрудник разведки или МИДа вряд ли может спокойно жить на Западе, не пойдя на сотрудничество. В спецслужбах сидят не девочки в бантиках, а холодные профессионалы, которые сумеют устроить любому упрямцу такую весёлую жизнь, что он быстро пожалеет о своей несговорчивости»[119].

Если верить Гордиевскому, «на ту сторону» он перешёл в 1974 году. Но верить ему не надо: уже 10 августа 1970 года в Буэнос-Айресе местной, аргентинской, контрразведкой СИДЭ была арестована и заключена в тюрьму семейная пара Мерконис – на самом деле советские разведчики-нелегалы «Мартыновы», оперативные псевдонимы «Вест» и «Веста» – с двумя дочками, старшей из которых было пять лет, младшей – девять месяцев от роду.

…И вот тут мы можем реально открыть тайну: псевдонимы «Вест» и «Веста», известные нам по воспоминаниям Вадима Михайловича, о которых чуть ниже, не подлинные, хотя именно с ними разведчики, вошли, так скажем, в историю. Псевдонимы эти взяты из «отступной легенды», ведь нелегал имеет не одну только «официальную биографию», под которой он живёт и работает «в поле», но и сколько-то «запасных», для самых разных ситуаций. В том числе и «отступную легенду», на тот случай, если, не дай Бог, он будет раскрыт и окажется в руках противника. Уточнять не будем, но скажем, что от этой «легенды» должно пахнуть некоторым раскаянием и она должна быть очень похожа на правду. Примерно так.

На самом деле оперативные псевдонимы этой пары были «Олегов» и «Олегова», о чём нам некогда рассказал сам Вадим Михайлович, никак не комментируя того рокового совпадения, что «Иуда из Ясенева» – Олег Антонович Гордиевский – опозорил это красивое и гордое имя. (Кто не помнит пушкинское «Как ныне сбирается Вещий Олег…», ставшее, помимо всего, строевой песней и в Белой армии, и в Красной?) Но – всяко бывает! Вот такая вот история…

Ещё раньше, чем с «Мартыновыми», произошла история с нелегалами Т. и Г., о которой рассказывал генерал Дроздов: они ведь тоже были сданы подлым Олегом Антоновичем.

Но и вот – свежее подтверждение, из буквально только что вышедшей книги, подготовленной весьма и весьма компетентным автором:

«Известно, что завербовали его во время первой командировки в Данию ещё в конце 1960-х годов. Он был задержан во время облавы в шведском борделе.

Жизнелюбивый советский дипломат (под таким прикрытием работал будущий предатель) заинтересовал сначала шведов, а потом британскую МИ-5. На вербовку Гордиевский пошёл легко и сразу превратился в предателя, глубоко внедрённого нашего врага»[120].

Уже известно, что Гордиевский не может не врать и врёт он постоянно, но в данном случае, относительно времени его измены, понять его можно (но это совсем не тот случай, о котором говорится, что «понять – значит простить», о прощении его речи быть не может). Любая разведка старается «сократить» срок работы своего агента, чтобы противник не знал масштабов реально понесённого ущерба. Одно дело, когда «крот» сидел в твоём «хозяйстве» пару лет, и совсем иное – если долгое десятилетие, но в любом случае надо «минимизировать» последствия его подлой работы.

А «работа» предателя действительно была очень подлой.

Вадим Михайлович Майоров («Мартынов» – оперативная фамилия) рассказал нам, что с Гордиевским он пересёкся в Копенгагене. Тогда это был «сотрудник легальной резидентуры, который нас во время отпуска через границу переводил! То есть сажал нас на пароход, идущий из Дании в Россию. Тогда мы отдали ему наши паспорта, а он нам вручил матросские книжки, с которыми мы и прошли на борт судна.

– Когда вы передавали паспорта, в каком они виде были?

– В конверте запечатанном, разумеется. Но что ему стоило вскрыть? Он же разведчик… Вскрыл, списал данные – и всё»[121].

А вот что Вадим Михайлович написал по этому поводу в своей потрясающей книге «Явка в Копенгагене»: «…связник Центра, который выходил к нам на явку в июле 1967 года, когда мы ехали домой в отпуск… Он тогда взял наши подлинные документы, выдав нам взамен матросские книжки, с которыми мы и поднялись на наше судно. Это он нас подвозил в район порта. Он даже немного поиграл с нашей двухлетней дочуркой, назвав её девочкой-нелегалкой»[122].

Вот так! «Иуда» преспокойно сдал людей, не пожалев, в том числе, и эту самую ещё совсем маленькую «девочку-нелегалку», прекрасно зная, что «Мартыновы» живут в Аргентине, в условиях, как оно официально называлось, «авторитарного бюрократического», а проще и точнее – фашистского государства, где с ними могло произойти всё что угодно…

Стоит обратить внимание и на то, что с документами «Мартыновых» Гордиевский «познакомился», тайно вскрыв конверт, запечатанный особым образом, который должен был гарантировать от вскрытия, ещё в 1967 году – задолго до своего декларированного «прозрения» в результате Пражской весны. То есть к измене он готовился заранее и тщательно, собирая и накапливая материал для продажи. И кто поверит, что Олег Антонович приходил к англичанам, напевая популярную тогда советскую песенку: «Я сегодня вам принёс не букет из пышных роз…», и передавал затем очередной «подарок», благородно отказываясь от материального вознаграждения?

Нет, совсем не случайно, что даже «официально» поступив на службу к противнику, он отнюдь не спешил вываливать англичанам всю известную ему информацию, но выдавал её дозированно, не спеша, по частям, так, чтобы у «хозяев» не ослабевал к нему интерес, а значит, чтобы заветные «тридцать сребреников» поступали достаточно регулярно. Если бы его целью действительно было «разоблачать козни советской разведки», да ещё и бескорыстно, то он бы торопился сразу же передать господам из MИ-6 любую добытую им информацию. Как видим, он и их, родимых, можно сказать – кормильцев, преспокойно обманывал.

И после этого Олег Антонович чего-то талдычит о своих чести и совести? Право, он на себя наговаривает!

Юрий Иванович Дроздов писал, что Гордиевский «предавал хладнокровно, демонстрируя своим новым хозяевам, как он проводит переброску нелегалов. Сообщая даже отрывочные, подсмотренные у друзей данные, консультировал их, как быстрее и легче найти конкретного нелегала или агента.

У нас один за другим одно время происходили провалы и сбои в работе. Чувствуя утечку данных, мы искали, анализировали…»[123].

Вообще-то, говоря «мы искали, анализировали», Юрий Иванович не совсем точен: в 1975 году он отправился в Нью-Йорк, на должность главного резидента, где, в том числе, безуспешно пытался разоблачить другого предателя – чрезвычайного и полномочного посла Аркадия Николаевича Шевченко[124], заместителя генерального секретаря ООН, бывшего, одновременно, американским агентом. Не получилось. Аркадий Николаевич имел слишком высоких покровителей, а потому успел вовремя сбежать. Примерно то же самое получится и с Гордиевским, хотя он и не был послом и был не американским, а английским агентом…

Ущерб, однако, он принёс колоссальный.

«По его наводкам был раскрыт ряд агентов и нелегалов КГБ в западноевропейских странах. Так, в середине 1976 года он узнал о наличии у КГБ высокопоставленного агента в МИД Норвегии и сообщил об этом в СИС. Англичане передали эти сведения Службе безопасности Норвегии, и та 27 января 1977 года арестовала секретаршу министра иностранных дел Норвегии Гунвор Галтунг Хаарвик, завербованную в 1950 году МГБ[125]…

Другим агентом КГБ в скандинавских странах, выданным Гордиевским, стал Стиг Берглинг, сотрудник Службы безопасности Швеции (СЕПО), отвечавший за её связь с министерством обороны. Гордиевский узнал о его существовании в 1977 году и сообщил об этом англичанам… В декабре 1979 года стокгольмский суд первой инстанции приговорил его к пожизненному заключению за шпионаж в пользу СССР»[126].

Список этот можно продолжать – как за счёт преданных разведчиков-нелегалов, так и за счёт агентов нашей разведки. По счастью, кого-то тогда успели вовремя отозвать – без провалов, это были превентивные действия. Хотя и нелегалам жалко было бросать работу, и Центру – потерять их позиции. Зато люди благополучно возвратились на Родину. Впрочем, кого-то, по неизвестным причинам, Гордиевский, что называется, «оставил без внимания».

Вот, в частности, что рассказал Юрий Анатольевич Шевченко: «Хорошо, что он мою жену не предал – она же финка. То есть такая же финка, как я – француз. Освоила финский язык – это сумасшедшее дело, труднейший язык! Была в Финляндии, возвращалась через Финляндию – и её документы попали в руки Гордиевского…»

И ещё Олег Антонович передавал англичанам различные документы КГБ – всё то, что попадало ему в руки.

Разумеется, возникает вопрос, каким образом так долго и, к сожалению, успешно работал этот «Иуда из Ясенева». Ясно же было, что в нашей разведке завёлся «крот»… но он работал и работал. Специалист объясняет это так:

«Разоблачить предателя до того, как он нанесёт непоправимый ущерб, никому пока не удаётся. Если, конечно, не поступит сигнал об этом от своего агента, работающего в службе, на которую завербовался предатель. Таким агентом для нас длительное время был легендарный Ким Филби[127], занимавший ответственные посты в СИС, или О. Эймс[128], наш “крот” в ЦРУ, и некоторые другие. Благодаря их наводкам советской контрразведке удавалось обезвредить предателей на самом раннем этапе их деятельности в пользу иностранных спецслужб.

А так, если предатель ведёт себя правильно (а он и ведёт себя правильно, потому что прошёл такую же школу обучения, что и все вокруг), распознать его практически невозможно. Можно сузить размеры эвентуальной катастрофы от предательства и ужесточить меры конспирации, однако это только затруднит действия “крота”, но не поставит крест на его подрывной работе»[129].

Никому не нужно объяснять, что жизнь всегда вносит в происходящее свои коррективы. И вот – совершенно, так скажем, человеческий момент из книги Гордиевского: «Василько некоторое время был болен. Находясь в командировке в Юго-Восточной Азии, он заразился гепатитом Б, и его доставил в Москву один из членов группы Нагаева, обслуживавшей нелегалов. Несмотря на то, что ему запретили потреблять алкоголь, он тем не менее продолжал выпивать, и каждый раз, навещая его, я видел, что ему становится все хуже и хуже. Хоть мы и знали, что он тяжело болен, однако его смерть в мае 1972 года потрясла меня. Ему было всего тридцать девять лет»[130].

Очень печально, конечно. Однако что? Мы приняли эту информацию к сведению, пожалели безвременно ушедшего из жизни разведчика – и поставили в этом эпизоде точку? А вот и нет…

Сергей Сергеевич Яковлев рассказал нам: «У Гордиевского был брат Василько, который был нелегалом, и он как-то скоропостижно скончался. А вот у Лёши Козлова была такая версия, что это чуть ли не сам Олег отправил его на тот свет – якобы Василько почувствовал, что что-то с братом не так… Но это уже предположения постфактум – когда мы все знали, что Гордиевский – предатель. Однако Алексей Михайлович наложил свои воспоминания того периода на свежую информацию. Он же Василько знал, тот с ним занимался как инструктор…»

Почти то же самое сказал нам и сотрудник Управления «С», имя которого мы запамятовали: «Брат Гордиевского, Василько, который был нелегалом, умер скоропостижно при необъяснимых обстоятельствах, и Алексей Михайлович считал, что это Гордиевский причастен к его смерти. Что якобы тот понял, что происходит, и у братьев был серьёзный разговор… Но это была версия Алексея Михайловича, он её только в узком кругу и обсуждал…»

…И вдруг вспомнилось стихотворение того же Евгения Евтушенко, талантливого поэта, опубликованное в журнале «Крокодил» в 1974 году – «Дитя-злодей». Как оказалось, стих пророческий, хотя тогда он даже вызвал возмущение «советского студенчества» – на официальном уровне. Мол, мы совсем не такие! Это клевета! Однако именно подобные «дети-злодеи», «папенькины сыночки», окончившие престижные вузы, сделавшие неплохую комсомольскую карьеру, поболтавшиеся за границей, где набрались «ума-разума», превратились у нас потом в «хозяев жизни». В этом стихотворении есть такие строчки:

И он идёт к своей свободе,

Сей сукин сын,

Сквозь всё и всех,

Сквозь «everybody»,

Сквозь «everything».

Он переступит современно

В свой звёздный час

Лихой походкой супермена

И через нас.

Для изучавших немецкий, китайский или таджикский язык уточняем, что everybody по-английски означает «каждый», «все», а everything – «всё».

А значит, на пути к «своей свободе» для «дитя-злодея» и родной брат может превратиться в то everybody, через которое следует просто-напросто перешагнуть…

Ну и хватит про этого самого Олега Гордиевского! Он нам очень надоел, а потому на время про него забудем.

Глава 7

Одиночка

Людмила Ивановна Нуйкина рассказывала: «Тогда ещё мой муж был жив, и Алексей Козлов как-то сказал ему: “Как тебе повезло, что Людмила с тобой была”. Потому что в работе вдвоём всегда легче – одному со всех точек труднее, и уж он-то это прекрасно знал».

«Дубравин» теперь работал один, Татьяна Борисовна, его жена, оставалась в Москве, на лечении. Хотя и в такой ситуации были свои плюсы. Юрий Анатольевич Шевченко откровенно признался, что, когда у него самого заболела жена и ей запретили работу в «поле», перевели её в Центр, он почувствовал облегчение. «Я рисковал только собой, – сказал нам Герой России. – А вот рисковать родным человеком… И тогда я уже шёл напролом!»

Вот так же, пожалуй, действовал теперь и Алексей Михайлович.

При этом характер работы нелегала изменился: он стал ездить по миру, а в качестве его «базовой страны», местом официального пребывания, стала Италия. Известно, «с волками жить – по-волчьи выть», ну а если ты живёшь в прекрасной Италии, то переходи на Italiano[131]; по счастью, язык это несложный, особенно когда «за душой» есть французский.

Алексей Михайлович рассказывал: «Я прописался в Италии, в Риме. Паспорт был тот же самый. По “легенде” я развёлся с женой, которая теперь где-то в Швейцарии, со своим любовником. Когда я оставлял работу в Бельгии, мне сказали: “Ты будешь нашим представителем. Хотя в Риме представительство для Италии дать мы тебе не можем, там итальянский представитель уже сидит, но для всех остальных стран – можем… Захочешь где-то продать машину – продашь, получишь очень хорошие комиссионные”. Т. е. легенда у меня была хорошая: я представитель фирмы, с этим я везде ездил. Приезжал в разные страны, обязательно ходил по нашим химчисткам, смотрел, как работают, ругался на владельцев… А сам собирал информацию для Службы – кстати говоря, информацию хорошую»[132].

Это очень важно, когда ты превращаешься в настоящего профессионала в избранном тобой деле: тебя ценят, тобой дорожат – по крайней мере, так заведено в западном мире, – и ты уже можешь жить по тем правилам, которые ты предлагаешь, жить так, как тебе удобно. Именно это у «Дубравина» и получилось.

Уточним, что реально работать, то есть собирать интересующую Москву информацию, ему обычно приходилось в тех странах, с которыми на тот период у Советского Союза не было дипломатических отношений, а значит, там не было наших посольств и, соответственно, легальных резидентур. Напомним, что советская нелегальная разведка именно потому и была создана, что страна находилась в плотном «враждебном окружении», почти ни с кем не имея дипломатических отношений: к лету 1922 года, времени создания Закордонного отделения Иностранного отдела ГПУ – первого подразделения нелегальной разведки, РСФСР имела свои представительства в Афганистане, Германии, Иране, Монголии, Польше, Турции и Финляндии. Вот и всё! Ведь почему ни у американского ЦРУ, ни у британской МИ-6 не было и нет своего, условно говоря, «Управления “С”» или чего-то аналогичного? Да потому, что их разведчики могут преспокойно работать в любой стране мира под легальным, дипломатическим прикрытием. А вот представителям не то что ГПУ, но и значительно более позднего КГБ было гораздо сложнее: даже в 1960-е и почти до середины 1970-х годов дипотношения у СССР отсутствовали не только с какими-нибудь недавно обретшими независимость и ещё не разобравшимися в самих себе и будущем своём пути государствами, но и с такими серьёзными европейскими странами, как, например, Испания, Португалия и Ирландия.

Сказанное подтверждал и генерал-майор Яковлев: «В то время у Советского Союза дипломатические отношения существовали, по-моему, меньше, чем с восьмьюдесятью государствами, поэтому многие центры располагались в недосягаемых с точки зрения легальной работы, с позиции “легальных” резидентур, странах. А нелегальная разведка могла до них дотянуться, как не раз бывало… Нелегалы могли заехать в страну, когда был какой-то конкретный вопрос – распылять силы и средства было ни к чему. Человек мог приехать и разобраться в ситуации…»[133]

Впрочем, добавим сюда ещё и такой момент, о котором писал Вадим Алексеевич: «За официальным российским представителем всегда может следовать “хвост”, видимый или совершенно невидимый (с учётом развития технических средств), а за нелегалом, если он сам не совершил какой-либо ошибки, не ведётся наблюдение. Географическое пространство для граждан России за рубежом ограничено всевозможными зонами, а разведчик-нелегал может передвигаться свободно…»[134]

Но всё это так, к сведению…

В общем, вот вам и «Ухти-Тухти», так сказать! Химчистка оказалась надёжным и весьма эффективным прикрытием для путешествий по всему миру, дала возможность совершенно естественно задавать должностным лицам интересующие разведчика вопросы. Ведь практически подобные заведения есть в любой воинской части, а вопрос представителя очень солидной фирмы, поставляющей оборудование для таковых: «Так сколько у вас здесь народу служит и работает?», к «шпионскому интересу» никак не отнесёшь. Конечно, это всё военная тайна, но как можно оформить сделку, не зная точно, сколько машин необходимо закупить для конкретного объекта, какое количество расходного материала и как часто нужно к ним поставлять – а эта информация напрямую связана с численностью личного состава. Вот и попробуй сохранить военную тайну! У настоящих капиталистов денежки любят счёт, всё должно быть учтено и спланировано.

К тому же даже официально Отто Шмидт «жил» не одной химчисткой, потому как отнюдь не относился к известному сорту тружеников, о ком высказался Козьма Прутков: «Специалист подобен флюсу: полнота его односторонняя», и у которых ничего более нет, кроме работы и получения денег за таковую, а всё прочее остаётся за гранью их интересов и понимания.

В частности, он не просто любил живопись, но и хорошо в ней разбирался. Особенно привлекало его искусство эпохи Возрождения, так что, оказавшись в Италии, он постарался максимально использовать предоставившиеся ему возможности для знакомства с таковым. Что значит максимально? Не только суметь походить по многочисленным музеям Рима, Флоренции, Генуи и иных городов – кстати, эти музеи были прекрасным поводом для того, чтобы оказаться в интересующем тебя уголке страны, – но и получить официальное художественное образование.

И тут возникает очередная загадка. Один очень осведомлённый человек нам рассказал, что Алексей Михайлович окончил Академию искусств имени Данте Алигьери, в Риме. Да, есть такая Римская академия изящных искусств (Accademia di belle arti di Roma), или Римская академия художеств, как кому нравится. Её история восходит аж к концу XVI века, вот только создатель «Божественной комедии» тут ни при чём, его имени эта академия никогда не носила. Другая версия, что «Дубравин» окончил Школу искусств имени Данте Алигьери (Scuola Dante Alighieri), которая располагается в Камерино, старинном университетском городе, находящемся примерно посередине «итальянского сапога». Если соединить прямыми линиями упомянутые Рим и Флоренцию и Камерино, то получится почти что равносторонний треугольник… Вот только школа в Камерино не художественная, а языковая, и вообще она была основана в 1998 году. В итоге, из всего сказанного подтверждается лишь то, что «Дубравин» (если судить по уровню его познаний) окончил какую-то художественную школу, а вот какую именно – это для большинства читателей, в общем-то, без разницы. Нет, значит, причин (или наоборот – есть причины), чтобы официально не уточнять. Ведь чем хороши художественные школы, разного рода курсы иностранного языка и прочие учреждения «дополнительного образования», так это возможностью новых знакомств и достаточно широким кругом общения, которое при взаимном интересе и симпатии продолжается и после получения диплома или свидетельства об окончании…

Кстати, вот одна очень интересная характеристика яркой и многогранной личности Алексея Михайловича, данная, естественно, со слов людей, хорошо его знавших: «У Козлова же был ещё собственный “конёк” – умел вливаться в любую компанию и сразу становиться “своим в доску”. Вот, на вид такой, вроде, простой. А как улыбнётся, примет позу нужную, заговорит – и перед вами уже удачливый бизнесмен, или богатый путешественник, или интеллигент-чертежник. Козлов примерил на себя добрый десяток профессий и судеб»[135].

Но и это ещё далеко не всё о нашем герое. Если помните, в начале повествования мы упоминали о том, что в детстве он увлёкся собиранием марок и что это скоропроходящее для многих мальчишек увлечение осталось у него на всю жизнь. Причём не только осталось, но и стало весьма и весьма серьёзным. Что называется, переход количества в качество. Сам он про свои марки говорил так:

«– У меня их было очень много. Среди них были такие, за которые филателисты буквально на всё готовы. Но для меня важна история. Я вот смотрю на марку и вижу то, чего вы не увидите. Исторические события, страны, персонажи. Если только знать, когда и при каких обстоятельствах ее напечатали, уже получится целый роман…

Можно сказать, что Алексей Михайлович был романтиком филателии – таких сейчас, к сожалению, остаётся очень мало»[136].

Продолжая эту тему, полковник Виктор Николаевич Баринов, в настоящее время – заместитель председателя Совета ветеранов Службы внешней разведки, сказал нам: «Он был одним из самых сильных филателистов в нашей стране. Причём филателия может быть разная. Филателисты типа меня, которых большинство, мы собираем… – это могут быть и дорогие марки, и редкие, – но мы собираем “картинки”. Тематические коллекции: искусство, космос, африканских животных – кому что нравится. А он собирал уникальные марки. Собирал те марки, которые были с “заверками” – это заверительная надпись, что это настоящая марка, и они могли стоить очень дорого. Ради такой марки, чтобы её купить, “Дубравин”, как настоящий филателист, мог поехать из одного конца мира в другой – и он имел такие возможности. Он прекрасно во всём этом разбирался, что было для него великолепным “прикрытием”. Мало того, что он лично знал всех выдающихся филателистов, так и филателистические дома его знали как очень надёжного и высококвалифицированного специалиста в этих вопросах. За него могли поручиться все крупные филателистические дома Европы! Самые крупные из них находились в Германии. Германия, Франция, Италия, в этом плане основные страны, и там его точно знали. Вот насчёт США и Англии я не уверен… Серьёзные занятия филателией давали ему прекрасную возможность путешествовать по всему миру. Потому что как только появляется какой-то “лот” – условно, в Сингапуре, либо где-нибудь в Латинской Америке, либо на Арабском Востоке (на Арабском Востоке в меньшей степени такими пустяками занимаются, но всё равно), – это был хороший повод куда-то приехать совершенно обоснованно. Коллекция у него была поистине уникальная. Я страшно жалею, что, когда я с ним общался, я ещё не возобновил свои занятия филателией!»

Таким образом, член престижного Римского клуба филателистов, что также свидетельствует о высоком социальном статусе человека, Отто Шмидт имел многочисленные контакты как в самой Италии, так и в других странах. А марками, как мы видим хотя бы на примере самого Алексея Михайловича, могут заниматься и очень уважаемые люди. Учитывая возможность, что «на ловца и зверь бежит», «Дубравин» повсюду возил с собой некоторую подборку марок на случай внезапной встречи – для обмена, для продажи, но, пожалуй, самое главное – для установления знакомства и поддержания контактов. Иногда это действительно срабатывало: не надо думать, что настоящие филателисты встречаются на каждом шагу, но ведь порой встречаются! И лучше, когда ты к этой встрече готов по-настоящему, а не так, с пустыми руками и обещаниями…

Впрочем, одним из первых регионов для «Дубравина», когда он начал работать в новом качестве, стал именно Ближний Восток – те места, где, по словам Виктора Баринова, «меньше такими пустяками занимаются, как филателия». Да и не до марок там было: и тогда, и задолго до того этот регион был и оставался одной из «горячих точек» нашей планеты… С описываемых событий прошло уже почти пятьдесят лет, но там всё ещё жарко, и приближение похолодания как-то не ощущается.

Ведь как началось с 1947 года, так и не могут арабы и евреи жить по-братски (а ведь действительно они братья, семиты, но если мы привычно говорим «братья-славяне», то слов «братья-семиты» ни от арабов, ни от евреев нами ни разу услышано не было). Война гремела там в 1947–1949 годах; потом, в 1956–1957 годах, разразился Суэцкий кризис, когда Великобритания и Франция, с примкнувшим к ним Израилем, безуспешно пытались «оттяпать» у Египта национализированный Насером Суэцкий канал; зато в июне 1967-го, с 5-го по 10-е число, из-за чего эта война и получила название «Шестидневной», Израиль сумел разгромить коалицию армий Египта, Сирии, Иордании, Ирака и Алжира, и по итогам этой войны просто-напросто оккупировал, не присоединяя их к себе, территории, в три с половиной раза превышающие его «довоенную» площадь; после этого, на протяжении трёх лет, между Египтом и Израилем продолжалась «война на истощение» – взаимные артобстрелы и воздушные налёты, – которая ничего не изменила и ни к чему не привела…

Зато постепенно изменялась политическая обстановка на Ближнем Востоке. Изначально всё было как бы («Восток – дело тонкое», поэтому чуть-чуть оговоримся) ясно. Хотя Советский Союз и принимал деятельное участие в создании еврейского государства и оказывал ему помощь на первых порах, но очень скоро Израиль чётко сориентировался на Соединённые Штаты – он даже получил статус «Основного союзника США вне НАТО». Ну а СССР поддерживал арабские страны, как, в большинстве своём, освободившиеся от колониальной и прочей зависимости.

Так было. Но в сентябре 1970 года скончался президент Объединённой Арабской Республики Насер, его сменил вице-президент Анвар Садат[137], который тут же начал отходить от прежней политики «арабского национализма и арабского социализма» и постарался обрести более могущественного покровителя в лице США, не спеша притом отказываться и от советской поддержки.

Между тем старое клише, сформировавшееся ещё в хрущёвские времена, прочно засело в мозгах советских граждан: арабы – чуть ли не наши братья, идущие по пути социалистической ориентации, а израильтяне… ну, нехорошие люди! Сионисты, в общем…

Кстати, эти «клише», но уже гораздо позже, сыграют весьма злую шутку над неким уголовником-рецидивистом Пашей Якшиянцем, который в компании нескольких других подобных мерзавцев захватит в городе Орджоникидзе автобус с четвероклассниками и потребует, чтобы их всех самолётом вывезли за границу. «Высокообразованный», как и подавляющее большинство советских уголовников (вспомним бессмертную фразу из фильма «Джентльмены удачи»: «Он тоже учёный, у него три класса образования!»), он не придумал ничего лучшего, как потребовать лететь в Тель-Авив, где террористов ненавидят лютой ненавистью. Не будем описывать всю спецоперацию, ограничимся лишь тем, что, выйдя на трап, этот «борец за свободу» патетически воскликнул: «Приветствую тебя, фашистское государство Израиль!» (Интересно, но сегодня эту фразочку как-то не вспоминают, а ведь было, было! По многим источникам знаем.) Занавес. Израильский спецназ. И далее, как некогда пела «Ливерпульская четвёрка» – «Come back to USSR!». Возвращение в СССР, к родным пенатам, так сказать… Вот как опасно жить старой памятью и доверять давним «идеологическим клише»!

…В начале 1970-х годов Вадим Алексеевич Кирпиченко был резидентом внешней разведки в Египте, именовавшемся до сентября 1971 года Объединённой Арабской Республикой, а через год после смерти Гамаля Абделя Насера ставшей Арабской Республикой Египет. Кирпиченко писал: «С приходом к власти Садата доверительность в советско-египетских отношения быстро пошла на убыль, а забот и беспокойства заметно прибавилось. Во внешней политике Египта главным для нас стал вопрос о планах Садата в отношении СССР и США, во внутренней – судьба преобразований, начатых Насером, в военной области – проблема возобновления войны с Израилем. Если деятельность Садата на международной арене и его внутренняя политика поддавались прогнозированию, то вопрос о том, начнёт ли Садат войну с Израилем, а если начнёт, то когда это произойдёт, был очень сложным, и точного ответа на него долгое время не было. Последнее обстоятельство и делало нашу работу в период с конца 1970-го по октябрь 1973 года тяжёлой и даже изнурительной. А руководство КГБ всё время требовало точной информации»[138].

Требование этой самой «точной информации» не было простой прихотью «гэбэшного» руководства: в Египте тогда находились многие сотни советских военных советников и специалистов – достаточно сказать, что воздушное пространство над Каиром, Александрией и Асуаном, где находилась знаменитая ГЭС, построенная при активном содействии Советского Союза, прикрывали три зенитно-ракетные бригады Войск противовоздушной обороны страны. (Это их официальное название; страна – естественно, СССР.) А руководители Египта на самых разных уровнях – от Садата и до военачальников различного ранга – не только просили, но и настоятельно требовали советского оружия и боевой техники, утверждая, что война всенепременно будет и к ней надо как следует подготовиться.

Чтобы понять, что на самом деле происходит и что будет происходить дальше, были задействованы возможности нелегальной разведки.

Алексей Михайлович нам рассказывал: «В 1970-е годы мне пришлось поработать на Ближнем Востоке – собирать информацию и по Израилю, и по арабским странам. Кстати, вот пример перестройки в разведке: мы давали развернутую информацию по обеим сторонам конфликта. Ведь одно дело, когда был Насер, другое – Анвар Садат, который хоть и воевал с Израилем, но больше хотел с ним дружить»[139].

К сожалению, ничего более подробного – что именно и как делалось, с кем ему приходилось общаться на той и другой стороне, – «Дубравин», по вполне понятным причинам, нам не рассказывал. Хотя из некоторых источников нам известно, что разведчик обзавёлся в арабском мире весьма полезными связями – вплоть до родственников каких-то министров, что у него были знакомые среди политиков в Израиле и в Египте, а также – офицеры израильской армии.

…Давно уже доказано, что во власть чаще всего приходят не самые умные, но наиболее хитрые, и беда состоит в том, что потом они начинают считать себя самыми умными. Вот только считать самим и убеждать в том же самом других – это далеко не одно и то же. А в итоге в советские времена всё упиралось в догмы, в те самые изречения классиков марксизма-ленинизма, которые, к сожалению, во многом давно и безнадёжно устарели. Но вот как сказал когда-то Владимир Ильич: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно» – всё тут! Нишкни! (По-старорусски это означает «не кричи, не плачь, молчи» – и это, в данном случае, очень правильно.) Теорию следовало развивать применительно к развитию и совершенствованию того самого социалистического общества, которое строилось в СССР, а её буквально законсервировали, чтобы не сказать – «отлили в граните», как некогда, но по совершенно иному поводу, ляпнул некий последующий «мудрец». Ну и в результате подобное утыкàние в старые догмы, в какие-то отжившие, но абсолютизированные понятия не только принесло огромный вред стране, в том числе и материальный, потому как наши стареющие руководители-догматики упорно поддерживали разного рода жуликов и их прохиндейские, якобы «идущие по пути социалистической ориентации», режимы (обойдёмся без перечислений), но и привело к крушению нашей великой державы, которую в итоге явно завели не туда люди, потерявшие всяческие ориентиры на своём пути.

Генерал Кирпиченко рассказывал нам о разговоре с Юрием Владимировичем Андроповым перед своим назначением на должность начальника нелегальной разведки:

«– Андропов сказал мне приятный комплимент: “Мы тебя испытывали в условиях войн и кризисных ситуаций, ты не дрогнул. Шёл против течения, когда у нас в Политбюро верили в Садата, а ты один гнал телеграммы, что он продался США… Мы тебя испытывали очень сильно, и ты выдержишь. Тебе хватит на это умения, и перегрузки будешь переносить спокойно”.

– То есть у вас, как понимаю, были даже неприятности на уровне Политбюро ЦК КПСС?

– Неприятности были ежедневные – на разном уровне. Так, каждое утро у посла собирались старшие работники – советник-посланник, я, как резидент, резидент военной разведки, главный военный советник. Подводили итоги прошедшего дня, и каждый кратко докладывал об информации, которой он располагает на этот час. И, скажем, моя информация шла вразрез… Докладываю, допустим, о какой-то очередной гадости Садата, а главный военный советник говорит: “А у меня прямо противоположная информация”. Военные “соседи”[140] понимали ситуацию так же, как и мы, но генерал-полковник на них “давил”. Мол, “в армии египетской наши советники вплоть до батальона, мы её вооружаем, мы её учим – она связана с нами навеки!”

Вот и шли мне из Центра телеграммы: надо это уточнить, надо это проверить, ваша информация идёт вразрез с информацией посла, договоритесь с послом, чтобы у вас был единый взгляд и т. д., и т. п.

В один из критических моментов я даже выступал на Политбюро… Как мне рассказали, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Подгорный после того сказал: “Так, как представитель КГБ говорит о президенте – у нас вообще не принято говорить так о президентах, в таких выражениях”.

Юрий Владимирович потом мне советовал: “Ты выражения всё-таки выбирай получше, а существо оставляй…” То есть бей фактами, а не матерными словами – смысл такой…»[141].

Ну, если такой рафинированный интеллигент, каким мы помним Вадима Алексеевича, перешёл на «материнский язык», то его, действительно, следовало уж очень сильно допечь. Хотя Великую Отечественную войну Кирпиченко завершил в звании старшего сержанта в рядах 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. Вполне мог тогда научиться…

И вот тут, раз уж мы о нём вспомнили, несколько слов о взаимоотношениях Алексея Михайловича, как нелегального сотрудника, и Вадима Алексеевича, как начальника Управления «С».

Уточним, что на «С» Кирпиченко пришёл, что называется, «со стороны», с должности легального резидента в Каире, а это работа совершенно иная. Почему он получил такое назначение, он сам так никогда и не понял, что откровенно и написал в своих воспоминаниях, пересказывая разговор с Андроповым, который «объявил, что имеет намерение назначить меня заместителем начальника разведки – начальником Управления “C” – нелегальной разведки. Это прозвучало для меня как гром среди ясного неба. Предложение, как мне казалось, никакой логикой не было связано с моей предыдущей работой, поскольку сформировался я как специалист по арабским странам и Африке. Я вежливо, но довольно решительно начал отказываться, особенно настаивая на том, что нелегальную разведку представляю себе слабо и что я специалист совсем в другой области…»

Можно даже было сказать, что он – прекрасный специалист!

А вот с Управлением «С», точнее, с его сотрудниками, работавшими «в поле», с нелегалами, у Вадима Алексеевича не всё получалось гладко относительно взаимопонимания, хотя и человек он был прекрасный, и разведчик, как говорится, «от Бога», и свою африканско-ближневосточную тему прекрасно знал. Но, повторим, что везде своя специфика, а в нелегальной разведке – особенно…

Ну вот хотя бы маленький пример, приведённый нам нашими друзьями: «Я помню, один уже покойный нелегал рассказывал о своей встрече с Вадимом Алексеевичем. Нелегал пришёл к нему на встречу, в период своего отпуска, и Кирпиченко начал укорять его, что информации политической, типа, нету от вас никакой. Тот говорит: “А я в пустыне атомные электростанции строю – участвовал в строительстве – и там только местные жители и технический состав. У них информации никакой!” Кирпиченко обиделся и ушёл со встречи».

К сожалению, два по-настоящему замечательных человека по ряду причин не поняли друг друга. Думается, объяснять, кто такой Вадим Алексеевич, нашим читателям не нужно, а когда несколько позже вы прочитаете в нашей книге про судьбу «БС» – вы с нами согласитесь, что и это был человек воистину удивительный…

По интересующему нас вопросу один из бывших руководящих сотрудников Управления «С» говорил нам так: «У Алексея Михайловича к Кирпиченко отношение было нейтральным – тот царственно вёл себя на встречах. Вадим Алексеевич мог обсудить вопросы информационного задания по политической части, а в нюансы какие-то, может быть, и не вникал. Хотя он оставил Юрию Ивановичу хорошее наследие – Дроздов был следующим после Кирпиченко начальником Управления “С”. И у него отношение с нелегалами было совсем другое…»

Про стиль работы Дроздова нам немало рассказывал Сергей Сергеевич Яковлев. В частности, он говорил: «Начальника он из себя на встречах с нелегалами не изображал. Он выступал в качестве руководителя, только когда к нему обращались неожиданно, условно говоря, с вопросами, чтобы расширить полномочия или рамки своих действий, потому что как начальник Управления, как заместитель руководителя разведки – начальника ПГУ, он обладал и определёнными финансовыми полномочиями, и соответственными оперативными. Как руководитель Управления, он брал ответственность на себя – фиксировал это в присутствии нелегала, а как заместитель начальника ПГУ мог официально санкционировать какие-то расходы – с “источником”, с оплатой его услуг или ещё чего такое… Вот тогда он был начальником. Скажу вам, что я никогда не присутствовал на встрече Юрия Ивановича с нелегалом, где бы возникала какая-то конфликтная ситуация или что-то подобное».

А Людмила Ивановна вспомнила о таком моменте: «Когда мы отмечали его 90-летие, на службе, я была приглашена, и один офицер, большой начальник, спросил у него: “Юрий Иванович, скажите, пожалуйста, как работать с нелегалами?” Тот сказал: “Только на равных. На равных! С уважением!”».

Но пока же, как раз в то время, о котором мы ведём разговор, полковник Дроздов был заместителем начальника нелегальной разведки. На эту должность он пришёл в 1968 году, проведя перед тем почти пять лет в Пекине, главным резидентом в Китае. Однако службу в разведке он начинал в Управлении «С», несколько раз, как мы уже сказали, «изображал иностранцев», причём весьма успешно, а затем, пройдя соответствующие курсы усовершенствования, был вдруг направлен в Китай. Ещё будучи в «Поднебесной», он отказался от перспективы, предложенной Юрием Владимировичем Андроповым, в ту пору – заведующим Отделом ЦК КПСС по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран, перейти на службу в Центральный комитет партии. Именно «на службу», сохраняя воинское звание и перспективу несколько лет спустя прийти в КГБ на вышестоящую должность. На это весьма соблазнительное предложение Дроздов ответил: «Юрий Владимирович, не могу! Я не привык менять своих хозяев». И вот, возвратившись из Пекина, он занял должность заместителя начальника управления, к вящей радости его сотрудников.

Наш хороший знакомый, генерал-майор Владислав Николаевич объяснял: «Нелегальная разведка – это очень сложный организм. Там выходцы из своих ценятся гораздо больше, чем вот эти “варяги”, которые приходят…»

Через несколько лет, когда начальник Управления «С» уходил на другую должность и все в «аппарате» были уверены, что его место займёт Дроздов, Андропов, давно уже возглавлявший Комитет, вдруг принял то самое неожиданное решение, о котором мы говорили ранее: назначить руководителем нелегальной разведки генерала Кирпиченко. Вот что по этому поводу когда-то рассказывал нам сам Юрий Иванович Дроздов:

«В 1973 году тогдашний начальник Управления нелегальной разведки получил новое назначение, я остался исполняющим обязанности начальника. Через некоторое время меня вызвал зампредседателя КГБ СССР Виктор Михайлович Чебриков[142]. Он сказал, что из командировки возвращается Кирпиченко: “Мы даем положительную оценку вашей работе, и, вместе с тем, руководство считает, что на должность начальника управления должен быть назначен Вадим Алексеевич. Как вы к этому относитесь?”

Чебриков был такой напряжённый, а я ему: “Виктор Михайлович, я не понимаю ваш вопрос, назначать и снимать – это компетенция руководства”. Он вздохнул с облегчением: “Как хорошо, что вы так к этому относитесь”. На этом мы расстались.

Мне, естественно, стало интересно, кто такой Вадим Алексеевич, и позвонил я его близкому знакомому – покойному ныне Якову Прокофьевичу Медянику[143], который сказал: “Это человек, с которым близко сходишься и трудно расстаёшься”. Собственно говоря, это и было положено в основу нашего знания друг друга. Вот и всё. Больше каких-то вопросов я не задавал»[144].

Думается, председатель КГБ СССР Андропов понимал, что с Дроздовым поступают не совсем – или совсем не – справедливо, и потому ему тогда, так сказать, «подсластили пилюлю»: присвоили генеральское звание. А через год, совершенно неожиданно для него, и к большой досаде Кирпиченко, с которым они прекрасно сработались, Юрий Иванович был назначен главным резидентом в Нью-Йорке. Может быть, именно для того, чтобы «обкатать» его на такой ответственнейшей и сложнейшей должности, его тогда и обошли, что называется, с Управлением «С»?

К чему, однако, мы это всё вспоминаем? К тому, что знаем, что у Дроздова и нашего героя сложились прекрасные рабочие отношения и что Юрий Иванович очень ценил Алексея Михайловича и был уверен, что тот выполнит любую поставленную ему задачу.

В свою очередь и Козлов, и другие нелегалы также очень ценили начальника Управления «С». Вот что говорил про него Шевченко: «Юрий Иванович постоянно давал очень конкретные указания – и очень-очень серьёзные. И, вместе с тем, все его любили – он очень чутко относился к сотрудникам. Помню его стиль работы…»

Вообще, вопрос отношения нелегалов с их начальством очень сложный и малоисследованный. Сложный не потому, что между ними могли существовать какие-то трения или непонимания, хотя, как во всякой работе, и такое случалось – в том числе и потому, что один и тот же предмет, одно и то же явление или событие может совсем по-разному видеться из Москвы, Парижа или Куала-Лумпура. Тем более что Центр – это коллективный разум, туда стекается информация со всей планеты, зато нелегал «в поле», в свою очередь, знает какие-то самые сокровенные подробности, которые в итоге могу стать решающими. И вот, соединяя ту или иную информацию, Центр должен принимать то единственно верное решение, которое предстоит выполнять разведчику. Впрочем, об этом мы уже говорили ранее…

А главная сложность во взаимоотношениях состояла в том, что нелегала следовало хранить как зеницу ока.

Помнится, мы разговаривали об этом с Вадимом Алексеевичем. Тогда мы у него спросили:

«– Нелегальная разведка окружена тайнами и легендами. Вот, правда ли, что даже председатель КГБ СССР не имел права знать имена нелегальных сотрудников?

– Действительно, много было сплетен – вроде того, к примеру, что пришёл в разведку Примаков, и тут же потребовал списки всей агентуры, а потом кому-то их продал…

Но никаких ведь списков агентуры никогда не было – это табу! Как неоднократно говорил Андропов: “У вас штучная работа, штучный товар”. И каждая “штука” должна лежать отдельно!

У каждого направленца лежат дела на агента, и он знает его имя и всё прочее. Начальник, конечно, должен знать, что у него в такой-то стране есть агент с такими-то возможностями. Например, один работает в шифровальной службе, другой сидит в канцелярии президента… Но как его зовут, он не знает, и должность его тоже. Тем самым каждый начальник соблюдает разведывательную этику и как бы сохраняет себя подспудно. Если ты не знаешь, то не можешь никуда это сообщить. Да и зачем ему знать имя нелегала, когда нелегал уже сам старается свою фамилию забыть, чтоб она не всплыла где-то?»[145].

Поэтому и получалось так, что начальник мог не знать своих подчинённых, так же как и нелегальные сотрудники – никогда не видеть своего руководителя, фамилию которого они также не знали за ненадобностью. (Зато в какой-нибудь другой сфере не знать своего шефа – чуть ли не преступление, которое можно приравнять к измене.) Удивляться не будем: в разведке оно всё как-то так непонятно – особенно для посторонних…

Итак, «Дубравину» в то горячее время пришлось работать и на арабской стороне, и на израильской. Понятно, что по своей «легенде» он оставался бизнесменом – но, скорее всего, двумя разными бизнесменами, под различными именами. Подобное «раздвоение личности» объясняется тем, что человек, посещающий две противоборствующие стороны, вызывает и интерес, и подозрение на каждой из них: может ли он стать нашим шпионом и не шпион ли он с той стороны? Непросто… Поэтому явно приходилось менять и документы, и, некоторым образом, внешность, и, разумеется, свою биографию – вполне возможно, что даже и официальное гражданство. Хотя точно известно, что в Израиле он был немцем.

Вспоминая эти странствия, Алексей Михайлович потом говорил: «Кстати, именно тогда я понял: человек, который не может преодолеть свои предубеждения к какой-то расе, национальности, не может уважать культуры и обычаев какой-то страны – не может быть нелегалом, никогда!»

Ну а его и на той, и на другой стороне принимали как своего – как друга и как уважаемого человека.

Как-то случилось, что там, в Израиле, он зашёл перекусить в попавшееся по пути кафе. Народу было много, так что «Дубравин» не без труда нашёл себе местечко за столом с какими-то пожилыми местными гражданами. Известно, что евреи – народ любознательный и, в большинстве своём, общительный. В Отто Шмидте (или как его тогда звали?) тут же признали иностранца, и был задан естественный вопрос: «Вы откуда?» – «Из Германии!» – солидно ответствовал нелегал. Так как идиш и немецкий язык близки, друг друга они понимали… Но знал бы он ответную реакцию – «косил» бы под датчанина… Его словоохотливые соседи оказались эмигрантами из Советского Союза, то есть бывшими нашими гражданами. Возможно, они уже несколько подпили (наши люди, куда без этого!), потому как один из них вдруг громогласно и резко заявил, что во время Великой Отечественной войны он был военным разведчиком, ходил за линию фронта, брал «языков» – ну и всё в том же духе. «И мы вашего брата тогда поколотили!» – азартно рассуждал он, и прочее, и прочее…

Какое счастье, что Алексей Михайлович не только был молод, но и выглядел достаточно молодо – ему тогда ещё и сорока не было, так что было ясно, что ни в вермахте, ни в СС, ни даже в фольксштурме, куда порой затаскивали из Гитлерюгенда и десятилеток (как было Лёше Козлову на конец войны), он не служил. А то бы, чего глядишь, бывший военный разведчик, несколько разошедшийся, мог предложить ему завершить давний спор «на кулачках». Ситуация была дурацкая: советскому чекисту пришлось бы отстаивать престиж германской нации перед бывшим советским солдатом, а потом ещё и поиметь удовольствие познакомиться с израильской полицией.

В общем, «Дубравин» сумел настолько хорошо сгладить конфликт, что они расстались очень по-доброму. По вполне понятным причинам Алексею Михайловичу это было особенно приятно…

Вообще, разведчику нужно уметь улаживать конфликты – так же, как и импровизировать в любой ситуации своё поведение, мгновенно приспосабливаясь к обстановке.

Случилось, нам рассказывали, что у легендарного Геворка Андреевича Вартаняна возникли какие-то проблемы с документами, их нужно было срочно менять, и «Анри» – оперативный псевдоним разведчика – для этого спешно куда-то ехал… Но тут, «по закону всемирного свинства», на каком-то перекрёстке то ли он в кого-то врезается, то ли кто-то в него. Повреждения в итоге пустяковые. Рядовая ситуация, полиция в таком случае во всём разбирается за несколько минут, но документы-то у него не в порядке! Геворк Андреевич ориентируется мгновенно: он пулей вылетает из машины, бросается к другому водителю со взволнованным лицом и тревожным криком: «Что с вами? У вас всё нормально? Я сейчас вызову врача!» – и осматривает того водителя самым внимательным образом. Он проявлял настолько искреннее беспокойство и сочувствие, такую сердечность, что вопрос был мгновенно разрешён без всякой полиции. «После этого – мы лучшие друзья в этой стране!» – так заканчивал Вартанян свой рассказ об этом происшествии…

В том же Израиле произошёл и ещё один случай, который глубоко запал в душу Козлова, и о нём Алексей Михайлович не мог равнодушно вспоминать даже многие годы спустя.

«Дубравин» сидел в каком-то израильском «общепите», обедая то ли пастой, то ли кускусом – в общем, тем, что обычно едят местные, не отказав себе, конечно, в рюмке-другой арака. В это время в зал зашёл мужчина не первой молодости, в клетчатой ковбойке, в джинсах – явно из нашей советской эмиграции – и, судя по тому, как он поздоровался с хозяином, определённо завсегдатай этого заведения. Вошедший уселся за столик у окна, а хозяин, ничего у него не спрашивая, залез в холодильник и достал оттуда графинчик водочки и селёдку с картошкой, посыпанные зелёным лучком.

Об этом эпизоде нам рассказывал Сергей Сергеевич, не единожды слышавший эту историю от своего старшего друга: «…И Лёша говорит: “Я сижу – и у меня возникает чувство откровенной зависти к этому человеку, который сейчас при мне всё это выпьет и сожрёт!” Он буквально в этой фразеологии это всё описывал…»

…Шестого октября 1973 года войска Египта и Сирии внезапно атаковали позиции израильтян. Два дня союзники успешно наступали на Синайском полуострове и в районе Голанских высот, однако уже на третий день Израиль мобилизовал свои резервы, и вскоре наступление пошло в обратную сторону. 24 октября война закончилась, притом, в итоге, положение арабских «воинов-освободителей» оказалось несколько хуже, чем было до того. А вот в политическом плане, к сожалению, всё стало гораздо хуже.

«Война закончилась, – писал Кирпиченко в своих воспоминаниях. – Наступил новый период в наших отношениях с Египтом. Садат, уже не маскируясь, взял открытый курс на ухудшение отношений с Советским Союзом: выдворил нашего посла, разорвал договор о дружбе и сотрудничестве, закрыл ряд советских учреждений в Египте и даже отобрал жилой дом, строившийся для сотрудников посольства.

Прогнозы и информация разведки нашли практическое подтверждение, но никакой радости от этого не было»[146].

…В том самом 1973 году Алексей Михайлович Козлов был награждён знаком «Почётный сотрудник госбезопасности».

Глава 8

Всего одна буква

Супруга Алексея Михайловича Татьяна Борисовна оставалась в Москве, в клинике на лечении. Дети, разумеется, тоже были в Москве. «До 1970 года, пока они не приехали в Россию, они и не догадывались, что они – русские», – рассказывал нам Козлов.

Вряд ли кто и когда напишет книгу про детей нелегальных разведчиков, а это, к сожалению, был бы стопроцентный бестселлер… Да вот маленький эпизод для примера: 1960-е годы, Великобритания. Чуть ли не впервые (не болельщики, не знаем) туда приехала советская футбольная сборная. Отец семейства, простой английский бизнесмен, сдерживая удары сердца, отправляется на стадион, взяв с собой сынишку, что называется – подросткового возраста. Идёт матч, они смотрят, оба переживают, и вдруг мальчишка с подозрением глядя на отца, говорит: «Father![147] Мне кажется, ты болеешь за этих русских!» Конечно, такому парню в перспективе бы работать в MИ-5, однако несколько лет спустя, по приезде в СССР – чего он никак не ожидал, – ему пришлось узнать, что он сам из «этих русских». Не знаем, какая была реакция и долго ли ему пришлось привыкать к «окружающей действительности». Хотя известно, что некоторые ребята, которые постарше, высказывали родителям претензии: «Зачем вы меня сюда привезли?» Они привыкли к совсем иной жизни, к иным условиям, и ведь главное, что никто, категорически, не воспитывал в них советского патриотизма и иных качеств, позволяющих спокойно жить в наших непростых условиях…

Рассказывали и то, как мама, возвратившись из-за рубежа, обняла своих подросших без неё детей и что-то заговорила на смеси – предположим – англо-испанско-итальянской… Куратор, то есть сотрудник, который её привёз, сказал недоумевающим ребятам: «Подождите, сейчас я объясню, что хочет сказать вам ваша мама!»

Закроем тему.

Алексей Михайлович был вынужден определить своих детей в интернат. Конечно же – по линии Службы. Был такой хороший интернат, небольшой по своим размерам, расположенный где-то в глубине московского района Измайлово, бывшей вотчины российских царей. Несколько невысоких домиков за большим и глухим зелёным забором, довольно обширная территория, заросшая деревьями, прекрасный клуб с очень хорошей библиотекой… Старшие воспитанники называли его «приютом»; окрестные жители почему-то считали, что здесь располагается сумасшедший дом.

Сергей Сергеевич Яковлев нам говорил, что Алексей Михайлович Козлов неоднократно вспоминал такой эпизод: «Ему завтра или послезавтра улетать, а он сидит и бирочки на одежду пришивает: “Аня Козлова”… “Миша Козлов”… Когда он об этом рассказывал, на глазах появлялись слёзы – скупая мужская слеза точно появлялась! Он, конечно, перед детьми чувствовал себя виноватым, но он ничего с собой поделать не мог – для него работа была всем». Вот так! Разведчики, значит, тоже плачут…

Однако, не говоря о моральных трудностях, все условия для работы «Дубравину» были обеспечены. В советской разведке заботились о своих сотрудниках. Общеизвестный пример – дурацкий, но, считается, что самый трогательный эпизод из сериала «Семнадцать мгновений весны»: свидание в кафе «Элефант». Жену к Штирлицу привезли через половину военной Европы, каким-то образом надёжно «залегендировав» и её, и её поездку. Но для чего?! Чтобы Максим Максимович только что и мог, как посмотреть на неё издалека своим печальным, всепонимающим взглядом?

«И вот они сидят в кафе, – говорил нам один очень опытный руководящий сотрудник разведки. – Извините меня, но это лажа – потому что видно сразу, что они знают друг друга! Видно! И хороший контрразведчик нюхом почувствует, что они знают друг друга! А здесь – можно, ладно, можно – кино есть кино…

Вот мы однажды сделали по-другому: нам нужно было привести в порядок нервы у нелегала, и мы вывели его и его жену на Сейшельские острова, и месяц, сняв хижину, они там прожили как “гражданские” муж и жена. Счастья было – немерено! Можно так? Можно! Кстати, Козлов имел к этой операции некоторое отношение…»

Жизнь продолжалась – и каждый жил, как мог, при этом безукоризненно выполняя свои служебные обязанности.

И вот, чего-то вдруг, вспомнилась всего одна фраза, сказанная, опять-таки, весьма заслуженным разведчиком-нелегалом, и пусть каждый понимает её, как хочет: «Честно говорю, что я никогда не изменял своей жене – и не собираюсь изменять! А что делал этот француз… Я-то тут при чём? Я – это я, а этот Бармалей… Это совсем другие вещи!»

Лично мы не поняли, о каком Бармалее шла у него речь…

Между тем 70-е годы прошлого века подходили к своей середине… Заканчивались американская агрессия во Вьетнаме и гражданская война в Камбодже. Вскоре эти страны, не привыкшие, очевидно, к мирной жизни, начнут радостно драться между собой. В Чили произошёл переворот, в результате которого было свергнуто демократическое правительство Сальвадора Альенде[148] и к власти пришёл генерал Пиночет[149], а в Греции, наоборот, скинули реакционный режим «чёрных полковников», и в Португалии произошла Революция гвоздик. Соединённые Штаты трясло от Уотергейтского скандала, потому как там даже президенты вынуждены жить в «правовом поле» и соблюдать законы своей страны. Впрочем, главные события 70-х – начало Афганской войны и Исламская революция в Иране, изрядно и надолго взбаламутившие мир, – были ещё впереди…

Но самое печальное, что не всё благополучно было тогда в нашем Советском Союзе. Владимир Александрович Крючков, бывший во времена «позднего Брежнева» руководителем внешней разведки, писал:

«Страна хотя и медленно, но верно катилась под гору. Не всё, надо сказать, делалось так уж плохо, но, тем не менее, самая верхняя часть государственной пирамиды была парализована, и это не могло не сказываться на ситуации в стране.

В обществе возник и всё больше распространялся опасный вирус апатии и пассивного ожидания перемен в высшем руководстве. Если у кого-то возникали смелые идеи, радикальные предложения, то никто не хотел брать на себя смелость добиваться их реализации. Так все и топтались на месте, пребывая в молчаливом ожидании.

А тем временем в стране созревали потенциальные условия для роста социальной напряжённости, усиливались кризисные явления в политике и экономике, свидетельствовавшие о том, что общество поражено серьёзным недугом. И этот недуг олицетворял собой прежде всего сам Брежнев»[150].

…Подумайте о наших нелегальных разведчиках, находившихся в это время за рубежом. Была у них какая-то связь с Родиной: редкие отпуска, очень редкие контакты с представителями резидентур или Центра, нечастые письма – но там информация очень дозировалась, зато была местная пресса, были те самые «вражьи голоса», имевшие своих корреспондентов в Союзе и получавшие оттуда весьма «горячие» новости: про здоровье Леонида Ильича, явно пересидевшего свой разумный срок «на престоле», но окружённого надёжными подхалимами (кстати, «легальные» резидентуры должны были собирать из местной печати положительные отклики на выступления и инициативы генсека – мол, весь мир «балдеет и тащится» от нашего неизбежно стареющего лидера), про провалы в планировании и экономике, а также про те многоразличные негативные события в стране, которые оставались «за кадром» телевизионной программы «Время». Получая и суммируя всю эту информацию, нелегалы писали в Центр тревожные письма, но наш тогдашний государственный «корабль» продолжал идти уверенным курсом к своей гибели. Очевидно, курс этот прочертили очень серьёзные зарубежные «штурманы», имевшие весьма надёжных помощников и на нашей территории.

Люди, работавшие «в поле», это прекрасно понимали, но… Задача разведчика – получить требуемую от него информацию и передать её в Центр, чтобы там её реализовывали уже другие.

Чем в это время занимался «Дубравин», где он пребывал, мы, разумеется, сказать не можем, хотя кое-что про отдельные эпизоды его работы услышать удалось. Точные даты того, когда что случилось, мы не знаем, но объединим в этой главе известные нам события из жизни Алексея Михайловича, происходившие в Европе приблизительно в одно и то же время. Нет, хотя и не только в Европе! «И носило меня, как осенний листок…» – по всему миру.

Сотрудник, работавший в одной из европейских стран (открываем тайну: совершенно точно, что не в Швейцарии и не в Австрии) по линии «Н», которого зовут Евгений, допустим, Александрович, рассказал нам о весьма интересном, но мало кому известном случае. Почему малоизвестном? Да потому, что это был откровенный «косяк» Центра, а стоит ли во всеуслышание рассказывать про ошибки начальства? В конце концов, как известно, не ошибается тот, кто… В общем, не ошибается!

Суть в том, что по каким-то своим делам «Дубравин» оказался в той самой стране, где в местной легальной резидентуре работал Евгений Александрович, который провёл с ним несколько операций по безличной связи…

Виктор Николаевич Баринов по этому поводу сказал: «По-разному работают люди. Если говорить про Алексея Михайловича, то это классический вариант такого – скажем, с точки зрения корабельной истории, – рейдера, который самостоятельно шёл в поиск, либо опытного волка-одиночки. Он практически никогда не выходил на контакт с посольством, то есть с “легальной” резидентурой, за исключением редких случаев… Всегда всё очень грамотно продумывалось».

То же самое подтвердил и Сергей Сергеевич: «“Дубравин” старался на личные встречи с “легальными” разведчиками не выходить, избегал этого – общение обычно шло через места постановки сигналов, через тайники. С точки зрения безопасности здесь всё было обустроено хорошо».

Тут, однако, случай оказался исключительным. Евгений Александрович продолжает рассказ: «А потом было одно мероприятие, когда нужно было лично передать ему документы. Но, когда я посмотрел подробно условия проведения этого мероприятия, то увидел и понял, что не совпадает время. Я проверил время – оказалось, была совершена определённая ошибка по линии Центра. В итоге мне пришлось провести очень сложную комбинацию в условиях очень и очень ограниченного времени. И тогда, когда я передавал документы, я его увидел, это было, скажем так, визуально, но без всяких между нами разговоров…

Потом мы встретились, чисто случайно, когда он уже был в отставке, на торжественном собрании в клубе Дзержинского: мы столкнулись в коридоре буквально нос к носу, узнали друг друга. Он стоит, на меня смотрит – и я стою, на него смотрю. Но тут его сразу увели – тогда ещё он не был “открыт”… Когда он отошёл, я спросил, кто это. “Ну, это же ‘Дубравин’!” – отвечали мне.

Больше я никогда с ним не встречался».

Но это будет потом. А пока мы продолжаем рассказ Евгения Александровича как бы своими словами.

Разведка знает всё. Точнее всё, что ей нужно. Поэтому можно полагать, что с особым интересом и вниманием в этой организации относятся к разного рода справочным изданиям: путеводителям, адресным и телефонным книгам, расписаниям поездов и прочему, прочему, прочему… Конечно, вне всякого сомнения, часть информации приходится добывать оперативным путём – к примеру, телефоны высокопоставленных военных или списки каких-то цензорских ограничений, но, как известно, основной материал почти всегда дают открытые источники. Однако, оказывается, не во всех странах к справочным изданиям относятся с должной ответственностью: бывают определённые ошибки по вине, хотя бы, типографии, машинистки – да кто только ошибиться не может!

