Александр Бондаренко

Арнольд Дейч. Вербовщик Божьей милостью

© Бондаренко А.Ю., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

Предисловие

В советском паспорте, выданном ему 21 сентября 1939 года, он был записан как Стефан Генрихович Ланг.

Ранее, в «виде на жительство иностранца», оформленном ему же 27 декабря 1937 года, он был назван австрийским гражданином Виктором Гюртлером, инженером; в другом «виде на жительство», датированном 8 сентября 1941 года, он же обозначен как эквадорский гражданин Максимилиан Вассерман. В «свидетельстве на возвращение в Советский Союз», выданном советским консульством в Тегеране 6 июля 1942 года, он назван Исааком Самойловичем Зускиндом, врачом. И всё это, заметим, – официально выданные советские документы.

Однако ещё в 1929 году ему, как Рихарду Хагеру, был выдан германский паспорт (впрочем, это произошло «в другой», более ранней жизни, хотя пригодилось и в «новой» – о чём идёт речь, читатель поймёт несколько позже), в 1931 году – австрийский паспорт на имя Эмиля Хохенберга, а в 1932-м – также австрийские паспорта, только на имя Йозефа Крафта и уже известного нам Виктора Гюртлера. (Стоит заметить, что в удостоверениях личности Крафта и Гюртлера помещена одна и та же фотография.) 21 сентября 1938 года он, под именем Герберта Небензала, получил испанский паспорт; 3 июня 1941 года ему был оформлен эквадорский паспорт, причём не только на имя самого Максимилиана Вассермана, но и его супруги Голды – на фотографии в этом удостоверении личности они запечатлены вдвоём, голова к голове, этакое милое традиционное семейное фото 1930-х годов. Хотя, по правде, супруга эта была не его…

Вполне возможно, что были и другие имена, подтверждённые другими документами, однако в Историю, да и в бессмертие, он вошёл как Арнольд Дейч – сотрудник советской внешней разведки, в которой он проработал всего-то пять лет. В официальной (рассекреченной) справке о его работе указано: «С 1932 по 1937 г. всё время находился на нелегальной работе за кордоном в качестве помощника резидента и зам. резидента».

При этом результаты проделанной им за такой в общем-то недолгий период работы просто поражают – воистину, можно утверждать, что он был вербовщик Божьей милостью.

Сошлёмся на мнение такого профессионала-разведчика, как генерал-лейтенант Виталий Павлов[1], который, как мы понимаем, был знаком с Арнольдом Генриховичем, – в книге приводятся фрагменты из весьма интересного документа, подписанного Виталием Григорьевичем в 1940 году, как заместителем начальника 10-го отделения 5-го отдела Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) Наркомата внутренних дел (НКВД) СССР в звании младшего лейтенанта госбезопасности:

«В материале об этом необыкновенном разведчике в документальных “Очерках истории российской внешней разведки” автор отмечал его поразительную способность разбираться в людях, подбирать нужных кандидатов, привлекать их к сотрудничеству и т. д., но умалчивал о том, скольким же агентам, завербованным А.Г. Дейчем, помимо “Кембриджской пятёрки”, он дал путёвку для работы на внешнюю разведку СССР. Правда, упоминается, что, выезжая в Англию, он взял с собой трёх агентов из Австрии, с которыми “работал” там и, надо понимать, из завербованных им самим. Но то, что за почти шесть лет разведывательной работы в Англии А.Г. Дейч завербовал, помимо “пятёрки”, ещё целую “Оксфордскую группу” источников и общее число завербованных там агентов перевалило за полтора десятка, пока почему-то не афишируется.

То, что оксфордцы не упоминаются конкретно, понятно, поскольку их агентурная деятельность не была раскрыта английскими спецслужбами. Пусть эта тайна остаётся в архиве внешней разведки…»[2]

Авторы более позднего времени – Владимир Карпов и Владимир Антонов, также, кстати, не только писатели, но и профессиональные разведчики, – соглашаясь с Павловым в общем плане, приводят уже несколько бóльшие цифры: «Работая в Лондоне, “Стефан” приобрёл для советской разведки более 20 источников информации, которые долгие годы работали на нашу страну. Все известные сейчас воспитанники “Стефана” – выпускники Кембриджского университета. Однако среди завербованных им агентов были и студенты Оксфордского университета, не менее талантливые и преданные советской разведке, чем кембриджские. Никто из них, в отличие от “Кембриджской пятёрки”, так никогда и не был разоблачён»[3].

Впрочем, очевидно, всего вернее будет оценка из справки, датированной 29 января 1939 года и подписанной начальником 7-го отделения 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР старшим лейтенантом госбезопасности Виктором Федюшиным[4]: «За время работы за кордоном “Стефан” завербовал около 20 агентов, часть которых продолжает работать с нами».

Но если взять справку под грифом «Совершенно секретно», датированную «…» декабря 1941 г., подписанную старшим оперуполномоченным 2-го отделения 3-го отдела 1-го управления НКВД СССР лейтенантом госбезопасности Потёмкиным, там вообще можно найти такую информацию: «По нашей работе проявил себя как хороший вербовщик. В Англии им было завербовано 40 человек».

Реально – впечатляет любая из предложенных цифр, хотя хотелось бы знать точно. Ну что ж, попробуем, что называется, пойти от обратного. В одной из книг, к которой мы ещё не раз обратимся по ходу нашего повествования, сказано так: «За чуть более чем три года работы в Лондоне Дейч лично приложил руку к отбору и вербовке не менее 17 британских агентов. Если покопаться в архивах, собранных за 75 лет истории советской разведки, можно увидеть, что немногие другие офицеры приблизились к поразительным результатам Дейча»[5].

Пожалуй, такое утверждение более убеждает, нежели цифры, которые ещё следует осмыслить, – много это или мало? А так, насколько известно, всё познаётся в сравнении.

Самое интересное, что даже поимённое перечисление самим Дейчем шестнадцати завербованных им агентов в «Докладной записке», адресованной руководству разведки (мы ещё не раз будем обращаться к этому документу), доверия не вызывает: в других документах им же называются ещё и иные, дополнительные фамилии (точнее – оперативные псевдонимы) людей, привлечённых им к сотрудничеству. В общем, всяко понять нелегко…

Зато тут можно сделать совершенно неожиданное для читателя открытие. В списке, скажем так, добровольных помощников «Стефана» числятся не только студенты или выпускники Кембриджа и Оксфорда, о которых всеми и всё время говорится, но и люди, с совсем другим общественным положением, никак и ничем не связанные с этими престижнейшими учебными заведениями, – в частности, инженеры, работавшие на различных оборонных предприятиях… Но об этой его агентуре у нас в популярной литературе пишется и говорится очень мало – всё внимание сосредотачивается на представителях британской аристократии, с которыми удалось установить контакты Дейчу, а прочие пребывают как бы в их тени.

Казалось бы, однако, что сегодня, по прошествии немалого времени, уже можно открыть все тайны, но тут возникает непредвиденная трудность, о которой рассказал разведчик и писатель (опять-таки!) Юрий Иванович Модин[6]: «В наши дни журналисты и историки энергично изучают так называемые архивы КГБ, но, кроме малозначащих резюме и пометок, они не найдут ничего представляющего существенный интерес в работе советской разведки. И самое главное – оригиналов давно уже не существует. Бóльшая часть дел по кембриджскому звену была уничтожена в 1953 году»[7].

Про Арнольда Дейча написано немало – точнее сказать, имя его постоянно упоминается в книгах и публикациях о «Кембриджской пятёрке», о Киме Филби, ну и, соответственно, говорится о том, что именно он начал вербовать перспективную агентуру – так сказать, «на вырост». Этим в общем-то и исчерпывается вся имеющаяся о нём информация. А так как количество источников весьма ограниченно, то авторы в разного рода общедоступных изданиях, как правило, пересказывают один и тот же материал более-менее различными словами – притом в ряде работ даже можно увидеть одни и те же фразы и даже абзацы, «перенесённые» откуда-то без всяких ссылок и кавычек. Не желая идти по этому проторённому пути, мы (применительно к себе будем использовать эту «академическую» формулировку, множественное число; замечено, что многих читателей раздражает постоянное «якание» авторов: «я знаю», «мне доверяют» и т. д.) честно и откровенно используем цитаты – из документов, из работ специалистов, уважаемых людей, из мемуарных источников. Фрагменты из книг сопровождаются соответствующими сносками, выдержки из документов – просто закавычиваются. Причём мы не всегда можем указать официальное название документов за их неимением, также порой отсутствует и архивная регистрация этих недавно рассекреченных материалов. Пусть читатель не посетует на обилие цитат, но именно таким путём легче прийти к истине, создать более яркую и объёмную картину и убеждать читающего в своей правоте, ссылаясь на известные авторитеты.

Приводя фрагменты из документов, мы стараемся держаться как можно ближе к оригиналу, однако позволяем себе исправлять некоторые ошибки и опечатки, оказавшиеся в документах почти вековой давности, а также прояснять сокращения, что, разумеется, облегчает чтение и понимание текстов. С той же целью мы унифицируем написание оперативных псевдонимов – все они берутся нами в кавычки, которые далеко не всегда присутствуют в документах, причём даже в одном конкретном тексте псевдонимы могут писаться то в кавычках, то без таковых. Также мы прибегаем к официальному современному написанию названий английских учреждений на русском языке – к примеру, Форин-офис (Foreign Office – Внешнеполитическое ведомство Великобритании, по аналогии с нашими реалиями – Министерство иностранных дел), тогда как в имеющихся у нас документах написание может быть совершенно различным. В документах также часто встречается слово «дом» в значении «Центр», и в некоторых случаях не совсем понятно, что имеется в виду. Чтобы облегчить читателю понимание, мы будем писать это слово с прописной буквы.

Практически всё то, что широко известно об Арнольде Дейче, укладывается в четыре года его работы на Британских островах и, плюс к этому, некоторые подробности его героической гибели в Норвежском море. Поэтому до сих пор этому великому нелегалу – он принадлежал именно к той самой официально признанной когорте нелегальных разведчиков предвоенного времени – не посвящено ни одной книги. Так что эта, которую вы сейчас держите в руках, – первая. Сделать её удалось потому, что, по счастью, нам недавно передали из Архива Службы внешней разведки все сохранившиеся материалы по Арнольду Дейчу, которые возможно было рассекретить. В числе полученных нами документов не только разнообразные анкеты и автобиографии Дейча, но и его личные письма, и отчёты, и, что самое главное, – планы и перспективы работы, а также перечень и характеристики людей, с которыми разведчику приходилось входить в контакт по тому или иному поводу. Хотя большинство из этих персон проходят только под оперативными псевдонимами, зато несложно понять их социальный статус, общественное положение – и это, как полагаем, для думающего читателя гораздо важнее, нежели знать, что какого-то человека звали, допустим, Вильям Джексон или Джек Вильямсон.

Особый интерес представляют события, происходившие в то самое время в нашей стране, в недрах ОГПУ[8] – НКВД СССР (Дейчу пришлось работать при трёх наркомах – Ягоде, Ежове и Берии[9]), а также то, что делалось во внешней разведке, которой «во времена Дейча» поочерёдно руководили Артузов, Слуцкий, Шпигельглас, Пассов, Деканозов и, в конце концов, Фитин[10]. В книгу нашу включён ряд документов, не только имеющих непосредственное отношение к Арнольду Дейчу, но и характеризующих те самые весьма непростые времена, позволяя взглянуть на некоторые общеизвестные события с несколько иного ракурса, глубже понять происходившее в нашей стране в 1930-х годах. Ряд этих – так же как и других – документов, переданных из Архива СВР, публикуются впервые.

Впрочем, не будем пересказывать книгу, в которой, насколько нам это удалось, не только нарисован портрет великого нелегала-вербовщика, но и некоторым образом приоткрыты ранее неизвестные страницы как его биографии, так и истории Службы внешней разведки нашего государства.

Глава 1

Сердце Вены – Рингштрассе

Париж и Вена перестраивались одновременно.

В 1853 году новоявленный император французов Наполеон III, а по его поручению и префект департамента Сены барон Жорж-Эжен Осман начали воистину титанические работы для того, чтобы, как сказал племянник того самого Бонапарта, «украсить этот великий город». Тем временем к власти в Австрийской империи пришло либеральное правительство – и тоже занялось реконструкцией столичного города, стремясь придать ему новый облик. «В отличие от Берлина и промышленных центров севера, растущая Вена в основном сохранила пристрастие к открытому пространству, свойственное эпохе барокко. Однако к паркам в XIX веке и здесь относились уже не только с точки зрения геометрического совершенства, но и с точки зрения физиологии, язык которой был столь любим той эпохой: “Парки, – говорил бургомистр Вены барон Каетан фон Фельдер, – это лёгкие большого города”. Венские либералы установили заслуживающий уважения рекорд в создании парковых зон, городских служб и коммуникаций… Либеральные правители попытались при помощи городской реконструкции, затмившей Париж Наполеона III, отметить своё вхождение в историю…»[11]

Затмить-то затмили, однако, как представляется, Вена, которую хотя и именуют порой «культурной столицей Европы», всё же уступает по популярности «столице мира» (пусть теперь и бывшей) – Парижу. Причина в общем-то проста: как иногда прекрасное художественное полотно может испортить аляповатая рамка, так и – придумаем этот термин – «государственное обрамление» явно снижает уровень Вены. Некогда, с XV по XIX столетие, город этот являлся центром Священной Римской империи германской нации, потому как здесь постоянно пребывал император, только короновавшийся в «вечном городе» Риме. Империя, изначально занимавшая примерно треть континента, была в своё время крупнейшей надгосударственной структурой Европы, в состав её входили несколько сотен территориально-государственных образований. Но постепенно – не будем вдаваться в подробности – центральная власть ослабевала, Священная Римская империя уменьшалась в своих размерах, а в 1806 году, после разгромов «цесарской армии» при Ульме и Аустерлице, вообще прекратила своё существование, превратившись в гораздо менее претенциозную Австрийскую империю. Но всего лишь шестьдесят лет спустя, в 1867 году, на руинах этой империи возникла двуединая Австро-Венгрия, государственный строй которой определялся как «конституционная дуалистическая монархия». Понятно, что в подобных условиях играть в Европе ту же роль, что в тот период играла Франция, Австрия не могла при всём желании, а потому Вена и оказалась «в тени» Парижа, постепенно отступая на задворки Европы… Так что стоит понимать и учитывать, что самолюбие австрийских граждан было серьёзно уязвлено всеми этими ранее произошедшими событиями, а историческая память об утраченном величии империи больно жалила многие сердца. Между тем, снежный ком развала всё ещё катился с Альпийских гор на австрийские равнины – но об этом мы расскажем в своё время, а пока непосредственно обратимся к герою нашей книги.

Арнольд Генрихович Дейч – назовём его так на русский манер – родился в Вене 21 мая 1904 года. Это собственноручно написано им в рассекреченной «Анкете специального назначения работника НКВД». В графе, озаглавленной «Ваша национальность», указано: «Австриец, еврей». На всякий случай уточним, что в таких документах, без крайней необходимости (а у «нашего человека», говорим известным термином, характеризующим честного, законопослушного советского гражданина, такой необходимости быть просто не могло), писалась правда, только правда и ничего кроме правды. Хотя бы по той причине, что при тогдашней компетентности «компетентных органов» неправда могла вскрыться очень и очень быстро, что привело бы, мягко говоря, к весьма серьёзным последствиям.

К чему всё это? Да к тому, что если взять книгу таких уважаемых и компетентных авторов, какими были наш полковник разведки Олег Царёв и британский историк Джон Костелло[12], «Роковые иллюзии», то там сказано несколько по-иному: «Сам Дейч был не австрийцем, а чехом по рождению, родители которого переехали в Вену в 1908 году, когда ему было четыре года…»[13] Откуда взялась такая информация – совершенно неясно, но так как в «Роковых иллюзиях» имя Арнольда Дейча встречается порядка полусотни раз и мы не единожды вынуждены будем к этой книге обращаться, то лучше сразу исправить ошибку, нежели потом в неточностях будут обвинять нас. Всё-таки наша биография делается на основе официальных документов, не столь давно ставших достоянием гласности. Ну а в разведке, по строго установленному правилу, каждый знает ровно столько, сколько ему следует знать в интересах дела. Многие знания (излишние, разумеется) порождают не только многие печали, но и служебные расследования.

Кстати, даже легендарный Ким Филби, с которым мы не раз ещё встретимся по ходу нашего повествования, вряд ли знал про Арнольда Дейча что-то личное (точнее – лишнее). Недаром, описывая в своих мемуарах первую встречу со «Стефаном» (оперативный псевдоним Дейча), он писал: «Мы беседовали на немецком, которым он владел в совершенстве. Поскольку у него был южно-немецкий акцент, я сперва принял его за австрийца, но затем по каким-то признакам, настолько незначительным, что сейчас и не припомню, я понял, что он чех»[14]. Заметьте, не решил или подумал, но понял, а значит, так и оставался пребывать в этом заблуждении.

Зато у нас сейчас есть возможность рассеять все недоумения. Берём рассекреченную «Докладную записку», написанную на имя начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР, и читаем… Впрочем, чтобы сразу не оставалось лишних вопросов, тут имеет смысл объяснить значение и этой нумерации, и всех вышеприведённых сокращений. 5-м отделом внешняя разведка именовалась с июня 1938 года по начало февраля 1941-го – вот только до 29 сентября 1938 года это был 5-й отдел 1-го управления НКВД СССР, а затем, когда все оперативные управления этого ведомства вновь были выделены в ГУГБ НКВД СССР[15], разведка вошла в его состав в качестве того же 5-го отдела. Затем, с февраля 1941-го, это было 1-е управление сначала Наркомата государственной безопасности (НКГБ) СССР, а с июля – НКВД. Последующие преобразования нас, к сожалению, уже не интересуют, потому как нашего героя никак не касаются. Начальником же 5-го отдела с декабря 1938 года по май 1939-го был Владимир Деканозов.

Так вот, в «Докладной» – «от сотрудника 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР “Стефана”» (никаких фамилий, только оперативный псевдоним!) – указывается: «Я родился в г. Вене (Австрия) в 1904 году. Отец и мать евреи, происхождением из Словакии. Отец был там сельским учителем. После того, как они поехали в Вену, до 1916 года он работал служащим у одного торговца. В 1916 году он был призван рядовым в австрийскую армию, в которой прослужил до 1919 года. В 1919—20 гг. отец был старьёвщиком, а потом торговал готовым платьем и бельём в рассрочку с рук, т. к. магазина никакого не имел. С 1927 года он нанимал бухгалтера…» Вопрос с наймом бухгалтера по тем временам совсем не такой простой, как может показаться: хотя отец его и не был капиталистом, но наёмный труд всё-таки использовал. Получается, что ближайший родственник оказывался как бы чуждым элементом – вне зависимости от количества у него наёмных работников. Вроде бы мелочь, да и кто мог бы в Москве о том узнать, но Арнольд Дейч писал всё по-честному.

В вышеуказанной анкете обозначен и адрес проживания родителей: 2-й район Вены, Schiffamtsgasse (Шиффамтсгассе), 20/11 – то есть дом № 20 и 11-я квартира. Название это в переводе с немецкого означает «переулок Корабельного управления». Дом № 20 сохраняется и поныне, и даже на стене у его входа висит белая мраморная доска, посвящённая Арнольду Дейчу, но не как легендарному советскому разведчику, а… Впрочем, об этом мы расскажем в своё время, а пока лишь уточним, что у каждого государства – собственная история, в которую каждый человек входит по-своему.

Второй район Вены, именуемый Леопольдштадт, расположенный на огромном острове между Дунаем и Дунайским каналом, сегодня динамично развивается и пользуется большой популярностью в качестве места жительства горожан. Некогда же, в начале XVII века, именно здесь возникло «еврейское гетто», от первозданного вида которого ныне не осталось и следа. Зато «еврейский квартал», находившийся по другую сторону Дунайского канала, в 1-м районе Вены, именуемом Внутренним городом (Innere Stadt), фактически существует до сих пор. Найти его на плане австрийской столицы совсем несложно – по названиям улицы Юденгассе и площади Юденплатц, по Еврейскому музею и Мемориалу памяти жертв Холокоста в Австрии – таковых, к слову, было порядка 65 тысяч человек…

Но обратимся к событиям гораздо более давним, к истокам. Как известно, история Вены в качестве населённого пункта начинается где-то в середине I века нашей эры, и уже в XII столетии здесь поселились представители богоизбранного и вечно гонимого народа. На той самой площади, которую впоследствии нарекут Judenplatz – Еврейской, была построена первая в городе синагога – в 1930-х годах синагог и молитвенных домов в австрийской столице будет порядка 130, тогда как евреи составляли порядка 10 процентов от всего населения города.

Не нужно, впрочем, думать, что жизнь еврейского народа в столице Священной Римской и Австрийской империй, Австро-Венгрии и Австрии (то есть всё в той же Вене) была безбедной, спокойной, безмятежной или хотя бы просто стабильной. Еврейские погромы, причём довольно серьёзные, вошли здесь в традицию, но порой случалось и ещё хуже. Так, в 1421 году иудеям была предложена альтернатива: перейти в католичество или убираться из города. Тех же, кто рискнул избрать третий вариант – ни то ни другое, – просто-напросто сожгли на кострах, и таковых «диссидентов» оказалось не столь уж и мало – 92 мужчины и 120 женщин… Но время шло, раны, в том числе и душевные, затягивались, и через сто лет упорные и деловитые представители еврейского народа потихоньку начали возвращаться на обжитые их предками места. Впрочем, это были не только потомки венских евреев – сюда понаехали и единоверцы-беглецы с Украины, которым очень уж тяжко приходилось там при гетмане Богдане Хмельницком (в подробности вдаваться не будем, почитайте «Тараса Бульбу», там всё сказано). Так и возникло гетто в Леопольдштадте – около пятисот семей поселились здесь в 136 домах. Была там построена и синагога… Но, опять-таки, очередное пребывание евреев в Вене не было не только комфортным, но и продолжительным: уже в 1669 году их из столицы Священной Римской империи «попросили», причём с уверенностью, что это делается окончательно и бесповоротно, а потому даже Леопольдштадтскую синагогу «перекрестили» в католический храм.

Вот только дух наживы, который чаще всего вменяют в вину богоизбранному народу, оказался, очевидно, заразным. Так как австрийскому государству приходилось то воевать с турками, то подавлять всяческие мятежи и смуты в Европе, то это, разумеется, требовало денег. Ничтоже сумняшеся и поступившись принципами, деньги решили брать с евреев, которым для этого вновь разрешили поселяться в Вене, обложив их очень высокими налогами… Всё как бы стало налаживаться, но затем на австрийский престол пришла Мария Терезия[16], которая по неизвестным нам причинам евреев ненавидела люто и называла их самой страшной напастью… Всё же около полутысячи представителей вечно гонимого народа, обложенные со всех сторон налогами и ограничениями, и тогда продолжали проживать в Вене… Но близок, близок был «просвещённый» XIX век, так что уже в конце «галантного» XVIII столетия император Иосиф II[17] подписал «Эдикт о терпимости» – опубликованный в 1782 году пакет законов, позволявших евреям ходить без обязательных ранее жёлтых звёзд на уличной одежде, свободно заниматься торговлей и предпринимательством, их детям поступать в общеобразовательные школы, а молодёжи – в университет. Единственным, пожалуй, ограничением стал запрет на использование еврейских языков – иврита и идиша; с одной стороны, оно способствовало ассимиляции этих граждан в общество «германской нации», а с другой – затрудняло разного рода тайные сношения их между собой. Ведь одно дело – шептаться о чём-нибудь где-нибудь в укромном углу, что сразу становится заметным, и совсем другое – преспокойно что-то лопотать при всех на своём непонятном языке. И вот мы уже встречаем в литературе такое определение: «Многочисленное и процветающее венское еврейство с его сильной тягой к ассимиляции…»[18]

Только не нужно думать, что «еврейский вопрос» в Австрии XIX столетия был окончательно снят с повестки дня, потому как утратил своё наболевшее значение. Нет, далеко не всё получилось так легко и просто.

В 1870-е годы на австрийской политической арене появился некий Георг фон Шёнерер[19], агроном по профессии, парламентарий по роду деятельности, активный антисемит по своим увлечениям и сторонник создания Великой Германии под руководством Пруссии. Мало того, что идеология, которую он проповедовал, впоследствии была взята на вооружение небезызвестным германским фюрером и его НСДАП[20], так и два «ключевых», наиболее известных слова из жизни Третьего рейха – «фюрер» (так называли фон Шёнерера его соратники) и приветствие «хайль» пошли от него же. Но тут следует уточнить, что в отличие от своего печально знаменитого последователя создать по-настоящему массовое движение агроному-парламентарию не удалось. (Зато, отметим в целях соблюдения исторического равновесия, что массовое движение – да ещё какое! – удалось создать младшему современнику фон Шёнерера – Теодору Герцлю[21], проживавшему в то же самое время в той же самой благословенной Вене. Движение это называется сионизм, и вряд ли тут что-то кому-то нужно объяснять.)

«Пика парламентской популярности Шёнерер достиг в 1884–1885 годах, когда возглавил борьбу за национализацию Северной железной дороги… Когда возмущение политикой свободного рынка ощущалось уже практически во всех слоях общества, владельцам этой доходной магистрали были в связи с предполагавшейся реконструкцией представлены налоговые льготы. Направив всеобщее возмущение банкирами и биржевыми маклерами в русло антисемитизма, Шёнерер взялся за дело с бешеной энергией… Он обвинял не только либералов и министров, но косвенно даже двор в том, что они “склоняются перед властью Ротшильдов и компании”, и угрожал “колоссальными” народными бунтами в том случае, если эта власть не будет тотчас же сломлена…

Другую мишень своей антисемитской кампании Шёнерер позаимствовал непосредственно у радикально настроенных венских цеховых ремесленников, с которыми теперь связывалось его имя. Евреи-разносчики играли в нижних слоях общества ту же роль, что евреи – владельцы магазинов – в более высоких: и те, и другие представляли собой непосредственную угрозу для традиционных лавочников; и те, и другие вызывали ненависть, но привлекали розничного покупателя»[22].

А вот это уже имеет к нашему герою самое непосредственное отношение – ведь, насколько мы помним, его отец являлся именно торговцем-разносчиком, то есть «торговал готовым платьем и бельём в рассрочку с рук, т. к. магазина никогда не имел». Понятно, что эта работа была и нелёгкая, и совсем не престижная, да и денег, очевидно, приносила не так уж много, так что вряд ли Генрих Аврамович Дейч (так он обозначен сыном в соответствующей «Анкете…») желал для Арнольда повторения собственной своей судьбы. Тем более что он относился к разряду тех тружеников, которых в Российской империи именовали «сознательными» – с 1910 года Генрих состоял в рядах Социал-демократической партии Австрии. Но если в России в традициях «сознательности» было решительно порывать с религией, то в Австро-Венгрии одно другому совсем не мешало.

В России-то всё по этому поводу было предельно ясно и зафиксировано не только в теоретических трудах классиков марксизма-ленинизма, но и, вполне доходчиво, в такой весьма интересной книге, что была издана при жизни Арнольда Дейча в СССР и которой он, вне всякого сомнения, пользовался – книга эта называлась «Политический словарь»: «Религия в руках господствующих эксплуататорских классов служит средством духовного закабаления трудящихся. Она помогает держать народ в темноте, учит терпению и покорности на земле, обещая награду в “загробной жизни”… Служители религии… являются пособниками контрреволюции… пополняют ряды агентов капиталистических разведок»[23]. В общем, у нас с этим было строго. У них – гораздо проще, о чём и свидетельствует автобиография Арнольда: «Отец был религиозным евреем и пытался всякими принуждениями и прежде всего битьём сделать из меня такого же».

Сложно сказать, насколько «битьё определяет сознание» – религиозное сознание – и воспитывает любовь к богу Яхве! С Арнольдом у его религиозного отца дело как-то не сладилось… И сейчас, кажется, было бы самое время порассуждать о проблеме отцов и детей, о конфликте уходящих и приходящих поколений, но тут вдруг вспоминаются слова философа Теодора Гомперца[24], выходца из еврейской купеческой семьи и выпускника, опять-таки, Венского университета, назвавшего религию своих предков «почтенным семейным сувениром». Ведь Гомперц нашему герою как раз в отцы годился, но ортодоксальных воззрений его собственного отца отнюдь не разделял.

Просто не его, Арнольда, это была жизнь – такая жизнь, как описана в «Повести о рыжем Мотэле», поэме Иосифа Уткина, военного корреспондента и поэта, впоследствии, как и Дейч, погибшего во время Великой Отечественной войны, только немного позже и совсем по-иному – один из них погиб в небе, а другой – в море:

В синагоге —

Шум и гам,

Гам и шум!

Все евреи по углам:

– Ш-ша!

– Ш-шу!

Выступает

Рэб Абрум

В синагоге —

Гам и шум,

Гвалт!..

В общем, так вышло, что любовь к Господу Генрих Дейч своему сыну вколотить не сумел, зато самого сына вскоре потерял. Наверное, это так, но подробнее о том мы расскажем чуть позже, а пока ещё несколько слов о семье нашего героя, хотя о ней мы знаем очень и очень мало.

Мать Арнольда звали Кате Эмануеловна – именно так написано в его анкете. В 1938 году ей был 61 год, тогда как Генриху Аврамовичу – 65. Мать, как указано в автобиографии, была дочерью посыльного. В семье, кроме Арнольда, были ещё два младших брата. Вот вроде и всё, что нам известно.

«С 1910 по 1915 год я посещал начальную школу, – писал Дейч в автобиографии, – а с 1915 по 1923 гимназию в Вене. В первые годы, поскольку отец служил в армии, я получал стипендию, позже я, за хорошую учёбу, был вовсе освобождён от платы за учёбу». Уточним, что начальное образование в Австро-Венгрии было не только всеобщим, но и обязательным для всех детей, начиная с шести лет, а потому, разумеется, бесплатным. «В Австрии, где либеральный городской средний класс высоко ценил приобщение к культуре как знак социального статуса, относившиеся к этому классу евреи впитывали её с особой интенсивностью: ведь пятно торгашей клеймило их жизни особенно ярко. Впоследствии Герцль отмечал, что на самом деле евреи всегда стремятся уйти от коммерческой деятельности, которую принято считать для них естественной: “Большинство еврейских торговцев разрешают детям учиться… Отсюда так называемая евреизация (Verjudung) всех профессий, требующих образования”»[25].

В общем, в судьбе Арнольда Дейча пока что не было ничего исключительного – тем более что отец его был не простой торговец, но имел, очевидно, какое-то педагогическое образование. Именно – какое-то. Потому что хотя в достаточно интересной книге «Евреи в КГБ. Палачи и жертвы», в биографии А. Дейча и написано, что он «родился в Вене, в семье учителя из Словакии»[26], но мы уже знаем, что это не совсем так. Отцовский педагогический уровень сельского учителя явно недотягивал до столичной школы, по каковой причине ему и пришлось становиться торговцем – «мелким коммерсантом», как стыдливо указывается в некоторых источниках…

Зато сын его, Арнольд, успешно постигал науки, не ведая притом, разумеется, что на улицах Вены – этого большого и прекрасного перекрёстка европейских дорог – он, вполне возможно, ежедневно встречает тех самых людей, которые вскоре войдут в историю и с которыми теснейшим образом окажется переплетена его будущая жизнь – пусть и не лично, однако ему придётся работать и по их приказам, и в их интересах или же – против них, вернее – на другой стороне, ведя борьбу с их «командами» и даже спецслужбами, причём на весьма высоком уровне.

Как известно, в разные годы, но в одно и то же с ним время по венским улицам ходили будущие вожди большевистской революции – без охраны и бронированных автомобилей, более-менее надёжно оберегающих сегодня политиков от проявлений «народной любви», – Владимир Ильич Ульянов (Ленин), Иосиф Виссарионович Джугашвили (Сталин) и Лейба Давыдович Бронштейн (Троцкий), в ту пору ещё единомышленники, хотя и конкуренты в потаённом своём сознании. Но это далеко не все из тех, кого именуют «историческими личностями» – просто ходившие в то же самое время по площадям и улицам Вены Зигмунд Фрейд, Иосип Броз Тито[27] и некоторые иные нас в данном случае не интересуют.

Но вот ещё одна личность… Впрочем, прежде чем обратиться к ней, вернёмся к началу этой главы, к «перестройке» Вены, как мы уже говорили, и уточним, что центром столицы стала Рингштрассе – улица, а точнее даже бульвар, растянувшийся на целых четыре километра и расположенный на месте бывших городских укреплений, срытых после того, как к Вене в качестве новых районов были присоединены её пригороды. На смену мощным стенам и глубокому рву, окружавшим старый внутренний город, пришёл огромный комплекс общественных и жилых зданий – парламент, ратуша, университет, два музея и прочие, выполненные в однородном стиле. Пройдёт не так уж и много времени, и Рингштрассе прочно войдёт в жизнь нашего героя. Ну а теперь здесь как раз и вспомним о другой личности того же самого времени, которая вскоре ворвётся в мировую историю – к сожалению, в качестве «антигероя» – и возглавит те силы, с которыми будет самоотверженно бороться Арнольд Дейч… Вернее, если говорить строгим языком разведки, будет «по ним» работать. Впрочем – и сражаться тоже, но только в самые последние минуты своей жизни.

«Молодой провинциал по имени Адольф Гитлер, прибывший в столицу, потому что, как он говорил, “хотел стать чем-то”, попал под чары Рингштрассе… “С утра и до позднего вечера, – писал он о своём первом приезде в Вену, – я брожу от одной достопримечательности к другой, а главная достопримечательность для меня здесь – дома. Я часами мог бы стоять перед зданием Оперы, часами мог бы глазеть на парламент; весь Кольцевой бульвар кажется мне сказкой из “Тысячи и одной ночи»”. Вскоре, однако, личная фрустрация дала понять честолюбивому архитектору и художнику, что в этот магический мир Культуры и Права проникнуть очень непросто…»[28] Фрустрация, напомним, это то психическое состояние, которое может возникнуть вследствие несбывшихся планов, нереализованных возможностей… Планы не сбылись, когда в 1907 и в 1908 годах этот молодой провинциал провалился при поступлении в Венскую академию художеств. А ведь если бы он поступил, то ничего бы в мире не изменилось – разве что в общую массу добавился бы ещё один посредственный художник! Но обстоятельства сложились по-иному.

Можно приплести здесь и ещё несколько легенд и версий о том, кто из будущих знаменитостей с кем и когда встречался в Вене – вариаций тут немало (вплоть до игры Ленина и Гитлера в шахматы, к тому же якобы запечатлённой в 1909 году венской художницей Эммой Лёвенштамм), но мы просто закрываем эту «увлекательную» тему.

Глава 2

«Европейское сумасшествие»

А потом началось то самое «европейское сумасшествие», которого в общем-то ждали. Родственник императора Николая II великий князь Александр Михайлович[29] вспоминал:

Самым трагичным оказалось то, что «случайно» здравый смысл отсутствовал у всех государственных людей всех великих держав.

Ни один из сотни миллионов европейцев того времени не желал войны. Коллективно – все они были способны линчевать того, кто осмелился бы в эти ответственные дни проповедовать умеренность.

За попытку напомнить об ужасах грядущей войны они убили Жореса[30] в Париже и бросили в тюрьму Либкнехта[31] в Берлине.

Немцы и французы, англичане и австрийцы, русские и бельгийцы – все подпадали под власть психоза и оргии предшествовавшего года. В августе же 1914 года это массовое помешательство достигло кульминационной точки[32].

Что характерно, каждый участник разгорающегося конфликта был искренне уверен в своей исключительной правоте. Вот строки из Манифеста от 26 июля 1914 года, подписанного императором Всероссийским Николаем II:

Немного дней тому назад Манифестом Нашим оповестили Мы русский народ о войне, объявленной Нам Германией.

Ныне Австро-Венгрия, первая зачинщица мировой смуты, обнажившая посреди глубокого мира меч против слабейшей Сербии, сбросила с себя личину и объявила войну не раз спасавшей её России.

Силы неприятеля умножаются: против России и всего славянства ополчились обе могущественные немецкие державы. Но с удвоенною силою растёт навстречу им справедливый гнев мирных народов и с несокрушимою твёрдостью встаёт перед врагом вызванная на брань Россия, верная славным преданиям своего прошлого.

Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мирской славы подняли Мы оружие, но, ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой Нашей Империи, боремся за правое дело. В предстоящей войне народов Мы не одни: вместе с Нами встали доблестные союзники Наши, также вынужденные прибегнуть к силе оружия, дабы устранить, наконец, вечную угрозу германских держав общему миру и спокойствию[33].

Так началась самоубийственная мировая война, которая вскоре перевернёт и вывернет мир наизнанку – но пока ещё мало кто мог представить себе подобную перспективу.

«Поначалу война была встречена в Австро-Венгрии с энтузиазмом. Неожиданный и невиданный подъём национального духа охватил все слои общества. Далёкий от всякого национализма, тем более шовинизма, З. Фрейд писал в первые августовские дни 1914 г.: “Впервые за 30 лет я чувствую себя австрийцем!” Идея “австрийскости” переосмысливалась тогда не как шовинистическая, подавляющая своеобразие всех входивших в империю народов, но как объединяющая их интересы»[34].

Напомним, кстати, что знаменитый психоаналитик по национальности был евреем. И уж если и он тогда выступил в поддержку войны, «почувствовав себя австрийцем», то нет никакого сомнения в том, что таковыми же почувствовали себя и бывший сельский учитель Генрих Дейч, и всё его семейство. Начало мировой бойни они явно встретили столь же восторженно, как и жители Санкт-Петербурга, Берлина, Лондона или Парижа.

Неудивительно – у каждой из основных воюющих сторон были свои заветные цели, которых хотелось достичь скорейшим и победоносным образом…

Вновь обратимся к советскому «Политическому словарю», в котором предельно просто, причём не с государственно-патриотических (то есть мы – «белые и пушистые», стоящие на правильном пути, а все прочие – мерзавцы), но с классовых (то есть мерзавцы – все, потому как они буржуи и, значит, исторически не правы) позиций, лапидарно объясняются первопричины произошедшего:

Германия стремилась отнять у Англии и Франции колонии, у России – Украину, Польшу, Прибалтику. Германия угрожала господству Англии на Ближнем Востоке, построив Багдадскую железную дорогу. Англия боялась роста морских вооружений Германии. Царская Россия стремилась к разделу Турции, мечтала о завоевании проливов из Чёрного моря к Средиземному морю (Дарданеллы), о захвате Константинополя. В планы царского правительства входил также захват Галиции – части Австро-Венгрии…[35]

Ну и далее – всё в том же духе. У Франции – свои интересы, у Австро-Венгрии – свои… Так что определённо, что «белых и пушистых» обнаружить в этом обществе зачинателей мировой войны не удалось. И кто бы тогда, в дни всеобщего энтузиазма, мог предполагать, что впереди – долгие четыре года кровопролитной войны и крушение сразу четырёх империй: Российской, Германской, Австро-Венгерской и Османской…

А чем занимался в это время Арнольд Дейч? Учился, разумеется, что ему ещё было делать? Когда началась война, Арнольду было десять лет, когда закончилась – всего четырнадцать. Но, разумеется, считать, что война обошла юного Арнольда Дейча стороной, было бы просто неразумно. Боевые действия, в которых он не участвовал, – это ведь только некоторая часть войны, хотя и самая яркая, заметная, тогда как любая война тем или иным образом касается всего населения государства – каждой из воюющих стран.

«Особенно тяжёлой складывалась ситуация в Австро-Венгрии. Обычные трудности войны отягощались здесь острейшими национальными противоречиями. Чехи, словаки, поляки, румыны, сербы, хорваты, словенцы, украинцы стремились покинуть давший течь корабль “лоскутной монархии”… Летом 1916 г. умный и проницательный дипломат Чернин[36], побывав в отпуске на родине, пришёл к выводу, что продолжение войны приведёт Австро-Венгрию “с математической точностью” к катастрофе»[37].

Оно и неудивительно. Война изначально сложилась для Австро-Венгрии неудачно – пришлось вести боевые действия одновременно на двух фронтах, Сербском и Русском, к которым в мае 1915 года добавился ещё и третий фронт, Итальянский. Хотя к концу того же года, в основном благодаря немецким союзникам, австриякам удалось вывести из войны Сербию и оккупировать её территорию, но в следующем году на стороне Антанты выступила Румыния, а главное – произошёл знаменитый Луцкий прорыв, успешное наступление войск русского Юго-Западного фронта в Галиции, в ходе которого фактически была разгромлена австро-венгерская армия.

Понятно, что происходящее самым отрицательным образом отражалось на положении в стране: оказались разорваны традиционные торгово-экономические связи, закрывались фабрики и заводы, а экономика стремительно милитаризировалась. Правда, одновременно за счёт перевода промышленности на военные рельсы была ликвидирована безработица, зато теперь рабочим приходилось трудиться по 12 часов в сутки, зная (это относилось к молодёжи от 17 до 25 лет), что те, кто не будет выполнять распоряжений начальства, могут прямиком отправиться на фронт, а то и угодить под военно-полевой трибунал. Стремительно растущая инфляция съедала сбережения среднего класса, так что даже периодические повышения заработной платы не могли сдержать снижения реальных доходов населения. Вскоре в империи во всей остроте встала продовольственная проблема, а потому в начале 1915 года в Австрии были введены карточки – сначала на хлеб, затем ещё и на ряд товаров народного потребления. Через год в рабочих кварталах Вены уже откровенно царил голод: в январе 1918 года дневная норма выдачи хлеба по карточкам составляла всего 100 граммов… Думается, что и в «еврейском гетто» подавляющему большинству обитателей жилось ненамного сытнее. Конечно, были там и такие, кто успешно «наваривал» на войне капиталы (недаром в России говорят: «Кому – война, а кому – мать родна»), но семья фронтовика Генриха Дейча к таковым явно не принадлежала.

Насколько мы помним из автобиографии Арнольда, в 1915 году он, закончив обучение в начальной школе, поступил в гимназию, где проучился восемь лет, хотя вроде бы курс обучения составлял шесть. Кстати, столько же составлял срок обучения в начальной школе, где Дейч проучился пять лет. Но, учитывая войну и всё происходящее, вполне могли быть и перерывы в учёбе, и какие-то корректировки – это, однако, нам неизвестно. Зато стоит напомнить, что он, как сын солдата, получал стипендию, а за отличные успехи в учёбе был избавлен от платы за обучение. На это стоит обратить особенное внимание: империя, как всем это уже было ясно, летела в тартарары, но всё равно «подрастающему поколению» реально обеспечиваются условия для получения образования.

Учёба в гимназии была престижной, потому как это была академическая средняя школа, где учеников готовили к поступлению в университет, инженерно-техническое или медицинское училище. То есть перед Арнольдом Дейчем открывалась та самая дорога к «профессиям, требующим образования».

Тем временем мировая война подошла к своему неизбежному завершению. 11 ноября 1918 года в Компьенском лесу под Парижем в 5.20 утра было подписано перемирие между странами Антанты и Германией, вступившее в силу в 11 часов утра по среднеевропейскому (оно же – центральноевропейское, одинаковое и для Парижа, и для Берлина) времени того же дня. Фактически это была капитуляция Германии – недаром в тот день победителями был дан салют – 101 артиллерийский залп. Но официальный мирный договор будет подписан в Версале только 28 июня следующего, 1919 года.

Менее известно, что Австро-Венгрия вышла из войны за неделю до Компьенского перемирия, а соответствующий договор о перемирии между ней и союзниками был подписан 3 ноября на итальянской территории – на вилле Джюсти, близ Падуи.

Кто не знает, как французы очень любят так называемые понты? Отнюдь не случайно мирный договор с Германией был подписан именно в роскошном королевском Версальском дворце, а с Австрией (теперь уже так!) – в другом, и также роскошном, дворце низвергнутых французских монархов – в Сен-Жерменском, в предместье Парижа. Договор этот был подписан и вступил в силу 10 сентября того же 1919 года.

В результате всего произошедшего от некогда, в давние времена, сорокамиллионной Священной Римской империи осталась одна лишь Австрия, маленькая горная страна с населением немногим более 6 миллионов человек, треть из которых проживала в столице. «Австрия ещё не оправилась от последствий утраты статуса мировой державы после Первой мировой войны. Если Габсбурги правили территорией, простиравшейся от Карпат до Адриатического моря, то поражение Австрии в 1918 году сократило размеры империи до Вены и её дальних пригородов. Население, составлявшее около 6 миллионов человек, разделилось на две противоборствующие группы: бедных и отсталых крестьян, являвшихся ревностными католиками, и разделявших идеи социализма жителями городов, носителей антиклерикальных настроений»[38].

Но вряд ли кто тогда мог предположить, что и это ещё не «окончательное решение»: в 1938 году Австрия вообще исчезнет с карты Европы, будучи присоединена к Германии в результате того самого знаменитого аншлюса[39]. Но это было впереди, а теперь недавно ещё столь воинственная Австрия, «поджигатель мировой войны», как её называли, оказалась государственным образованием, не имеющим не только сырья для промышленности, но даже и своих продовольственных ресурсов. В общем, получилось отнюдь не «по Фрейду» – ошибся мудрый старик в своих прогнозах.

Не будем углубляться в геополитические и иные вопросы, ограничившись всего двумя статьями мирного договора, представляющими для нас реальный интерес:

Статья 118.

В течение трёх месяцев, которые последуют за вступлением в силу настоящего Договора, военные силы Австрии должны быть демобилизованы в указанной ниже степени.

Статья 119.

Обязательная для всех военная служба будет отменена в Австрии. Австрийская армия станет в будущем строиться и комплектоваться только добровольным наймом[40].

Почему для нас это важно? Да потому, что в Законе о воинской повинности былой Австро-Венгрии было записано: «Поступление на военную службу обязательно для всех молодых людей, способных носить оружие, начиная с 1-го января того года, когда им исполнится 21 год; от этой повинности устраняются только те лица, которые, по судебному приговору, лишены всех или некоторых гражданских прав». А значит, как у нас говорится, «отдай, не греши» – исполни свой воинский долг, вне зависимости от национальности, вероисповедания и образования. По таковой причине в 1925 году Арнольд вполне мог горланить в дружном солдатском строю те самые лихие песни, которые известны нам из «Похождений бравого солдата Швейка»…

Вообще, вышло так, что ещё в гимназические годы Арнольд нашёл для себя совершенно иное общество, нежели было бы в солдатской казарме. В автобиографии он писал: «В 1920 году я вступил в “Свободный Союз Социалистических Студентов”, организация коммунистических и социалистических студентов. В 1922 году я вступил в австрийский комсомол, где я беспрерывно работал руководителем агитпропа, частично в районе, частично в центральном отделе агитпропа. В 1924 году я стал членом Австрийской компартии. Вёл агитпроп в районе…» Для молодого читателя нелишним будет уточнить, что «агитпроп» – это агитационно-пропагандистский отдел или агитационно-пропагандистская работа.

Вышеприведённая автобиография Дейча, озаглавленная, как мы помним, «Докладная записка», датированная декабрём 1938 года, цитируется достаточно часто. (В деле, которое у нас имеется, помещены несколько различных автобиографий, имеющих между собой некоторые разночтения; чтобы различать эти документы, мы будем указывать их заголовки в кавычках.) Между тем, в документах разведчика есть также его «Автобиография» (так обозначена она в отличие от предыдущего документа), никак не подписанная и не датированная. Последнее событие, указанное в ней, – рождение дочери в мае 1936 года, что предполагает формулировку срока написания «не раньше…». И там говорится совершенно иное: «Моя первая революционная работа относится к 1920 г., когда я стал членом революционной интеллигентской группы “Кларте” (основана Барбюсом). Одновременно я принимал некоторое участие в революционном студенческом движении…»

Более ни в каких его автобиографиях эта группа не упоминается, а потому было бы нелишним этот вопрос прояснить. Для этого обратимся к Советскому энциклопедическому словарю: «“Кларте” (франц. clarté – ясность, свет) – международное объединение прогрессивных деятелей культуры, созданное А. Барбюсом[41] в 1919; его брошюра “Свет из бездны” (1920) – манифест “Кларте” – о мировом значении Октябрьской революции. Входили: Г. Уэллс, А. Франс, Б. Шоу, Э. Синклер, Р. Тагор[42] и др.»[43]. К данному списку можно добавить ещё добрый десяток очень звучных фамилий деятелей культуры из различных стран мира, а также сказать, что в 1922 году руководитель Советского государства Владимир Ленин послал группе «Кларте» приветствие, а ряд его работ был опубликован в одноимённом журнале, этой группой издаваемом. Впрочем, просуществовала она не очень долго, потому как людям творческим совсем не просто придерживаться единых согласованных взглядов на происходящее вокруг: уже в начале 1920-х годов Анри Барбюс отошёл от руководства «Кларте», а журнал был закрыт в 1928 году, на чём всё в общем-то и завершилось.

Исходя из вышеизложенного, создаётся впечатление, что Дейч, по молодости, несколько переоценил своё участие в этой революционной группе: членом её он не был, но, очевидно, как это говорилось, «выполнял отдельные поручения» кого-то из «именитых», не более. Думается, именно поэтому информация о его членстве в легендарной группе «Кларте» разово появляется лишь в «Автобиографии», но, похоже, нигде более не повторяется и ни один автор о принадлежности Дейча к ней не пишет. Да и в «Докладной записке», как мы помним, Арнольд, обращаясь к тому самому периоду, пишет уже не про «Кларте», основанную Анри Барбюсом, а про гораздо менее известный «Свободный Союз Социалистических Студентов».