…Помнится, когда-то проезжая по территории Псковской или Новгородской области, мы, руководствуясь «Атласом автомобильных дорог СССР», спросили у туземной жительницы, где здесь указанная дорога. Ответ ошарашил: «Такая-то? Да она только на карте нарисована! Здесь её все спрашивают – а её не построили». Если уж такое могло произойти в Советском Союзе, с его плановой экономикой, то чего говорить про… Ну, ладно!..

Евгению Александровичу, после поступления сигнала, нужно было в указанном месте, вне городских условий, встретить «Дубравина» – точнее, встретить «кого-то», кто скажет пароль, а уж как его зовут, это встречающего абсолютно не касается. Точно так же никому не нужно было знать, как этот кто-то оказался в данном условленном месте. Представитель резидентуры должен был передать «гостю» новые документы, по которым уже был куплен билет на поезд, и довезти его до гостиницы, откуда на следующий день, спокойно отдохнув, никуда не высовываясь и продумав все свои дальнейшие действия, тот, теперь уже самостоятельно, должен был проследовать на вокзал, как бы совсем уже не тем человеком, который вчера приехал в город… Ведь новые документы – это не просто бумажка, это другой человек, совершенно иная жизнь. Разведчику, как и артисту, бывает необходимо войти – точнее, как говорится, вжиться «в образ».

Добавим «шпионской романтики», чтобы было понятно, как всё было непросто: мало того, что машина, на которой встречали нелегала была абсолютно новая, «не засвеченная» в местных условиях, неизвестная тамошней контрразведке – её фактически только что получили в морском порту, куда она была доставлена пароходом в партии других автомобилей, – так её ещё и проверили самым тщательным образом, разобрав в гараже буквально до винтика, чтобы вдруг, паче чаяния, внутри не оказалось вмонтировано какого-либо «сюрприза» в виде камеры, записывающего устройства или радиомаяка. Этого быть не могло, но всё-таки…

Увидеть нелегала в лицо, зная, что это нелегальный разведчик, мог только Евгений Александрович, потому что… Ну, потому что мог! Надёжнейший, не раз проверенный в труднейших ситуациях, всеми уважаемый оперативный водитель местной резидентуры не только был отделён от салона глухой шторкой, но и сидел в наушниках, чтобы, не дай Бог, не услышать и того, чего ему слышать было не надо, да и самого голоса этого человека. Как говорится, если обращаться ещё к Библии, «многие знания – многие печали», а если рассуждать на обыденном уровне, то «меньше знаешь – крепче спишь»…

В общем, всё было продумано до мелочей и на месте организовано должным образом – всё, кроме главного: произошёл какой-то «косяк», прошла неправильная информация по каким-то расписаниям движения транспорта, а в результате «Дубравин», так уж получилось, прибыл в указанное место на другой день после ожидаемого. Таким образом, не то что суток для отдыха и подготовки к новой «роли» не было – оставалось всего 47 минут до отхода поезда, и больше 20 километров пути до вокзала по загородной трассе… Для полноты картины добавим, что в это время на море был страшный шторм, по нему ходили восьмиметровые валы… На достаточно большом своём протяжении шоссе было проложено вдоль моря, так что волны, разбиваясь о берег, забрызгивали дорогу, а потому машины в тот день здесь вообще не ездили.

Так что это было ЧП, чрезвычайное происшествие, в самом полном смысле слова…

Конечно, в подобных условиях разумнее всего было бы не рисковать и отказаться от поездки, а потом, приехав на вокзал, сдать неиспользованный билет (западники народ экономный, хотя какую-то компенсацию, но постараются получить) и приобрести билет на следующий день. Но это значило бы «засветиться», обратив на себя излишнее внимание – билетные кассирши, от нечего делать, явно бы обсудили опоздавшего на поезд господина, тем более что весьма обаятельного, – а это разведчику совершенно не требовалось; да и откуда встречающему было знать про дальнейшие планы «Дубравина»? Может, уже на завтра была назначена какая-то встреча, или ему сразу же нужно было отправляться ещё дальше. Естественно, никаких вопросов по этому поводу Евгений Александрович не задавал – к нему это отношение не имело. Он знал только то, что ему следует делать по распоряжению Центра.

«Я подъехал прямо к месту встречи – и сразу его в машину. Так не делается, это нонсенс!» – рассказывал нам Евгений Александрович.

Естественно, нужно было провериться на слежку и так далее, но времени для соблюдения правил не оставалось. Приходилось надеяться на всемогущий русский «авось». К тому же, в этих условиях любая слежка обнаружилась бы сразу – они чуть ли не полетели по периодически заливаемому волнами шоссе… На вокзале они были вовремя, «Дубравин» спокойно прошёл на платформу, занял место в вагоне – ну и всё…

(Кстати, прочитав рассказ об этом эпизоде, один разведчик-нелегал сказал с сомнением:

– Шторы, наушники? Всё это очень похоже на Штирлица… Я с таким ни разу не встречался… Хотя чего только в нашем деле не бывает?)

После этого, наверное, лет двадцать Евгений Александрович его не видел – до той самой случайной встречи в Москве, в клубе имени Дзержинского.

А за проявленные… – формулировку не знаем – Евгения Александровича наградили тогда Почётной грамотой.

Всё было так – или почти так.

Рассказано оно потому, что жизнь нелегального разведчика – отнюдь не сахар, и порой, без всякой своей на то вины, он может оказаться в очень сложной ситуации, из которой должен выйти с честью и без всяких следов, так, чтобы туземцы из какой-нибудь глухой европейской или иной провинции не вспоминали потом годами, что, мол, проезжал тут один чудак, так он… Но пусть никого не смутит слово «туземец»: это не обязательно чёрный абориген в юбке из пальмовых листьев и с человеческой косточкой, кокетливо вдетой в нос. Фёдор Глинка[151], автор «Писем русского офицера», описывая поход Русской армии за границу в 1807 году, именует туземцами и немцев, и австрийцев, проживавших в селениях, мимо которых проходил его Апшеронский мушкетёрский полк. Ну и мы используем это красивое слово.

Кстати, насчёт тех самых чёрных аборигенов…

По воле судьбы, вернее – Центра, следующим местом работы Евгения Александровича «в поле» оказалось одно африканское государство. Чтобы не быть голословными, уточним: то ли Мализания, то ли Намиопия, что-то примерно так – с географией у нас, к сожалению, некоторые проблемы… Можем где-то и ошибиться ненароком в названии. Опять-таки, продолжая работу по линии «Н», он участвовал и в тайниковых операциях – то есть нужно было взять что-то откуда-то или положить куда-то нечто. Всё ясно? А кто сначала положил или кто потом взял – тебе этого знать не нужно. Точнее, знать нельзя.

И вот Евгений Александрович вспоминает: «У каждого человека во всём свой почерк, каждый оставляет за собой какие-то свои приметы. И то, как разведчик подбирает тайник, в каком месте, – это тоже та самая примета. А тут было просто какое-то наслоение чего-то ранее знакомого… Думаю: “Это что-то мне напоминает!” Потом, когда я больше узнал об Алексее Козлове, я узнал, что он прошёл и по той самой африканской стороне, где я работал. Так что, может быть, это даже и он был. Мне так, по крайней мере, показалось…»

…А в Москве скончалась Татьяна Борисовна. Мы не знаем, смог или нет Алексей Михайлович приехать на похороны. Так как эта тема была запретной для разговоров с ним, то мы его о том не спрашивали; и вообще, сейчас мы эту тему окончательно закрываем…

Как бы то ни было, оставив детей в Москве, «За зелёным забором» – насколько нам известно, была в том интернате одноимённая «народная» песня, – «Дубравин» продолжил работать.

Одной из точек на карте мира, где ему в то время довелось (пришлось?) побывать, оказался Иран, сопредельное с Советским Союзом государство, в котором постепенно усложнялась обстановка, и это не могло не тревожить наше руководство. Явно пересидевший на престоле шах Мохаммед Реза Пехлеви старательно укреплял свою власть, создавая авторитарный режим и потихоньку себя обожествляя. В 1973 году в стране были запрещены любые политические партии и объединения, а в 1975-м была в учреждена партия «Растахиз» и Иран перешёл на однопартийную систему. При этом шах проводил активную политику «деисламизации» и «вестернизации», что не слишком нравилось «широким народным массам», привыкшим к своему многовековому консервативному жизненному укладу, но, будучи проамерикански настроенным, активно развивал отношения с социалистическими странами… Много чего ещё интересного можно рассказать про этот период Иранской истории, завершившийся в 1979 году Исламской революцией, и вот именно затем, чтобы узнать про это «интересное», в Тегеран и был направлен нелегал «Дубравин». «Легендой» для этой поездки стало посещение международной промышленной выставки, проходившей в столице Ирана, куда Алексей Михайлович приехал как турист.

А далее об этом более-менее подробно рассказано в одном полученном нами комментарии:

«В гостинице он познакомился с датскими бизнесменами, у которых на выставке был свой стенд. Свободно владевший датским языком, обаятельный и общительный нелегал быстро подружился с датчанами [насколько нам известно, он как бы случайно оказался специалистом по их профилю – приятная неожиданность! – А.Б.], оформившими его в качестве члена своей делегации и вручившими разведчику постоянный пропуск на выставку. В ходе её работы Алексей Михайлович установил полезные контакты с представителями американских и израильских авиастроительных фирм… Компании снабжали военной техникой иранскую армию, благодаря чему эти лица имели влиятельные связи в военных, политических и экономических кругах Ирана.

Излишне говорить, что задание Центра было выполнено успешно. За работу по иранской проблематике А.С. Козлов был награждён орденом Красной Звезды».

…Однако не всё в жизни разведчика было так успешно. Уже известный нашему читателю генерал-майор Владислав Николаевич в те времена являлся сотрудником легальной резидентуры в одной из европейских стран и работал, соответственно, по линии «Н». Он рассказал: «Алексея Козлова я не знал до той поры, пока он не выставил сигнал опасности. И тогда мне пришлось с ним встретиться».

Для начала нужно объяснить, что всё это означает.

Нелегал работает «в поле». Допустим, что-то случается (заболел, попал в поле – извините! – зрения контрразведки, приобрёл ценнейшую информацию, которую нужно немедленно и самолично доложить в Центр – но это никого, кроме него и Центра, не касается, а потому никому и знать не нужно!), и его необходимо срочно вывезти в Союз. Тогда он «выставляет сигнал», и тут опять можно предполагать что угодно: цветок на подоконнике, крестик губной помадой на пятом телеграфном столбе, телеграмма «Приезжай, дорогая, я соскучился!» на известный адрес в Женеве – фантазии можно продолжать. Однако не нужно думать, что в тот же момент за ним, в «его» страну, прилетят крепкие ребята из спецотряда «Вымпел» и скажут ему с доброй улыбкой: «Алексей Михайлович, мы вот за вами… Не волнуйтесь!» Во-первых, никакого «Вымпела» тогда ещё не было, а во-вторых, не всё столь просто…

Так вот, ещё на этапе подготовки спецрезервист усваивал, что в подобном экстренном случае он должен приехать в такую-то страну по такому-то адресу. И ничего более! Это мог быть совершенно другой континент, однако нелегалы имели возможность свободно передвигаться по миру, им это было, в общем-то, несложно – зато они незаметно исчезали оттуда, где им было опасно, нежелательно или ещё по какой-то причине не хотелось оставаться. Ну а потом, если была такая необходимость и возможность, они точно так же незаметно, не привлекая ничьего внимания, могли в ту же страну возвратиться… Уезжал человек на несколько дней, мало ли чего.

Адрес «железной явки», по которому разведчику следовало прибыть в случае опасности или какой-то необходимости, нигде не записывался (нелегалу вообще ничего записывать нельзя), но запоминался, словно бы закладывался в некий «компьютер», находившийся у него в голове, откуда должен был появиться в необходимый момент, пусть это даже произойдёт через много-много лет.

И вот «Дубравин» выставил сигнал опасности и отправился… Откуда он отправился, с другого континента или из соседнего городка, что с ним произошло, почему он выставил сигнал – всё это там, где была расположена резервная явка, никого не касалось. А направился он в столицу одного европейского государства, на улицу, допустим, Канцлерштрассе, дом 122, к магазину детских товаров, именовавшемуся на туземном языке Kinderwaren[152]. С другой стороны, по тому же адресу, как следователь Максим Подберёзовиков из фильма «Берегись автомобиля» навстречу «благородному разбойнику» Юрию Деточкину, следовал сотрудник резидентуры Владислав Николаевич. Но если в закадровом тексте фильма было сказано «они сближались», то в жизни всё получилось гораздо сложнее.

Представитель резидентуры подъехал на машине с оперативным водителем. Не будем уточнять, что по дороге они как следует проверились и Владислав Николаевич убедился: в этой спокойной и прекрасной европейской столице им никто не интересуется – хотя, как знать, мужик он тогда был молодой, симпатичный, высокий, представительный, может, кто и оборачивался, – они позавтракали в кафе, что также давало возможность осмотреться, и ровно в 10 часов сотрудник резидентуры рассматривал шикарные детские игрушки в витрине магазина. В Союзе таких игрушек ещё не было – впрочем, пожалуй, нет сейчас и в России, потому как и у нас, и в европейских детских магазинах всё теперь завалено «китайщиной», а это уже совсем другие товары…

Хотя, конечно, он смотрел не на игрушки, а на зеркальное стекло витрины, в котором сейчас должен был появиться человек, держащий в левой руке журнал «Шпигель». У этого человека нужно было спросить (на туземном языке, естественно): «Мы не встречались с вами в Брюсселе?» – и услышать в ответ: «Нет, это было в Париже!»

После того Владиславу Николаевичу следовало отвести своего нового знакомого к машине, а затем перебросить его в прекрасную столицу одного из соседних социалистических государств – не будем уточнять какого, все эти столицы были прекрасны. Кроме мрачного Берлина, разумеется. Вот такая простая арифметика, так сказать. Опыт подобных «перебросок» у разведчика был: как-то раз ему даже пришлось везти в багажнике своей машины легендарного Геворка Андреевича Вартаняна… Конечно, в ту пору он знал Вартаняна только как «Анри», а того, кого он ждал, ему назвали «Дубравиным».

Однако в течение пяти минут человек с журналом в левой руке к магазину не подошёл. Владислав Николаевич вздохнул: значит, придётся выходить на явку ровно через час. «Нам были даны конкретные указания из Центра, что нужно сделать, – рассказывал наш собеседник. – Дроздов распорядился: “Ходить до посинения”, то есть каждый час, пока не встретим».

Владислав Николаевич прошёлся по улице, она была большая, километра два, торговая, многолюдная, так что ничьего внимания он особенно не привлекал, потом перешёл на другую сторону, зашёл в кафе, кофейку попил. В одиннадцать он вышел из кафе, но переходить к магазину не стал, посмотрел на него с противоположной стороны – опять никого нет… Пришлось заходить в другое кафе… Потом зайти куда-то пообедать… Каждый час, ровно в ноль-ноль минут, он смотрел на магазин или подходил к его витрине – нужного человека видно не было…

Подойти к машине, чтобы в ней передохнуть, было нельзя: два мужика, сидящих в салоне, непременно привлекли бы чьё-то внимание. А так, рядовая картинка – водитель кого-то ждёт. Мало ли таких?

Владислав Николаевич выходил на явку шесть раз – никого! Он вышел в седьмой раз – то же самое… В голове роились разные мысли: не смог приехать, что-то случилось, ждать бесполезно… Но был приказ: «Ходить до посинения», и была надежда, пусть и тающая, что этот самый «Дубравин» всё-таки появится, а главное, он знал, что человека нужно спасать.

Долго стоять на одном месте было нельзя, во всех ближайших кафе он уже «засветился», а потому оперативник просто пошёл вниз по улице… И вдруг он увидел на противоположной стороне улицы магазин с надписью, названием Kinderwagen – то есть магазин детских колясок. Kinderwagen – Kinderwaren. Разница в одной букве! Вывеска эта висела на доме № 215… Явно, что раньше такого магазина не было, иначе бы это непременно учли при выборе места «явки». «И он там стоит, бедолага!!! – воскликнул Владислав Николаевич. – Я тут же понял, что это именно он, тот самый товарищ, – опытным взглядом нужный человек всегда определяется…»

Времени было где-то 16.15, то есть минут десять, как нелегалу следовало отойти от этой витрины, где он также через каждый час тщетно и упорно ожидал сотрудника резидентуры, но, очевидно, «Дубравин» уже потерял всякую надежду на то, что кто-то к нему придёт, да и сил, возможно, у него уже не было – кто знает, какой путь проделал он до условленного места встречи?

И дальше – опять рассказ Владислава Николаевича:

«Понимаю, что это он. Подхожу. Он, действительно, в левой руке держит “Der Spiegel” – всё нормально, а вот в правой руке журнал “Stern” держит! Я говорю: “Извините, мы с вами не виделись в Брюсселе?” Он отвечает: “Нет, это было, наверное, в Марселе”. Не тот отзыв!

Вам смешно! А мне надо с ним в контакт вступать, и надо всё-таки убедиться, что это именно он, а не какая-то “подстава”. Всякое же в нашем деле случается. Но я вижу, что он на пределе, сжатый такой, наэлектризованный…

Не знаю почему, но я говорю по-русски: “Жаль!” У него как искры из глаз!

Он тоже по-русски: “Почему жаль?” – “Потому что я в Марселе не был!” – “А где?” – спрашивает он. Тут я не отвечаю на вопрос, но говорю: “Ещё что-то не так!” Он перекладывает “Stern” в левую руку: “Так?” – “Нет, так!” Тогда он говорит: “Да ну вас всех!”

Да, он перепутал. Но любого смертного спросить через десять лет: “Ты помнишь адрес, там дом 122 или 215, где ещё детский магазин?” Нормальный человек такого запомнить не может. А тут, как назло, эти буквы “G” и “R” в одном и том же практически слове! Одна не та буква чуть не сыграла роковую роль! Можно его простить? Нужно!

Потом он успокоился, особенно когда мы приехали в ту соцстрану и расслабились… Но всё-таки он оставался на взводе – и буквально через десять часов мы его отправили самолётом в Москву. В общем, всё получилось нормально».

На прощание «Дубравин» попросил: «Слав, только ты не говори Дроздову, что ты семь раз выходил! А то он меня своими большими руками задушит!»

Руки у Дроздова действительно были большие, с длинными пальцами… И вообще, это, как говорится, «особь статья», о чём даже следует сказать несколько подробнее.

Ещё в то время, когда Юрий Иванович изображал абелевского кузена Юргена Дривса, на его руки обратил внимание Джеймс Донован[153], который почему-то принял сотрудника советской разведки за «типичного восточногерманского полицейского».

«Позднее в своих воспоминаниях адвокат Д. Донован напишет, что у родственника Абеля большие волосатые руки, – рассказал Дроздов в своей уже известной нам книге. – Прочитав это, я долго рассматривал кисти своих рук, но ничего подобного не заметил. Видимо, для устрашения своей общественности он воспользовался приёмом гиперболы»[154]. Подтверждаем, что руки у Юрия Ивановича волосатыми не были – и закрываем тему.

…Судьба между тем накрепко связала «Дубравина» и Владислава Николаевича, которым после этого не раз приходилось встречаться – и «там», как в определённых кругах нередко называют заграницу, и потом, в Москве.

В следующий раз они встретились примерно год или полтора спустя, в какой-то европейской стране. Владислав Николаевич получил телеграмму из Центра с указанием о такой встрече. Он вспоминает: «Это было начало апреля… Тут “Дубравин” был уже немножко другой. Тогда, при первой встрече, он был наэлектризован – не знаю причины, у нас не принято расспрашивать, а во второй раз он был более-менее… Помягче, поспокойнее… Но вообще, “там” люди наши, как мне представляется, сжатые – но не зажатые…

У меня есть возможность сравнивать, я со многими нелегалами встречался, так у меня сложилось. И с Героями встречался, и не с Героями – все они совершенно разные люди. Во-первых, это “штучный материал”, и “там” индивидуальность проявляется больше, чем везде… Вот, даже когда я в первый раз с Вартаняном встречался, с ним проще было, это совсем другой человек, несмотря на то, что он тогда тоже был напряжён… А почему напряжён? Когда разведчик-нелегал выходит на встречу, он очень тщательно проверяется, и тогда он за себя уверен. Но он не знает, что приведёт с собой представитель Центра или резидентуры – и потому он вдвойне беспокоится, он напряжён. Но даже в этой напряжённости они тоже разные…»

Прервём ненадолго этот рассказ и уточним, что никакой «легальный» разведчик напрямую – то есть вышел из дома и доехал до нужного места – на конспиративную встречу (с нелегальным разведчиком, с агентом, «источником» или просто со знакомой красивой женщиной) не придёт. Он будет проверяться самым тщательным образом, пройдёт по проверочному маршруту, где повороты и закоулки позволяют обнаружить слежку, может попросить своего коллегу понаблюдать со стороны… В общем, не всё так просто. Но, как понимаете, ни у кого нет гарантии, что и его контакт был столь же добросовестен и даже что у него была возможность для проверки. Мало ли, по какой причине может так статься, что сотруднику в последний момент поручили прийти на встречу… Особую тревогу вызывает, разумеется, самая первая встреча, когда люди ещё совершенно не знают друг друга.

Но здесь они были уже немножко знакомы, что как-то успокаивало. День выдался хороший, тёплый – в этой стране в апреле погода стоит примерно такая же, как у нас, в Москве, в конце мая. Встретились они в каком-то парке, в дальнем его углу, где посреди рабочего дня гуляющих совсем немного, уселись на лавочке, не очень приметной… Два, в общем-то, довольно молодых человека сидели и обсуждали какие-то своим проблемы.

Владислав Николаевич передал нелегалу те материалы, что должен был передать, а потом протянул ему конверты – письма от детей. Повторим, что это был апрель, но только сейчас до Алексея Михайловича дошли из Москвы их новогодние поздравления, нарисованные ими картинки – ёлочки, зайчики, снеговики и снежинки…

«Я видел слёзы у этого железного человека! Это были настоящие слёзы! – рассказывает наш собеседник, и видно, что ему самому нелегко об этом рассказывать. – Лёша – кремень! И вот он сидит и плачет, вытирает глаза… Меня это потрясло: чтобы такой человек – заплакал! Я об этом не говорил ни Дроздову, ни кому-то ещё… И он тогда меня попросил: “Отдай, ну дай мне их с собой, чтобы они меня согревали!” – “Нет! Ты посмотри, а потом я заберу их и отправляю назад. Ты же знаешь, оставлять нельзя!”»

Действительно, это было нельзя… Разведка хорошо помнит свои «проколы» и не повторяет сделанных ранее ошибок. Тем более – роковых.

…Двадцатого июня 1957 года советский разведчик-нелегал Вильям Фишер, оперативный псевдоним «Марк», уже знавший о предательстве своего связника и о том, что по его следу идёт американское ФБР, в последний раз зашёл в свою нью-йоркскую квартиру в доме № 252 по Фултон-стрит, чтобы достать из тайника остававшиеся там документы. Фишер понимал, что за квартирой могут следить, а потому не включал свет и, открывая сейф, действовал наощупь. Но тут вдруг кассета с микроплёнкой, на которой были отсняты письма, полученные из дома, выскользнула из рук, упала и куда-то закатилась – сколько он ни шарил по полу, найти кассету он не мог… Будь это что-то иное – да гори оно синим пламенем! Но Вильям Генрихович знал, что это письма от жены и дочери, а потому не мог и не желал оставить их в покидаемой навсегда квартире… Окна были плотно зашторены, а потому разведчик, не особо волнуясь, всего на две минуты зажёг фонарь. Но и этого времени было достаточно «наружникам», чтобы понять, что в квартире кто-то есть… Мужчину, вышедшего через несколько минут из подъезда, взяли под наблюдение, сопроводили до гостиницы «Латам» (за ним следовал человек с большим чемоданом, и разведчик никак не мог предположить, что это – «топтун»), где он, фактически перейдя на нелегальное положение перед скорым возвращением в СССР, снимал номер. В 7 утра следующего дня Фишер был арестован вломившимися в номер полицейскими и, сразу поняв, что произошло предательство, назвался Рудольфом Ивановичем Абелем, именем своего умершего друга-чекиста, что послужило сигналом для Лубянки… Насколько помнится, «спасённые» им письма стали одной из улик на суде…

По этой причине Владислав Николаевич имел безусловное указание детские письма «Дубравину» не оставлять.

На этой печальной ноте они могли в тот раз и расстаться, но представитель резидентуры хорошо «срежиссировал» встречу. Владислав Николаевич с удовольствием рассказывает о продолжении диалога: «И тут я ему говорю: “Кстати, из Центра просили передать, что тебе присвоено звание полковника!” – “Мне – полковника?!” Это сейчас у нас воинские звания несколько обесценились, а тогда полковник – это полковник! Он говорит: “Зайдём, по рюмочке!” А никого нет вокруг, ситуация хорошая… У меня же, как на грех, в это самое время разыгрался гастрит, полученный во время срочной службы в армии. Говорю: “Лёша, не могу, вот тут болит!” – “Слушай, я в гостинице живу – сейчас приду, бутылку ‘вискаря’ махну один за это дело. Ну что, ты этого хочешь?” Что ж, пришлось зайти… После этого я ещё два-три раза “там” с ним встречался. Причём мы всегда вспоминали о Центре… Если, допустим, “там” пили кофе, то обязательно говорили, что потом, в Центре, выпьем совершенно по-другому».

Мы попросили генерала дать «Дубравину» характеристику – не формальную, типа «делу Коммунистической партии и Советского правительства предан», «характер нордический», или как там? – а такую, в человеческом плане.

Владислав Николаевич помедлил с ответом и сказал так:

«Потом мы встречались в Центре, но близкими друзьями мы не были – мы разные по характеру. У меня были очень тёплые отношения с Вартанянами; с Юрием Анатольевичем Шевченко отношения были больше деловые, я был его руководителем…

А Лёша, мне кажется, он вообще никого не подпускал к себе очень близко.

Он выделялся среди окружающих. Другие нередко как бы подстраивались под собеседника – это не только в отношении ко мне, как к начальнику. Я видел Лёшу в компании – он не подстраивался, он как глыба был. Я не говорю, что он мог грубо отвечать, но у него такой стержень чувствовался – и всё… Он отличался не жёсткостью, а какой-то профессиональной… не то что отрешённостью, скорее, какой-то внутренней одержимостью. Чёткий, деловой, конкретный – более конкретный человек, чем остальные. У него всё было по полочкам разложено: что передать, информация такая-то, то-то сделать надо… Всё предельно чётко!

И ещё, он смелый был – смелый, до безобразия! Дроздов как-то рассказывал, что когда с ним какую-то операцию прорабатывал, то сказал, что, типа, сложно. Алексей отвечает: “Ну, раз надо!” А там не просто было сложно – там было смертельно опасно.

Он рвался в бой! Он, в отличие, может быть, от других, был фанатик, в хорошем смысле слова, фанатик этого дела. К тому же, фанатик-одиночка – опора на самого себя. Опора на свой опыт, на свои знания. И это – тот самый адреналин, который для него был необходимостью – до последнего…

В разведке нужны нормальные фанаты. Человек, который “в поле” – он наедине с собой и со своей совестью. Начиная от финансов и заканчивая вопросами моральными, материальными, оперативными и так далее. Допустим, ему поручили выйти на встречу с каким-то острым источником. Он может сказать: “Я вышел – его не было” или “Я увидел наружку – и не пошёл”. Вот в чём дело!

Нелегалы – это люди, которые сами с собой. Конечно, их для этого обучают, готовят, проверяют, но всё равно, человек остаётся человеком… А вот такой, как Лёша, в нём никогда никаких сомнений не было – он пойдёт, он будет выполнять приказ, он выстоит, зубами будет грызть, но дело сделает…»

Глава 9

Дорога в тысячу ли[155]

Восток, как известно, дело тонкое, да к тому же ещё и тёмное, потому как разобраться в происходящем там оказалось совсем не просто. А ведь для советской разведки это было необходимо!

Кто скажет, что в мире сейчас существуют две Китайские Республики? Одна из них так и называется – Китайская Республика, к названию другой добавлено слово «Народная», сокращённо она именуется КНР и соревнуется за мировое лидерство с Соединёнными Штатами. Впрочем, и у другой Китайской Республики есть ещё одно слово: «Тайвань», и она, имея весьма развитую экономику, пользуется влиянием в мире. Но как-то она у нас не на слуху.

Не будем углубляться в пятитысячелетнюю китайскую историю, чтобы в ней не утонуть, и ограничимся лишь минимумом необходимой информации – буквально одним минувшим столетием. Так вот, в 1912 году в Китае была организована партия Гоминьдан, руководство которой, после ряда политических передряг в стране, подружилось в 1923 году с Советской Россией, но через несколько лет, когда партию возглавил генерал – позже маршал, а затем и генералиссимус Чан Кайши[156], переориентировалось на Германию. К тому же гоминьдановцы начали воевать с собственными коммунистами (КПК – Коммунистическая партия Китая), которых уничтожали безжалостно (понятно, что коммунисты при этом отвечали им взаимностью). В 1927 году Гоминьдан пришёл к власти в Китае, но при этом часть территории, так называемый «Особый район», на северо-западе страны контролировала Компартия, ну и, соответственно, китайцы разных политических убеждений продолжали радостно уничтожать друг друга.

Чан Кайши хотел и дальше продолжать эту политику, но умные генералы (давно замечено, что у сильных правителей военачальники умные, потому как такие правители конкуренции собственных полководцев не боятся), видя неизбежность японской агрессии, потребовали резко изменить курс. В результате Гоминьдан не только подружился с КПК, но, когда японцы действительно напали, Китай обратился за военной помощью и к Советскому Союзу… В отличие от времён Хрущёва и Брежнева, когда СССР старался сразу же помогать всякому государству, заявившему о своей социалистической ориентации, тогдашнее советское руководство в первую очередь смотрело на отношение иностранного государства к нашей стране и исходило именно из этого. Так что вскоре уже советские лётчики-добровольцы сбивали японские самолёты в небе над Китаем.

Перелистнём страницы Второй мировой войны и, в конце концов, дойдём до конечной цели, объяснив заскучавшему уже читателю, к чему ведём мы весь этот разговор. Китайцы говорят: «Дорога в тысячу ли начинается с первого шага», а мы добавим, что она непременно заканчивается последним шагом. И вот этот шаг.

В 1945 году, когда завершилась Мировая война, китайские коммунисты и гоминьдановцы вновь принялись уничтожать друг друга, причём счёт убитым – ведь мирных граждан при этом никто не жалел – шёл на миллионы. Но теперь расклад сил в стране изменился, так как Гоминьдан за время войны понёс немалые потери и утратил многие свои позиции, а потому в 1949 году в Пекине была провозглашена коммунистическая Китайская Народная Республика, которой руководил товарищ Мао Цзэдун[157], а генералиссимус Чан Кайши со товарищи вынужден был удалиться на остров – подобно Наполеону или Робинзону Крузо. Остров этот назывался Тайвань. При этом тайваньское правительство считало своё «изгнание» временным и даже в тамошней конституции было написано, что именно оно, тайваньское руководство, должно управлять материковым Китаем.

И хотя в 1971 году место Китайской Республики в ООН занял коммунистический Китай, Тайвань отнюдь не превратился в эдакую «территорию вчерашнего дня», где народ влачит жалкое существование, а вожди живут ностальгическими воспоминаниями о былом величии и несбыточными надеждами на светлое будущее. Нет, напротив, в островном государстве стали бурно развиваться экономика, наука, образование – в отличие, кстати, от КНР, вскоре погрузившейся в идиотизм своей «культурной революции». При этом и Чан Кайши, и его «наследники» исповедовали воистину яростный антикоммунизм и агрессивно противостояли как Китайской Народной Республике, так и Советскому Союзу.

Понятно, что разведке нужно было быть в курсе того, что происходит в Китайской Республике, а потому «Дубравин» и получил задание побывать на Тайване.

Алексей Михайлович был человеком изобретательным. Вот и «первый шаг» на этой новой для себя «дороге в тысячу ли» он сделал уже в Риме, зайдя в свой филателистический клуб. Поговорил с коллегами по увлечению и без всяких усилий получил адрес самого уважаемого филателиста на Тайване. Прямо из клуба, на клубной бумаге с соответствующим конвертом, он написал в Тайбэй, столицу Тайваня: «Уважаемый господин имярек, я такой-то, скоро буду в Ваших благословенных краях, надеюсь на встречу…» Разумеется, в письме была и «приманочка»: «Дубравин» выяснил, что именно интересует заморского коллекционера, и написал, что располагает данным экземпляром (для этого пришлось, конечно, очень постараться), в результате чего будущая встреча не могла не вызвать интереса адресата и становилась фактически обязательной.

Впрочем, «Дубравину» пришлось много чего ещё разузнать, уточнить и подготовить – причём в достаточно сжатый отрезок времени, тем более что ему следовало посетить не один только Тайвань, но и ряд других государств, первым из которых была Индия. Но перед тем как отправляться по маршруту, он в сентябре 1979 года прибыл в Москву и, совершенно для себя неожиданно, застрял там до середины января следующего года. Хотелось, конечно, поскорее взяться за дело, но зато удалось как следует пообщаться со своими ребятами. Повезло! А ведь он ещё не мог и догадываться, что впереди у них предстоит долгая-долгая разлука…

Алексей Михайлович рассказывал: «Я находился в Москве, потому что Юрий Иванович Дроздов, новый начальник Управления “С”, был в Афганистане и потребовал, чтобы меня задержали до его приезда. Он приехал – и 15 января я выехал с его новым заданием: он потребовал, чтобы я прервал свою командировку в Индию и побывал в Пакистане. Зачем – сначала я не понял…»[158]

Генерал-майор Дроздов возвратился в Москву из США во второй половине октября 1979 года. Через несколько дней его принимал председатель КГБ СССР Юрий Владимирович Андропов, совершенно неожиданно предложивший Юрию Ивановичу занять пост начальника нелегальной разведки – как человеку, прошедшему в Управлении «С» путь от рядового сотрудника до заместителя начальника. Ранее таких предложений не было, Дроздов знал, что возвращается на прежнюю свою должность.

Андропов, как потом вспоминал Юрий Иванович о своём разговоре с председателем, высоко оценил работу нелегальной разведки: «Он был удовлетворён практическими результатами, достигнутыми нелегалами за последние 10 лет на определённых для них направлениях боевой работы… Ряд операций, начатых в начале 70-х годов, положительно развивается. С этого направления нельзя сходить, какие бы изменения ни происходили в других подразделениях. Ю.В. Андропов посоветовал внимательно отнестись к прошлому опыту деятельности нелегалов, отбросить всё, что стало известно противнику от предателей и вследствие провалов, и всё время искать и искать новое, но смелое и дерзкое, не забывая о конспирации и отвлекающих маневрах. Тут же он вспомнил ещё ряд дел, которые были начаты нами ещё до моего отъезда в США»[159].

Ну что ж, сказанное здесь в полной мере относится и к Алексею Михайловичу Козлову. Но с ним, нелегалом «Дубравиным», начальник Управления «С» встретился, как уже сказано, лишь в январе 1980 года, когда Дроздов возвратился из Афганистана, где он руководил штурмом президентского дворца Тадж-Бек в Кабуле, с чего и начиналась долгая Афганская война…

И вот встреча с новым начальником, но старым знакомым. Разумеется, не на Лубянке, в кабинете 655 дома 2, который занимал руководитель пока ещё не переехавшего в новый комплекс в Ясенево Управления «С», а где-то на конспиративной квартире. Ни того, кто ещё был на встрече, ни того, какие вопросы обсуждались, мы, разумеется, не знаем – разведка, повторяем вновь и вновь, строго хранит свои тайны… Зато нам известно, что потом, вдруг, за сутки до вылета, Алексея Михайловича срочно пригласили на новую встречу с начальником нелегальной разведки. Не исключается, что это было сделано по поручению самого Андропова…

Как рассказывал нам один компетентный товарищ, Дроздов поставил «Дубравину» задачу: «Не долететь до пункта назначения, остановиться в одной из стран и сделать так, чтобы до руководства этой страны была доведена конкретная информация». Наверное, переслать дипломатической почтой эту информацию было бы гораздо проще, но… Есть такое понятие – «активное мероприятие», и значит, были какие-то многоразличные причины, чтобы информация дошла до тамошнего руководства именно таким способом и была, как говорится, услышана.

…Помнится, когда во время Великой Отечественной войны стало известно, что Германия намеревается применить на Восточном фронте отравляющие вещества, то, не без участия советской разведки, в британской прессе появилась информация – точнее, прошла по всем ведущим изданиям, – что у Англии со времён Первой мировой войны сохранилось немало ядовитых газов, которые хорошо было бы использовать в ответ… В соответствии с Женевским протоколом 1925 года, удушающие газы в качестве оружия были запрещены, а потому наши союзники не могли официально предупреждать гитлеровцев об «адекватном ответе» – а мало ли чего там напишут газетчики? Немцы, однако, вняли этому предупреждению…

Возвращаемся к Юрию Ивановичу и Алексею Михайловичу, между которыми состоялся диалог, вошедший в незаписанные летописи нелегальной разведки и нам пересказанный: «Озадаченный Алексей Михайлович спросил: “Юрий Иванович, а как вы себе это представляете?” – “Лёха, кто из нас нелегал? – потёр лысину Дроздов. – Ты? Ты! А кто из нас начальник? Я? Я! Так я тебе, как начальник, ставлю задачу, а как ты её выполнишь – это уже твои проблемы, не мои!”»

Кому-то может показаться, что это – откровенный «пофигизм» руководителя, хотя оно совершенно не так. Юрий Иванович прекрасно знал, кому из сотрудников что можно поручить и с кого чего можно потребовать. Кому другому, он разложил бы всё по полочкам, а в «Лёхе» он был просто уверен и прекрасно знал, что Козлов сам сумеет подобрать наилучший вариант решения задачи.

Дроздов доверял подчинённым, с которыми, как говорится, съел и пуд соли, и не одну собаку. Об этом доверии в Управлении «С» до сих пор ходят то ли воспоминания, то ли анекдоты – по-разному воспринимать можно.

Ну вот, например, что рассказывал один нелегальный разведчик, псевдоним которого, как назло, вылетел у нас из головы: «Сложная какая-то операция была, какое-то мероприятие затевалось, так что телеграмма в Центр пришла аж на четырёх листах. В ней испрашивалось разрешение на какие-то действия, подробно описанные – без этого было нельзя… Ответ от Юрия Ивановича ждали с волнением – как он оценит предложение, как к нему отнесётся, какие могут быть замечания… И вскоре ответ пришёл. Каково же было изумление сотрудников, когда в телеграмме от Дроздова они увидели всего одно слово: “Да”. И точка!»

В общем, Алексею Михайловичу следовало действовать самостоятельно… Частично о выполнении полученного тогда задания он нам рассказывал сам:

«Итак, я сначала вылетел в Европу, потом в Сингапур, оттуда – в Бомбей, из Бомбея – в Карачи, из Карачи – в Исламабад. Интересно там было: жил я почти один в новой, хорошей гостинице “Holiday Inn”, и вдруг стали приезжать американцы, какие-то штатские, вернее – полуштатские люди, в тяжелых ботинках, иногда у них были полувоенные рубашки.

Кое с кем я познакомился, они мне указали на беженцев из Афганистана: мол, посмотри на эту шваль – они здесь спекулируют, вместо того чтобы зарабатывать деньги на другом поприще. “Но, – сказал мой собеседник, – я здесь собрал большую группу диверсантов и послал их в Афганистан”. Он даже сказал – куда именно.

– То есть американцы сразу же начали готовить душманов – “непримиримую оппозицию”?

– Да, стали штамповать тех самых талибов, против которых они сейчас сами и борются! Я посмотрел на это дело, передал информацию в Центр…»[160]

Понятно, информация о том, что на пакистанской территории американцы готовят наёмников для борьбы против законного правительства Афганистана – в то время войска советского «ограниченного контингента» ещё не втянулись в боевые действия – имела для нашей страны немалое значение.

Было у него и ещё одно известное нам задание: поработать, что называется, «по окружению», то есть выяснить, про происходит вокруг Афганистана, как реагируют в соседних с ним странах на ввод советских войск, как будут здесь далее развиваться события… В частности, Алексею Михайловичу следовало узнать, как поведут себя пакистанские белуджи[161]; что думают по поводу происходящего проживающие в Иране племена, ну и получить ответы ещё на ряд серьёзных вопросов. Никто не хотел расширения зоны начавшегося конфликта, а потому наше руководство очень волновала мысль о том, может ли быть какая-то дополнительная сила вовлечена в противостояние с Советской армией. Для Афганистана двумя основными пограничными странами после СССР являлись Пакистан и Иран, и было понятно, что именно оттуда могут пойти к моджахедам «силы поддержки». Однако насколько это было возможно? Поэтому «Дубравину» пришлось делать остановки на территории указанных государств…

О том же, в какой именно момент данной командировки, то есть в какой конкретно стране и какую информацию, полученную от Юрия Ивановича, он должен был «засветить», этого мы, конечно же, не знаем. Зато, по рассказам «посвящённых», нам известно, как он сумел это сделать…

Алексей Михайлович прилетел в столицу нужного ему государства, расположился, разумеется, в одной из лучших гостиниц города и начал думать, что же ему делать дальше. Ситуация, по зрелом размышлении, представлялась, в общем-то, тупиковой. Времени для выполнения задания у него было в обрез: его ждал Тайвань. Знакомых в стране он не имел вообще – не то что каких-то влиятельных, которые могли бы его познакомить с кем-нибудь «наверху». Оставалось разве что выйти на площадь перед гостиницей и кричать, как в известном фильме: «Люди, ау!» Но вряд ли можно было завести серьёзные знакомства подобным образом.

Алексей Михайлович считал, что в жизни ему везло. Но может ли повезти человеку, который пассивно ожидает, когда же, наконец, ему улыбнётся удача? Очень просто пройти мимо своего счастья и не заметить его, если ты его не ищешь, а только ждёшь… (Известно, как один товарищ истово просил Господа дать ему серьёзно выиграть в лотерею, а потому услышал голос «оттуда»: «Ну ты хотя бы раз билетик-то купи!») Ждать без инициативы можно до бесконечности.

Понимая это, «Дубравин», человек опытный и инициативный, купил в ближайшем газетном киоске кучу местных изданий и стал изучать их самым внимательным образом. Вскоре в одной из газет он наткнулся на объявление, что через день или два в самой лучшей гостинице этой столицы некий, условно говоря, титулованный дворянин, кто-то типа губернатора провинции, будет праздновать свадьбу своей дочери, а потому все в этой гостинице проживающие считаются его гостями и приглашаются на свадебный обед. Известно, что тщеславие – тот архимедов рычаг, которым можно перевернуть мир. Вот и губернатору (или кто он там был на самом деле?) захотелось не просто шикануть с приглашением на свадьбу тех «сливок», что оказались в той самой гостинице, уровень которой гарантирует качество постояльцев, но и громогласно заявить о таковом своём «понте».

Алексей Михайлович не стал переживать, что он не оказался в этом месте для избранных, а тут же выписался из своей гостиницы и переехал в ту, самую шикарную…

В день свадьбы, разумеется, он на самом законном основании оказался за праздничным столом. Всё было торжественно, всё было пышно, однако никого интересного рядом с «Дубравиным» не оказалось, как он ни прощупывал собеседников… И вдруг – скандал! Один из сидящих за столом стал обращаться к хозяину праздника с какими-то вопросами, явно для него неприятными. Сначала последовал разговор на повышенных тонах, а затем охрана этого самого, условно говоря губернатора, взяла гостя, что называется, под белы руки и довольно грубо выставила, чтобы не сказать – выкинула его за дверь.

Разведчик мгновенно сориентировался в происходящем: понимая, что за столом явно «ловить» ему нечего, он решил проявить сочувствие гостю, так грубо отсюда изгнанному, и аккуратно, не привлекая к себе внимания, вышел вслед за ним… Мужчина стоял неподалёку от лестницы, нервно курил. Алексей Михайлович, также закурив, сказал, кивнув в сторону банкетного зала: «Как-то с вами не очень здорово поступили! Дикость какая-то!» Тот почувствовал, что «Дубравин», незнакомый иностранец, ему искренне сопереживает – и тогда его словно бы прорвало…

Оказалось, что изгнанный – обозреватель ведущей газеты той страны. Услышав это, Алексей Михайлович ощутил, как ёкнуло у него сердце, но он своей радости, конечно же, не выдал. Он выразил своё удивление такому отношению к уважаемому журналисту, опять высказал ему своё сочувствие и, заявив решительно, что ему просто противно возвращаться в этом зал, предложил своему новому знакомому посидеть в баре где-нибудь по соседству… Ну а там, конечно, журналист рассказал, почему он зацепил этого губернатора: тот виноват в каких-то нерешённых социальных проблемах, погряз в коррупции и так далее. Но, как все увидели, губернатор не пожелал отвечать на его вопросы и приказал своей охране выкинуть его вон, что и было выполнено буквально…

Слово за слово, с губернатора перешли на общую обстановку в стране, начали разговаривать о том, что происходит вокруг – и настал тот момент, когда Алексей Михайлович смог несколько завуалированно и вполне естественно выложить ту самую информацию, которую Дроздов просил его обнародовать. «Дубравин» сказал, что такие разговоры ходят в Западной Европе, в определённых, очень узких и хорошо информированных кругах, близких к правящей верхушке – и по этой причине на СМИ они не выходят, не тот уровень, так сказать, чтобы «сливать» информацию в газеты. А я, мол, рассказываю это вам потому, что, как вы видите, данная информация касается и вашей страны, и того, что происходит по соседству, в регионе, и так далее, и тому подобное…

Конечно, рассуждал он, отхлёбывая из стакана whiskey on the rocks[162], нежелательно об этом говорить, это задевает многих высокопоставленных лиц, но, когда я вижу подобное отношение к людям, меня это очень больно задевает, и я хочу рассказать про этих правителей правду… В общем, нормальное «поддатое» откровение – но не абы кого, а человека явно сведущего, душевного и весьма солидного (не солидные в таком отеле не живут). По тому, что его собеседник что-то уточнил и переспросил, Алексей Михайлович понял, что его «снаряд» попал в цель, что журналиста зацепило и он действительно заинтересован….

Правда, потом пришлось подождать пару дней – «Дубравин» специально не брал координат нового знакомого, оговорившись, что находится здесь проездом, так что и своих дать не может, – прежде чем он увидел на первой полосе ведущей местной газеты изложенную им информацию. Задание Центра было выполнено, он мог спокойно отправляться дальше…

Как нам уточнили, «эта информация несла в себе предупреждение руководству данной страны о том, что их определённые действия в отношении Советского Союза нежелательны, поскольку могут привести к обострению отношений». Можем предполагать, что это также было связано всё с теми же начинавшимися тогда афганскими событиями: в то время целый ряд стран пытался уже тем или иным способом «подлить масла», «подбросить дровишек» в разгоравшийся костёр…

Генерал Яковлев рассуждает по поводу произошедшего:

«Это что, просто везение? Случайность? Я так не думаю! Ведь “Дубравин” сознательно переехал из одной гостиницы в другую; он оценил обстановку и понял, что там случайных людей – кроме него, разумеется, не будет, а будут люди, которые близки к этому, условно, губернатору и к руководству страны. А вдруг что-нибудь да и выйдет? Он же не знал, что ситуация таким выигрышным образом повернётся.

Здесь ему и прикрытие никакое не нужно было: он был просто прилично одетый европеец, располагающий некой суммой на угощение, а значит, не совсем из простых – поэтому всё вот так удачно у него и сложилось. Так что вскоре он с лёгкий сердцем отправился на Тайвань.

Такие истории, видимо, бывали у него частенько – он не всё рассказывал».

И вот ещё – относительно профессионализма, теперь уже наше наблюдение: рассказывая о поездке в Тайбэй и её предыстории, Алексей Михайлович перечислил добрый десяток стран, в которых он побывал на этом длинном пути. Он назвал все страны, кроме одной – той самой, в которой познакомился с местным журналистом и удачно провёл спецоперацию…

А далее его «дорога в тысячу ли» продолжился в направлении Тайваня. Вот только попасть в ту пору на этот изолированный от внешнего мира остров было совсем не так просто. Герой России Юрий Анатольевич Шевченко открыл для нас «философию» своей профессии. Он рассуждал: «Я всю свою жизнь доказывал одну прописную истину – что для нелегальной разведки ничего невозможного нет. Это точно, это не просто красивые слова, и если я в этом убеждён, то кто, как не я, должен доказывать эту прописную истину? И если я чувствую, что я могу всё, тогда я соответствую занимаемой должности и званию нелегала… Направления задействования определяет Центр. А ты уже думаешь сам, каким образом ты будешь решать задачи, поставленные перед тобой Центром. Для этого нужно время – и у меня это заняло примерно лет пять, после чего я сам себе сказал: “Я могу всё!”»

Безусловно, Алексей Михайлович был полностью согласен с этим утверждением своего друга. Ну а в данном случае перед ним стояла задача, которую он должен был выполнить – иных вариантов не было.

В армии есть такое понятие – «боевой приказ», то есть форма постановки боевой задачи подчинённым. Этот приказ неизменно начинается с оценки обстановки. В разведке оно совершенно так же: прежде всего требуется понять, что происходит вокруг…

А вокруг, точнее, на расстоянии в 504 мили (или 811 километров, кому как нравится), на арендованной Великобританией китайской территории под названием Гонконг, открывалась какая-то выставка-ярмарка текстильных товаров стран Юго-Восточной Азии, на которой, в частности, была представлена и сфера химчистки. Но главное, как выяснил «Дубравин», на этой выставке должна была присутствовать тайваньская делегация. Что ж, насколько мы знаем, работать на выставках ему было не привыкать. Возможность добраться до острова стала обретать для него реальные очертания…

Будучи представителем солидной бельгийской фирмы, имеющим возможность разъезжать по всему миру, Отто Шмидт (а может, и совсем не Отто, но мы продолжим называть его этим привычным именем) срочно вылетел в Гонконг, встретился с руководством выставки, блеснул перед организаторами, показав себя весьма серьёзным специалистом и использовав представительские документы целого ряда итальянских фирм, – и стал обладателем постоянного пропуска, то есть вообще – лицом официальным, с красивым «бейджиком» на пиджаке, дающим возможность не объяснять, кто он такой и что здесь делает, но сразу начинать деловой разговор.

Именно так он и поступил, придя на тайваньский стенд. Познакомился со всеми теми, с кем было нужно, присмотрелся к происходящему, а потом авторитетно заявил: «Вы всё не так делаете! Надо по-другому – вот так!» Понятно, что «закрытые» общества отгораживают себя не только от представителей иностранных государств, но и от передовых технологий и многого тому подобного. А потому то, что говорил симпатичный, словоохотливый немец, явилось для тайванцев откровением. Видя, что этот специалист не делает тайны из своих знаний, его островные коллеги робко спросили: «А не могли бы вы нас посетить на Тайване?»

Нет сомнения, что ему хотелось закричать: «Да!!!», но понятно, что делать этого было категорически нельзя. Отто Шмидт стал объяснять, что он так занят, что ему нужно возвращаться в Европу, чтобы делать то-то и то-то, встречаться с… – каждое его утверждение заставляло тайванцев смотреть на него со всё более возрастающим уважением, – но в конце концов, он позволил себя уговорить. Мол, ладно, Тайвань тут рядом, и тысячи километров нет, можно и заглянуть по дороге, чтобы потом не мотаться. Всё-таки между Римом и Тайбэем десять тысяч километров, без малого.

В итоге тайванцы поспешили решить все вопросы с оформлением для Отто Шмидта разрешения на приезд в страну. Не он просил – его пригласили и ему сделали тайваньскую въездную визу… Так и хочется добавить слово «заветную», потому как её получение было задачей очень непростой.

А дальше опять – как бы «запрограммированное» везение. В аэропорту Гонконга, при оформлении багажа, к нему вдруг обратился некий канадский бизнесмен, как оказалось – специалист полиграфической промышленности. С собой он вёз какие-то свои инструменты, и с чемоданами его был явный перевес. Вот он и обратился к стоявшему неподалёку немцу, чтобы тот взял часть его груза на себя – чтобы, разумеется, на платить за багаж лишнего. Так как те времена были гораздо спокойнее нынешних, то ещё мало кто мог подумать, что в чемодане, который ты любезно согласился провезти через границу и таможню, могут находиться наркотики или бомба. Так что Отто Шмидт охотно согласился помочь. К тому же канадец сразу же открыл свой чемодан и показал, что ничего криминального в нём нет.

Но почему мы говорим про «запрограммированное» везение? Да потому, что он внешне казался именно таким человеком, к которому прежде всего обратятся за помощью. Есть же люди, к которым просто так не подойдёшь, сразу чувствуя, что это будет бесполезно, что, как говорится, себе дороже – они словно бы стеной отгорожены от окружающих и смотря на них свысока. «Дубравин» же, наоборот, – само добродушие, сама любезность. Такого человека замечаешь сразу, и именно к нему подойдешь с вопросом, с просьбой о какой-то незначительной услуге. А ведь в обыденной-то жизни Алексей Михайлович был совсем не такой, мы уже не раз об этом слышали от достаточно близких к нему людей…

И опять, как мы говорили, «на ловца и зверь бежит». Канадец, которому помог Отто Шмидт, оказался его соседом в самолёте – так удобно их зарегистрировали, и за то время, что они летели, попутчик рассказал, что едет на Тайвань аж по приглашению правящей партии, того самого Гоминьдана, ремонтировать полиграфическое оборудование, поставленное туда из Европы для печатания пропагандистской литературы…

Когда же самолёт приземлился и пассажиры прошли в зал ожидания, то по тамошней трансляции прозвучало объявление, что господина Отто Шмидта ожидает… была произнесена фамилия весьма уважаемого здесь человека, того самого филателиста, которому «Дубравин» писал ещё из Рима. И тут уже канадец посмотрел на него с большим уважением, понимая, что его случайный попутчик оказался весьма серьёзной фигурой – и аккуратно предложил продолжить знакомство… Прекрасно помня слова Антуана де Сент-Экзюпери про «роскошь человеческого общения», Отто Шмидт на это с радостью согласился…

И дальше всё сложилось, как говорится, один к одному. Оказалось – об этом заговорили только здесь, на острове, – что пригласившие его специалисты химчистки занимаются чисткой предметов военного обмундирования, и так как обсуждались глобальные вопросы организации дела, то они познакомили своего гостя с военным руководством Тайваня. Канадский полиграфист также блеснул своими возможностями – Отто Шмидт встретился с представителями Гоминьдана. Ну а местные власти, соответственно, в грязь лицом не ударили и от уважаемого гостя почти ничего не скрывали: в частности, ему была устроена экскурсия по военным объектам, в том числе он выезжал и на острова, где проходила первая линия обороны Тайваня против континентального Китая…

Отметим ещё раз: «Дубравин» никого ни о чём не просил, не выспрашивал, так что поездки его ни у кого не могли вызвать никакого подозрения. Тайваньцы сами, весьма охотно, открывали ему свои самые заветные секреты.

С полученным заданием он справился успешно. Сергей Сергеевич считает: «Алексей Михайлович был изобретательным очень человеком. Он считал, что ему везло, но, с другой стороны, если ты не пытаешься найти выход из сложной ситуации – ты не поймёшь, что тебе повезло, потому что у тебя ничего не получилось. В общем, везёт тому, кто счастье ищет – а то ведь можно и мимо пройти…»

И опять – из рассказа Козлова: «После Тайваня я вернулся в Европу и оттуда уже вылетел в ЮАР…»

«Дорога в тысячу ли» продолжалась, однако Алексей Михайлович никак не мог предполагать, что на этом непростом пути его в скором времени ждёт долгая остановка…

Впрочем, и мы сейчас прервём на некоторое время свой рассказ про нелегала «Дубравина» и обратимся к другим предметам, которые нашему читателю, может быть, в данном случае не столько интересно, сколько необходимо узнать.

Глава 10

«Не ходите, дети, в Африку…»

Ну кто из нас в добрые старые времена не слыхал этого весьма серьёзного предупреждения: «Не ходите, дети, в Африку гулять!»? Притом ведь реальную опасность в этой самой Африке представляли не акулы, гориллы и большие злые крокодилы и даже не разбойник и злодей, звавшийся Бармалеем, но режим апартеида. Слово это, кстати, пришло к нам из языка африкаанс, на котором говорят буры, потомки голландских колонистов, некогда перебравшихся из Европы на юг Африканского материка. Если дословно, то оно означает «раздельное проживание», реально же, как толкует его Советский энциклопедический словарь, это «наиболее крайняя форма расовой дискриминации, проводимая расистским правительством ЮАР в отношении коренного населения».

И ведь проводили эту политику, признанную на международном уровне преступлением против человечества, те самые буры, отважными и самоотверженными предками которых мы восхищались в детстве, читая роман о приключения капитана Жана Грандье[163]. А на заре прошедшего века «справедливая борьба» буров против «английских колонизаторов» вообще вызывала сочувствие всей России, и наши бабушки-прабабушки роняли слезу под слова известнейшей тогда песни «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне!».

Ладно, не будем копаться в истории и обращаться к событиям Англо-бурской войны 1899–1902 годов, открывшей, кстати, для армий мира обмундирование цвета «хаки». Это всё не наши темы, а потому – всего несколько слов о предыстории создания той самой Южно-Африканской Республики, куда направился из Европы «Дубравин», после чего мы обратимся к событиям, более близким ко времени, о котором мы ведём повествование.

По завершении Англо-бурской войны и последовавших затем четырёхлетних переговоров 31 мая 1910 года был образован Южно-Африканский Союз, который стал доминионом Британской империи; через полвека, в 1961 году, Союз этот стал независимой Южно-Африканской Республикой. Союз Советский изначально пытался подружиться с Союзом Южно-Африканским: так, в 1925 году в Москве было создано Советско-южноафриканское смешанное торговое общество, которое намеревалось осваивать месторождения полезных ископаемых в Сибири, но что-то там не срослось. Зато в 1942 году в Претории было открыто генеральное консульство СССР.

…Когда-то давно нам довелось встречаться с генерал-майором В.А. Дождалёвым[164], участником Великой Отечественной войны. В войну он был сержантом, командиром противотанкового орудия; потом, служа во внешней разведке, работал с таким легендарным нелегалом, как «Бен» – Конон Молодый, и ещё, скажем так, с некоторыми…

Василий Алексеевич рассказывал:

«– Летом 1951 года я отправился в командировку в Англию. Однако в этой интересной стране мне тогда довелось поработать немного. Я только-только начал вживаться в обстановку, как пришлось выехать на работу в ЮАР, где я исполнял обязанности генерального консула…

– А какие там были интересы у нашей разведки?

– Больших интересов не было, и по самой ЮАР разведки мы не вели. Так ведь и западники юаровцев не ахти как воспринимали – только как союзников в решении каких-то своих проблем. Это были 1952–1956 годы, “холодная война”. В те годы муссировался вопрос о расширении сферы НАТО и на Южную Атлантику – ЮАР, конечно, экономически, технически и территориально была бы форпостом… Естественно, эти вопросы всячески зондировались: мы отслеживали политику США, Англии, других западных стран в этом направлении.

– Конечно, в этой работе была своя специфика…

– Ещё какая! Причем главную трудность эта специфика представляла не для оперативной работы, а для выполнения дипломатических функций. Ведь в ЮАР нельзя было смешивать чёрных и белых. То есть невозможно было, чтобы, скажем, на приёме были одновременно и те и другие. Нарушение законов! А мы, советские люди, не можем руководствоваться расовыми принципами! И вот перед приёмом 7 ноября я послал телеграмму Вячеславу Михайловичу Молотову. Ответ был удивительный: “Приглашайте тех и других, только делайте это осторожно”. Но как?!

Кстати, одной из причин, почему власти ЮАР в 1956 году прервали с СССР консульские отношения, как раз и было нарушение нашей страной закона о расовой сегрегации.

Отмечу, что в небольшом коллективе консульства я был единственный дипломатический работник. Остальные – технический состав. И по телефону мне надо было ответить, и письмо на английском написать, да самому и отпечатать, потому что машинистка печатала только по-русски – отчеты для МИДа…»[165]

В разговоре с нами Василий Алексеевич уточнил, что именно он и открыл, и закрыл «легальную» резидентуру советской разведки в ЮАР.