Зато далее в «Автобиографии» изложены некоторые подробности работы Дейча «на дело революции»: «За свою партийную работу я неоднократно подвергался со стороны австрийских властей мелким наказаниям, которые обычно заменялись штрафом».

Теперь придётся вновь обратиться к тому, что именуется большой политикой.

Окончание войны не принесло долгожданных мира и тишины на землю многострадальной Европы. «Под влиянием Великой Октябрьской социалистической революции, в результате общего подъёма классовой борьбы рабочих против гнёта и произвола монополий по всему миру прокатилась революционная волна. Сбылось пророчество Ф. Энгельса: короны катились по мостовым. Народы смели прочь германскую и австро-венгерскую монархии, на их месте возникли буржуазные республики, произошло национальное самоопределение народов Австро-Венгрии. Но республиканская форма, представлявшая некоторые возможности для деятельности прогрессивных политических организаций и партий, была лишь формой экономического и политического господства монополистической буржуазии»[44].

Действительно, Октябрь 1917-го всколыхнул и потряс Европу. Не прошло и двух недель после подписания Компьенского перемирия, как англо-французские войска, вместо того чтобы возвращаться по домам, высаживались в Новороссийске, Севастополе и Одессе, черноморских портах своего недавнего союзника и даже спасителя… Однако Гражданская война и иностранная интервенция – тема не наша. Гораздо больше нас касается то, что в скором времени эхо Русской революции зазвучало в различных уголках Европы: 21 марта 1919 года была провозглашена Венгерская советская республика, 13 апреля – Советская республика в Баварии, 16 июня – Словацкая советская республика… К сожалению, в том же году, довольно скоро, все эти республики были разгромлены, после чего перешли в активное контрнаступление сторонники капитализма, выставив вперёд свои боевые отряды, составленные из антимарксистски настроенных ветеранов Мировой войны. Те, что позже станут питательной почвой для фашистских движений.

И тут опять-таки «пионером» выступила Венгрия: 29 февраля 1920 года она была провозглашена королевством, её регентом – главой государства – адмирал Миклош Хорти[45]. В стране была установлена диктатура. Затем, 28 октября 1922 года фашисты пришли к власти в Италии; 9 июня 1923 года военные свергли правительство Стамболийского в Болгарии, 13 сентября в Испании была установлена военно-монархическая диктатура генерала Примо ди Ривера[46], после чего пройдёт не так уж и много времени, и на Пиренеях разгорится гражданская война, итогом которой станет откровенная диктатура Франко[47]. Зато хотя бы провалилась попытка знаменитого «Пивного путча» 8–9 ноября всё того же 1923 года в Мюнхене, организованная пресловутым Адольфом Гитлером со товарищи. В результате поражения несбывшемуся венскому художнику вынужденно пришлось переквалифицироваться в писатели: «на нарах» он создавал свою небезызвестную «Майн Кампф».

Эти события вызывали активное противодействие в обществе, особенно в его молодой, нонконформистской части. Именно такое противодействие – борьба против капитализма как тупикового пути развития общества, против того самого строя, что ведёт к откровенной деградации человечества вообще и человеческой личности в частности, против милитаризма и фашизма – станет судьбой Арнольда Дейча, определит всю его яркую, но короткую жизнь…

В 1923 году он поступил в Венский университет.

…Несколько слов для общего сведения об истории этого прекрасного здания и расположенного в нём учебного заведения. «Здание университета, выстроенное в стиле ренессанс, служило недвусмысленным символом либеральной культуры. Неудивительно, что разрешения на получение необходимого ему крупного участка на Рингштрассе пришлось долго ждать. Цитадель светского рационализма, университет был последним признан правыми консерваторами старого склада и первым пострадал от поднявших голову новых правых, популистского и антисемитского толка…

Университет принял форму независимого здания, массивного по ощущению и монументального по масштабу. Для него был избран не готический, но ренессансный стиль, призванный продемонстрировать историческую преемственность между современной рационалистической культурой и возрождением светского образования после долгой ночи средневекового суеверия»[48].

А вот что писал о своей учёбе Дейч: «С 1923 по 1928 гг. я изучал в Венском университете физику, химию и философию, где и получил в 1928 году, по окончании, звание доктора философских наук». К сказанному ещё можно добавить проявленное во время учёбы его увлечение психологией.

В книге Олега Царёва и Джона Костелло говорится следующее: «Он был блестящим студентом, изучившим химию, философию и психологию, когда ему ещё не было и 24 лет. Ему была присвоена докторская степень с отличием за диссертацию по солям серебра»[49].

Такие вот разнообразные интересы – Дейч был воистину энциклопедически образованным, широко и разносторонне мыслящим человеком, что подтверждают многие последующие события его биографии. Зато о его жизни в тот, студенческий, период известно очень и очень мало – только то, что изложено в «Докладной записке». Ну и вот – маленькое уточнение из другой его автобиографии: «В 1927 г. я был за коммунистическую деятельность исключён на полгода из университета».

Между тем неприятности на этой почве были у Арнольда не только в университете, но и в семье, что он также указал в своём официальном «жизнеописании»:

Решающие конфликты с отцом возникли из-за моей политической деятельности, против которой он направлял весь свой гнев и всю свою ненависть. Мать, наоборот, защищала меня и помогала мне в этом отношении. В начале 1929 года я ушёл от родителей и с того времени был связан с семьёй только из-за матери. Моих двух младших братьев он ещё больше преследовал, так как они от него материально зависели, он заставил держаться в стороне от коммунистического движения. Они также его только ненавидели.

Такая вот непростая семейная история – что называется, невидимые миру слёзы… В 1928 году Арнольд выпустился из университета, а в 1929-м – ушёл в самостоятельную жизнь. А далее – обрывочные, за неимением иных, сведения об изначальной «политической деятельности» Дейча из его «Докладной записки», изложение которой мы приостановили на вопросах агитпропа: «После я также работал в МОПР’е и был членом ЦК Австрийского МОПР’а [с 1929 года. – А.Б.]».

Объясним, что позабытый ныне МОПР – это Международная организация помощи борцам революции. «МОПР – широкая общественная организация помощи жертвам буржуазного террора, революционным политзаключённым, политэмигрантам и их семьям. Основана в конце 1922 г. В 1937 г. в МОПР входило около 12 млн человек, в том числе в СССР почти 9 миллионов. Во многих капиталистических странах МОПР подвергается жестоким преследованиям. Из 67 её секций большинство являются нелегальными…»[50] На это следует обратить особенное внимание: мы приближаемся к основной теме нашего рассказа – нелегальной разведывательной работе. Хотя в данном случае мы опять-таки не имеем никаких подробностей.

Нет также никакой информации и об участии Арнольда Дейча в Июльском восстании 1927 года в Вене – а ведь явно, что стороной оно его обойти не могло.

Всё тогда началось со столкновения между группами левых (в основном – социал-демократов) и правых (преимущественно – националистов, ветеранов мировой войны, до сих пор остро переживавших поражение) в коммуне Шаттендорф 30 января 1927 года. Тогда националистами были убиты ветеран мировой войны и 8-летний мальчик; убийц задержали, их судили, но ловкий адвокат, национал-социалист по убеждениям, сумел доказать, что обвиняемые действовали в рамках самообороны, так что они были оправданы присяжными. «Откликом» на это решение стали всеобщая забастовка и требование отставки правительства. После того как забастовка не дала желаемого результата, 15 июля в Вене началось восстание – массовые беспорядки. По некоторым данным, в них принимало участие порядка 200 тысяч человек.

Непонятно почему, но первой целью восставших оказалось главное здание Венского университета, которое они попытались взять штурмом. Штурм не задался, толпы протестующих были отогнаны полицией, зато потом они смогли разгромить расположенные поблизости полицейские участки, а также редакцию газеты Reichpost («Имперская почта»), печатного органа мелкобуржуазной Христианско-социальной партии, после чего направились к реальной цели – зданию парламента. Но здесь мятежники встретили активное противодействие полиции и вынуждены были отступить… Однако третий штурм – Дворца Правосудия – в конце концов увенчался успехом: повыбивав окна, протестующие около полудня ворвались в здание, где не только учинили погром, но и стали поджигать папки с документами. Вскоре здание запылало… Тем временем группа мятежников атаковала близлежащую пожарную команду, где в результате были порезаны все пожарные рукава, так что разбушевавшийся огонь удалось ликвидировать только к утру.

Глава столичной полиции просил бургомистра Вены, социал-демократа Карла Зейца, призвать на помощь военных, но тот ответил отказом, так же как и министр обороны отказался отдать соответствующий приказ своим подчинённым. Тогда этот самый приказ и армейские винтовки с боевыми патронами получили полицейские, а восставшие были предупреждены, что если пожарные не смогут беспрепятственно работать, то по толпе будет открыт огонь. Предупреждение, как говорится, не было услышано – и загремели выстрелы. В результате погибли 89 протестующих и 5 полицейских; количество раненых с обеих сторон было примерно одинаковым – где-то по 600 человек. «Это был критический момент для социалистов. Поставленные перед необходимостью или взять из своих тайников оружие, или прибегнуть к своему традиционному оружию – всеобщей забастовке, они выбрали последнее. Правительство использовало штрейкбрехеров, и через три дня стачка была сломлена»[51].

Восстание было подавлено. Хотя оно было инициировано членами Социал-демократической рабочей партии Австрии (при том, что лидеры этой самой СДРПА категорически были против), но и коммунисты тогда не оставались пассивными наблюдателями за происходящим. Они не только принимали активное участие в демонстрации сил, осуществляя контроль за некоторыми колоннами, но и работали в массах трудящихся в качестве пропагандистов и агитаторов. Что именно делал Арнольд Дейч – совершенно неизвестно, хотя, даже как студент университета, он не мог не оказаться в эпицентре событий. В общем, явно, что реальный опыт «революционной борьбы» он тогда получил.

А вот далее в автобиографии перечислены люди, которые, вне всяких сомнений, могли бы пролить свет на многие неизвестные для нас вопросы: «За период моей работы в австрийском комсомоле и Австрийской компартии меня знают следующие товарищи. Коплениг[52], генеральный секретарь Австрийской компартии. “Конрад” оргсекретарь Австрийской компартии. “Рудольф” член ЦК Австрийской компартии. Все три сейчас на работе за границей. Фюрнберг[53], представитель Австрийской компартии при ИККИ[54], Хексман[55], член ЦК Австрийской компартии и его жена, все трое находятся сейчас в Москве и проживают в гостинице “Люкс”».

Если псевдонимы остаются для нас неизвестны, то вышеперечисленные товарищи – это очень даже интересные личности. В 1922 году Компартия Австрии, за четыре года до того вышедшая из состава СДРПА, как самостоятельная организация, раскололась на две фракции, лидеры которых свели всю партийную работу к борьбе друг с другом… Свара продолжалась на протяжении двух лет, пока наконец вышеперечисленные товарищи не сказали шекспировское: «Чума на оба ваши дома!», и на партийной конференции 1924 года встали над схваткой, просто-напросто взяв на себя руководство партией. Об этом, кстати, Дейч очень чётко написал в одной из автобиографий: «Эта группа ликвидировала беспринципную фракционную борьбу в австрийской КП».

Фракции, однако, ещё некоторое время продолжали свою драчку друг с другом и одновременно борьбу с новым ЦК, пока в конце 1926 года перед ними не было поставлено условие: либо входить в партию на общих основаниях, либо – выметаться из неё. Одна фракция (не будем углубляться во все эти вопросы) приняла первый вариант, вторая – другой. А в июне 1927 года, на своём IX съезде, КПА взяла курс на большевизацию, считая, что это единственная возможность остановить пока ещё довольно-таки мирное (иногда, правда, случались отдельные эксцессы с избиениями, стрельбой и убийствами) наступление фашизма.

Иоганн Коплениг с началом Второй мировой войны приедет в Москву, где возглавит Австрийскую секцию Коминтерна, а в 1945 году войдёт в правительство новой Австрии. Фридль Фюрнберг, находясь во время Великой Отечественной войны в Москве, будет участвовать в пропагандистской работе среди военнопленных вермахта; в 1944 году его десантируют на освобождённой территории Словении, где он не только будет формировать первый австрийский «батальон свободы», но и сам примет участие в боях. В 1972 году его наградят орденом Октябрьской Революции. Также занимался пропагандистской работой среди германских военнопленных и Фридрих Хексман, ставший в послевоенное время членом Центрального комитета КПА.

В общем, очень серьёзные и надёжные товарищи могли тогда поручиться за Арнольда Дейча.

Глава 3

«Красная паутина» Коминтерна

«После окончания моей учёбы в университете в 1928 году я по поручению Австрийской компартии поехал в Москву с австрийской рабочей делегацией на Спартакиаду», – написал Арнольд Дейч в автобиографии.

«В I Всесоюзной спартакиаде участвовало свыше 7000 спортсменов 41-й национальности, в том числе 12 делегаций иностранных государств. По словам ответственного секретаря оргкомитета Б.А. Кальпуса[56], перед спартакиадой были поставлены три основные задачи: “Быть массовой, явиться демонстрацией нашей пролетарской физкультуры против буржуазной олимпиады в Амстердаме и стать тем мощным толчком, который двинет спортивную работу на местах”. В ходе спартакиады было установлено 80 спортивных рекордов СССР. В первенстве СССР победила команда РСФСР… Из зарубежных команд лучшей оказалась финская. Всего было вручено более 40 призов, 5000 дипломов, 250 грамот…»[57]

Итак, первый приезд Арнольда Дейча в Москву, в СССР. Довольно многие в те времена хотели проделать подобный маршрут, чтобы воочию увидать «страну победившего социализма» – «родину Октября». Вот только впечатления порой оказывались диаметрально противоположными – впрочем, как коренным образом разнились между собой события, происходившие в то время на Советской земле. А далее – кто что видел, кто на что обращал особенное внимание, кто и как понимал, трактовал происходящее.

Перечислим в хронологическом порядке ряд основных событий, произошедших в том самом 1928 году в Стране Советов или напрямую с ней связанных: 15 февраля на 4-й сессии Подготовительной комиссии Лиги Наций к Всеобщей конференции по разоружению советская делегация внесла проект конвенции о всеобщем, немедленном и полном, разоружении – через месяц проект, разумеется, был отвергнут. 28 марта Совнарком принял постановление о создании Биробиджанского национального района на романтическом и богатейшем по своим природным условиям Дальнем Востоке, куда добровольно стали переселяться советские евреи из числа энтузиастов, каковых оказалось немало. В марте на экраны страны вышел сенсационный фильм Сергея Эйзенштейна и Григория Александрова «Октябрь». 2 мая, вслед за 1-м, было объявлено ещё одним нерабочим праздничным днём. В начале июля советские лётчики и моряки ледокола «Красин» спасли оставшихся в живых участников экспедиции генерала Умберто Нобиле[58], которые на дирижабле «Италия» летели к Северному полюсу, но потерпели крушение. В том же месяце началось строительство «Уралмаша» – Уральского завода тяжёлого машиностроения, который будет введён в строй ровно через пять лет. Про спартакиаду, проходившую с 11 по 23 августа, уже сказано. 12 октября в Центральном доме Красной армии дал свой первый концерт Ансамбль песни и пляски Красной армии, который впоследствии войдёт в историю мировой культуры как Краснознамённый ансамбль имени Александрова… В общем, строительство Нового Мира и успехи в таковом – налицо.

Но в том же самом 1928 году в Советском Союзе разворачивались и события совершенно иного порядка. С 18 мая по 6 июля в Москве проходило печально известное «Шахтинское дело» – процесс, положивший начало целому ряду подобных судилищ против разного рода «вредителей» и «врагов народа». 30 сентября в газете «Правда» опубликована статья Николая Бухарина[59] «Заметки экономиста», где, в частности, говорилось: «В порах нашего гигантского аппарата гнездятся… элементы бюрократического перерождения с их полным равнодушием к интересам масс, их быту, их жизни, их материальным и культурным интересам»; тогда же, после того как Советской власти не удалось получить из деревни хлеб экономическими мерами, руководство страны перешло к политике раскулачивания и массовым репрессиям в отношении крестьянства…» И это ещё далеко не всё из «той же серии»!

В общем, «не всё благополучно» было не только в Датском королевстве.

Но дальнейшее осознание событий зависело от того, кто что и как понимал и принимал: одни видели в происходящем неизбежное обострение классовой борьбы, другие – откровенные перегибы.

В качестве «положительного примера» вспомним о визите в Москву в 1935 году такого хорошо известного Дейчу человека, как Энтони Блант[60], студента Кембриджского университета. «У него сложилось об СССР самое благоприятное впечатление… На него произвели впечатление масштабы строительства в Москве (хотя новые дома не очень отвечали его эстетическому вкусу), система образования (бесплатного). В искусстве он оценил то предпочтение, которое наши художники отдавали реализму, ему пришлось по вкусу наше монументальное искусство, поразила архитектура, метро… Пребывание в СССР сделало его убеждённым сторонником социалистического общества. Он считал, что оно подлинно демократично и служит интересам народа… Не один он думал так хорошо о Советском Союзе. В те годы в Москве были Анри Барбюс, Ромен Роллан, Лион Фейхтвангер. Все они восхищались успехами советской страны, видели в ней противовес фашизму»[61].

Тех, кто вынес из такой поездки обратное впечатление, мы вспоминать не будем – просто не наша тема. Кто и насколько был тогда прав – сегодня судить очень сложно… Нам важно знать лишь то, что Арнольд Дейч принял происходящее в Советском Союзе. В противном случае он, как это делали некоторые иные коммунисты и сочувствующие, побывавшие в СССР, распрощался бы с компартией решительно и навсегда.

Вполне возможно, что не только Дейч присматривался к происходящему в Советском Союзе, но и одновременно некоторые московские ведомства приглядывались к нему, делая соответствующие выводы… «Дейч обладал уникальными качествами и талантом к нелегальной работе, что и привлекло к нему внимание Москвы, когда он вступил в Коммунистическую партию, будучи студентом Венского университета»[62].

«После моего возвращения в Вену, – писал Арнольд Дейч в “Автобиографии”, – я около трёх месяцев работал химиком на текстильном предприятии. В декабре 1928 года упомянутые товарищи Коплениг и “Конрад”, в то время секретарь австрийского комсомола, рекомендовали меня в подпольную организацию Коминтерна ОМС[63] в Вене, и я был откомандирован туда Австрийской компартией. Я выполнял работу, которую до меня выполнял “Конрад”. Это была подпольная связистская и курьерская работа…»

Итак, у нас опять прозвучало слово «Коминтерн», теперь уже применительно к нашему герою. Так как ныне это понятие относится к давней истории, будет нелишним уточнить, что это такое. В «Политическом словаре» «времён Дейча» сказано так: «Коммунистический Интернационал (Коминтерн) – международное объединение коммунистических партий и организаций всего мира. Коминтерн имеет свои секции – коммунистические партии (в большинстве – нелегальные) в 57 странах»[64].

И опять, как и в рассказе про МОПР, звучит это слово: «нелегальные». Обыкновенно в тайне делаются разного рода «тёмные» дела, но в данных условиях, когда в различных странах мира постепенно (а то и стремительно) поднимал голову фашизм, главный и очень жестокий враг коммунистической идеологии и вообще трудящихся, понятно, что это было необходимо.

О сущности Коминтерна – этого, по словам академика Александра Чубарьяна, «одного из интересных и противоречивых феноменов истории ХХ столетия», – мы сегодня имеем достаточно смутное представление: ранее оно соответствовало вышеприведённому «официозу», потому как никто из «непосвящённых» ничего про него толком не знал, а ныне это понятие вообще мало кого волнует, тем более что в нашем обществе история давно уже не входит в число наиболее популярных и уважаемых наук, различных причин чему, к сожалению, достаточно много.

На самом же деле Коммунистический интернационал изначально можно было уподобить Генеральному штабу мировой революции – той самой, о которой так страстно мечтал когда-то товарищ Троцкий. Если же говорить образно, то задача Коминтерна предельно точно формулируется словами Александра Блока из поэмы «Двенадцать»:

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем.

Сказано всё – ни отнять, ни прибавить – хотя и блоковское продолжение текста тут может быть вполне уместным…

Не получилось. (Если обратиться к А.А. Блоку – для тех, кто эти строки помнит, – выходит, что Господь не благословил?) Как мы уже знаем, после неудавшегося восстания 1919 года понятие «Красная Бавария» сохранилось лишь в наименовании питерского пивного завода, ранее называвшегося «Старой Баварией»… Да и сама идея «перманентной революции», которую рьяно отстаивал Лев Троцкий, довольно быстро ушла в небытие по причине своей нереализуемости, заменённая строгой сталинской концепцией «построения социализма в отдельной взятой стране», что, как мы помним, практически получилось… Так что идея ушла, а вот Коминтерн остался и отнюдь не бездействовал, потому как выбрасывать «на свалку истории» эту мощную и разветвлённую организацию, фактически охватившую весь «цивилизованный мир», никто не собирался.

Номинально он так и считался Генштабом грядущей мировой революции – большевики в любом случае не сомневались в конечном переходе мира на «социалистические рельсы», не назначая тому, однако, конкретных сроков, но всемерно старались этому процессу способствовать. Через этот «штаб» осуществлялась их связь с зарубежными компартиями – точнее даже, руководство «братскими партиями» из Москвы. Ну и что для нас особенно важно, возможностями Коминтерна активно пользовались советские спецслужбы – внешняя и военная разведки, притом что в разведывательной работе и сам Коминтерн, его агенты, играли весьма серьёзную роль.

Вот несколько строк из соответствующей инструкции от 8 августа 1921 года:

«2…Представители ВЧК и Разведупра не могут обращаться к заграничным партиям и группам с предложением об их сотрудничестве для Разведупра и ВЧК.

3. Разведупр и ВЧК могут обращаться за помощью к компартиям только через представителя Коминтерна.

4. Представитель Коминтерна обязан оказывать ВЧК, Разведупру и его представителям всяческое содействие»[65].

Из сказанного понятно, что в данном случае Коминтерн выступал в роли диспетчера, распределяя усилия разведслужб и порядок сотрудничества с зарубежными компартиями. Вполне разумно, ибо в противном случае две наши разведки неминуемо бы сталкивались лбами, выступая не как добрые «соседи» (так называют друг друга представители этих спецслужб), но как неизбежные конкуренты. Конечно, этот момент тогда не афишировался, но многие из советских разведчиков – к примеру, легендарный и всем известный Рихард Зорге – прошли именно ту самую «школу Коминтерна».

Вышеупомянутый ОМС до 1921 года именовался Конспиративным отделом, обеспечивавшим контакт между руководством Коминтерна и иностранными компартиями – а также, так сказать, в другую сторону, связи между Коминтерном и советскими спецслужбами. Но как бы он ни назывался, это было именно разведывательное подразделение, выполнявшее соответствующие задачи. «В центральном аппарате ОМСа созданы четыре сектора: шифровки, передачи (связи), финансов и учёта техники. Сектор шифровки обеспечивал шифровку и дешифровку корреспонденции и взаимодействовал со Спецотделом при ВЧК. Сектор передачи (связи) осуществлял непосредственное прохождение документов по каналам отдела. Финансовый сектор занимался вопросами нелегального финансирования и бухгалтерского учёта. Сектор учёта техники ведал вопросами изготовления фальшивых и приобретения настоящих документов и снабжения ими работников Коминтерна из иностранных компартий»[66].

По последнему предложению можно просто скользнуть глазами – мол, какие там особенные трудности в изготовлении фальшивого паспорта? Берёшь образец, усаживаешь хорошего художника – и тот по подобию этого образца делает нечто под нужного человека. Однако в таком случае действительно выйдет «нечто», а не «хороший» – то есть надёжный документ, который будет соответствовать личности владельца, надёжно обеспечивать его безопасность, поможет ему обойти все ловушки на пути легализации и дальнейшей нелегальной жизни…

Работа, если вкратце, начиналась с определения национальности будущего обладателя «рукодельного» документа. Конечно, прежде всего таковой должен был свободно говорить на языке своей «родины», но «родину» эту следовало выбирать не только по знанию языка, но и по целому ряду иных причин, вплоть до международного авторитета конкретной страны. Помните, у Владимира Маяковского – «Стихи о советском паспорте»? Там всё сказано:

К одним паспортам —

улыбка у рта.

К другим —

отношение плёвое.

С почтеньем

берут, например, паспорта

с двухспальным

английским лёвою.