Уточним, почему молодого и, в общем-то, неопытного разведчика почти что сразу назначили на должность генерального консула и, соответственно, резидента. Это были времена очередных экспериментов. Трагическая ошибка И.В. Сталина: он не оставил пост генерального секретаря партии сразу после войны, когда мог уйти с триумфом, сопровождаемый всеобщим сожалением, или хотя бы в 1949 году, но продолжал руководить страной до последнего своего дня. А в результате – новый виток репрессий, принёсший немалый вред государству, не очень хорошие кадровые назначения и не самые удачные реформы. В частности, серьёзный удар (по-иному это назвать нельзя) был нанесён сразу по всем советским разведкам – и политической, и военной, которые вывели из состава их ведомств (Министерства госбезопасности и Министерства Вооружённых сил СССР) и чохом объединили в Комитете информации, который поначалу состоял при Совете министров СССР, а затем оказался «под крылом» МИДа. Комитет этот, в качестве председателя, самолично возглавил министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов. Переоценить вред, нанесённый тогда спецслужбам, не так уж и легко…

После закрытия генконсульства в Претории бывший генконсул отправился в Восточный Берлин, где стал куратором легендарного Джорджа Блейка[166]. Из его рассказа можно почерпнуть немало интересного о работе и задачах единственного нашего легального разведчика в ЮАР и о некоторых особенностях внутренний политики тамошнего весьма специфического государства. Но так как разговор у нас идёт о нелегальной разведке, то теперь обратимся к этой самой «линии Н»…

…Несколько лет назад в Санкт-Петербурге жила одна очень милая дама, которую звали… ну, скажем, Людмила Дмитриевна. Коренная ленинградка; по счастью, через месяц после начала Великой Отечественной войны она была вывезена в эвакуацию – в эшелон грузились в тот самый день, когда в городе на Неве была объявлена первая воздушная тревога… После войны она окончила Ленинградский университет, филфак, вышла замуж – муж был фронтовик, боевой лётчик, но теперь работал по линии журналистики. Ну а потом…

Впрочем, лучше вспомним, что рассказывала нам сама Людмила Дмитриевна:

«Для начала мы были направлены в Эрфурт. Это ГДР… Короче, я получила специальность чертёжницы – с натяжкой. Мой муж – что-то типа слесаря по большим электромоторам. Электромеханик! Я когда подошла к этому пульману… кульману… Я что-то чертила – а там чертёжники такого высокого уровня! У нас это техники. Я так не умела. Надо было пойти в цех, снять размеры, эскизы – всё это надо было делать… Я была в ужасе совершеннейшем! Но надо сказать, что я всё это очень быстро освоила, меня очень опекали: “легенда” это позволяла, и меня с трудом отпускали, когда я уходила. Я уже была хорошей чертёжницей».

Кого-то нам это напомнило… Даже странно! Но это был конец 1950-х годов. Продолжаем рассказ:

«Мы готовились на немецкоговорящую страну. Я не знаю, с чем это было связано, но вдруг нам сказали, что мы поедем в ЮАР. Нам дали какие-то фотокопии, мы быстренько познакомились – какая там валюта, какое что, – но беда-то была в том, что у нас не было английского языка. Был плохонький французский у меня – и всё! Но там-то английский нужен был! Но нам сказали, что там много немецкоговорящих и всё такое… Что ж, приказ есть приказ.

Но мы не сразу туда поехали. По дороге ещё несколько месяцев в Ливане жили – там мы занимались с английским. Ну и выполняли задания по линии политической разведки: получали информацию чисто оперативного плана, изучали политическую обстановку. И всё равно, самым сложным делом была связь… Тайников у нас не было, чтобы приехать, выставить сигнал… У нас была радиосвязь, поэтому, где бы какие квартиры мы ни выбирали, сразу смотрели: сюда можно бросить антенну, окна выходят на восток… В общем, мы там всё выбрали, занимались, но связи личной у нас не было. Всё отправляли и получали по радио.

Очень интересно, что так тесен мир: однажды мы шли и вдруг увидели человека, который очень короткое время, но был очень хороший наш куратор. Это бывший нелегал, Виктор Михайлович его звали. У него был очень хороший французский и очень хороший немецкий. Когда я уже вернулась, он работал в Управлении “С”, приезжал в Питер и мы встречались. И мы его вдруг встретили на улице. Естественно, мы прошли мимо друг друга. Но такая была ностальгия! И так было приятно…»

Чуть ли не каждый нелегальный разведчик вспоминает, как за рубежом он нечаянно встречал кого-то из знакомых, чаще всего – однокашников по МИМО, работавших «чистыми» дипломатами, и это, как правило, угрожало немалыми неприятностями. Уж, кажется, дипломат – выдержка, невозмутимость в любой ситуации, определённая отстранённость, ледяное спокойствие, мгновенная интеллектуальная реакция… Сколько говорится именно о таких качествах представителей дипломатического ведомства! Так нет же! Почему-то каждый из этих карьерных выпускников МИМО тут же старается броситься на шею однокашнику – вне зависимости, на улице какой именно мировой столицы это происходит, – а если тот вдруг удивлённо бормочет что-то типа: «Excuse me sir! You are wrong!»[167], то наш дипломат вдруг начинает на повышенных тонах причитать вслед торопливо уходящему: «Ты что, Васька? Не узнал?! Это же я…», не обращая внимания на оглядывающихся туземцев.

Один нелегал рассказывал, как его, идущего с какой-то дамой по Пикадилли-стрит, увидел некий однокашник-дипломат и радостно заверещал «на языке родных осин», старательно обращая на себя внимание… Потом, когда через какое-то время они вдруг встретились в Москве и дипломат с изумлением рассказал, что, мол, в Лондоне он увидел двойника своего институтского друга, тот отвечал: «Скажи, если ты увидишь в Москве, что я иду не со своей женой, ты будешь кричать мне через всю улицу?» – «Ну что ты, неужели я не соображаю!» – «А почему ты считаешь, что в Лондоне нужно так делать? Я же был не один!» Устыдив таким образом однокашника, он ещё и «легендировал» своё поведение в Лондоне: мол, был в командировке от своей фирмы, встретил одну знакомую…

Так ведь и у Алексея Михайловича был аналогичный случай! Ещё в то время, когда они работали за рубежом с Татьяной Борисовной. «Дубравин» рассказывал: «Мы с женой пошли на концерт Эллы Фицджеральд и Дюка Эллингтона. Я очень люблю джаз, особенно классический. И только мы устроились в первом ряду, как слышу дикий вопль через весь зал: “Леха, иди к нам!” Там сидели ребята из нашего посольства, а с ними – корреспондент одной газеты, с которым мы в институте учились. Я говорю жене: “Тебе повезло, ты останешься и будешь смотреть. А я ухожу – может, и мне повезет”. И сбежал в пивную…»[168]

Но всё это так, к слову, – очередной из трудных моментов в работе нелегального разведчика…

Вернёмся, однако, к судьбе Людмилы Дмитриевны. Вот что она рассказывала: «Я хочу сказать, как важно везение в нашем деле. Посольство ЮАР в Бейруте предъявляло очень-очень строгие требования. Мало того, что надо было свои доходы представить – уже когда мы летели в Ливан, мы открыли в Швейцарии счёт, всё это у нас уже было… Но у нас ещё “необжитые” документы были – за нами не было адресов, а это всегда самое такое ужасное… И они иногда хотели рекомендаций. А где нам взять рекомендации?.. Помог случай. Тот преподаватель английского языка, который у нас был, нам не понравился, и мы стали искать другого. И вот я прихожу на Hamra Street, это главная улица Бейрута, там какое-то маленькое агентство, мы по объявлению его нашли… Я туда прихожу – встречаюсь с девушкой: такая милая девушка, она ищет возможность преподавать. Я с ней познакомилась, она пришла, сговорились, и тут выяснилось, что она из ЮАР! Она и её сестра едут в Европу, а родились они в ЮАР, у них там много родственников. Мы с ней подружились, как-то так очень-очень – у меня и фотографий много с ними… Она очень много всего рассказала, а это очень удобно в ходе языковых занятий, любой вопрос обсудить можно без всяких подозрений, так что мы уже что-то смогли понять и прикинуть, чуть-чуть больше узнать о стране. То есть она была невольно источником информации – и, кроме того, она пошла с нами в посольство и просто нас представила, без всяких письменных рекомендаций. Это называется везением!

Мы получили визу туда и полетели. Летели через Кению. Сначала мы остановились в Йоханнесбурге, а потом, по каким-то, сейчас уже не помню, соображениям – вероятно, это была рекомендация Центра, мы переехали и разместились в Дурбане [название это Людмила Дмитриевна произносила как “Дёрбан”, значит, как это говорится там. – А.Б.]».

И опять на ум приходит «Дубравин». Вот, как нам известно, приехал он в Германию, огляделся – и отправился делать карьеру в химчистку, начиная с «самого низа». В Южной Африке, по словам нашей собеседницы, ничего подобного быть просто не могло. «Устроиться там на работу с нашей подготовкой было невозможно, – рассказывала Людмила Дмитриевна. – Принимали только людей с высокой квалификацией – для всего остального у них своих негров было сколько угодно».

У неё, как у советского человека, был просто шок, когда в их с мужем гостиничный номер пришёл самый обыкновенный электрик, починить какую-то розетку. У нас-то, если надо, монтёр и свою стремянку притащит, и всё прочее, что необходимо, но этот gentleman (по-иному и не назовёшь) заявился с пустыми руками, а за ним негр (наша собеседница, «воспитанная» в условиях апартеида, говорила именно так; говорить толерантное, подобающее случаю «афро-африканец» как-то тяжело, так что оставим это определение, к которому прибегал и Алексей Михайлович, благо этих самых негров нам ещё немало встретится по ходу нашего повествования) тащил чемоданчик и, как ассистент хирургу, подавал электрику требуемые им инструменты. За нашим монтёром дядей Васей кто бы так ухаживал!

Так что не высококвалифицированным кадрам без соответствующей подготовки мечтать о работе было нечего… Нужно было идти учиться.

Но так как по своей «легенде» Людмила Дмитриевна с супругом приехали в страну как бы за лучшей долей, они стали ездить по ЮАР, опять-таки – как бы в поисках работы. В этом плане им очень помогла информация от той девушки, что учила их в Бейруте английскому языку. (Как же, однако, везло советским разведчикам на англоязычных девушек в Бейруте!) Новая подруга дала Людмиле столько интересных связей – своих родственников, очень душевных, любезных и гостеприимных, которые с удовольствием принимали нечастных немецких гостей (счастливые по Африке за лучшей долей не ездят), – что под этой маркой супруги объездили чуть ли не всю ЮАР. При этом, в ходе простого человеческого общения, они получили массу очень интересной информации – того, что называется оперативными сведениями. Для того чтобы заниматься там политической разведкой, уровень был не тот, но в оперативном плане удалось узнать много полезного и интересного.

Но даже и в тех «экзотических» южноафриканских условиях могли случиться нежелательные встречи. По счастью, не с однокашниками по вузу, но с мнимыми земляками, что могло оказаться гораздо опаснее.

Если человек родился и вырос не в этой стране, значит, он сюда откуда-то приехал. Место приезда нелегального разведчика определяет «легенда», и, в идеальном варианте, он должен изначально побывать у себя «на родине». К сожалению, жизнь далеко не всегда соответствует идеалу – а что говорить про те, послевоенные в общем-то, времена?

И так у Людмилы Дмитриевны случилось, что в Дурбане, в том сам доме, где они с супругом снимали апартаменты, оказалась одна женщина, приехавшая как раз из той страны, «на документах» которой жили нелегалы, ни разу там, к сожалению, не побывавшие. А мы уже говорили о том, что белые люди за границей старались, в основном, общаться со своими компатриотами.

В один прекрасный день та женщина столкнулась с Людмилой в лифте и радостно заявила, что счастлива встретить здесь, на краю света, земляков – на ресепшен ей сказали, что они не только соотечественники, но и вообще живут в одном столичном городе. А далее последовал вопрос, просто повергший нашу ленинградку в ступор: «Я живу в таком-то районе, а вы где?» Пришлось изворачиваться, чтобы назвать и существующий район (а кто их знает, сколько их там?!), и жилой (вдруг какие-нибудь первые номера – правительственные здания?), и не самый близкий по номеру к указанному (вдруг «соседями» окажутся?). «Мы так с ней плохо поговорили, что она на нас очень обиделась, – вспоминала наша собеседница. – К счастью, она очень быстренько из этого дома исчезла – видимо, на короткое время приезжала, так что наши отношения не получили дальнейшего развития. Но, просто, вот такие мелочи – они очень неприятны».

…Больным вопросом, как рассказывала Людмила Дмитриевна, и здесь опять-таки была связь. Сигналов там выставлять было некому, тайниковых операций проводить было не с кем: генеральное консульство Василий Алексеевич Дождалёв закрыл за несколько лет до их туда приезда… Оставалась радиосвязь, что, понятно, было весьма уязвимо – передатчик в любой момент могли запеленговать.

В общем-то, в ЮАР они приехали ещё «по старой схеме», о которой мы говорили ранее: главной их задачей было осесть в этой стране и ждать своего часа. Потом в Центре, как мы помним, пересмотрели вопросы задействования нелегалов и характера выполняемых ими задач. После этого Людмила Дмитриевна с супругом были отозваны из Африки и направлены в одну из европейских стран, где успешно проработали ещё несколько лет…

А потом вдруг время, проведённое в ЮАР, отозвалось для них тревожным сигналом. «Там, в Южной Африке, арестовали нашего нелегала, – рассказала Людмила Дмитриевна. – Известная фамилия, он там тоже долго сидел… В западной прессе были сообщения, что он раскололся – и тогда нам не то прислали шифртелеграмму, не то вызвали на экстренную встречу, чтобы сообщить, что наши пути никак не пересекались и что о нас вообще никакой информации нигде быть не может…»

Когда Людмила Дмитриевна с мужем возвратилась в Ленинград, их дочке, которую они совсем маленькой оставили у её родителей, было уже двенадцать лет. За всё время «нелегалки» мама видела малышку всего трижды, приезжая в недолгий отпуск. В родном городе Людмила Дмитриевна работала в Ленинградском управлении КГБ, в отставку вышла в звании майора; из жизни она ушла в 2011 году.

Теперь – несколько слов про вышеупомянутого нелегала, арестованного южноафриканской полицией в 1967 году. История эта, несмотря на то что написано про неё немало, до сих пор официально не прояснена, и все авторы, про неё повествующие, основывают свои версии на догадках и предположениях. Причём, как нам уточнили, авторы, порой даже весьма компетентные, но, однако, не имевшие к этому делу прямого отношения – а значит, и не обладающие реальной информацией. Что ж, в такой ситуации мы не станем углубляться в то самое произошедшее в «жёлтой жаркой Африке», которое ещё ожидает своих исследователей. Может, когда-нибудь и дождётся. Так что лучше мы поговорим как бы несколько о другом… Не удивляйтесь!

Между прочим, разведка, с точки зрения профессионалов, это сплошной юмор…

Угадайте, кто принёс наибольший вред Центральному разведывательному управлению США? Думаете, генерал-майор Борис Александрович Соломатин[169], резидент в Вашингтоне в 1965–1968 годах и в Нью-Йорке в 1971–1975 годах и весьма результативный вербовщик? Как говорится в известной детской игре, «тепло!» – но нет. Тогда, наверное, уже упоминавшийся ранее Олдрич Эймс, советский агент, сидевший в самом сердце Лэнгли? «Горячо!» – но опять нет. Тогда, очевидно, Эдвард Сноуден[170], работавший и в ЦРУ, и в Агентстве национальной безопасности (АНБ), и вываливший на свет Божий столько информации об этих ведомствах, сколько её не имеют и оба их директора вместе взятые? Конечно, тут удивляться не стоит, потому как когда появляется реальный перебежчик, то ему сразу же приписывают всю информацию, появившуюся откуда-то ранее, а то и несколько больше. Но и тут – вообще «холодно!».

Наибольший вред, вне всякого сомнения, принёс своей родной «конторе» её искренний патриот Джеймс Энглтон[171], свыше двадцати лет руководивший церэушной внешней контрразведкой – службой, защищающей разведку от проникновения противника и к тому же стремящейся при этом проникнуть в спецслужбы противников. И всё в его деятельности было хорошо, пока не выяснилось, что его друг Ким Филби, истинный джентльмен и высокопоставленный британский разведчик, по совместительству является ещё и советским агентом, который вообще убежал в Москву. Этот побег нанёс сокрушительные удары не только по британской СИС и сотрудничавшему с нею американскому ЦРУ (Филби был при ЦРУ представителем англичан), но и по психике Энглтона: он возненавидел людей в общем и разведчиков – в частности, а потому развернул в Лэнгли невиданную «охоту на кротов».

Рассказывать об этом интересно, но долго и нам вроде как не по теме: скажем лишь, что в итоге была переломана куча судеб очень толковых сотрудников ЦРУ, по той или иной причине (чаще всего – совершенно несущественной!) попавших под подозрение, провалено сколько-то операций, да и вообще, работа американской разведки оказалась парализована на довольно продолжительное время… В конце концов, что было закономерно, заподозрили, что «кротом» является сам Джеймс Энглтон, но тут уже директор ЦРУ Уильям Колби[172], с которым ранее шеф внешней контрразведки был в тёплых отношениях (без такого покровительства, разумеется, всей этой дури не получилось бы, между тем как Энглтон, пребывая в своей должности, пережил шесть директоров, которые все его очень уважали и ценили), просто отправил его на пенсию. Зато прочим сотрудникам ещё долго приходилось «разгребать головешки» на «пожарище» родного ведомства.

К чему весь этот рассказ? А к тому, что наш провалившийся нелегал некоторым образом пересёкся с тем самым Энглтоном – но, опять-таки, подробностей мы не знаем и оставляем эту весьма интересную тему для будущих исследователей…

Единственное, что мы с уверенностью можем сказать, так это то, что разведчик, проведя год в одиночном заключении в южноафриканской тюрьме, был, по просьбе наших немецких, то есть гэдээровских, товарищей, обменен на скольких-то агентов западногерманской БНД[173], задержанных на территории ГДР.

…А рассказано всё это затем, чтобы было понятно, что Южно-Африканская Республика отнюдь не являлась для советской разведки terra incognita – для неё это была, говоря официальными терминами, «страна со сложной оперативной обстановкой». И не зря Корней Чуковский[174] советовал: «Не ходите, дети, в Африку гулять!»

Однако «Дубравин» ходил – и не один раз. Алексей Михайлович нам рассказывал:

«– Впервые я съездил туда для сбора информации в 1977 году, а официально – продавать машины, так что познакомился со многими химчистками. Это была не та Южная Африка, которую вы сейчас видите! Это была страна жёсткого апартеида: пять миллионов белых держали рабами 26 миллионов чёрных! Заходишь в магазин какой-то частный – большие универмаги были общие – написано “Только для белых”; на скамейках в парках – “Только для белых”. Чёрные не имели права оставаться в крупных городах дольше шести вечера. Если после шести обнаруживали какого-нибудь чёрного в Кейптауне или в Дурбане – его можно было убить.

Тогда не существовало таких стран, как Намибия, Зимбабве – это была Южная Родезия… Хотя это было то же самое, что и Южная Африка – может быть, немножко помягче, но её в свое время даже выгнали из содружества наций. Для поездки в Южную Родезию нужно было получить визу в Южной Африке – ни одна другая страна её не признавала, так же как ни одна африканская страна не признавала Южную Африку, кроме Малави. Но информацию, повторю, там можно было получить хорошую.

– Как понимаю, вы там побывали не единожды?

– Да, я там был и в 1977 году, и в 1978-м. Затем, в 1979-м мне пришлось ездить в “прифронтовые государства” – в Ботсвану, Замбию, Малави, а в 1980 году черти меня опять туда послали… То есть не черти, разумеется, а Центр!»[175]

В упоминавшемся нами выступлении по этому поводу сказано так: «…В его оперативной биографии появились страны Южной Африки. Советское руководство в равной степени интересовали и Центр ядерных исследований ЮАР в Пелиндабе, и информационное обеспечение политики национально-освободительных движений в Южной Родезии, ЮАР, Намибии, Ботсване».

Ещё больше можно узнать из сборника очерков «История Российской внешней разведки»: «Союзников в борьбе против СССР американцы вербовали среди элит тех стран, правящие режиму в которых, по их меркам, никак нельзя было даже приблизительно именовать демократическими. А по стандартам ООН некоторые из них официально считались изгоями цивилизованного мира. Например, со спецслужбами ЮАР, страны классического апартеида, было достигнуто соглашение по оказанию помощи группировке УНИТА, которая вела борьбу против правительственных войск Анголы и кубинского воинского контингента. Южноафриканские бизнесмены провоцировались на антисоветские аферы на мировом рынке золота, алмазов и металлов платиновой группы»[176].

В общем, много чего интересного было для нашей Службы в этой самой Южной Африке!

Ну а представитель Центра генерал-майор Яковлев нам рассказывал уже применительно к нашему герою: «И вот настал момент, когда он впервые поехал на юг Африки в командировку, потому что это соответствовало, в общем-то, внешней политике Советского государства. И там была не только тема атомной бомбы, она возникла позже, а поддержка национально-освободительных движений на юге Африки. Это и Намибия, и ЮАР, и Мозамбик – всё что угодно, рядом находящееся. И основные вопросы были сначала по этой тематике. А уже потом, когда появились сведения о возможном юаровском атомном оружии, тогда вопросы стали носить уже более конкретный характер… И то, тоже, к этой теме подступиться достаточно сложно было. Потому что и сам режим в ЮАР был такой, напряжённый и, хотя обстановка там была ещё не фронтовая, но тоже – напряжённая. Кое-где там уже были боевые действия, всплески какой-то подпольной активности, потому что чёрные натерпелись под этими бурами крепко. Все нелегалы, которые работали там, это отмечали – и их это шокировало. Ведь все мы росли в Советском Союзе в условиях дружбы народов, и мы имели представление о бурах прежде всего по книге “Капитан Сорви-голова”. Читали также про Англо-бурскую войну, про благородство буров – и были всецело на их стороне. Всей душой! А тут оказывается, что это не совсем так… Когда они в отдельности с белыми общаются, они нормальные люди, а когда общаются с аборигенами – это, как говорится, совсем другая история».

Так что «весёленькие» там места были, как понимаете, с весьма специфическими нравами. Однако о том, что произошло в памятном нам «олимпийском» 1980 году, мы расскажем несколько позже, а пока обратимся к более ранним историческим событиям…

Глава 11

Бомба для апартеида

Помнится, некогда знаменитый советский писатель Юлиан Семёнов[177] придумал своему очередному роману весьма неудачное, как нам кажется, название: «Бомба для председателя». Думается, что советскому читателю тут же приходили на ум привычные словосочетания типа «председатель колхоза» или «председатель сельсовета» и, соответственно, представлялся образ небритого мужика, из кулаков или бывших полицаев, под покровом ночной тьмы бросающего «бонбу», то есть ручную гранату, в распахнутое окно кабинета, в котором этот самый председатель сосредоточенно думал думу о том, как сделать жизнь односельчан ещё лучше…

(Как тут не вспомнить знакомое с детства:

«Дедушка в поле гранату нашёл

И к сельсовету тихонько пошёл.

Дёрнул колечко, бросил в окно —

Дедушка старый, ему всё равно!»)

Однако там, у Юлиана Семёнова, бомба была не какой-нибудь гранатой Ф-1, в просторечии именуемой «лимонкой» или «фенькой», но совсем иная, настоящая ядерная бомба, да и председатель тот самый отнюдь не являлся председателем передового колхоза, и вообще, книга эта посвящалась не сельской жизни, но тайнам европейской политики и коварным ухищрениям не менее коварных западных спецслужб… В общем, какое-то совершенно неудачное, невнятное название! Зато впоследствии оно очень понравилось журналистам, которые, переделав его в «Бомбу для апартеида», именно так назвали целую кучу очерков и корреспонденций про Алексея Михайловича Козлова – ведь практически ничего, кроме того самого южноафриканского эпизода (ну и Зельмана Шмульевича, разумеется!) о нём известно не было.

Не страдая особым трудолюбием, и мы решили использовать для данной главы этот апробированный заголовок, считая, что имеем на то полное право. Во-первых, мы не знаем его «изобретателя», а, во-вторых, находя целые фрагменты своего интервью с «Дубравиным» в чужих, как бы эксклюзивных, материалах, считаем, что и мы, в конце концов, можем у кого-то чего-то и позаимствовать…

Ну а если серьёзно – сейчас нам нужно рассказать историю той самой южноафриканской атомной бомбы, которая очень напрягла всех людей, как говорилось, «доброй воли». Впрочем, думается, что и «недоброй» – тоже. Ведь в то время уже существовал так называемый «Ядерный клуб», или «Клуб ядерных держав», очень и очень небольшой, «элитарный», а потому, можно понять, что члены его совсем не имели желания «разжижать» своё общество…

Как известно, в 1946 году, прежде всех в мире, «ядерной дубинкой» обзавелись Соединённые Штаты Америки и тут же испытали это «чудо-оружие» на землях Страны восходящего солнца, точнее – на её несчастных жителях. И что после того? Да ничего! Потомки некогда гордых самураев не стали копить обиды, и память об этом «досадном инциденте» (даже двух) никоим образом не отравляет «партнёрские» отношения двух стран… Заполучив ядерное оружие, американцы совсем уже было собрались начать устанавливать на Земле свой мировой порядок, а для того – прежде всего засыпать своими супер-боеприпасами основные города СССР.

«Первый такой план под кодовым названием “Тоталити” предусматривал нанесение внезапных атомных ударов с использованием 20 бомб по 17 городам, включая Москву, Горький, Куйбышев, Свердловск, Новосибирск, Омск, Саратов. План был разработан уже через четыре месяца после Потсдамской конференции, на которой главы СССР, США и Великобритании договорились “установить прочный мир на Земле”. В июле 1946 года была завершена разработка второго американского плана “Пинчер” (“Клещи”), в котором намечалась атомная бомбардировка 50 советских городов и вторжение на советскую территорию через Польшу, Балканы и Средний Восток. Очередной план “Сизл” (“Испепеляющий удар”) расширял зону атомных атак до 70 городов, включая Москву (8 бомб) и Ленинград (7 бомб)»[178].

Но вдруг в 1949 году Советский Союз испытал свою атомную бомбу. Для этого изрядно потрудились советские учёные. Ускорить и интенсифицировать работу им помогла наша разведка, да и некоторые западные специалистыатомщики, из наиболее разумных, понимая, что чья-либо исключительная монополия на ядерное оружие может привести к мировой катастрофе, аккуратно поделились с советскими коллегами совершенно секретными сведениями. Как мы сказали, создание советской атомной бомбы стало для американцев и их союзников весьма неприятным сюрпризом, который им «преподнёс» генерал-лейтенант Павел Михайлович Фитин, бывший, как мы помним, начальником советской внешней разведки с 1939 по 1946 год и явившийся в ту пору организатором операции «Энормоз», позволившей проникнуть в секреты работы над американской ядерной бомбой. В послевоенное время генерал, официально занимавший не самые ключевые посты в системе советской госбезопасности, сумел обеспечить надёжнейшую защиту атомных секретов своей Родины. А потому не удивительно, что буквально сразу после испытания советской атомной бомбы Фитин был назначен министром госбезопасности Казахской ССР – с должности, всего лишь, заместителя начальника областного управления МГБ. Но многие историки и авторы этого, что называется, «в упор не видят» и талдычат о том, что якобы «зловещий» Берия сводил с ним какие-то свои счёты. К сожалению, заслуги самого Лаврентия Павловича в деле создания «атомного щита нашей Родины» просто-напросто забыты, чтобы не сказать – зачёркнуты. Ну, это так, к сведению…

Впрочем, вошедшие в раж американцы не успели вовремя остановиться и к началу 1956 года их Комитет начальников штабов «выдал на гора» план Dropshot, что переводится как «Моментальный удар»: вывалить на СССР 300 атомных бомб (несколько позже «реалисты» сократили количество ядерных зарядов до 220), а потом ввести на его территорию 160 своих и союзнических дивизий. О том, что натовские военнослужащие, послужившие на заражённых радиацией территориях, будут по ночам светиться, подобно уличным фонарям, никто не подумал, а вот наличие у Советского Союза собственных ядерных боеприпасов и, соответственно, возможность ответного удара несколько охладили горячие головы, так что постепенно пентагоновские стратеги прекратили развлекать себя составлением планов очередной ядерной войны…

Но всё это будет несколько позднее, а пока что, в 1952 году, в «Ядерный клуб» вступила Великобритания, учёные которой начинали разработку бомбы ещё во время войны, а затем вынуждены были перебираться в Соединённые Штаты, так как противник, гитлеровская Германия, был слишком рядом… В 1960 году свои ядерные испытания произвела Французская Республика, которая во время правления генерала де Голля вышла из военной организации НАТО и стала отдаляться от США и прочих своих западных союзников.

В 1964 году в число ядерных держав вошёл также и Китай – в смысле, Китайская Народная Республика, работам по созданию атомной бомбы для которой изначально помогали советские специалисты. Однако потом, после решительно расхождения с СССР и отказа хрущёвского руководства в помощи «недавним братьям», китайцы уже своими силами смогли справиться со всеми задачами по изготовлению ядерного оружия…

Пятого марта 1970 года вступил в силу Договор о нераспространении ядерного оружия – «многосторонний международный акт, разработанный Комитетом по разоружению ООН с целью установления прочной преграды на пути расширения круга стран, обладающих ядерным оружием». Таким образом, членом этого самого «Ядерного клуба» стали пять государств, на то время официально обладавших ядерным оружием: этих «счастливцев» мы уже перечислили. Все прочие страны мира должны были сохранять свой «безъядерный» статус и не только не пытаться сделать свою «бомбу для председателя» (президента, вождя, национального лидера или кого-то там ещё), но и не пытаться у кого-либо её позаимствовать, одолжить или хотя бы взять на хранение.

Ещё раньше, однако, 5 августа 1963 года, представителями СССР, США и Великобритании был подписан в Москве Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой. Не будем забывать, что были также ещё и подземные ядерные взрывы, которые, соответственно, под запрет не попадали, но всё-таки мир вздохнул спокойнее, опасность возникновения ядерной войны на нашей планете заметно снизилась. А то ведь многие буквально ждали, что вот-вот на горизонте начнут вырастать зловещие ядерные грибы… В Советской армии тогда ходила мрачная шуточка. Молодой солдат спрашивает: «Товарищ старшина, понятно, что при атомном взрыве нужно лечь ногами в его сторону, лицом вниз… А зачем автомат под себя прятать?» – «Чтобы приклад не обгорел, дурень!»

Атомной войны действительно боялись по всему миру…

Озабоченность мирового сообщества вполне понятна, но также можно понять и желание руководителей государств, не подписавших этот Договор – Индии, Пакистана и Израиля, – обзавестись собственной «ядерной дубинкой», чтобы повысить свой авторитет среди соседей и воздействовать на них своим «авторитетом». Не будем при этом забывать: Индия соседствует с Пакистаном и, соответственно, наоборот, что вполне могло обеспечить «ограниченную» (поначалу) ядерную войну «на коммунальной кухне» и то, что воинственное и безбашенное окружение Израиля на одну применённую по его территориям бомбу ответило бы тысячами своих самодельных ракет «Кассам», из которых некоторые, как свидетельствует опыт, всё-таки куда-то бы и попали… В общем, за счёт этих претендентов на место «в клубе» опасность мировой ядерной войны увеличивалась многократно. Ведь как было знать, у какого из тамошних лидеров не выдержат нервы или переиграет воспалённое самолюбие, кто из них может перейти от болтовни (любимая тема не самых умных политиков: «Ах, мы такие сильные! Ни у кого такого оружия нет!», в то время как более мыслящие лидеры хранят подобные сведения в секрете) к реальному делу.

Хотя существуют большие и достаточно обоснованные подозрения, что вышеперечисленные государства всё-таки давно уже заполучили свои бомбы, но их руководству пока ещё хватает разума хранить это смертоносное оружие в собственном чулане. Ну а раз говорится, что не пойман – не вор, то мы никого ни в чём обвинять не будем, да и вообще, Индия с Пакистаном нас, в данном случае, не интересуют. Точнее, в то самое время, о котором идёт повествование, нашего героя, Алексея Михайловича Козлова, они не интересовали, а по заданию Центра очень интересовала Южно-Африканская Республика, которая тогда также разрабатывала своё ядерное оружие, причём довольно успешно. А вот без Израиля нам в данном случае не обойтись…

Разумеется, страна-изгой (говорим современным языком), стремящаяся вооружиться атомным оружием, вызывала в мире немалую тревогу и беспокойство. Нет смысла уточнять, что данная ситуация особенно не нравилась Советскому Союзу: ведь если бы, не дай Бог, начался мировой конфликт, то ЮАР, в качестве «ядерной державы», вряд ли бы оказалась в числе союзников СССР…

И тут, вообще-то, возникает вопрос: а каким таким образом ЮАР смогла превратиться в ядерную державу? Всё-таки «удовольствие» это достаточно дорогое, и вряд ли кто мог «прошагать этот путь» в гордом одиночестве. Даже Советский Союз «негласно» (есть такое понятие), то есть не ставя их о том в известность, воспользовался «помощью» своих союзников. Точнее, их научными разработками.

Материал, который мы сейчас будем цитировать, получен нами по дружбе от очень хороших и весьма серьёзных людей, так что секретным он не является (ну кто доверит нам секретные материалы?!), но для чего он был предназначен, мы не знаем (честно говоря, спросить было лень). Если в дальнейшем мы будем его цитировать, то так и назовём его «материалом», и всем тогда будет понятно, о чём идёт речь. Очень приятно иметь дело с подобными текстами, профессионально подготовленными и очень хорошо отредактированными. Ну а рассказ про создание «бомбы для апартеида» мы начинает с той самой сакраментальной фразы, с которой он и начинается в этом материале:

«История этого вопроса была долгой…

В 1948 году в предшественнике ЮАР, Южно-Африканском Союзе, была основана Южно-Африканская корпорация атомной энергетики. В 1957 году она, действуя от имени ЮАР, заключила с США договор о сотрудничестве в рамках программы “Атом за мир”. В соответствии с ним ЮАР должен был быть продан один американский исследовательский реактор. Для создаваемого в Пелиндабе центра ядерных исследований американцы намеревались направить также высокообогащённое урановое топливо. Намеченные поставки состоялись в 1965 году с участием американского филиала компании Allis-Chalmers. Так у Претории появился первый исследовательский ядерный реактор “Сафари-1” и обогащённое до 90 % американское ядерное топливо. Однако уже через два года, в 1967-м, ЮАР построила (не без участия американцев, естественно) в Пелиндабе свой собственный реактор “Сафари-2”, в котором, как и в первом случае, использовалось ядерное топливо, поступившее из США».

Сейчас мы остановимся и уточним, что это такое – Пелиндаба?

Для тех, кто недостаточно хорошо владеет зулусским языком, скажем, что это название переводится не то как «завершение разговора», не то как «конец истории». Разумеется, истории не всей как таковой, а той, которую рассказывают вам или ещё кому-то. Населённый пункт с таким экзотическим названием находится всего лишь в 33 километрах к западу от Претории, административной столицы ЮАР (есть ещё Кейптаун – столица законодательная). Когда-то здесь была ферма, принадлежавшая тамошнему историку и журналисту Густаву Преллеру – соответственно, белому человеку и стороннику апартеида, а затем расположился главный центр ядерных исследований ЮАР.

Так случилось, что хорошие люди передали нам не только вышеупомянутый материал, но ещё и текст, озаглавленный «Некоторые замечания по сценарию фильма “Секретная Африка…”». Из этих «замечаний» удалось узнать, что «официальная ядерная программа ЮАР стартовала в 1967 году. Но в ней речь шла лишь о “мирном атоме”.

Работа над собственным ядерным оружием велась в ЮАР в обстановке строжайшей секретности. Надёжным прикрытием для этой выходящей за рамки закона деятельности служила осуществлявшаяся в Южной Африке параллельно программа мирных ядерных взрывов. Помощь ЮАР в сборке ядерного устройства оказал Израиль. Есть данные, что поучаствовали в этом и специалисты из Пакистана. Но где есть секрет, подготовленным людям, каковыми являются разведчики, непременно можно попытаться отыскать его отголоски, следы утечек информации о нём…».

Мы уже немного рассказали о том, как сотрудники советской легальной и нелегальной разведки работали в том самом «заповеднике апартеида». Однако осмелимся предположить, что мы знаем об этой работе очень и очень мало – относительно того, что было на самом деле. Поэтому не вызывает никакого удивления тот факт, что уже в 1974 году в Ясенево – комплекс, куда незадолго до того переехала штаб-квартира советской разведки, – от кого-то нам неведомого стали поступать сообщения, что юаровцы усиленно и спешно создают свою атомную бомбу и что они уже подыскали место для её испытания: аэродром Вастрап в пустыне Калахари, принадлежавшей не только ЮАР, но и союзной с ней Южной Родезии.

Впрочем, выяснился и ещё один очень интересный момент. Ранее мы говорили, что Южную Родезию признавала одна только ЮАР, а Южную Африку, в свою очередь, признавала на Африканском континенте одна только Республика Малави, которой пожизненно правил президент Банда[179]. Наша разведка, однако, выяснила, что, кроме этого диктаторского государства, ЮАР поддержал в вопросах создания ядерного оружия и вполне демократический Израиль – поддержал не на словах, но вполне реально: восемь израильских ракет «Иерихон-2» были переоборудованы специальными боеголовками. Какими? Есть такой официальный термин «спецбоеприпасы» – про ракеты, снаряды и прочее, оснащённые ядерными зарядами.

В «Некоторых замечаниях…» говорится ещё и следующее: «Имелись также данные, которые до сих пор с пеной у рта опровергают в Тель-Авиве, о заключённом в 1975 году между Израилем и ЮАР секретном договоре относительно продажи Претории компонентов израильского ядерного оружия».

Понятно, что израильтяне, работая над созданием собственной бомбы, не выбрасывали оставшиеся излишки: ничего личного, только бизнес…

Кто знает, насколько это связано с вышеуказанным секретным договором, но в 1976 году в Пелиндабе успешно прошли испытания отдельных компонентов ядерного заряда. В том же и в следующем годах в пустыне Калахари были готовы две шахты для ядерных испытаний: одна – в 385 метров глубиной, другая – в 216; также там понастроили ещё каких-то тому подобных объектов, но мы, скажем честно, в этой технике не очень-то разбираемся, а потому ничего объяснять или уточнять не будем.

Вскоре, в середине 1977 года, «бомба для апартеида» была почти что готова. Не хватало только ядра из высокообогащённого урана. Его спешно искали у явных и тайных друзей, но всё-таки «атомная дубинка» была уже налицо, её можно было даже испытать, чтобы проверить на практике все теоретические выводы и заодно произвести определённое впечатление: пускай всё делалось втайне, но какая-то информация всё равно появилась бы, так что обстановка в тамошнем и так неспокойном регионе напряглась бы ещё больше…

Взрыв должны были произвести в одной из шахт посреди пустыни, в августе того же года.

Однако информация – и совсем не та, которую ожидали юаровские «атомщики» и их зарубежные друзья, – появилась несколько раньше этого времени, и ключевую роль здесь сыграл нелегал «Дубравин».

…И в этот раз, как считал Алексей Михайлович, ему вновь просто повезло. В этой командировке перед ним стояла задача: «подобраться» к ядерному центру в Пелиндабе.

Сергей Сергеевич вспоминает: «Находясь в ЮАР, он таких подходов не обнаружил… И быстро действовать по такой щекотливой тематике ему было нельзя, потому что накажут местные власти – если что не так. ЮАРовская контрразведка работала серьёзно, у них уже был опыт работы против советских нелегалов, нужно было вести себя очень осторожно…»

Вообще, чтобы получить о ком-то конфиденциальную информацию, совсем не нужно приставать к нему с вопросами – гораздо лучше те же самые вопросы задать соседям.

Есть, кстати, на эту тему один милый анекдот. Два моряка разговаривают перед возвращением из дальнего плавания. «Вот приду домой – и буду жену бить, пока она во всём не признается!» – бодро заявляет один. «Глупо! – отвечает его товарищ. – Я, например, первым делом загляну к соседке, самой лучшей и надёжной подруге мой жены, и когда она откроет дверь, скажу ей прямо: “Ты – такая-сякая!” – “Это я-то – такая-сякая?! Да это твоя жена – такая-сякая!” – ответит она и тут же мне всё-всё про неё расскажет».

Вот и «Дубравин» поступил примерно подобным образом. Понимая, что в Южно-Африканской Республике он вряд ли чего «поймает», да и «ловить», как нам уже сказали, было бы весьма рискованно, Отто Шмидт преспокойно отправился к «соседке» – в Малави, к ближайшей, так сказать, «подруге» ЮАР.

«Я приехал в Блантайр, – вспоминал Алексей Михайлович. – Это Малави, единственное африканское государство, признавшее ЮАР с его апартеидом. Белые, там живущие, между собой быстро сходятся, возникает как бы их закрытый для остальных клуб. А свежее лицо, да еще немец из ФРГ… О, этому человеку можно рассказать абсолютно всё, все секреты – твои!»[180]

Кто чего может сказать про эту самую Республику Малави, тем более – про её историю? Кто помнит её вечного, как тому самому казалось, президента Банду? А ведь, между прочим, первые люди современного типа поселились на её территории где-то 50–60 тысяч лет тому назад…

Но Отто Шмидта интересовала не древнейшая, а новейшая история. Поэтому, будучи в каком-то – точнее, в шикарном – местном баре, он, на правах несколько наивного европейца (все же местные, всегда и везде, считают приезжих людьми наивными, слабо осведомлёнными в особенностях их тамошней жизни), завёл разговор о том, что у них, «в Европах», считали, что Южно-Африканская Республика настолько «продвинутая», что обзавелась уже даже собственной ядерной бомбой, однако здесь, на месте, он увидел, что ничего подобного нет и в помине. Точнее, разумеется, опытный разведчик не сам завёл такой разговор, но подтолкнул к этой теме своих случайных собеседников, а сам её просто продолжил – причём достаточно громко, в надежде, что кто-нибудь да и откликнется. Вдруг повезёт!

И ведь действительно повезло! На эту «наживку» клюнули. Его рассказ нам передал Сергей Сергеевич: «Вдруг, чуть ли даже не из-за соседнего стола, раздался голос пожилой женщины, которая сказала, что как это так, нет и в помине? Эта дама, ранее едва ли не дремавшая за своим столиком, теперь оживилась и заявила, что в общем-то совсем недавно, в декабре 1976-го, “мы праздновали это событие” – то есть испытание атомной бомбы – и было много-много французского шампанского, и в этом празднике участвовали люди из Израиля…»

Алексей Михайлович, разумеется, профессионально умел поддерживать разговор, а также получать от людей необходимую информацию. Он без труда выяснил, что его нечаянная собеседница, недавно вышедшая на пенсию, ранее была секретаршей генерального директора того самого главного центра ядерных исследований в Пелиндабе, к которому должен был «подобраться» разведчик.

Можно сказать, что «Дубравину» необыкновенно как повезло, но ведь если бы не его активность, эта дама так и продремала бы весь вечер в своём кресле, сохраняя при себе эксклюзивную информацию, столь необходимую советской разведке – ну и делу мира, безусловно! А так как теперь она была на пенсии, так что к своей секретной «фирме» больше не принадлежала, и всё это было уже как бы дело прошлое – хотя миновало всего лишь несколько месяцев после этих испытаний, – да и вообще, она находилась в другой стране, то почему бы ей было не поболтать? К тому же она отдыхала, немного (а может и много?) выпила, ей был очень приятен и интересен собеседник – обаятельный, галантный мужчина в самом расцвете сил, ну почему перед ним не покрасоваться своей было значимостью? Больше-то уже, увы, нечем, возраст… А вот раньше… И она увлечённо рассказывала заезжему немцу, что была не только что участником, но соучастником тех таинственных событий, оказавшись в самом их эпицентре. Ведь в коллективе, особенно в таком серьёзном, каждый из специалистов осведомлён в каком-то своём вопросе, а она, как секретарша генерального директора этого центра – к тому же не 20-летняя блондинка в мини-юбке, а человек с немалым опытом реальной работы в своей отрасли, – представляла себе в общем-то всю картину происходящего…

Можно сказать, что повезло этой самой «подвыпившей старушке», «бабуле-секретарше»! Ведь и в художественной книге, посвящённой судьбе Алексея Михайловича, и в ряде документально-художественных фильмов, где подлинные кадры дополняются какими-то «игровыми» моментами и реальных героев изображают актёры, этот случайный «источник» превращён в молодую, интересную даму, которую с «Дубравиным» связывают, что называется, романтические отношения. Что ж, это выглядит более интересно, нежели было на самом деле…

Но точно ли мы знаем, как именно было на самом деле? Вполне возможно, что не было не только «киношной» девицы в мини, но и вообще даже никакой отставной секретарши. Уж слишком откровенно раскрыл, скорее даже – «подставил» «Дубравин» свой источник информации, который после всего сказанного можно моментально вычислить («Кто у нас был секретарём гендиректора во время испытаний? Кто? Марь-Иванна? И чего она так разболталась?!» Всё!), а в разведке подобным образом не делается. Поэтому, вполне возможно, источник был совершенно иной, но эта подробность навсегда останется «тайной за семью печатями».

Зато в известных нам «Некоторых замечаниях…» есть эпизод, не отражённый ни в одном из интервью Алексея Михайловича: «Разведчик немедленно перепроверил полученные от подвыпившей старушки [красиво сказано! – А.Б.] сведения путём личного визуального наблюдения, для чего ему пришлось по возвращении в ЮАР, которое он предпринял немедленно, инсценировать поездку в район проведения подготовительных к взрыву работ и старательно изображать из себя подвыпившего и заплутавшего западногерманского туриста. И он сумел разглядеть очень многое за заграждениями из “колючки”, по которой был пропущен смертоносный ток. Верный своей манере перепроверять полученную информацию, он также послушал в местной пивной беседы подвыпивших буров, обсуждавших происходящее в “запретной зоне”. Только после того, как разведчик убедился в том, что сказанное бабулей о Пелиндабе не было пустой болтовнёй, соответствующее информационное сообщение немедленно ушло в Центр…»

Приходится уточнить, что наивно было бы считать, что «манера перепроверять полученную информацию» была характерна для одного лишь Алексея Михайловича…

«Естественно, обо всё, что он узнал, “Дубравин” немедленно написал в Центр, – досказал нам Яковлев. – Тогда ещё почтовые каналы использовались, потому что нигде рядом не было никакой резидентуры, и он, к тому же, старался на личные встречи с легальными разведчиками не выходить, избегал этого… Он тогда базировался в Риме и всё общение с тамошней резидентурой шло через места постановки сигналов, через тайники. С точки зрения безопасности здесь всё было обустроено хорошо.

На основе его информации начались перепроверки этих данных, в эту работу были вовлечены дополнительные силы… Но главное, что информация Алексея Михайловича о создании ядерного оружия в ЮАР впервые оказалась достаточно информативной, понятной и убедительной для Центра – и её сочли достоверной. После этого последовала вся международная кампания в отношении Южно-Африканской Республики, в результате которой они были вынуждены, но уже при де Клерке[181], отказаться от оного оружия».

Когда полученная советской разведкой информация стала, как говорится, достоянием гласности, по миру прошёл достаточно сильный шум: всё-таки нарушение международного договора, подписанного ведущими странами, и на это нельзя было не отреагировать. Американцы, в частности, направили в облёт пустыни Калахари свой SR-71, высотный скоростной самолёт-разведчик. Помнится, кстати, когда в добрые старые времена такой самолёт приближался к воздушным границам СССР, то в боевую готовность приводились зенитно-ракетные полки ПВО страны, дислоцированные в нескольких приграничных, да и не только, областях.

Промчавшись над пустыней на высоте почти что в тридцать тысяч метров, этот самолёт, именуемый Блэкбёрд (Blackbird), то есть «Черный дрозд», провёл прекрасную фотосессию объектов ядерного полигона, которые, разумеется, были представлены высшему руководству Соединённых Штатов. Думается, что эти кадры тем или иным путём вскоре оказались и у нас в Ясеневе…

Вновь обратимся к «Некоторым замечаниям…», в которых традиционно разоблачается пресловутая «двуличная политика» США:

«Демонстрируя своё “рвение” и организуя авиационную разведку, американцы явно лукавили, поскольку, вне всякого сомнения, изначально знали о тщательно скрываемом Израилем и ЮАР сотрудничестве в ядерной области. Более того, США и другие западные страны, рассматривавшие ЮАР в качестве своего союзника в деле борьбы с коммунистической идеологией на африканском континенте, тайно поддерживали Преторию в деле создания ядерного оружия. Штаты, например, продали ЮАР компьютеры, которые могли быть использованы для разработки ядерных зарядов. А западные немцы помогли со строительством завода по обогащению урана в Пелиндабе. Те же страны и Франция оказали ЮАР помощь в строительстве ядерного полигона в районе Алингтопа. Из ЮАР в качестве платы шёл дешёвый уран. Эта страна, обладающая колоссальными запасами урановых руд, только в США экспортировала порядка 40 тысяч тонн оксида урана.

Американцам не нужен был шумный скандал, в ходе которого могли всплыть доказательства их завуалированного участия в той авантюре, а они очевидно там были…»

Ну а раз скандал был не нужен, то следовало просто перехватить инициативу и возглавить процесс, не забыв громогласно заявить о том всему миру. 28 августа всё того же 1977 года газета «Вашингтон пост» вдруг опубликовала весьма жёсткое заявление официального американского представителя (насколько помнится – в ООН), что в Южно-Африканской Республике вовсю развернулась подготовка к полномасштабным ядерным испытаниям, что, соответственно, противоречит Договору о нераспространении. И американская администрация с этим мириться не намерена! Штатовское «соло» тут же подхватили европейские «подголоски», наперебой потребовавшие, чтобы ядерные испытания были отменены. Хотя их-то реакция была вполне адекватной: в случае мирового конфликта страны Западной Европы оказывались как бы между двумя «жерновами» – Штатами и Союзом, а театром военных действий однозначно бы становился Европейский континент.

К тому же буквально только что по Европе прокатился свой собственный скандал, связанный с оружием массового поражения и не имевший никакого отношения к проблемам Южной Африки. 31 июля в газете «Правда» было опубликовано заявление ТАСС, в котором был «выражен протест против планов размещения американских нейтронных зарядов на территории Западной Европы, что противоречило Заключительному совещанию по безопасности и сотрудничеству в Европе. В 1977–1978 гг. НАТО планировало разместить здесь новый тип ядерного оружия – нейтронное, которое при прежней поражающей способности обладало меньшей разрушительной силой и глобальными эффектами. Нейтронное оружие было объявлено “чистым”… Нейтронное оружие таким образом повышало угрозу ракетно-ядерной конфронтации, т. к. рассматривалось как “не совсем ядерное”. Но идея массовых убийств при сохранении материальных ценностей вызвала возмущение европейской общественности. По всем странам Европы прокатились массовые манифестации, организованные антивоенными силами»[182].

Нет необходимости объяснять, что собственная нейтронная бомба была для американцев гораздо ближе и интереснее южноафриканской атомной… По этой причине официальные круги США стали выражать в адрес властей ЮАР свою «принципиальность». Естественно, как мы уже сказали, что так называемый «западный мир» их поддержал, а потому 4 ноября 1977 года была принята Резолюция Совета Безопасности ООН под № 418, которой вводилось эмбарго на поставку оружия в ЮАР. Все страны мира призывались воздерживаться от сотрудничества с Южно-Африканской Республикой по вопросам производства и развития атомного оружия.

Но призвать – это ещё половина дела, главное – чтобы этот призыв был услышан и правильно понят.

Авторы «Некоторых замечаний…» прекрасно знали, что не все захотели услышать этот призыв, так же как и не для всех был «писан» Договор о нераспространении ядерного оружия: «Израиль, например, в том же году тайно передал ЮАР 30 граммов трития[183] в обмен на 50 тонн обогащённой урановой руды. Одновременно с этим обе страны, опять же в обстановке строжайшей секретности, подписали двустороннее соглашение, по которому израильтяне обязались поставить в Южную Африку ряд военных технологий и материалов, необходимых для сборки как минимум шести атомных бомб. Забегая вперёд, скажем, что эти бомбы были впоследствии успешно собраны».

…Отто Шмидт в очередной раз посетил ЮАР в 1978 году и, общаясь со своими немецкими земляками (национальность «земляков» на всякий случай следует уточнить), узнал подробности этой сделки. Разумеется, информация сразу же ушла в Москву…

Однако вопросы, связанные с ядерным оружием как таковым беспокоили и американскую разведку. После того как был подписан соответствующий Договор о нераспространении, и нас, и Запад очень интересовал вопрос, насколько точно «высокие договаривающиеся стороны» соблюдают его пункты. Взяв на вооружение принцип «доверяй, но проверяй», вновь обретённые союзники – теперь уже в борьбе за мир во всём мире – стали внимательно следить друг за другом. Американцы, в частности, ещё в 1959 году начали разработку серии спутников «Вела», оснащённых рентгеновскими детекторами и фотодиодными датчиками, которые должны были фиксировать ядерные вспышки. Запускались они попарно, на орбиты высотой от 100 000 до 200 000 километров, и первая пара была запущена в 1969 году, через три дня через после подписания Договора о частичном запрещении испытаний ядерного оружия.

Разумеется, американцы следили прежде всего за советскими испытаниями, но в поле их зрения находился весь мир, что также не удивительно, а потому и произошёл так называемый «инцидент Вела»… 22 сентября 1979 года, пролетая над Южной Атлантикой, над пустынным океаном, спутник «Вела-6911» зафиксировал вблизи островов Принс-Эдуард и Буве (далее мы говорим научным языком) «серию из двух световых всплесков, характерных для взрыва ядерного заряда мощностью 2–3 килотонны». Так была испытана реальная атомная бомба, созданная умельцами из ЮАР и Израиля. Можно сказать, что в тот самый день «ядерный клуб» пополнился сразу двумя незаконными членами. Вообще, это можно так себе представить: два жулика весьма сомнительного вида забрались в аристократический клуб и нахально заняли места за одним из столиков, с установленной на нём солидной табличкой «Don’t sit down!»[184]. Примерно такая «картинка»…

Но нет, жулики эти не были столь откровенны, чтобы себя вот так заявить. Известно, что за всё время действия программы спутники серии «Вела» зафиксировали 41 подобную вспышку, каждая из которых являлась ядерным испытанием, и впоследствии у каждого взрыва находился «хозяин»: руководство какой-то из стран того самого «ядерного клуба» принимало на себя ответственность за очередной взрыв. Но на сей раз взрыв оказался «бесхозным», никто из солидных людей, входящих в «клуб», не сказал, что это была их работа…

Заговорили о старении техники, потому как «Вела-6911» крутилась на орбите уже десять лет, переработав гарантийные сроки, заговорили о каких-то малоизведанных атмосферных явлениях, о чудовищных по силе молниях и метеоритах и всём таком прочем – в общем, о том, о чём говорят всегда, когда нет возможности разгадать очередную загадку, но надо предложить убедительную версию… Естественно, не только говорили, но и проводили различные исследования, однако, если по-простому, «воз» оставался «и ныне там».

…Думается, всем уже ясно: там, где ничего не может сделать техника, должен появиться «супергерой», который в одиночку спасёт мир. Железная логика тех американских кинофильмов, на которых сегодня воспитывается наша молодёжь…

«Супергероев» тогда у нас как-то не было, но были разведчики-нелегалы. Помните, как сам себе сказал Юрий Анатольевич Шевченко: «Я могу всё!»? Вот и Алексей Михайлович Козлов, нелегал «Дубравин», также сознававший, что он может всё, получил задачу прояснить ситуацию на месте.

Сотрудник, курировавший в то время «Дубравина», поясняет: «Нужно было не только установить сам факт испытаний, но и кто, чего и как там делал. А это уже намного сложнее, потому что тут надо было проникать в объект: вычленить его и постоянно им заниматься в течение долгого времени».

С таким, приблизительно говоря, заданием нелегал вновь отправился в Южно-Африканскую Республику. Но сначала, как мы знаем, он посетил Пакистан, Тайвань и ещё ряд далёких стран, возвратился в Европу, и только потом его «путь в тысячу ли» продолжился в южном направлении.

28 июня 1980 года самолётом, вроде бы летевшим из Вены (не нужно думать, что даже официально расписанный для «широкой читательской аудитории» маршрут нелегала всегда соответствует реальности), «Дубравин» прибыл в Йоханнесбург. Насколько известно, это был его четвёртый визит в Южно-Африканскую Республику. Вся нынешняя его поездка была тщательно распланирована заранее. Сделав то, что он должен был сделать в столичном городе, Отто Шмидт отправился в город Дурбан, крупнейший южноафриканский порт, расположенный на берегу Индийского океана. Оттуда, опять-таки самолётом, он отправился в Намибию – в её столицу город Виндхук.

А мы вновь обращается к весьма профессионально составленным «Некоторым замечаниям…»: «Это можно назвать чудом, но будущему Герою России удалось не только получить столь необходимое Центру подтверждение добытой из других источников информации о том, что тот взрыв был испытанием ядерного оружия, организованным ЮАР и Израилем, но и передать эти данные по надёжным каналам в Центр. Крайне важными были и сведения об активизации южноафриканскими специалистами работ по изготовлению атомных бомб. В качестве подтверждающей информации в Намибии он узнал о резком увеличении объёмов добычи урановой руды на местных месторождениях и вывозе её в ЮАР. При том что раньше она в полном объёме экспортировалась в США. Профессионал высокой пробы, А.М. Козлов смог своевременно проинформировать Москву и об этом».

Известно, кстати, что ту информацию, которую он получил в ЮАР, Алексей Михайлович передал в Центр через Дамаск.

Что было дальше? Когда полученная советской разведкой информация распространилась во всему миру – разумеется, без ссылки на её корреспондента (т. е. организацию, откуда поступил документ и его автора) – давление США и других западных стран на ЮАР было резко усилено.

Ну и окончательная оценка с точки зрения историков: «Результатом этого стало объявление жестокого эмбарго ЮАР практически всеми странами, что привело сначала к смене правительства и, в конечном счёте, к крушению антигуманного режима апартеида».

«Бомба для апартеида» оказалась «бомбой под апартеид», которая «взорвалась» весьма успешно.

Впрочем, до этого, к сожалению, было ещё далеко – без малого полтора десятилетия…

Как мы сказали ранее, «супергерой», спасающий мир в гордом одиночестве, – это не наш метод. Были и ещё какието люди, выполнявшие ту же самую благородную задачу.

В частности, насколько нам известно (при этом неизвестного для нас намного больше!), в те времена в ЮАР, на военно-морской базе Саймонстаун, служил коммодор (это чин, промежуточный между капитаном 1-го ранга и контр-адмиралом) Дитер Герхардт. Мало того что офицер этот отвечал за строительство и боеспособность всего юаровского ВМФ, а в подчинении его находилось более 2700 человек, так он ещё был и закадычным приятелем адмирала Хьюго Бирмана[185], командующего военно-морским флотом ЮАР, а затем и всеми Силами обороны страны. При этом Герхардт не был африканером, потомком голландских переселенцев, но являлся чистокровным немцем, родившимся в Берлине, откуда его семья уехала в Южную Африку ещё до начала Второй мировой войны. Понятно, что люди, в ту пору покидавшие «Тысячелетний рейх», не принадлежали к числу поклонников фюрера и не разделяли его расовые и тому подобные бредовые теории. Но, как говорится, из огня да в полымя: они фактически оказались там, откуда бежали – в такой же примерно системе, с некоторой коррекцией на африканскую экзотику… Получивший в семье соответствующее воспитание, Дитер Герхардт откровенно ненавидел и апартеид, и «кастово-сословную систему» африканерского общества. По этой причине не то с 1964 года, не то вообще с 1960-го он начал инициативно, на идейно-политической основе, сотрудничать с советской военной разведкой – Главным разведывательным управлением Генерального штаба Вооружённых сил СССР. Отметим, что, в отличие от того же подлеца Гордиевского, он не «сдавал» известных ему разведчиков, а передавал ту научно-техническую и политическую информацию, что позволяла держать режим апартеида «в узде», контролировать его агрессивные и тому подобные устремления. То есть действительно – боролся с режимом, что Гордиевский лишь декларировал, зарабатывая на предательстве конкретных людей.

В энциклопедическом словаре российских спецслужб «Разведка и контрразведка в лицах» о нём сказано так: «Был второй раз женат на гражданке Швейцарии Рут Йор, которая на момент выхода за него замуж уже была агентом советских спецслужб [добавим, её псевдоним – «Лина». – А.Б.] и выполняла роль курьера. Передавал секретную информацию по военно-морскому флоту ЮАР, на вооружении которого были суда английского, французского и израильского производства. Давал немало политической информации (был лично знаком с премьер-министром П.В. Ботой), а также выполнял роль наводчика для вербовщиков советской разведки (в его активе передача информации об электронном чуде ХХ века – это построенная с помощью немецкой фирмы “Сименс” “Серебряная шахта” – система для слежения за самолётами и кораблями). В момент ареста контрразведкой работал начальником военной судостроительной верфи в Симонстауне (близ Кейптауна)»[186].

К сказанному можно добавить уточнение, сделанное для нас одним из сотрудников разведки: «Silver Mine, в переводе с английского “Серебряная шахта” – это крупнейшая в Южном полушарии станция электронного слежения, бывшая в то время самым секретным объектом ЮАР. От Герхардта поступала в основном информация о различных вооружениях НАТО, в первую очередь – о ракетном оружии, в том числе о французской ракетной системе “Экзосет”. Благодаря ему мы знали основные планы и устремления военно-морской, космической и электронной разведки НАТО».

Говорится также о том, что Герхардт добыл информацию и о каких-то ядерных программах, осуществляемых в Южно-Африканской Республике, полностью подтвердившую сведения, полученные от «Дубравина».