Глазами

доброго дядю выев,

не переставая

кланяться,

берут,

как будто берут чаевые,

паспорт

американца.

На польский —

глядят,

как в афишу коза.

На польский —

Выпяливают глаза

в тугой

полицейской слоновости —

откуда, мол,

и что это за

географические новости?

И не повернув

головы кочан

и чувств

никаких

не изведав,

берут,

не моргнув,

паспорта датчан

и разных

прочих шведов.

Примерно так, хотя и не совсем, не во всём точно. Действительно, паспорта с «двухспальным лёвой» были весьма уважаемы, однако подделывать их оказалось очень сложно. Про «всяких шведов» Владимир Владимирович зря так говорил – скандинавы и их паспорта тоже были весьма уважаемы, вот только скандинавские языки к числу распространённых отнюдь не относились и были трудны для изучения. Зато поляки и прибалты числились не то что 2-м, но даже скорее 3-м сортом, почему их паспорта являлись плохой защитой.

А вот как, по словам Ганса Рейнерса, эксперта по паспортам в Коминтерне, описывается очень непростая процедура подготовки фальшивых документов в книге «Шпионаж по-советски»:

Мы, конечно, имеем бланк германского паспорта и хотим заполнить его для господина Мюллера из Мюнхена. Но мы должны иметь в виду, что Мюллер в один прекрасный день может появиться в Мюнхене и его документы будут тщательно проверены полицией. Какие чернила применяются в Мюнхене для паспортов? Как зовут офицера, который подписывает паспорта? Мы даём указания нашему агенту в Мюнхене узнать это и получаем от него подпись Шмидта, шефа полиции, а это отнюдь не простая операция. Теперь надо узнать время подписания, а это новая головоломка, мы должны знать, что господин Шмидт не был в отпуске или болен, когда им был “подписан” паспорт. Кроме того, в некоторых странах полицейская печать подтверждается штампом об оплате пошлины, значит, надо подделать и этот штамп.

Штампы время от времени меняются по важным или не особенно важным причинам. Поэтому требуется громадная коллекция штампов сотен городов и посёлков.

Когда эти операции закончены, работа по изготовлению паспорта только начинается, самая трудная часть ещё впереди. Мюллер не может так просто появиться в обществе, снабжённый только паспортом, он должен иметь документы, которые косвенно подтверждают его личность: свидетельство о рождении, записи о службе, книжка социального страхования и т. д. Это целая коллекция документов, и, чтобы она была полной, человек, выдающий её, должен быть историком, географом и знатоком полицейских привычек…[67]

В общем, работа по изготовлению документов была одной из не только важнейших, но и сложнейших задач, выполняемых ОМС.

Вальтер Кривицкий (он же – Самуил Гершевич Гинзберг)[68], резидент ИНО (Иностранного отдела, то есть внешней разведки) в Гааге, человек очень осведомлённый, так писал про эту организацию:

Ядро Коминтерна – это никому не известный Отдел международной связи ОМС). Пока не начались чистки, ОМС возглавлял старый большевик Пятницкий[69], ещё при царском режиме прошедший школу распространения нелегальной революционной пропаганды…

Под его руководством была создана сеть постоянных, ему непосредственно подчинённых агентов, служивших связующим звеном между Москвой и номинально автономными коммунистическими партиями в Европе, Азии, Латинской Америке и США. Как представители ОМС, эти резиденты Коминтерна жёстко контролировали деятельность руководителей национальных компартий[70].

А вот как писал про ОМС сын секретаря ИККИ Иосифа Пятницкого – Владимир:

Отдел… был строго засекречен и действовал нелегально. Обеспечивал связь Коминтерна со своими секциями. К функциям ОМСа относилась и передача зарубежным компартиям финансовых средств, выделяемых ИККИ на партийную деятельность и пропаганду. ОМСу подчинялись все тайные торговые предприятия ИККИ и секретные службы информации. ОМС занимался также редактированием, шифровкой и расшифровкой донесений. В его функции входило и взаимодействие с ОГПУ – НКВД и Разведупром Генштаба РККА…

Чисто внешне он полностью копировал любую разведслужбу, то есть располагал штатом оперативных работников, легальных и нелегальных, курьеров, шифровальщиков, радистов, службой по изготовлению фальшивых паспортов и других документов. Возможно, при этом сотрудники ОМСа и занимались сбором военно-политической информации о положении в других странах. Лично мне подобных документов не попадалось[71].

Как раз в 1928 году, на VI конгрессе Коминтерна, была принята его программа. Основной задачей была признана борьба «против наступления капитала на жизненный уровень трудящихся». Вот только, к сожалению, как свидетельствует исторический опыт, противник в этой борьбе был определён не совсем – или совсем не – правильный.

В книге Леонида Млечина «Эрнст Генри», недавно вышедшей в серии «ЖЗЛ», помещено письмо этого легендарного писателя и журналиста (точнее, просто легендарного человека), адресованное другому легендарному писателю, журналисту, да ещё и поэту Илье Григорьевичу Эренбургу. Приводим вот такой фрагмент послания, представляющий для нас особый интерес:

Сталин публично назвал социал-демократов «умеренным крылом фашизма». Ещё в 1924 году он заявил: «Нужна не коалиция с социал-демократами, а смертельный бой с ними, как с опорой нынешней фашистской власти»…

Слова Сталина были таким же приказом Коминтерну, как его указания Красной Армии и НКВД. Они отделили рабочих друг от друга как бы баррикадой… Старые социал-демократические рабочие повсюду были не только оскорблены до глубины души, они были разъярены. Этого коммунистам они не простили. А коммунисты, стиснув зубы, выполняли приказ о «смертном бое». Приказ есть приказ, партийная дисциплина – дисциплина. Везде, как будто спятив с ума, социал-демократы и коммунисты неистовствовали друг против друга на глазах фашистов. Я хорошо это помню[72].

Тому как бы в подтверждение – статья из «Политического словаря» 1940-го, обращаем внимание, года издания. Вот как официально трактуются в нём работа и политика Коммунистического интернационала на то самое время:

Большевизация коммунистических партий проводилась Коминтерном в неустанной борьбе против правых и троцкистских предателей. Эти лютые враги рабочего класса, ставшие агентами разведок капиталистических государств, пытались свернуть Коминтерн с большевистского, ленинско-сталинского пути. Под руководством товарища Сталина ВКП(б) разгромила троцкистско-зиновьевский антисоветский блок. Под руководством товарища Сталина на VII и VIII пленумах ИККИ (1926 г. и 1927 г.) эти гнусные изменники были разбиты и в Коминтерне…

Руководители реформистских профсоюзов и социал-демократических партий вели погромную агитацию против коммунистов, всячески удерживали рабочих от классовой борьбы и заставляли свои организации отступать перед усиливающейся буржуазной реакцией. Коминтерн в своих собственных рядах сосредоточил главный огонь против правых капитулянтов и предателей – Бухарина и его приспешников, в том числе скрытых правых, так называемых примиренцев. В этой борьбе всё больше выковывалась идейная и политическая монолитность секций Коммунистического Интернационала[73].

Тут уместно вспомнить, что в апреле 1922 года в Берлине состоялась «Конференция трёх Интернационалов», целью которой было определение путей для совместных действий. Возникает вопрос: если 1-й Интернационал – он же Международное товарищество рабочих – «почил в Бозе» ещё в 1876 году, а 4-й, троцкистский, будет создан лишь в 1938-м, то с чего это «Конференция трёх Интернационалов»? Дело в том, что тогда существовали не только 3-й Коммунистический интернационал, тот самый Коминтерн, и 2-й Социалистический интернационал, но и так называемый «Двухсполовинный» или Венский интернационал – он же Международное рабочее объединение социалистических партий. Создан он был в начале 1921 года, а в мае 1923-го объединился с 2-м Интернационалом. Но с Коминтерном социал-демократам найти общего языка не удалось.

Современный историк по этому поводу пишет: «Неудача этой первой и последней крупной попытки совместных действий рабочих организаций на международном уровне свидетельствовала о застарелости раскола между ними и неизбежной из-за этого слабости рабочего движения… Негативный исход переговоров не может быть объяснён только злой волей или ошибками тех или иных вождей с обеих сторон, хотя и это имело место. Видимо, раскол в годы Первой мировой войны между интернационалистами и националистами, между революционерами и реформистами оставил столь глубокий след в психологии широких рабочих масс, что преодолеть его было трудно, даже в тех условиях, когда на общественном горизонте уже реально обозначилась новая общая угроза: в Италии к власти пришёл Муссолини».

Как видим, всё было несколько сложнее, чем представлял себе даже мудрый и многознающий Эрнст Генри, который, к сожалению, как и многие тогда (то есть в начале 1960-х), оценивал недавнее прошлое через мутные хрущёвские очки – были для того причины, у каждого времени свои особенности.

Но люди жили в реалиях своего времени, принимая именно эти «правила игры». И не нам в данном случае их судить.

Очень жаль, но реальные противники – те, кого действительно можно было называть «силами реакции», – играли по совершенно иным правилам. Для них противником были и коммунисты, и социал-демократы, и даже фашисты – если те слишком зарывались, как это произошло в Мюнхене, где был без всякого сожаления разгромлен «Пивной путч». Это чисто по-немецки: Ordnung ist Ordnung – «Порядок есть порядок», и ничего более. Не надо переходить установленные границы, господа фашисты!

Впрочем, не станем «идеализировать» противника – у них также были различные группировки, руководство которых тоже стремилось прорваться к властным кормушкам. «В Австрии шла борьба между конкурировавшими фашистскими организациями – национал-социалистами и Хеймвером. В октябре 1930 г. представители последнего были включены в правительство. После установления авторитарного корпоративного режима Э. Дольфуса[74] Хеймвер стал одной из его опор»[75].

Уточним, что Хеймвер (или скорее даже Хаймвер), он же «Союз защиты родины», – это националистическое военизированное объединение, действовавшее в Австрии в период от окончания мировой войны, до присоединения Австрии к гитлеровской Германии. Произошло это, как известно, в 1938 году, хотя могло случиться и на четыре года раньше, когда силами приехавших из соседней Германии «товарищей» – Kameraden, как они называли друг друга (кстати, переодетых в австрийскую военную форму), в стране попытались поднять восстание, но не сумели – вот только канцлер Дольфус был смертельно ранен…

Но возвратимся к нашим «интернационалистским» делам.

«21 ноября 1929 года политкомиссия Политсекретариата приняла резолюцию о задачах КП Австрии. Несмотря на констатацию, что партия в целом ещё не осуществила поворот к массам и большинство её членов ещё не сознаёт задачи борьбы “против фашизма и социал-фашизма”, ситуация [в стране] характеризовалась как “глубокий революционный кризис”, хотя и с оговоркой, что “проведение вооружённого восстания ещё не может быть поставлено на повестку дня”. Партии предписывалось укреплять позиции на крупных предприятиях и готовить образование рабочих Советов»[76].

Между тем именно тогда Арнольд Дейч и отошёл от легальной партийной работы. В «Автобиографии» он писал: «Работая по линии ОМС, я вёл одновременно и партийную работу вплоть до 1930 г., когда я её оставил по директиве ОМС… Работая по линии ОМС, я поддерживал связь с различными подпольными организациями в разных странах и часто ездил к ним в качестве курьера».

В «Очерках истории Российской внешней разведки» указывается чуть более подробно: «С 1928 года Арнольд работал в подпольной организации Коминтерна. Выезжал в качестве курьера и связника в Румынию, Грецию, Сирию, Палестину. Пароли, явки, обнаружение слежки – эта школа оказалась бесценной для его будущей работы разведчика»[77].

Впрочем, обратившись к «Анкете специального назначения работника НКВД», мы имеем возможность добавить в список посещённых им стран также Германию и Чехословакию.

Понятно, что в подобной ситуации с партийной работой пришлось «завязать» – если Дейч был на нелегальной работе в качестве связника и курьера, то «светиться» в «трудовых коллективах» ему было никак нельзя. Что это за нелегал-связник, который известен полиции, как пропагандист и агитатор?

Так что теперь у него в коминтерновской работе оказались совершенно иные задачи… А чтобы было понятнее, несколько слов о характере и особенностях тех самых его функциональных обязанностей. «Одной из приоритетных задач курьеров Коминтерна являлась доставка ценностей и денег, которые направлялись на финансирование местных компартий или подпольных групп. На практике имелись случаи, когда лица, получившие деньги или ценности, присваивали их часть. На II конгрессе Коминтерна некоторые из подобных фактов стали известны руководству РКП(б) и ИККИ. В сентябре 1921 г. В.И. Ленин потребовал учреждения строжайшего контроля за нелегальными финансами, поскольку считал, что расхищение средств является “величайшим преступлением”. Он предупредил, что каждый случай растраты будет тщательно расследован, а виновных ЦК будет третировать не только как воров, но и как изменников идеи мировой революции. От себя заметим, что меры воздействия, применяемые впоследствии партийными “контролёрами” к расхитителям, были самыми жёсткими и эффективными»[78].

Применительна ли эта несколько давняя история к событиям того времени, о котором мы рассказываем? Как-никак, прошло десять лет! Однако наивно было бы думать, что после II конгресса Коминтерна на пути у «расхитителей» сразу же был поставлен непреодолимый заслон. Контролировать прохождение «нелегальных финансов» во все времена было очень непростой задачей – известно ведь, что чем больше людей прикасаются к какой-либо тайне, тем меньше гарантия её сохранности, а потому всего никак не проконтролируешь. Если же учесть, что разного рода революционной деятельностью нередко занимаются люди авантюрного склада характера, то дать стопроцентную гарантию сохранности нелегально передаваемых денег и ценностей практически невозможно. Кстати, нечто подобное происходит в различных разведслужбах по линии оплаты агентуры и трат на оперативные расходы – тоже ведь порой не все средства уходят по прямому назначению. Гарантию точного и честного выполнения поставленной задачи может дать лишь очень тщательный подбор кадров – людей кристально честных и чистых, истинных патриотов, грубо говоря – беззаветных фанатиков своего дела.

Вне всяких сомнений, Арнольд Дейч был именно из таких – честных и чистых. Во всём его многотомном архивном деле нет никаких документов, свидетельствующих о каких-либо финансовых к нему претензиях, допущенных им нарушениях. Его не коснулась даже тень подозрения в том, что сегодня называется «нецелевым использованием средств» – ни тогда, когда он был курьером, ни потом, в процессе оперативной работы.

Логичнее всего было бы подтвердить сказанное ещё и чеканными, выверенными строками из какой-нибудь характеристики Арнольда Генриховича, благо в «личных делах» таковых обычно много. Но в данном случае мы характеристик не нашли – вполне возможно потому, что «Стефан» всё время работал, скажем так, в отрыве от коллектива. Вот разве что несколько строк из письма резидента «Шведа», о котором мы будем говорить позже, от 8 сентября 1935 года: «Стефан исключительно серьёзный человек и преданный земляк. Для нашей работы весьма ценен. Он многое уже сделал и при правильном его использовании принесёт ещё много пользы». В общем, понятно, что такому человеку следовало доверять. И доверяли – и руководители, и сотрудники, работавшие с ним вместе, и его надёжные помощники.

В это же время, очевидно, произошли первые контакты Дейча с советской разведкой. В «Дополнении к моей докладной записке от 15.XII.38 г.» он пишет: «Ещё в то время, когда я работал в Коминтерне, в Вене, в 1930–1931 гг., одна из наших сотрудниц, работая в полпредстве в Вене, познакомила меня с одним сотрудником ГПУ, имя которого мне неизвестно. Т. к. в Вене у меня было много возможностей и знакомых, он просил у меня помощи и дал мне при случае несколько поручений. Я познакомил его с “Эдит” и Бенковичем, которые начали с ним работать. “Эдит” уехала потом в Англию, где она, как Вы помните, работала снова с нами».

Можно понять, что на эту личность следует обратить особенное внимание. «Эдит Тюдор Харт – таково было настоящее имя советского агента… Эдит, как показывает её досье, хранящееся в архивах НКВД, была больше чем просто оперативным работником. Она родилась в 1908 году в семье Сушницких… Как показывает её досье, она активно участвовала в коммунистическом подполье Вены в 1929 году»[79].

В одном из своих отчётов о работе в Англии «Стефан» даёт характеристику «Эдит» и её работе, говоря, что он её «знает из Вены с 1926 года», и называет её «старым членом австрийской компартии», говоря, что ей около тридцати лет. Ну если КПА была образована в 1918 году, то и получалось, что для того, чтобы стать ветераном партии, требовалось не так и много времени.

Возвращаемся, однако, к «Дополнению…»: «Бенкович стал потом членом ЦК Австрийской компартии и находится сейчас, как коммунист, в австрийской тюрьме. Я составил несколько химических чернил и достал несколько паспортов для вышеуказанного сотрудника ГПУ, кроме того, я дал ему сведения и информацию о подозрительных людях, находящихся в компартии. Я встречал его и его наследника очень редко, и последние поручения я получил через Бенковича».

Что интересно: когда говорят о Дейче, всё время подчёркивается, что это именно он привлёк к работе «Кембриджскую пятёрку», а вот о том, кто привлёк к работе его самого, – как-то не вспоминается… Хотя в «Автобиографии» Дейч ещё пишет, что в 1930 году, в Вене, он «выполнял отдельные поручения тов. Лебединского[80]». Можно полагать, что именно он и осуществил вербовку – то есть сделал Арнольду Дейчу предложение о негласном сотрудничестве. А может быть, и нет…

Но жизнь даже у самых легендарных разведчиков не ограничивается только лишь оперативной работой, революционной деятельностью и тому подобными занятиями. Поэтому – несколько слов о личной жизни Арнольда из всё той же «Докладной записки»: «Моя жена Финни или Сильвия. [Вообще-то “Сильвия” – это оперативный псевдоним, реально она была Жозефиной. – А. Б.] Родилась в 1907 году в Вене. Мы с ней знакомы с 1922 года. Сошлись в 1924 году. В том же году она вступила в австрийский комсомол. Она тогда работала воспитательницей в детском доме. В 1927 году она вступила в австрийскую компартию. В 1931 году она была откомандирована в Москву в радиошколу Коминтерна, где она пробыла до 1932 года…»

Уточним, что девичья фамилия Финни Павловны, как её потом стали называть, в русском варианте была Рубел, а социальное происхождение значилось из «мелкой буржуазии». Если же точнее, то в анкете Дейча написано, что тесть его скончался в 1934 году, а тёща по профессии «лавочник». (Там же про своего отца Арнольд написал «коммерсант», что звучало гораздо престижнее, хотя суть была точно такая же. Но тёща есть тёща…) И Генрих Дейч, и Павел Рубел были членами Социал-демократической партии Австрии.

Приехав в Москву по линии Коминтерна, Финни Дейч стала именоваться – с 1931 по 1935 год – Лизой Крамер. К сожалению, мы не можем сказать, то ли это Арнольд в своё время познакомил её с высокими коммунистическими идеями, которыми она вскоре всерьёз увлеклась, то ли они повстречались как единомышленники на каком-нибудь партийном мероприятии, но главное, что Финни оставалась верной спутницей и соратником до самого конца жизни Арнольда…

Между тем тучи сгущались – и не только над голубым Дунаем, но и над всей многострадальной старушкой-Европой. «Возмутителем спокойствия» вновь выступала «возрождающаяся Германия» – точнее, известные силы, которые рвались там к власти при откровенном попустительстве западного капитала. «На IV конгрессе Рабочего социалистического интернационала (июль – август 1931 г.) лидер австрийских социал-демократов О. Бауэр, говоря о положении в Германии, заявил, что “речь идёт в действительности о жизни и смерти демократического социализма в мире”. Социал-демократы увидели в фашизме угрозу всем демократическим и гуманистическим завоеваниям и заявили, что рабочий класс применит против него силу, если он попытается вооружённым путём ликвидировать демократию. При этом они продолжали настаивать на теории двух врагов, в равной мере противостоящих демократическому порядку, – фашизма справа и коммунизма слева»[81].

А ведь действительно, рабочий класс применял против фашистов силу – в том числе и в Австрии. «В Вене к организации самообороны приступлено довольно давно. Особо необходимо отметить работу по организации самообороны у строителей. Они выставляли стачечные пикеты не только во время своих забастовок, но и активно помогали бастующим рабочим других отраслей промышленности. Всюду, где возникали конфликты с штрейкбрехерами, полицией, социал-фашистами и профбюрократией, эти дружинники всегда находились в первых рядах борющихся. Они также оказывали большую поддержку безработным в их столкновениях с полицией и фашистами. Наряду с этим они выступали также в роли пропагандистов и агитаторов…»[82]

Активизировались трудящиеся – активизировались, соответственно, и противостоящие им силы. Арнольд Дейч писал в «Автобиографии»: «В 1931 г. в Вене произошёл провал, причём было раскрыто одно из наших подпольных бюро. В связи с этим я должен был около двух месяцев скрываться от полиции, и в декабре 1931 г. я был вызван в Москву. Здесь я работал в бюро ОМС…»

В «Докладной записке» следуют некоторые уточнения к вышесказанному: «В октябре 1931 года, благодаря плохой работе некоторых сотрудников этой организации, в нашем аппарате в Вене произошёл провал».

В общем, полиции удалось арестовать нескольких сотрудников того самого Венского ОМС, и кто-то рассказал слишком много о его делах и людях… Таким образом организация оказалась раскрыта.

Завершая тему противостояния социал-демократов и коммунистов, вспомним старинную пословицу «Лучше поздно, чем никогда» и уточним, что словосочетание «слишком поздно» вполне можно приравнять к сакраментальному «никогда». «На рубеже 1932–1933 гг. компартии вели значительную антифашистскую работу. Австрийская компартия призвала социалистов к единому фронту без предварительных условий»[83]. Поздно это оказалось, слишком поздно! К тому времени к власти в Германии уже пришёл Гитлер, в Италии – Муссолини, Испания приближалась к гражданской войне, а в ряде европейских стран пытались поднимать свои головы разного рода мелкие «фюреры»…

Глава 4

Праздник, который всегда с тобой

Париж уже никогда не станет таким, каким он был прежде, хотя он всегда оставался Парижем… Париж никогда не кончается, и каждый, кто там жил, помнит его по-своему.

Эрнест Хемингуэй

Каждый историк знает: в основе любого исследования лежит документ и по-иному быть не может. Однако беда состоит в том, что даже официальные документы далеко не всегда полностью соответствуют истине. Для примера обратимся к военному делу, где всё, кажется, строго документировано и регламентировано. Предположим, вышестоящий штаб «спускает» в подчинённые войска план боя – а потом на деле по многоразличным причинам всё разворачивается совсем по-иному, хотя и заканчивается так, как намечалось – победой. Тем не менее «наверх» идёт доклад, что всё было сделано именно так, как приказано, – таким образом отрапортовать проще, нежели объяснять, почему «на местном уровне» пришлось поступать по-своему, игнорируя «вышестоящие» указания… Потом всё это в строгом соответствии с документами может даже войти в учебники – то ли в школьные, то ли по военному искусству. Или не войти, если дотошные историки по разного рода свидетельствам, в том числе и документам противоположной стороны, докопаются до истины…

Но тут – глобальные вопросы, они в общем-то лежат на поверхности. Гораздо сложнее разбираться в разночтениях документов, касающихся одного и того же человека.

Арнольд Дейч пишет в своей «Автобиографии»: «В декабре 1931 г. я был вызван в Москву»; то же самое значится в «Анкете специального назначения работника НКВД», и из этих документов следует, что именно тогда его туда вызвали и он сразу туда прибыл. Кажется, всё ясно и вопросов нет? Отнюдь! В известной нам «Докладной записке» чётким машинописным шрифтом указывается: «В январе 1932 года я был вызван в Москву…» Так когда именно его вызвали и когда он приехал в столицу Советской России – в 1931-м или в 1932-м? Есть всё-таки некоторая разница, хотя обе даты взяты из официальных документов одного и того же ведомства, да и писались они одним и тем же человеком, от первого лица… Далее в «Докладной записке» говорится:

До мая того же года я был без работы и оставлен в очень плохих условиях. Потом меня командировали с временным поручением в Грецию, Палестину и Сирию. В августе того же года я вернулся в Москву, и мне было сообщено, что я увольняюсь и буду работать на заводе.

Начальником ОМС’а в то время был Абрамов, оказавшийся впоследствии врагом народа. Мои отношения к Абрамову. Однажды я сказал одному сотруднику что-то такое, где критически отозвался о работе Абрамова. Этот сотрудник сообщил об этом Абрамову, и он заставил меня подписать заявление, что я больше никогда не позволю себе критиковать его организацию. В Вену был послан Абрамовым один из его креатур, некий «Вилли», с которым я, так же как и некоторые другие сотрудники ОМС’а, как, например, жена тов. Хексмана и начальник нашей тогдашней венской организации т. Урданг (оба сейчас в Москве, последний – в Наркомтяжпроме) очень плохо ладили, т. к. он пытался внести в нашу организацию антипартийный и бюрократический дух. Когда этот «Вилли» впоследствии вернулся в Москву, он, по всем данным, ещё больше усилил неприязненное отношение Абрамова ко мне. Недавно я узнал, что этот “Вилли” ещё год тому назад арестован нашими органами.

Это документ? Вне всякого сомнения! Но можно ли безусловно верить в непредвзятость написанного?

Вспомним нередко повторяемую фразу: «время было такое» – и уточним, что тогда только что завершилась «ежовщина», кровавым катком прошедшая по НКВД в целом и по внешней разведке в частности. (О происходившем в масштабах страны не говорим.) Не будем также рассуждать о том – к этой теме мы позже ещё вернёмся, – что если одни пострадали по ложным обвинениям, то другие получили вполне заслуженную кару. Сотрудник «органов» – как это тогда говорилось, Арнольд Генрихович определённо много чего знал – и то, в частности, как может погубить неосторожное слово, и то, как опасны бывают некоторые старые связи. К тому же нет и не может быть никаких сомнений в том, что Дейч искренне верил в непогрешимость Коммунистической партии (большевиков), служению которой (без громких слов!) он посвятил свою жизнь. Также приходится признать, что в нашем народе вне зависимости от национальностей, его составляющих, издавна господствовала вера в «начальственную мудрость», в то, что «наверху» традиционно собраны лучшие люди, которые всё знают, всё понимают, имеют свои «хитрые планы» и ошибаться не могут. А когда вокруг все верят, то отдельному индивиду не так-то и просто оставаться «атеистом». Тем более что про «прелести» жизни в капиталистическом обществе Дейч знал отнюдь не понаслышке и не по глянцевым обложкам журналов, чудом попадавших в СССР.

Всяко неудивительно, что в 1938 году Арнольд Генрихович не мог дать своему бывшему начальнику, объявленному «врагом народа», никаких положительных характеристик. К тому же в архивном деле Дейча хранится личное письмо, исполненное на пишущей машинке – вполне возможно, это и перепечатанная копия. Послание датировано 7 февраля 1934 года, подписано от руки красными чернилами Mark (кто это такой, гадать не станем) и теми же чернилами в левом верхнем углу первого листа (всего таковых три) написано «Арнольду». Обращение к адресату – «Дорогой друг!». Сначала в тексте говорится о какой-то операции, о которой нам, к сожалению, ничего не известно: «Проделанная тобой работа является выполнением всего того, что я тебе поручил. Особое впечатление произвела не только на меня, но и на моих друзей блестяще проведённая операция на известной тебе квартире».

А вот затем, скорее всего, речь идёт об Абрамове-Мирове, как бывшем начальнике Дейча. Впрочем, сначала-то о самом Арнольде:

Я не могу сказать, чтобы я был очень доволен твоим поведением в некоторых вопросах. И в той стране, где мы с тобой жили, и сейчас там, где ты сейчас живёшь, ты продолжаешь встречаться с людьми, с которыми тебе не следует встречаться и встречаться с которыми я тебе неоднократно запрещал. Я с сожалением должен констатировать, что мои распоряжения в этом вопросе ты не выполняешь так, как это следует выполнять такому толковому и серьёзному человеку, как ты. Вот и сейчас ты встретился с приятелем, который тебе рассказал какие-то сплетни о том, что здесь твой бывший шеф говорит о тебе. Ты по своему многолетнему опыту должен был уже знать (пора, наконец), какой характер и оттенок получают такие разговорчики на далёком расстоянии. Один сказал, другой слушал, третьему пересказал, а четвёртый приврал, а пятый, т. е. в данном случае ты, принял это за чистую монету и сейчас ходишь расстроенный. А вот если бы ты не встречался с ненужными людьми, тогда и не было бы этого расстройства в твоём настроении. С твоим бывшим шефом я виделся, мы с ним говорили относительно тебя, и надо полагать, что, если бы у него в отношении тебя были какие-либо мысли вроде тех, о которых ты мне пишешь, он бы в первую очередь о них сказал мне, не кому-либо другому. Для твоего полного успокоения я в ближайшее время увижусь с твоим бывшим шефом, спрошу его о причинах таких разговорчиков и о том, что в действительности имело место. Тебя же прошу в дальнейшем встречаться только с теми людьми, в отношении которых имеется деловая необходимость (по сегодняшней работе).

Так что, вполне возможно, отношение Абрамова к Дейчу было совсем не таким плохим, как ему казалось, но… «злые языки страшнее пистолета». Иногда одного неосторожного, необдуманного – а то и кем-то злонамеренно пущенного – слова достаточно для того, чтобы навсегда рассорить двух каких-нибудь замечательных людей. Но и, повторяем ещё раз, время было очень непростое! А времена, как сказал поэт, не выбирают: в них живут (если повезёт) и умирают (причём довольно-таки часто – так сказать, безвременно, по своей собственной вине или неосторожности).

Кстати, насколько мы знаем, Александр Лазаревич остался в памяти современников как дружелюбный и верный товарищ, компетентный специалист. Выходец из купеческой семьи, он получил образование в Германии; большевик с 1916 года, Абрамов активно участвовал в Февральских и Октябрьских событиях 1917 года, а уже с 1921-го работал в Берлине по дипломатической и коминтерновской линиям; через пять лет, в 1926-м, возглавил ОМС – Отдел международной связи, которым успешно руководил на протяжении десяти лет. В сентябре 1936 года Александр Лазаревич, в звании полкового комиссара, был переведён в 4-е (разведывательное) управление Генштаба РККА, где вскоре возглавил испанское направление. Но ненадолго: в мае 1937 года он был арестован, как человек, близкий к Троцкому. А кто, простите, из нашей военной верхушки того времени не был близок ко Льву Давыдовичу, наркому по военным и морским делам с 1918 по 1925 год, председателю Реввоенсовета? Кто из деятелей Коминтерна не знал его, как одного из идеологов и основателей этой организации? И это неизбежное по тем временам знакомство сразу же переводило ветеранов партии, недавних «верных ленинцев», в разряд людей подозрительных, нелояльных, в общем – тех самых «врагов народа».

Неудивительно, что вскоре после своего ареста Абрамов превратился в руководителя «троцкистской террористической организации в рамках Коминтерна», негласно «спонсировавшего» Троцкого за счёт тайных средств ОМС, да ещё заодно и в германского шпиона. Этот момент обвинения так комментирует Вальтер Кривицкий: «Абсурдным было заявление Ягоды на процессе в следующем году, где он выступал свидетелем, что он посылал крупные денежные суммы Троцкому через Мирова-Абрамова»[84]. Да всё там было абсурдным! Однако 25 ноября 1937 года Абрамову был вынесен обвинительный приговор, а на следующий день его расстреляли.

И что после этого мог написать Арнольд Генрихович об их совместной работе, их взаимоотношениях?

Думается, что и другим товарищам, упомянутым в его «Докладной», если бы их спросили, не было никакого резона пытаться обелить имя покойного Александра Лазаревича. Во-первых, все понимали, что «плетью обуха не перешибёшь» и это всё равно бессмысленно, а во-вторых, если уж говорить честно, то кто действительно знает про личные отношения, связывавшие Абрамова и Троцкого? Никто же ничего подобного не афишировал. И вообще, у начальства – свои «игры», а про загадки и тайные пути «нелегальных денежных средств» мы уже говорили… Вдруг что-то да было, а ты «утратил революционную бдительность» и не заметил?

Впрочем, продолжим наше знакомство с этой «Докладной». «Когда т. Георг Мюллер узнал, что я уволен из ОМС’а, он предложил мне работать в нашем отделе. Мюллер был уже тогда сотрудником нашего отдела, и я его знал со времени его работы в венской партийной организации. На работу к нам меня также рекомендовал т. Урданг [М.А. – дописано от руки. – А. Б.], ныне начальник отдела в Наркомтяжпроме». (В одном из документов относительно этого самого Урданга сказано: «…тогда – секретарь одного из отделов Моссовета, ныне…» – очередное разночтение – а далее по тексту.)

Как-то оно всё интересно получилось: возвратился Дейч из-за кордона, его уволили, чуть было на завод работать не отправили (кем, знать бы, и на какой?), но тут раз – и сразу взяли на службу в ОГПУ. Понятно, что его рекомендовал человек весьма авторитетный – Георгий Георгиевич Миллер (или – Мюллер), один из организаторов Компартии Австрии, который в 1924–1927 годах был дипкурьером при советском посольстве в Вене, а затем перешёл на нелегальную работу в спецаппарат ЦК Компартии Австрии, где руководил производством «липы» – то есть поддельных документов для сотрудников Коминтерна и советской разведки. Разумеется, не удостоверений о принадлежности к Компартии, а совсем даже наоборот. Но в 1930 году, из-за угрозы провала, он вынужденно перебрался в Советский Союз, где был зачислен в ОГПУ и сменил билет КПА на партбилет ВКП(б).

Кто такой Урданг, установить, к сожалению, не получилось – есть разные варианты, однако гадать не будем. Это быстрое и предельно простое поступление в разведку (на уровне «он предложил – я согласился») свидетельствует, что всё было совсем не так просто. Хотя вполне возможно, что Дейч, ранее успешно выполнявший «отдельные поручения» службы, изначально для этой работы и планировался…

При этом в его недатированной «Автобиографии» всё излагается и несколько проще, и несколько по-иному: «В декабре 1931 года я был вызван в Москву. Здесь я работал в бюро ОМС, а в мае 1932 г. был командирован для связи с тремя нелегальными парторганизациями за границу. В августе 1932 г. я вернулся в Москву и перешёл по рекомендации т. Миллера и потом т. Лебединского на работу в НКВД, для которого я выполнял отдельные поручения уже с 1930 г. в Вене». Заметим, что многократно упоминавшийся Урданг почему-то заменился Лебединским.

А вот ещё такой вызывающий вопросы момент из «Докладной записки»: «Я до октября 1932 года болел в Москве тифом». Это до зачисления в ОГПУ он заболел или после, или вообще – в процессе оформления? Не поймёшь! Ясно только одно: Арнольду пришлось «открещиваться» от связи с «врагом народа» Абрамовым, и это у него в общем-то получилось, о чём мы расскажем в свой черёд.

Впрочем, то, что оформление прошло предельно быстро, также, наверное, объясняется тем, что «время было такое». «В те годы в ИНО работало лишь около 150 человек, половина из которых – за границей. Разведка не располагала необходимой базой и временем для тщательной подготовки сотрудников. Поэтому люди с опытом и знаниями Дейча представляли для разведки значительный интерес. В ИНО Дейч прошёл ускоренный курс подготовки разведчика-нелегала, а жена Жозефина освоила работу радистки»[85].

Ну да, опыт нелегальной работы у него был накоплен ещё в Коминтерне, а знанию иностранных языков, при родном немецком, позавидовать могло подавляющее большинство тогдашних разведчиков: английский и французский – свободно, голландский и итальянский – не совсем свободно. Это – по его самоличной анкете; другие варианты, с добавлением ещё и иных языков, предлагаемые различными авторами, рассматривать не будем, хотя можно сказать, что вскоре, в силу необходимости, к вышеуказанным добавились русский и испанский языки.

Так что совсем неудивительно, что уже в феврале 1933 года появился вот такой, весьма простой на первый взгляд документ:

Начальнику ИНО ОГПУ

Рапорт

Прошу Вашего согласия на оформление выезда за границу с/с 1-го отделения т. Арнольда, переданного в распоряжение тов. Джека.

Начальник 1-го отделения ИНО ОГПУ

Наумов.

… февраля 1933 г.

С/с означало «секретный сотрудник».

В левом углу рапорта предельно кратко написано «Согл», что, разумеется, означает «Согласен», стоит роспись – буква «А» с закорючкой, и указана дата: «22-II-33 г.».

…Поразительное свойство исторических документов! То, что в своё время представлялось совершенно обыденным, впоследствии может вызвать у исследователя, как минимум, дрожь в руках. Ведь секретного сотрудника «Арнольда» (того самого Дейча, которому вскоре присвоят оперативный псевдоним «Стефан») отправлял во Францию начальник отделения легендарный Наум Эйтингон[86], вошедший в историю как «карающий меч Сталина», отправку разрешил тогдашний руководитель разведки – и в общем-то её создатель – Артур Артузов, а в качестве «принимающей стороны», обозначенной оперативным псевдонимом «Джек», выступал Фёдор Карин[87]. Как и Эйтингон-Наумов, он относился к тем людям, кого мы называем легендарными разведчиками, однако совершенно иного плана. В 1922–1924 годах Карин был на нелегальной работе на Балканах, после чего являлся резидентом внешней разведки в Харбине, «одной из наиболее перспективных [резидентур]. Именно она активно добивалась положительных результатов. Ей… удалось добыть сверхсекретную программу японской экспансии, так называемый “Меморандум Танаки”[88]. Согласно этой “программе”, намечался план последовательного захвата территории на континенте, начиная с Китая. Естественно, включая и советский Дальний Восток»[89]. В 1928–1933 годах Карин руководил резидентурами в Германии и во Франции, а в 1934-м перешёл в военную разведку, где возглавил 2-й (Восточный) отдел и в следующем году получил звание корпусного комиссара…

Вот такое вот «созвездие» имён соединилось на рапорте из всего лишь двух строк.

А дальше – очередная нестыковка документов. В «Докладной записке» Дейч писал: «В начале января 1933 года я был отправлен нашим отделом в Париж для того, чтобы там работать у Карина». Как же так, в начале января, ежели Артузов завизировал его отправку за кордон только 22 февраля? Впрочем, оставляем это без комментариев…

Понятно, что belle France[90] курортом для наших разведчиков не являлась. Если изначально советские спецслужбы работали здесь по белогвардейским организациям и эмиграции, то затем зона их интересов основательно расширилась. «К началу 30-х годов советская внешняя разведка накопила значительный опыт успешной работы во Франции с “легальных” и нелегальных позиций. Однако с приходом к власти в Германии Гитлера в Европе существенно изменилась агентурно-оперативная обстановка и перед парижской резидентурой, как и всей нашей разведкой, встали сложнейшие задачи. Прежде всего появилась вероятность возникновения в этом регионе мира войны, в том числе против Советского Союза. Руководители страны стали предъявлять в сложившейся обстановке более высокие требования к добывавшейся нашими резидентурами политической, военной, экономической и научно-технической информации»[91]. Это оценка из фактически официального нашего источника. Представитель противной стороны – американский историк, происходивший из русской эмиграции, – даёт несколько иную оценку: «Приход к власти в Германии нацистской партии в 1933 году означал начало конца французского превосходства в Европе. Франция перестала быть первостепенным объектом внимания советской разведки. Однако Москве потребовался целый год для того, чтобы осознать значение сдвигов в международных отношениях и сделать свои выводы»[92].

Думается, что наша оценка вернее – ведь речь идёт о наших, советских, заботах, пусть и на французской территории. Впрочем, далее Дэвид Даллин сам себя и поправляет: «Не было причин преуменьшать роль Франции в схеме советской разведки. Казалась необходимой только реорганизация и перемена стиля работы. Столица Германии больше не могла оставаться центром советского шпионажа, как это было в течение последнего десятилетия. Советская разведка по Франции должна была отделиться от Берлина и наладить прямую связь с Москвой. Предстояло выполнить громадную работу, если учесть, как много там находилось центральных и вспомогательных агентств и учреждений»[93].

Из сказанного можно понять, что работа была очень большая и серьёзная, однако в большинстве источников об этом периоде в жизни Дейча говорится как бы скороговоркой: «Вначале он исполнял функции курьера, связываясь с нужными людьми, заводя контакты с теми, кто мог бы стать полезным на случай войны (предположим, радистом, когда невозможно использовать обычные каналы связи разведывательных групп с центром). Неоднократно Дейч выезжал из Парижа в Вену с теми же целями»[94].

Вот и всё, что сказано в том самом почти официальном источнике. В биографической справке Арнольда Генриховича, помещённой в известной нам уже книге «Евреи в КГБ. Палачи и жертвы», говорится несколько по-иному, но тоже весьма скупо: «В январе 1933 г. вместе с женой направлен на нелегальную работу в Париж в распоряжение резидента Ф.Я. Карина. Выполнял обязанности курьера, помощника, затем – зам резидента (псевдоним “Отто”), а также специальные задания в Бельгии, Голландии, Австрии и Германии»[95].

Но, скорее всего, это было не совсем так. В «Докладной записке» указывается: «В 1931 году она [супруга Дейча. – А.Б.] была откомандирована в Москву в радиошколу Коминтерна, где она пробыла до 1932 года, а позже работала до 1934 года как радистка на одной из станций Коминтерна. С 1934 года и до начала 1936 года она училась в КУНМЗ’е [Коммунистический университет национальных меньшинств Запада. – А. Б.]». Так что супруги были разлучены довольно надолго – кроме нечастых и коротких встреч.

В той же «Докладной записке» Арнольд более подробно рассказывает и о своей работе во Франции: «В начале января 1933 года (я до октября 1932 года болел в Москве тифом) я был отправлен нашим отделом в Париж, для того чтобы там работать у Карина. У него я выполнял техническую работу, фотографию и т. п. и создал нелегальные переходные пункты через французскую границу в Бельгию, Голландию и Германию. Кроме того, я старался связаться с рыбаками во Франции, Голландии и Бельгии для того, чтобы использовать рыбацкие лодки для установки на них в случае войны радиоаппаратуры».

Как известно, где-то порядка 80, если не 90 процентов секретной информации можно почерпнуть из открытых источников. И вот в подтверждение тому фрагмент из письма «Стефана» в Центр:

В последнее время мы прочитали здесь в одной газете статью о применении ультракрасных лучей в фотографии и криминалистике… Так, например, можно производить съёмку ночью почти в совершенной темноте. Возможно также производить фотографирование с аэроплана через облака. На голландско-германской границе вдоль всей границы поставлен якобы передатчик ультракрасных лучей. При каждом переходе границы контрабандистами или прочими лицами излучение прерывается, о чём становится известно путём звонковой сигнализации.

Необходимо приобрести всю теоретическую литературу в физических, фотографических и электрических журналах и всю литературу о возможностях практического применения.

Но то, что в несекретных изданиях появляется информация, представляющая прямой интерес для разведки, – это даже не половина дела. Эту информацию нужно увидеть, понять и оценить, что совсем не так просто, потому как требует соответствующей подготовки и знаний. В итоге большинство читателей просто скользят по ней глазами и тут же забывают. А вот у Арнольда Дейча, с его блестящим образованием, это получалось вполне успешно.

Впрочем, образование позволяло «Стефану» не только оценивать чужие открытия, но и совершать свои. В частности, в области оперативной техники. И вот Дейч писал из Парижа в Центр:

Несколько предложений относительно провоза сфотографированного желатинового слоя, с которого снят целлулоид:

1. На ярлычках с визитной карточкой, привязываемых к чемоданам, вставляется обыкновенно в целях предохранения карточки целлулоидная пластинка. Вместо этой целлулоидной пластинки можно вставить проявленный по физическим методам фильм.

2. В искусственных зубах или под золотыми мостами и пластинками во рту.

3. Под рекламными этикетками на флаконах с духами.

Провоз информации при помощи серебряных монет.

Сведения пишутся азбукой Морзе на серебряной монете. Затем серебряная монета покрывается слоем цинка. Затем этот слой смывается соляной кислотой.

Предложение химических чернил…

Раствор радиохлорида (хлористого радия), который получается уже в ампулах и в котором находится 0,001 г. хлористого радия, растворяется в четверти литра воды. Этим раствором следует писать…

И далее следует ещё несколько предложений, которые, так же как и вышеприведённые, могут быть не совсем понятны современному читателю. Но вот, кстати, почти официальная оценка его работы в этом направлении: «Дейч внёс большой вклад в совершенствование оперативной техники. Используя знания в физике и химии, он активно способствовал внедрению в практику разведывательной деятельности новых по тем временам технических средств, позволивших существенно повысить её эффективность. Он разработал несколько рецептов средств тайнописи, которые применялись при поддержании связи с Центром и внутри резидентуры. Некоторые из них оказались очень стойкими и успешно использовались на наиболее опасных линиях связи»[96].

Естественно, что в работе на новом месте возникали новые связи, однако и старые не обрывались, не забывались – наоборот, Дейч как бы готовил себе «команду» для продолжения работы на следующем, скажем так, этапе. В «команду» эту, в частности, вошла «Лукси», она же «Люкси», она же «Люси» – в разных документах этот псевдоним пишется по-разному. «“Лукси” я знаю с 1926—27 года по Вене», – написал Арнольд в отдельной, никак не озаглавленной записке, в которой рассказывал о судьбе агентессы и к которой мы скоро вернёмся. А пока – некоторая информация на ту же тему из «Докладной записки»: «Я тогда привлёк к нашей работе т. Люкси, приёмную дочь венгерского революционного писателя А. Габора[97] и дочь литературной переводчицы Ольги Гальперин. Обе сейчас в Москве».

Речь идёт про «Люкси»-«Лукси», но тут, как бы совершенно случайно мелькнуло в нашем повествовании имя (хотя и с ошибкой!) весьма интересной личности того времени: Ольги Осиповны Гальперн[98], а не Гальперин, уроженки города Могилёва-Подольского, что в Винницкой губернии, ставшей не только женой известного венгерского писателя, но и весьма уважаемым переводчиком. В 1929–1930 годах в берлинском издательстве Literatur und Politik вышли в её переводе первые две книги шолоховского романа «Тихий Дон», буквально потрясшие читающую европейскую публику. Впоследствии в интервью Ольга Осиповна сказала так: «Я счастлива, что неожиданно оказалась первооткрывателем “Тихого Дона” Шолохова в Европе. Просто я выполнила свой долг коммуниста: долг перед Родиной и Коминтерном»[99]…Пройдёт совсем немного времени, наступит весна 1933 года – и те самые переведённые ею на немецкий шолоховские книги полетят в огонь ярко пылающих нацистских костров, вместе с трудами теоретиков марксизма-ленинизма и произведениями целого ряда современных германоязычных писателей: Эриха Марии Ремарка, Генриха Манна, Стефана Цвейга… Штрихи истории эпохи.

Однако вернёмся к судьбе дочери Ольги Гальперн – вот что говорится о ней в безымянной записке Арнольда Дейча: «В 1933 году я встретил её в Париже, где она тогда работала секретарём и переводчицей в антифашистской организации, возглавляемой Барбюссом. С разрешения Дома я привлёк её к нашей работе. Я использовал её в качестве адреса, установщицы, связистки и для других внутренних поручений по организации. Она оказывала также услуги и другим нашим работникам. Она меня познакомила с “Джеймсом” и через неё с ним одно время поддерживалась связь. Её муж, член партии же, иногда помогал нам…» В другом отчёте этот момент – относительно помощи мужа «Люкси» – несколько конкретизируется: «Т. к. он имел большие связи, его использовали как наводчика».

После рассказа о последующих событиях (записка эта писалась по возвращении «Стефана» в Союз) он даёт агентессе такую характеристику: «“Лукси” очень преданный нам человек. Она готова в любой момент сделать для нас всё, что нам нужно. Она очень способный человек, владеет в совершенстве несколькими языками и могла бы нам быть очень полезна».

Суммируя всю вышеизложенную информацию, можно понять, что Арнольду в тот период пришлось провести большую и разноплановую работу, потрудиться не только на французской, но и на сопредельных с ней территориях, общаться с большим количеством людей – и при этом располагать их к себе, входить к ним в доверие, чтобы по-настоящему закрепить связи. Встретиться в первый раз с нужным человеком в общем-то несложно. Гораздо сложнее закрепить контакт, обеспечить последующее общение.