Один из сотрудников, кажется, Управления «С» (не записали сразу, за разговором, кто именно, а потом это позабылось) высказал нам свою исключительно личную точку зрения, которая, как нам кажется, в чём-то даже может отличаться от официальной: «Герхардт – не наш человек, он от “соседей”[187], но дóлжно признать, что он очень большую и очень полезную работу сделал для освещения этой самой атомной проблемы. Они с Алексеем Михайловичем как бы “пазл” такой составили, “подсветив” ситуацию с их ядерным оружием. Мне кажется, тогда американцы просто испугались, что наши могут физически туда вмешаться. Они, то есть резидентуры американских разведок, тогда очень тщательно отслеживали обстановку на аэродромах нашей стратегической авиации, в местах дислоцирования сил спецназначения, и пришли к выводу, что у нас якобы готовится какая-то спецоперация. Американцы этого очень сильно испугались, хотя наши потом говорили, что это просто боевая учёба идёт… Но, как лично мне кажется, всё могло бы быть: ЮАР не входила ни в какие альянсы, официальных союзников не имела, так что наши вполне могли высадить там морскую пехоту – подобно тому как делал тот же Израиль, – и вломили бы им по первое число. И всё этим бы закончилось…»

Комментировать не можем, а потому вернёмся к судьбе коммодора Герхардта. В 1983 году он ожидал присвоения чина контр-адмирала, но совершенно неожиданно был арестован контрразведкой. Есть две версии, это объясняющие.

Первая из них – двойное, точнее, два одновременных предательства. В 1982 году в США бежал агент ГРУ, известный под псевдонимом «Поль»; в 1981 году на контакт с французской разведкой инициативно пошёл подполковник Владимир Ветров, сотрудник научно-технической разведки, также знавший о существовании «Феликса» (оперативный псевдоним Герхардта), точнее, имевший доступ к той информации, которая от него поступала и по которой его удалось вычислить. Кстати, Ветров, нанёсший нашей разведке очень серьёзный урон, в итоге оказался банальным уголовником, убийцей – однако расстрелян он был за шпионаж. Но нам он сейчас совершенно не нужен и не интересен.

А вторую версию провала агента ГРУ мы можем найти всё в том же энциклопедическом словаре: «…разоблачить его помогла израильская разведка “Моссад”, сотрудники которой якобы неоднократно видели его в Большом театре в Москве (поездки были нелегальными). Суд, обвинив его в государственной измене и шпионаже, в декабре 1983 года приговорил к пожизненному тюремному заключению. Его жена была приговорена к десяти годам тюремного заключения»[188].

…По счастью, режим апартеида пал в 1994 году, но ещё раньше, в 1990-м, была досрочно освобождена Рут Герхардт, а в 27 августа 1992 года был помилован и сам Дитер Герхардт.

Можно понять, что путь к ядерному разоружению, по которому до сих пор не без труда движется человечество, отнюдь не усыпан розами.

Глава 12

«A.M. Kozlov»

…И вдруг «Дубравин» почувствовал: что-то идёт как-то не так. Неясно было, что именно, но что-то ему не нравилось, что-то его беспокоило и тревожило… Словно бы дышать стало труднее, но почему – как определишь?

Это в кино всё понятно. Помните, как начинается фильм «Мёртвый сезон»? «Никогда ещё меня не фотографировали так много», – звучит за кадром голос нелегала Ладейникова, а на экране показывают, как ведёт разведчика «наружка», слышатся щелчки затвора фотоаппарата и он на мгновение замирает в кадре… Между тем опытные разведчики признают, что если слежка организована весьма серьёзным образом, когда задействовано несколько бригад наружного наблюдения, которые постоянно меняются, используется разнообразная техника и многое иное, то обнаружить её практически невозможно.

Как пример тому – фрагмент из интервью Вальдика Энгера, сотрудника нью-йоркской резидентуры КГБ, который вместе со своим коллегой Рудольфом Черняевым был задержан сотрудниками ФБР в мае 1978 года во время изъятия из тайника сверхсекретных документов ВМС США. Тогда это была «подстава», весьма тщательно подготовленная и срежиссированная. Так вот:

«– Получается, что вы не заметили за собой наружного наблюдения?

– Мы видели, что пролетел вертолёт, за ним – спортивный самолёт “Сессна”. Но, конечно, не знали, что по окрестностям было расставлено 120 агентов ФБР – это уже потом сами американцы признали»[189].

Вот такие-то масштабы слежки в богатой Америке! Хотя в том же тексте сказано, что (так говорят!) информация, полученная нашей разведкой в результате той операции – здесь-то рассказано лишь об одном, неудачном, финальном её фрагменте, – позволила Советскому Союзу сэкономить порядка 200 млн долларов США. Так что, можно сказать, обе стороны были квиты…

Можно ещё добавить, что, когда разведчик работает один, то ему ещё труднее обнаружить наружное наблюдение. Полковник Т. И. Нетыкса[190] нам говорила, что одно из преимуществ семейных пар – возможность посмотреть со стороны, подстраховать друг друга… Она рассказывала: «Так случилось, что его предали, как предали “Бена”, предали Абеля… Все они были одиночки – без супруг. А ведь это очень важно: в нужный момент переговорить, посоветоваться. Но самое главное – это методы наблюдения. Двоим гораздо проще. Это обязательно! Хотя, если за вами поставили три бригады, вы этого не увидите, конечно! Но не почувствовать спиной нельзя… Это же нелегалы! Надо постоянно анализировать и, главное, надо периодически очень серьёзно проверяться. Каждый день надо проверяться, а периодически, через какое-то определённое время, делать это очень серьёзно! У нас с мужем было – на расстоянии друг от друга шли, эти походы готовишь, это же не так всё просто… И, конечно, у Лёши такой возможности не было. Ему посоветоваться было не с кем. Женщина – она всё-таки более осторожная, потому что у женщины там дети… Это очень важно! Ты не только за себя и за Родину отвечаешь – ты ещё отвечаешь за своих близких. Поэтому женщина более осторожна. А мужчина, если всё идёт нормально, то он как-то привыкает к этому. Немножко у него вот это чувство опасности пропадает…»

К сожалению, с какой периодичностью следует нелегалу серьёзно проверяться, мы не расслышали, а переспросить как-то постеснялись. Но тут, думается, у каждого своя метода…

Хотя, кажется, чего было особенно беспокоиться разведчику-нелегалу, если он знал, что за ним, что называется, «ничего нет»: нигде не «засветился», ничего не нарушал, никаких ошибок не совершал? Ведь он должен жить, как самый обыкновенный человек – с чего тогда за ним ходить «наружке»? Конечно, если в данной стране нелегал считается иностранцем, а это страна со строгим контрразведывательным режимом, то что-то может быть сделано просто «для профилактики», потому как за каждым приезжающим сюда попервоначалу на всякий случай смотрят, изучают его, но ведь не так, чтобы несколько групп… Слов нет, проверяться на случай наружного наблюдения нужно обязательно, для этого, как нам сказала Тамара Ивановна, есть даже определённая периодичность, но нельзя же разведчику каждый день по несколько часов ходить по «проверочным маршрутам» или, проходя по улицам, постоянно завязывать шнурки, при этом тайком оглядываясь, и останавливаться у зеркальных витрин, что тоже помогает выявить слежку – подобные «прогулки» и настороженное внимание к происходящему вокруг могут вызвать подозрение у бдительных туземцев, которые нередко спешат поделиться своими наблюдениями с полицией. И полиция с охотой принимает подобные устные заявления…

Вот, к примеру, что рассказывал нам один товарищ о нравах благополучной, процветающей Швейцарии:

«Каждый швейцарец – полицейский в душе. Например, если кто-то стоит возле витрины ювелирного магазина и показался подозрительным, то он [простой законопослушный швейцарский гражданин. – А.Б.] идёт в телефонную будку [это было время ещё до эпохи мобильных телефонов. – А.Б.] и просто сигнализирует – есть для этого даже стандартная фраза: “По моему мнению, этот человек может быть злоумышленником”.

Всё! Через 2 минуты появляется полиция. Но никаких задержаний, хватаний там, конечно, нет. Издалека поглядят, убедятся, что на самом деле нет ничего подозрительного – и уезжают.

Контрразведке, полиции там даже не требуется вербовать специальный контингент: любой бармен, дворник, кто угодно – потенциальный доносчик по любому поводу, который ему покажется нестандартным. Он это сделает сам, по доброй воле»[191].

В общем, ничего тревожащего «Дубравин» вокруг себя реально не видел, но на сердце у него вдруг стало беспокойно. Сработало то самое «шестое чувство», которое у нелегалов развито достаточно хорошо.

Один из сотрудников Управления «С» так передал нам слова Алексея Михайловича: «“У меня тогда возникло какое-то шестое чувство”, – говорил он мне. Вот именно в тот момент! Оно неоднократно у него было за всю историю его работы в качестве разведчика-нелегала. “Но тогда, – говорил он, – особенно остро. Как-то у меня встало это: за мной ходят! Я чувствую это, чувствую. Но не вижу! Я их не вижу”».

Разумеется, не видел, так как, насколько нам сегодня известно, задействованы были лучшие силы контрразведки и в весьма немалом количестве. Хотя, вполне возможно, были ещё и какие-то моменты, заставившие его насторожиться, однако не только в интервью, но и в частных беседах он о том впоследствии не рассказывал… Но, разумеется, о своих подозрениях Алексей Михайлович сразу же сообщил в Центр и, кажется, попросил его оттуда отозвать.

Сергей Сергеевич Яковлев так объясняет произошедшее: «Какие-то подозрения у него тогда возникли. Не знаю, что он написал в Центр по этому поводу, но, вроде, что какая-то вокруг него суета происходила… Я не исключаю, что метки были нарушены в гостинице – ну, как положено, приучают сотрудника Особого резерва о своей безопасности заботиться… Но тут тоже надо правильно исходить из того, где метки стояли, кто в номер входил или не входил – а в номер входит консьержка, уборщица, сантехник…»

На всякий случай уточним, что подобную метку, весьма элементарную, типа вложенной под замок кейса ниточки, может поставить любой законопослушный гражданин, желающий узнать, не копается ли гостиничная обслуга в его вещах или, даже, не проявляют ли собственные его детишки излишнего любопытства к содержимому папиного портфеля в родном доме… Но продолжаем этот рассказ:

«Насколько показались для Центра убедительны его доводы – я не знаю. Но времени было им самим отведено на ответ от Центра очень мало, в пределах десяти дней… Не дождавшись ответа, он поехал.

Хотя мы и говорим, что “Центр всегда прав”, но, как могут ошибаться нелегалы, так и Центр имеет право на ошибку, вполне может ошибиться. Хотя если брать совокупный опыт Центра, то он куда больше, чем у отдельно взятого оперработника. Ведь когда такие ситуации возникают, к анализу в Центре привлекаются несколько человек – и от оперативного отдела, и от отдела безопасности. Но на это всё нужно время, и нужно прийти к какому-то согласию или несогласию…»

Есть такая фраза, что, мол, на месте виднее. Оно, вроде бы, и так, но нелегал может знать далеко не всё из того, что известно Центру – у Центра ведь в данной стране могут быть и ещё какие-то источники информации, кроме него… Помнится, Герой Советского Союза Геворк Андреевич Вартанян рассказывал нам, как, когда он работал в одной стране, ему вдруг пришёл приказ бросать все свои дела, обрывать все связи – и срочно уезжать.

«– Я знал, что всё вокруг меня совершенно спокойно! – говорил нелегал. – Но они мне: “Нет, тебе угрожает опасность! Бросай всё!” А я просто не мог этого сделать!» Правда, и у него немножко сжалось сердце, когда из Центра его спросили, собирается ли он быть завтра в местном аэропорту, и сказали, что там его арестуют. А он ведь действительно назавтра туда собирался! И всё-таки нелегал «Анри», опираясь на свои опыт и интуицию, решил не выполнить приказ о возвращении – уж слишком важную задачу он тогда выполнял…

На следующий день с ним ничего не случилось – даже в том самом аэропорту. И лишь потом, когда он окончательно возвратился в Советский Союз, ему рассказали, что наша разведка взяла под контроль линию связи тамошней не то контрразведки, не то полиции, и удалось услышать, что «наружка» «ведёт» некоего господина азиатской внешности, высокого, в возрасте, примерно, Вартаняна – и готовит его захват в аэропорту, куда тому господину должны были доставить чемоданчик с наркотиками.

Вот что значит опыт и смелость! Но ведь бывало и совсем наоборот. Генерал Яковлев рассказывал: «Был у меня пример, когда я читал отчёт вернувшегося нелегала, что от начала командировки и до конца за ним была “наружка”, на каждом этапе. И тут уже вопрос возникает: что за этим стоит? Конечно, после этого нелегал уже больше никуда не ездил… Но всё может случиться! Были примеры, когда и с психикой происходили подвижки какие-то, и спасать приходилось таких людей, возвращать в страну, лечить… Разведка – всегда дело рискованное, особенно при таких обстоятельствах, когда нелегал должен ехать в страну, в которой он, кроме как на самого себя, ни на кого больше положиться не может».

…Невольно вспомнился старый чекистский анекдот: «Противник сбросил на нашу территорию, на парашютах, разумеется, трёх шпионов. Одного из них ветром отнесло в сторону, а когда он добрался до условленной поляны, то увидел двоих своих коллег, окружённых автоматчиками. Шпион добрался до большого города, долго плутал по улицам, понимая, что явки провалены, потом зашёл в винный магазин и стал смотреть, чего бы взять “для сугрева”… Но тут на его плечо опустилась тяжёлая рука, и грубый голос сказал: “А вот и третий!” Поняв, что его выследили, шпион раскусил ампулу с ядом… Два расстроенных алкаша объясняли милиционеру: “Увидели мужика, предложили ему “на троих” выпить, а он взял да и помер!”» Вот к чему может привести паника…

Но продолжаем разговор с Сергеем Сергеевичем: «Говорю честно: я не знаю ни того, как всё происходящее Алексей Михайлович тогда представил, ни того, что ответил ему Центр, а потому ни на чью сторону я становиться не могу. “Дубравин” мог просто высказать озабоченность – а из Центра, в ответ, его могли попросить осмотреться и, если возможно, продолжать выполнение задания. А ведь он был очень ответственный человек! Даже высказанное в качестве просьбы задание Алексей Михайлович воспринимал как приказ и всегда старался решить вопрос – или сколько там их было, этих вопросов, – наилучшим образом».

Имеем право предположить: беспокойство «Дубравина» было вызвано ещё и тем, что он знал, что он определённым образом нарушает установленные правила. Алексей Михайлович сам нам о том сказал, повествуя о своём долгом пути из Москвы на Дальний Восток через Южную Азию, а оттуда – через Европу на самый юг Африканского континента: «Всё это было не так просто: у меня были, во-первых, различные шифры, во-вторых – различные волны для приёма радиопередач Центра, потому что те же Гонконг и ЮАР – различные часовые пояса, две большие разницы. Многое пришлось записывать, делать себе заметки, это хреново было, но без этого не обойдёшься».

К этим самым заметкам нам вскоре придётся вернуться, а пока продолжаем рассказ Алексея Михайловича:

«– В ЮАР я был очень коротко, потому что почти сразу вылетел в Намибию, а там я заметил за собой наружное наблюдение…

– Ничего подобного раньше не было?

– Никогда! Но тут проверился и увидел. Этого я никак не ожидал! Кстати, для наружного наблюдения спецслужбы там используют и чёрных… “Наружку” я увидел, но бежать мне было некуда – из Намибии можно было вернуться только в ЮАР. Разве что идти до Анголы пешком, через пустыню – 3,5 тысячи километров. Но я не знал этой дороги, да и со львами и змеями мне как-то не хотелось встречаться. Вот и вылетел в Йоханнесбург»[192].

Как это назвать? Мышеловка, западня? Произошло что-то непонятное, опасное, а ему никуда отсюда не деться, он как в загоне, откуда выход может быть только один – прямо в руки контрразведки…

И опять наш разговор с Алексеем Михайловичем, самый-самый первоисточник изложения произошедших событий, за достоверность записи которого, к тому же, мы ручаемся. «Дубравин» вспоминал: «Так вот, когда самолет прилетел в Йоханнесбург, я увидел в иллюминатор, как к нам направляется чёрная машина, типа “Волги”, с синим “маячком”. И я сразу понял, что это за мной – так или иначе, есть у человека “шестое чувство”. К тому же наружное наблюдение… Из машины вышел, как я потом узнал, генерал Бродерик, заместитель директора контрразведки ЮАР. Неплохой, интеллигентный мужик такой был. Он показал мне свое удостоверение и сказал, что я арестован»[193].

Это был день 28 июля.

Мир тогда не содрогнулся, хотя и был арестован человек, который действительно его, этот мир, спасал – по крайней мере, помогал человечеству не сделать ещё один шаг к той роковой черте, за которой мог начаться ядерный кошмар.

Ну и что, что Южно-Африканская Республика находится на краю Африки? Это же не 1945 год, когда Соединённые Штаты, обладая исключительной монополией на ядерную бомбу, могли преспокойно и безнаказанно уничтожать мирные японские города. Теперь, когда атомное оружие по-тихому расползалось по планете, кто-нибудь да решил бы прийти на помощь потенциальной жертве «апартеидского» режима. Недаром же страны, соседствовавшие с ЮАР и Родезией – Ангола, Мозамбик и ещё несколько других, именовались в то время «прифронтовыми государствами», хотя никакой войны тогда и не было. Однако возможность, что называется, «маленькой победоносной войны» с давних времён влечёт к себе мысли власть имущих, особенно когда у них не очень ладятся внутренние дела…

А ведь дела в Южно-Африканской Республике действительно не ладились. Чернокожему населению всё больше надоедало быть людьми второго сорта – точнее, даже не людьми, но второсортными существами, и в стране разгоралось то, что в наших, советских, новостях и политинформациях именовалось «национально-освободительным движением». 16 июня 1976 года началось восстание учащихся и школьников в Соуэто, юго-западном пригороде Йоханнесбурга, вскоре перекинувшееся на другие города республики и, соответственно, очень жестоко подавляемое. Беспорядки продолжались до конца года, в них погибли сотни человек, многие тысячи получили ранения, но точное число пострадавших остаётся неизвестным, вернее – скрытым… Эти события вызвали негативную реакцию по всему миру.

Как мы сказали, в подобных обстоятельствах непопулярные правительства и стараются поднять свой рейтинг за счёт той самой «маленькой победоносной войны», в начале которой обычно наблюдается всплеск патриотизма, а надежда на её успешное завершение сплачивает нацию. Вот только и с войной у таких правителей обычно не очень-то получается: ни, чтобы маленькая была, ни, тем более, чтобы победоносная по своим результатам, – но экскурсы в историю мы сейчас делать не будем, хотя примеров тому известно немало. Скажем только, что Алексей Козлов честно выполнил свою именно миротворческую миссию. Хотя и тогда, почти за две тысячи лет до описываемых нами событий, когда «множество народа с мечами и кольями» взяли Того, Кого нарекли Спасителем, даже тогда в мире также ничего не произошло; более того, небо не упало на землю и в тот самый страшный момент, когда Его распяли на кресте… Что уж тут говорить про задержание разведчика-нелегала, «рядового в полковничьих погонах», которых он, кстати, никогда и не надевал? (Его «легальные» коллеги хотя бы фотографировались в военной форме для «личного дела» в служебном фотоателье при очередном присвоении воинского звания, а у него и такой возможности не было.) Но всё-таки и Алексей Михайлович пытался спасти человечество – разумеется, своими, оперативными, методами и средствами.

Однако говорить о том, что в день 28 июля 1980 года на Земле ничего особенного не произошло, будет совершенно неверно. Ведь тогда – вот только неизвестно, в какое именно время, и очень возможно, что как раз в тот момент, когда на запястьях «Дубравина» защёлкнулись наручники, – разорвалось сердце совсем уже немолодого человека, Михаила Алексеевича Козлова… Отец разведчика-нелегала, ветеран Великой Отечественной войны, скончался в тот самый день, когда был арестован его сын, ничего о том не зная. Можно, конечно, сказать, что это было какое-то случайное совпадение, но как-то не верится, что оно так – и всё… Уж как-то слишком трагически это всё совпало!

Вернемся к событиям в Йоханнесбурге. В разговоре с Алексеем Михайловичем о тех событиях мы, разумеется, спросили, как он реагировал на произошедшее, что он тогда делал? «Конечно, я потребовал, чтобы меня связали с западногерманским посольством – но они на это просто плюнули. Там ведь всё было, как в нацистской Германии, в точности! У моего следователя полковника Глоя в кабинете висел такой красивый портрет Гитлера – будь здоров! Глой был самый настоящий нацист, поклонник Эрнста Кальтенбруннера[194]…»[195]

…Но вспомните, мы же совсем недавно рассказывали о том, что именно израильтяне помогали этим самым южноафриканским «поклонникам Кальтенбруннера», сидящим в кабинетах, украшенных портретами «Адольфа Алоизовича», создавать собственную атомную бомбу отнюдь не для самообороны от шатавшихся по джунглям повстанцев! Что ж, как говорится – «ничего личного, business only[196]». И даже, скорее, не business, но gesheft[197]…

Между тем, в ту пору, в 1980 году, со времени освобождения Освенцима и Бухенвальда прошло всего-то каких-то 35 лет, многие фронтовики разных армий даже ещё и на пенсию выйти не успели. Но так далеко в прошлое мы заглядывать не будем, зато вспомним некоторые события всего лишь десятилетней, от того времени, давности.

Как мы рассказывали в Главе 6 нашей книги, «10 августа 1970 года в Буэнос-Айресе была арестована и заключена в тюрьму семейная пара Мерконис, советские разведчики-нелегалы, с двумя дочками, старшей из которых было пять лет, младшей – девять месяцев от роду». А вот как описывал начало своего пребывания в тюрьме Вадим Михайлович Мартынов, «Вест», он же – «Олегов»:

«Пробирал жуткий озноб. Во дворе слышались какие-то вопли, лязг стальных дверей, крики охранников. Душераздирающий женский крик. Плач ребёнка. Похоже, девочки. Неужели моя? Что с ними?..

[Дальше следует описание разговора с тюремщиком, и ниже фрагмент из него. – А.Б.]

– Не забывайте, в стране военный режим, и мы можем сделать с вами всё, что нам заблагорассудится. В наших руках ваша жена и дети. Они здесь. Ваша жена уже всё рассказала. Она молодец. Умная. Но если вы будете продолжать упорствовать, то мы пытать, конечно, будем, но сначала не вас. Нет, не вас! Пытать будем ваших детей на глазах у вас и у вашей жены. А тогда посмотрим, что вы предпочтёте: говорить или иметь психически и физически изувеченных детей и ненормальную жену. А ведь она у вас вон какая красивая. Вы же не допустите, чтобы её отдали в казарму солдатам? И если я вас не убедил, это приведёт лишь к тому, что мы вас всех в конце концов прикончим и сбросим в какую-нибудь яму на свалке за городом, с детьми вместе. Вы проиграли. У вас нет выхода…

“Эко разошёлся, – думал я. – Подумал бы, что блефует, если бы не десятки людей, бесследно исчезнувших”»[198]…

К чему тут эти воспоминания о происходившем совсем в другой части света? К тому, что, во-первых, совпадают две составляющих: и «Вест», и «Дубравин» стали жертвой предательства, и оба они были арестованы в государствах фашистского толка, живущих по своим законам, а точнее – в условиях беззакония. А, во-вторых, к тому, что по самому большому, можно сказать – по человеческому – счёту оба разведчика-нелегала оказались в совершенно различных условиях.

Известен случай, когда какая-то журналистка, беседуя с Алексеем Михайловичем о его тюремном заключении, стала выпытывать у него, «а как бы вы поступили, если бы» – ну и всякие не очень умные варианты предлагались, завершаясь вопросом, а не согласился ли бы он на сотрудничество? Козлов резко оборвал этот бесплодный и глупый разговор, встал и ушёл. Уж он-то прекрасно знал, что очень легко представлять себя в различных экстремальных ситуациях и «моделировать» собственное героическое поведение. Но, как подсказывает нам даже наш некоторый опыт, пока рядом с тобой ничего не шарахнет, а над тобой ничего не просвистит – представлять себя в боевой обстановке, «моделировать» свои действия в тех экстремальных условиях, не имеет абсолютно никакого смысла, потому как можно потом жестоко разочароваться в самом себе.

Однако всё же не вызывает никакого сомнения тот факт, что Алексей Михайлович не раз возблагодарил Господа за то, что в этой командировке он находится один, что сейчас отвечает он только за одного себя, и думать ему приходится лишь о себе самом, не прислушиваясь с болью в сердце к голосам в тюремном коридоре. Это был воистину железный человек – с несгибаемой волей, твёрдым характером северянина, но мы же помним, как он плакал, рассматривая рисунки своих детей. Великое счастье, что дети в то самое время пребывали в Москве, «за зелёным забором», – вот только Козлов теперь не знал, когда ему суждено будет их увидеть. Да и суждено ли вообще? События разворачивались так, что надежда на возвращение домой таяла с каждой минутой.

Но всё равно, что бы ни ожидало его впереди, главный вопрос, который ему следовало решить как можно скорее, был вопрос о том, почему он здесь оказался. И опять – рассказ Алексея Михайловича: «Меня привезли в тюрьму контрразведки, начались бесконечные допросы, которые продолжались и днем, и ночью. Я не спал ни одной минуты – целую неделю! Причем про меня южноафриканцы ни хрена не знали. Даже когда они меня били, они не понимали, зачем они это делают. Это уже потом, через неделю, приехали немцы из ведомства по охране конституции[199] и из разведки ФРГ и показали мне фотографии. Я смотрю: эти фотокарточки только из института могли выйти, я там ещё совсем молодой был… Они мне не сказали, что я не должен переворачивать – и я перевернул одну фотокарточку, а там латинскими буквами: “A.M. Kozlov”. Ну что, доказывать, что я не верблюд, что ли? Я сказал, что являюсь советским гражданином, разведчиком. Больше я им не сказал ни хрена – это доказано»[200].

И тут всё совершенно неожиданно встало на свои места… Нет, не так! Тут ему стало очевидно ясно только одно, но, пожалуй, на тот момент самое главное: произошло предательство. Ведь если уличить человека в шпионаже можно по каким-то его действиям, по ошибке в документах, из перехваченного сообщения, запеленгованной радиопередачи или обнаруженному тайнику, то узнать, как его зовут на самом деле никак нельзя без посторонней помощи. Разведчик «в поле» живёт под оперативным именем, под оперативным псевдонимом или позывным, а собственное своё имя он вообще старается позабыть. Возвратившиеся нелегалы рассказывали нам несколько раз: «Слышу, имя какое-то знакомое говорят! Потом понимаю – это же меня так на самом деле зовут».

(К слову, одна разведчица-нелегал нам рассказывала, как в российском Сбербанке она вдруг позабыла своё настоящее имя. Хорошо, кассир оказалась женщиной опытной и душевной, знающей, что люди порой могут снимать со своих счетов деньги в очень тяжёлых для себя обстоятельствах, а потому сказала доброжелательно: «Подождите, посидите, успокойтесь, возьмите себя в руки, всё вспомните – и подходите без очереди!»

Зато когда у одного нелегала, который «там» несколько раз переходил с одних документов на другие, спросили вдруг при покупке авиационных билетов, какая у него фамилия, а он её, очередную, просто забыл, то он обаятельно улыбнулся и отвечал: «Как какая? Та самая, что в паспорте, который сейчас у вас руках!»)

Так что без предательства ни имени, ни, чаще всего, даже национальной принадлежности нелегального разведчика не определить. Поэтому надпись «A.M. Kozlov» сразу открыла «Дубравину» глаза на произошедшее и позволила ему тут же выстроить линию своего поведения.

Кстати, точно такое же осознание относительно предательства тут же пришло к Вильяму Фишеру в тот самый момент, когда американцы назвали его полковником – но ведь у «Марка» уже тогда всё было понятно по поводу его связника Рейно Хейханена[201], и он только окончательно утвердился в своих подозрениях, а потому и назвался Рудольфом Абелем, под чьим именем, в результате, он и вошёл в историю. Настоящей его фамилии Хейханен, разумеется, не знал, зато знал, что его резидент – полковник, старше его самого по воинском званию. Но Абель–Фишер – это совсем другая история.

А вот Алексей Козлов, внезапно «обретший» своё имя, оказался перед вопросом, как перед глухой стеной, о которою с лёту можно разбиться: кому он должен быть «благодарен» за это «обретение»? Вопрос был совсем не праздный, потому как ответ сразу же позволял понять, что и сколько про него могут здесь знать… Конечно, в перспективе это позволило бы и вывести «крота» на чистую воду – проще говоря, утопить, потому как и настоящие кроты не плавают, и «кроты»-предатели «чистую воду» не любят. Но когда ещё она откроется, эта перспектива – то есть когда он сможет возвратиться или хотя бы доложить в Центр о произошедшем? На данный момент, в обозримом будущем, такой возможности у него явно не предвиделось… Хотя, судя по тому, что фотографии были давними, студенческой поры, «корни» уходили в МИМО, но это понимание пока что мало чего давало.

В Центре в тот момент его потеряли. Алексей Михайлович это предполагал, но лишь по возвращении узнал точно: «Примерно шесть месяцев в Центре обо мне ничего не знали. И самое главное, что они посылали телеграммы! В контрразведке пару телеграмм приняли…»[202] Однако о том, что происходило дальше, мы расскажем уже в следующей главе…

В Москве недоумевали: исчез нелегал. Никаких официальных сообщений о его аресте со стороны правительства ЮАР, разумеется, не было. Да и вообще, о том, что произошло с «A.M. Kozlov» в этой стране, знали очень немногие. Оно неудивительно и вполне соответствует практике работы спецслужб. Ведь чаще всего захваченного агента, разведчика, а то, порой, и дипломата, как-то преступившего закон – кого там ещё? – стараются перевербовать, чтобы потом возвратить к месту постоянной работы уже в качестве своего «крота». С Гордиевским это получилось весьма успешно, хотя вообще-то такое удаётся очень и очень редко. Чаще всего люди решительно отказываются от подобного сотрудничества: у кого-то срабатывают патриотические убеждения, превалирует чувство долга, кто-то просто понимает, что всё-таки лучше просто вылететь из страны, а то и с работы, нежели оказаться впоследствии приговорённым к «исключительной мере наказания» за предательство. Так сказать, «следующая остановка – расстрел». Поэтому, насколько известно, в те времена потенциальные предатели сразу просились «в буржуинское царство», но если они не обладали эксклюзивной информацией, то им вежливо отказывали – на данный момент, разумеется, обнадёживая притом блестящими перспективами и популярно объясняя, что поездку в это «царство-государство» нужно заслужить добросовестной шпионской работой у себя на родине…

Если же кто-то по каким-то причинам (не будем вдаваться во все эти гнусные подробности) соглашался на сотрудничество с противником, принимая на себя роль «крота», то его старались как можно скорее возвратить в посольство или резидентуру, состряпав ему соответствующую «легенду», в которой категорически обходился вопрос пребывания в полиции. Ну, что-то типа: «Шёл по улице. Поскользнулся. Упал…»

Итак, нелегал исчез. Пропал без вести. В Ясеневе все те, кому положено было об этом знать, стояли, что называется, на ушах. Те, кому знать было не положено, пребывали в неведении, хотя кое-какая информация про это ЧП и просочилась «в народ», то есть по Управлению «С». Как мы помним, дипломатических отношений между СССР и ЮАР не существовало, поэтому навести справки через «легальную» резидентуру не представлялось возможным, так же как и послать официальный запрос: на нелегалов таких запросов вообще не посылают. Выяснить иными путями пока не удавалось. О подобной ситуации писал в своей книге «Вымысел исключён» начальник нелегальной разведки Юрий Иванович Дроздов:

«В работе были… “неприятные моменты”. Этот термин весьма деликатно вошёл в словарь разведчиков, когда им приходилось докладывать высшему руководству о срывах вербовок, провалах агентуры, арестах нелегалов…

Если в легальной разведке “неприятный момент” завершался высылкой легального разведчика из страны и кратковременной шумихой в прессе в связи с арестом очередного советского шпиона, то в нелегальной разведке всё было во много крат сложнее. Надо было быть твёрдо уверенным, что “неприятный момент” касается именно нелегала (ведь он и так ежеминутно внутри общества чужой страны, в её объекте, путь к которому измерялся иногда не одним десятком лет). Необходимо было вычислить, кто или что является причиной опасности. Следовало оценить обстановку и сделать вывод: может ли нелегал выбраться из сложной ситуации сам, либо нелегала надо срочно выводить из-под ареста и надо спасать его агентурную сеть, а также решить целый ряд других вопросов, в том числе и как повернуть весь “неприятный момент” в свою пользу и выйти из сложной ситуации без потерь»[203].

Однако можно понять, что в данном случае этот «момент» был более, чем неприятным: ведь это лишь для красного словца так говорится – мол, нет человека и нет проблемы. А в реальной жизни оно чаще всего получается совсем по-иному: именно с исчезновения кого-то настоящие проблемы только и начинаются – вот, как в данном случае, когда сотрудники Центра могли предполагать о судьбе исчезнувшего нелегала всё, что угодно. В разведке прекраснодушие («Да я за него, как за себя поручиться готов!») не приветствуется – нужны факты, нужна реальная информация о произошедшем и его причинах. Помнится, император Наполеон сказал, что от великого до смешного – один шаг. Немногим большее расстояние может разделять трагическое и нелепое.

Бывший сотрудник Центра рассказывал: «И была ситуация: мне поручили написать рапорт на Юрия Владимировича Андропова о поощрении сотрудников Особого резерва. Это был 80-й год – апрель, март ли, а может и май… И в этом документе фигурировало несколько псевдонимов – в том числе и “Дубравин”. Ну, я написал. Всё готово – и вдруг мне говорят: “Пусть пока полежит”. И вот тут начали ходить разговоры о том, что “Дубравин” пропал, и непонятно, что с ним происходит. Нельзя сказать, чтобы это обсуждалось – это как бы прошелестело и затихло…»

С одной стороны, произошедшее можно понять, по крайней мере – поначалу: человек исчез, так что, прежде чем его награждать, нужно бы разобраться, что произошло. Вычеркнуть его псевдоним (заметьте, даже к самому председателю КГБ СССР шли не фамилии, но оперативные псевдонимы разведчиков) из списка было бы совершенно неэтично, а потому действительно представление следовало на некоторое время задержать. Ну а потом, разумеется, поступать по обстоятельствам: либо подавать рапорт вновь в том же виде, либо – без одного псевдонима. Однако непонятно, почему был выбран третий вариант, самый нелепый, который «соломоновым решением» при всём желании не назовёшь – уж очень бюрократический подход, по принципу «как бы чего не вышло».

Вышеупомянутый сотрудник рассказывал: «А потом мне про рапорт сказали: “Ты зашей его в дело и забудь про него!” Уже в 2000-е годы, в Центре, Алексей Михайлович впервые встретился с одним из “фигурантов” того злополучного рапорта, которому я имел неосторожность про эту историю рассказать. И он вдруг высказал Козлову претензию: “Лёша, вот ты в тюрьму попал – тебе хорошо, а меня из-за тебя орденом не наградили!”» Насколько это было сказано серьёзно, мы не знаем. Разведчики – народ юморной. А о том, как «хорошо» приходилось Алексею Михайловичу в тюрьме, мы расскажем в следующей главе.

Хотя рассказ этот мы можем предварить и теми впечатлениями, которые получила от тюрьмы Людмила Ивановна Нуйкина – нет, по счастью, в тюрьму она не попадала, однако… И вот о чём она вспоминала:

«Когда однажды мы с мужем были в командировке в одной большой стране, то пошли гулять, как туристы, и там на острове была тюрьма, уже не действующая, – сейчас её туристам показывают. И вот одиночная камера, подобная той, где сидел Алексей Михайлович – я туда просто войти не смогла! Муж пошёл, а я не смогла. Я только на пороге постояла, но эта обстановка уже на меня так подействовала. А муж зашёл, и его закрыли в камере – и он мне потом сказал, о своём впечатлении… Жутко!

Как-то раз, на открытии музея “Женщины в разведке” меня спросили: “А вы, когда были “там”, вы боялись?” Нет, не боялась. Но вот когда постояла на пороге камеры… это не то, что боишься – а просто страх! Как ты там будешь?! И вот я пытаюсь представить, как Алексей Михайлович целые два года мог в одиночке сидеть? Тут с ума можно сойти! Хотя, конечно, и “Бен” рассказывал, и другие – они зарядкой там занимались, но где там ходить, Господи? Маленькая комнатка… Выдержать всё это! Даже когда смотришь, как турист, и то… Это только в кино показывают, как всё хорошо – а в жизни оно совершенно по-другому.

Я всегда смотрела на Алексея Михайловича – больше мы в коридорах встречались, когда шли на обед в наш ресторан – ой, sorry![204] как это? – в столовую, и я всё думала, про себя: а как бы я вела себя в этой обстановке? Это даже представить себе страшно! А он там столько был – и не сломили его всё равно.

Он действительно был мужественный человек!»

Будем считать это маленьким предисловием к тому, о чём мы расскажем далее.

Глава 13

For whites only[205]

Чуть-чуть повторим начало рассказа «Дубравина» – и продолжим его дальше:

«– Примерно, шесть месяцев в Центре обо мне ничего не знали. И самое главное, что они посылали телеграммы! В контрразведке пару телеграмм приняли – говорят, на, расшифровывай. Заявляю: “Я потерял шифроблокнот. Уничтожил его”. – “Как уничтожил?!” – “А вот когда вы в аэропорту меня арестовали – вы же меня в трусах оставили, так?” – “Да”. – “Вот, пожалуйста, вы сами и виноваты. Я его в трусы спрятал”.

– Импровизировали вариант?

– Нет. Они попросили меня продемонстрировать, как я приклеивал к трусам – я продемонстрировал, потому что делал подобное когда-то, в других странах. Опасность везде была, а где точно – не знаешь. Идёшь через таможню, ну, на всякий случай… Вот я и показал, и рассказал, как я, якобы, взял эту плёнку с шифром, разжевал, опустил её в унитаз, воду включил – и её не стало. У меня в камере туалет был свой. Нажмешь на кнопку – вода, бывало, лилась по 10 минут. Это я и рассказал. Они говорят: “Не может быть!” – “Идите, проверьте сами!” Проверили. Зато когда я потом нажал на кнопку – еле-еле полилась вода. Но уничтожать мне уже нечего было, да у меня ничего и раньше не было, я все наврал… А знаете, что там самое страшное для меня было?

– Что?

– Два месяца мне курить не давали!»[206]

Впрочем, один прокол им всё-таки был допущен, об этом, как помните, говорил и он сам, что этого было не избежать, так как ранее пришлось делать кое-какие записи, о чём рассказал нам и Юрий Анатольевич Шевченко, говоря про самого себя и, попутно, вспоминая Алексея Михайловича:

«Задание нужно было запомнить – определённая логика там была. Самое страшное – это были радиосеансы. Там цифр много, время меняется периодически, в зависимости от времени года, и тут без записи было невозможно. Принимал в наушниках, чтобы ничего не слышно было.

Записи я вёл подобно записям расходов – первая частота, вторая частота, и тут сложение, словно бы мои расходы… И так же Алексей Михайлович вёл. Но всё-таки, когда он попался, этот его способ расшифровала контрразведка. Каждый его лист проверялся. Спрашивают: “Что это у вас за записи?” – он объяснял тем же самым способом. Он же “немец” был… И когда южноафриканская контрразведка не поверила Алексею Михайловичу, приехала контрразведка из ФРГ – и те поинтересовались: “Он говорит, что это он расходы записывает”. – “Правильно, каждый немец ежедневно записывает расходы! Всё нормально!” Но всё равно они его “раскололи”.

Так что некоторых записей не избежишь – без этого не бывает»…

Южно-Африканская Республика жила по своим особым законам.

При аресте Козлову предъявили обвинения в терроризме. Вот, просто его обвинили, и всё, хотя при нём, разумеется, не было ни оружия, ни взрывчатки, и не было никаких оснований полгать, что он готовит покушение на любимого южноафриканского президента (президент у власти – он всегда любим народом) Маре Фильюна[207]. Сделано это было совсем не для того, чтобы соблюсти какие-то рамки законности – мол, возможно ли без всяких оснований упрятать в тюрьму иностранного гражданина? – а потому, что подобное обвинение означало, что задержанный не имеет права на адвоката, не может общаться с внешним миром и получать какую-либо информацию. В общем, это была очень удобная для спецслужб статья обвинения.

Картинно негодовать, громко выражать возмущение «Дубравин» не стал: он не только прекрасно понимал тщетность подобных попыток, но и внутренне был готов к такому повороту в своей «карьере нелегала» – ему известна была судьба «Марка», известна была судьба «Бена»…

Арестованного привели в какую-то комнату там же в аэропорту, раздели до трусов и обыскали самым тщательным образом – как выразился сам Алексей Михайлович, «обшмонали грубо и цинично». Затем его доставили в тюрьму, очевидно, ранее принадлежавшую BOSS – Бюро государственной безопасности (Bureau of State Security), которое занималось разведкой и контрразведкой, политическим сыском и спецоперациями, а также, что весьма вероятно, и политическими убийствами. Однако в самом конце 1970-х годов, после громкого коррупционного скандала, BOSS было реорганизовано сначала в Департамент национальной безопасности, а затем, в том самом 1980 году, – в Национальную службу разведки, сокращенно NIS. В общем, в службе этой была своя «эпоха перемен», а это далеко не самое лучшее время для сотрудников, теряющих привычную почву под ногами и с трудом принимающих разного рода «спущенные сверху» новации, а потому – весьма нервных. Считалось, что главной задачей новой службы будет аналитика, оценка событий, происходящих на Африканском континенте и в мире, однако традиции BOSS, которое в наших спецслужбах нарекли «бурским гестапо», жили и продолжались. В NIS (National Intelligence Service), несмотря на то что ключевое слово Intelligence переводится с английского и как «разведка», и как «интеллект», били совсем не интеллигентно.

Допросы, сопровождавшиеся избиениями и пытками, начались сразу же. При том, однако, сложилась парадоксальная, чтобы не сказать, дурацкая ситуация: юаровцы не знали, какую информацию они хотят получить от задержанного, а тот, в свою очередь, не мог понять, что произошло. Палачи рычали: «Признавайся!» – но он, если бы даже и захотел, то не знал, в чём. А он не хотел, и он не собирался признаваться абсолютно ни в чём.

Первый допрос «Дубравина» длился целую неделю, семь суток – именно суток, а не дней, потому как проходил он без какого-либо перерыва, менялись только уставшие следователи, и сопровождался постоянными избиениями. Практика в полном смысле слова гестаповская, но имеющая свой изъян: обессиленный бессонницей, избитый человек впадает в прострацию, словно бы влекомый неким неумолимым и безжалостным течением. И тут главное понимать, что ты ничего, абсолютно ничего не можешь сделать, чтобы эти мучения прекратить, а потому старайся расслабиться и терпи, терпи, терпи… Здесь ты бессилен.

Хотя на самом деле всё было совершенно наоборот, и чтобы прекратить мучения, ему было достаточно сказать всего лишь несколько слов – но для того, чтобы этих слов не сказать, требовалась огромная сила воли. На все вопросы он отвечал только одно: что он западный немец, что он коммерсант, что он абсолютно не понимает, за что его задержали и какое отношение он может иметь к терроризму. Только лишь это – и ничего более. Но это было до того, как он был «идентифицирован» как «A.M. Kozlov». После этого он уже вообще ничего не говорил…

Нет, не зря люди, близко знавшие Алексея Михайловича, с ним работавшие, называли его характер железным, гранитным!

Помните наставление старшего товарища из романа «Щит и меч»? «Что бы ни было – вживаться. Самому с себя содрать шкуру, вывернуть наизнанку, снова напялить. И улыбаться. Такая работа». И он – вживался, вживался в ту жуткую обстановку, которая теперь стала его жизнью; шкуру с него сдирали другие, и улыбаться ему было не нужно, ему нужно было только убедить себя в том, что он бессилен что-либо изменить, а потому просто должен терпеть. Просто – как бы тяжело это ни казалось. Что ж делать – такая работа, он сам её выбрал, вернее – сам на неё согласился, хотя преспокойно мог бы сейчас сидеть в казённо-уютном кабинете советского посольства в какой-нибудь пусть даже в самой-самой захудалой стране, которую проклинают все дипломаты, мечтающие – по крайней мере на словах – оттуда поскорее уехать. И всё равно, там было бы гораздо лучше.

Но и об этом сейчас думать было нельзя. Нужно было вживаться – нужно было выжить, нужно было вернуться, чтобы подробно доложить на Лубянке о произошедшем. Нужно было жить потому, что в Москве, в небольшом интернате за зелёным забором, ждали его Миша и Аня, для которых он сейчас был и отец, и мать, а в Вологде его самого ждали его родители. Он же не знал, что Михаил Алексеевич словно бы получил какой-то сигнал свыше о его задержании – и сердце его не выдержало этого тайного известия…

Алексей Михайлович уже говорил нам про своего следователя полковника Глоя, кабинет которого «украшал» портрет фюрера. Так вот, из воспоминаний Козлова – в продолжение темы: «У него существовала забава: в кабинете стулья были с выгнутыми спинками, так вот мне за спинкой стула стягивали наручниками руки, моя спина выгибалась, и достаточно было ткнуть пальцем, чтобы человек падал. А пол там был бетонный. В общем, руки у меня были все разбиты в кровь. На пятый раз, когда падаешь, теряешь сознание».

Кажется, взяв на вооружение опыт гитлеровского гестапо, сотрудники юаровских спецслужб сумели успешно его преумножить.

Вот даже и сидеть на стуле ему, ошалевавшему от бессонницы, удавалось далеко не всегда. Нередко его заставляли стоять – ему это было тяжелее, зато палачам бить его было сподручнее. Как-то раз его заставили стоять, запрещая прикоснуться к чему-либо, на протяжении двадцати шести часов. Когда эта, очередная, пытка закончилась, его вывели в туалет, и там он упал, потеряв сознание.

Палестинский поэт Абдулла Исса – о том, как, где и почему они познакомились, мы расскажем потом, а сейчас лишь уточним, что встреча эта произошла гораздо позже и «в другой жизни», – вспоминал то, что Алексей Михайлович рассказывал про допросы в юаровской тюрьме. «Главное, что из его слов я помню – он говорил, что всё это дуэль. Нельзя дать противнику, особенно – следователю на допросе, победить тебя. Ты должен победить! Не дай ему возможность, чтобы он вёл, направлял тебя, руководил тобою. Надо, чтобы он не господствовал над тобой! Это я помню. Это стало для меня уроком. Ни в коем случае нельзя поддаваться. Читая его историю, я вижу, что он не поддавался. Никто не мог знать, какие у него были “хитрые моменты”».

«Хитрые моменты» – это то, где он обманывал следователей, и таковые у него, безусловно, были. Какие? Думается, что следователям это тоже хотелось бы выяснить.

Всему, однако, приходит конец – вот и «Дубравину» где-то через неделю сказали, что ему можно будет выспаться. Но это оказался не желанный акт милосердия, а новая пытка. В его камере, куда его вернули, постоянно звучали через динамик магнитофонные записи, сделанные, очевидно, во время пыток: истошные крики, звуки ударов, истеричный плач, даже скрежет зубовный. Впрочем, быть может, это была и «прямая трансляция» из кабинета того же полковника Глоя. Про яркий свет мы уже и не говорим, ибо когда хочется спать по-настоящему, то на такие «пустяки», как свет и шум, просто не обращаешь внимания. Но вот что действительно не давало спать, так это то, что через каждый час в камеру заходила охрана, как бы проверяя, всё ли здесь в порядке. И всякий раз арестованный должен был перед ними вставать.

Вскоре у него начался «международный период» – к арестованному стали приезжать представители различных разведок.

Вот ведь, как всё интересно получалось! Ещё в 1963 году ООН призвала к установлению эмбарго на военные поставки для расистского режима ЮАР; пять лет спустя список санкций был расширен, коснувшись областей образования, культуры и спорта – в частности, с 1964 по 1988 год спортсмены Южно-Африканской Республики не допускалась к участию в Олимпиадах; к началу 1980-х годов, в связи с той самой ядерной программой, информация о которой получила широкую огласку, ну и также по причине известных расовых волнений внутри страны, санкции были существенно ужесточены, так что многие страны существенно ограничили торгово-экономические связи с ЮАР. Добавим, что была принята Резолюция Совета Безопасности ООН № 418, которой вводилось эмбарго на поставку оружия в ЮАР, а все страны мира призывались воздерживаться от сотрудничества с этим государством по вопросам производства и развития атомного оружия.

Но при этом, однако, ряд ведущих стран Запада продолжал осуществлять «через третьи руки» военно-техническое сотрудничество с режимом апартеида, а между спецслужбами ЮАР и ведущих капиталистических стран существовали весьма партнёрские отношения, о чём мы далее и расскажем на нашем конкретном примере.

Всё это не удивительно. Хотя вряд ли полуфашистский, мягко говоря, режим Южно-Африканской Республики вызывал такую уж огромную симпатию в Западной Германии или в США, но вспоминаются слова, якобы сказанные президентом Рузвельтом[208] о никарагуанском диктаторе Анастасио Сомосе[209]: «Сомоса, возможно, и сукин сын – но это наш сукин сын». Вот и здесь примерно та же ситуация: с ЮАР Запад «дружил» не потому, что она такая хорошая, а потому, что они «дружили против» СССР – Южно-Африканская Республика была верным союзником в борьбе против государства, предложившего альтернативный капитализму путь развития человечества.

А потому, как только «советский шпион» попал в руки NIS, юаровцы тут же призвали своих союзников. Точнее, не совсем так: именно эти союзники и передали «Дубравина» южноафриканцам, ну а те, выполнив свою задачу – расчёт «западников», скорее всего, был на то, что после «первичной обработки» в тюрьме Йоханнесбурга, «разогрева», так сказать, нелегал из России окажется гораздо более сговорчивым, – стали «скликать» своих заинтересованных в этом знакомстве друзей.

Первыми, через неделю после ареста разведчика, на «званый пир» прибыли, разумеется, западные немцы, представители западногерманских контрразведки и разведки – Федерального ведомства по охране конституции (BfV) и Федеральной разведывательной службы (BND), – потому как Отто Шмидт официально считался гражданином ФРГ, хотя и постоянно проживавшим в Риме.

Первые вопрос, заданный «земляками» просто умилил «Дубравина»: «А почему вы не потребуете кого-нибудь из западногерманского консульства?» Отто Шмидт ответил на своём безупречном хохдойч, что всю последнюю неделю он только тем и занимается, однако – безрезультатно. Дипломатов «своей» страны он до сих пор ещё не видел. Тогда его спросили, знает ли он, почему его арестовали? Естественно, ответ был недоумевающе-отрицательный. Ну и тут, как мы знаем, немцы «сыграли с козырей», картинно выложив на стол несколько фотографий… И в тот самый кажущийся момент триумфа – им думалось, что сейчас «этот русский», «припёртый к стене» неопровержимыми доказательствами, начнёт «колоться», рассказывая им всю правду про свою шпионскую сущность, – он взял и перевернул обратной стороной небрежно кинутую на стол фотографию, благо никто ему не говорил, что этого делать нельзя… Ну и всё – словно бы он сам вдруг бросил на стол «джокера», смешав всю тщательно продуманную комбинацию противника. Вроде бы он тут же получил удар по затылку – но что с того, одним ударом больше, одним меньше, «Дубравин» давно уже потерял им счёт, если и считал изначально, но главное было то, что он увидел свою фамилию, написанную латинскими буквами, и мгновенно понял, что произошло предательство. Впрочем, об этом мы уже говорили.

Теперь изображать из себя «немецкоподданного» не имело более смысла. Скорее даже, тем самым он давал бы в руки своих противников оружие: фотографии советского студента являлись слишком серьёзным опровержением его «немецкости» и давали возможность уличить его во лжи. Поэтому Алексей Михайлович сказал единственное то, что мог в такой ситуации сказать: «Да, я действительно советский офицер, советский разведчик». И всё. Больше он им ни про себя, ни про советскую разведку ничего не сказал – за всё время своего пребывания под стражей.

В общем, спасибо теперь уже бывшим «соотечественникам», немцам, потому как за время их допроса Козлов сумел узнать гораздо больше, нежели узнали они… А вот что Алексей Михайлович рассказывал нам про другие свои «международные встречи».

«– Англичане – народ довольно культурный, никакого насилия с их стороны не было. Они вежливо со мной разговаривали, и когда я не говорил, то не говорил – и всё. Потом ещё появились почему-то французы, эти оказались самыми паскудными. А ведь в своё время Франция для меня – это было всё!

– Конечно, все мы воспитывались на “Трёх мушкетерах” и романтике Великой Французской революции…

– Вот и я думал, что французы – это “свобода, равенство, братство!” То ещё братство! Скоты такие, что дальше некуда! Вот, они мне задавали какой-либо вопрос – я им не отвечал. Так потом этот же вопрос мне задавали южноафриканцы, которые били. Таким образом – ты нам не хочешь отвечать, так попробуй, не ответь им…»[210]

А ведь это очень обидно – разочаровываться в том, во что поверил с детства. Про Деда Мороза, который, в конце концов, оказывается твоим же дедушкой, только с фальшивой бородой, мы уже и не говорим, но узнать, что буры – это совсем не такие отважные и благородные патриоты, какими их описал Луи Буссенар, было очень обидно и в зрелом возрасте, а про французов-то и говорить не приходится… Сколько десятилетий они были образцом для всей Европы, тогда как Париж считался «столицей мира», а на французском языке говорили при всех императорских и королевских дворах! Хотя, если задуматься, в 1812 году в России они вели себя совершенно по-хамски, даже, точнее, по-скотски… Было как-то, вспоминал всё тот же Денис Давыдов, что русские партизаны, «летучий отряд», увидели шалаш, сделанный из больших церковных икон, и такие же священные иконы ярко горели в костре у его входа. «Русским варварам» пришлось поджечь осквернённые иконы, никого после этого из шалаша не выпуская. Вот вам и fraternité[211]! А сколько французов, потомков благородных мушкетёров и отважных наполеоновских гренадеров, добровольно служили оккупировавшему их родину германскому фюреру, воевали в рядах вермахта и войск СС в годы Второй мировой войны! Точно это количество неизвестно, зато можно доподлинно сказать, что только в советском плену оказалось 23 136 французов, а бойцы французской дивизии СС «Шарлемань» до последнего обороняли Берлин от войск наступающей Красной армии… Париж от гитлеровцев они почему-то оборонять не стали.

Почувствовать на себе это французское скотство было очень обидно. То ли дело хамство почти что «родного» человека, земляка – пускай и бывшего. Вот что рассказывал Алексей Михайлович о такой встрече: «Из Израиля прибыл одессит Жора со своим детектором лжи. Начал с оплеухи. В ЮАР, между прочим, к нему с презрением относились»[212].

Ну, как бы они там ни относились, но, конечно, без представителя «Шин-Бет» – Общей службы безопасности Израиля, которая занимается контрразведывательной деятельностью и обеспечением внутренней безопасности, – обойтись было невозможно. Впрочем, это мог быть и «Моссад», то есть Ведомство разведки и специальных задач, – собеседники Козлова ему почему-то не представлялись, считая, что «русскому шпиону» достаточно знать их национальную принадлежность. Так как «пасли» «Дубравина» довольно долго и весьма квалифицированно, то было известно, что он не раз посещал и Израиль, ну и, к тому же, Израиль являлся, пожалуй, ближайшим соратником ЮАР в деле создания атомной бомбы. Так что «расколоть» советского нелегала израильтянам хотелось отнюдь не из праздного интереса – у них к нему было очень и очень много самых разных вопросов. Однако выбор присланного сотрудника, как видно, представителя очередной волны так называемой «русской эмиграции» (не потому, что русские, а потому, как из России уехали), был сделан весьма неудачно – хотя, думается, что и удачный выбор принёс бы не больше пользы, так как Алексей Михайлович никому ничего не сказал, несмотря на разность подходов со стороны представителей различных спецслужб.

Зато вот что он впоследствии доверительно рассказывал одному из более молодых, нежели он, сотрудников Управления «С», который всё это нам пересказал (как говорится – «правописание подлинника): «От Израиля был какой-то козёл из Одессы, наш эмигрант, он у них работал в контрразведке, и он тут же стал кричать, набросился на Алексея Михайловича с кулаками, стал его жестоко избивать, пользуясь его беззащитностью… Ну, тут даже юаровцы, отрывая его от “Дубравина”, сами же его и отметелили аккуратно».

А были ещё итальянцы – ведь Отто Шмидт проживал в Риме, были американцы, без которых, как без богатого, а потому и всемогущего старшего брата ничего не обходится. С американцами, пожалуй, было проще всего: они, как всегда, сразу стали предлагать большие деньги и сулить всяческие блага: «Если ты перейдёшь, то будет тебе очень хорошо», и были весьма удивлены, что этот человек не продаётся даже за весьма «кругленькую» сумму.

С «Дубравиным» работали представители разведок и контрразведок из семи различных стран – сколько конкретно спецслужб они представляли, этого мы сказать не можем, потому как и сам Козлов не мог этого знать. У каждого из них были к нему свои особенные вопросы, связанные с его пребыванием в их странах, но все вместе они желали его перевербовать, сделать своим «кротом», двойником, внедрённым в советскую разведку. Когда же стало очевидно ясно, что этого не получится, то из него пытались выколотить хотя бы информацию о том, с каким заданием он прибыл в ЮАР, что делал, выяснить методы и способы работы советской разведки.

Но не помогли ни допросы, ни соблазнительные предложения, ни пытки. Бессильным оказался и «детектор лжи». «Дубравин» выдержал всё. Он оказался сильнее всей той своры, что окружала его. Вот уж явно, когда он учил в школе чеканные стихотворные строки «Гвозди бы делать из этих людей…», то никак не мог подумать, что это было сказано именно про него самого…

Не нужно, однако, полагать, что с приездом «представителей иностранных государств» режим содержания «A.M. Kozlov» был изменён в лучшую сторону. Нет, скорее наоборот: продолжались и физические истязания, и пытки бессонницей, и периодически «трансляция» магнитофонных записей. К тому же теперь он был переведён в центральную тюрьму Претории, в одиночку, камеру смертников. Притом тюрьма эта была «элитной»: если в застенках контрразведки, точнее – NIS, сидел кто угодно, то тут было For whites only, и хотя чёрные в этой тюрьме также появлялись, но ни один из них отсюда живым не вышел. Сюда их привозили только затем, чтобы казнить, повесить. Казни здесь осуществлялись каждую пятницу.

Пусть лучше сам Алексей Михайлович рассказывает о том, что видел он своими глазами:

«В ту тюрьму, где я был, чёрных привозили казнить. Я там сидел в камере смертников, в одиночке, там было три отсека, в каждом почему-то по 13 камер. По пятницам туда привозили чёрных из тюрьмы для чёрных – и вешали вместе с белыми. Хотя разница была даже тут! Последний завтрак: для белого целый жареный цыплёнок, для чёрного – только половинка. Это такое средневековье – через 20 минут оба будут висеть на одной веревке! И что, при этом белый будет свысока смотреть на чёрного?! Мол, я целую курицу съел?!

– Вы что, видели, как там казнили?

– Да, и зрелище это малоприятное – меня два раза водили посмотреть на казнь. Это было как спектакль – зрительный зал настоящий, зрители. Причем, в основном, попы – и католики, и протестанты, и англиканцы… Даже мусульмане были, в таких шикарных шёлковых халатах.

И еще один очень неприятный момент. Заслонка, которая снаружи закрывала глазок в моей камере, была оторвана – и я мог видеть, как по коридору проносили трупы повешенных. Их вешали на втором этаже, они падали через люк на первый этаж, там стоял величайший мерзавец в мире доктор Майхэбо, и он их добивал – делал последний укол воздуха в сердце… Это так каждую пятницу было, в 5 часов утра»[213].

В иную пятницу количество повешенных могло доходить до дюжины – двенадцати человек…

А вот слова Козлова «меня два раза водили посмотреть на казнь» не совсем точны. «Посмотреть» – это совсем другое, это было ещё в контрразведке, в самой первой тюрьме, когда один из тамошних начальников с усмешкой заявил Алексею Михайловичу: «Ты что, думаешь, мы с тобой играем? Шутим? Никто же не знает, где ты находишься! А цена человеческой жизни – нуль! Ты думаешь, я тебя пугаю? Пойдём!»

Его подвели к бассейну, в котором сидели крокодилы. Уточним, что хотя от Южной Африки до истоков Нила достаточно далеко, однако здесь обитает своя порода, именуемая «южноафриканский нильский крокодил»; как известно, нильские крокодилы – самые крупные в Африке, они могут превышать пять метров в длину. К такой рептилии и в зоопарке-то близко подойти боязно…

«Вот, тебя сейчас толкнуть – и тебя нет! – ухмыляясь, заявил контрразведчик. – Ты что, не веришь? Сейчас покажем!»

Справедливость его слов была доказана простейшим образом. По приказу офицера охранники привели какого-то негра, с руками, скованными наручниками за спиной, этого несчастного поставили на край бассейна и затем, без всяких церемоний и напутственных слов, толкнули туда, в воду, к крокодилам. Опускаем занавес. «Ну что, теперь ты понимаешь, что мы не шутим?» – совершенно спокойно, как будто сейчас ничего не произошло, сказал сопровождавший «Дубравина». Мы не спрашивали, что чувствовал в тот самый момент Алексей Михайлович – такие вопросы не задаются, да и вряд ли тут можно получить откровенный ответ. При этом нет никаких сомнений, что он был готов к расстрелу, что он мог спокойно подняться на эшафот к виселице, но быть съеденным крокодилом и к тому же сознавать, что потом ты так и войдёшь в историю разведки, как «съеденный нелегал», – это вряд ли укладывалось в сознании, об этом вряд ли можно было подумать спокойно. И опять – занавес…

А вот на эшафот ему всё-таки пришлось подниматься, причём дважды. Мы же сказали, что утверждение «меня два раза водили посмотреть на казнь» не совсем верно, потому как отсюда следует убрать слово «посмотреть». Случалось это в разные пятницы, с перерывом между ними в несколько недель – наверное, с не очень многими, что объяснялось и садистскими наклонностями его тюремщиков, и их желанием поскорее хоть чего-нибудь от него услышать. Дважды в пятницу поутру его вдруг будили где-то на час раньше, чем обычно, и предлагали ему роскошный завтрак – того самого злосчастного жареного цыплёнка, вестника смерти. В тюрьме, разумеется, кормили плохо – и это было хоть какое-то, пусть и весьма слабое, утешение напоследок. Затем, после такого «знакового» завтрака, его вели весьма коротким путём, по тому самому коридору, по которому четверть часа спустя потащат трупы, в тот самый «зрительный зал», где, как рассказывал Алексей Михайлович, в основном присутствовали священники… И происходило это целых два раза!

Но только подумать, какое поразительное самообладание! Даже тогда, на пороге, как он полагал, Вечности, он мог рассмотреть зрителей, определить их принадлежность к каким-то конфессиям, вплоть до того, что приметить роскошные халаты мусульманского духовенства. Обычный человек в подобной ситуации говорил бы потом: «Как оно было – себя не помню!» А он привычно откладывал в своей памяти всё, до того самого последнего момента, когда оставалось совсем чуть-чуть, но потом вдруг ему говорили, что казнь отменяется, и возвращали его в камеру, мимо которой вскоре протаскивали по коридору тела тех, кому на этот раз повезло меньше.

Рассказывая о ритуале казни, Алексей Михайлович упомянул доктора Майхэбо, «величайшего мерзавца в мире». Мы спросили, был ли он лично знаком с этим «тюремным эскулапом», и получили такой ответ: «Конечно. Помню, однажды он меня прослушивал. Говорит: “Дыши!” Дышу. “Громче!” Я сильнее. “Ну, всё нормально, всё в порядке у тебя”. Я говорю: “Доктор, как же все в порядке – вы же меня не слышите!” У него стетоскоп просто висел на шее. Он возмутился, начал орать…»[214]

Пребывание в камере смертников длилось целых полгода. Его продолжали допрашивать и избивать, хотя уже и не так часто, как это было с самого начала, но всё равно – морили голодом, пытали бессонницей, периодически держали в железной клетке на африканской жаре, потому как в декабре у них было лето; каждую пятницу, рано утром, по коридору мимо его камеры с шумом протаскивали трупы повешенных – на вынесение смертных приговоров южноафриканская Фемида была очень щедра. Однако при этом во всём отсеке на тринадцать камер. Козлов пребывал один, все прочие камеры пустовали – полнейшая изоляция! А ещё он абсолютно ничего не знал о том, что делается за стенами его узилища, что происходит в мире, обстановка в котором – ему ли этого не знать! – тогда здорово и серьёзно накалялась…

Впрочем, вот как об этом рассказывал сам Алексей Михайлович: «Шесть месяцев провел я в камере смертников. Параша, кровать и стул. Комната – три шага на четыре. На стенах гвоздём нацарапаны последние слова прощания тех, кто там сидел и кого вешали до меня. Единственное, что приносили мне, – еду. Завтрак – в 5.30 утра: кружка жидкости, напоминавшая то ли кофе, то ли чай, а чаще воду, в которой мыли посуду, два куска хлеба и миска каши. Обед – в 11 часов; ужин – в 3 часа дня. В общей сложности 4 куска хлеба, кусочек маргарина, джема и тарелка супа. Свет выключали в 22. К этому времени от голода у меня аж видения начинались. Вспоминал про отварную картошечку с паром, про помидорчики, огурчики. Помню, когда освобождали и взвесили, во мне оказалось 59 килограммов или 58. А было под 90. Никаких газет, радио – ничего. Я не знал, что творится в мире. Никаких прогулок…»[215]

Надписи на стенах он прочитал все и не один раз: оставаться без «чтива» интеллигентному человеку так же тяжело, как курильщику без курева – а он, как мы знаем, курильщиком был заядлым и человеком интеллигентным. Вот и приходилось бередить себе нервы, читая последние приветы уходящих из жизни…

И всё же, даже пребывая в таких условиях, он не сомневался в том, что о нём помнят в Москве – точнее, что о его судьбе там уже откуда-то знают, а потому его не бросят, не оставят в беде, и эта уверенность придавала ему силы.

Кажется, что тюремщики лишили «Дубравина» абсолютно всего – свободы, человеческого общения, информации, и даже само его право на жизнь было теперь под большим вопросом. Однако они не могли лишить его главного из того, что отличает человека от животного: возможности думать, мыслить, помнить. «Cōgitō ergō sum»[216], – сказал французский философ Рене Декарт[217], и думается, Алексей Михайлович полностью разделял его точку зрения.

Где-то за полтора века до описываемых событий совершенно другой узник, пребывавший в заключении в Акатуйском тюремном замке, в Забайкальском крае, то есть на ином конце земли, ранее – ротмистр блистательного Кавалергардского полка, участник сражений при Аустерлице и Бородине, а теперь – осуждённый по 1-му разряду декабрист Михаил Сергеевич Лунин[218] написал в письме жене своего полкового товарища, князя Волконского, Марии Николаевне такие строки: «Нынешнее испытание совершенно убедило меня, что можно быть счастливым во всех жизненных положениях и что в этом мире несчастливы одни лишь глупцы и скоты»[219]. Жёстко? Безусловно! Но это значит, что человек, который по-настоящему является личностью, должен быть выше любых жизненных обстоятельств и испытаний, что ни тюрьма, ни мучения, ни тюремщики не могут его сломить, заставить отказаться от его человеческой сущности, его естества. Думается, что Алексей Михайлович Козлов подписался бы под этими словами. Он понимал, что жить – это уже само по себе великое счастье, к тому же, как мы сказали, в его сердце не угасала надежда на избавление.

«Дубравина» спасала не только уверенность в том, что Служба обязательно придёт ему на помощь – его ещё поддерживали воспоминания. Когда он оставался один в камере, пускай и под бдительным и бесцеремонным надзором тюремщиков, он уходил в воспоминания. Как увлекательную книгу перелистывал он страницы своей жизни, думал о родных и близких людях, о своих друзьях. Хотя мы и не спрашивали, но вряд ли даже в своих мыслях он обращался к коллегам по службе, к тем немногим руководителям из Центра, с которыми ему доводилось общаться. Это было табу, это были те люди, которых на данный период следовало просто забыть и не вспоминать, потому как в тюрьме даже стены имеют уши и не стоит доверять собственной подушке, которой во сне можно вдруг сказать что-то лишнее. Так что воспоминания его ограничивались детством, школой, институтом – родителями, учителями, друзьями. Можно было читать немецкие стихи, которые некогда их заставлял учить Зельман Шмульевич, можно было, впервые за многие годы, читать по-русски вслух стихи своих любимых русских и советских поэтов. Теперь для него не было никакой необходимости скрывать свой родной язык, на котором он не мог разговаривать долгие годы.

В общем, можно полагать, что это был тот редкий случай, когда следовало жить не сегодняшним днём, не существующей реальностью, но воспоминаниями и ожиданием. И ещё – несгибаемой верой в свою страну и в ту Службу, к который он имел честь принадлежать.

Генерал Владислав Николаевич нам говорил, что он спрашивал Алексея Михайловича о его впечатлениях о тюрьме: «Как же он мне сказал? “Тяжело было!” В одиночке он там сидел, кормили хреново… Я его спросил: “Ну а психологически как было?” – “Веришь – не веришь, но я знал, что меня вытащат!” Я вам скажу, что он был фанатик – в хорошем смысле слова».

И он, в конце концов, победил! Нелегал «Дубравин», ставший известным теперь на Западе как «A.M. Kozlov» победил семь государств и добрый десяток спецслужб, которые, в конце концов, всё-таки поняли, что он сильнее всех их вместе взятых и никакого толку от него не добьёшься, а потому они официально признали собственное поражение. Конечно, он мог бы и бесследно исчезнуть в южноафриканских застенках, в том же «крокодильем бассейне», однако противник понимал, что за этим человеком стоит та великая и могучая страна, которая вполне могла не на словах, а на деле адекватно ответить на подобное преступление по отношению к своему гражданину. Ведь, как известно, для юаровских спецслужб Алексей Михайлович изначально являлся не каким-то безымянным «шпионом иностранного государства», но советским разведчиком, гражданином великого Союза Советских Социалистических Республик.

Итак, где-то в начале января 1981 года в своём обращении к парламенту ЮАР тамошний премьер-министр Питер Бота[220] торжествующе сообщил о «выдающемся примере профессиональной работы контрразведчиков» – аресте «советского шпиона». В том тексте, который мы уже не раз упоминали, далее говорилось: «По словам П. Боты, арестованный был “опытным агентом, хорошо знакомым с Югом Африки”. Он отметил, что по данным юаровских спецслужб, в 1976 году А. Козлов побывал в Юго-Западной Африке и Родезии, а его визит в ЮАР стал четвёртым по счёту». Ну а в итоге, заявил премьер-министр, «русский шпион» теперь надёжно упрятан в тюрьму. Заметим, что без всякого решения суда – с материалами «Дубравина» мы поработали немало, но ни о каких судебных заседаниях и, тем более, приговорах, речи в них нигде не шло. Что ж, по-русски это называется «хорошая мина при плохой игре»: арестовали по наводке зарубежных коллег и ничегошеньки за полгода не узнали, а потому и никаких процессуальных решений принять не могли. Вот такие вот «профессионалы». Им бы только крокодилов зеками кормить!

Официальное признание юаровцев в собственной беспомощности – иначе это не назовёшь – означало существенную перемену в режиме содержания узника. Прежде всего, он простился с камерой смертников, сменив её на «обыкновенную» одиночку, уже в другом отсеке, где было гораздо спокойнее и даже несколько комфортнее. Окончательно закончились допросы и пытки, которые хотя и сходили постепенно на нет, но всё же ещё продолжались – не то для порядка, не то просто по инерции, раз он тогда числился в «смертниках». И потом, впервые за полгода он увидел людей не в форме – хотя они были и в арестантских робах, но всё-таки это были уже не тюремщики, а простые заключённые. Можно даже сказать, такие же, как он сам – в данный момент они различались только статьёй, а положение у них у всех было совершенно одинаковое. И вот, этих людей он увидел, когда был выведен на прогулку в тюремный двор. Какое же это было счастье – увидеть над головой небо, выцветшее от африканской жары, и лица людей. Вряд ли эти люди выглядели красиво и благородно, но зато они не были тюремщиками, палачами!

И опять – рассказ Алексея Михайловича:

«– Когда через шесть месяцев меня впервые вывели на прогулку во двор тюрьмы, со всех сторон вдруг раздалось: “Парень, держись! Мы слышали, мы читали, что тебя скоро обменяют!” Да ничего они не слышали и не читали, нигде об этом не было написано, но для меня это такая моральная поддержка была! Колоссальнейшая!

– Там что, политические заключенные были? Борцы против апартеида, так сказать?

– Никаких политических: убийцы, насильники, ворьё всякое, бандиты… Откуда у них это сочувствие – не знаю! Кстати, через надзирателей они мне даже передали подарок – машинку для свёртывания сигарет»[221].

Откуда у них было это сочувствие? Явно, что от «любви» к своему государству. Хотя тюрьма и была For whites only, то есть в ней сидели только представители (говоря, простите, языком Третьего рейха) расы господ, но и они ненавидели своё государство с профашистским режимом. Вполне возможно, что в иных условиях существования многие из них избрали бы совсем не тот путь, который здесь, в Южно-Африканской Республике, привёл их в тюрьму.

И вот тут бы, кажется, можно поставить точку, но жизнь, как это нередко бывает, вновь предлагает многоточие, причём весьма многозначительное.

Один сотрудник разведки, очень хорошо знавший Алексея Михайловича, передал нам свой такой с ним разговор: «Он как-то мне сказал, что “ЮАР – это то ещё пекло, но это были “цветочки” по сравнению с ещё одним режимом, куда мне пришлось, так сказать, попасть”. И вот я долго думал, какой же это режим может быть».

Если этот сотрудник ничего додумать не смог, то нам только что и остаётся, как поставить точку, ничего не пытаясь угадать. На этот вопрос – где он был и что он там делал – реально сможет ответить лишь какой-нибудь будущий исследователь, в то самое время, когда со всех абсолютно документов будет снят гриф совершенной секретности. Но не раньше…

Глава 14

Праздник возвращения

Когда мы говорим о тайнах разведки, над которыми как бы приоткрывается завеса секретности, мы всегда вспоминаем слова Печорина, лермонтовского «Героя нашего времени»: «Я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда при случае могу от них отпереться»[222]. Вот так и в нашем варианте. Сам Алексей Михайлович нам говорил, что в Центре в течение полугода – то есть до того самого выступления премьера Питера Боты – не знали о его судьбе, однако, вне всякого сомнения, официально ему это сказано не было.

В некоем источнике (специально их не называем, чтобы никого не задевать, прекрасно понимая все трудности получения подобной информации) чётко говорится, что легендарный Олдрич Эймс уже через месяц сообщил об имевшем место быть захвате «Дубравина» контрразведкой ЮАР. Может, конечно, и сообщил – вот только кому? «Черкашин[223] подтвердил, что первый контакт КГБ с Эймсом имел место 16 апреля 1985 г., когда…»[224] – в общем, когда Олдрич Эймс инициативно обратился в Советское посольство. Алексей Михайлович был арестован в июле 1980 года; Олдрич Эймс вышел на контакт с советской разведкой в апреле 1985-го. Что-то не совпадает.

Есть и такой вариант, что, якобы, так как «A.M. Kozlov» считался западногерманским гражданином (но ведь всем, кому надо, было известно, что это совершенно не так!), то протоколы его допросов отправлялись в ФРГ, в соответствующие ведомства, а там блистательные агенты Маркуса Вольфа[225] снимали с них копии, которые и отправляли в Москву.

В общем, выбирайте любой понравившийся вам вариант развития событий – каждый из них имеет свою слабую сторону – или додумайте что-нибудь своё! Правды ведь всё равно никто не скажет. Но, как уточнил нам один хороший человек и в полном смысле слова крутой профессионал разведки, есть хорошее слово – «легендирование», и оно подменяет слово «ложь», переводит в позитив, так сказать…

О «поимке советского нелегального шпиона» писали тогда все буквально газеты Запада. (Можно догадываться, что наша советская пресса подобные сообщения стоически игнорировала. Причины уточнять не будем.) Естественно, для них, западников, это было сенсационное событие, подобные, если сосчитать, случались где-то раз в десятилетие. Ну да, 1957 год – арестован «Марк», известный как Рудольф Абель, 1961-й – «Бен» (Конон Молодый), 1970-й – пара нелегалов Мартыновых, «Олеговы», ну и вот теперь, в 1980-м, – «Дубравин».

Что характерно – и об этом, однако, не сообщалось в западной прессе, – все эти провалы произошли исключительно по причине предательства. И ведь что интересно, ни один из «разоблачительных» материалов про «советского шпиона» «Дубравина» не был снабжён иллюстрациями – фотографиями главного действующего лица. Поэтому Алексей Михайлович не стал узнаваем, подобно Абелю или Молодому, и это, заметим, оказалось очень важным для его дальнейшей судьбы. Оно, в общем-то, и понятно: давать портрет человека после полугодичного заключения в камере смертников в известных нам нечеловеческих условиях было совершенно невыгодно. Давать ту самую фотографию «A.M. Kozlov» с припиской: «Таким он был четверть века тому назад» – не смешно. Почему контрразведка не поделилась оперативной съёмкой, которая явно велась в преддверии задержания, этого мы не знаем. Может, исключительно потому, что это считалось секретными материалами. Ладно, приведём несколько очень интересных свидетельств о событиях того времени, полученных от наших «источников».

В частности, Николай Павлович, в прошлом – сотрудник Управления «С» и даже впоследствии заместитель его начальника, рассказывал:

«Познакомился я с Алексеем Михайловичем уже после его обмена, после тюрьмы, а знал о нём до этого. Но знал только его псевдоним – “Дубравин” и то, что он по моему отделу работает. Дела его в руках я не держал, ни имени, ни фамилии не знал. После его ареста – я в это время в резидентуре за рубежом находился, в одной европейской стране, – я понял из публикаций в европейской прессе, что это “Дубравин” и есть. Естественно, мне об этом никто не говорил, такие вещи не обсуждались.

Вся беда в том, что было предательство. В зарубежной прессе писалось, что это полковник, был даже опубликован, но не сразу, и псевдоним его. Видимо, предатель передал всё, что знал. И мне стало совершенно ясно: “Ага, это тот самый парень!” Хотя лично, повторяю, я его не знал.

Вначале пресса сообщала о том, что был арест, а потом пошли время от времени публикации о том, что ведутся переговоры и, возможно, его обменяют…»

Вспоминает Сергей Сергеевич Яковлев: «Это была осень 80-го года – я работал в отделе, по линии которого Алексей Михайлович находился за рубежом… И вот стали такие коридорно-кулуарные слухи распространяться, что “Дубравин” пропал – непонятно где. Не было ещё заявления Боты, не было ничего. Я не знал, что это Алексей Михайлович Козлов, только псевдоним знал, а потом мой подопечный, я был его куратором, который работал приблизительно в тех краях, привёз с собой газету и спросил: “А Козлов – это наш?” Тогда только я узнал, что “Дубравин” – это и есть Алексей Козлов».

Примерно то же рассказывал и Владислав Николаевич: «Кажется, во время его ареста я был “там”. Официально нам никто ничего не сообщал, а я только знал, что он Алексей, а что он Козлов – не знал… Потом уже, когда я был в Центре, сказали, что это “Дубравин” – и тогда всё ясно уже было. А так – нет. Кто-то».

Что ж делать! Особенности работы, продиктованные, простите за тавтологию, её особым характером и совершенно особенными правилами поведения. Недаром же, когда мы спросили Вадима Михайловича Майорова, также преданного Гордиевским и тоже оказавшимся в тюрьме, к счастью – не так надолго, не осталось ли у него обиды на Службу, ответ был такой:

«– Ни в коем случае! Я работал не в институте благородных девиц, а в военной организации. У неё свои суровые законы…

– А если бы, представим, можно было бы повернуть время вспять и начать всё сызнова – пошли бы вы опять в разведку?

– Конечно, пошёл бы! И если бы предложили на “нелегалку” – тоже пошёл бы. Потому что это затягивает, как наркотик… Какая-то у меня, по-видимому, авантюрная жилка всё же была! Без неё, наверное, разведчику нельзя…»[226]

Секретность – секретностью, однако это совсем не значит, что нелегалы в итоге оказывались брошенными на произвол судьбы. Вот что когда-то говорил нам генерал армии В.А. Крючков, возглавлявший советскую внешнюю разведку почти полтора десятилетия: «Было время, когда мы вообще от наших нелегалов отказывались. Им запрещали переходить на советскую основу – мол, вы сами по себе. Мы с Андроповым долго обсуждали эту проблему и пришли к выводу, что разведчик должен чувствовать Родину, которая в трудный момент его защитит. Поэтому впоследствии, если наш разведчик попадался, он переходил на советскую основу: я – советский гражданин. Всё! Это было, я считаю, небольшой революцией. Мы официально вступались за своего человека, поднимали вопрос, добивались его освобождения, обменивали его на другого, платили деньги… Более того, мы сразу пускали в ход контрмеры. Я не помню ни одного случая, чтобы нам не удавалось бы освободить нелегала. Когда мы пошли по этой колее, это вдохнуло в разведчиков уверенность…»[227]

Ну и, в дополнение, то, что Владимир Александрович писал в своих воспоминаниях: «Мы никогда не бросали на произвол судьбы своих попавших в беду людей – независимо от того, шла ли речь о гражданине нашей страны либо об агенте. Какие только операции ни проводились, чтобы вызволить из неволи наших товарищей! Попытки в случае необходимости предпринимались неоднократные, лишь бы был положительный результат»[228].

Вот и в данном случае, как нам рассказали – а рассказывал очень осведомлённый человек, в то время служивший именно в этом самом легендарном подразделении, – бойцы отряда специального назначения «Вымпел» готовились… И тут мы обрываем фразу, потому как наш собеседник говорил, что это он только впоследствии понял, что они, кажется (!), готовились к операции по освобождению Алексея Михайловича. Но тогда они не знали ни про «Дубравина», ни про то, что не исключается полёт на самый юг Африканского континента – да и вообще ничего не знали, но к чему-то старательно и напряжённо готовились, что-то там отрабатывали, о чём конкретно наш собеседник опять-таки не сказал… Однако не будем забывать, что международная обстановка в то время была напряжена до предела – шла Афганская война, «мировое сообщество», поддерживая и снабжая моджахедов, одновременно вешало на Советский Союз «всех собак», обвиняя его в агрессии. Так что дерзкая операция советского спецназа – подобная тем, что безнаказанно проводил израильский «Моссад» на чужих территориях (похищение в Аргентине нацистского военного преступника Адольфа Эйхмана[229] в 1960 году; угон из Франции пяти ракетных катеров в 1969 году; уничтожение в разных странах организаторов теракта против спортивной команды Израиля на Мюнхенской олимпиаде 1972 года), – могла бы вызвать очень негативную реакцию во всём мире.

А вот Израилю простили (точнее, её как бы не заметили) даже оперативно-боевую операцию «Моссада» «Свинец», когда в ноябре 1968 года было захвачено зафрахтованное Францией торговое судно «Шеерсберг», перевозившее 200 тонн урана. Команда судна была расстреляна, а груз доставлен в израильский порт Хайфа.

Подобным наглым образом, попирая все нормы международного права, советский спецназ действовать не мог, но это всё-таки не значит, что в крайнем случае не могли быть приняты соответствующие этому случаю крайние меры. Пока что, однако, основной расчёт делался на дипломатов и кого-то там ещё, чего мы опять-таки в подробностях не знаем, проводивших долгие и очень непростые переговоры…

Впрочем, для нас сейчас главное – итог всей этой работы. О нём нам опять-таки рассказывал сам Алексей Михайлович: «В конце мая 1982 года ко мне вдруг приходит начальник тюрьмы и заявляет: “Ну-ка, примерь костюм, подойдёт тебе или нет, – и подаёт совершенно не мой костюм. – Поедешь на аэродром, тебя обменяют”. Костюм не подошёл – купили и принесли новый. Кстати, хороший костюм был, я потом подарил его сыну. Принесли новую рубашку, галстук – только ботинки мои были. А старые вещи мои мне не подходили: когда меня арестовали, я весил 85 килограммов, а когда меня выпускали – 57…»[230]

Но всё-таки даже «их нравы» менялись к лучшему. Когда 10 февраля 1962 года на мосту Глинике через реку Хафель в районе Потсдама происходил обмен Фишера–Абеля на американского лётчика Фрэнсиса Пауэрса[231], то Вильям Генрихович так и оставался в тюремной робе и в какой-то шапочке, а весь его багаж был сложен в этакий сиротский мешочек. Так что потом его «кузену Дривсу», роль которого «исполнял» Юрий Иванович Дроздов, пришлось проехать с ним по восточноберлинским магазинам, чтобы купить ему костюм и всё прочее необходимое. А вот наши товарищи, непонятно за какие заслуги, подарили лётчику-шпиону всю одежду полностью, вплоть до дефицитной тогда в Союзе меховой шапки. Более того, за какое-то время перед обменом на середину того самого моста была принесена куча набитых чемоданов – сувениры, купленные в ГУМе…

Хотя «Дубравина» и приодели, но на том щедрость «принимающей стороны» фактически исчерпалась. Алексей Михайлович вспоминал:

«Мне сказали, чтобы ничего я с собой не брал – только какой-то целлофановый пакетик мог унести… Я взял машинку для свёртывания сигарет, ту, которую мне заключённые подарили, потом, почему-то, кусок зелёного мыла, страшно вонявшего карболкой, и брезентовый пояс от тюремных штанов – зачем, тоже не знаю! Свернул и положил туда. Вот и всё, что у меня было…

Деньги мне не отдали, а у меня было около 8 тысяч марок, да ещё и доллары. Наши из отдела безопасности рассказали, что на вопрос, почему деньги не отдали, юаровцы ответили, что у них “нет обыкновения отдавать вещи арестованных их родственникам”»[232].

Итак, тюремное заключение, длившееся для него почти что два очень-очень длинных и тяжёлых года, закончилось. Дело оставалось за малым: покинуть Южно-Африканскую Республику, хотя и оказавшуюся для него весьма негостеприимной, но долго удерживавшую его в своих «объятиях», которые в любой момент могли оказаться смертельными.

Как было сказано, отпускали его не просто так, но обменивали, причём по очень «высокому курсу»: за одного нашего разведчика давали одиннадцать «голов», сотрудничавших со спецслужбами противника. Это были десять западногерманских шпионов, взятых на территории ГДР и любезно предоставленных нам восточногерманской службой безопасности Штази, а также один офицер ЮАР, который попал в плен в Анголе. Вот так высоко ценились наши нелегалы!

Владимир Александрович Крючков так писал по этому поводу:

«В последние годы установилась и всё шире использовалась практика обмена задержанными разведчиками. Правда, не всегда на равной основе, но тут уже всё зависит от обстоятельств и от того, как удастся договориться…

Бывали случаи, когда менять было просто не на кого, тогда на выручку приходили друзья-коллеги из бывших социалистических стран, чаще всего из Германской Демократической Республики. Для освобождения попавших в беду товарищей ни они, ни мы никогда не жалели усилий, шли на любые финансовые затраты, иногда прибегали к ответным мерам в отношении лиц, причастных к спецслужбам противника – задерживали и предавали суду»[233].

Из тюрьмы «Дубравина» привезли в контрразведку – туда, откуда начинался его «крестный путь». Таким образом круг замкнулся. В офисе его встретил генерал-майор Бродерик, заместитель директора контрразведки ЮАР, который арестовывал его два года тому назад. Генерал сказал: «Слушай, Алексей! Мы тебя сейчас передаём службе разведки ЮАР, они тебя повезут в Германию, где тебя обменяют. Не знаю, что они тебе будут говорить, что будут делать, но учти, если ты скажешь, что знаешь об обмене, то пеняй на себя – тебя никогда не обменяют. И я тебе ничего не говорил!» Как высказался Алексей Михайлович, «почему-то разведка у них там была гораздо пакостнее, чем контрразведка». А ещё он рассказал нам о таком финальном эпизоде: «Когда Бродерик со мной прощался, он мне сказал: “Извини за всё то, что с тобой здесь произошло. Мы просто не знали, с кем имеем дело. Сейчас мы знаем, что ты – нормальный мужик и настоящий парень”. Он крепко пожал мне руку, и я в своей ладони что-то твёрдое почувствовал. Оказалось – значок контрразведки ЮАР, с правом ареста»[234]. Впоследствии этот значок Алексей Михайлович подарил генерал-полковнику Владимиру Ивановичу Завершинскому[235] – тоже «как настоящему мужику» и к тому же страстному коллекционеру-фалеристу.

Кого-то это может удивить, но сотрудники даже противостоящих, противоборствующих структур уважают друг друга – если, конечно, есть за что уважать. Так, когда известных уже нам сотрудников нью-йоркской резидентуры Черняева и Энгера должны были обменивать на «диссидентов», а точнее – уголовников, пытавшихся угнать самолёт и улететь на нём за границу, Марка Дымшица, Эдуарда Кузнецова (Герзона) и К°, произошёл следующий как бы незначительный эпизод: «когда американцы обменивали наших ребят на отпущенных угонщиков советского авиалайнера, дежуривший в аэропорту Кеннеди сотрудник ФБР сказал такую фразу: “Кого мы отдаём – таких ребят меняем на подонков!”»[236].

Но, к сожалению, в любой спецслужбе (разумеется, не только в спецслужбе – в любой организации) хватает и, так скажем, людей нехороших. О таких людях нам также говорил Алексей Михайлович. Ведь после того, как полковник Глой, тот самый поклонник фюрера и Кальтенбруннера, снял с него наручники, «Дубравин» был передан сотрудникам NIS, разведки ЮАР, Мартину Баннерту и Сенекалу. Первого Козлов назвал «страшным мерзавцем», второго – «высоким офицером, но мерзавцем тоже великим». «Коллеги», так скажем, прежде всего повезли почти освобождённого нелегала к огромному гранитному монументу, что располагается на холмах к югу от Претории, откуда весь город виден как на ладони. Он называется на африкаанс Voortrekker, в этом языке мы не сильны, а потому можем сказать, что это звучит то ли как Вуртреккер, то ли Фоортреккер – в общем, памятник бурам-первопроходцам, некогда отправившимся с океанского побережья вглубь континента и основавшим республики Трансвааль и Оранжевую. Это считается главным монументом не только самой Претории, но и всей ЮАР.

Однако вряд ли представителями NIS двигало запоздалое желание хотя бы напоследок оставить у «московского гостя» приятное впечатление о своей апартеидной республике, так же как это не было и всплеском «местечкового патриотизма»: мол, гляди, красота какая! У вас такого не увидишь… Нет, внутрь, где находится музей и захоронения буров-первопроходцев, «Дубравина» заводить не стали, зато подвели к большому обрыву, показали на город, указали, где находится тюрьма, после чего сказали эдак ласково: «Если мы тебя кокнем, ты как раз упадёшь туда, на город!»

Известно, что в каждой шутке есть доля правды, и в этой «шуточке», как понял вдруг Алексей Михайлович, она была достаточно велика, ведь оба офицера были, что называется, при оружии. Ну, возвратились бы эти самые Баннерт и Сенекал к себе в контору, привезли бы его изуродованный от падения с горы труп и заявили, что вот, от близкого освобождения у бедняги не выдержали нервы, крыша поехала, и он попытался бежать. Пришлось стрелять, ничего не оставалось делать. И им бы поверили.

Так что он промолчал. Но и его спутникам, кажется, больше с ним разговаривать было не о чем. Алексей Михайлович вспоминал: «Потом меня привезли в аэропорт. Полетели мы на самолете “Боинг-747”, так называемом “Джамбо”, на триста мест, но в нём всего девять человек летели. Спутники мои начали выпивать – предложили мне, я не отказался»[237]. В общем, возвращение на Европейский континент было вполне комфортным.

Но как говорится, что «нельзя войти в одну реку дважды», так и Алексей Михайлович Козлов возвращался, в общем-то, уже во многом в другую страну. Решительные перемены начнутся через полгода, когда в ноябре уйдёт из жизни генсек Леонид Ильич Брежнев и начнутся, как говорили диссидентствующие острословы, «гонки на лафетах вокруг Кремлёвской стены», с ежегодными похоронами генеральных секретарей, что в итоге приведёт на главный пост в стране «могильщика» великой державы «торопыгу» (характеристика, данная ему Ю.В. Андроповым) и демагога Горбачёва. О той «подковёрной» борьбе за власть, которая происходила в нашей стране начиная с «эпохи позднего Брежнева», мы когда-нибудь ещё узнаем. Может быть.

Тем временем Советская армия всё больше и больше втягивалась в Афганскую войну, и это был тот романтический период, когда страна знала имена своих героев, а юноши писали в военкоматы рапорты с просьбой направить их служить «за речку». (И кто бы тогда вспомнил малоизвестный у нас роман Редьярда Киплинга «Ким», в котором есть такая фраза: «Нет врага страшнее афганца»! Ведь никто, за всю историю, не смог покорить Афганистан. Вот и сейчас – это мы уже о нашем, сегодняшнем дне, – совсем недавно оттуда уходили американцы со своими союзниками. Как говорится, пришли по шерсть, да ушли стрижеными.)

Прошли Олимпиада 1980 года и XXIV съезд КПСС. Первая прошла ярче и запомнилась больше. 24 мая 1982 года Пленум ЦК КПСС избрал Юрия Владимировича Андропова секретарём Центрального Комитета – к этому времени он был уже очень болен, так что впоследствии, весьма скоро, для телесъёмок придётся «маскировать» его больничную палату под кремлёвский кабинет… 26 мая председателем КГБ СССР был назначен генерал-полковник Виктор Васильевич Федорчук, до этого возглавлявший КГБ Украины. Но как и каким образом отразятся – и отразятся ли? – эти события на судьбе Алексея Михайловича, это станет известно только потом.

Пока же южноафриканский «Боинг» приземлился в аэропорту Франкфурта-на-Майне, где его пассажиров уже ждал вертолёт западногерманской пограничной службы. На этом вертолёте пришлось преодолеть ещё триста километров – до КПП «Херлесхаузен».

В Центре, разумеется, также готовились к возвращению нелегала. Генерал Яковлев вспоминает, что хотя разговоры об аресте «Дубравина», которые начались после публикаций в зарубежной прессе – а эту прессу, конечно же, в разведке читали, и очень внимательно, – на какое-то время затихли, работа продолжалась, и о ней знали те, кому это было положено. Сергей Сергеевич рассказывает: «В мае месяце 1982 года у нас было партсобрание нашего отдела… И вдруг начальник отдела извинился и сказал: “Я уезжаю!” Оказалось, он поехал встречать Алексея Михайловича, и уже на следующий день в отделе он сказал, что Алексей Михайлович прибыл из ГДР в Москву. И потом опять – перерыв такой, особенных разговоров на эту тему не было». Но этот «перерыв» также относится к событиям будущего, а пока что мы возвращаемся к рассказу самого Алексея Михайловича: «Там, на КПП, ко мне привезли восточногерманского адвоката доктора Вольфганга Фогеля[238], который спросил, согласен ли я перейти на территорию ГДР. Говорю: “Естественно! Для чего же я сюда приехал?!” Он говорит: “Нет, вы мне скажите: да или нет!” – “Ну да, да!” – говорю. “Ладно, десять минут!” – и ушел. Какое там десять минут – час ждал!»[239]

Как говорится, ждать и догонять – хуже некуда, так что понятно, что все эти минуты показались для Козлова часами. Можно понять к тому же, что личность Фогеля не произвела на Алексея Михайловича никакого впечатления. А зря! Ведь это был воистину легендарный человек, который двадцать лет тому назад (ах, как летит время!) участвовал в обмене Вильяма Фишера, общался с Юрием Ивановичем Дроздовым. Впрочем, думается, в данный момент «Дубравину» не было дела даже до легендарных личностей и воспоминаний об исторических событиях.

Представителей «той стороны» привезли на двух автобусах. В первом ехали те самые одиннадцать человек из «обменного фонда», второй был буквально набит чемоданами и рюкзаками с их вещами. А им навстречу – «Дубравин», с маленьким полиэтиленовым пакетиком в руках. Хорошо хоть, не в тюремной робе…

По словам Алексея Михайловича, там не было ничего похожего на фильм «Мертвый сезон». С этим – помните? – картинным разворотом чёрных «Волг». Кстати, и при реальном обмене Абеля – а эта сцена была почти что буквально «списана» именно с этого эпизода – такого разворота тоже не было. Автомашины уже заранее были повёрнуты в нужную сторону.

Алексей Михайлович вспоминал: «Приехала легковая машина, за рулём сидел пограничник ГДР – потом я узнал, что это был подполковник восточногерманской контрразведки. Мне сказали: “Иди к нему, он тебя перевезёт”. Я подошёл: “Можно мне сесть впереди, рядом с вами?” – “Конечно, можно!” В это время западногерманский охранник говорит: “Нет, вам лучше сесть сзади”. Контрразведчик повернулся: “Это ещё почему?” Охранник стал чего-то объяснять, тот говорит: “Да пошёл ты! Давай, садись!”

Я сел рядом с ним. Переехали… Как оказалось, я абсолютно ничего вокруг не видел! Когда в 1984 году я был в ГДР по приглашению министра госбезопасности ГДР Эриха Мильке[240], то попросил, чтобы меня свозили на КПП “Херлесхаузен”… Приехали. Смотрю: шоссе в несколько полос, шлагбаумы, овчарки бегают, какая-то техника… Я спрашиваю у начальника КПП: “А что, вы это все недавно сделали? В последние два года?” – “Да нет, лет пятнадцать уже”. Я ничего этого не видел! В полной прострации был, абсолютно!

– А как вас встретили наши товарищи?

– Когда меня перевезли, подвезли к одному зданию – смотрю, там две фигуры знакомые стоят. Мы обнялись, расцеловались, сели в машину, поехали…»[241]

(А теперь вспомните сделанное Алексеем Михайловичем подробное описание зала, где его должны были казнить! Невероятно! Какое самообладание тогда – и как его душа рвалась на Родину теперь! Вот в этом сравнении и есть пример истинного патриотизма.)

Мы также должны отметить ещё один момент, не замеченный «Дубравиным»: обнявшись с ним, встречающий тут же встал за его спину, прикрывая собой от маловероятного, но всё-таки возможного выстрела с той стороны. Другие встречающие, кроме тех двух «знакомых фигур», поступили точно так же. Потому, очевидно, и восточногерманский пограничник настоял на том, чтобы «возвращенец» сидел на переднем сиденье, а не заднем, прекрасно видный той стороне и отделённый от неё одним лишь автомобильным стеклом.

Всё-таки опытные люди из спецслужб знают, что и для чего они делают. Кстати, когда на мосту Глинике обменивали Абеля, внизу, на реке Шпрее, стояли два американских катера с пулемётами, укрытыми брезентом. Хотя, казалось бы, уж какой был смысл для советской стороны мухлевать с пилотом Пауэрсом? Сбитый лётчик, он таковой и есть в полном смысле слова, так что никакой абсолютно разведывательной ценности он не представлял. Но всё-таки… Вот и здесь – как знать, не прогремит ли какой-то «случайный» выстрел, после которого уже ничего не изменишь, не исправишь?

Но всё прошло спокойно. Дошли до машины, расселись, поехали. Первые полчаса пути до старинного города Готы, культурного и исторического центра земли Тюрингия, они ехали при, воистину, гробовом молчании. Случается такая дурацкая ситуация, когда каждому понятно, что нужно что-то сказать, только не понятно – что именно говорить следует. Молчал «Дубравин», уже при самой встрече сказавший, как он рад всех видеть; молчали встречающие, также сказавшие, что ни на минуту не сомневались, что он возвратится; молчал, разумеется, и оперативный водитель, которому совсем не с руки начинать разговор с неизвестным ему человеком, да и вообще, у него своя задача.

Въехали в уютный и ухоженный город Готу, и Алексей Михайлович, два года не видевший вокруг себя ничего, кроме тюремных стен – ну разве что вчера, с высоты птичьего полёта, с горы, видел Преторию, так и то под дулом пистолетов и в состоянии мучительного ожидания, – смотрел во все глаза вокруг, буквально приходя в себя, осознавая себя в совершенно новой реальности.

И вот тогда его словно бы осенило. «Мужики! – воскликнул вдруг “Дубравин”. – Я же ведь вернулся домой!» – «Да, а чего?» – не сразу сообразил один из встретивших. «Обмыть-то это дело надо!» Пожалуй, только тут они все и вспомнили, что они – русские люди! Что есть некоторые традиции, не просто так заведённые. Как рассказывал Козлов, главный из встречающих шлёпнул себя по лысине: «А я-то думаю, чего мы все молчим! – и приказал водителю: – Давай к первой же харчевне!» Подъехали, зашли – по 100 грамм (так сказал Алексей Михайлович), по кружке пива, и после того до самого Берлина, а там расстояние было свыше 300 километров, они уже не молчали. «Ехали, трепались – будь здоров!» – вспоминал «Дубравин», который впервые за два с половиной года слышал вокруг себя родную русскую речь… Вот так был произведён обмен.

Про ещё один эпизод, произошедший тогда же, рассказал нам один осведомлённый сотрудник – со слов Алексея Михайловича: «Когда он приехал в посольство после освобождения, то там были мероприятия – одно, другое, третье. Он говорил: “Я так благодарен, что картошки горячей поставили! Селёдочки…” И потом ему сказал наш представитель: “Ты съел весь наш годовой запас представительской селёдки!” – “Ну не икры же!” – отвечал Козлов». Чувство юмора у него не угасло даже после двух лет заключения.

Вообще, с этим у Алексея Михайловича всегда всё было в порядке. Как сказал нам один его коллега, «он очень хороший человек был, сердечный; любил шутки, подколки разные – причём добрые». Другой сотрудник сказал ещё больше: «Алексей Михайлович любил жизнь: любил хорошую шутку, хорошую компанию, любил посидеть, повеселиться, смешные истории всякие, анекдоты – вот это всё он любил…»

При этом «Дубравин» очень спокойно воспринимал шутки и подколы в свой адрес, что дано далеко не всем. Вспомним, что Юрий Анатольевич Шевченко называл его «недоучкой» и делано удивлялся тому, что, мол, какие существенные контакты могут быть в прачечной? Алексей Михайлович на это никак не реагировал, зато он сумел показать на деле и то, какие могут быть контакты у «сотрудника прачечной», и то, что полученного им образования хватило на весьма результативную работу. Никто ведь отрицать не станет, что иной нелегал, пробывший «там» и десять лет, и пятнадцать, может не привезти такого материала, как получил Козлов в Южной Африке – и разнообразных причин тому очень много, и считать, что человек плохо работал, никак нельзя. Кстати, нам и про Алексея Михайловича говорили, что если бы ему не пришлось довольно часто переезжать с места на место, из одной «горячей точки» в другую, то результаты его работы могли быть гораздо выше. Мы сумели сдержать себя от вопроса «куда уж выше?».

И вот, кстати, очень интересные рассуждения Юрия Ивановича Дроздова: «Как-то в Кабуле в конце 80-х годов жаркой ночью, сидя в плетёном кресле возле бассейна, глядя в небо и считая пролетающие звёздочки спутников [возникает странный вопрос: «А трассеры, чего, тогда у них не летали?» – А.Б.], председатель КГБ СССР В.А. Крючков, возвращаясь в разговоре к результатам работы одного из нелегалов, спросил: “А сколько вообще нужно иметь агентуры, чтобы знать, что происходит в мире?” – “Не так уж много, – ответил я, назвав несколько имён. – А вся остальная агентурная сеть должна обеспечивать их, отвлекать от них внимание”»[242].

В Восточном Берлине – город тогда, как известно, делился на две примерно равные части, хотя вторая часть (Западный Берлин) была немного больше, – Алексей Михайлович был доставлен в Карлсхорст, в представительство КГБ СССР. Там его, что называется, привели в порядок – в том числе смыли всю тюремную грязь, переодели, переобули, – был также ряд интересных встреч, потому как всем, кто знал о его приезде, очень хотелось встретиться с… И тут мы переиначим название известного романа Джона Ле Карре The spy who came in from the cold[243], назвав Алексея Михайловича Козлова, с учётом «местных условий» ЮАР, на The spy who came in from the heat – «Разведчик, вернувшийся с жары», учитывая, что слово «spy» можно перевести и как «разведчик», и как «шпион». А «шпионом» его называть нам никак не хочется! В общем, всем очень хотелось встретиться с человеком, возвратившимся «оттуда». А он с нетерпением ждал лишь одного – как можно скорее отправиться в Советский Союз, и, наконец-то, этого дождался…

Его «дорога в тысячу ли» завершилась там, откуда она начиналась, – в Москве.

Помните, Алексей Михайлович показывал нам шишку на пальце, сказав, что это от писанины? Так вот, очевидно бóльшая её часть была «заработана» именно после этой командировки. Хотя, думается, многое обсуждалось и на словах – в том числе с начальником Управления «С» Юрием Ивановичем Дроздовым. И хотя Козлов очень много чего сделал за время своей затянувшейся командировки, очень много чего повидал, главный вопрос был отнюдь не в этом: следовало срочно найти «крота», предателя… Если с теми же «Мартыновыми», ставшими одной из первых его жертв, ещё были какие-то сомнения – мол, не они ли сами виноваты в случившемся, почему возвратившиеся нелегалы и пострадали, были уволены со службы и уехали из Москвы в Калугу, то здесь уже никаких сомнений в предательстве быть не могло. К тому же как минимум одна – насколько нам это известно – «ниточка» к поиску «крота» уже была дана. Судя по тем фотографиям, которые немцы представили «Дубравину» на первом своём допросе, утечку информации следовало искать среди выпускников МИМО, чьё время обучения совпадало со студенческими годами Козлова. Круг поиска сильно сузился.

Конечно, вот так бросить перед ним фотографии на стол показалось немцам весьма эффектным моментом, но это был дешёвый эффект, который не только не оказал должного воздействия на арестованного, но и, наоборот, сразу дал ему понять, что именно произошло. А теперь к тому же помогал вычислить предателя. Что ж, давно известно, что страсть к дешёвым эффектам до добра не доводит…

В Москве Алексея Михайловича поселили на какой-то служебной даче (в просторечии это называется «объект») где-то на окраине города. Как он выразился, «кормили на убой, поили на упой». Отношение к нему было самое внимательное и предупредительное, гости из Ясенева приезжали часто, в одиночестве он не скучал, однако имелось одно существенное ограничение: выходить дальше двора этой виллы ему было запрещено. Как он опять-таки констатировал: «Если бы было по-другому, я был бы удивлен…»

И всё же даже теперь Козлова очень беспокоило: нет ли в провале какой-то его вины? Хотя он и говорил, что «Я всё делал правильно!», но и над ним витало какое-то облачко сомнения – так обычно бывает с любым человеком, знающим, что он не виноват, но… А вдруг всё-таки что-то было сделано не так? Или не совсем так? К тому же предательство в разведке – это самый худший вариант, который можно было только придумать, а потому даже подсознательно хотелось как-то его избежать.

Вот и руководство действовало в соответствии с принципом «доверяй, но проверяй». Ведь всё-таки два года «Дубравин» находился в заключении, причём полгода (или сколько там?) о нём вообще ничего не было известно в Центре, а потом узнали только то, что он жив и пребывает в тюрьме. Могли его за это время перевербовать? Конечно же, могли. Теоретически. Да, можно утверждать, что это замечательный человек – сильный, смелый, истинный патриот – но теоретически такая возможность была. Ведь, как известно, никакой твой реальный враг никогда тебя не предаст, он как был врагом, так врагом и останется, а предают только свои, именно те, кто к тебе близок, кому ты доверяешь.

В конце концов, Алексей Михайлович прекрасно понимал и то, что в Службе сейчас, безусловно, продолжают доверять тому, кто сдал «Веста», кто предал его самого – доверяют, потому что не знают… И чтобы найти этого человека, это существо, ему самому нужно без всяких сомнений пройти все необходимые проверки, доказать свою надёжность и преданность, после чего уверенно возвратиться в строй, зная, что ни у кого нет в тебе ни малейшего сомнения.

Кстати, одним из наиболее часто использовавшихся во время Великой Отечественной войны методов засылки в наш тыл или в боевые подразделения абверовской агентуры было «легендирование» их как военнопленных, бежавших из лагеря или из тюрьмы. Нередко гитлеровцы позволяли бежать целой группе советских патриотов, в которую внедряли своего человека – такого же измученного, избитого, исхудалого, как и все прочие его товарищи.

Как профессионал, Козлов прекрасно понимал, что для «крота», окажись таковой на его месте, было бы очень выгодно рассказать про те самые студенческие фотографии с подписью – и тем самым очень аккуратно «перевести стрелки» на кого-то другого из своих коллег, благо выпускников МИМО в Первом главном управлении КГБ СССР работало немало. Так что сейчас ему просто следовало ждать, абсолютно ничего не предпринимая и ни на что не жалуясь, а уж этому «искусству» он сполна выучился в Претории.

Впрочем, можно утверждать, что в Центре прекрасно понимали состояние человека, для которого тюремная камера сменилась на весьма ограниченную свободу – так сказать, «золотую клетку». Поэтому там не стали затягивать с разного рода проверками – конечно, не в ущерб их качеству и надёжности. Ведь это был тот вариант, когда за излишнюю доброту (есть такое понятие «добренький», которое совсем не тождественно понятию «добрый») придётся, может статься, заплатить слишком высокую цену. Прошло где-то полтора месяца его безвылазного пребывания на объекте, когда в один прекрасный день «хозяйка» этой дачи (не нужно объяснять, что она только так называлась и, к тому же, неофициально) вдруг у него спросила: «Алексей Михайлович, а почему вы не съездите в центр, Кремль посмотреть?» – «Ничего себе!» – подумал он, прекрасно понимая, что это предложение исходит отнюдь не от самой «хозяйки», пожалевшей своего заскучавшего в одиночестве гостя, а потому проявившей инициативу, и, разумеется, никаких бесполезных вопросов задавать не стал. Он просто надел костюм, повязал галстук и этаким джентльменом отправился в центр Москвы, где не бывал уже много-много лет. По пути несколько раз привычно проверился – чисто, он никому не нужен и не интересен, и это очень порадовало.

Однако прогулка его получилась недолгой: проехав на метро всего две остановки, он неожиданно вышел, автоматически отметив, что никто вслед за ним из вагона не выходил, сел во встречный поезд и вернулся обратно на свою дачу. Удивлённой «хозяйке» он объяснил: «Громко разговаривают люди. Не привык я к этому». Вскоре Алексея Михайловича перевели на квартиру в центре Москвы – и там он, постепенно, привык к тому, что люди разговаривают на повышенных тонах.

Через некоторое время Дроздов предложил ему работу в Центре, в Управлении «С», но Алексей Михайлович категорически отказался, чем страшно удивил Юрия Ивановича. На его недоуменный вопрос он ответил твёрдо: «Если работать в Управлении “С” – то только быть нелегалом!»

Ну да, подобную ситуацию можно сравнить с положением морского волка, который по какой-то причине вынужден оставаться на берегу, с болью в сердце провожая в плавание своих коллег. А так ему не хотелось.

Но служба его продолжалась, и он, с его богатейшим опытом, получил назначение в один институт.

И всё-таки давайте завершим историю с ядерной программой Южно-Африканской Республики. Вот что написано в одном официальном, но совершенно несекретном документе, полученном нами из Службы внешней разведки:

«К моменту свёртывания программы создания ядерного оружия юаровцы, во многом благодаря помощи из-за рубежа, успели-таки собрать почти семь ядерных бомб (шесть были готовы к использованию и одна находилась в стадии сборки). Первая из них была готова к 1982 году. Она получила кодовое название “Хобо” и обладала мощностью шесть килотонн в тротиловом эквиваленте. Ответственной за производство оружия массового поражения была южноафриканская компания “Армскор”.

К 1990 году, ещё до прихода к власти в ЮАР Африканского национального конгресса, тогдашний президент страны Фредерик де Клерк принял решение об отказе от использования ядерного оружия и полном уничтожении всех его запасов.

В 1993 году в ЮАР был официально подтверждён факт осуществления ею в прошлом собственной ядерной программы, а также сообщалось о её полном свёртывании. В 1994 году инспекция МАГАТЭ официально подтвердила это.

Все имевшиеся у страны ядерные боеприпасы были с помощью западных специалистов разряжены, их содержимое в установленном порядке утилизировано. Демонтированы и уничтожены все лаборатории и производственные объекты, на которых разрабатывались ядерные устройства военного назначения».

Что ж, это и есть конкретный результат работы полковника Алексея Михайловича Козлова.

Глава 15

Судьба Иуды

Как мы уже говорили в предыдущей главе, выходцев из МИМО в ПГУ КГБ СССР было довольно много. Тому в подтверждение – строки из одного интервью Алексея Михайловича: «Помню, когда в 1984-м я впервые после долгих лет работы в зарубежье попал в Ясенево, чуть не каждого там встреченного обнимал и приветствовал, потому что знал по учёбе в институте»[244]. А ведь теоретически любой из них мог оказаться тем самым «кротом». По счастью, в Ясеневе не было своего Энглтона, который, как мы знаем, просто парализовал в аналогичной ситуации всю работу своего родного ЦРУ. Естественно, предателя искали и в ПГУ, но гораздо более аккуратно – и, как показал результат, весьма эффективно.

В конце концов, предатель был вычислен – им оказался тот самый Олег Антонович Гордиевский, который, как ему думалось, очень удачно «купил пропуск в рай», согласившись работать на британскую разведку. Тем более что оплачивал он этот «пропуск» отнюдь не из своего кармана, а исключительно за чужой счёт, нимало не беспокоясь о судьбах тех людей – в том числе, как мы уже знаем, и детей, и женщин, – которых он предаёт. «Гордиевский питал западные спецслужбы стратегической и оперативной информацией. Он сдал более 30 наших разведчиков, в том числе и нелегалов. А это не только сломанные судьбы, но и громадный ущерб для нашего государства»[245]. Но это абсолютно не волновало «Иуду из Ясенева»: читая его тексты, где нередко всё оказывается перевёрнутым с ног на голову, иногда думаешь: всё ли было нормально у него с головой?

«Теперь, когда я начал активно работать на англичан, у меня на душе полегчало. Я не только не испытывал даже малейших угрызений совести, напротив, я пребывал в эйфорическом состоянии от сознания того, что более не являюсь человеком нечестным, работающим на тоталитарный режим. Я обрёл истинный смысл жизни… Сотрудничество с англичанами заставило меня быть более осмотрительным в своих высказываниях на политические темы»[246].

Став предателем, он обрёл истинный смысл жизни? Ну, это возможно… А вот более «не считать себя человеком нечестным», после того как нарушил военную присягу, как стал предавать своих товарищей и коллег – это как так оно можно? И ведь что ещё интересно: служа «тоталитарному режиму», Олег Антонович мог спокойно говорить то, что думает, а переметнувшись на службу так называемому «свободному миру», он понял, что язык-то надо попридержать, как бы чего не случилось…

Но тут мы можем сказать в защиту Гордиевского, что и на службе «тоталитарному режиму» он совсем не был таким «принципиальным и свободомыслящим», как можно представить по его известной нам книге. Любимов, ставший резидентом в Копенгагене, тот человек, которого Олег Антонович якобы очень уважал (в своей книге Гордиевский даже написал то, от чего Михаил Петрович давно и всеми силами открещивается: «Любимов стал мне другом на всю мою жизнь»), так отзывался о его «общественно-политической позиции»: «Конечно, в кулуарных беседах у Гордиевского пробивалось порой куцее свободомыслие, но оно охватывало в годы застоя многих, по-видимому, так постепенно прорастали зёрна обновления. Подумать только – даже мы с послом не раз обсуждали преимущества и недостатки оппозиции внутри компартии…»[247]

Да, как-то не густо для «убеждённого антисоветчика» и даже, извините, борца с системой. А вот что более конкретно писал о той же самой его «позиции» Борис Николаевич Григорьев, работавший с Олегом Антоновичем в копенгагенской резидентуре с 1972 по 1974 год. Уточним, что они второй уже раз пересекались на датской земле, а потому здесь есть и некоторая ретроспектива: «Гордиевский по сравнению с тем, что я о нём слышал в первую командировку в Дании и видел сам несколько лет назад, здорово изменился… Он уже не лез на рожон, чтобы до хрипоты отстаивать свои либерально-демократические взгляды, как он делал это раньше со сталинистом Серёгиным; не высказывал открыто своих оценок о людях и не превозносил до небес датскую действительность. Я отнёс это на счёт его возраста и опыта»[248].

И что по этому поводу можно сказать? Всё достаточно «в рамках»: осуждать сталинизм и сталинистов после ХХ съезда КПСС считалось хорошим тоном; давать собственные свои оценки окружающим не рекомендуется ещё Священным Писанием («не судите, да не судимы будете»), ну а «превозносить до небес» датскую, английскую или ещё какую действительность – это удел многих недалёких людей, работавших в наших посольствах. (Некоторые даже в обморок падали, впервые увидев разнообразие колбасных изделий в заграничных магазинах. Серьёзно!) В общем, по большому счёту – ничего криминального. Однако Олег Антонович отныне отказал себе и в этом небольшом удовольствии. Что ж, как говорится, пуганая ворона и куста боится. Явно, что в его душонке жил комплекс – то неизбывное чувство страха, которое он испытал ещё в студенческие годы при захвате его шведской полицией не то при пересечении границы, не то даже в «доме свиданий». К тому же он понимал, что в случае задержания его советским КГБ дело не ограничится, как было со шведами, «предложением о сотрудничестве».

Так что не случайно, видимо, «крот» очень заботился о своей безопасности. Юрий Иванович Дроздов писал по этому поводу: «Он оберегал себя, знал, что наша служба безопасности не перестаёт искать канал утечки, предателя»[249]. И оберегал он себя, надо сказать, очень толково, профессионально. Недаром же Дроздов говорил, что из Гордиевского мог бы получиться хороший разведчик. Так и получился, признаем, шпион высокого класса.

Впрочем, он и в советской разведке сумел достичь весьма неплохих результатов – правда, не без помощи и поддержки своих заинтересованных английских «товарищей». А так, реально, без «вражьей» помощи, Олег Антонович в работе своей вроде бы ничем особенно не выделялся. По крайней мере, вот как пишет о том его резидент, полковник Любимов: «На оперативной ниве Гордиевский не блистал подвигами Геракла: вербовки были, как говорят на разведывательном сленге, жидкие и быстро тухли, не давая ощутимых результатов, да и насчитывалось их, кажется, только две за все десять лет в Дании [суммарно – две командировки. – А.Б.], причём одна – какой-то сомнительный негр-революционер, быстро уехавший в Африку. Там, наверное, его с подачи Гордиевского и подвесили за гениталии… На месте англичан я бы, бесспорно, подбросил своему агенту такую ценную вербовку, что взлетел бы он по служебной лестнице как на крыльях, осыпанный орденами. Почему они этого не сделали? Боялись запутаться? Довольствовались возможным и не хотели рисковать? Или он сам отбился от этой нагрузки?»[250]

Да что угодно! Быстрые взлёты не только привлекают повышенное внимание, но и неизбежно порождают завистников, а среди них попадаются и такие, кто не прочь «покопаться в грязном белье» объекта своего «неравнодушия» – авось, чего такое и сыщется, что поможет задвинуть выскочку обратно? К тому же «ценный агент» – это либо себе в ущерб, если он настоящий и приходится сквозь пальцы смотреть на его «шалости», либо это «подстава», вызывающая постоянную головную боль, потому как в любой момент это может раскрыться.

Кстати, подобный несколько туманный «взлёт» был в своё время у знаменитого Олега Даниловича Калугина[251] – бывшего генерал-майора КГБ, ныне благополучно проживающего в США. Году в 1958-м или 1959-м к нему, молодому сотруднику ПГУ, находившемуся на стажировке в Колумбийском университете, «легендированному» как советский аспирант или чего-то в этом роде, обратился инициативник, получивший впоследствии псевдоним «Кук», занимавшийся – всего лишь! – разработкой твёрдого топлива для стратегических ракет. С такой уникальной вербовки, вскоре принесшей отличившемуся орден «Знак Почёта», и началась блистательная карьера Калугина – самого молодого генерала в разведке КГБ СССР. Потом вроде бы, но, разумеется, совсем не скоро выяснилось, что предложенное «Куком» направление оказалось «тупиковым». Но тут уже доказать ничего невозможно, а потому подобные финты случались в научно-технической разведке далеко не один раз. «Да! – говорится в таком случае в ответ на высказанные претензии. – Мы сами только что пришли к этому выводу! А сколько денег нами самими на это было затрачено… Очень жаль!»

Сделаем «шаг в сторону». Так как про научно-техническую разведку у нас известно довольно-таки мало, то мы помещаем здесь вопрос, интересующий многих, и ответ на него генерал-полковника Владимира Ивановича Завершинского:

«– У кого-то может создаться впечатление, что научно-технической разведкой занимается только Россия…

– Что вы! Даже крупные международные корпорации проводят разведку друг против друга. То, как они это делают, как защищают свои секреты, вполне сопоставимо со спецслужбами. Сегмент рынка бывает достаточно узкий, поэтому конкуренция самая жёсткая»[252].

Скажем, что всё это не удивительно: зачем тратить миллионы и многие годы на «изобретение велосипеда»? Проще «одолжить» идею его создания у «соседа». Самый яркий тому пример – операция «Энормоз», о которой мы уже говорили.

Ну так вот, возвращаемся к «тупиковым вариантам».

Никакого злонамерения тут доказать нельзя, однако «осадочек»-то может остаться – точно так же, как возникли подозрения и относительно успешной вербовки, проведённой Калугиным ещё в те далёкие времена. Поэтому, вполне возможно, MИ-6 и двигала своего агента ровненько, без всяких особенных взлётов и головокружительных успехов, не привлекая к нему особенного внимания. Да и двигать-то она, очевидно, начала только на последнем этапе его пути. До того Гордиевский, умевший, скажем так, общаться и ладить с начальством, со всем успешно справлялся сам.