Кстати, в установке первичного контакта немалую роль играет внешность разведчика. Надо знать, что близ границ, на пограничных побережьях (не говорим о тщательно охранявшихся погранзонах в СССР) обычно полным-полно крутится всякого разного сброда, не вызывающего доверия окружающих – контрабандисты, тёмные дельцы и тому подобная публика. Посмотришь на иного, и сразу становится ясно, что с таковым лучше соблюдать дистанцию пистолетного выстрела. По счастью, природа (или родители?) наградила Арнольда весьма привлекательной, располагающей внешностью: «Дейч был красивым мужчиной: синие глаза с огоньком и светлые вьющиеся волосы – он никак не укладывался в привычный стереотип сына торговца из стран Центральной Европы, выросшего в традиционном еврейском квартале Вены»[100]. Но это – вторичное, сделанное с чьих-то слов описание, а вот свидетельство человека, непосредственно общавшегося с Дейчем, не раз его видавшего. Ким Филби так описывает свою первую встречу с разведчиком: «Незнакомцу было около 35 лет. Он был намного ниже среднего роста, полная фигура лишь подчёркивала внушительную ширину его плеч. Светлые курчавые волосы и большой открытый лоб. Живые голубые глаза и широкий рот намекали на то, что от него вполне можно ожидать какой-нибудь шалости или озорства»[101]. В общем, внешне приятный такой дядька, располагающий к себе, – и ничего от «сына торговца из еврейского местечка», что у многих вызывало определённое предубеждение. Да и вообще, по тому времени для Европы это была далеко не лучшая и совсем не безопасная национальная принадлежность…

На французской территории Дейч прошёл весьма основательную «обкатку» перед выводом на нелегальную работу в Англию. Неизвестно, насколько радовал его такой перевод – Арнольд очень любил Париж, этот, говоря словами Хемингуэя, «праздник, который всегда с тобой». Но… «Для советской разведки того времени большой интерес представляла Великобритания. В то же время, после восстановления дипломатических отношений с Советским Союзом в 1929 году, британские спецслужбы установили в отношении официальных советских представителей жёсткий контрразведывательный режим. За сотрудниками советских учреждений в Лондоне велась интенсивная слежка, их телефоны прослушивались, контролировалась почтовая корреспонденция. Поэтому Москва приняла решение об активизации разведывательной работы в Великобритании с нелегальных позиций»[102]. При этом сохранялись и «легальные» резидентуры, что позволяло руководству разведки наблюдать за происходящим в стране их пребывания как бы с двух точек зрения, что делало картину происходящего более объёмной и объективной.

Разведывательная работа на Британских островах проводилась ещё с 1922 года, но, к сожалению, она была не столь результативной, как бы того хотелось в Москве. «Проблема, с которой сталкивалась советская разведслужба в 1930 году, заключалась в том, что большинство источников, которые уже были завербованы, составляли мелкие служащие иностранных министерств и разведслужб. Хотя информация, получаемая от шифровальщиков и секретарей британского МИДа, была ценной, информаторы не имели доступа в более высокие круги, где принимались решения»[103]. По этой причине и было принято решение усилить лондонскую нелегальную резидентуру. В «Докладной записке» Дейча написано так: «В октябре 1933 года мне было сказано, что я должен отправиться на оперативную работу в Англию. Тогда же я поехал один в Вену и привлёк в нашу организацию “Стрелу” (“Герта”) и “Джона”». В одном из докладов, в разделе «Подготовление работы. Ноябрь 1933 г.», об этом рассказывается так:

«Герту» я знаю по Вене с 1929 года, она была член австрийской партии и работала в пацифистской буржуазной организации женщин. Она приблизительно 39–40 лет. До приезда в Англию она ещё не была замужем. Она очень несчастный человек, так как была очень долго больна и пролежала долго в кровати, у неё одна нога из-за этой болезни не сгибается. Она честный и преданный партии человек. Скромная, она не всегда хочет брать ответственность, так как не уверена в себе. Поэтому она выполняет абсолютно точно только то, что ей говорят, и никогда не проявляет сама инициативы. Она очень прилежная и каждое задание выполняет очень серьёзно и внимательно. Она очень чувствительно реагирует на вещи и очень легко обижается. Она живёт одна, без мужа, и, видимо, к такой жизни привыкла. Она очень связана с своей семьёй, со своей матерью и сёстрами, и братьями. Она немного скупая и экономит деньги. Очень интересуется политикой и много читает. Она очень осторожная и контролирует свою личную жизнь. В личной жизни она очень незаметный человек. Хороший фотограф, говорит очень хорошо по-английски, знает Англию, и обычаи страны, и характер жизни.

В ноябре 1933 года я поехал в Вену, для того чтобы привлечь её к работе в Англии. Она имела одного друга, «Джона». Молодого англичанина, который приехал в Вену в 1933 году изучать немецкий язык. У «Стрелы» он жил на квартире, как квартирант. Невзирая на то, что он был моложе её, она с ним сошлась… Она занималась с ним политически и сделала из него коммуниста. Когда «Джон» вернулся в Англию, он вступил в английский комсомол. Я с ним познакомился ещё в Вене. Наш план был таков. «Стрела» должна поехать в Англию и снять для нас квартиру. Для её прикрытия «Джон» должен был на ней жениться и получить таким образом для «Стрелы» английское подданство. Самого «Джона» мы хотели также использовать. По моему предложению «Джон» приехал в декабре 1933 г. в Вену и изъявил согласие работать с нами.

По возвращении в Англию он вышел из комсомола, переменил свою квартиру и скрылся от своих прежних друзей.

Глава 5

Все оказались «врагами народа»

«В феврале 1934 г. я один уехал в Лондон», – писал Дейч в «Докладной записке». Один – имеется в виду без жены. Зато, как мы видим, совсем скоро к нему присоединятся члены той самой его «команды», о которой мы говорили ранее, так что одиноким иностранцем он не был тут изначально. К тому же «Джон» уже ожидал его в своих родных краях, и вот как «Стефан» писал об этом в очередном своём меморандуме:

Немедленно по моему приезду я связался с «Джоном». Он 26 лет от роду. Директор музыкального издательства. Живёт очень скромно. Типичный англичанин. Очень образованный, но ещё с долей ребячества. Человек с большой силой воли, спокойный. Без темперамента. Преданный и готов всё делать для нас. Каждое задание исполняет очень точно, аккуратно. Работает по плану и очень прилежный и трудоспособный. Имеет абсолютное доверие ко всему, что мы делаем и говорим. Например, если он читает буржуазную газету и находит там что-нибудь такое, чему не может дать самообъяснения, всё равно он считает, что это неправда. (Вопрос идёт о статьях, направленных против нас.) Он очень молчаливый и скрытный, но очень честный и прямолинейный. Человек хитрый. Не скупой, но знает деньгам цену и зря их не тратит. Читает мало, к этому его нужно подталкивать. Любит лёгкую музыкальную комедию и самые глупые английские остроты и читает регулярно журнал «Панш»[104] (очень скучный и неумный английский юмористический журнал). Человек привычек, и с трудом привыкает к новым вещам и привычкам. Но если кто-нибудь его убедил, то он уже будет придерживаться этой точки зрения и не изменит её. Понимает и хорошо практически проводит на работе конспирацию.

Далее в том же документе следуют выводы: «Возможности использования “Стрелы” и “Джона”: Оба имеют очень хорошее прикрытие. Оба прекрасные фотографы. Она окончила фотошколу в Англии. Оба имеют хорошие квартиры. “Джона” предположительно можно использовать для связи с агентами».

Читателей обычно интересует, как попадает разведчик в страну будущего пребывания. (Также, впрочем, это очень интересует и местную контрразведку, но не о ней сейчас речь.) В данном случае «Стефан» оказался в Англии самым простым и абсолютно легальным способом: из Франции, через Ла-Манш, на рейсовом пароходе или пароме, по своим собственным австрийским документам – под своим именем, как Арнольд Дейч. Этот факт позволил некоторым авторам сделать довольно смелые выводы: «Арнольд Дейч не являлся, собственно, нелегалом, так как находился за рубежом под своим настоящим именем и пользовался своим подлинным австрийским паспортом. Тем не менее, работая непосредственно в нелегальных резидентурах ИНО, он не только формально принадлежал к нелегальной разведке, но полностью использовал присущие ей стиль и методы работы»[105].

Между тем, во-первых, мы помним приведённый в предисловии не столь уж маленький список имён, под которыми выступал «Стефан», прикрытый соответствующими документами, а во-вторых, не стоит думать, что в его официальном паспорте всё было отражено так, как оно происходило на самом деле. Явно, что если бы он приехал в Великобританию, имея в паспорте советские визы, то… Даже и гадать не будем! Для полиции это всяко был бы сигнал NB[106]. Из этого следует, что в 1932 году он выезжал из Австрии совсем по другим документам, чтобы сохранить «чистоту» своего паспорта, а в Союз, вполне возможно, въезжал ещё и по каким-то третьим. Можно добавить и то, что потом, в ходе нашего повествования, мы узнаем, что со всеми своими оперативными контактами «Стефан» общался под разными именами, и вряд ли они просто придумывались по ходу разговора и были ничем не подкреплены. Вдруг бы, не дай Бог, пришлось предъявить кому-то документы, и тут «источник» узнает, что он совсем не тот, как себя называет, – и обидится из-за недоверия и сгоряча порвёт отношения. Всякое случается!

…Вспоминается, как один разведчик-нелегал рассказывал, что однажды, путешествуя по миру, ему за короткий срок пришлось несколько раз переходить на различные документы. И вот в каком-то аэропорту он отдаёт паспорт на регистрацию билета, а его вдруг спрашивают: «Ваша фамилия?» И тут он понимает, что напрочь забыл ту «промежуточную», только на время перелёта из одной страны в другую, фамилию, которую он «носит» в данный момент. Выручила мгновенная реакция: «Та самая, что в паспорте!» – усмехнувшись, ответил нелегал и кивнул в сторону документа, находящегося в руках клерка…

«Стефан» приехал в Лондон, имея вполне официальный повод для приезда, о котором он также написал в своей «Докладной записке»: «Для прикрытия я изучал в 1934–1936 гг. в Лондонском университете психологию. Эту учёбу я закончил, за исключением последнего экзамена».

Лондонский университет – солидное учебное заведение, основанное за сто лет до описываемых событий – в 1836 году – и являющееся то ли третьим, то ли четвёртым по своему возрасту после знаменитых Оксфорда и Кембриджа – есть некоторая неясность с университетом в Дареме, основанным в 1832 году, но получившим королевскую хартию лишь пять лет спустя, и являющимся другим претендентом на «почётное третье место». Но, в общем, в любом случае весьма престижный вуз.

«Арнольд в качестве легального прикрытия стал учёным-исследователем при Лондонском университете. На первый взгляд Дейч был самым обычным честолюбивым профессором из Вены, родины психологии, который вскоре приобрёл массу знакомых в британских научных кругах. Никто из них никогда не заподозрил, что приятный в общении и умный молодой учёный, в просторной квартире которого на Лоун-роуд, в самом сердце Хэмпстедского учёного сообщества, часто собирались гости, финансируется штаб-квартирой НКВД в Москве и действует по её указаниям»[107].

Что ж, похоже, наш Наркомат внутренних дел не поскупился: Хэмпстед, являющийся частью Центрального Лондона и расположенный в парковой зоне, считается районом богатых и знаменитых. В те самые времена там жили Агата Кристи, Джордж Оруэлл[108], несколько позже туда перебрался наш старый венский знакомый Зигмунд Фрейд, который после аншлюса более не чувствовал себя ни австрийцем, ни немцем, а совсем даже наоборот…

Сказав о том, что Дейч приехал в Лондон, многие авторы далее с уверенностью пишут, что это именно он, как бы на пустом месте, чуть ли не вдруг, придумал вербовать там прогрессивную, растущую, так сказать, агентуру – прежде всего в студенческой среде, тогда как ранее никто и представить себе не мог такой возможности. Думается, что это не совсем верно – всё-таки есть основания считать, что такая идея уже давно как бы витала в кабинетах здания на площади Дзержинского, ранее именовавшейся Лубянкой.

«Западные историки обнаружили, что в конце 20-х – начале 30-х годов ОГПУ одобрило далеко идущие планы внедрения агентов в правящие классы Британии и приступило к вербовке выпускников университетов, прежде всего левонастроенных, недовольных существующими порядками в Англии и симпатизирующих Советскому Союзу. Советская разведка рассчитывала на то, что часть из них могут, заняв видные посты в государстве, стать обладателями важных секретов. Автором этой хитроумной системы, рассчитанной на многие годы вперёд, называют начальника 4-го управления [Ошибка в тексте – он таковым не был. – А.Б.] Михаила (Меера Абрамовича) Трилиссера[109]… Она (эта система) была введена в действие после разрыва Англией отношений с СССР…»[110]

По этому поводу уточним, что «27 мая 1927 г. министр иностранных дел Великобритании Чемберлен[111] вручил советскому полпреду ноту, в которой говорилось о разрыве дипломатических отношений с СССР и аннулировании торгового соглашения 1921 г. В качестве официального предлога фигурировал тезис о зловредной коммунистической пропаганде против английского правительства… Английская сторона, разрывая дипломатические отношения, сделала оговорку, что этот акт не должен сказаться на нормальном развитии советско-английской торговли. Однако советское правительство не приняло таких “правил игры”. Размещение заказов в Англии было сокращено и увеличены заказы в Италии, Франции и Скандинавских странах. Эта контрмера сыграла свою роль в поражении консервативного правительства Англии на очередных парламентских выборах. Новое правительство пошло на нормализацию отношений с СССР»[112].

Нормализация – это, конечно, хорошо, но оно совсем не значит, что советская разведка не имела более своих интересов на британской территории, впрочем, как и английская разведка МИ-6, она же СИС[113], – на советской. Не будем объяснять, что в политике могут изменяться межгосударственные симпатии и антипатии, тогда как государственные интересы остаются прежними и разведка работает на их обеспечение. Кстати, есть и другая версия авторства идеи о перспективной агентуре. Известные нам авторы Олег Царёв и Джон Костелло, ссылаясь на записки Орлова-Фельдбина, упоминавшегося уже резидента «Шведа», приходят к следующему выводу:

«Лишь в начале 30-х годов, – по словам Орлова, – одному из руководителей разведки НКВД пришла в голову мысль, которая будто по волшебству позволила решить эту трудную проблему». Его подозрительно обтекаемое объяснение того, что этот безымянный офицер «подошёл к этой проблеме не только как разведчик, но и как социолог», даёт основание предполагать, что он замалчивает известные ему более подробные сведения о том, каким образом был разработан этот план. В то время Орлов был в Москве одним из немногих высокопоставленных офицеров НКВД с необходимым опытом работы и был осведомлён, что «в капиталистических странах выгодные назначения и быстрое продвижение по службе гарантируются молодым людям, которые принадлежат к когорте сыновей политических лидеров, высших правительственных чиновников, влиятельных членов парламента» и для которых «продвижение по службе происходит почти автоматически». Поскольку именно Орлов руководил зарождением кембриджской сети внедрения, основывающейся именно на этом принципе, становится понятным, что он ссылался на личный опыт…[114]

Как видим, идея давно уже созревала, были у неё какие-то авторы, но именно Арнольд Дейч, приехавший в Великобританию в самое выгодное для её реализации время, смог не только блистательно воплотить её в жизнь, но и, подойдя к делу творчески, сумел как говорится, эту идею развить и углубить. Кстати, об этом, о развитии идеи, у нас совершенно не вспоминается! Очень много говорится о «Кембриджской пятёрке», невнятно, как бы вскользь, иногда упоминается об оставшейся нераскрытой противником «Оксфордской группе» – и кажется, что ничего более и не было. Но мы предоставим некоторые иные документы, подтверждающие наши слова о продолжении работы в данном направлении.

Понятно, что чем сложнее и гениальнее идея, тем труднее будет её исполнение, так что никто не знает, сколько прекрасных идей «ушло в песок» исключительно из-за бездарных исполнителей или из-за каких-то ошибок при их претворении в жизнь. Ведь и в данном случае следовало найти не просто «левонастроенных студентов», согласных на вербовку, но людей по-настоящему перспективных, а не каких-нибудь многообещающих пустоцветов. Как свидетельствует опыт, сотрудничать с иностранной спецслужбой (какой – без разницы!) на материальной основе (рассмотрим именно этот аспект – с идейной основой всё происходит по-иному) чаще всего соглашаются любители красивой жизни. Хорошо, когда такой любитель уже пристроен, имеет некую официальную работу, представляющую интерес для разведки. А если он пока всего лишь студент, да ещё и из числа тех, кого сегодня называют «мажорами», то его перспективы, так же как и потенциальные возможности, представляются весьма и весьма туманными.

Поэтому первой задачей, стоявшей перед вербовщиком, было отделить «злаки от плевел» или, точнее, «агнцев от козлищ». Арнольд Дейч сумел сделать именно это. Так что, кому бы ни пришла в голову такая блистательная идея, у неё оказался прекрасный исполнитель, именно тот человек, который в нужное время появился в нужном месте – и чётко выполнил порученную задачу.

Время для решения такой задачи было как раз самое выгодное. «В Великобритании крепло глубокое разочарование в британской политике, вызванное сокрушительным поражением лейбористов осенью 1931 года и решением Рамсея Макдональда[115] продолжать занимать должность премьер-министра правительства, не имеющего ни определённой политики, ни убеждений. Это был третий год Великой депрессии, был очень высок уровень безработицы, а захват Японией Маньчжурии явился предвестником грядущего мирового конфликта. Капитализм вдруг оказался не только злобным, но и уязвимым, и в британских университетах стали рассуждать не о том, как он падёт, а когда. Коммунистические “антивоенные” группировки были созданы в Кембридже, Лондонской экономической школе, Лондонском университетском колледже почти одновременно… В КГБ[116] прекрасно знали о том, что происходит среди элиты британских интеллектуалов. Вряд ли когда ещё наступил бы более благоприятный период для поиска молодого англичанина, готового служить интересам СССР»[117].

Тем более что в советских специальных службах в то время также происходили положительные изменения, способствовавшие совершенствованию работы, в том числе и разведки. «10 июля 1934 г. постановлением ЦИК СССР был образован Народный комиссариат внутренних дел – НКВД СССР, в составе которого было создано Главное управление государственной безопасности (ГУГБ). Основные функции ОГПУ перешли к этому управлению. Иностранный отдел стал 5-м отделом Главного управления государственной безопасности НКВД СССР… [В число приоритетных задач ГУГБ входило и руководство деятельностью закордонных резидентур. – А.Б.] Это был государственный нормативный акт, который давал право 5-му отделу ГУГБ, то есть внешней разведке, вести агентурную работу в зарубежных странах в целях получения информации по вопросам безопасности советского государства»[118]. (К сожалению, в данные утверждения вкралась неточность. По материалам издания «Служба внешней разведки России», подготовленного сотрудниками Кабинета истории СВР, Иностранный отдел в составе ГУГБ НКВД оставался под таким наименованием по 25 декабря 1936 года, после чего, на следующий день, стал именоваться 7-м отделом ГУГБ; о последующих преобразованиях мы рассказали ранее[119].) ГУГБ возглавил Генрих Ягода, оставаясь при этом также наркомом внутренних дел. Иностранным отделом с августа 1931-го по май 1935 года руководил Артур Артузов. Это были большие начальники, которые сотрудника, работавшего «в поле», практически не касались. Не знаем, довелось ли Дейчу когда-либо встречаться с Артузовым, а вот Ягоду он совершенно точно не видел… Так что перейдём к более приземлённым темам.

Впрочем, прежде чем говорить о конкретной работе нашего героя, немного скажем об условиях, в которых ему пришлось эту работу проводить, и кое-что нам сразу же представится не столь радужным и оптимистичным. Начнём, что называется, с головы – с тех людей, которые руководили «Стефаном» в лондонской резидентуре. Как мы помним, в личном деле Дейча есть справка 1940 года, и в ней – следующий абзац (правописание сохранено): «С января 1933 г. работал в Париже у КАРИНА (осуждён к ВМН в 1937 г.), затем с апреля 1934 г. с перерывами работал в Лондоне с РЕЙФОМ (осуждён), у “ШВЕДА” (невозвращенец) и под руководством “МАННА” (осуждён к ВМН в 1938 г.)».

Жуткое впечатление производит эта информация! Это ж подумать – все руководители Арнольда Генриховича, как нелегального разведчика, его резиденты, на поверку оказались «врагами народа» и даже, судя по обвинительным заключениям, иностранными шпионами, – и в Лондоне, и ещё раньше, в Париже! И все, за исключением только лишь ускользнувшего от рук советского правосудия «Шведа»-Орлова-Фельдбина, оказались расстреляны – аббревиатура «ВМН» означает высшую меру наказания. Честно скажем, что вопрос, как это «Стефан» не «загремел» потом «за связь с врагами народа» (очень частая формулировка обвинения!), повисает в воздухе. Можно, правда, предположить, Лаврентий Берия, который в людях разбирался и, вопреки всем утверждениям хрущёвского времени, умел их ценить, прекрасно понимал, что такими работниками, как Дейч, разбрасываться нельзя. К тому же было известно, что хотя Арнольд и являлся в прошлом сотрудником Коминтерна, но с Троцким его совсем ничего не связывало, они никогда не встречались.

Итак, несколько слов про руководителей лондонской резидентуры – про Фёдора Карина, резидента в Париже, мы уже говорили.

В апреле 1934 года, вскоре после того, когда в Англию приехал Дейч, лондонскую нелегальную резидентуру возглавил капитан госбезопасности Игнатий Яковлевич Рейф (1902–1938). «Родился в Ковеле, в семье бакалейщика. До 1915 г. жил в Варшаве, затем – в Киеве. В 1918 г., при гетманщине, участвовал в подпольной работе. В 1920 г. участвовал в реквизициях для нужд Красной Армии. С 1922 г. – библиотекарь полпредства СССР в Берлине. Поддерживал негласный контакт с организацией КПГ земли Берлин-Бранденбург. В 1924 г. отозван в СССР. С 1924 г. – сотрудник секретариата редакции газеты “Правда”. С 1925 г. работал в центральном аппарате ОГПУ в Экономическом и Иностранном отделах. В апреле 1934 г. направлен нелегальным резидентом в Лондон под фамилией Макс Волиш. В феврале 1935 г. выслан из страны как нежелательный иностранец»[120].

Игнатий Рейф проходил под оперативным псевдонимом «Марр». В книге «Роковые иллюзии» утверждается, что «Насколько можно было установить, МИ-5 так никогда и не удалось раскрыть его, как “нелегального” руководителя советской разведки в Великобритании»[121]. Раскрыть-то его не раскрыли, но всё равно – с Острова, как именовалась Великобритания в служебной переписке, выставили.

Можно полагать, что у опытного нелегала «Стефана» и его руководителя, человека в общем-то случайного на этой работе, к тому же ещё и слабо владеющего английским языком, что порой приводило к неприятностям, отношения были не очень тёплыми – очевидно, именно по такой причине Дейч был передан в подчинение «Шведу», который по ряду обстоятельств вынужден был перебраться из Парижа в Лондон. При этом 22 июня 1934 года «Марр» так характеризовал Арнольда новому резиденту: «Парень он [“Стефан”] к работе аккуратный, преданный и при более тесной связи с ним мне удалось сделать из него толкового и нужного мне в работе помощника. Несколько слов о его формальном положении на Острове: известный Вам его кузен в настоящее время ограничивается тёплыми приёмами, однако ничего конкретного для него не сделал. Поэтому, возможно, нам придётся в ближайшие 2–3 месяца подумать и найти для него (конечно, без денег или с ограниченной суммой денег) соответствующее прикрытие. Думаю, что пока это не к спеху, так как он является слушателем курсов языков в Университете, имеет текущий счёт в банке 120–150 фунтов (наши деньги). Сам доктор имеет на Острове солидного и влиятельного кузена. Всё это очень хорошо на время, однако через 2–3 месяца придётся из него сделать не гастролёра, а человека, имеющего осёдлость на Острове».

Вроде бы характеристика положительная, но вот это «мне из него удалось сделать толкового помощника» несколько режет глаз. Это же каким надо было обладать педагогическим и оперативным мастерством, чтобы так преуспеть за два месяца? К тому же, если сравнивать опытность на нелегальной работе резидента и его помощника, то сравнение явно окажется не в пользу первого; были и ещё, как мы узнаем позже, некоторые причины… В общем, кажется, нашла коса на камень – и этим не только было обусловлено переподчинение, но оно достаточно остро проявится и потом, уже даже по возвращении в Союз. Насчёт же упоминаемого «Марром» кузена сам Дейч писал в своих отчётах так: «В Лондоне я разыскал одного моего родственника, кузена, которого я до этого не знал, и который владел крупным английским кинотрестом». Особой нужды в его помощи пока что не было – эта необходимость возникнет позже. Пока же разведчик жил по учебной, студенческой визе…

«Швед», он же – Александр Михайлович Орлов, он же Лев Лазаревич Никольский, а ещё точнее – Лейба Лазаревич Фельдбин, майор госбезопасности, фигура легендарная и более чем противоречивая, был человеком совершенно иного плана и опыта, нежели Рейф. (Так что возможно и то, что без учёта личных моментов Дейча просто переподчинили более опытному начальнику.)

Сын мелкого служащего, он поучился на юридическом факультете Московского университета и одновременно в Лазаревском институте восточных языков, однако вскоре, благо шла мировая война, был призван в армию, послужил солдатом в запасном полку, уже после Февральской революции окончил школу прапорщиков, а затем, после Октября, поработав в Высшем финансовом совете в качестве зам зав справочного бюро, в 1919 году вступил в Красную армию, но вместо того сначала служил по линии Особого отдела в Киеве, а потом – в Архангельской губернской ЧК. В 1924 году он оказался на посту помощника начальника Экономического управления ОГПУ, после чего ненадолго возглавил погранохрану Сухумского гарнизона.