К слову, полковник Григорьев писал, что при встрече в Копенгагене в 1972 году сразу же пригласил только что приехавшего Олега Антоновича к себе на обед, тот отговорился усталостью, сказал, что время пообщаться у них ещё будет, но так никогда к Борису Николаевичу и не пришёл, хотя ранее они посещали друг друга и никакие «кошки между ними не пробегали». Потом Григорьеву стало ясно, что его коллега очертил себе несколько иной круг знакомств: «Между тем мне стало известно, что он часто ходит в гости к другим дипломатам и разведчикам, правда, более старшего ранга и звания. Это обстоятельство, признаться, неприятно поразило нас с женой… Поразмыслив, мы пришли к выводу, что он предпочитает для себя более представительное и солидное общество, подобающее его возрасту [Гордиевскому тогда было 34 года, Григорьеву – 30. – А.Б.], рангу 2-го секретаря и честолюбивым планам на будущее и что навязывать свою дружбу нет смысла»[253].

Всё это так, но добавим ещё один момент, который просим запомнить: через больших начальников можно получить больше информации. К этому вопросу мы, к сожалению, скоро вернёмся.

Честолюбивые планы сбывались. В 1976 году Гордиевский был назначен «легальным» резидентом в Копенгагене. За этот счёт, очевидно, он пробыл в Дании не «всегдашние», как подавляющее большинство сотрудников, пять, а шесть лет.

По возвращении в Москву его ожидал сюрприз – и даже целых два. Во-первых, здесь он был переведён на английское направление 3-го отдела ПГУ. Уточним, что это так называемый «географический отдел», занимавшийся Великобританией, Скандинавскими странами, Австралией и Новой Зеландией. Понятно, что «британское» направление здесь было наиболее важным. Во-вторых, вскоре он был привлечён к написанию внутренней, то есть не предназначенной для широкой публики, истории ПГУ – как раз по направлениям работы своего отдела. «Он получил уникальную возможность пользоваться архивами ПГУ и беседовать со многими сотрудниками, работавшими ранее в этих районах мира. Кроме того, Гордиевскому покровительствовал Виктор Фёдорович Грушко[254], заместитель начальника ПГУ, курировавший европейское направление»[255]. С 1975 по 1980 год генерал-майор Грушко был начальником 3-го отдела. Почему он покровительствовал Олегу Антоновичу – вопрос не к нам, хотя, как мы полагаем, просто Гордиевский умел нравиться начальству. Кстати, великое искусство, ярчайший представитель которого – Молчалин, из грибоедовского «Горя от ума»!

И вот вдруг пришёл третий сюрприз, но он уже был «состряпан» другим начальством Гордиевского, англичанами: осенью 1981 года в советском посольстве в Лондоне открылась вакансия на должность, которую обычно занимали сотрудники разведки. Кажется, этот факт не являлся для англичан большим секретом – так же как и в контрразведке КГБ прекрасно знали, кто есть кто в посольстве Великобритании в Москве, – и они стали очень заботливо отметать все предлагаемые кандидатуры.

Как известно, отказ в оформлении визы не предполагает каких-либо объяснений в причинах такового со стороны диппредставительства, зато после ряда отказов уважаемым людям неуважаемый Олег Антонович получил британскую визу, что называется, влёт, без всяких затруднений. «Обычно на получение визы в английском посольстве уходило дней тридцать, и, когда мне выдали её уже через двадцать два дня, я был раздражён и не на шутку встревожен: англичане, на мой взгляд, проявили излишнюю торопливость, что не могло не беспокоить меня. Оперативность, продемонстрированная англичанами, невольно вызвала подозрение у одного опытного человека, работавшего в отделе кадров Министерства иностранных дел.

– Как странно, что они столь быстро выдали вам визу, – сказал он. – Они должны бы основательно вас проверить, ведь вы так долго проработали за границей»[256].

Вот ведь, мидовский чиновник задумался, а Управление «К», внешняя контрразведка, пропустила. И начальство Гордиевского никак не отреагировало. Но мы ведь уже говорили о том, что обнаружить агента, «крота», если он не допустил никаких ошибок, чрезвычайно трудно. Хотя в данном случае ошибку допустили англичане, чуть было не засветившие агента своей излишней к нему доброжелательностью, однако мало ли по какой причине они могли поторопиться с визой? Объяснений могло быть множество, вплоть до того, что для них Гордиевский являлся «установленным разведчиком», а значит, его можно было изначально держать в поле своего зрения.

В Лондон он отправился в июне 1982 года, в весьма приподнятом настроении и с хорошим багажом накопленной для английских «хозяев» информации. Вот в связи с этим эпизод, рассказанный нам полковником Людмилой Ивановной Нуйкиной:

«Мой муж учился вместе с Гордиевским в МГИМО и в 101-й школе. Мало того что он знал моего мужа – он готовил документ для моего мужа. Мой документ он не знал, а моего мужа – всё знал. И он к нам приезжал домой, и я ещё этого идиота – sorry![257] – угощала кофе с коньяком. Он знал датский язык и давал моему мужу отдельные фразы на датском, потому как если ты представляешь эту страну, то должен сказать хотя бы “здравствуйте” и “до свидания”, а иначе… Как и “Бен” приходил к нам и учил моего мужа матерным словам: “Иначе тебя будут ругать, а ты будешь улыбаться”. Там, конечно, не то что наш Russian[258] [мат], но всё-таки нужно знать…

И вот здесь этот Гордиевский приходил к нам и перед отъездом он немножко рассказывал моему мужу. Поэтому он знал наш московский адрес, телефон – кто же знал, что он такой? И когда он уезжал в Англию заместителем резидента, то он спросил у Дроздова именно о нас, где мы находимся. Но Юрий Иванович, что он будет тебе рассказывать, докладывать? Он сказал: “Не волнуйся, они от тебя недалеко!” И он его сбил с толку, потому что Гордиевский думал, что мы где-то в Европе, раз от него недалеко. А мы в это время были в Юго-Восточной Азии. Совершенно далеко от него! Вот что нас спасло, что тринадцать лет мы проработали. А так бы он раньше нас, наверное, выдал бы»

Действительно, Виталия Алексеевича и его супругу контрразведки различных стран тщательно искали по всей Европе. Потом, когда границы поиска начали расширяться и стало известно, что, вроде бы, «ищейки» вышли на след и приближаются к семейной паре нелегалов, Нуйкины получили приказ Центра срочно возвращаться на Родину. Крайне результативная работа этой пары была свёрнута.

Как это стало известно, что вышли на их след? Да как-то так, в подробности мы не вникали, понятно только, что люди работают. Кстати, это был именно тот вариант, о котором мы говорили ранее, когда не нелегалы обнаруживают опасность, но Центр предупреждает их о наличии таковой.

Старинная присказка «и на старуху бывает проруха» может быть верна и по отношению к «суперагенту», каковым, вне всякого сомнения, считал себя Гордиевский. Олега Антоновича подвела его неоправданная для сотрудника разведки любознательность, продиктованная известными причинами. Юрий Иванович Дроздов пишет: «Он выдал себя, проявив чрезмерный интерес к своим личным друзьям, с которыми когда-то учился, тогда активными нелегалами, которых хотел продать своим хозяевам – ведь 30 сребреников надо отрабатывать… Мы спасли этих и других нелегалов из петли, которую спецслужбы противника пытались затянуть на их шее. Некоторых буквально вырывали из рук противника»[259].

И вот тут мы, в конце концов, возвращаемся к герою нашей книги и спрашиваем: что же с ним произошло? Вернее, почему он был арестован в Южной Африке? Вот что он нам рассказывал:

«– Ответа на этот вопрос никто не знал до 1985 года – хотя меня и обменяли в 1982 году, когда сбежал г-н Гордиевский, наш резидент в Англии. Я с этой сволочью в своё время учился – в МГИМО, мы с ним вместе работали в комитете комсомола. Кстати, он очень такой идейный был – любил выступить…

– Почему вы уверены, что это именно он вас выдал?

– Все сомнения он сам разрешил, в своих книжках. Из всех, кого он знал по институту, он упомянул только меня. Больше никого! Он был на два курса моложе и, кстати, проходил практику в той же Дании – на два года позже меня»[260].

Нет, то, что Козлова выдал Гордиевский, это-то нам известно. Но как? Если он общался с Нуйкиными незадолго до их отъезда, если у него в руках побывали оперативные документы Мартыновых – то тут всё понятно. А с Алексеем Михайловичем он вроде бы после института никак не пересекался. Ну, мог знать, что тот принят на службу в ПГУ, мог, допустим даже, что-то знать про то, что Козлов зачислен в Управление «С» – всё-таки Гордиевский «сидел на документировании», но точно известно, что не он оформлял паспорта для «Дубравина». И что в итоге он мог? Сообщить противнику, «мол, есть такой Ляпкин-Тяпкин» – и всё? Да, вроде бы нелегал. Так ведь даже его «адресная» наводка на Нуйкиных не сработала – со знанием документов и иных подробностей.

Но в данном случае он вывел контрразведку совершенно точно, да ещё и студенческими фотографиями, заботливо сбережёнными в собственном личном архиве, снабдил. В общем, тут всё гораздо серьёзнее, нежели просто по-гоголевски: «есть такой…». И вспоминается старая советская пословица: «Болтун – находка для шпиона».

Да, наше тогдашнее общество страдало шпиономанией, простые советские граждане видели «àгента» буквально в каждом иностранце, и чуть ли не каждый научный работник или инженер, не говоря уже о представителях «творческой интеллигенции», был уверен, что его телефон прослушивается «органами». Но всё же, всё же, всё же… бытовавшая в определённых кругах ироничная присказка «лучше перебдеть, чем недобдеть» имела свой смысл.

Вот и в данном случае: пришла беда, откуда не ждали. Точнее, она пришла оттуда, откуда она никак, категорически не должна была прийти. Но и тут: «проруха на старуху», а главное – это про «находку для шпиона».

Тому в подтверждение – фрагмент из интервью Алексея Михайловича:

«Расскажу я вам такую штуку. Отпуск у меня начинался в январе, и приехал я после Тегерана как раз под Новый год в Копенгаген. Там на встрече с резидентом дал я ему свой железный паспорт, с которым я все время ездил, а от него получил другой.

Резидент поздравляет меня с Новым годом и награждением знаком “Почётного чекиста”. И добавляет: “Поздравляет тебя ещё один общий знакомый, который здесь”. Я спрашиваю: “А кто это такой – общий знакомый?” Он говорит: “Олег Гордиевский”. Я ему: “Откуда Гордиевский знает, что я здесь, ведь я сам о том, что должен быть в Дании, узнал три дня назад. Ты, что ли, ему сказал? Или что, показал ему вот этот мой документ?”

Олег Гордиевский был тогда в Копенгагене его замом. Вот вам, пожалуйста: нельзя нелегалу общаться со своими коллегами из резидентуры. А я потом долго не мог понять, почему меня арестовали»[261].

Думается, что комментарии к вышесказанному не нужны, всё и так предельно понятно. Скажем только, что разведка – мир совершенно особый, и то, что в любой другой организации было бы в порядке вещей и даже считалось бы ненормально, если бы шеф не сказал своему заму о том, что приезжает его друг, однокашник, здесь является серьёзным нарушением служебной дисциплины и установленных правил и может привести к очень тяжёлым последствиям. Впрочем, мы это уже увидели…

Но подтверждается и то, о чём мы говорили: это «эксклюзивная» информация, получаемая через больших начальников. И вот ещё один тому пример: «Будучи приближённым к начальнику отдела [об этом мы говорили. – А.Б.], он знал о наших людях в Норвегии – арест по крайней мере одного из них лежит на его совести (но при чём тут совесть? Он просто исполнял свой долг английского шпиона!)»[262].

И опять-таки, к Норвегии Гордиевский никакого отношения не имел, так что про имеющихся там агентов ему было знать не положено. Но – разболтали. Ведь так приятно иногда козырнуть своими знаниями, подчеркнув тем самым свою принадлежность к «посвящённым»…

Почти до того самого времени, пока Гордиевский не сбежал, вопрос предательства так и висел над Службой проклятым дамокловым мечом. Оказавшись в Лондоне, Олег Антонович между тем очень старался. Недаром даже несколько лет спустя он писал об этом событии, об этом времени буквально с каким-то не то щенячьим, не то с холуйским восторгом. Интонация примерно как в известном фильме: «Господин назначил меня любимой женой!» Вот его собственные слова: «Оказавшись в Англии, я находился в приподнятом настроении. Уже одно то, что я здесь, в Лондоне, с головой, набитой секретами КГБ и Кремля, которые я теперь смогу передать англичанам, – великая удача и для английской разведки, и для лично меня. ‹…› Вначале мы решили, что будем встречаться с Джеком [куратор агента от MИ-6. – А.Б.] только раз в месяц. Однако из этого ничего не вышло: поскольку за короткое время у меня накапливается такая уйма всего, о чём следует немедленно сообщить ему, и возникает столько непростых вопросов, которые мне необходимо обсудить с ним, мы стали видеться значительно чаще. Чтобы охарактеризовать моё тогдашнее положение, прибегну к образному сравнению: если во время пребывания в Копенгагене я барахтался у берега, то, оказавшись в Лондоне, вышел со своими партнёрами-англичанами в открытое море»[263].

«Вышел со своими партнёрами-англичанами…» – кажется, что тут Гордиевский вообще захлёбывается от лакейского восторга.

Хотя и предательству, и своему откровенному холуйству Олег Антонович нашёл чёткое обоснование: «борец с режимом». Но вот – точка зрения того же Любимова: «Гордиевский считает себя идейным борцом, сознательно ставшим “кротом”, рывшим под ненавистный режим, – линия практически всех перебежчиков. Но он ещё добавил к этому несколько необычный нюанс: ему, мол, было неудобно уйти на Запад и жить на дармовщину на чужих хлебах, поэтому он и решил в порядке компенсации передавать советские секреты»[264].

Вот такая совестливость! Даже непонятно, как он с такой кристальной «честностью» не отказался от кагэбэшной зарплаты? Удивительно и другое: почему под эту свою «борьбу с режимом» он подводил и передачу англичанам советских документов государственной важности, и предательство по отношению как к нелегалам, так и к агентуре советской разведки? Помнится, Олег Антонович изначально поставил «хозяевам» условие, что нельзя трогать никого из его посольских коллег, «поскольку, как он заявил, среди сотрудников КГБ немало порядочных, честных людей». А что теперь? «Гуляй, рванина» – хватай любого, никого не жалко? Между тем кому как не ему, некоторое время проработавшему в Управлении «С», да и имевшему брата-нелегала, не знать, какие замечательные люди входят в «особый резерв»? Но, как мы понимаем, если предателя, «сдававшего» разведчиков, работавших «под крышей» посольства в Копенгагене, вычислить было бы не так уж и сложно, то «Иуду», предававшего известных ему по тем или иным причинам нелегалов, работавших по всему миру, определить было совсем не просто. Вообще, его «география предательства» просто потрясает: семейная пара нелегалы Т. и Г., о которых рассказал генерал Дроздов, это, очевидно, Европа; «Вест» и «Веста», с их маленькими дочками, – Латинская Америка; Алексей Михайлович, уж это нам известно, – Южно-Африканская Республика; Людмила и Виталий Нуйкины – вообще где-то в Юго-Восточной Азии… И это только те, про которых мы знаем!

О последующих событиях, когда Гордиевский уже был взят в разработку, Дроздов писал так: «Мы знали, что предатель, получив любую нашу шифровку, сначала показывал её своим “боссам”, а потом поручал сотрудникам резидентуры исполнить, засыпал нас дополнительными вопросами, надеясь помочь “разоблачить” нас»[265].

Такая вот мерзость…

Конечно, британские «хозяева» очень заботились о своём ценном агенте. (Курочку, несущую золотые яйца, следует сытно кормить, иначе без них останешься…)

Генерал-лейтенант В.Г. Павлов[266] так описал сложившуюся ситуацию: «МИ-6 всячески стремилась помочь служебному продвижению Гордиевского. В 1983 году, “расчищая” путь для него, британские власти выдворили из страны заместителя резидента Ю. Титова. Вскоре заместителем был назначен Гордиевский. В следующем году была состряпана провокация против резидента Аркадия Гука – с таким же исходом. Оставшись в руководстве резидентуры в одиночестве, Гордиевский был назначен исполняющим обязанности резидента…»[267]

Хотя Гордиевский и успешно работал на MИ-6, но он, кажется, довольно неплохо справлялся и со своими, скажем так, официальными обязанностями – то есть по линии КГБ.

«В бытность его заместителем резидента по линии ПР, посылаемые им в Центр регулярные сообщения и аналитические записки неизменно получали высокую оценку. В декабре 1984 года во время визита Горбачёва в Великобританию Гордиевский ежедневно представлял ему 2–3 сводки и отвечал на интересующие [будущего] генсека вопросы. Говорить о том, какие преимущества имела во время этих переговоров Маргарет Тэтчер[268], наверное, нет нужды. Работа Гордиевского во время пребывания Горбачёва в Лондоне не осталась незамеченной, и в январе 1985 года его назначили резидентом КГБ в Лондоне. К исполнению обязанностей резидента он должен был приступить в мае…»[269]

Да, Михаил Сергеевич Горбачёв ценил и выдвигал сумевших понравиться ему людей. Примеров приводить не будем, чтобы ни на чьи мозоли не наступать. Может быть, даже впоследствии, в какой-то момент, Олег Антонович и пожалел, что переметнулся на «английскую сторону». «Миша» (остальные его «почётные наименования» приводить не будем по многоразличным причинам) вполне мог поставить приглянувшегося ему без пяти минут резидента и во главе внешней разведки, или ещё на какой ответственный пост в КГБ.

Кстати, Гордиевский, вне всякого сомнения, очень бы неплохо вписался в горбачёвскую «команду», которую Владимир Александрович Крючков, непосредственный свидетель событий, описывал следующим образом: «Вокруг Горбачёва постоянно вилась целая армия разнообразных советчиков, людей довольно случайных, для которых характерно было полное отсутствие определённых идеалов и принципов, но которые довольно точно подметили особенности характера своего патрона и умело использовали их в своих чисто карьеристских целях»[270].

Однако самому Олегу Антоновичу новый лидер явно не приглянулся. В своей книге он писал: «Первые же впечатления о нашем высоком госте были не в его пользу… Встреча с ним вызвала у всех горькое разочарование… Выступал он сумбурно, перескакивая с одной темы на другую, строил фразы, не сообразуясь с языковыми нормами. Словом, речь его не могла не вызывать раздражения у грамотных, образованных русских. На встрече с нами он проявил полное отсутствие чувства меры, ужасно затянув своё выступление, хотя обстоятельства никак того не требовали. При этом он сделал всего лишь одно или два интересных замечания»[271].

В общем-то, было совершенно понятно, что «ставить» на такого политика не имеет смысла. Но это понимали только люди мыслящие (а Гордиевский хотя и сволочь, но отнюдь не дурак), зато бóльшая часть населения не задумываясь и слепо попёрла вслед за Горбачёвым, как за тем самым знаменитым крысоловом из Гамельна, – с его «перестройкой», «гласностью» и пресловутым «новым мыˊшлением». К сожалению, за семь десятилетий советский народ приучили безусловно и бездумно доверять всем очередным своим вождям… Ладно, это сейчас не наша тема, оставим её!

Но, думается, позорное падение «Меченого» и последовавшие затем драматические события в жизни нашей страны, к сожалению, вполне убедили Гордиевского в правильности для себя сделанного им шага. Свой «побег с тонущего корабля» он «смоделировал» с крысиной точностью: он же не собирался, подобно многим из бывших своих коллег, пытаться этот «корабль» спасать…

Хотя побег его был обусловлен и конкретными обстоятельствами.

Юрий Иванович пишет в своих воспоминаниях, что предательство Гордиевского в Службе сумели вычислить. Есть также утверждения, что его самого раскрыл сотрудник ЦРУ Олдрич Эймс, инициативно, на материальной основе, решившийся работать на нашу сторону. В отличие от Олега Антоновича и ему подобных, Эймс не лицемерил, не корчил из себя идейного борца с капиталистическим строем и своей материальной заинтересованности не скрывал, ведь тогда уже было понятно, что стараниями наших лидеров время притягательности коммунистической идеи, неразрывно связанной с имиджем нашей страны, миновало. Окончательно или на время – это самое время и покажет.

Как можно узнать из не совсем внятной и достаточно противоречивой информации, полученной из ряда различных источников, вроде бы 17 мая 1985 года Эймс, всего за 50 тысяч долларов США (не слишком большая цена за подобные сведения), предоставил товарищам из вашингтонской резидентуры КГБ совершенно потрясающий материал – список сотрудников советских спецслужб, завербованных американскими ЦРУ и ФБР и британской СИС. Так как отработано всё было добросовестно, то своё «почётное» место в этом скорбном ряду занимал и полковник Гордиевский, без пяти минут резидент в Лондоне.

В тот же день Олега Антоновича срочно вызвали в Центр. В книге «Признания шпиона. Подлинная история Олдрича Эймса», написанной американским журналистом и писателем Питом Эрли, автором ряда произведений о спецслужбах, утверждается, что якобы это было сделано весьма неуклюже: «Гордиевскому сообщалось, что он должен срочно прибыть в Москву и ознакомить Чебрикова и Крючкова с “состоянием дел в английской внешней политике”. Гордиевский тайно шпионил на МИ-6 в течение девяти лет и ни разу за это время не получал телеграммы с приказанием вернуться домой. “Она была написана в спешке, – позднее сказал мне Гордиевский в Лондоне. – Ещё более подозрительной мне показалась мысль о том, что Чебриков желает обсудить со мной вопросы внешней политики Англии. Чебриков ничего не знал о внешней политике и никогда ею не интересовался”»[272].

И вот тут возникает ощущение, что кто-то врёт: либо автор, либо неуважаемый Олег Антонович. Скорее всего, именно он, стараясь и лягнуть «мёртвого льва» Чебрикова, и показать недалёкими недоумками своих бывших коллег, им же преданных.

Уж что-что, а «вытягивать», «выманивать» предателей из-за границы КГБ умел: иные из них, получив соблазнительное предложение, летели в Москву как на крыльях, завершая свой «полёт» во внутренней тюрьме на Лубянке; иным якобы давалось какое-то важное поручение в столице… Таким образом, подавляющее большинство изменников возвращалось в Москву «без шума и пыли», без международных скандалов и, главное, без всяких сомнений. А ведь Гордиевского выманить было совсем непросто – не тот это был «фрукт», не с тем профессиональным опытом, чтобы попасться на дешёвую приманку. К тому же он прекрасно знал, куда ему бежать в Лондоне в случае опасности, и жизненный выбор им был сделан очень давно, а потому вековечный русский вопрос «что делать?» его бы в данном случае не волновал. Вряд ли бы он стал рисковать и экспериментировать с возвращением, почувствовав хоть какие-то сомнения, – он бы тут же рванул на свою конспиративную квартиру, не забыв прихватить наиболее ценные вещички.

Наш российский источник предлагает куда более реальный вариант вызова: «Семнадцатого мая 1985 года Гордиевскому поступил приказ прибыть в Москву для официального утверждения в должности резидента»[273]. То же самое писал и генерал Павлов: «Под предлогом утверждения на должность резидента в мае 1985 года был вызван в Центр»[274].

«Yes!» – очевидно, подумал Олег Антонович. Вот оно, сбылось! Повод железный и желанный, и Олег Антонович рванул в Москву как миленький. Тем более что на это его «благословили» и «хозяева», легкомысленно поручившись за его безопасность: «Гордиевский связался со своим руководителем в МИ-6. “Как вы думаете, может, у них что-то на меня есть?” – спросил он. “Мой начальник согласился, что телеграмма подозрительная, но при этом заверил, что меня никак не мог выдать ‘крот’, работавший внутри МИ-6, – рассказывал Гордиевский. – О моём существовании знали лишь несколько человек в верхушке британского правительства”»[275].

«Крот», о котором шла речь, к сожалению, был гипотетический. Так же как, разумеется, и те «несколько человек в верхушке». В руководстве MИ-6 кое-кто знал, безусловно, но совсем не в правительстве. Слишком ценным кадром явился для английской разведки «Иуда из Ясенева», чтобы «сдавать» его политикам. То есть что-то чуть-чуть могли рассказать премьер-министру – надо же демонстрировать собственные успехи, но никакой конкретики, чтобы никак, никоим образом «не засветить» агента. Политики – люди публичные и болтливые, мало ли кто что где скажет. Ведь иногда, чтобы «спалить» ценного агента, достаточно всего одной неосторожной фразы – и одного аналитика, который эти слова услышит и оценит. Так что в данном случае неуважаемый Олег Антонович себя несколько переоценивал, хотя и не только в данном.

Подробно рассказывать о московских «приключениях» Гордиевского у нас нет никакого желания. Во-первых, всё это десятки раз описано-переписано, во-вторых, все эти описания существуют только на уровне догадок и предположений, в произошедшем остаётся слишком много непонятного. Ну а в-третьих, он нас уже совершенно не интересует: он сделал своё подлое дело и теперь Бог ему судья, потому как советский суд свой приговор ему вынес.

Так что о произошедшем далее – буквально в двух словах.

19 мая Гордиевский возвратился в Москву; здесь ему сказали, что обратной дороги в Лондон ему нет, высказали предположение о его «сотрудничестве» с англичанами, установили за ним наружное наблюдение, но потом почему-то оно было снято, а ровно через два месяца по приезде, 19 июля, Гордиевский бежал. Не без помощи своих «хозяев» он оказался в Финляндии, затем – на берегах Туманного Альбиона.

«Предательство Гордиевского нанесло определённый ущерб многим подразделениям разведки. Мы его преодолели. Приговор, вынесенный ему, остаётся в силе, и никакие конъюнктурные поблажки не отменят его. Он знает об этом. Именно поэтому он постоянно пребывает в состоянии страха, встречаясь с бывшими соотечественниками, впадает в истерику. Героя из него не получилось»[276].

В общем, как говорится, «умер Максим…» – а что там с ним дальше, мы не помним. Ставим точку в повествовании о нём, потому как «крот» вылез на поверхность, и это – что самое главное! – внесло соответствующие коррективы в жизнь нашего героя. Не одного его, разумеется, но это уже тема не нашего рассказа.

Хотя нам следует коснуться ещё одной судьбы. Об измене и побеге Гордиевского «широкие массы», так сказать, узнали лишь несколько лет спустя. Конечно, это была сенсация, но во времена «гласности», когда многомудрый Горбачёв завёл страну неизвестно куда, этим народ было особенно не удивить. Хотя для кого-то обнародование информации об этом изменнике имело огромное значение. Вот что рассказывал нам Вадим Михайлович Майоров:

«В конце 1990 года в “Собеседнике” появилась статья о беглом разведчике Олеге Гордиевском. Там и фотография его была… На следующий день я купил также “Комсомолку” – еще два материала о нём же, где говорилось, что в такое-то время он работал в Копенгагене.

Я вгляделся в фотографию: это он, сотрудник легальной резидентуры, который нас во время отпуска через границу переводил! То есть сажал нас на пароход, идущий из Дании в Россию. ‹…›

Сдал он нас, очевидно, англичанам, а они передали американцам, поскольку Латинская Америка – сфера их влияния…

Через две недели – звонок, потом к нам пришли: “У нас есть доказательства, что вас предал Гордиевский!”

После этого нам вернули знаки отличия, медали, провели индексацию пенсии, разрешили пользоваться ведомственной поликлиникой и так далее…»[277]

Разведчики, что мы видим на примере того же Алексея Михайловича Козлова, народ отважный и решительный. Однако когда мы спросили нескольких человек из числа преданных Гордиевским, серьёзно пострадавших по его вине, что бы они сделали при встрече с Олегом Антоновичем, никто не заявил, типа: «Он бы из моих рук живым не вышел!» Самое большее, что было сказано – «плюнул бы ему в морду!», но марать о него руки не хотел никто.

Очень хорошо сказал тот же Вадим Михайлович: «Просто не подал бы ему руки. И всё! Больше ничего не надо… Другое дело, если бы задание было его ликвидировать: так мы – люди военные. Пулю в лоб он вполне и давно заслуживает. К тому же смертный приговор с него пока не сняли. Римский историк Тацит сказал: предателей презирают даже те, кому они служат. Гордиевский пишет, что его премьер-министр Великобритании принимал, что его друзья-англичане уважают и ценят. Враки все! Я больше чем уверен, что его просто презирают. К тому же сегодня про работу наших органов он уже ничего не знает»[278].

Ну и ещё, вдобавок, уточнение от генерала Павлова: «Время шло и, как совершенно правильно отмечает британская пресса, начал срабатывать “синдром изменника”. Не миновал он и Гордиевского: интерес к его персоне начал угасать, несмотря на былую ценность для МИ-6. Он оказался ненужным и, по его словам, уже пять лет [написано ещё в 1999 году; за это время мерзкий старикашка, поди, совсем заплесневел от знаменитых лондонских туманов. – А.Б.] якобы не связан с МИ-6 и живёт вполне самостоятельно. Если, конечно, не считать небольшой, по его оценке, материальной помощи, полученной за предательство. Выразилась она в кругленькой сумме в 180 тысяч фунтов стерлингов, по тем старым масштабам, около 2 миллионов инвалютных рублей, когда одна наша “Волга” стоила дешевле тысячи таких инвалютных рублей. Действительно, бедный человек, всеми силами стремящийся зарабатывать на измене!»[279]

Всё, хватит об этом! Возвращаемся к настоящим людям.

Глава 16

Время безвременья

Итак, летом 1985 года относительно Алексея Михайловича Козлова всё встало на свои места: подтвердилось, что было предательство, и выяснилось, кто именно оказался «кротом». Но если для «Дубравина» и «Веста», уже пострадавших из-за изменника, произошедшее имело весьма положительное значение – они были, скажем так, реабилитированы, и с них полностью сняли все подозрения, то для многих это стало трагедией или как минимум обернулось весьма серьёзными неприятностями. «Побег Гордиевского явился для всех полной неожиданностью. Несмотря на принятые меры по локализации его бегства в Англию, избежать значительных потерь не удалось. Из разных европейских стран были выдворены многочисленные сотрудники разведки, работавшие под дипломатическим прикрытием, а также “чистые” дипломаты и журналисты. Часть сотрудников ПГУ, так или иначе связанных с Гордиевским по службе, стали невыездными, а некоторых нелегалов пришлось срочно отозвать в Москву»[280].

Но всё-таки советская внешняя разведка продолжала действовать и добиваться очень серьёзных результатов. Но, к сожалению, государственная машина, расстроенная событиями последних лет, а также начинающейся «перестройкой», вскоре превратившейся в «катастройку», далеко не всегда воспринимала даже откровенные сигналы тревоги.

Один из таких сигналов поступил где-то в начале 1980-х годов, очевидно, в то время, когда «Дубравин» находился в тюрьме, а может быть даже, и несколько раньше.

Но прежде – несколько слов о предыстории произошедшего. Юрий Иванович Дроздов вспоминал: «Уже с начала 70-х годов Комитет госбезопасности беспокоило положение наших ядерных энергетических объектов – всё ли там в порядке, правильно ли мы идём в развитии ядерных установок, как обеспечивается их безопасность, не отстаём ли от других стран, совершенствующих ядерную энергетику. Решение ряда таких задач выпало и на долю нелегальной разведки»[281].

Далее Юрий Иванович пишет о весьма успешной работе одного нелегала, которого почему-то называет «БС» – ну и мы, соответственно, никак не можем называть его по-другому, ибо не знаем, как можно ещё. Зато нам известно, что этому «БС», с его шикарной профессиональной подготовкой (как уточнял Дроздов, им «в совершенстве было изучено два иностранных языка с таким редким профессиональным уклоном») и глубочайшими знаниями и опытом работы «по специальности», удалось устроиться на одну всемирно известную фирму, на объект повышенной секретности, в какой-то из стран Центральной Европы. Причём должность у него была отнюдь не рядовая, а потому, как начальнику определённого ранга, ему был положен отдельный кабинет. А в этом кабинете – бывает же такое счастье! – стоял ксерокс. Так что, когда куратор из Центра предложил «БС» миниатюрный фотоаппарат «Минокс», каким успешно пользуются все уважающие себя шпионы, тот отказался категорически, заявив, что это – прямая дорога в тюрьму. Разведчик поступал гораздо проще: делал лишнюю копию с каждого попадавшего ему в руки материала и преспокойно выносил эти копии в своём кейсе.

Владимир Александрович Крючков в своей книге подводит итог работы разведки – подчеркнём последние три слова и объясним это чуть позже: «Усилиями нелегальной разведки ещё за несколько лет до Чернобыльской аварии мы получили уникальный доступ к иностранным материалам по проектированию, строительству и эксплуатации атомных станций. Удалось вывезти несколько чемоданов документации по указанным проблемам»[282]. Действительно, те самые ксерокопии поместились в нескольких чемоданах, которые были переданы представителю нашей «легальной» резидентуры в той стране.

Всё вышесказанное звучит совершенно спокойно, как-то даже буднично, хотя на самом-то деле это было совсем не так, о чём и рассказывал Дроздов: «Беда пришла со стороны предателя, который имел косвенное отношение к делу “БС”. Нам пришлось свернуть его работу. “БС” не понимал, что заставляет Центр отзывать его, выражал своё недовольство, сопротивлялся, ведь непосредственно вокруг него пока ещё всё было спокойно, хотя его уже искали по косвенным признакам, названным предателем»[283].

Однако то, что получилось здесь, в России, можно назвать ещё более горьким предательством, потому как оно не было преднамеренным, а просто в сознании нашего народа нарастало то, что называется «пофигизмом», и прежний девиз «раньше думай о Родине, а потом о себе» воспринимался с большой-большой иронией. И в результате люди не делали того, что они должны, обязаны были делать в интересах своей страны. То есть реально предавали эти интересы – предавали свою Родину, нимало не задумываясь, что получается именно так.

Вот и здесь: ценнейший материал, с риском для жизни полученный разведчиком, хотя и был по достоинству оценён «учёными мужами» и высокопоставленными чиновниками в соответствующих структурах, но затем они использовали его исключительно в личных целях – для подготовки собственных диссертаций, которые в результате были написаны в кратчайшие сроки и успешно защищены.

В общем, разведка выполнила свою работу – но, как фактически получилось, вхолостую. Как бы «искусство ради искусства», хотя и за очень большие государственные средства, и ценой громадных усилий.

Между тем наиболее важной из полученного материала была информация по обеспечению безопасности атомных станций. По мнению зарубежных специалистов, её можно было достичь за счёт того, чтобы, в частности, размещать под землёй все опасные блоки и части станции. Соответственно, предлагались и другие меры, так что в итоге стоимость гарантии этой полной безопасности равнялась примерно 15 процентам общей стоимости станции.

Руководство КГБ пошло тогда на воистину беспрецедентный шаг: «БС», действующий нелегал, встретился с группой учёных, которым всё подробно объяснил. Однако «всесилие» Комитета, о котором тогда столько и с таким опасением говорилось в определённых кругах, оказалось сильно преувеличенным. Информация была принята к размышлению, вернее – к сведению, но вот в плане её реализации ничего сделано не было.

Да, здорово изменились времена! Хотя и раньше подобные ситуации уже случались, но разрешались они совершенно по-иному.

Помнится, в марте 1945 года, когда до окончания Великой Отечественной войны оставалось совсем чуть-чуть, руководитель внешней разведки комиссар госбезопасности 3-го ранга П.М. Фитин обратился с рапортом к наркому госбезопасности комиссару госбезопасности 1-го ранга В.Н. Меркулову[284]:

«За 3½ года нашими резидентурами в Нью-Йорке и Лондоне получены исключительной важности материалы, освещающие научную разработку проблемы урана-235, как нового мощного источника энергии для мирных и военных целей.

Эти материалы не только дают возможность следить за развитием научно-исследовательской мысли и инженерными работами, ведущимися в США, Англии и Канаде, но по своему объёму и характеру являются ценнейшим пособием для работников наших научно-исследовательских организаций и могут служить основой для постановки и развёртывания в нашей стране самостоятельных и больших работ в области проблемы использования атомной энергии. ‹…›

1) За 1944 год нами было передано 117 наименований работ, из которых на 86 работ до сих пор не получено никакого заключения, несмотря на неоднократные запросы с нашей стороны. ‹…›

2) По имеющимся у нас данным, вопросы конспирирования ведущихся работ Лаборатории № 2 находятся в не надлежащем состоянии. Многие сотрудники Академии наук, не имеющие прямого отношения к этой лаборатории, осведомлены о характере её работ и личном составе работающих в ней. ‹…›

[Конкретные предложения следуют далее под той же нумерацией, мы приводим лишь один пункт. – А.Б.]

2) В целях обеспечения строжайшей конспирации вокруг всех работ по программе урана добиться перенесения центра работ из Москвы в какой-либо изолированный район страны»[285].

И в результате, как следствие этого рапорта, на картах нашей Родины – правда, очень-очень секретных картах – вскоре появилось тринадцать «закрытых» городов, в которых и создавалось наше ядерное оружие. Поэтому испытание советской атомной бомбы 29 августа 1949 года явилось для всего «капиталистического мира» весьма неожиданным и очень неприятным сюрпризом. Что ж, тогдашнее руководство СССР жило интересами своей страны, своего народа.

Позднейшее же наше руководство имело другие приоритеты. Нет сомнения, что председатель КГБ докладывал (или говорил в устной беседе) генеральному секретарю ЦК КПСС о своём неудачном общении со специалистами по «мирному атому». (К сожалению, нам сейчас уже не установить, кто именно тогда был генсеком, а кто возглавлял Комитет.) Причём никаких «закрытых городов» создавать в данном случае не требовалось, но вот указание «с самого верха» – «обратить надлежащее внимание на зарубежный опыт» вполне можно было бы и дать. Указания не последовало.

Зато 26 апреля 1986 года произошла Чернобыльская катастрофа – та самая авария на атомной станции, которую можно было бы предотвратить, если бы материалы, полученные «БС», были претворены в жизнь, а не в диссертации. Дроздов по этому поводу писал так: «Всё, что добывал “БС” за рубежом, сразу же направлялось в соответствующее ведомство. Если бы результаты его труда были правильно там использованы, учтены, то, может быть, Чернобыльской катастрофы бы не было»[286].

Катастрофа всё-таки была, но, как кажется, высшее руководство страны отнеслось к ней довольно спокойно. Её же вообще поначалу скрыть пытались…

Равнодушие тех самых «архитекторов перестройки» чувствуется даже по книге Крючкова: «Уже после Чернобыля в начале 1987 года мне позвонил министр энергетики СССР Майорец[287]. Он сказал, что министерство вновь вернулось к нашей информации, признало её исключительно ценной, особенно ту часть, которая касается безопасности. Министр принёс извинения за прежнее руководство, которое допустило явный просчёт, отказавшись от её использования»[288].

«Явный просчёт» – и невольно вспоминается знаменитая фраза времён наполеоновской Франции, многими тогда повторённая: «Это больше чем преступление, это ошибка».

Но министр принёс извинения – и всё в порядке, можно спокойно жить дальше, не задумываясь о том, чего это стоило очень многим людям, нашей стране и даже всему миру, получившему очередной очаг «головной боли»…

А вот нам почему-то кажется, что «БС» без всякого сожаления отдал бы этим самым энергетикам свой орден Красного Знамени, полученный за подвиг, – а такую работу иначе как подвигом не назовёшь! – если бы они создали необходимую систему безопасности и предотвратили Чернобыльскую катастрофу. Ведь он был истинным патриотом и работал отнюдь не ради наград, «вышестоящих должностей» или каких-то больших денег…

В жизни, однако, события чередуются в непредсказуемом порядке, так что нередко трагическое – как то, о чём мы рассказали, – соседствует с комическим или просто весёлым, о чём мы сейчас скажем. Об этом реальном эпизоде не написано нигде, а мы его знаем от одного хорошего человека, которому, в свою очередь, рассказал об этом один из участников той встречи (нам даже не известно, который именно). И вот что он нам говорил:

«Во время какой-то своей поездки по территории Советского Союза – а может и ещё где – “БС” оказался в одном купе вагона СВ с Донатасом Банионисом. Сидят, разговаривают, оба коверкают русский язык: один, потому что литовец, другой изображает немца.

“Если не ошибаюсь, вы – знаменитый русский артист Донатас Банионис?” –вежливо спросил “БС”. Польщённый Банионис скромно отвечал: “Да, это я!” – “Очень приятно! Я смотрел ваш фильм “Никто не хотел умирать”! Прекрасный фильм!” – “Да, спасибо! Но есть ещё очень хороший фильм “Мёртвый сезон”! Вы не видели? Про нашего разведчика – мы против немцев… Ой, извините, извините!” – “Да ничего… Нет, к сожалению, этого фильма я не видел. Давайте выпьем!” И они пили коньяк, а Банионис так и не понял и никогда не узнал, что он ехал с самым настоящим “Ладейниковым”…»

А как узнать? Серьёзные люди, к каким бы профессиям они ни принадлежали, никогда, без особой на то надобности, не станут рассказывать о своих занятиях и успехах, да и вообще, чаще всего избегают лишних о себе подробностей. Представителям же спецслужб этого вообще делать нельзя – тем более «на работе». Артисты – народ впечатлительный, так что если бы Банионис узнал, с кем вдруг свела его судьба, то, всего скорее, он после того во всяком иностранце пытался бы угадать «Ладейникова» или «Штирлица». А так, явно, ему было очень приятно, что даже иностранцы его узнают… В общем, недаром девиз нелегально разведки – «Без права на славу – во славу державы». Пусть уж артисты «звездятся», они теперь, как известно, главные герои нашего общества, нашего времени…

В книге генерала Дроздова – беру издание 2005 года – про «БС» сказано так: «По улицам Москвы и сегодня ходит скромный, иногда застенчивый, в меру обидчивый, требовательный к себе и другим человек среднего роста, совершенно не привлекающий внимания посторонних. Он никому не скажет, кроме “своих”, кем он был и за что на его груди несколько боевых орденов и знак “Почётного сотрудника органов государственной безопасности”»[289].

Приходится сделать сразу несколько уточнений к сказанному. Про ордена на груди – это просто «красивость», потому как разведчики, даже ушедшие в запас, награды свои надевают крайне редко и в очень узком кругу. Про то, что «скажет только “своим”», тут тоже натяжка – если «свои» не знают, то и спрашивать не будут, потому как, значит, им знать не положено, так что и он ничего не скажет. Такова этика Службы. Но самое главное, что «БС» уже давно, и слишком рано, ушёл из жизни…

Что ж, продолжаем свой рассказ о том времени, когда Алексей Михайлович Козлов, как старый моряк, оставался «на берегу», зная, что другие уходят «в море». Вот только, как мы уже говорили, «улов», который они с этого бурного «моря» приносили, далеко не всегда оказывался востребован – несмотря на всю свою огромную ценность и реальную нужность.

Свидетельством тому – фрагмент из нашего разговора с Героем России Юрием Анатольевичем Шевченко. Четырёхчасовой этот разговор происходил незадолго до того, как разведчик-нелегал был официально «рассекречен», что, к сожалению, произошло за несколько месяцев до его внезапного ухода. Юрий Анатольевич интересен нам не только сам по себе, но и как коллега и друг Алексея Михайловича Козлова. Однако обратимся всё-таки к его рассказу:

«У меня друзья были лучшие – црушники. Кроме агентов, были и просто хорошие друзья. Я же работал.

И я узнал обо всём, что будет с Советским Союзом, о том, что развал будет – никакой они не одержали победы в “холодной войне”! Но у нас руководство было такое, что нас уже не слышало… Ведь разведка – это всего-навсего глаза и уши нации. А принимает решение мозг! Но если мозг старческий – он, наверное, не всегда принимает адекватные решения. Даже на основе получаемой информации.

Я говорил ребятам из ЦРУ: “Какая информация нужна вам здесь, в Восточно-Европейских странах? Чего вам здесь брать?” – “Ты знаешь, информация для ЦРУ имеет сейчас второстепенное или даже третьестепенное значение. Главная задача у нас – поиск агентов влияния, которые будут проводить выгодную для нас политику. В нужном нам направлении. Вот эти НКО, такие люди, как Яковлев[290]…” Яковлев попал в их сети ещё тогда, когда был аспирантом – а вскрыть агента влияния практически невозможно.

Тут сейчас говорят, что Горбачёв был агентом – он не был агентом, он был просто … [из «цензурных соображений»[291] изменяем сказанное на «неумный человек». – А.Б.]».

Жёстко? Да, безусловно! Но это говорил человек, прекрасно знающий, о чём он говорит, умевший отвечать за свои слова и обладавший огромным объёмом таких знаний, что он почти всю свою жизнь прожил под грифом «Совершенно секретно».

И всё-таки в подтверждение сказанного выше мы возьмём несколько оценок Михаила Сергеевича, которые были даны Горбачёву Владимиром Александровичем Крючковым, знавшим и видевшим его достаточно близко:

«Когда Андропов в нём разобрался, он всё меньше говорил о Горбачёве, а в последние месяцы у него уже вырывались негативные высказывания: торопыга, спешит, ему будет трудно. Он никогда не называл Горбачёва преемником…

Горбачёв бросался из стороны в сторону, не имея ни программы, ни представления, ни поддержки. Но, я думаю, что это своего рода игра: сбить с толку общество, людей, породить хаос, а потом…

– Горбачёв вам доверял?

– Думаю, на первых порах – да. Он был откровенен со мной, и одно время казалось, что влияние Яковлева падает – под влиянием той информации, которую давал КГБ, под нажимом со стороны Минобороны, МИД. Одно время даже Шеварднадзе, это мало кто знает, выступал против него [Яковлева]…»[292]

Вот такие вот нелицеприятные характеристики. Однако несмотря на все официозные утверждения о коллективном руководстве и «демократическом централизме», отправить «на заслуженный отдых» очередного «лидера», потерявшего не только доверие, но и уважение народа, не смогли – не сумели, не захотели? Значит, кому-то он был очень нужен и выгоден. Как и «поздний» Брежнев, как и Черненко… К сожалению, то самое «коллективное руководство» – и члены ЦК КПСС, и «народные депутаты», не говоря о ещё более «приближенных к телу», понимали, что уход «первого лица» чреват для них «отрывом от кормушки». А ведь этого так не хотелось! Вот и тешили себя надеждой, что как-нибудь да «прокатит». Кому же хочется своими руками ломать своё счастье? Тому в подтверждение – воспоминания Крючкова о «закрытом» заседании Верховного Совета СССР 17 июня 1991 года:

«От кого зависело исправление положения? Кто должен, кто обязан был предпринимать необходимые меры? Это вопросы ходили среди депутатского корпуса.

Откровенно ругали Горбачёва. О нём высказывались самым негативным образом. Не раз члены Верховного Совета взрывались негодованием в его адрес, а потом как-то всё сходило: он предлагал очередной вариант решения проблемы, щедро сыпал обещаниями, зал успокаивался и тоже закрывал глаза на действительность, а страна продолжала двигаться к глубочайшему кризису. ‹…›

Верховный Совет уцепился за призрачную надежду, поверил, вернее, хотел поверить в чудо – и, конечно, в очередной раз обманулся: дела пошли ещё хуже!»[293]

Как тут не вспомнить пушкинское: «Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад!..»

Но продолжаем рассказ Юрия Анатольевича о тогдашних перспективах существования нашего Отечества:

«Помню, когда я возвратился из одной из последних моих командировок, меня Юрий Иванович принимал. Он всегда и отправлял, и принимал нелегалов – обязательно.

“Юра, ну чего?” – спросил он. Тогда как раз началась эта дурацкая “перестройка”. Я говорю: “Юрий Иванович, вот что будет, – я всегда так говорю: не ‘может быть’, а ‘будет’. – Сейчас американцы через ЦРУ создают НКО, через использование своих агентурных возможностей. Есть подозрение, что Яковлев – это ‘агент влияния’. У меня нет доказательств, у меня есть намёки и высказывания отдельных лиц, но мне не было представлено документов, что его завербовали такого-то числа, там-то и там-то. Но это – ‘агент влияния’! И вот сейчас какая политика будет? Црушники мне чётко это рассказали, что будет…

Во-первых, историческая роль Коммунистической партии исчерпана. Всё! Партия в ближайшее время загнётся. (Мы с ним говорили по-русски.) После этого ставится задача номер один, первый этап – как будет вести себя мир под руководством США и основных стран НАТО по отношению к Советскому Союзу: развал СССР на союзные республики. Распад Советского Союза будет начинаться так: с этих, с этих, с этих позиций – с помощью таких-то элементов. Вот такие-то возможности…” Конкретно всё это! “Второй этап будет – когда всё это будет закончено”».

Вот так работала разведка – но, как мы сейчас прекрасно знаем, Кремль, персонифицировавшийся в Горбачёва и его присных, её намеренно не слышал. Страна «успешно» двигалась к своему «финишу», который мы сейчас давно уже пережили. Однако по «заокеанским» планам это был только ещё первый этап развития событий по уничтожению великой державы. И вот что далее говорил Юрий Анатольевич генералу Дроздову:

«“Вторым этапом будет уничтожение Российской Федерации – как части Советского Союза. Есть план создания Северо-Волжской республики, Татарстан и среднее Поволжье – это вторая республика, и ещё по планам будет Южно-Волжская республика. Запад и Юго-Запад отходят вообще… И Север, так называемая Ингрия и Карелия, – другая республика. Сибирь будет поделена между Китаем, Японией и США. Остаётся Российская Федерация в границах Московского княжества. Вот это будет Россия! Всё!”

Источники этой информации – знающие люди. Они не могут придумать – им дана такая программа. И мы с Юрием Ивановичем это обсуждали. Я ему докладывал устно, потому что не знал, что делать с такой информацией. Все наши диссиденты со своими планами на этом фоне яйца выеденного не стоят! А вот если это написать – так, вообще… Чёрт его знает, что может быть! Как можно говорить: “историческая роль Компартии исчерпана”, когда Горбачёв ещё что-то вякает об “исторических перспективах”, а “легальные” резидентуры, по указанию Центра, собирают “положительные отклики” на выступления Генерального секретаря?

Я говорю: “Что делать? Ведь это нас ждёт”. – “Юра, возьми бланк для документов особой важности (с красной диагональной полосой) и то, что ты мне сказал, сформулируй и красивым почерком напиши – ни в коем случае чтобы ни одна секретарша этого не печатала. Только от руки! И напиши: ‘Лично Генеральному секретарю ЦК КПСС’. Разведка не может такой документ направить – тебе, как нелегалу, даётся такое право, лично от себя направить документ, а мы поможем его тебе переслать”».

Вам не становится как-то не по себе? Государственное руководство не только не слышало разведку (да и вообще – как бы «всесильный» Комитет госбезопасности!), но Служба даже не имела возможности передать «на самый верх» полученную ею за рубежом информацию, то есть выполнить свою основную задачу! Шевченко говорил об этом с искренней горечью:

«Юрий Иванович стоял на обороне государства. Он должен был, надеялся спасти страну в последний момент. Другой возможности уже не было… Притом Яковлеву нельзя было это передавать, но этот зас…ц Горбачёв показал этот документ Яковлеву. А также то письмо, что мы направляли ему, где говорилось, что Яковлев – возможный агент, ему он тоже показал. Что делать?! Кому направлять документы? И тогда было действительно страшно…

Я сел, написал – с “сопроводиловкой”: “По миновании надобности – документ вернуть”. Но здесь я правильно направлял, не через секретариат КГБ СССР, а от себя, Юрия Анатольевича Шевченко, – Михаилу Сергеевичу Горбачёву. Лично. У нас уже был опробован этот канал почтовой связи, и товарищи направили этот документ “особой важности” прямо Горбачёву. Текст был на двух страничках, ибо было известно, что документ бóльшего объёма генсек вряд ли сможет прочитать.

Там было всё то расписано, что у нас действительно вскоре произошло – не потóм же я писал! Было расписано и то, что по их планам ещё предстоит сделать – им, американцам.

Прочитав всё это, Горбачёв подсунул под клапанок, так называемый “подхалимчик”, свою маленькую бумажечку и на ней расписался: “С документом ознакомлен. Горбачёв”. Чтобы потом документ остался у нас в архиве, но на нём не было его подписи. Паразит! Однако, несмотря на эту его хитрость, он никогда не сможет сказать, что произошедшее было для него неожиданностью – мы его предупредили, и мы об этом помним».

Юрий Анатольевич был человеком уникальным – впрочем, как и любой другой настоящий нелегальный разведчик. А потому не только óн видел, что на самом деле происходит в нашей стране и вокруг неё, и чётко оценивал происходящее, но и другие его коллеги. А увидев и оценив, они пытались докричаться до высшего руководства государства, наивно веря (уж так их воспитали!), что эти люди услышат и свернут страну с гибельного пути…

И вот тому в подтверждение – отрывок из одной книги генерал-лейтенанта Л.В. Шебаршина[294], ставшего в 1989 году руководителем советской внешней разведки. Леонид Владимирович описывает одну из своих встреч с начальником Управления «С» генерал-майором Дроздовым, передавшим ему письмо от кого-то из нелегалов:

«Длинное письмо нелегала в проявленной тайнописи на русском языке. Для удобства начальства текст перепечатан на пишущей машинке. Судя по мелким опечаткам и сбоям, машинистке это письмо не доверили и стучал по клавишам одним пальцем работник, ведущий дело нелегала.

Дроздов смотрит на меня, на лице его нет привычной улыбки. Читаю: “…Предательство социализма… развал нашего государства… бездумные уступки Западу… предали союзников… непонятно, чем руководствуются в Кремле; люди ЦРУ в советских верхах… разлагается КГБ… куда смотрите вы?” И спокойное: “Невыносимо тяжело наблюдать всё, что происходит в нашем Отечестве. Но вы можете быть уверены, что я выполню свой долг до конца”.

– Так что будем делать, Юрий Иванович? Председателю это письмо пошлём, пусть почитает, может быть, что-то Горбачёву процитирует… Нелегала надо успокоить: ещё ничего не потеряно, наша работа нужна Родине, ну и так далее, потеплее. Но что же будем делать, дорогой товарищ генерал? Куда мы катимся? Куда нас, как стадо баранов, ведут? Почему игнорируют нашу информацию – Крючков докладывает наверх, а там она бесследно растворяется? ‹…›

Дроздов взрывается гневной тирадой – передо мной не руководитель нелегальной разведки, а офицер-фронтовик, до глубины души уязвлённый унижением своего Отечества. Мне понятно всё, что он говорит сдавленным, дрожащим от ярости голосом. У него нет главного – ответа на вопрос: “Что же делать?”

И у меня его нет. Надо работать, жить, надеяться, что пройдёт это наваждение, пройдёт с нашей помощью… И не верить кремлёвским свистунам»[295].

Вот так работала в то «переломное» время нелегальная разведка – коллеги и товарищи Козлова, каждый из которых пытался донести правду до самого «верха», даже и не предполагая, что правда эта там теперь абсолютно никому не нужна. Что знал об этом Алексей Михайлович? Скорее всего, ничего не знал – ведь это была информация, не им полученная, а у нелегалов, как нам уже хорошо известно, не заведено делиться «интересными новостями». Хотя нет сомнения, что впоследствии, когда Юрий Анатольевич и Алексей Михайлович сидели в одном кабинете, дымя, как два паровоза (была у обоих такая дурная привычка), всё это было рассказано – уж ведь если нам, людям, как бы совершенно посторонним, Шевченко говорил о том, как, почему и благодаря кому погиб СССР, то от своего коллеги и друга он вряд ли мог утаить такую информацию. Боль-то у них одна была, потому как каждый сделал для спасения Державы всё, что мог – или даже ещё больше…

Но вот что здесь будет нелишним уточнить, так это по поводу обвинений в адрес приснопамятного «прораба перестройки» Александра Николаевича Яковлева. И здесь опять-таки квалифицированная точка зрения Крючкова:

«Это человек, с которым мы начали разбираться ещё до 91-го года. Он говорил одно, думал другое, а делал порой третье. Уже в то время было абсолютно ясно, что это человек, который проводит не нашу, не советскую политику, а линию, отвечающую интересам другого государства. В частности, Соединённых Штатов Америки. Материалы, которыми мы располагали до августа 1991 года и которые показывали Горбачёву, давали серьёзное основание сделать определённые выводы. Горбачёв ко всему этому был равнодушен.

Я, конечно, не могу утверждать, что Александр Яковлев – состоявшийся агент США. Но последнее его заявление, что он был в КПСС для того, чтобы изнутри развалить наше государство и партию, говорит о многом. Это заявление свидетельствует, что он не только “агент влияния”, но и больше. Хотя, конечно, лишь суд может установить полную меру его вины.

Яковлев говорит, что он счастлив, что нет Советского Союза. Он счастлив, а десятки миллионов людей переживают трагедию размежевания и разрушения»[296].

…Юрий Иванович нередко вспоминал следующий яркий эпизод и, конечно, написал о нём в своей книге:

«Как-то в один из приездов в Москву бывшие американские разведчики в пылу откровенности за ужином в подвальном ресторанчике на Остоженке бросили неосторожную фразу:

– Вы хорошие парни, ребята. Мы знаем, что у вас были успехи, которыми вы имеете право гордиться. Даже ваши поражения демонстрировали мощь вашей разведки. Но пройдёт время, и вы ахнете, если это будет рассекречено, какую агентуру имели ЦРУ и Госдепартамент у вас наверху. ‹…›

Может быть, именно в этой фразе американцев и кроется разгадка, почему М.С. Горбачёв, обладая максимумом достоверной информации о намерениях Вашингтона, пренебрёг заветами Ю.В. Андропова, поддался чужому влиянию, потерял управление страной, свой первоначальный авторитет и не смог противостоять разрушению страны»[297].

И – вывод всё того же Крючкова: «У нашей системы, как оказалось, была своя ахиллесова пята: мы были абсолютно беззащитны перед лицом предательства в высшем эшелоне власти. Так что теперь приходится только отдать должное западным стратегам – в выборе средств они не ошиблись»[298].

Жуткое и тревожное «перестроечное» время, липкое и тягучее, в котором нам пришлось жить – время предательства, безвременья и нарастающей безнадёжности; мы прекрасно видели всё происходящее вокруг и едва не плакали из-за своего бессилия, невозможности что-либо изменить. Между тем из разных источников, вплоть до устных рассказов разведчиков, можно узнать, что у наших границ стояли тогда эшелоны, а на различных рейдах – грузовые суда с продовольствием из разных зарубежных государств, руководству которых совсем не хотелось получить новый огромный «очаг напряжённости» в мире. Накормив страну, можно было изменить народное настроение, однако Советский Союз был приговорён и предан, а на голодающий народ предателям было глубоко плевать. На том мы закрываем тему.

…В мире, а особенно в нашей стране, происходили многоразличные события, а он, разведчик-нелегал Алексей Михайлович Козлов, пребывал в каком-то своём «закрытом институте», прекрасно понимая, что его место – в «поле», где следует добывать ту информацию, которая ещё может, была ещё такая слабая надежда, спасти страну. «Дубравин» делал для этого всё, что мог – точнее, всё то, что ему поручалось (или разрешалось? – всё-таки положение у него было особое). В частности, он работал с Эдвардом Говардом[299], бывшим агентом ЦРУ, который инициативно работал на советскую разведку, а затем бежал в СССР. Владимир Александрович Крючков так писал об этом человеке, именуя его «Ховардом», что, пожалуй, точнее общепринятого «Говарда», потому как «на американском языке» его звали Edward Lee Victor Howard, но уж так у нас принято:

«К числу интересных приобретений советской разведки в 80-е годы следует отнести Эдварда Ли Ховарда, гражданина США, бывшего сотрудника ЦРУ, которого планировали использовать под прикрытием посольства США в Москве для поддержания контактов с ценной американской агентурой в нашей стране. Однако перед самой отправкой в Советский Союз Ховард повздорил с начальством и вконец испортил отношения со своим ведомством.

В ЦРУ сочли невозможным оставлять Ховарда в разведке, и он вынужден был распрощаться с прежней работой. ‹…›

Для советской разведки Ховард представлял значительный оперативный интерес. За многие годы это был первый сотрудник ЦРУ, готовившийся для работы в американской резидентуре в Москве, который пришёл к нам по личной инициативе. Потому-то наше сотрудничество и оказалось столь эффективным»[300].

Очевидно, именно от Говарда стало известно о существовании американских «разведчиков глубокого прикрытия», не вызывавших никакого подозрения относительно своей принадлежности к ЦРУ не только у советской контрразведки, но даже и у своих «чистых» дипломатов. Как мы уже говорили, «легальные» разведчики «засвечиваются» довольно быстро, а потому за ними внимательно смотрят. Учитывая это, начальник Департамента контрразведки ЦРУ – помнится, когда-то эту должность занимал Джеймс Энглтон, но теперь это был Гарднер Хэтэуэй – и предложил вариант этих самых «разведчиков глубокого прикрытия».

«ЦРУ берегло их как зеницу ока, об их существовании знали только резидент и посол. Такие сотрудники никогда не принимали участия в повседневных играх своих коллег и на “тропу войны” выходили только в решающий момент, и то лишь когда имели абсолютные гарантии, что они не “засветятся”. Они должны были молниеносно появляться в нужном месте и так же молниеносно исчезать. Действовали они, как призраки, но результаты их акций были не только материальны, но и весьма осязаемы…»[301]

Уже одно это было ценнейшей информацией!

Говард иногда обращался с какими-то просьбами или вопросами к руководству ПГУ, и тогда с ним встречался Алексей Михайлович, в качестве представителя такового. Они общались, обсуждали то, что следовало обсудить, а потом Козлов подробно докладывал об этих разговорах Крючкову как начальнику разведки, и с ним уже решались некоторые вопросы. «Дубравина» также привлекали к работе с «источниками», которые по той или иной причине находились на нашей территории… Однако такая работа продолжалась не слишком долго – на протяжении всего лишь нескольких месяцев. А так – работа в том самом институте.

К тому же, как мы полагаем, «Дубравину», с его огромным опытом, приходилось время от времени консультировать будущих нелегалов, передавать им свой жизненный и оперативный опыт. Но так как страна тогда начинала разваливаться на части, вдоль и поперёк, в том числе и в своей интеллектуальной составляющей, то эти события не могли в какой-то степени не коснуться и разведки, куда порой также проникали какие-нибудь «новые веяния».

Полковник Тамара Ивановна Нетыкса рассказывала нам: «Один товарищ мне как-то сказал, что, мол, будущие нелегалы “прочитают Поттера – и всё, достаточно!” У нас же сейчас очень любят говорить, что на Западе все поголовно примитивные, тупые, малообразованные… Я ему ответила: “Я сама Поттера не читала, и люди, которые меня там интересовали, Поттера тоже не читали. Если же наши ребята поедут работать, зная только этого Поттера, – ничего они там не получат”. И Лёша, кстати, всегда со мной соглашался, что ребят нужно готовить так, чтобы они знали, о чём говорить, и умели разговаривать, общаться». Понятно, что «Лёша» для Тамары Ивановны – это Алексей Михайлович Козлов. А мы продолжаем наш с ней разговор о подготовке разведчиков-нелегалов. Наша собеседница вспоминает:

«Или один “специалист” говорил, мол, да что там – за столом посидишь с тем, кто тебя интересует, как следует его угостишь, он выпьет и всё тебе расскажет! Это просто смешно! Это не работа. Если ты за столом с кем-то выпил и тот проговорился – то гарантировано, что всё то, что им рассказано, ты сможешь найти в Интернете. А чтобы получить серьёзные вещи, к ним надо очень много и серьёзно готовиться, нужно самому очень много знать, очень много работать. Вот Лёша был трудоголик и любил делать то, что касалось работы, не просто так… И это мне в нём очень нравилось!

Вы когда-нибудь играли в “уголки” – в шашки такие, китайские, что ли? Точно не знаю их правил, но смысл в том, что надо из этого уголка перейти в другой. Это очень интересно – для нас. Ты готовишь, ты смотришь, ты видишь направления, и вот ты так должен поставить свои шашки, чтобы противник не видел, не понял. И ты готовишь, готовишь – а он, противник, улыбается, радуется, что он идёт быстро, а ты так медленно идёшь – и вдруг, в конце концов, раз – и одним шагом: тум-тум-тум! И вот, чтобы сделать эту цепь, надо не просто так смотреть, а надо видеть, что будет, и готовиться к этому. И вот Лёша в этом плане был такой. Он никогда не стремился: “Вот, я там пойду, и сейчас…” Нет! Потихонечку и серьёзно. И мне в нём это также очень нравилось».

Вот так он и жил, как тот старый моряк, списанный на берег. Но, в отличие от списанного моряка, он совсем ещё не был старым. К тому же он был полон энергии, обладал огромным опытом, уникальными знаниями – и всё это пропадало втуне. В конце концов, тот самый моряк, обросший ракушками, мог, собирая благодарных слушателей в какой-нибудь портовой таверне, рассказывать о своих былых плаваниях и приключениях, а он, повидавший разных стран больше, нежели любой капитан дальнего плавания, и побывавший в таких переделках, что никакому боцману не снились, обязан был молчать.

«Без права на славу – во славу державы».

И полковник Козлов, в отличие от своих армейских коллег, даже не мог надеть свой орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги» – про знак «Почётного сотрудника» мы уже и не говорим.

В общем-то, типичная судьба подавляющего числа ветеранов Службы внешней разведки.

Глава 17

Войти в ту же реку дважды…

Помнится, знаменитый агент советской разведки, сотрудник германской БНД Хайнц Фельфе[302] писал: «В Советском Союзе также признаётся неписаный закон разведки, согласно которому раскрытый разведчик не может больше заниматься этой деятельностью. Особенно в том случае, если он побывал в руках противника»[303].

Ну да, оно так и во всех прочих спецслужбах: разведчик – это ведь не артист, чтобы его узнавали на улице, показывали на него пальцами и оглядывались вслед. Более того, он невольно может даже представлять потенциальную опасность для окружающих. Серьёзно!

Геворк Андреевич Вартанян рассказывал, что, когда они с Гоар Левоновной приезжали в отпуск в Ереван, они, параллельно с отдыхом, проводили тренировки для местной контрразведки – в частности, для службы наружного наблюдения. Ну и сами при этом тренировались, потому как «там» за ними «наружка», разумеется, никогда не ходила. А тут соответствующая служба получала ориентировку, что приезжает знаменитая «шпионская пара международного класса» – даже указывалось, из какой они якобы страны, но мы, к сожалению, забыли. Геворк Андреевич любил пошутить, а потому эта «шпионская пара» достаточно развлекалась в ходе обучения местных сотрудников «высшему пилотажу» шпионажа. Много тогда чего было! В частности, Вартаняны, изображая из себя обыкновенных иностранных туристов, подходили на ереванских улицах к простым, случайным прохожим, обыкновенным мирным гражданам, которых видели в первый раз, с различными вопросами, простыми и естественными, типа «где находится? как пройти?». Ну, а с артистическим талантом Вартаняна сделать так, чтобы для профессионала этот разговор издалека казался подозрительным, не составляло никакого труда. В результате «топтуны» начинали добросовестно ходить за этими совершенно случайными законопослушными гражданами, ни о чём не подозревающими, и, разумеется, ничего интересного для себя обнаружить не могли… Так что с «засвеченными» «легальными» разведчиками картина была бы совершенно та же: какой-нибудь любезный человек на улице просто укажет иностранцу дорогу к местной достопримечательности, а затем ему полдня придётся объяснять в контрразведке, «что он не верблюд» и не имеет к этому иноземцу совершенно никакого отношения.

Ну а ранее «засвеченный» нелегал – так это же вообще нонсенс! Это будет как в том анекдоте: «Ночь. Звонок в дверь. “Кто там?” – “Здесь посылают на Луну?” – “Здесь посылают к такой-то матери! А если вам нужен Васька-шпион, то он живёт этажом выше!”». То есть понятно, что никакой реальной работы в подобных условиях быть не может.

Вот только Алексей Михайлович, трудясь в своём институте, решил, в конце концов, совершенно по-иному. Вот что он нам рассказывал по этому поводу:

«Года через два мне стало тоскливо. Была осень, дождь шёл. Я поднял трубку, набрал дроздовский номер: “Юрий Иванович, мне нужно с вами поговорить”. – “А ты далеко? Десять минут тебе хватит дойти до меня?” – “Хватит”.

Прихожу. Он говорит: “Я знаю, зачем ты пришел. Но что я с тобой буду делать? Ты отсидел, тебя все знают… Чего ты, в конце концов, хочешь?” Говорю: “Я хочу обратно на нелегальную работу. Никуда отсюда не уйду, пока вы меня обратно не возьмёте”.

И вот мы сидели с ним и молчали. Гробовое молчание было! Потом он говорит: “Слушай, Лёшка! А чего нам не рискнуть? Ты здесь уже четыре года. Тебя они нам отдали, ты нигде в розыске не значишься. Ну и всё! За четыре года ты располнел, совсем изменился. Можно! Но сначала пошлём тебя в страну с менее жёстким режимом…” Туда и послали»[304].

Напомним, что, так как во время своего тюремного заключения «Дубравин» выглядел… мягко говоря… не совсем фотогенично, материалы о разоблачении «коварного русского шпиона» печатались без фотографий. А значит, исключалась возможность того, что его будут узнавать на улицах, что кто-то сможет его идентифицировать как «того самого знаменитого» русского шпиона, «которого в газетах печатали».

Это подтверждает и наш собеседник, сотрудник Управления «С»: «Действительно, его фотографии нигде не были опубликованы – ни в одном СМИ. По спецслужбам, разумеется, это прошло, но всё оно тут же за ненадобностью ушло в архивы, как только его обменяли. Они, по всей видимости, его тогда сразу списали, зная, что у русских принято так: человек провалился – значит, всё».

Вновь повторим, что это не только у русских. В подтверждение можем вспомнить столь хорошо знакомого нам мистера Энглтона, стараниями которого увольнялись не то что провалившиеся, но просто попавшие под подозрение сотрудники ЦРУ – как ненадёжные. Так что, вне всяких сомнений, «A.M. Kozlov» более не представлял никакого интереса для спецслужб мира, а потому разного рода материалы, его касающиеся, преспокойно пылились на архивных полках. Ну, и кто бы стал его искать при таких обстоятельствах?

По этому поводу наш собеседник, не понаслышке знающий, что такое нелегальная работа, сказал так: «Но ведь были и ещё такие организаторы нашей нелегальной разведки, не считая Юрия Ивановича, которые также могли бы подобное решение принять, хотя это нонсенс, полный нонсенс! Теории все рушатся».

В общем-то, заявление неожиданное. Хотя, когда нас спрашивают, кто в нашей стране «самый великий разведчик», мы говорим честно, что сказать этого невозможно: о людях этой профессии известно слишком мало. До недавнего, в общем-то, времени были рассекречены лишь такие нелегалы, как Рудольф Абель, Конон Молодый – и всё, пожалуй… Но вот в книге Дроздова появляется новый герой, там его называют Георгий Андреевич, это потом только станет известно, что на самом деле он – Геворк. Герой Советского Союза Геворк Андреевич Вартанян. Одна из главок книги Юрия Николаевича, которая про него, названа так: «Равный Зорге, Абелю, Филби… А, возможно, и первый». Но через некоторое время, достаточно скоро, были открыты и другие имена разведчиков-героев. Разумеется, что почти все они – нелегалы, но есть и один (кажется) «легальный» разведчик, удостоенный Золотой Звезды, и это вообще нечто фантастическое для тех, кто понимает. Сейчас он как бы рассекречен – то есть можно называть его фамилию, но так как о его работе и заслугах ничего категорически писать нельзя, то мы промолчим, даже называть его не будем, как бы ни хотелось… Вот и получается в итоге, что «самых великих разведчиков» мы можем и не знать. Точнее даже, мы знать их и не должны.

Это к тому, что всё руководство нелегальной разведкой у нас персонифицируется на замечательном человеке и профессионале высочайшего класса генерал-майоре Юрии Ивановича Дроздове. Других начальников Управления «С» мы практически не знаем – по крайней мере, очень мало чего можем сказать об их пребывании в этой должности.

Но вот фрагмент из нашего интервью с тем самым человеком, которого Дроздов назвал «возможно, первым» – Геворком Андреевичем: «Я действительно общался со всеми руководителями нелегальной разведки… У каждого, конечно, были плюсы и минусы, но всё это люди были компетентные, понимающие. Одни – более сдержанные, другие – более рискованные. Всегда было приятно работать с рискованными людьми. По моему мнению, самым рискованным был Лазарев[305], а потом – Дроздов. Эти люди могли брать ответственность на себя, рисковать, и поэтому с ними были сделаны большие дела»[306]. Это к тому вопросу, что кто ещё из руководителей нелегальной разведки мог пойти на подобную авантюру – отправить «в поле» «засвеченного» нелегала.

Однако нужно понимать, что кроме «авантюрной жилки» у начальника разведки, тут должны были присутствовать и ещё многие-многие-многие другие условия. И то, в частности, что в своё время не были опубликованы фотографии Козлова, и то, действительно, что противник был уверен, что его списали. Не меньшую роль, очевидно, сыграл и определённый психологический момент. Наш собеседник из Управления «С» – ну почему так плохо запоминаются имена! – так говорил по этому поводу:

«По всей видимости, у них, у Алексея Михайловича с Юрием Ивановичем, был хороший контакт – нормальный, на личном уровне. Здесь вопрос и в том, что Дроздов в нём увидел, и в том, что Козлов из себя представлял. Почему именно по отношению к нему Юрий Иванович мог сделать такое исключение? Мне кажется, в их отношениях сказывалось в том числе и то, что оба они были родом из провинции – русские такие, коренные люди, и они сразу поняли друг друга. К тому же, и у Юрия Ивановича отец был настоящий офицер, артиллерист, и у Алексея Михайловича отец был офицером, в бронетанковых войсках служил, оба они воевали, оба были тяжело ранены. Может быть, и в этих схожестях был тот самый смысл, который обеспечил их взаимопонимание…

В противном случае, Козлов так бы и остался в своём институте сидеть. А Юрий Иванович предоставил ему второй шанс. Алексей Михайлович говорил с придыханием: “Дроздов дал мне возможность – не знаю, кто бы ещё дал…”, и относился он к Дроздову, скажу так, с воодушевлением. Да и вообще, все дают просто высочайшие оценки тому, как Юрий Иванович работал с нелегалами. Его сотрудники отзываются о нём как о великом руководителе нелегальной разведки».

И ещё тут следует добавить про удивительное чувство воли Алексея Михайловича – другой человек после всего им пережитого: арест, тюрьма, камера смертников и те же крокодилы, у него на глазах с аппетитом кушающие несчастного негра, вряд ли бы пожелал вновь «входить в ту же самую реку», а спокойно бы трудился до самой своей пенсии в том институте, куда он имел счастье быть направленным. Только его воля и позволила Козлову в очередной раз перекроить свою судьбу…

Впрочем, мы не единожды уже напоминали читателю, что разведка – это коллективный труд, и в подготовке нелегала, независимо друг от друга, участвует очень большое количество самых разных людей. В частности, это те, которые создают ему «легенду» – то есть новую биографию, занимаются его документированием.

Мы помним, что в начале своего пути «Дубравин» сумел получить подлинный диплом технического чертёжника, помним, как в Алжире ему удалось «спрятать» достаточно продолжительный «кусок» своей жизни… Но это ведь происходило двадцать с лишним лет тому назад, сколько там её было, этой жизни? «Родился… жил… учился… не женат… отправился в поисках лучшей доли». Вот и всё, в принципе! Молодые немцы с подобными биографиями тогда многими тысячами шатались по всему миру, и кого они тогда особо интересовали, кому они были нужны? А тут – солидный, уверенный в себе мужчина, в возрасте «за полтинник», состоятельный, соответственно – с определённым, достаточно высоким жизненным статусом и общественным положением. Но мало ли, вдруг кому понадобится этот статус проверить? Возьмут и позвонят в какое-нибудь упоминавшееся этим господином учреждение: «У вас работал такой Отто Шмидт? Что вы можете о нём сказать?» – а в ответ получат обескураживающее: «Да ничего не можем! Такой у нас никогда не работал!»

Понятно, что теперь его звали отнюдь не Отто Шмидт, но кому будет легче, если и новое его имя не вызовет никаких ассоциаций? Тут уже нелегалу остаётся одно – поспешить на ближайший самолёт в Москву, чтобы сказать Дроздову: «Простите, Юрий Иванович, я возвращаюсь в свой институт!»

Но всё, значит, было продумано и сделано на высшем уровне, так что комар носу не подточит! А вот что именно было сделано, об этом мы понятия не имеем. То ли в нужных фирмах могли без всякого сомнения подтвердить личность «Отто Шмидта», то ли ни у кого, по неизвестной нам причине, не возникало желания и необходимости куда-либо звонить. Разведка ведёт свои «игры», правила и условия которых нам знать совсем не обязательно. Факт тот, что «Дубравин» вновь спокойно легализовался на Западе.

Так начался тот период жизни и службы Алексея Михайловича Козлова, о котором нам сказать практически нечего. Не потому, что действительно говорить не о чем, а наоборот, потому что было слишком много всего… о чём сейчас говорить очень и очень рано.

Хотя всё же кое-что и нам известно. Причём – и это удивительно – далеко не все сотрудники, даже хорошо знакомые с Алексеем Михайловичем, знают то, что удалось разузнать нам. Причина предельно проста: в отличие от нас, они не приучены лезть в чужие дела и не задают своим коллегам лишних вопросов. Такова этика их профессии.

Так вот, один сослуживец Алексея Михайловича, познакомившийся с ним уже после своего приезда «оттуда», что произошло через год после окончательного возвращения «к родным пенатам» Козлова, а потом вскоре с ним по-настоящему подружившийся (кто и что уточнять не будем), на вопрос об этом периоде работы «Дубравина» отвечал с лёгкой иронией, поглядев на нас снисходительно: «Да что вы! Какие там командировки? Он после своего возвращения выезжал всего один только раз, в одну спокойную страну, причём даже с новой своей женой – фактически как турист. Это ему Дроздов организовал для самоутверждения как бы… Он ведь хотел ещё работать, хотел ещё поехать – может быть потому, что он хотел как-то загладить свой провал. Для Лёши, как для мужчины, особенно который у нас работает, для него профессия – это было всё». Принимаем эту точку зрения к сведению, что тоже интересно по целому ряду причин…

А теперь расскажем о том, что нам удалось выяснить. Как мы помним, Николай Павлович, будущий заместитель начальника Управления «С», говорил, что об аресте Алексея Михайловича он узнал, будучи за границей, в командировке. Там же он узнал из газет и о том, что произошёл обмен и Козлов возвратился на Родину. Ну а потом, когда сам Николай Павлович возвратился в Центр, произошло их, скажем так, «визуальное знакомство». Николай Павлович вспоминает:

«Мне его издалека показали. Мы не общались – у нас тогда немножко строже порядки были. Мы даже если и знали, то понимали, что нельзя лезть – потому что под чью-нибудь горячую руку можно попасть с точки зрения безопасности…

Что я помню о первом впечатлении? У него фуражка была своеобразная – такие обычно носят в Гамбурге, – гражданская, на манер военной, это не кепка. Не знаю, как она называется. [Это была шерстяная, чёрная традиционная фуражка в стиле Hamburg. – А.Б.] Сколько я его помню, он в ней всегда ходил. Кстати, и канцлер Шмидт в такой же ходил…

Вскоре я уехал в очередную заграничную командировку – без малого на шесть лет, и через меня шло несколько каналов связи с нелегалами. И вдруг вижу – псевдоним “Дубравин”! Тот самый! Я посмотрел и глазам своим не поверил. Неужели снова?! Меня это поразило, я просто изумился! Но спросить не у кого было… Сотрудники у меня были молодые, его не знали, так что ни с кем я эту тему не обсуждал. Что-то ещё было и в почерке, почему я убеждался – да, это действительно он! Я знал, из какой страны это идёт – страна европейская, очень важная для нас в тот момент…

Когда я приезжал в отпуск, то, разговаривая с кем-то из руководителей, я спросил об этом. Мне ответили: “Помалкивай! Да, это он, но помалкивай!” Его послали с другими документами, но псевдоним почему-то оставили тот же, известный.

А затем, после того как я возвратился в “свою” страну из отпуска, была команда выйти на моментальную передачу – вот там я с ним реально встретился впервые… Я его знал, а он меня, в общем-то, нет… Хотя мог тоже где-то видеть, и знать – а, это наш! Но не более того…»

Между прочим, рассказанное Николаем Павловичем коренным образом противоречит утверждениям целого ряда ветеранов Управления «С», утверждавших, что «Дубравин» с сотрудниками «легальных резидентур» не общался. Вот, кстати, что написано в одном из интервью с ним:

«У меня за долгие годы не было личных встреч. А в Италии, я был 10 лет прописан в Риме, всего две. Приезжали из Центра.

Были личные встречи только тогда, когда я выезжал в какую-то другую нейтральную страну. А в государствах со сложной оперативной обстановкой, по которым я потом работал, – никаких.

Никогда в жизни не был в советских посольствах – нельзя ни в коем случае. И если б я к этому стремился, меня надо было б гнать со службы – только и всего. Ведь наши товарищи, работающие в посольствах, находятся под жёстким наблюдением.

Я не любил личных встреч, не любил общаться. Ещё неизвестно, кто кого и куда приведёт. Правда, однажды в городе А или Б возникла резкая необходимость встретиться с одним человеком, который вёл меня лет десять. Я разрисовал все стены (условные знаки ставятся, как правило, мелом в заранее оговоренных местах. – Авт.) около резидентуры.

Но на связь не вышли. Этот человек, как я потом узнал, подумал, что ошибка: “Алексей не любит личных встреч”»[307].

Эпизод с мнимой ошибкой, конечно, интересный. Хотя при этом мы прекрасно помним, как Владислав Николаевич семь раз выходил к злосчастному магазину Kinderwaren, тогда как Алексей Михайлович, выставивший сигнал тревоги, «снятый», то есть зафиксированный, соответствующей резидентурой, через каждый час вставал у витрины магазина Kinderwagen. И ни у кого не было по этому поводу никаких сомнений, и «легальный» разведчик получил указание Центра выходить на явку до последнего, пока не встретятся…

Есть у нас и ещё информация по этому поводу – от тех людей, кому мы, во-первых, очень верим по целому ряду причин и, во-вторых, с которыми у нас есть немало общих знакомых, также пребывающих «в теме». Так что, если бы что было не так, – они бы сразу всё уточнили и поправили.

Вот и Николай Павлович нам рассказывал, что самая первая его встреча с Козловым – так называемая «моментальная передача» – происходила совсем не по правилам, и уж совсем не так, как показывается в кино про Штирлица или Ладейникова.

Думается, что такое «моментальная передача», особенно объяснять не надо, оно уже и по самому своему названию понятно. Так что просто небольшой, но реальный пример для иллюстрации. В частности, в Ленинграде ровно в полдень стреляла пушка на Нарышкином бастионе Петропавловской крепости, и этот выстрел был очень хорошо слышен на Невском проспекте. Представителями и агентурой некоторых спецслужб было чётко отработано, что по данному сигналу (не нужно было посматривать на часы, считая секунды и тем привлекая к себе внимание) один господин входил в Дом Ленинградской книги, расположенный на углу Невского проспекта и канала Грибоедова, а другой, как бы товарищ, в это время оттуда выходил. За дверями здания была тогда «вертушка», и, проходя через неё, они могли мгновенно обменяться портфелями или чем там ещё… Никто их при этом не видел: в «самой читающей стране» в книжных магазинах всегда было немало народу – одни входили туда с надеждой на удачу, другие выходили оттуда, рассматривая покупки. Но наша бдительная контрразведка много чего замечала, иначе бы мы сейчас про этот «трюк» не рассказывали…

Так вот, Николай Павлович вспоминал, как проходила их встреча:

«Вышли… Я понял, что не нужен никакой особенный пароль от буквы до буквы произносить – только рот раскрыл, как мы уже друг друга признали. И как-то мы с ним разговаривали сразу, как будто сто лет друг друга знаем – на “ты” и по-свойски.

И он вдруг заявляет: “Давай по чуть-чуть!”

Я говорю: “Слушай, у нас же с тобой моментальная передача!” – “Ну и хрен с ним! Выпьем и моментально разойдёмся”. Я говорю: “Центр если узнает…” – “А ты не рассказывай!”

Дело было в парке, там было несколько старых башен – мы зашли за башню, сели на лавочку… Причём он всё с собой принёс! “Чекушку” – он всегда пил только водку, – уж не знаю, где он её брал, не советская, конечно, но размер “чекушки”… В общем, было на пару минут нарушение дисциплины».

Можно понять, что за время своей работы «в поле» Алексей Михайлович истосковался по своим соотечественникам, по простому человеческому общению.

И вот характеристика, данная ему всё тем же Николаем Павловичем не только, в полном смысле слова, боевым товарищем Козлова, но и, несколько позже, его начальником: «Он ведь из простого народа – это не какая-то “столичная штучка”, которая выросла где-то в высокоинтеллектуальном окружении. Это ощущалось. Нельзя сказать, чтобы по характеру он был такой простой, что к нему любой, запросто подойти мог… Нет! А если надо было, он тебе в глаза всё мог сказать, как бы ни было неприятно… Но есть такие ситуации, когда вот так, прямо, говорят – и ты понимаешь, что так оно и есть!»

Мы уже сказали об опасностях, которые могут таить в себе личные встречи. Передавать материалы безлично, через тайник, вроде бы безопаснее, хотя где гарантия, что тот же сотрудник резидентуры, проявив небрежность, не приведёт туда контрразведку? Или ещё чего не произойдёт – мы же подробно описали произошедшее в Нью-Йорке в 1978 году. Однако известно, что «волков бояться – в лес не ходить».

Опытнейший сотрудник разведки так рассказывает о тайниках и некоторых, связанных с ним трудностях: «Это очень надёжный способ конспиративной связи, что доказано многолетней, а лучше сказать, многовековой практикой деятельности разведывательных служб всего мира, многочисленных тайных обществ, криминальных сообществ и даже влюблённых. Но вот убедить в этом человека, не искушённого в тайных делах, крайне трудно. Передать самые важные документы и самые большие ценности из рук в руки он готов, а положить их в дупло или закопать в укромном месте и оставить без присмотра – ни за что! И некоторых агентов долго приходилось убеждать в целесообразности и безопасности этого способа связи. И кажется, что он уже всё понял, со всем согласился, но, положив закладку в тайник, не может уйти от этого места, хотя и знает, что человек, который должен её подобрать, придёт через несколько минут после его ухода»[308]. Кстати, как говорится, «аналогичный случàй», точь-в-точь, описан ещё в «Дубровском» Александром Сергеевичем Пушкиным – из-за того, что два юных «агента» встретились у тайника, «спецоперация» была провалена и всё в жизни героев повести закончилось очень и очень плохо…

Ну а теперь – серьёзно. Конкретно мы ничего не знаем, но, выезжая «в поле» на разные сроки, «Дубравин» выполнял очень ответственные разовые, штучные, так сказать, задания, которые нельзя было поручить сотрудникам «легальной» резидентуры. «Алексей Михайлович и Юрий Анатольевич Шевченко обслуживали очень ответственный сектор работы; об этой их работе мы сможем рассказать… не в этом поколении», – уточнил нам один сведущий человек.

Можно полагать, что это была связь с особо ценными источниками, с которыми не могли встречаться сотрудники «легальной» резидентуры. Ведь, учитывая расстановку сил и приоритетов в том «двухполярном» мире, где действительно были две противостоящие системы, иному высокопоставленному зарубежному политическому деятелю для того, чтобы положить конец своей блистательной карьере, достаточно было раз-другой оказаться увиденным в компании с советским дипломатом. Ну а если, к тому же, дипломат этот окажется не «чистым» дипломатом, но установленным сотрудником разведки – всё, пиши пропало! Тут и до парламентского расследования недалеко, а то и ещё чего похуже…

Зато во встрече политика с каким-нибудь состоятельным иностранным предпринимателем тогда никто бы не заподозрил ничего предосудительного, потому как в то время мир и в особенности руководящие структуры многих государств ещё не были так разъедены коррупцией, как сейчас.

Нет, конечно, «легенда» о том, что «Дубравин» ездил в Европу чуть ли не в качестве туриста – полная чушь! Точнее – это именно очередная «легенда», так сказать, «для внутреннего пользования». Да, впрочем, разочек он так съездил, осмотрелся, посмотрел на себя как бы со стороны, понял, что заключение никак не отразилось на его психическом и моральном состоянии – и вновь отважно ринулся «в бой». Ну и руководство теперь не делало никаких скидок опытному нелегалу – наоборот, его возможности, что называется, «использовали по полной программе». Нам, в частности, рассказывали такое: «Там было несколько ситуаций, когда Юрий Иванович ставил ему просто невыполнимые задачи! Тут уже Алексей Михайлович не выдержал – заявил примерно следующее: “Юрий Иванович, вы очень сильно преувеличиваете мои возможности!” (“Это я очень вежливо сказал!” – уточнил наш собеседник, в своё время явно получивший информацию из первых уст.) “Как же я могу это сделать?” – спросил Козлов, на что Юрий Иванович заявил ему совершенно спокойно: “Ты нелегал – ты сделаешь”».

Помните, слова сказанные Шевченко: «Я нелегал – значит я могу всё»? Не то что это был их девиз – скорее, это просто было их мировосприятие. Недаром же и Дроздов был уверен в своих нелегалах. Особенно в тех, как он сказал Крючкову, пяти-шести. Мы, кстати, попытались составить для себя такой списочек, предположив, кого именно Юрий Иванович имел в виду, однако не получилось – ведь сколько блистательных имён можно найти даже в этой нашей книге. Точно так же нам не узнать имён тех людей, с которыми они работали. Хотя генерал Яковлев чуть-чуть приоткрывает «занавес»:

«Мне по роду службы приходилось встречаться и с его зарубежными друзьями, так сказать, с которыми он связь обеспечивал, которым он задания ставил, от которых информацию получал. Но что меня поразило? Они помоложе немножко, чем он, но с каким уважением они к нему относились! И он к ним относился по-братски, я бы сказал, как старший брат. И уже наученный своим горьким опытом, он больше всего внимания уделял их безопасности – больше, чем они сами о себе думали.

Они сейчас живы, но уже не у дел по причине возраста, но всё равно, тот же самый вопрос их безопасности и теперь должен держаться нами в центре внимания. Кстати, насколько мне известно, эти люди до сих пор остаются благодарны нашему сотруднику».

Вы догадались, о ком идёт речь? Нет? Мы тоже.

А вот самого Сергея Сергеевича, кстати, судьба свела с Алексеем Михайловичем достаточно близко. Яковлев рассказывал:

«Он появился в моём кабинете в 88-м году. У него была как бы передышка перед новыми свершениями, и мы тогда несколько месяцев в одном кабинете просидели. Его устраивало то, что я курю, а я тогда курил безмерно.

Мы с ним как-то легко познакомились, и у нас очень быстро наладилось общение… Так что, даже уходя в отпуск, он сказал: “Серёжа, ты место держи, я хочу вернуться в твой кабинет!”

Но потом, естественно, он не вернулся, потому как у него начался очередной, новый этап в работе…»

А вот что вспоминает о Козлове ещё один его коллега из нелегальной разведки:

«Алексей Михайлович был очень весёлый по натуре человек… Сказать про него “заядлый курильщик” – это ничего не сказать. Очень сильно смолил и смолил постоянно! Курил он “Marlboro”, в основном, но это была как бы дань тому самому прошлому, заграничному. А ведь, наверное, было время, когда он и “Беломор” курил, и “Приму”, и “Дымок” – как студент, хотя и престижного, вуза. Вот сейчас у нас в Ясеневе очень строго стало с курением, а тогда можно было курить: и на лестницах курили, и в кабинетах. Так что заходишь к ним в кабинет – а там дым стоит коромыслом…

Пил только крепкие напитки – исключительно. Мне сказали те, кто его хорошо знал, что чтобы он пил вино или какой-то ликёр, – это он считал ниже своего достоинства. Водка на первом месте, потом – “четыре звезды”, Кизлярский завод, это модный коньяк в нашей Службе, и вискарь. Пиво пил только за границей, когда нужно было изобразить из себя немца».

Вот такие «интимные подробности»: из песни же слова не выкинешь…

А вот – «женский взгляд» полковника Людмилы Ивановны Нуйкиной:

«Алексей Михайлович был очень хороший человек! Открытый – между нами – в общении. Никогда не говорил о своих болячках. И самое интересное, что он никогда не жалел, не говорил про то, что в тюрьму попал.

Он у меня в памяти остался как человек очень спокойный. Я не знаю, что у него внутри – у нас у каждого внутри своё что-то, а просто внешне он всегда спокойный, выдержанный. С улыбкой – и хитринка такая в глазах была, но приятная, располагающая к себе.

Но курил он много! Они с Юрочкой [Шевченко] сидели в одном кабинете, дымили там…»

Ну вот, опять про курение!

Ладно, а теперь – почти что боевой эпизод работы нелегалов.

Думается, нет смысла объяснять, что в жизни нелегального разведчика всякое бывает – в том числе и возможность оказаться на родной советской земле под видом иностранца. В этом тоже была своя необходимость. Один из ветеранов объяснял нам это так: «С их подачи руководство страны, в принципе, знало, какие процессы начинаются в Советском Союзе, в союзных республиках. Они заезжали туда из-за рубежа, а не так – “через коленку”, как говорится. Встречались с руководителями оппозиции, было дело, поэтому очень много чего знали. Однако наше дело – добыть и доложить, а дальше решения принимаем уже не мы. Иначе, может быть, и война Отечественная не так бы началась». Напомним, к слову сказать, что организованнее всех министерств и ведомств начало Великой Отечественной войны встретили именно органы государственной безопасности и внутренних дел…

Хотелось бы знать, о чём откровенничали «патриотические» лидеры разношёрстной национальной (или националистической?) оппозиции с любезными и обаятельными «иностранцами» и кто именно эти лидеры были, но тут мы опять ставим всё то же «но…», обрывающее предложение. Время открывать карты пока не пришло, потому и не просим.

Зато вот что нам рассказывал Сергей Сергеевич про воистину анекдотичный случай, который произошёл во время одной из таких поездок: «Когда Алексей Михайлович и Юрий Анатольевич встречались, у них было предметом ярких воспоминаний то, как они, “работая иностранцами”, оказались совершенно неожиданно в одном каком-то городе, и даже в одной гостинице, не подозревая об этом». К сожалению, генерал Яковлев не знал, как были «распределены роли» в этом «спектакле». А факт тот, что тогда, в конце 80-х, в эпоху «повального дефицита», в буфете гостиницы оказалось всего лишь несколько бутылок пива. Ну и тот из «иностранцев», либо Козлов, либо Шевченко, кто первым заглянул в этот буфет, всё имевшееся там пиво и скупил, чтобы спокойно скоротать в номере вечер. Так вот, прижимая руками к груди бутылки купленного пива, счастливчик садится в лифт и вдруг, неожиданно, слышит из-за плеча знакомый голос: «А я тебе кнопку нажимать не буду!» Везёт же разведчикам на встречи со знакомыми! Хорошо, оба они были на нелегальном положении – то есть в положении равном, общаться можно было спокойно. А потому на следующий день, благо была такая возможность, они на пару отправились обедать в ресторан.

И всё бы было замечательно, потому как разговаривали они друг с другом как иностранцы, на каких-то иностранных языках – немецком или французском, но вот выпивать-то как иностранцам им не хотелось! Это у Валентина Саввича Пикуля в романе «Моонзунд» есть такой милый эпизод, когда немецкие морские офицеры, явно не вдвоём, а в гораздо большем количестве, «закрылись [в кают-компании] и три дня подряд пьянствовали, пока не кончились три бутылки коньяку».

Однако известно, что многие иностранцы – в особенности финны, у которых был «сухой закон», приезжали в Союз лишь затем, чтобы как следует надраться. Так что, если изображающие интуристов два полковника Первого главного управления КГБ СССР как следуют выпьют (хотя их при этом не развезёт, как обычно тех же «фиников»), это никого не удивит. А вот если они станут закусывать не какими-нибудь канапе или солёным миндалём, как истинные «западники», а, так сказать, «по-нашенски» – солёными огурцами, салом или селёдкой, то это может смутить наблюдательных официантов. У них-то глаз намётан.

…Старый анекдот на эту тему: «Штирлиц вышел из гостиницы “Москва” и увидел группу молодых людей. “Фарца”, – подумал Штирлиц. “Неумелый закос под бундес[309]”, – подумали фарцовщики…

Что могли подумать официанты, это ещё большой вопрос, но разговор на кухне про странных иностранцев был бы обеспечен, и это совсем не входило в интересы нелегалов. Но не могли же они принимать «родимую» под орешки и бутербродики!

Но два таких весёлых и остроумных мужика, как Козлов и Шевченко, находили выход и не из таких ситуаций! Рассказывает Сергей Сергеевич: «А на следующий день они обедали в ресторане и заставляли официанта уговорить их закусывать водку селёдкой с луком и картошкой. Не могли же они сами селёдочку сразу заказать! Поэтому они официанта с удивлением спрашивали: “Да разве это можно есть?!” Они так над ним издевались, а он их уговаривал… И самое-то главное, что потом официанта подозвал метрдотель, обративший внимание на оживлённую дискуссию за одним из столиков для интуристов. “Проблема какая-то возникла?” – озабоченно спросил он. “Да я этих му… уговариваю, что водку можно закусить селёдкой!” – возмущённо отвечал официант. Говорили они, разумеется, по-русски, не стесняясь, а эти-то двое слышат, угорают и сидят с каменными мордами, зная при этом, кто на самом деле… Ну да, именно тот самый!»

Всякое бывало.

Время между тем летело… О том, что происходило в пикирующей стране, мы говорить не будем – это может слишком далеко отвести нас от нашей темы, да и места потребуется немало. Поэтому останавливаемся всего на одном событии – хотя как бы и «регионального» значения, но для нас, в данном случае, очень важном.

Юрий Иванович Дроздов писал: «В начале 1990 года руководство 1-го Главного управления ознакомило меня с аттестацией, вывод которой гласил, что в связи “с достижением предельного срока службы” я подлежу увольнению в отставку. Шестьдесят пять лет. Действительно, пора. За плечами 13 лет службы в Советской армии, 35 лет в разведке, а всего 48 лет (или 53 года за особые условия работы). Можно и на покой»[310].

Но тут даже таким опытнейшим автором, как Юрий Иванович, допущена ошибка: увольняли «по достижении предельного возраста пребывания на военной службе». К шестидесяти пяти – а так могли служить только генералы – человек изматывался предельно, ему требовался отдых. Недаром же люди гражданские уходили на пенсию вообще на пять лет раньше.

Хотя, конечно, его уход был воистину серьёзным ударом по нелегальной разведке. Но вот что сказал нам Николай Павлович: «Дроздова никто не мог заменить – никто! Это был человек, который вырос в нашем управлении, который прекрасно работал с нелегалами и понимал их – как и они понимали его. К тому же, что очень важно для начальника, он мог понять другую точку зрения и, услышав убедительную аргументацию, мог с ней согласиться. Это не все могли… В общем, Юрия Ивановича было трудно заменить, но ведь невозможно сидеть на должности до ста лет! Да и другие могли здесь реализоваться в новом для себя качестве».

Итак, летом 1991-го начальник Управления «С» генерал-майор Дроздов вышел в отставку. Если учесть, что возвращение «Дубравина» к активной разведывательной деятельности – это был, фактически, эксперимент Юрия Ивановича, то понятно, что Алексей Михайлович почувствовал себя тогда весьма неуютно. В то время он как раз пребывал в Центре и как бы «завис». Не знаем, поднимался ли тогда вопрос о его возвращении в институт, «за невозможностью дальнейшего использования» – есть такая формулировка, но можно понять, что перспективы его дальнейшей работы «в поле» были весьма туманны.

А всё же Фортуна ворожила Козлову – она, как известно, любит смелых.

Как раз в то время, когда место Юрия Ивановича занял его ученик и соратник, с которым его очень много связывало по жизни, появилось одно дело, где нужен был именно немолодой человек, с прекрасным немецким языком. Выбор Центра остановился на «Дубравине». Владислав Николаевич уточняет: «У нас не принято спрашивать, но я знаю, что он там хорошо, удачно отработал, а тот, кто ещё участвовал в этой операции, получил орден… Лёша тоже должен был получить высокую награду – может быть, как раз это и способствовало тому, что он получил Героя».

Может быть – именно это, а может быть – и ещё многое другое. Если даже такие близкие к Алексею Михайловичу люди, как генерал Владислав Николаевич, его куратор из Центра, не могут утверждать этого со всей уверенностью, то нам остаётся только предполагать и догадываться, а этого мы не любим, а потому и стараемся не делать.

Трагические события августа 1991 года «Дубравин» переживал где-то за границей, получая информацию о происходящем в Советском Союзе из иностранных средств массовой информации. Хотя мы не исключаем и того, что он мог получать её и из каких-то западных источников ДСП – «для служебного пользования». Но в своё время мы его о том не спросили, так что теперь гадать не будем.

А представляете тогдашнее положение наших нелегалов? Покруче, чем у космонавта Сергея Крикалёва[311], отправившегося в космос 18 мая 1991 года из СССР и возвратившегося 25 марта следующего года в «новую» Россию! Всё же Крикалёв при этом прекрасно знал, что его ждут на Земле и что будет торжественная встреча в Звёздном городке, а вот для нелегалов гарантии торжественной встречи в Ясеневе не было… Зато был пугающий пример «воссоединённой» Германии, где в тюрьме, безо всякого законного основания, оказался даже руководитель разведки ГДР Маркус Вольф, а что уже говорить про оперативный состав ведомства, который чуть ли не весь пересажали? Никто не знал, какой подлости можно ждать по возвращении на Родину – недаром же недавний партработник Бакатин[312], сменивший на посту председателя КГБ СССР арестованного «по делу ГКЧП» Владимира Александровича Крючкова, заявил, что он пришёл разрушить Комитет. «Перевёртыши» ориентировались очень быстро и старались «бежать впереди паровоза», начисто забыв, что совсем ещё недавно они делали свою карьеру как «честные партийцы».

Однако руководство нелегальной разведки мгновенно сориентировалось в правильном направлении. Полковник Тамара Ивановна Нетыкса рассказала: «Когда всё это случилось, в августе 91-го, начальник Управления “С” прислал нам, как и другим нелегалам, телеграмму: “Ребята, всё продолжается – вы нам очень нужны!” Знаете, что значит получить такую телеграмму в такое время?»

Вдаваться в подробности не будем, но скажем, что даже тогда, когда рухнула страна и нелегалам стало ясно, что будет дальше, никто из них не превратился в «невозвращенца», хотя уж кто-кто, а они могли запросто исчезнуть где-нибудь в мировых просторах, успешно заниматься своим бизнесом или жить припеваючи на имеющиеся средства. Однако никто из них присяге не изменил…

После «августовского переворота» Алексей Михайлович Козлов ещё шесть лет продолжал работать «в поле». В это время, кстати, изменились официальные отношения между Алексеем Михайловичем и Сергеем Сергеевичем Яковлевым, который нам и рассказывал: «Мы с ним начали работать как начальник и подчинённый со второй половины 1991 года. Это была уже вторая часть второй половинки, ближе к концу года. Потребовалось его участие в работе с некоторыми источниками, которые были обнаружены другими, но нужно было их переводить на общение с нелегальных позиций, чтобы обеспечить их безопасность. Это начало 90-х, процессы и у нас непростые, и за рубежом, в Европе, непростые – и от греха подальше, как говорится».

Ну да, мы хорошо помним те времена: распад Союза с последующими локальными конфликтами на его бывшей территории, объединение Германии, «Балканский кризис», крушение «социалистического лагеря», каждая из стран которого стала тем или иным путём переходить на «капиталистические рельсы». В недавно ещё благополучной, сонной, казалось бы, Европе обстановка усложнилась, а кое-где и накалилась настолько, что не исключалось, что разведчику можно было попасть в «заварушку» почище южноафриканской и исчезнуть без следа… Мы же не знаем, где Алексей Михайлович тогда побывал, с кем именно и для чего встречался.

Не знаем… не знаем… не знаем… И всё-таки самое удивительное заключается в том, что конкретный итог работы «Дубравина» за этот период подвести совсем не сложно. Один из сотрудников разведки говорил нам:

«На каком-то торжественном мероприятии было сказано, что это надо же было Алексею Михайловичу так отработать эти десять лет, получить такие результаты, что одним из итогов этой работы стало присвоение ему звания Героя Российской Федерации…

То есть конкретным итогом стало присвоение Алексею Михайловичу Козлову звания Героя Российской Федерации.

Вы подумайте! Получается, что ядерная бомба, причём не одна, а целых шесть, которые он обнаружил в ЮАР, а также его двухгодичное пребывание в тюрьме – это был как бы “проходной вариант”… Так что же было потом?!»

Но что там было сделано «потом», это мы уже вряд ли когда узнаем, хотя и есть одна маленькая-маленькая «информашка», некогда опубликованная в «Аргументах и фактах»:

«“Фактически, им было создано несколько нелегальных резидентур в странах НАТО. Это настоящий подвиг”, – считал разведчик-нелегал, Герой России Юрий Шевченко»[313].

Глава 18

«Это была моя жизнь…»

Работа «в поле» завершилась для Алексея Михайловича в 1997 году, когда ему было 62 года – прекрасный возраст для выхода на пенсию. У него была не та работа, на которой только и нужно, что сидеть в красивом кабинете и с умным видом перекладывать бумажки или что-то по ним читать, – такую-то «работу» можно делать бесконечно. Ему же пора было и отдохнуть.

Своё «наследие», то есть тех людей, что были у него «на связи», свои «источники», Козлов передал Юрию Анатольевичу Шевченко. И оба они, сначала один, потом другой, выполнили поставленную задачу без сучка, без задоринки – в то самое мерзкое время, которое некоторые сегодня без зазрения совести умудрились назвать «святым». Впрочем, это давно известно: «кому – война, а кому – мать родна». Разведчики-нелегалы добросовестно и успешно выполняли свою задачу по получению информации, необходимой для тогдашнего руководства нашей страны, а то, как эта информация реализовывалась, от них, к сожалению, уже не зависело…

И вот теперь Алексею Михайловичу следовало привыкать к новой жизни – во всех смыслах этого слова.

В частности, он получил возможность по-настоящему познакомиться с историей той самой Службы, которой посвятил четыре десятилетия своей жизни. Оно может показаться парадоксальным, но при строгих правилах не знать ничего лишнего – то есть того, что тебя непосредственно не касается, разведчики-нелегалы, обладающие огромным запасом информации о различных странах и городах, политических деятелях и национальных традициях и ещё о многом-многом-многом ином, в большинстве своём практически ничего не знают о собственных сослуживцах, коллегах, не говоря уже обо всей службе в целом.

Вот что рассказал нам Виктор Николаевич Баринов, в своё время возглавлявший Кабинет истории внешней разведки, то есть «закрытый» музей в Ясеневе:

«Когда Алексей Михайлович к нам пришёл в первый раз, он сначала с удовольствием прослушал экскурсию. Очень внимательно слушал, задавал дополнительные вопросы. У него восхищение на лице было написано: какая же здесь сохраняется память, какие здесь люди! А потом он узнал, что у нас есть более двух тысяч книг по истории разведки – наша собственная библиотека, и он стал приходить к нам еженедельно и брал не менее трёх-четырёх книг. Он их прочитывал за неделю, но я думаю, что это не всё, что он читал, – была ещё и какая-то другая литература. Ведь он прекрасно разбирался в текущих событиях, великолепно ориентировался в происходящем, у него всегда было своё мнение.

Он у нас очень часто бывал. Но сначала долго присматривался – вероятно, собрал какую-то информацию, в том числе и обо мне, и как-то очень сильно к нам расположился. И у нас с ним установились очень добрые личные отношения. Он, Геворк Андреевич Вартанян и Юрий Анатольевич Шевченко – вот три человека, которые чаще всего у меня бывали».

Как музейщику Виктору Николаевичу (уточним, что он и «в поле» поработал достаточно) можно искренне позавидовать: к нему, в его «заведывание», запросто приходили люди, которым в том же музее посвящены стенды, чьи имена выбиты на расположенной тут же мраморной Доске почёта Службы, которые вошли в историю не только разведки, но и нашей страны. Мало какой музей может похвастаться такими посетителями, точнее – друзьями!

Хотя даже в «музейном» отношении Алексей Михайлович в этой блистательной триаде оказался несколько на особом положении. Кабинет истории разведки, как мы уже сказали, музей уникальный, «внутренний», туда может прийти далеко не каждый желающий. Зато сегодня собственные музеи СВР создаются и в учебных заведениях, и в некоторых городах – открытые и доступные для самой широкой публики, и нет сомнения, что в каждом из них обязательно будут представлены Герой Советского Союза Вартанян, Герои России Козлов и Шевченко. Но только лишь «A.M. Kozlov» являет собой, скажем так, ещё и «экспортный вариант». Поясняем фрагментом из непубликовавшейся справки:

«Рассказывают, что в 1990-х годах, находясь с рабочим визитом в Претории, один из тогдашних директоров СВР России посетил музей местных спецслужб, где, к своему удивлению, обнаружил отдельный стенд, посвящённый А.М. Козлову. Алексея Михайловича [там] до сих пор помнят и относятся к нему с должным почтением, отдавая дань его мужеству и верности Родине».

А вот в какой стране, в музее какой местной спецслужбы можно поместить фотографии Геворка Андреевича или Юрия Анатольевича? Да почти в любой, которая имеет хотя бы мало-мальское значение для судеб мира, а потому представляла интерес для советской разведки. Поместить портрет – и под ним подпись-покаяние местной контрразведки: «Его-то мы и прощёлкали!»

Но кто на такое пойдёт? Помнится, Вартанян нам как-то говорил, что он достаточно близко общался с сотрудниками различных спецслужб противника. Хотя в то время он уже был «открыт», но всё равно, ничего, кроме как о его юношеских подвигах в Тегеране, о легендарной «лёгкой кавалерии» – мальчишках, занимавшихся наружным наблюдением за гитлеровскими агентами, о нём рассказывать было нельзя – впрочем, как и сейчас. Мы выразили Геворку Андреевичу удивление, что если его показывают по телевизору, то его прежние «контакты» неминуемо его узнают и раскроют, кем и где он был… В ответ нам было сказано так: «Да, я очень много общался с сотрудниками спецслужб разных стран, в очень близких отношениях были, дружили семьями. Ну, увидит кто-то меня по телевизору, затылок почешет, скажет: “Да… Сколько лет рядом сидели – и я его не раскусил!” Но вслух-то он этого не скажет! Не придет к руководству, чтобы доложить – кстати, как это положено. Ему ведь тогда скажут: “Ты дурак, значит?” Еще и со службы погонят»[314].

Так как Козлов был «расшифрован» ещё во время своей работы, то южноафриканским спецслужбам не имело никакого смысла скрывать своё с ним «знакомство». Вот и поместили информацию о нём в музей – как о достойном противнике. Известно ведь «скажи мне, кто твой друг – и я скажу тебе, кто ты». Но зная, кто твой враг, можно тоже сделать очень серьёзные о тебе выводы… Быть может, даже более серьёзные.

…Кстати, в разговоре с нами Шевченко бросил такую фразу: «Мне говорят: “Юра, ты бы хотя бы один день в тюрьме посидел – мы бы из тебя такую конфетку сделали!” Ага, фигушки вам!»

Это было то время, когда Юрий Анатольевич ещё не был «открыт». А так бы тоже мог попасть и в зарубежные музеи, и прогреметь у нас, как… ну, повторим ранее сказанное, «великий актёр “одного эпизода”»…

Виктор Николаевич продолжает свой рассказ: «Приходя в библиотеку, Алексей Михайлович всё время проходил через наш зал. Вернее, не просто проходил – он останавливался у некоторых портретов. Подходил, что-то такое шептал… Кажется: “Здравствуй, Вася! Здравствуй, тот-то…” Сначала я его всё время провожал и оставался, пока он был в библиотеке, исходя из того, что я, как хозяин, должен проявить уважение к гостю. Потом перестал это делать, чтобы “над душой” у него не стоять, не торопить его тем самым, и оставлял его одного – точнее, у нас там сотрудница была, и он выбирал книги сам… Но всё равно он каждый раз потом ко мне заходил… Как-то раз приходит: “Я прочитал то-то и то-то, взял ещё четыре книжки и хочу вам сказать: вы не представляете, какие у нас удивительные люди!” Я на него смотрю и думаю: “Да ты же и есть один из самых удивительных людей, которые представлены в этом кабинете!”».

В дополнение к этой характеристике – «женский взгляд», рассказ Тамары Ивановны Нетыксы: «Мы как-то встретились в метро. Я с Леночкой ехала, с дочкой своей. Я ей говорю: “Это Лёша, я тебе о нём рассказывала, Герой России!” – и так мы хорошо поговорили, такая встреча была замечательная. Потом Леночка сказала мне: “Мама, я обязательно напишу о нём книгу – чтобы она стала бестселлером во всём мире, чтобы все поняли, что такое Россия – страна, в которой живут такие люди!”».

Ну что ж, будем ждать! А пока, как сказано в одном известном фильме: «Чем могу!» – читайте то, что у нас сейчас получилось…

Хотя, будем говорить честно, Алексей Михайлович был совсем не так прост в общении, как «положено» известному человеку. Есть ведь простейшее «правило игры», которое старательно соблюдают многие знаменитости (без разницы, в какой именно сфере деятельности»): «будь проще – и к тебе потянется народ». Так вот, это самое, чтобы «народ тянулся», Козлову было вовсе без надобности. Причём под словом «народ» мы имеем в виду самые разные круги – и каких-то начальников, и прессу, с которой он, как мы видели, отнюдь не заигрывал и мог даже «послать» за бестактные вопросы, и его коллег, и просто кого-то, что называется, «людей с улицы». А потому и отношение к нему самому было далеко не однозначным. Причём, что удивительно, характеристики, даваемые ему разными людьми – даже если они при этом сугубо положительные, – могли быть в каких-то моментах совершенно различными между собой.

Помните слова заместителя начальника Управления «С», что он «в глаза тебе всё может сказать»? Это подтверждает и Тамара Ивановна:

«Он говорил правду – некоторые его за это терпеть не могли. Но это, кстати, были такие люди, которых и я не терпела… Он был человеком очень честным – я считаю, что нелегал обязательно должен быть именно таким. У него всегда было своё мнение.

Внешне – крепкий, угрюмый, редко улыбался…

Точнее, он сначала вроде угрюмый, в каких-то своих заботах, но потом, когда мы станем говорить, лицо у него светлеет, сразу доброе становится. Так что сначала, когда его увидишь – не скажешь, что он светлый, добрый… Наверное, на него наложило очень сильную печать то, что он прошёл – не могло не отложить! Поэтому у него иногда могла быть какая-то нервозность, иногда он был резкий очень… Но когда он общался с теми людьми, кого он любил и уважал, – у него даже как-то лицо менялось. Другой человек становился – светлый и добрый. Интересный мужчина, в общем-то. Не сказать, чтобы красавец или интеллектуал… Он не очень был… Сказать, чтобы он был очень галантный – тоже нет. Ему не до этого было. Но он был верный – абсолютно, сто процентов. Невероятная верность! Лёша был очень верным человеком. На него можно было положиться – абсолютно! Он мог тебе наговорить что угодно – особенно мне. Потом спросит: “Ты на меня не обижаешься?” – “Чего мне на тебя обижаться? Я тебе тоже наговорю!”

Это было всё поверхностно. А в глубине… Часто мне даже казалось, что он как ребёнок – ему не хватало нежности, какого-то понимания».

Или вот ещё характеристика, данная одним из товарищей: «Кто-то считал, что он гордый – но это неправда! Абсолютная неправда! Что он вредный – ну, иногда бывал вредным… Точнее, он старался быть справедливым. Его не волновало, что о нём подумают, чего скажут. Он не боялся говорить правду. Естественно, как все люди, он мог в чём-то ошибаться – но ему объяснишь, он сразу это понимал…»

А Людмила Ивановна Нуйкина рассуждает следующим образом:

«О хороших людях трудно рассказывать. Они сидели в одном кабинете – он, Геворк… Они всё время улыбались – смеялись даже. Джентльмены, настоящие мужчины. Они как-то по-другому, отличаются от наших мужчин, которые здесь – Russian[315]. Они как-то ведут по-другому себя. Эта работа всё-таки накладывает отпечаток, но это в хорошем смысле слова.

И ведь никто его на эту работу не посылал, он сам пошёл. Мы – поколение, воспитанное войной. Даже те, кто не видел ни фронта, ни бомбёжек, всё равно, они прошли через всё те же лишения, впечатления военные – всё это в нашей жизни было. Но всё равно, в семье мы воспитывались в любви, нас всегда воспитывали уважать старших, почитать, прислушиваться к их мнению… Так формировались наши характеры, наше мировосприятие.

Алексея Михайловича я очень уважаю и люблю! Это был очень хороший человек!»

Известный нам генерал-майор Владислав Николаевич говорил так:

«Я бы не сказал, чтобы он был общим любимцем – когда уже здесь был. Вот эта его отстранённость… К Алексею относились с уважением, но он всегда был какой-то чуть-чуть… В стороне, что ли?

Зато всю свою жизнь, я вам так скажу, он полностью, без остатка, отдал службе. Мне кажется, может быть, это и лишнее было, но даже семья у него была на втором месте. Хотя мы все женаты на нашей работе, но по-разному относимся к этой нашей “невесте” – в смысле, к работе. Он всё положил на алтарь разведки – несмотря на болезни, несмотря на всё прочее. Я когда с ним говорил, что нужно будет выезжать туда, где нехороший климат, то спрашивал, как его здоровье, можно ли ему поехать? “Ничего, всё в порядке! Я готов, я хочу, я могу!” Вот это – “я хочу, я могу” – у Лёши это было всегда. Другие тоже были готовы, но они как бы соглашались: “Ну, хорошо…” – а этот не так.

Через мои руки прошли многие люди, которых, кого-то, я и не встречал больше, а с кем-то встречаемся, когда старики пенсионные собираются, и они все разные. Лёша – кремень! Лёша – железный.

Но уважение в коллективе к нему, конечно же, было – очень большое уважение, и ещё до того, как ему было присвоено звание Героя».

Созвучна с вышесказанным и точка зрения ещё одного из сотрудников Управления «С»: «Козлов – он реально был мужик. Он был ответственный, крепкий, у него был стержень. И при этом он оставался человеком – со своими проблемами…»

В.В. Коротков[316], ветеран Великой Отечественной войны – он попал на фронт мальчишкой, а ныне полковник разведки, – не раз встречался с Алексеем Михайловичем в Пресс-бюро СВР, но был с ним только немного знаком. Он вспоминает: «А потом вдруг я поехал отдыхать в наш санаторий – и встречаю его. Это было, конечно же, счастье! Это был интереснейший собеседник, человек, с которым можно было спокойно проводить многие часы, дни. Мы с ним гуляли по парку, разговаривали – он рассказывал свои истории, рассказывал о детстве, о селе, о школе, о своём преподавателе немецкого языка… Причём, настолько забавно рассказывал – передать это невозможно, совершенно! Везде сквозили и любовь, и юмор – одновременно! Он был, естественно, весьма серьёзным человеком, но юмор – это было одно из качеств его души».

И вот к тому же очень интересное дополнение журналистки и известной правозащитницы Евы Меркачёвой[317]: «Когда мы с ним общались, он мог неожиданно спросить что-нибудь про музыку или живопись. Оказалось, отлично разбирается и в той, и в другой. И так во всем! Он вообще как будто ходячая библиотека, уникум»[318].

С ней полностью согласен и генерал Яковлев: «Алексей Михайлович над собой работал постоянно – он книгу из рук не выпускал, уже когда находился на пенсии. И дома, и на работе, если время было, он не впустую гонял языком словеса по кабинету, а брал в руки книгу и читал… Ходил в библиотеку, менял постоянно, и это, наверное, ему и помогало в работе».

Ну да, даже уволившись, как в старину говорилось, «вчистую», он продолжал трудиться и на благо Службы, и во имя Родины…

Указом Президента Российской Федерации от 7 декабря 2000 года «За мужество и героизм, проявленные при выполнении специальных заданий» полковнику Козлову было присвоено звание Героя Российской Федерации. Хотя за пределами Службы об этом мог мало кто знать – да и там, в Ясеневе, знали далеко не все, потому как Алексей Михайлович оставался человеком «закрытым». Это накладывало на нашего Героя (хотя и имеется в виду прежде всего герой нашей книги, но пишем с прописной буквы) дополнительные и немалые обязанности… Однако и тут мы мало чего конкретного сказать можем, потому как эта «закрытость» длилась ещё целых пять лет. Хотя мы знаем, что с того времени начались поездки Козлова по регионам, его выступления в тамошних областных управлениях Федеральной службы безопасности России.

Сергей Сергеевич, который нередко сопровождал Алексея Михайловича с таких поездках, рассказывает: «Он часто ездил в Вологду, его приглашали туда в Управление – тем более, у него мама ещё была жива, да и сестра до сих пор, наверное, жива… В один из приездов, в 2001 году, ему была организована встреча с тем самым его школьным учителем Зельманом Шмульевичем, которого Лёша всегда вспоминал с любовью. Это прекрасно, когда хороший ученик вспоминает своих любимых преподавателей! Алексею Михайловичу было тогда семьдесят пять, а Шмульевич, разумеется, постарше был – за восемьдесят. И какая это была встреча!»

Счастье каждый понимает по-своему, особенно сегодня, когда искривлены очень многие основные понятия и для весьма многих, к сожалению, личное благополучие находится на самом первом месте, даже в ущерб всему прочему, выгоды ему не приносящему.

Но для нормального человека, вне всяких сомнений, счастьем (одним из его показателей, разумеется) является то, что он живёт не напрасно, что он приносит пользу людям и не будет забыт или даже проклят на следующий день после своего ухода. Поэтому счастье педагога – в его учениках. В тех, кого он обучил, кого вырастил и воспитал, ведь в советские времена школа весьма успешно выполняла важнейшую воспитательную функцию.

Вот как рассуждает по этому поводу Виталий Викторович Коротков: «Это вообще было потрясающе, когда учитель вдруг узнал, кого он выпестовал, кого он выучил! Когда он увидел, какой человек получился из того крохотного мальчишки, который и слова-то не мог сказать по-немецки, а здесь он оказался “истинным немцем”, “истинным арийцем”. Это было потрясающе для преподавателя!»