«В 1926 г. переводится в ИНО ОГПУ. В 1926–1927 гг. – резидент в Париже, действовал под фамилией Л. Николаев и прикрытием должности сотрудника торгпредства СССР во Франции. В 1928 г. был направлен в Берлинскую резидентуру под фамилией Л. Фельдель и прикрытием должности торгового советника полпредства СССР в Германии»[122]. «В 1931 г. Орлова отзывают в Москву в связи с участившимися случаями провалов сотрудников советских спецслужб. Перед разведкой встала задача перестроить свою работу так, чтобы провалы в работе не приводили к дискредитации советских дипломатов. Поэтому с этого времени основной упор делается на нелегальную разведку»[123]. Ну, насколько нам известно, причина была не только в этом – советские представительства и организации в различных странах привлекали к себе повышенное внимание контрразведывательных служб, а потому разведка и переходила на нелегальные позиции.

Однако возвратимся к биографии «Шведа». «В сентябре 1932 г. выезжал в командировку в США под прикрытием должности представителя Льноэкспорта, где сумел приобрести подлинный американский паспорт на имя Уильяма Голдина. Весной 1933 г. по документам У. Голдина был направлен в Париж во главе нелегальной оперативной группы “Экспресс” с задачей разработки 2-го Бюро (разведка) французского Генштаба… С июля 1934 г. – нелегальный резидент в Англии под прикрытием представителя Америкэн рефриджерейтор компани ЛТД…»[124]

И вот ещё имеется такая версия – разведка весьма неохотно приоткрывает свои тайны, однако не разоблачает разного рода версии, представляя читателям выбирать самостоятельно, верить таковым или не верить: «Разумеется, это был не первый приезд Орлова в Лондон. Ещё в 1931 году он руководил работой нелегала, чьё имя прогремело в 1957 году. Его звали Вильям Генрихович Фишер[125], позднее известный как Рудольф Иванович Абель. Фишер приехал в Англию в июне 1931 года через Францию, где его встречал Орлов, имевший в то время псевдоним “Швед”. Фишер под руководством “Шведа” создал в Англии и Скандинавии сеть нелегальных передатчиков»[126]. Если учесть, что «доамериканская» – то есть до ареста в США – часть биографии легендарного Абеля-Фишера в общем-то до сих пор остаётся скрыта, то… всё может быть!

Между тем и биография Орлова-Фельдбина совсем не пропагандируется, о его реальных заслугах говорится скороговоркой, – но это по совершенно иным причинам. По этим же причинам сложно говорить, как складывались отношения межу Арнольдом Дейчем и этим его начальником, но можно полагать, что они были вполне уважительные и доверительные. Тому в подтверждение – краткая характеристика, данная резидентом разведчику: «“Стефан” никогда не подведёт и доверие к нему полностью оправдает». По «недоверчивым» 1930-м годам, когда то один, то другой ваш сослуживец оказывался вдруг «врагом народа», такая оценка дорогого стоит. Так как Иосиф Рейф продолжал пока ещё оставаться в своей должности, то «Швед», как можно понять, являлся главным резидентом – до октября 1935 года…

Третий из вышеперечисленных резидентов – «Манн», Теодор Малли[127] – относится к числу тех, кого именуют «легендарными разведчиками».

Он, как и Дейч, был уроженцем Австро-Венгрии, однако судьба его складывалась совершенно по-иному, что неудивительно: и десять лет разницы в возрасте, и происхождение из семьи чиновника. Вроде бы Теодор был католическим священником (но есть, однако, версия, что он, выпускник философского и богословского факультетов Венского университета, в сан возведён не был, однако несколько приукрасил таким утверждением свою биографию), а в мировую войну, что уже точно, стал офицером австро-венгерской армии – а не капелланом. В 1916 году он попал в русский плен, где, так сказать, идеологически перековался, после чего в 1918 году вступил в Красную армию, участвовал в боях с войсками барона Петра Врангеля, адмирала Александра Колчака и батьки Нестора Махно. Затем, с 1921 по 1926 год работал на различных должностях в Крымской ЧК.

«В 1926 году он покинул Крым и в течение шести месяцев работал ответственным секретарём отдела политэмигрантов ЦК МОПР. Переезд в Москву привёл к тому, что Малли вновь был направлен на работу в ОГПУ, на сей раз в его центральный аппарат. В 1926–1930 годах он работал в ОГПУ в должности оперуполномоченного и помощника начальника КРО [контрразведывательного отдела], в 1930–1932 годах – оперуполномоченным Особого отдела ОГПУ. В 1932 году его переводят на работу в разведку, и до 1934 года он работает помощником начальника 3-го отделения ИНО ОГПУ. С июня 1934 года по июль 1937 года Малли находился “в длительной загранкомандировке по линии ИНО ОГПУ в качестве резидента нелегальной резидентуры в капиталистической стране”»[128]. Можно уточнить, что странами, в которых он исполнял обязанности нелегального резидента, были Франция и Великобритания.

В общем-то Теодор Малли и Арнольд Дейч по многим показателям были, что называется, «одного поля ягоды», так что отношения между ними сложились вполне даже дружеские.

…Вот такие были люди, под руководством которых на протяжении 1934–1937 годов работал на Острове Арнольд Дейч.

Глава 6

В столице туманного Альбиона

Это только в шпионских сериалах отважный разведчик успешно входит в доверие ко всем и каждому, самолично пробирается в «святая святых» противника – штабы, разведцентры, сверхсекретные лаборатории, администрацию президента или района (ненужное зачеркнуть), добывает необходимые документы, запросто и в общем-то на равных общается с разного рода высшими чинами (тем более – с их очаровательными секретаршами), ну и так далее… В действительности же по тем или иным мотивам работу по добыванию тех самых интересующих разведку материалов выполняют агенты – помощники оперативного работника, как правило – из местных товарищей.

В этой связи перед «Стефаном» стояла сложнейшая задача, о которой мы уже говорили: «Найти молодых англичан, которые были бы готовы взять на себя пожизненное обязательство помогать СССР, выполнять функции агентов на местах и служить интересам СССР везде, куда бы ни забросила их судьба. Предъявляемые требования были весьма специфическими: политические взгляды, идущие вразрез с происхождением, желание предать свой класс и свою страну и врождённый талант лицедея, поскольку им пришлось бы обманывать не только коллег, но и семью и друзей»[129].

Думается, что всё-таки не «классовое сознание», о котором столько говорили теоретики марксизма-ленинизма, являлось определяющим в характере англичанина, но сама его принадлежность к великой Британской империи, «над которой никогда не заходило солнце», то самое воспетое Редьярдом Киплингом «бремя белого человека», несущего по миру свет цивилизации, просвещения и всего такого прочего, осознание собственного национального и культурного превосходства над всеми иными народами. (Вспомните, как в романах Агаты Кристи, соседки Арнольда Дейча по Хэмпстеду, многие англичане неласково, если не сказать с презрением, встречают великого детектива бельгийца Эркюля Пуаро: «Иностранец!» Ну прямо-таки клеймо с чёткой надписью «2-й сорт», как на бараньих тушах в советском магазине «Мясо – Рыба».)

Об этой психологии очень интересно рассуждал в своих воспоминаниях Ким Филби, вспоминая директора школы в Истборне, где он учился в детские годы, «некоего мистера Ф.Е. Хилла», как он и написал в тексте:

Новый директор был консерватором… М-р Хилл был, естественно, сторонником империи. Он переименовал наши спальни, дав им название британских доминионов и колоний: Канада, Австралия, Индия и т. д. Он любил пространно рассуждать об империях – Персидской, Македонской, Римской, Монгольской и Британской. Он говорил нам, что Британская империя отлична от всех остальных по одной простой причине: она вечна. По мере того, как я переваривал эту мысль, меня вновь начинал одолевать скептицизм. Почему? Почему Британская империя должна отличаться от всех остальных, если, конечно, не считать того обстоятельства, что мистер Хилл и я родились в Британии[130].

Ким пишет это скептически, но большинство его соотечественников, из той категории, что именуются Real Gentleman[131], полностью и на полном серьёзе согласились бы с последним утверждением: да, они родились в Британии, и именно потому Британская империя отличается от всего прочего мира.

И вот к этим самым «людям 1-го сорта», каковыми они себя мнили, нужно было не только найти подход, но и склонить их на свою сторону, то есть предложить им работу на советскую разведку. Причём, как мы уже говорили, нужно было сделать ставку на действительно перспективных людей. Тут уже всё зависело от мастерства и личности вербовщика. Плюс к тому, следует добавить и его статус, общественное положение, что в Англии всегда имело принципиальное значение. У Дейча на этот случай была весьма выгодная легенда: молодой учёный, получающий дополнительное образование в престижном Лондонском университете. Да, иностранец – из Австрии, но в молодёжной среде такое качество, как снобизм, развито гораздо меньше, чем в действительно «высшем обществе», а потому, думается, этот «недостаток» вполне искупался принадлежностью к «студенческому братству».

«Учёба в университете дала возможность заводить широкие связи среди студенческой молодёжи. Будучи одарённым от природы, содержательной личностью, натурой притягательной, тонко чувствующей сущность и внутренний мир человека, “Стефан” пользовался этим даром так, как ему подсказывали его наблюдения и чутьё. В Лондоне у него в полной мере проявилась такая важная черта профессионального разведчика, как умение отбирать нужных людей и готовить их для работы на разведку.

Он сосредоточил свои разведывательные интересы преимущественно на Кембриджском и Оксфордском университетах. Его, как разведчика, в первую очередь интересовали студенты, которые в перспективе могли стать надёжными помощниками по разведывательной работе.

“Стефан” был первым советским разведчиком, который сделал твёрдую ставку на приобретение перспективной агентуры»[132].

Опыт свидетельствовал, что таких именно людей следует прежде всего искать в двух местах: в Оксфорде и Кембридже, старейших и престижнейших университетах Великобритании, первый из которых был основан во второй половине XII века, а другой – в 1209 году. Конечно, Лондонскому университету, несмотря на своё почётное третье место «в возрастной группе», тягаться с ними в этом плане просто не приходилось, однако и там уровень образования был весьма высоким, так что отношение к Дейчу было вполне уважительным, что также способствовало контактам.

Уже по возвращении, в Москве, «Стефан» составил меморандум, озаглавленный «К перспективам нашей работы в Англии»:

Кембридж имел в 1936 году 4 тысячи восемьсот студентов, а Оксфорд 5.900. В каждом из этих университетов компартия имела от 300 до 400 активных членов. Однако влияние партии значительно больше. Там имеется единый фронт студентов социалистов и коммунистов под руководством компартии.

Председатель Совета студентов Кембриджского университета был в 1937 году коммунистом. Количество фашистских студентов ничтожно. Влияние партии настолько велико, что недавно митинг консервативных студентов принял резолюцию против Мюнхена[133]. В «Известиях» некоторое время тому назад была заметка о том, что на общем студенческом собрании в Кембридже, на котором выступал министр Андерсон[134], была принята резолюция против правительства большинством голосов – 75 %. […]

Университеты в Кембридже и Оксфорде известны своими левыми настроениями, и буржуазная пресса по этому поводу не раз уже шумела. Тем не менее, они являются основными местами пополнения государственных учреждений. Полиция, разумеется, знает о «коммунистической опасности» там, и надо предполагать, что студенты подвергаются наблюдению. С другой стороны, левая политическая деятельность многих студентов часто рассматривается как увлечение, легко проходящее и объясняющееся молодостью. Но есть ещё другое для нас благоприятное обстоятельство. Английские правящие классы очень самоуверенны. Они убеждены, что каждого человека можно купить деньгами, повестями, лестью и гостеприимством… Такими путями они пытаются заполучить самых талантливых людей и самых влиятельных. Они готовы поверить ренегату – если только он англичанин – приходящему или возвращающемуся к правящему классу и его принципам. Существует своего рода убеждение, что джентльмен – а каждый выходец из правящего английского класса является таковым, даже если он «красный», – не может, раз вернувшись к своему классу, играть двойную игру. Это означает, что молодой человек из правящего класса, бывший в университетские годы коммунистом и позже раскаявшийся, и ставший снова верным членом своего общества, даже если только на основании его слов, может рассчитывать на прощение и доверие. Невзирая на всё это, мы должны в нашей работе соблюдать все предосторожности, глубоко изучать каждого кандидата и найти для него, если мы решили привлечь его к работе, хорошую легенду.

То есть, можно так сказать, почва была возделана для посева – впрочем, и не только на территориях этих отдельно взятых университетов. «Капиталистический мир только что пережил экономический кризис невиданных доселе масштабов со всеми его ужасающими последствиями: безработицей, нуждой, отчаянием, крушением надежд на лучшее будущее. Почему разразился кризис? Что, капитализм как система исчерпал себя? – задавали себе вопросы многие молодые люди»[135].

Между тем выпускники двух старейших университетов во все времена составляли главный резервуар, откуда черпали кадры государственные ведомства Великобритании. «80 процентов высших государственных постов заполняются в Англии выходцами из Кембриджского и Оксфордского университетов, поскольку обучение в этих высших школах связано с расходами, доступными только богатым людям. Отдельные бедные студенты – исключение. Диплом такого университета открывает двери в высшие сферы государственной и политической жизни страны»[136]. Про тот же знаменитый Кембридж можно сегодня сказать, что его колледжи окончили британские короли Эдуард VII, Георг VI, Карл III, многие премьер-министры Англии, нобелевские лауреаты, знаменитые учёные, писатели, поэты, многие епископы и архиепископы…

В своём меморандуме Арнольд Дейч довольно подробно объясняет, как открываются эти самые «двери в высшие сферы». Придётся извиниться за длинную цитату, но информация здесь чрезвычайно интересная:

Нашей работой в университетах мы начали новую форму вербовки агентов. Чтобы понять это, необходимы некоторые предварительные замечания.

Какими путями пополняют английские министерства свои оперативные кадры? Каждый год в Англии имеют место конкурсные экзамены на свободные должности в государственных учреждениях, так называемые “Сивил Сервис Экзаменейшенс” [Экзамены гражданской службы – Civil Service Examinations. – А.Б.]. Допускаются к экзаменам на оперативные должности в наиболее ответственных министерствах (мининдел, мин. воен. дел, адмиралтейство, мин. воздушных сил, мин. внутр. дел и мин. финансов) только студенты, которые окончили университеты на отлично. Существуют специальные подготовительные курсы для этих экзаменов, и за них приходится платить. Для экзаменов требуются общее образование и особые знания по истории, литературе и экономике, а также глубокое знание двух иностранных языков. Чтобы изучить эти языки, кандидаты на указанные экзамены обычно уезжают за границу на известное время. Во Франции имеются, например, специальные подготовительные курсы и пансионы [Заметка на полях: «адрес этих курсов и пансионов». – А. Б.], предназначенные для подготовки этих студентов. Самым решающим критерием при подборе кандидата на оперативную должность в одном из ответственных министерств является, конечно, не только экзамен. После экзамена кандидата вызывает на переговоры правительственный уполномоченный по подбору кадров среди сдавших экзамены, и там решается судьба претендента. Шансы быть принятым на работу зависят от: рекомендаций, происхождения, окончания одной из аристократических средних школ (в которых учатся и живут ученики, начиная с 8-летнего возраста и до поступления в университет. Эти школы: Итон, Хэрроу, Вестминстер и т. д.) и прохождения высшего образования в Кембридже или Оксфорде. Разумеется, конечно, что на работу принимаются главным образом наиболее надёжные и способные выходцы из правящих классов. Для сохранения видимости того, что экзамены и отбор людей производятся на основании буржуазной демократичности, причём решающим фактором являются якобы способности того или иного кандидата («дорога деловым людям»), указанные государственные должности даются некоторым кандидатам также из средней и мелкой буржуазии, если они достаточно толковые и квалифицированные люди. Одновременно правящая буржуазия надеется таким путём использовать для себя наиболее способных людей из этой среды.

Дейч писал в своём меморандуме, что из всех перечисленных «барьеров», выставленных на пути кандидата к министерским… нет, пока ещё не креслам, но обыкновенным стульям, и довольно даже жёстким, ибо клеркам там действительно надо было работать, экзамены имели наименьшее значение. Нет, обойтись без них было нельзя: во-первых, как бы соревновательная, необходимая процедура, а во-вторых, кто не знает, что на экзамене можно срезать любого, кого срезать требуется. Так что реально распределение должностей происходит ещё до экзаменов – с учётом многих-многих личных моментов, о которых в общем-то в меморандуме сказано.

И ещё – фрагмент из того же интереснейшего документа, посвящённый работе уполномоченных при отборе кандидатов в соответствующее учреждение:

Важным моментом для уполномоченного является политическая благонадёжность кандидата. Нет сомнения, что соответствующая проверка производится уже заранее. Так как в Оксфорде и Кембридже каждый студент имеет своего прикреплённого к нему профессора (вроде опекуна, который заботится не только об успеваемости студента, но и о его личных делах), то мнению такого профессора придаётся огромное значение. «Сынок»[137], например, получил от своего профессора очень высокую оценку за его интеллектуальные способности, но профессор отказался дать ему рекомендацию в отношении его политической благонадёжности, зная о его левых взглядах. Если кто-нибудь уже принят на службу, то это означает, что человек пользуется политическим доверием.

Необходимо отметить, что при подборе кандидатов преимуществом считается также знание русского языка. Обычно студенты знают немецкий, французский, итальянский и испанский языки, иногда скандинавские. Мало таких, которые знают такие языки, как русский, китайский или японский, и известно, что людей с такими языками ищут для соответствующих отделов министерства иностранных дел (мы узнали, например, что подыскиваются люди, знающие русский язык, для русского отдела). Чтобы не вызвать подозрений, лучше, если наши кандидаты не будут ссылаться на знание русского языка, так как такие люди, бессомненно, подвергаются особой проверке. Можно ссылаться на знание какого-нибудь другого славянского языка (сербского, болгарского, чешского и т. д.), который, разумеется, надо действительно знать. Это может облегчить потом переход на русский язык. Секретарь министерства иностранных дел располагает даже особыми денежными средствами для поощрения студентов, изучающих редкие языки, как, например, русский…

Есть, впрочем, версия, что в деле с Кимом Филби были задействованы ещё целых два профессора. «В своём заявлении о поступлении на работу в гражданскую службу Великобритании Филби указал двух лиц, которые могут дать ему рекомендации. Это преподаватель экономики в колледже Тринити Денис Робертсон и старый друг его отца Дональд Робертсон (не родственники). Они посоветовались друг с другом о содержании своих рекомендаций, и Денис Робертсон написал Киму о возникших проблемах. Оба педагога готовы высоко отозваться об энергии и интеллигентности Кима, однако считают своим долгом указать, что “развитое у него чувство политической несправедливости, очевидно, делает его непригодным для административной работы”. Филби меньше всего хотел, чтобы подобные записи появились в его личном деле, поэтому он забрал своё заявление»[138].

В ведущих британских университетах «левые увлечения» среди студенческой молодёжи были весьма сильны, на них порой просто смотрели сквозь пальцы – если, разумеется, «объекты» не впадали в экстремизм и не слишком активничали. Мудрые консервативные преподаватели (может, даже, и на своём далёком юношеском опыте) знали про существование «детской болезни левизны» в сознании своих питомцев, так же как понимали, что она, чаще всего для многих, проходит без следа, как проходят в соответствующем возрасте и другие детские болезни типа ветрянки или кори… И вот тому подтверждение: «В течение последних пяти лет из Оксфордского и Кембриджского университетов вышло около 250 членов [коммунистической. – А. Б.] партии, значительная часть которых на государственной службе. Где они и что делают, никто не знает»[139]. Так что ни в Форин-офис, ни в разведке MИ-6 первичных организаций Компартии Великобритании (между прочим, парламентской партии) создано, к сожалению, не было. Впрочем, тут, может быть, есть и прямая вина Арнольда Дейча со товарищи, но о том расскажем несколько позже.

Стоит обратить внимание вот на какой момент: если были профессора, следившие за благонадёжностью студентов, то, разумеется, среди профессуры не могло не быть и людей противоположных, левых, взглядов – учёные всегда отличались и свободомыслием, и здравомыслием и не могли не оценивать происходящее критически. А потому авторы, обращающиеся к теме «Кембриджской пятёрки», делают выводы, подобные приведённому ниже. «Русские обращались только к тем, о которых они почти наверняка знали, что их предложение будет принято. В Кембридже, вероятно, был декан или профессор, кто помогал вербовке и советовал агентам Лубянки, кого из студентов или преподавателей можно было завербовать. При этом профессор учитывал характер студентов, их верования, политический настрой и их готовность к предложению стать советским шпионом. Принималось во внимание, как отмечал Филби, и то обстоятельство, что молодёжь по своей природе склонна к участию в тайных обществах, привержена различным идеологиям, будь то католицизм, коммунизм или другое мировоззрение. Она даёт молодому человеку чувство индивидуальности, помогает ему осознать свою силу. Секретность сама по себе является также важным фактором юношеской зрелости, и многие школьники и студенты формируются в борьбе за самостоятельность, в том числе за независимость от родителей. В мужских группах или обществах их привлекает секретность, она придаёт им чувство собственной значимости.

Первый подход русских разведчиков, отмечали сотрудники английских спецслужб, был настолько мягким, расплывчатым, что студенты не отдавали себе отчёта в том, что это означало попытку вербовать их. Делалось это без спешки, спокойно и умело»[140].

Заключительный абзац – это прямо-таки реверанс в сторону Арнольда Дейча, работавшего «спокойно и умело»!

Если же говорить о «декане или профессоре», которого своевременно не обнаружила британская контрразведка MИ-5, то в переданных нам рассекреченных документах есть конкретные (хотя и безымянные) указания на нескольких представителей профессорско-преподавательского состава, которые по предложению «Стефана» были использованы – или могли быть использованы – в качестве агентов-наводчиков. То есть тех агентов, в чью задачу входит выявление и изучение лиц, представляющих интерес для вербовки, а то даже и вербовщиков. Вот, в частности, в меморандуме «Начало работы в Англии» говорится о человеке, под оперативным псевдонимом «Тони» – он же Энтони Блант, один из «Кембриджской пятёрки»: «Ему около 35 лет…» Тут же прерываемся, чтобы уточнить: к моменту знакомства с Дейчем Энтони Бланту было всего 30 лет. Однако он довольно рано ступил на преподавательскую стезю, а потому и мог производить впечатление человека несколько старше своих лет.

Был профессором истории искусства в Кембридже. Изучал марксизм в применении к истории и стал сторонником компартии. В Кембридже был избран председателем общества «Союз друзей Советского Союза». Он живёт в Кембридже и знает многих студентов и профессоров, и поэтому представляет интерес для нашей работы. Он совместно с «Медхен»[141] дал подробную установку на «Мольера»[142], с которым мы потом познакомились через «Джеймса», без того, чтобы «Мольер» знал о работе «Тони» и «Медхена». В мае 1937 года «Тони» познакомил меня с «Найгель», обработав его предварительно. Вначале 1937 года он вербовал для нас «Лонг», который готовился к экзамену на государственную службу.

«Тони» типичный английский интеллигент. Говорит на очень выспренном английском языке. Выглядит очень женственно. Педераст. «Медхен» говорит, что это у «Тони» врождённое. Он очень образован и умён. Коммунизм у него зиждется на теоретических выкладках. Имеет несколько трудов о марксизме и истории искусств. Значительно устойчивее и рациональнее «Медхена». Он человек простой, без больших претензий. Умеет владеть собой, холодный и немного вычурный. Меньше связан с компартией, чем «Медхен». Вряд ли он отказался бы от своей карьеры ради нашей работы. Он хорошо понимает его задачи для нас и готов нам помочь. Он имеет большое влияние на студентов.

Отсюда вывод, что «Стефан» мог найти подход не только к перспективным студентам, но и к людям более высокого уровня, что неудивительно: по западным понятиям, он и сам являлся доктором и философских наук, и химии…

Правда, мы не знаем, общался ли с этим человеком Арнольд Дейч (если таковое общение было, то только конспиративным путём, потому как такое официальное знакомство не могло не скомпрометировать разведчика, изображающего из себя «добропорядочного гражданина»), но то, что он знал о существовании этого педагога, так это совершенно точно.