И ведь согласитесь, что Зельман Шмульевич Щерцовский реально вошёл в историю благодаря своему ученику – Герою России Алексею Михайловичу Козлову. Как мы не раз повторили, всякий, кто пишет о судьбе этого разведчика, не может обойти вниманием его уникального, удивительного педагога – уникального не только по своим прекрасным знаниям, но и потому, что этот польский еврей, бежавший от немцев и чудом, в общем-то, избежавший нацистских лагерей, газовой камеры или крематория, сумел убедить мальчишек, солдатских сыновей из дремучей Вологды, что он преподаёт им язык не Гитлера и Геббельса, но Шиллера и Гёте, Тельмана и даже Отто Юльевича Шмидта. И это, как мы знаем, особенно поразило Алексея, взявшего себе для нелегальной работы имя легендарного советского полярника, Героя Советского Союза… Кто бы «там» догадался!

Не нужно обижаться относительно «дремучей Вологды»: подавляющее большинство советских людей знало, что это «город, где резной палисад», и ещё то, что «Вологда – это вона где!». Ну, и всё.

Зато благодаря Щерцовскому мальчик из Вологды, с фанерным сундучком в руках, сумел «покорить Москву». А далее – по тексту нашей книги.

В общем, вне всякого сомнения: та встреча в 2001 году относится к счастливейшим событиям в жизни как Зельмана Шмульевича, так и Алексея Михайловича, который, как известно, был человеком очень благодарным и умел помнить добро. А потом вдруг к Козлову пришла не только известность, но даже и слава. Именно – «вдруг», о чём и рассказывает Виктор Николаевич: «2005 год. У меня в музее были съёмки Алексея Михайловича. Снимали его сзади, соответствующим образом выставляли свет – так, что один только контур его был, и он давал интервью, стоя спиной, да ещё и с изменённым голосом… Всё это так красочно выглядело! А всего через два дня вдруг вышла большая статья, где о нём всё совершенно чётко и подробно было написано. Вся базовая информация! И это было достаточно смешно».

В общем, как говорится, «в одно прекрасное утро он проснулся знаменитым», что, в общем-то, не характерно для человека его профессии. Хотя в наше время, когда изменились многие понятия (помним, как Вадим Алексеевич Кирпиченко как-то фыркнул в разговоре с нами: «“Известный разведчик”! Это же надо придумать…»), таковых оказалось, ну… по крайней мере, несколько, и первым из всех, так получилось, стал Геворк Андреевич Вартанян. Его интервью появлялись в центральной печати, его показывали по различным каналам телевидения. После выхода в свет книги «Вымысел исключён» прославился Юрий Иванович Дроздов. Несколько позже был рассекречен Герой Российской Федерации Алексей Николаевич Ботян.

Однако даже среди них Алексей Михайлович опять-таки оказался, скажем так, на особенном положении. Только про него одного при его жизни был написан роман и снят художественный фильм.

(Да, Ботяну также посчастливилось прочитать нашу книгу о самом себе – «Подлинная история “Майора Вихря”», но вышла она в документальной серии издательства «Молодая гвардия» «Дело №…». Это не художественное, а строго документальное произведение, к тому же, в основном, посвящённое событиям Великой Отечественной войны. Почему именно «посчастливилось»? В том числе и потому, что 10 февраля 2017 года, в день векового юбилея Алексея Николаевича, директор Службы внешней разведки России Сергей Евгеньевич Нарышкин подарил Ботяну уникальное – тиражом в несколько экземпляров – роскошное по своему качеству переиздание этой книги. Разве это не счастье?)

Что ж, это совсем не удивительно: ведь в жизни вся романтика профессии разведчика, если, разумеется, он работает успешно, остаётся как бы «за кадром», она самым тщательным образом скрыта от всех посторонних. Нелегал ничем, абсолютно ничем не должен отличаться от окружающих его законопослушных граждан той страны, в которой он пребывает. Его основное и единственное оружие – собственный интеллект (напомним, что слово Intelligence переводится с английского языка и как «интеллект», и как «разведка»), потому как «если разведчик начинает стрелять, он заканчивается как разведчик». Известнейшая в определённых кругах поговорка, которую приходилось слышать не раз – в том числе и от Геворка Андреевича.

Так что про того же Вартаняна остросюжетный приключенческий роман вряд ли напишешь, и захватывающего боевика, такого, чтобы зрителя это увлекло и он безотрывно смотрел фильм, уж точно не снимешь. Конечно, когда-нибудь потом, когда будут рассекречены все материалы и появится возможность показать всю тайную жизнь разведчика, может получиться совершенно захватывающая книга – но для такой книги нужна подлинная информация, нужно знать, с какими людьми и в каких отношениях он состоял. Известно, к примеру, что Геворку Андреевичу предоставлял свой самолёт не то директор ЦРУ, не то генсек НАТО, однако мы не будем делать выводов, что тот или другой были у него «на связи»… Хотя как знать?

Зато у Козлова – всё тот же один «выигрышный эпизод», вокруг которого и все его интервью «вертятся». Другое же всё «закрыто». А если бы не было предательства, не было бы тюрьмы, то что, реально, показывать? Работу в химчистке – с самых, так сказать, низов и до воистину головокружительного успеха? Пожалуй, это не всем интересно. Хотя, с другой стороны, если предпослать этой книге подзаголовок: «Советы, как сделать карьеру за рубежом» или нечто подобное, то вполне «прокатит» и даже может превратиться в бестселлер.

Но теперь – серьёзно.

Не будем вдаваться в причины (да и сами особо не вникали), почему вдруг продюсер А.Ю. Иванкин[319] предложил драматургу М.И. Арбатовой[320] написать киносценарий об Алексее Михайловиче Козлове. Как вспоминала Арбатова, Иванкин ей сказал: «Алексей Козлов – икона современной разведки. Вижу, что хочешь отказаться. И приму отказ без обид, но только после того, как ты прочитаешь материалы о нём и познакомишься… Понятно, что после встречи с Алексеем Михайловичем Козловым я сказала “да”, хотя прекрасно понимала – способность обаять собеседника входит в профессию нелегала как первая составляющая»[321].

Ну а потом, в соавторстве со своим мужем Шумитом Датта Гуптой[322], Арбатова написала тот самый сценарий, по которому режиссёр В.В. Нахабцев[323] снял фильм «Поединки: Испытание смертью», главную роль в котором сыграл Олег Тактаров[324].

Козлов побывал на просмотре картины, и вот что рассказал нам про свой разговор с ним исполнительный продюсер этого фильма – палестинский поэт Абдулла Исса, с которым мы уже однажды встретились на страницах нашего повествования:

«Для меня большая честь, судьба мне улыбнулась, что я помог сделать фильм о таком человеке, об истории его миссии.

Мы встречались в Москве, после того как фильм был сделан. Я зашёл в зал – и увидел, как Алексей Козлов смотрит фильм этот…

Снимали мы в настоящей тюрьме, под Дамаском, так что атмосфера была ужасная – даже во время съёмок там было трудно находиться. Во время показа фильма я сидел сзади него – и я почувствовал, насколько он переживает. Очень сильно! Наверное, стал вспоминать…

Потом мы пошли курить. Он поздоровался со мной – с такой прекрасной улыбкой! Кстати, у него очень доброе лицо и глаза горят, и улыбка не покидала его лицо, пока мы общались. Когда мы поздоровались за руку, я почувствовал, что от него исходит такая добрая энергетика! Но я понял и то, сколько этот человек переживал, какое испытание глубокое он прошёл – но всё это он оставил внутри себя.

Он тепло говорил о Дамаске, и говорил о товарищах, которых знал там. Узнав, что я палестинец, он стал говорить о палестинской теме. Я ощутил, насколько он чувствует и понимает страдания моего народа, что он видел какие-то лагеря наших беженцев… Он был в различных местах на Востоке и очень тепло об этом вспоминал, с улыбкой. Меня потрясало, как он говорил – я это до сих пор помню. Мы говорили по-русски, на одном языке, но это была совершенно другая энергетика. Он знал, как говорить, как коротко и красиво выразить себя. Это очень важно!

Из этого общения я понял, насколько это доброжелательный и великодушный человек. Он сразу разрушает стены в общении – есть люди, с которыми нужно очень долго общаться для того, чтобы такие стены рухнули. А вот он как бы сразу строит с тобой мост. То есть мы стояли, курили и очень хорошо общались.

Знаете, он из тех людей, что кажется, когда ты стоишь перед такими, ты как будто стоишь перед пирамидой и чувствуешь, какой ты маленький, потому что не можешь достичь того, что они смогли сделать. Но одновременно ты всё-таки чувствуешь, что тоже можешь сделать что-то достойное – благодаря общению с такими людьми, благодаря их примеру, изучая их опыт, их историю.

А потом он говорит: “Спасибо тебе, что ты сделал такой великолепный фильм!”».

Известно, что незадолго до этого просмотра Алексей Михайлович перенёс инфаркт, поэтому те, кто были в курсе, боялись, что нахлынут воспоминания, волнение, и ему станет хуже. Но нет, наоборот, фильм его приободрил и воодушевил. Хотя мы и знаем, что девиз нелегальной разведки «Без права на славу – во славу державы», но всё равно, это всякому очень приятно, когда та самая слава вдруг коснётся его хотя бы краешком своего крыла.

Между тем, как пишет в послесловии к своей книге Мария Арбатова, «за бортом сценария фильма осталось столько материала», что, в итоге, и появился роман «Испытание смертью, или Железный филателист». Роман – это роман, обсуждать его не будем. (Достаточно сказать, что та самая «старушка – отставная секретарша» обратилась в соблазнительную Тиану, в платье, «которое сдёргивалось одним жестом, как ткань на открытии памятника».) В общем, речь сейчас не о том, хотя оно и очень здорово, что вышел такой роман – и мы возвращаемся к подлинной судьбе Алексея Михайловича…

Служба закончена, но «активная жизненная позиция», как это некогда называлось, остаётся. Вот и рассказывал Козлов в очередном своём интервью: «В 97-м году я вернулся уже насовсем. Но до сих пор работаю. Встречаюсь с молодежью. Побывал ровно в тридцати регионах России – Владивосток и Находка, Мурманск и Омск, Томск, Новосибирск, Красноярск, Благовещенск, Хабаровск… У меня по пять-шесть командировок в год»[325].

И вот, скажем так, «интимный момент»… Времена это были нелёгкие, и порой так случалось, что, если на встречу приходили какие-то бизнесмены из бывших сотрудников, он мог призвать их оказать помощь родному управлению в ремонте крыши или чего-то такого… Иногда товарищи «с мест» просили его походатайствовать о чём-то в Центре, и он ходатайствовал. Он же мог к руководству Службы обратиться напрямую, в крайнем случае – позвонить.

Про эти самые командировки уточняет и генерал Яковлев:

«Он всю Россию исколесил – от Калининграда до Владивостока, от Мурманска до Пятигорска… Не только посещал управления ФСБ, но где-то его привлекали и к встречам с общественностью. Почему нет? Помню, в Хабаровске он так гордо ходил по городу со Звездой Героя России… Перед студентами выступал – если ректор обратится с такой просьбой, не отказывался.

Выступал он, конечно, и в родном своём МГИМО – не только перед преподавательским составом, но, я думаю, и перед какими-то студентами. По крайней мере, когда юбилей был МГИМО – он точно туда ездил, потом такой воодушевлённый вернулся.

Конечно, он часто вспоминал своего однокашника Юлия Александровича Квицинского, бывшего заместителем министра иностранных дел СССР – они же не только вместе учились, но и были друзьями. А потому Алексей Михайлович даже организовал выступление Квицинского в Клубе ветеранов нелегальной разведки. Как раз тогда Юлий Александрович выпустил книгу “Россия и Германия. История взаимоотношений” – и к нам приезжал…

Конечно, им было приятно встретиться вновь после такого долгого перерыва. Хотя я подозреваю (но это в жизни у всех бывает), что нельзя вот так со всеми друзьями расстаться… Конечно, одно дело первый период работы Алексея Михайловича, когда он надолго уехал, его долго не было, но, видимо, он всё же с кем-то из друзей отношения поддерживал. Хотя это проблематично, не всегда желательно и хорошо для работы, это я по себе знаю, потому что надо обманывать близких. Однако есть хорошее слово “легендирование”, и оно подменяет слово “ложь”, в позитив переводит, так сказать…»

Что ж, Сергей Сергеевич – тоже человек с юмором.

И вот тут – один эпизод из этих «странствий» Козлова, рассказанный Тамарой Ивановной, как она уточнила, с чьих-то слов:

«Лёша очень часто ездил в командировки. Делал очень большое дело. Его знали практически во всех провинциях, ценили и уважали. Он приезжал, встречался с молодёжью, рассказывал – и это был, конечно, такой яркий пример, и этим он приносил огромнейшую пользу. И вот один раз они где-то были, сидели в кафе, и кто-то что-то Лёше схамил. Официант или кто – не помню. Тут вдруг подходит один парень, такой крепкий, и говорит тому хаму: “На колени! Ты что, не видишь? Сейчас просто так Героев не дают!”

Это было так трогательно – такое уважение со стороны молодёжи… Я потом с Лёшей разговаривала, спросила, он сказал: “Меня это поразило!” – “Чего же ты мне сразу не рассказал?” Ему было неловко – но приятно».

Конечно, Золотая Звезда как-то согревала душу, несколько меняла даже отношение к самому себе. Об этом нам говорил один очень уважаемый человек, хорошо знавший Козлова и, отметим, друг Алексея Николаевича Ботяна: «А после Героя… После Героя даже Ботян несколько изменился! Ботян “до Героя” и Ботян “после Героя” – это разные Ботяны, я имею в виду в нюансах».

Есть и другие точки зрения. Тамара Ивановна Нетыкса сказала так: «Ему было плевать на президиумы. Ну, носил он Звезду, конечно, но его это не волновало. Он не стремился к каким-то внешним почестям и привилегиям – у него всё было гораздо более цельное. За это я его очень сильно уважала. В Ясеневе он ходил обедать в “генеральский зал”, объяснив мне это так: “Мне там не нравится – но там быстро”». (Что ж, в нашей стране «генеральские залы» есть в любой военной организации, в которой имеется в наличии хотя бы один генерал. Впрочем, там, где и нет генералов, у любого командира части есть такой зальчик. Но вот когда-то занесло нас однажды на базу Военно-воздушных сил Канады – так там генерал, командир этой базы, почему-то стоял в обеденном зале в общей очереди…)

В принципе, из всего сказанного можно понять, что, даже выйдя в отставку, Алексей Михайлович оставался в своём коллективе – причём не формально, не в качестве какого-то «почётного члена», украшающего разного рода президиумы по торжественным дням.

Рассказывает Сергей Сергеевич: «В последний период своей жизни он много работал с молодёжью. Алексей Михайлович был председателем Совета офицерского собрания сотрудников Особого резерва – и он офицерские собрания с молодёжью проводил, и с этими товарищами он часто встречался в плане обмена опытом, инструктажа и так далее: и с начинающими, и с выезжающими сотрудниками встречался. Опыт, особенно такой, как у него, он ведь не стареет…»

Но и в среде опытных сотрудников он также сохранял именно активную позицию. Вспоминает Николай Павлович, бывший заместитель начальника Управления «С»:

«В конце моей службы я узнаю, что вместо меня предлагается один товарищ – вроде, и парень неплохой, но на эту должность он по ряду причин не подходил… Я пришёл к начальнику управления: “Ну как же так? Вот, у нас же свой кандидат есть… А тут – человек со стороны”. “Всё, это вопрос закрытый, не обсуждается!” Характер у начальника упрямый был, чтобы его переубедить, надо было иметь железные аргументы. К тому же, он уже пообещал – и тут назад вряд ли отработаешь. И в кадрах мне сказали, что начальника не переубедишь…

Потом как-то Козлов с Шевченко, они уже были Героями, зашли ко мне в кабинет… Я им среди прочего сказал про эту ситуацию – они знали, что нашего кандидата в коллективе любили, а тот, другой, явно был бы не на месте. Я говорю: “Ребята, ну помогите! Может, у вас чего получится?”

Через день или два они были на одном мероприятии с тогдашним директором Службы, подняли этот вопрос – и руководство согласилось, сказав, что сторонний кандидат подождёт: мол, должность ему другую дадим, а ставить нужно своего».

Эта ситуация показывает, что Алексей Михайлович – как, впрочем, и Юрий Анатольевич, – пользовался в Службе громадным авторитетом. «Свадебных генералов», в каковых нередко постепенно превращаются Герои, так бы не послушали. А мнение этих опытнейших сотрудников руководством учитывалось. Между прочим, тот сотрудник, за которого они в своё время «похлопотали», впоследствии стал заместителем директора Службы внешней разведки. Можно понять, что человек это очень толковый.

Ну и ещё немного к характеристике личности Алексея Михайловича. Вновь «женский взгляд» Тамары Ивановны Нетыксы:

«Лично для меня Лёша был самым большим другом. Не считая Ботяна! Но Ботян – это другое, это народный герой… А так, из всех моих товарищей ближе всех мне был Лёша.

Серьёзный он был. И в то же время этот человек имел много различных, разносторонних интересов. Я считаю, что нелегалу это обязательно – ведь если он такой сухарь, как же он людей будет привлекать? Людей надо как-то заинтересовывать, чтобы они к тебе шли. Если ты просто придёшь к людям, задашь им вопрос, а им с тобой будет скучно и неинтересно, то они только и будут думать о том, как бы от тебя отделаться…

Лёша не только любил искусство – он старался как можно больше узнать в этой области, и это мне в нём страшно нравилось. Один раз мы с ним сходили в Пушкинский музей на выставку Модильяни. Я обожаю Модильяни, и выставка была просто потрясающей. Но перед тем мне Лёша говорит: “Я в этом ничего не понимаю! Я люблю Возрождение”, – но всё-таки мы с ним вместе пошли и провели там целый день. И он мне потом говорит: “Ещё пойдём когда-нибудь? Ты знаешь, я Модильяни полюбил – кто бы мог подумать!”

Когда же у него был день рождения, юбилей, я спросила, что ему подарить – общий подарок. Он ответил: “Купи мне хорошую книгу по искусству – альбом!” – “А чего именно тебе хочется?” – “Лучше – Возрождение”. Конечно, купили ему самую хорошую книгу. Весила она килограммов 10 – и он был очень доволен.

Мне он тоже только альбомы по искусству дарил. У меня от него столько подарков! А на день рождения, кстати, никогда не забывал подарить цветы…

Ещё Лёша страшно любил музыку – особенно любил вокал. Музыка его… Как это сказать? Я просто смотрела на его лицо – я думаю, что здесь я видела именно настоящего человека, такого, каким он был в жизни. Я словно бы чувствовала его душу…»

И ещё, в дополнение, пожалуй, несколько даже неожиданное, после искусства Возрождения и классической музыки, – то, о чём рассказал Виктор Николаевич: «В нашем доме отдыха проходили конкурсы самодеятельной песни, и он на них приходил, с удовольствием там присутствовал, несмотря на то что на последних этапах, когда мы всё это проводили, он чувствовал себя не очень здорово, но он отсиживал там от начала и до конца – с большим удовольствием и интересом».

Алексей Михайлович Козлов был человеком необыкновенной нравственной силы – и оставался таким до самого конца. Рассказывает Людмила Ивановна: «Когда был последний праздник, который мы отмечали, он пришёл уже на костылях, он еле передвигался. И вот, видя, как ему больно, а он всё-таки пришёл, сел за стол, я к нему подошла, мы дружески обнялись: “Как дела?” – “Всё нормально!” – отвечал он».

Поэт Абдулла Исса сказал так: «Лично я верю, что у каждого человека есть своя божественная миссия – и нельзя от неё отходить. Такие люди, как Алексей Михайлович, – они живут этой миссией. Это не просто профессия – это жизнь».

Выполнив эту миссию, такие люди просто уходят…

И опять – фрагмент из текста Евы Меркачёвой: «Мне казалось, что, случись чего, он сам себя в два счета вылечить может, причем одним только правильным настроем. Я и сейчас в это верю… Алексей Михайлович до последнего вздоха был в центре внимания друзей и близких. Все они верили, что он справится с болезнью, ведь он железный»[326].

* * *

Алексей Михайлович скончался 2 ноября 2015 года. Он похоронен в Москве, на Троекуровском кладбище.

А в Гохране России находится алмаз весом в 57 карат, наречённый «Алексей Козлов». Хотя, пожалуй, для нашего героя гораздо важнее было бы то, что в 2020 году Почта России выпустила почтовую марку с его портретом, изображением Звезды Героя и атомной бомбы, уткнувшейся в песок. И хотя на портрете он почему-то выглядит довольно мрачным, но эта марка вполне могла бы украсить коллекцию нашего «железного филателиста».

В фильм «Поединки: Испытание смертью» вошло небольшое интервью Алексея Михайловича. Он говорит:

«Если бы мне довелось жить сначала, какую бы профессию я выбрал? Конечно, только разведку. И больше я ничего не знаю – и знать не хочу.

Почему? Да потому, что это была моя жизнь – жизнь исключительно интересная, очень напряжённая, и я надеюсь, которая принесла достаточно пользы и моей стране, моему Отечеству, моему народу».

И этим сказано всё.

Основные даты жизни и деятельности А.М. Козлова

1934, 21 декабря – Алексей Козлов родился в селе Опарине Вологодской области.

1943–1953 – учёба в Вологодской мужской школе № 1.

1953–1959 – учёба в Московском государственном институте международных отношений.

1959, первая половина – полугодичная стажировка в консульском отделе посольства СССР в Копенгагене, Дания.

1 августа – взят на подготовку к нелегальной работе – Управление «С» Первого главного управления КГБ СССР.

1962, 2 октября – выведен на боевую работу; оперативный псевдоним – «Дубравин».

Октябрь – декабрь – обучение в техническом училище в Копенгагене.

1963, начало года – переезд в Ливан, работа в Бейруте.

Сентябрь – переезд в Алжир; работа в бюро планирования городского строительства.

1964, август – приезд в Штутгарт (Германия); начало работы в химчистке в качестве подсобного рабочего.

Осень – переезд в Мюнхен; повторная регистрация брака с Татьяной Борисовной (реально брак был заключён в Москве, до выезда в командировку).

1965, 29 января, 30 декабря – рождение детей, Миши и Ани.

1968 – переезд в Бельгию; «Дубравин» становится директором крупнейшей фабрики-химчистки Брюсселя.

1970 – семья А.М. Козлова остаётся в Советском Союзе; «Дубравин» выезжает в командировку один; «базируясь» на Италию, он посещает различные страны мира. Проживая в Италии, проходит обучение в Академии искусств.

1977 – первая командировка в Южно-Африканскую Республику; получена информация о разработке в ЮАР ядерного оружия в обход Международного договора о нераспространении такового.

1978 – повторный приезд в ЮАР.

1979 – командировка в «прифронтовые государства» и в ЮАР.

1980, январь–февраль – работа в приграничных с Афганистаном странах; командировка на Тайвань.

28 июня – «Дубравин» прибывает в Йоханнесбург, откуда затем отправляется в Намибию.

28 июля – арест нелегала в Йоханнесбурге. В Вологде скончался Михаил Алексеевич Козлов, отец «Дубравина».

Август – заключение «A.M. Kozlov» в камеру смертников центральной тюрьмы в Претории.

1981, январь – премьер-министр П. Бота официально сообщил о том, что в тюрьме ЮАР содержится советский разведчик. А.М. Козлова переводят в одиночную камеру.

1982, май – обмен А.М. Козлова на 11 агентов западных спецслужб на КПП «Херлесхаузен» (Германия), его возвращение в Москву.

1982–1986 – работа в Москве.

1986–1997 – нелегальная работа за границей.

2000, 7 декабря – присвоено звание Героя Российской Федерации «за мужество и героизм, проявленные при выполнении специальных заданий».

2005 – А.М. Козлов официально «рассекречен».

2010 – вышел на экраны художественный фильм «Поединки: Испытание смертью», режиссёр В.В. Нахабцев.

2012 – вышла книга «Испытание смертью, или Железный филателист» М.И. Арбатовой и Шумита Датта Гупты.

2015, 2 ноября – Алексей Михайлович Козлов скончался. Похоронен в Москве, на Троекуровском кладбище.

Награды и почётные звания А.М. Козлова

Медаль «За боевые заслуги» (1967).

Нагрудный знак «Почётный сотрудник госбезопасности» (1973).

Орден Красной Звезды (1977).

Нагрудный знак «За службу в разведке» (1993).

Звание Героя Российской Федерации с вручением знака особого отличия – медали «Золотая Звезда» (2000).

Орден «За заслуги перед Отечеством» 4-й степени (2004).

Звание почётного гражданина Вологды (2009).

Литература

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов: «Хочу обратно на нелегальную работу!» // Красная звезда. 2009. 19 декабря.

Бондаренко А.Ю. Разведка: герои и предатели // Красная звезда. 2000. 25 января.

Долгополов Н.М. Сотрудник нелегальной разведки СВР Алексей Козлов // Посреди России. Информационно-аналитический журнал. 2015. 24 марта.

Меркачёва Е.М. Наш человек из химчистки // Московский комсомолец. 2015. 4 ноября.

Антонов В.С., Карпов В.Н. Нелегальная разведка. М., 2007.

Бондаренко А.Ю. Разведка без вымыслов и выстрелов. М., 2009.

Бондаренко А.Ю. Фитин. М., 2015.

Бондаренко А.Ю. Юрий Дроздов. М., 2020.

Гордиевский О.А. Следующая остановка – расстрел. М., 1999.

Григорьев Б.Н. Повседневная жизнь советского разведчика. М., 2004.

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён. Записки начальника нелегальной разведки. М., 1997.

История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 5–6. М., 2014.

Квицинский Ю.А. Время и случай. Заметки профессионала. М., 1999.

Кикоть В.И. Предатели Родины. М., 2021.

Кикоть В.И. Тайниковые операции. М., 2020.

Кирпиченко В.А. Разведка: лица и личности. М., 1998.

Крючков В.А. Личное дело. Ч. 1. М., 1977.

Крючков В.А. Без срока давности. Кн. 2. М., 2006.

Любимов М.П. Шпионы, которых я люблю и ненавижу. М., 1997.

Мартынов В. Явка в Копенгагене: Записки нелегала. М., 1998.

Мэнголд Том. Цепной пёс «холодной войны». М., 2001.

Павлов В.Г. «Сезам, откройся!». М., 1999.

Политический словарь. М., 1940.

Прохоров Д.П., Лемехов О.И. Перебежчики. Заочно расстреляны. М., 2001.

Разведка и контрразведка в лицах. М., 2002.

Хроника России. ХХ век. М., 2002.

Шебаршин Л.В. Из жизни начальника разведки. М., 1997.

Эрли Пит. Признания шпиона. Подлинная история Олдрича Эймса. М., 1998.

Над книгой работали

Редактор К. А. Залесский

Художественный редактор К. В. Забусик

Технический редактор М. П. Качурина

Корректор М. А. Бондаренко

Издательство АО «Молодая гвардия»

http://gvardiya.ru

Примечания

1

Конон Трофимович Молодый (1922–1970) – участник Великой Отечественной войны, впоследствии – разведчик-нелегал, полковник.

2

Антонов В.С., Карпов В.Н. Нелегальная разведка. М., 2007. С. 296.

3

Ермаков Н.А. Член королевской «Заморской лиги» // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 5. М., 2014. С. 185.

4

Геворк Андреевич Вартанян (1924–2012) – разведчик-нелегал, полковник, Герой Советского Союза (1984).

5

Юрий Анатольевич Шевченко (1939–2020) – разведчик-нелегал, полковник, Герой Российской Федерации (2017).

6

Рудольф Иванович Абель, наст. имя – Фишер Вильям Генрихович) (1903–1971) – разведчик-нелегал, полковник.

7

Павел Алексеевич Ротмистров (1901–1982) – главный маршал бронетанковых войск, Герой Советского Союза (1965), с февраля 1943 по август 1944 года командовал 5-й гвардейской танковой армией.

8

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов: «Хочу обратно на нелегальную работу!» // Красная звезда. 2009. 19 декабря.

9

Кац В. Зельман Щерцовский // Еврейская панорама. 2019. 10 ноября.

10

Алексей Николаевич Ботян (1917–2020) – полковник, Герой Российской Федерации (2007). В годы Великой Отечественной войны – боец спецотряда НКВД «Олимп»; затем – разведчик-нелегал, один из создателей группы «Вымпел».

11

Политический словарь. М., 1940. С. 120.

12

Город в Волынской области Украины.

13

«Жизни жёлтых важны» (англ.) – по аналогии с не столь давно возникшим в США общественным движением «Black Lives Matter» («Жизни чёрных важны»).

14

Эрнст Тельман (1886–1944) – председатель ЦК Коммунистической партии Германии (1925–1933), депутат Рейхстага (1924–1933). В марте 1933 года арестован; в августе 1944-го – расстрелян.

15

Отто Юльевич Шмидт (1891–1956) – советский математик, географ, геофизик, астроном, организатор книгоиздания и реформы системы образования; исследователь Памира и Севера; академик АН СССР (с 1935), Герой Советского Союза (1937).

16

Кац В. Зельман Щерцовский…

17

Богданович Н. Железный Зельман // Премьер. Областная общественно-политическая газета. 2011. 26 июля.

18

Гордиевский О.А. Следующая остановка – расстрел. М., 1999. С. 68.

19

Борис Николаевич Григорьев (род. 1942) – полковник СВР, писатель.

20

Юлий Александрович Квицинский (1936–2010) – посол по особым поручениям МИД СССР (1981–1986), посол СССР в ФРГ (1986–1990), с мая по сентябрь 1991 года первый заместитель министра иностранных дел СССР. В 1992-м уволен из МИД РФ, но спустя пять лет возвращён; посол РФ в Норвегии (1997–2003). С 2003 года до конца жизни – депутат Государственной думы 4–5-го созывов (от КПРФ).

21

Квицинский Ю.А. Время и случай. Заметки профессионала. М., 1999. С. 181–182.

22

Меркачёва Е.М. Наш человек из химчистки // Московский комсомолец. 4.11.2015.

23

Павел Михайлович Фитин (1907–1971) – генерал-лейтенант (1945), руководитель внешней разведки в 1939–1946 годах.

24

Квицинский Ю.А. Время и случай… С. 183.

25

Григорьев Б.Н. Повседневная жизнь советского разведчика. М., 2004. С. 78–79.

26

Гордиевский О.А. Следующая остановка… С. 68.

27

Квицинский Ю.А. Время и случай… С. 186.

28

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

29

Любимов М.П. Шпионы, которых я люблю и ненавижу. М., 1997. С. 405.

30

Григорьев Б.Н. Повседневная жизнь советского разведчика. М., 2004. С. 86–87.

31

Роман Юрия Петровича Дольда-Михайлика «И один в поле воин». Он вышел на украинском языке в 1956 году, в русском переводе – в 1957-м, после чего неоднократно переиздавался.

32

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

33

Денис Васильевич Давыдов (1784–1839) – поэт, мемуарист, военный теоретик, генерал-лейтенант. В Отечественную войну 1812 года – один из зачинателей партизанского движения.

34

1-е Главное управление (ПГУ) КГБ СССР – внешняя разведка.

35

Гордиевский О.А. Следующая остановка… С. 85, 87.

36

Григорьев Б.Н. Повседневная жизнь… С. 124.

37

Прохоров Д.П., Лемехов О.И. Перебежчики. Заочно расстреляны. С. 290–291.

38

Бондаренко А.Ю. Разведка: герои и предатели // Красная звезда. 2000. 25 января.

39

СЭПО (швед. SÄPO; от Säkerhetspolisen) – Служба государственной безопасности Швеции.

40

Прохоров Д.П., Лемехов О.И. Перебежчики… С. 289.

41

Любимов М.П. Шпионы… С. 427–428.

42

Владимир Александрович Крючков (1924–2007) – генерал армии (1988), председатель КГБ СССР в 1988–1991 годах, член Политбюро ЦК КПСС (1989–1990); член ГКЧП СССР.

43

Здесь В.А. Крючков несколько лукавит или, как говорили в те времена, «лакирует действительность»: в самом худшем случае, в странах с определёнными режимами, разведчик мог быть просто убит без суда и следствия.

44

Крючков В.А. Личное дело… Ч. 1. С. 129–130.

45

Нуйкины Виталий Алексеевич (1939–1998) и Людмила Ивановна (род. 1936) – полковники СВР, до 1986 года на нелегальной работе.

46

Юрий Иванович Дроздов (1925–2017) – генерал-майор, в 1979–1991 годах начальник Управления нелегальной разведки и заместитель начальника Первого Главного управления КГБ СССР.

47

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён. Записки начальника нелегальной разведки. М., 1997. С. 101–102.

48

Отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД СССР.

49

Немецкая детская песенка и считалка.

50

Мусор, отбросы или чтиво (англ.).

51

Детская книжка с картинками датского писателя Йенса Сигсгорда «Палле один на свете» (дат. Palle alene i Verden) вышла в 1942 году с иллюстрациями Арне Унгерманна и рассказывала о мальчике Палле, который обнаружил, что остался совсем один. Русский перевод В. Островского и Ю. Яхниной вышел в 1957 году.

52

Вадим Алексеевич Кирпиченко (1922–2005) – генерал-лейтенант, участник Великой Отечественной войны, в 1974–1979 годах начальник Управления нелегальной разведки и заместитель начальника ПГУ КГБ СССР, в 1979–1991 годах первый заместитель начальника ПГУ КГБ СССР.

53

Кирпиченко В.А. Разведка: лица и личности. М., 2001. С. 148.

54

Юрий Владимирович Андропов (1914–1984) – в 1967–1982 годах председатель КГБ СССР, член Политбюро ЦК КПСС (1973–1984). С 1982 года генеральный секретарь ЦК КПСС.

55

«Разыскивается» (англ.).

56

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

57

Там же.

58

Александр Михайлович Коротков (1909–1961) – генерал-майор (1956), разведчик-нелегал, руководитель нелегальной разведки в 1946–1956 годах.

59

Арвид Харнак (1901–1942) – чиновник Имперского министерства экономики Германии, один из руководителей «Красной капеллы», оперативный псевдоним «Корсиканец». Казнен нацистами.

60

Харро Шульце-Бойзен (1909–1942) – обер-лейтенант люфтваффе, один из руководителей «Красной капеллы», оперативный псевдоним «Старшина». Казнен нацистами.

61

Антонов В.С., Карпов В.Н. Нелегальная разведка… С. 143.

62

Хроника России. ХХ век. М., 2002. С. 720.

63

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

64

Датский язык (дат.).

65

Немецкий язык (нем.).

66

Chewing gum (англ.) – жевательная резинка.

67

«Где здесь столовая?» (датск.).

68

«Где здесь столовая?» (нем.).

69

Там же.

70

Кирпиченко В.А. Разведка…С. 216.

71

Ахмед бен Белла (Мухаммад Ахмад бин Балла; 1916–2012) – деятель национально-освободительного движения Алжира, первый президент независимого Алжира (1963–1965), которого часто называют «отцом алжирской нации». Свергнут в июне 1965 года в результате военного переворота.

72

Забродина Е. «Меня обменяли по курсу один к одиннадцати» // Известия. 2009. 21 декабря.

73

Хроника России. ХХ век… С. 716.

74

Шарль де Голль (1890–1970) – французский генерал и политик. С июня 1940 года лидер французского Сопротивления. В 1944–1946 и 1958–1959 годах глава правительства Франции. Основатель и первый президент (1959–1969) Пятой республики.

75

Меркачёва Е.М. Наш человек из химчистки…

76

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

77

Гамаль Абдель Насер (1918–1970) – египетский политик, президент Египта (1956–1970), Герой Советского Союза (1964).

78

Можно уточнить, что и Леонид Ильич Брежнев на такой же подарок не поскупился – третью Золотую Звезду «легендарный герой Гражданской войны» получил к своему 80-летию.

79

Кому выгодно? (лат.).

80

Там же.

81

Франсиско Франко Баамонде (1892–1975) – испанский генералиссимус, военный и государственный деятель, каудильо (вождь) Испании в 1939–1975 годах.

82

Вождь, предводитель (исп.).

83

Беатрис Поттер (1866–1943) – английская детская писательница и художница.

84

Иосиф Ромуальдович Григулевич (1913–1988) – разведчик-нелегал, впоследствии учёный-латиноамериканист, писатель, автор ряда книг серии «ЖЗЛ» (литературный псевдоним И. Лаврецкий).

85

Климент Ефремович Ворошилов (1881–1969) – дважды Герой Советского Союза (1956, 1968), Герой Социалистического Труда (1960), маршал Советского Союза (1935); член Политбюро ЦК ВКП(б) (1926–1952) и Президиума ЦК КПСС (1952–1960); в 1953–1960 годах председатель Президиума Верховного Совета СССР.

86

Там же.

87

Полевой Б.Н. Самые памятные. История моих репортажей. М., 1980. С. 216.

88

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

89

Гордиевский О.А. Следующая остановка… С. 135.

90

Там же. С. 136.

91

Прохоров Д.П., Лемехов О.И. Перебежчики… С. 288.

92

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

93

Виктор Александрович Лягин (1908–1943) – сотрудник внешней разведки, подполковник. В 1939–1941 годах – в командировке в США; руководил нелегальной резидентурой в оккупированном Николаеве.

94

Владимир Александрович Молодцов (1911–1942) – капитан госбезопасности, руководитель нелегальной резидентуры «Форт» в Одессе, оперативный псевдоним – Бадаев.

95

Иван Данилович Кудря (1912–1942) – лейтенант госбезопасности; служил в погранвойсках, после окончания Военно-политического училища НКВД в 1938 году направлен на работу в центральный аппарат внешней разведки. В марте 1941 года был командирован в Киев, где его застала война; оставлен для руководства подпольной разведывательно-диверсионной группой.

96

Там же.

97

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 271–272.

98

Хроника России. ХХ век… С. 775.

99

Гордиевский О.А. Следующая остановка… С. 182.

100

Михаил Петрович Любимов (род. 1934) – советский разведчик, полковник, кандидат исторических наук, публицист, писатель.

101

Любимов М.П. Шпионы… С. 408.

102

Евгений Александрович Евтушенко (Гангнус) (1932–2017) – поэт; получил известность также как прозаик, режиссёр, сценарист, публицист.

103

Эдуард Савельевич Колмановский (1923–1994) – композитор, народный артист СССР (1991), автор музыки более 200 песен.

104

Выделено в оригинале.

105

Георгий Васильевич Свиридов (1915–1998) – композитор, пианист, общественный деятель, народный артист СССР (1970), Герой Социалистического Труда (1975).

106

Свиридов Г.В. Музыка как судьба. М., 2017. С. 397.

107

Хроника России. ХХ век… С. 775.

108

Армия США.

109

Одна из центральных площадей Праги.

110

ПЭТ – Полицейская разведывательная служба (Politiets Efterretningstjeneste; PET) – датская служба безопасности и разведки.

111

Григорьев Б.Н. Повседневная жизнь… С. 68.

112

Там же. С. 347.

113

Джон Корнуэлл (1931–2020), известный как Джон ле Карре́ – английский писатель, автор шпионских романов; некоторое время работал в МИ-5 и МИ-6.

114

Гордиевский О.А. Следующая остановка… С. 225.

115

СИС (МИ-6) – Служба внешнеполитической разведки Великобритании.

116

Любимов М.П. Шпионы… С. 428.

117

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 271.

118

Любимов М.П. Шпионы… С. 428.

119

Там же. С. 429.

120

Кикоть В.И. Предатели Родины. М., 2021. С. 93.

121

Бондаренко А.Ю. «Если разведчик начинает стрелять…» // Разведка без вымыслов и выстрелов. М., 2009. С. 181.

122

Мартынов В. Явка в Копенгагене. Записки нелегала. М., 1999. С. 486–487.

123

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 272.

124

Аркадий Николаевич Шевченко (1930–1998) – чрезвычайный и полномочный посол СССР, в 1973–1978 годах заместитель генерального секретаря ООН по политическим вопросам и делам Совета Безопасности ООН. В апреле 1978 года отказался вернуться в СССР из длительной служебной командировки. Заочно приговорён к высшей мере наказания за измену Родине.

125

5 августа 1977 года Хаарвик умерла в тюрьме от сердечного приступа.

126

Прохоров Д.П., Лемехов О.И. Перебежчики… С. 291–292.

127

Ким Филби (1912–1988) – один из руководителей британской разведки; член легендарной «Кембриджской пятёрки». С 1949 по 1951 год возглавлял миссию связи в Вашингтоне, координируя совместные действия США и Великобритании по борьбе с «коммунистической угрозой». 23 января 1963 года нелегально переправлен в СССР.

128

Олдрич Эймс (род. 1941) – начальник контрразведывательного подразделения ЦРУ США, начальник советского отдела Управления внешней контрразведки ЦРУ, в 1985–1994 годах являлся агентом советских и российских спецслужб.

129

Григорьев Б.Н. Повседневная жизнь… С. 346–347.

130

Гордиевский О.А. Следующая остановка… С. 182.

131

Итальянский язык (итал.).

132

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

133

Бондаренко А.Ю. Юрий Дроздов. М., 2020. С. 148.

134

Кирпиченко В.А. Разведка…С. 150.

135

Меркачёва Е.М. Наш человек из химчистки…

136

Там же.

137

Мухаммед Анвар ас-Садат (1918–1981) – президент Египта (1970–1981).

138

Кирпиченко В.А. Разведка… С. 118.

139

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

140

То есть сотрудники военного атташата.

141

Бондаренко А.Ю. «Разведка – дело профессионалов»… С. 47.

142

Виктор Михайлович Чебриков (1923–1999) – генерал армии (1983), Герой Социалистического Труда (1985); с 1968 года заместитель председателя, в 1982–1988 годах председатель КГБ СССР, член Политбюро ЦК КПСС (1985–1989).

143

Яков Прокофьевич Медяник (1916–1996) – генерал-майор, заместитель начальника ПГУ в 1975–1987 годах.

144

Бондаренко А.Ю. Юрий Дроздов: «Он был из тех, с кем близко сходишься и трудно расстаёшься» // Разведка без вымыслов и выстрелов. М., 2009. С. 54.

145

Бондаренко А.Ю. «Разведка – дело профессионалов»… С. 48.

146

Кирпиченко В.А. Разведка… С. 201.

147

Отец! (англ.).

148

Сальвадор Альенде Госсенс (1908–1973) – чилийский левый политик, президент Чили с 1970 года. Убит по время военного переворота 11 сентября 1973 года.

149

Аугусто Пиночет Угарте (1915–2006) – чилийский генерал, главнокомандующий вооружёнными силами Чили (1973–1998). Возглавил военный переворот 1973 года, председатель Правительственной хунты (1973–1981), президент Чили (1974–1990).

150

Крючков В.А. Личное дело… Ч. 1. С. 99.

151

Фёдор Николаевич Глинка (1786–1880) – русский поэт, публицист, прозаик, полковник; участник Наполеоновских войн, адъютант графа М.А. Милорадовича; член декабристских обществ.

152

Детские товары (нем.).

153

Джеймс Донован (1916–1970) – американский адвокат, офицер военно-морских сил США и политический переговорщик. Широко известен ролью переговорщика в обмене американского пилота самолёта-шпиона U-2 Фрэнсиса Гэри Пауэрса на советского разведчика Рудольфа Абеля в 1962 году.

154

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 52.

155

Древняя китайская единица длины, равная 300 или 360 шагам, порядка 500 метров.

156

Чан Кайши (1887–1975) – военный и политический деятель Китая, президент Китайской Республики.

157

Мао Цзэдун (1893–1976) – с 1943 года председатель ЦК Компартии Китая; с образования 1 октября 1949 года Китайской Народной Республики и до конца жизни фактически являлся руководителем страны.

158

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

159

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 92.

160

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

161

Иранский народ с традиционной кочевой культурой; его представители проживают на территории Ирана, Пакистана, Афганистана, Объединённых Арабских Эмиратов и ряда других государств.

162

Виски со льдом, американский сленг.

163

Герой историко-приключенческого романа французского писателя Луи Буссенара «Капитан Сорви-голова», написанного в 1901 году.

164

Василий Алексеевич Дождалёв (1921–2004) – генерал-майор, профессор Академии внешней разведки.

165

Бондаренко А.Ю. «Лонсдейл», Блейк и другие // Разведка без вымыслов и выстрелов. М., 2009. С. 152–153.

166

Джордж Блейк (Георг Бехар, Георгий Иванович; 1922–2020) – британский разведчик, в 1951 году начал сотрудничать с разведкой СССР. После разоблачения (1961) приговорён в Великобритании к 42 годам тюремного заключения, бежал из тюрьмы (1965). Жил в Москве, полковник СВР.

167

«Извините, сэр! Вы ошиблись!» (англ.).

168

Забродина Е. Меня обменяли…

169

Борис Александрович Соломатин (1924–2005) – генерал-майор. За почти 40 лет службы во внешней разведке возглавлял резидентуры в Дели, Вашингтоне, Нью-Йорке и Риме. В 1968–1971 годах заместитель начальника внешней разведки.

170

Эдвард Сноуден (род. 1983) – американский технический специалист и спецагент, бывший сотрудник ЦРУ и АНБ США. В начале июня 2013 года Сноуден передал газетам The Guardian и The Washington Post секретную информацию АНБ, бежал из США вначале в Гонконг, затем – в Россию.

171

Джеймс Энглтон (1917–1987) – руководитель контрразведывательной службы ЦРУ с 1954 по 1975 год. Ушёл в отставку в результате скандала, связанного с незаконной слежкой ЦРУ за гражданами США внутри страны.

172

Уильям Колби (1920–1996) – кадровый разведчик, в 1973–1976 годах директор ЦРУ.

173

БНД – Федеральная разведывательная служба Германии (Bundesnachrichtendienst, BND).

174

Корней Иванович Чуковский (Николай Корнейчуков; 1882–1969) – поэт, публицист, литкритик, переводчик и литературовед, детский писатель.

175

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

176

Колбенев Э.К. Стратегическая «триада» администрации США по развалу Советского Союза // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 6. М., 2014. C. 31.

177

Юлиан Семёнович Семёнов (Ляндрес; 1931–1993) – писатель, сценарист и прозаик, журналист; основатель журнала «Детектив и политика» и газеты «Совершенно секретно» (1989).

178

Там же. С. 58–59.

179

Хастингс Банда (1898–1997) – лидер борьбы за независимость Малави. В 1966–1994 годах президент (с 1971 года пожизненный) Малави.

180

Долгополов Н.М. Сотрудник нелегальной разведки СВР Алексей Козлов // Посреди России. Информационно-аналитический журнал. 2015. 24 марта.

181

Фредерик де Клерк (1936–2021) – южноафриканский политик, в 1989–1994 годах президент ЮАР, последний белый руководитель страны.

182

Хроника России. ХХ век… С. 848–849.

183

На сегодняшний день цена 1 грамма этого сверхтяжёлого водорода составляет порядка $ 30 000.

184

«Не садиться!» (англ.).

185

Хьюго Бирман (1916–2012) – южноафриканский адмирал, в 1952–1972 годах командующий ВМФ ЮАР, в 1972–1976 годах главнокомандующий Силами обороны ЮАР.

186

Разведка и контрразведка в лицах. М., 2002. С. 113.

187

«Соседями» именуют себя сотрудники внешней и военной разведок.

188

Там же.

189

Кикоть В.И. Тайниковые операции. М., 2020. С. 118.

190

Тамара Ивановна Нетыкса (род. 1949) – разведчица-нелегал, полковник СВР.

191

Бондаренко А.Ю. «Байки» с 7-го этажа // Разведка без вымыслов и выстрелов. М., 2009. С. 223.

192

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

193

Там же.

194

Эрнст Кальтенбруннер (1903–1946) – обергруппенфюрер СС и генерал полиции, начальник Главного управления имперской безопасности и статс-секретарь имперского министерства внутренних дел Германии (1943–1945). Повешен по приговору Нюрнбергского трибунала.

195

Там же.

196

Только бизнес (англ.).

197

Спекулятивная сделка (разговорное слово немецкого происхождения).

198

Мартынов В. Явка в Копенгагене… С. 322–324.

199

Федеральное ведомство по охране конституции (Bundesamt für Verfassungsschutz; BfV) – спецслужба Германии, осуществляющая наблюдение за организациями, угрожающими правопорядку в Германии, а также контрразведку.

200

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

201

Рейно Хейханен (1920–1964) – подполковник КГБ, сотрудник нелегальной резидентуры СВР в США; радист В. Фишера. В 1957 году перешёл на сторону американцев.

202

Там же.

203

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 98.

204

Извините! (англ.).

205

Только для белых (англ.).

206

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

207

Маре Фильюн (1915–2007) – южноафриканский умеренный политик, член Национальной партии; в1979–1984 годах 5-й государственный президент ЮАР.

208

Франклин Делано Рузвельт (1882–1945) – 32-й президент США (1933–1945).

209

Анастасио Сомоса Гарсиа (1896–1956) – фактический правитель Никарагуа в 1936–1956 годах, дважды занимал пост президента (1937–1947; 1950–1956); убит повстанцами.

210

Там же.

211

Братство (франц.).

212

Долгополов Н.М. Сотрудник нелегальной разведки…

213

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

214

Там же.

215

Долгополов Н.М. Сотрудник нелегальной разведки…

216

«Я мыслю, следовательно, я существую» (лат.).

217

Рене Декарт (1596–1650) – французский философ.

218

Михаил Сергеевич Лунин (1787–1845) – декабрист, перед арестом подполковник лейб-гвардии Гродненского гусарского полка.

219

Лунин М.С. Сочинения, письма, документы. Иркутск, 1998. С. 268.

220

Питер Виллем Бота (1916–2006) – южноафриканский политик, лидер правящей Национальной партии (1978–1989), премьер-министр (1978–1984) и государственный президент ЮАР (1984–1989).

221

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов.

222

Лермонтов М.Ю. Герой нашего времени // Собр. соч. В 4 т. Т. 4. М., 1976. С. 72.

223

Виктор Иванович Черкашин (род. 1932) – полковник, сотрудник ПГУ КГБ СССР, в 1979–1987 годах заместитель резидента внешней разведки в США.

224

Эрли П. Признания шпиона. Подлинная история Олдрича Эймса. М., 1998. С. 194.

225

Маркус Вольф (1923–2006) – генерал-полковник, в 1958–1986 годах начальник Главного управления разведки МГБ ГДР.

226

Бондаренко А.Ю. «Если разведчик начинает стрелять»… С. 187.

227

Бондаренко А.Ю. Владимир Крючков: «Я сделал всё, что мог, чтобы спасти державу» // Разведка без вымыслов и выстрелов. М., 2009. С. 15.

228

Крючков В.А. Личное дело… Ч. 1. С. 135.

229

Адольф Эйхман (1906–1962) – оберштурмбаннфюрер СС, руководитель отдела гестапо IV B4, отвечавшего за «окончательное решение еврейского вопроса». После войны скрылся в Аргентине. Агенты израильской разведки «Моссад» выследили его, похитили и вывезли в Израиль, где он был судим и 1 июня 1962 года повешен.

230

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

231

Фрэнсис Гэри Пауэрс (1929–1977) – американский лётчик, выполнявший разведывательные задания для ЦРУ. Пилотируемый им самолёт-разведчик U-2 был сбит во время полёта над Свердловском 1 мая 1960 года.

232

Там же.

233

Крючков В.А. Личное дело… Ч. 1. С. 135.

234

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

235

Владимир Иванович Завершинский (1949–2019) – генерал-полковник; в 2000–2008 годах первый заместитель директора СВР РФ.

236

Кикоть В.И. Тайниковые операции… С. 122.

237

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

238

Вольфганг Фогель (1925–2008) – адвокат, общественный деятель ГДР, посредник в операциях по обмену шпионами времен холодной войны.

239

Там же.

240

Эрих Мильке (1907–2000) – деятель ГДР, генерал армии, министр государственной безопасности ГДР (1957–1989), дважды Герой ГДР (1975, 1982), дважды Герой Труда ГДР (1964, 1967), Герой Советского Союза (1987). В 1993 году в ФРГ приговорён к 6 годам тюремного заключения.

241

Там же.

242

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 158.

243

«Шпион, вернувшийся с холода» (англ.).

244

Долгополов Н.М. Сотрудник нелегальной разведки…

245

Кикоть В.И. Предатели Родины… С. 94.

246

Гордиевский О.А. Следующая остановка… С. 233.

247

Любимов М.П. Шпионы… С. 411.

248

Григорьев Б.Н. Повседневная жизнь… С. 159.

249

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 272.

250

Любимов М.П. Шпионы… С. 413.

251

Олег Данилович Калугин (род. 1934) – бывший генерал-майор (1974; лишён звания в 2002 году). В 1973–1979 годах начальник Управления «К» (внешняя контрразведка) ПГУ, затем – заместитель начальника Управления КГБ по Ленинграду и Ленинградской области. В 1995 году выехал в США; в 2002 году заочно приговорён за государственную измену к 15 годам лишения свободы, лишён воинского звания, персональной пенсии и государственных наград.

252

Бондаренко А.Ю. «У президента с разведки спрос особый» // Разведка без выстрелов и вымыслов. М., 2009. С. 66.

253

Григорьев Б.Н. Повседневная жизнь… С. 158–159.

254

Виктор Фёдорович Грушко (1930–2001) – разведчик, генерал-полковник (1991); в 1989–1991 годах начальник Второго главного управления КГБ СССР (контрразведка); в январе–августе 1991 года первый заместитель председателя КГБ СССР.

255

Прохоров Д.П., Лемехов О.И. Перебежчики. Заочно расстреляны. С. 293.

256

Гордиевский О.А. Следующая остановка… С. 274.

257

Извините! (англ.).

258

Русский (англ.).

259

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 275.

260

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

261

Долгополов Н.М. Сотрудник нелегальной разведки…

262

Любимов М.П. Шпионы… С. 429.

263

Гордиевский О.А. Следующая остановка… С. 280, 290.

264

Любимов М.П. Шпионы… С. 429.

265

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 275.

266

Виталий Григорьевич Павлов (1914–2005) – генерал-лейтенант, в 1961–1966 годах заместитель начальника Управления внешней разведки КГБ СССР.

267

Павлов В.Г. «Сезам, откройся!». М., 1999. С. 260.

268

Маргарет Тэтчер, урождённая Робертс (1925–2013) – баронесса Тэтчер Кестивенская (с 1992), в 1975–1990 годах лидер Консервативной партии, в 1979–1990 годах премьер-министр Великобритании.

269

Прохоров Д.П., Лемехов О.И. Перебежчики… С. 296.

270

Крючков В.А. Личное дело… Ч. 1. С. 328.

271

Гордиевский О.А. Следующая остановка… С. 366–367.

272

Эрли П. Признания шпиона… С. 199.

273

Прохоров Д.П., Лемехов О.И. Перебежчики. Заочно расстреляны. С. 296.

274

Павлов В.Г. «Сезам, откройся!»… С. 260.

275

Эрли П. Признания шпиона… С. 199.

276

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 275.

277

Бондаренко А.Ю. «Если разведчик начинает стрелять»… С. 182.

278

Там же. С. 182–183.

279

Павлов В.Г. «Сезам, откройся!»… С. 261.

280

Прохоров Д.П., Лемехов О.И. Перебежчики… С. 298.

281

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 156.

282

Крючков В.А. Личное дело… Ч. 1. С. 133.

283

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 157.

284

Всеволод Николаевич Меркулов (1895–1953) – генерал армии (1945); в 1938–1941 годах начальник Главного управления государственной безопасности НКВД СССР, в 1941 и 1943–1946 годах нарком/министр государственной безопасности СССР. Расстрелян по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР.

285

Бондаренко А.Ю. Фитин. М., 2015. С. 275–276.

286

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 158.

287

Анатолий Иванович Майорец (1929–2016) – министр электротехнической промышленности СССР (1980–1985) и энергетики и электрификации СССР (1985–1989).

288

Крючков В.А. Личное дело… Ч. 1. С. 133–134.

289

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 158.

290

Александр Николаевич Яковлев (1923–2005) – секретарь ЦК КПСС (1986–1990), член Политбюро ЦК КПСС (1987–1990), доктор исторических наук, академик РАН, один из главных идеологов и «архитекторов» «перестройки».

291

При отсутствии официальной цензуры, «внутренняя» цензура автора всё-таки остаётся.

292

Бондаренко А.Ю., Ефимов Н.Н. Крушение «Красной империи». Как мы потеряли СССР. М., 2015. С. 180–181.

293

Крючков В.А. Личное дело… Ч. 1. С. 410.

294

Леонид Владимирович Шебаршин (1935–2012) – генерал-лейтенант, в 1989–1991 годах начальник Первого главного управления КГБ СССР.

295

Шебаршин Л.В. Из жизни начальника разведки. М., 1997. С. 28–29.

296

Крючков В.А. Без срока давности. Кн. 2. М., 2006. С. 75.

297

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 240.

298

Крючков В.А. Личное дело… Ч. 1. С. 175.

299

Эдвард Ли Говард (1951–2002) – бывший сотрудник ЦРУ, работавший на советскую разведку; перебежчик в СССР.

300

Там же. С. 156–158.

301

Кикоть В.И. Тайниковые операции… С. 104–105.

302

Хайнц Фельфе (1918–2008) – бывший оберштурмфюрер СС, работал в БНД до 1961 года, пока не был раскрыт как советский агент. Сотрудник органов государственной безопасности СССР.

303

Фельфе Х. Мемуары разведчика. М., 1988. С. 294.

304

Бондаренко А.Ю. Герой России Алексей Козлов…

305

Анатолий Иванович Лазарев (1922–1993) – генерал-лейтенант, в 1966–1974 годах начальник Управления «С» ПГУ КГБ СССР.

306

Бондаренко А.Ю. «Я всегда лез в самое пекло – к спецслужбам» // Разведка без вымыслов и выстрелов». С. 115–116.

307

Долгополов Н.М. Сотрудник нелегальной разведки…

308

Кикоть В.И. Тайниковые операции… С. 75.

309

«Бундес» – западный немец, житель ФРГ (советский жаргон).

310

Дроздов Ю.И. Вымысел исключён… С. 317.

311

Сергей Константинович Крикалёв (род. 1958) – лётчик-космонавт, Герой Советского Союза (1989) и первый Герой Российской Федерации (1992); с октября 2005-го до июня 2015 года рекордсмен Земли по суммарному времени пребывания в космосе (803 дня за шесть стартов).

312

Вадим Викторович Бакатин (род. 1937) – первый секретарь Кировского (1985–1987) и Кемеровского (1987–1988) обкомов КПСС; министр внутренних дел СССР (1988–1990), председатель КГБ СССР (август – декабрь 1991 года).

313

Звягинцев А.Г. Без права на славу. Разведчик Алексей Козлов гнил заживо в тюрьмах ЮАР // Аргументы и факты. № 51. 2020. 20 декабря.

314

Бондаренко А.Ю. «Я всегда лез в самое пекло – к спецслужбам»… С. 135.

315

Русские (англ.).

316

Виталий Викторович Коротков (род. 1927) – полковник, с 1980 по 1991 год находился на руководящих постах в центральном аппарате внешней разведки.

317

Ева Михайловна Меркачёва (род. 1978) – журналистка, писательница, правозащитник; член Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека (с 2018).

318

Меркачёва Е.М. Наш человек из химчистки…

319

Александр Юльевич Иванкин (1952–2018) – кинорежиссёр, сценарист и продюсер.

320

Мария Ивановна Арбатова (род. 1957) – писательница, драматург, публицист, психоаналитик, активная деятельница феминистского движения.

321

Арбатова М.И. Испытание смертью, или Железный филателист. М., 2012. С. 376.

322

Шумит Датта Гупта (род. 1967) – бенгалец, финансовый аналитик, сценарист.

323

Владимир Владимирович Нахабцев (род. 1965) – кинорежиссер, сценарист, продюсер.

324

Олег Николаевич Тактаров (род. 1967) – российский и американский спортсмен, актёр, телеведущий, кинопродюсер; чемпион мира по смешанным боевым искусствам (1995).

325

Долгополов Н.М. Сотрудник нелегальной разведки…

326

Меркачёва Е.М. Наш человек из химчистки…

Content

Александр Бондаренко
Алексей Козлов

Несколько слов к читателю

Глава 1 «Железный Зельман»

Глава 2 Предложили пойти в разведку

Глава 3 Как готовят нелегалов

Глава 4 Работа, им ненавидимая

Глава 5 «Ухти-Тухти»

Глава 6 «Купите пропуск в рай!»

Глава 7 Одиночка

Глава 8 Всего одна буква

Глава 9 Дорога в тысячу ли

Глава 10 «Не ходите, дети, в Африку…»

Глава 11 Бомба для апартеида

Глава 12 «A.M. Kozlov»

Глава 13 For whites only

Глава 14 Праздник возвращения

Глава 15 Судьба Иуды

Глава 16 Время безвременья

Глава 17 Войти в ту же реку дважды…

Глава 18 «Это была моя жизнь…»

Основные даты жизни и деятельности А.М. Козлова

Литература

Над книгой работали

Примечания