«Морис Добб[143]… младший научный сотрудник Пембрук-колледжа. Он был кембриджским Иоанном-Крестителем Маркса, проповедовавшим упадок капитализма и триумф коммунизма. Добб был терпеливым наставником, умел внушить доверие и вдохновил своим красноречием целые поколения будущих выпускников, когда в мае 1932 года, проводя дебаты Кембриджского союза, заявил, что “это заведение возлагает бóльшие надежды на Москву, чем на Детройт”. Будучи одним из видных первых деятелей британского коммунистического движения, Добб никогда не скрывал горячей преданности делу революции. Его искусно обоснованные статьи и книги, пропагандирующие Советский Союз, снискали себе столь широкий круг читателей, что это приводило в ярость короля Георга V[144], который в 1925 году безуспешно пытался закрыть двери своего университета для этого “большевистского” совратителя лояльно настроенных молодых выпускников. Однако академические свободы восторжествовали, и Добб впоследствии стал профессором и преподавателем Тринити-колледжа, после того как с него было взято обещание не заниматься подрывной деятельностью. У него не было выбора»[145].

По мнению известного британского журналиста и писателя Филиппа Найтли, автора ряда весьма серьёзных книг о разведке, «имеющиеся свидетельства говорят о том, что Добб был “охотником за талантами” из числа выпускников университетов, которых можно было бы рекомендовать различным коммунистическим организациям. Он не был вербовщиком для разведки русских»[146]. Вот такая вот интересная и незаурядная личность, известная даже самому его королевскому величеству. И кто скажет, сколько ещё было в Кембридже и Оксфорде педагогов, разделяющих подобные взгляды – только не столь откровенно и ярко.

Но вернёмся к герою нашей книги. Понятно, что в работе ему могли помогать не только студенты и преподаватели, но и другие люди, непосредственно связанные с учебными заведениями. К примеру – выпускник Кембриджа, известный под оперативным псевдонимом «Джеймс», личность весьма и весьма серьёзная. О нём Дейч писал в своём меморандуме так: «Ему 28–30 лет. Он секретарь “Международной организации студентов против войны и фашизма”. Был студентом в Кембридже. Он был основателем и руководителем тамошней коммунистической студенческой организации. Оттуда его знают “Сынок”, “Вайзе” и “Медхен”. В 1939 году он был руководителем студенческой делегации в Китае. Я его знал с 1936 года: познакомился с ним в Париже через “Лукси” (“Лукси” работала тогда техническим секретарём и переводчицей в студенческой организации “Джеймса”). Прежде чем оказать нам какую-нибудь помощь, “Джеймс” потребовал согласия на это ответственного партийного работника. Поэтому меня и “Манна” познакомил с “Джеймсом” в апреле 1937 года “Гот”[147]».

Более подробно про «Гота» и его судьбу будет рассказано несколько дальше. А вот – фрагмент из меморандума «К перспективам нашей работы в Англии»: «“Джеймс” – конечно, самый способный человек, могущий нам помочь. Он знает студентов в обоих университетах и пользуется достаточным авторитетом, чтобы разговаривать с людьми. Через него можно было бы найти людей и в Лондонском университете. Однако он будет работать для нас только если мы представим ему рекомендацию от Поллита[148] или Тореза[149]».

То есть в перспективе работа с «Джеймсом» позволяла, не ограничиваясь только Кембриджем и Оксфордом, выйти ещё и на Лондонский университет. Но, как человек серьёзный, «Джеймс» требовал и серьёзных гарантий надёжности своих собеседников – не менее, чем от генерального секретаря одной из ведущих европейских компартий. Что ж делать, каждый по-своему старался гарантировать собственную безопасность. Британская контрразведка MИ-5 отнюдь не дремала, так что вскоре кое-кому из вышеперечисленных личностей пришлось убедиться в этом на собственном опыте.

Ну а пока Дейч уверенно сообщал в Центр о «широком революционном движении, которое за последние годы захватило некоторые слои английской интеллигенции и в особенности две крепости английской интеллектуальной жизни – Кембридж и Оксфорд»[150].

Между тем проникнуть в любую крепость совсем непросто. (Поначалу было написано «попасть в крепость», но по здравом размышлении стало ясно, что в определённом значении это очень даже несложно, и недаром в русском языке говорится, что «от тюрьмы да от сумы не зарекайся». Разведчикам это особенно понятно.) Думается, если бы Дейч просто ждал, когда сработает какой-нибудь вышеупомянутый «декан или профессор», безошибочно указав ему на будущий объект разработки, то он, вне всякого сомнения, не сумел бы достичь таких блистательных успехов. Вся суть состояла в том, что и на новом месте «Стефан» не начинал работать «с чистого листа», то есть оборвав все старые связи и всё начиная заново, как это делают многие. Нет, работая на берегах Темзы, он использовал и те наработки, что были сделаны на берегах Сены, и, пожалуй, главное – на берегах Дуная, в Вене. Именно благодаря этим наработкам в его поле зрения и попал человек, известный под оперативными псевдонимами «Сынок», «Зенхен», «Том» и «Стенли», он же – легендарный Ким Филби.

Филипп Найтли назвал его «наиболее известным разведчиком в истории противоборства разведывательных служб Востока и Запада». Думается, в этом он был совершенно прав.

Глава 7

Его прозвали Ким

На самом же деле человека по фамилии Филби звали Гарольд Адриан Рассел, однако в историю он вошёл как Ким Филби.

Ироничный разведчик и писатель Михаил Любимов в предисловии к книге «“Я шёл своим путём”. Ким Филби в разведке и в жизни», объяснял это так: «Экстравагантный папа, известный арабист, дал ему кличку “Ким” в честь юноши из романа великого Редьярда Киплинга, шпиона и солдата, стоявшего на страже интересов Британской империи»[151]. Знал бы многоуважаемый папаша, что у его сына всё получится как раз наоборот!

В одном из многочисленных отчётов, написанных по возвращении в Москву, Арнольд Дейч докладывал: «Во время моей работы в Лондоне я лично провёл следующие вербовки». А затем начал перечисление именно с него: «“Сынок” (“Зенхен”, “Том” и “Стенли”) Ким Филби – сын крупного чиновника[152], советника у Ибн-Сауда[153], сынок в Австрии изучал немецкий язык, познакомился с коммунистами и стал работать для них. Приехав обратно в Англию, обратился с целью вступить в члены КП к “Эдит” (руководила австрийской группой коммунистов в Англии). После сообщения “Эдит” об этом Стефану и вербовки им “Сынка”, ему запретили вступать в партию».

В другом отчёте написано так: «Я имел связь в Лондоне с “Эдит”, которую я знал ещё в Вене. К “Эдит” приехал из Вены “Сынок”, со своей женой, тоже австрийской. [Написано чёрными чернилами, дальше – простым карандашом. – А. Б.] “Сынок” был в Вене, где занимался изучением немецкого языка, и познакомился с девушкой, впоследствии ставшей его женой, которая была активной партработницей и его к партработе привлекала. Когда он потом вернулся в Лондон, он женился на Литци и взял её с собой. В парторганизацию в Вене была она рекомендована “Эдит”, которая была руководителем Лондонской австрийской группы. Когда они рассказали “Эдит” о возможности работы на нас, “Эдит” по нашему указанию удержала его от всякой партийной работы и связала его со мной в мае или июне 1934 года. Не говоря ему ещё того, что она от него хотела. Я привлёк его [неразборчиво. – А.Б.] к нашей работе». Стоит заметить, что «Эдит Теодор Харт была на подозрении у МИ-5, но лишь как активистка австрийской компартии, а не как советский агент»[154].

Так начиналась история легендарного Кима Филби, который, ни много ни мало, «продолжатель одного из старинных родов Англии. Его дед по отцу, Монти Филби, в конце прошлого [XIX] века владел кофейной плантацией на Цейлоне, а его жена, бабушка Кима Филби, Квинти Дункан происходила из известной в Англии семьи потомственных военных. Один из представителей этой семьи – маршал Монтгомери[155]. Таким образом, Ким Филби был отдалённым родственником знаменитого британского полководца»[156].

Сказать, что «отец Филби был известным арабистом» – это в общем-то ничего не сказать. «Отец Кима, Сент-Джон Филби, долгое время работал в английской колониальной администрации в Индии, а затем увлёкся востоковедением и стал известным и уважаемым в Англии арабистом. За свои научные труды он был награждён медалями Королевского картографического и Королевского азиатского обществ. Будучи оригинальным человеком, он принял мусульманское вероисповедание, взял саудовскую девушку из числа рабынь в качестве второй жены, подолгу жил среди бедуинских племён, был советником короля Ибн Сауда. Но Ким воспитывался в духе классических британских традиций и получил наиболее престижное в Англии образование»[157].

«В 1931 году Ким поступил на учёбу в кембриджский колледж Тринити. Нынешнему американцу трудно представить себе, сколь глубокой была антипатия английской интеллигенции к порядкам, царившим в то время в Англии. Антипатриотизм был не только терпим, а даже считался своеобразным шиком. Марксизм же являлся далеко не салонным учением, и членство в коммунистической партии рассматривалось в обществе как достоинство.

Секретными службами высказывается мнение, что Ким был вовлечён в коммунистическую партию ещё в годы учёбы в колледже Тринити, но получил указание об этом не распространяться. Нам не ведомы подробности вступления его в компартию, но обстановка, царившая в тот период времени, хорошо известна»[158].

Всё было бы хорошо, однако, как мы знаем, Филби, получивший от своего профессора-куратора очень высокую оценку за интеллектуальные способности, не смог получить рекомендации относительно собственной политической благонадёжности.

Завершив обучение летом 1933 года, Ким, если верить Арнольду Дейчу, отправился в Вену изучать немецкий язык, несмотря на то что обстановка в австрийской столице вряд ли способствовала, говоря казённым языком, успешной организации учебного процесса и качественному усвоению материала. Вполне возможно, что его также привлекли события, происходившие в то время в прекрасном городе на Дунае.

«Это был второй визит Филби в Вену. В первое посещение Вена очаровала его своей красотой, неторопливой элегантностью, утончёнными манерами. На этот раз он увидел совершенно другой город. Поездка дала ему возможность стать очевидцем кровавой страницы европейской политики… Когда Ким Филби прибыл в Вену, город был охвачен ожесточёнными схватками между идеологическими противниками»[159]. Разве можно полагать, что Филби в полном смысле слова оставался «над схваткой»? Как бы периодически отрываясь от учебника немецкого языка, он выглядывал в окно, равнодушно взирая на то, что внизу разворачиваются уличные бои? Весьма сомнительно! Хотя легендарный разведчик и не оставил своего подробного жизнеописания, но даже из обрывочных его воспоминаний кое-что на эту тему можно уловить. Вот, к примеру, его размышления в купе поезда на обратном пути, через Германию и Францию, по направлению к родному Острову: «В купе поезда мне представлялось, что прежде всего я подам заявление о вступлении в Коммунистическую партию Великобритании, а затем постараюсь поступить на государственную службу. В отношении первого не предвиделось практически никаких проблем, поскольку в Вене и Праге я получил по крайней мере одно боевое крещение»[160].

Что могло иметься в виду под «боевым крещением»? Разумеется, не просто присутствие на каком-нибудь партийном мероприятии. Так мог бы написать в своих мемуарах заматерелый на этой стезе партийный функционер, но никак не сотрудник разведки. К тому же в славном городе Вене молодой британский аристократ тут же попал в соответствующие руки.

«По прибытии в Вену Филби сразу же отправился по данному ему в Париже адресу: Лачкагассе, 9, десятый район города. Там проживал Израэль Колман, поляк, прибывший в Вену перед Первой мировой войной. Он работал рядовым чиновником в муниципальной службе города и в свободное время вместе с женой Гизелой занимался благотворительной деятельностью в еврейской коммуне. Но не эта незаметная пара содействовала тому, что Филби стал работать в коммунистическом подполье. Это сделала их дочь, темноволосая, привлекательная Алиса Фридман, несколько лет назад разошедшаяся с мужем.

Алиса, больше известная под уменьшительным именем Литци, в восемнадцать лет вышла замуж за Карла Фридмана, с которым спустя четырнадцать месяцев разошлась. (К моменту знакомства с Филби ей было двадцать три года.) Фридман создал сионистскую организацию, называвшуюся “Блау Вайс”, которая занималась организацией свободного времени молодых венских евреев. Он пытался привлечь Литци к работе в этой организации, добиться признания его принципов сионизма, но Литци всё это казалось неинтересным и малозначительным по сравнению с возможностями реализации коммунистических идей. Она предпочла Фридману и его организации подпольную работу против австрийского правительства»[161].

Стоит ли объяснять, что разведённая женщина, да ещё молодая и привлекательная, являет собой источник повышенной опасности, особенно для молодого человека из хорошей семьи, каковым был тогда Ким? Неудивительно, что Литци Фридман не только вскоре женила на себе английского аристократа, но и умудрилась вовлечь его в активную революционную деятельность.

«В венской организации МОПР Филби пришлось выполнять множество обязанностей. Он был и казначеем ячейки, и составителем листовок, и сборщиком пожертвований. Но его главной работой было поддержание связей с коммунистами, нелегально жившими в Австрии, Венгрии и Чехословакии [Ф. Найтли добавляет к этому перечислению ещё и Францию. – А.Б.]. Английский паспорт давал ему возможность путешествовать практически беспрепятственно»[162].

А потом, в феврале 1934 года, в Австрии повсеместно начался разгром местной социал-демократии – канцлер Дольфус, по примеру своего союзника, итальянца Муссолини, возмечтал построить однопартийное государство, запретив деятельность не только левых партий, но и правых – то есть прогерманских нацистов, вынашивавших мечты об аншлюсе… Последние отнеслись к происходящему индифферентно, публично заявив, что участвовать в схватке капиталистов с марксистами не желают – видимо, понимали, что их час ещё не пришёл, а вот правительственные войска и полиция, поддержанные отрядами Хеймвера, развернули самые настоящие уличные бои с социал-демократами, коммунистами и рабочими дружинами – вплоть до того, что в городских кварталах использовалась артиллерия, так что кровь лилась буквально рекой…

Ким Филби принял активное участие в происходивших событиях (в подробности вдаваться не будем, чтобы не уйти слишком далеко от темы нашего повествования), получил, как он сам утверждал, боевое крещение, чётко определился со своей общественной позицией – и с тем возвратился в Лондон, твёрдо зная, что ему отныне нужно. Однако недаром говорится, что человек полагает, а Бог располагает…

Кстати, почему «Стефан» в своих отчётах писал о том, что в Вене Ким Филби просто изучал немецкий язык, а не сотрудничал с Компартией и не участвовал в боях? Насколько мы помним, соответствующими правилами было установлено, что с представителями местных компартий сотрудники советских спецслужб могут общаться только через Коминтерн, хорошо знакомый нам ОМС. Формально Филби не был не только членом Компартии Австрии, но и какой-либо другой, однако к данному моменту мог привязаться кто-нибудь излишне подозрительный, так что пришлось бы долго объяснять, что Ким выступал исключительно в качестве «волонтёра», что ни под какие запреты не подходило.

Тут, кстати, можно дать ответ и на ранее поставленный вопрос: какова вина Арнольда Дейча в том, что в разного рода уважаемых британских заведениях, типа МИДа и разведки, не удалось создать первичные организации британской компартии? Дело в том, что «своих» людей, которые готовились прийти в эти ведомства, «Стефан» убеждал не вступать в партию или даже поспешить выйти из неё. Агент, как и жена Цезаря, должен оставаться вне подозрений. Потому и Ким Филби не вступил в британскую Компартию – но это уже будет связано с дальнейшими событиями.

В личные дела Филби мы лезть не будем, так что оставляем без комментариев тот вопрос, насколько его матушка, родственница будущего фельдмаршала Монтгомери, порадовалась своей невестке – можно понять, что поводов «для радости» было немало. (К «анкетным данным» можно прибавить ещё и строптивый характер.) Впрочем, брак этот продержался недолго – что и неудивительно…

Через день или два по возвращении с континента Ким пришёл в штаб-квартиру Коммунистической партии Великобритании, по иронии судьбы располагавшейся на Кинг-стрит[163], где его принял и внимательно выслушал Уильям Галлахер[164], будущий руководитель КПВ. Что-то для себя отметив, этот почтенный джентльмен сказал, что относительно Кима Филби следует навести справки, потому как из закипающей Европы сейчас, к сожалению, приезжает немало подозрительных людей, а так как Компартия Австрии находится на нелегальном положении, то это требует времени. В общем, ему было предложено «заглянуть месяца через полтора». Такой приём не порадовал, и выпускник Кембриджа, не отказываясь пока ещё от плана вступления в КПВ, стал готовиться к поступлению на государственную службу. Для получения соответствующей рекомендации он, как мы уже рассказывали, обратился к двум Робертсонам, и тут, совершенно неожиданно, его постигла неудача. Потенциальные поручители, что называется, «проявили принципиальность», а может быть, и просто перестраховались – мол, Филби-младший обязательно чего-нибудь отчубучит, а нам потом объясняться. Стоит ли?

«Когда Сент-Джон узнал об этом, он пришёл в ярость. Из Джидды Филби-старший написал домой письмо, в котором заявил, что никто не должен страдать из-за своих убеждений и что Ким имеет полное право верить в учение о коммунизме. Затем он отправил письмо Дональду Робинсону, в котором писал: “И здесь возникает главный вопрос – будет ли Ким лояльным правительству, когда поступит на службу. Некоторые люди могут подумать, что я был нелоялен, но это далеко от истины. Я никогда не скрывал, что выступаю против политики правительства. Вышел в отставку, так как хотел иметь возможность открыто и публично высказывать свою точку зрения”»[165].

А ведь отнесись эти два Робинсона к рекомендациям более формально, или к Киму – более снисходительно, и открылась бы перед ним прямая дорога в Форин-офис, а там, откуда знать, как сложилась бы его дальнейшая судьба. Сумел бы он получить столь богатый и интересный опыт, как получил на журналистской работе и во время гражданской войны в Испании? Удалось бы ему потом перейти из Форин-офис в СИС, где он достиг серьёзнейших служебных высот, пребывая в то же время советским агентом? Вне всяких сомнений, человеком он был уникальным, имел твёрдые убеждения, но именно обстоятельства либо способствуют развитию личности, либо его тормозят. По счастью, всё получилось так, как получилось, а Дейч сумел очень чётко «вычислить» этого человека, не только определить его перспективы, но и оценить те самые уникальность и цельность его личности.

В общем, получилось так, что две неудачи – со вступлением в КПВ и устройством на госслужбу – фактически определили дальнейший ход событий. Вот что писал о произошедшем Ким Филби в своих воспоминаниях:

Однажды вечером, где-то в середине мая, к нам зашёл близкий приятель, с которым я после возвращения из Вены виделся раза два или три… После нескольких общих фраз он предложил мне прогуляться, галантно извинившись при этом перед Литци за столь необычную просьбу. Когда мы вышли на Вест-Энд-лайн, он поинтересовался, получил ли я какие-нибудь известия с Кинг-стрит. Услышав отрицательный ответ, он сказал, что собирается сделать мне предложение, способное коренным образом повлиять на моё будущее. Мной интересуется один человек, некто «чрезвычайно важный». Человек этот в курсе того, чем я занимался в Австрии, и хотел бы встретиться для обсуждения некоторых возможных вариантов, вытекающих из моей предыдущей деятельности. Готов ли я с ним встретиться?[166]

Известно, что в разведке мемуары документами не считаются – слишком это субъективные тексты, зависящие от многих обстоятельств. В частности, даже здесь многие годы спустя Ким Филби, привыкший к режиму секретности, основательно искажает картинку произошедшего, что в итоге представляется смешным для тех, кто знает истину (в масштабах данного эпизода, разумеется).

Суть в том – и «Стефан» указывает это в разных своих отчётах, – что с Филби его знакомил не какой-то «близкий приятель», а та самая «Эдит», о которой писал Дейч. И разве тут можно поверить, что, «галантно извинившись» перед Литци, «Эдит» запросто уводит её мужа куда-то в ночь? С какой такой целью?! Тем более что тут, извините, встретились не две чопорные и холодные английские леди, а две молодые и горячие австрийские еврейки, с «характерами», со взрывным темпераментом – тут можно было бы и в волосы вцепиться «разлучнице», отстаивая свою «собственность», несмотря даже на то, что они товарищи по партии… Так что всё было совершенно по-иному.

«Эдит», знавшая Литци ещё по Вене, предложила подруге встретиться в кафе, и та, делающая первые шаги по Лондону, пришла, разумеется, с мужем. «Эдит» не знала его лично, но знала о нём достаточно много… Естественно, об этой встрече «Эдит» рассказала (или – доложила, тут явно было конкретное задание) «Стефану», обратив особое внимание на то, что в обозримом будущем Ким собирается вступать в партию.

«Было важно сделать предложение Филби до истечения тех шести недель, когда он должен был снова пойти в штаб-квартиру компартии. Поэтому Рейф и Дейч решили форсировать длительную процедуру тщательной проверки, на которой обычно настаивал Центр, перед тем как сделать первый завуалированный подход к потенциальному агенту. Судя по её отчёту, содержащемуся в досье Филби, Тюдор Харт через собственные каналы в австрийском подполье быстро произвела проверку, и когда результаты оказались положительными, Дейч с разрешения Рейфа, исполнявшего обязанности резидента, вышел на личную встречу с Филби.

Проведение вербовки столь быстрыми темпами было сопряжено с некоторым риском, и Рейф понимал, что может заслужить неодобрение со стороны осторожного руководства Центра, если операция не удастся. Однако очередное нарушение связи с Москвой обеспечило его необходимым оправданием действий по собственной инициативе, и он разрешил Дейчу организовать конспиративную встречу»[167].

Так-то оно, конечно, так, да не совсем так. «Ким Филби не знал, что советская внешняя разведка давно уже обратила на него внимание. Ещё когда он учился в Кембридже, его заметили как способного и честного юношу, который задумался над своим местом в жизни в борьбе за лучшую долю человечества. Знала советская разведка и о пребывании Филби в Австрии, его участии в антифашистской работе, о его желании примкнуть к английским коммунистам. Но ведь есть и другой путь борьбы – подпольная работа, путь опасный, но благородный. Разведка решила предложить его Киму Филби»[168].

Так что не стоит думать, что «Эдит» вдруг заприметила Кима, сообщила о нём «Стефану» и «Марру», и наскоро, на свой страх и риск, его завербовали. Нет, всё было гораздо сложнее: скоропалительные решения в разведке чреваты большими неприятностями. В общем, как нам известно, именно «Эдит», агент-наводчик, рассказала Киму про того самого «чрезвычайно важного» человека, который хочет с ним встретиться, и она же сопровождала Филби на первую встречу. Вот, кстати, какую характеристику дал ей Арнольд Дейч в своём меморандуме «Начало работы в Англии. Февраль 1934 г.»:

Она и её муж являются преданными и испытанными членами партии. Её муж поехал немедленно врачом в республиканскую Испанию, как только там началась война. Они оба типичные интеллигенты. Она скромная, прилежная, храбрая. Готова для нас всё делать, но, к сожалению, недостаточно осторожна. Последнее происходит от того, что привыкла к легальной партийной работе и общей обстановке работы английской компартии. Берётся очень за много дел сразу. Очень честная в отношении денег (строгая даже). С ней нужно быть очень осторожным на встречах. Имеет очень много связей. Она одна из самых известных детских фотографов в Англии. От неё нужно требовать точности и аккуратности. Она себя в этом отношении за время связи много исправила, поскольку я от неё этого строго требовал. Неосторожность у неё объясняется ещё тем, что она очень близорукая. От неё нужно требовать, чтобы при встречах она сама вела себя очень осторожно.

Что интересно, критические моменты относительно «недостаточной осторожности» опровергаются воспоминаниями Кима.

«Филби вспоминал, что по пути к месту встречи Тюдор Харт приняла сложные меры предосторожности, чтобы убедиться в отсутствии слежки во время свидания с советским разведчиком… Они без конца колесили по Лондону, направляясь на встречу с Дейчем. Филби вспоминал, как она ворчала на него, когда он попытался упростить сложные правила конспирации, разработанные НКВД, с тем чтобы оторваться от любых преследователей, и которые “превращали любой маршрут в весьма сложный путь, преодоление его занимало несколько часов”»[169].

В своих воспоминаниях Ким Филби конкретно описывает маршрут, при этом называя исключительно виды транспорта – ни номеров, ни остановок.

Мы отправились в одно из тех путешествий, которые впоследствии стали для меня до мелочей знакомыми: такси, автобус, метро, несколько минут пешком, затем снова метро, автобус, такси или в любом ином порядке. Через два часа после встречи на Чок-фарм мы шагали по Риджентс-парку. С газона перед нами поднялся человек, и мой приятель остановился.

– Ну вот, прибыли, – произнёс он. – Минута в минуту.

Я пожал руку незнакомцу и огляделся. Приятель уже удалялся от нас. С тех пор я его больше не встречал[170].

Повторим, что это был не какой-то анонимный приятель, а австрийская коммунистка Эдит Тюдор Харт, которую действительно Ким Филби больше никогда не видел. «Она затерялась в огромном человеческом море Лондона», – как очень точно, но, разумеется, совсем о другой женщине, написал в своём прекрасном романе «Бремя страстей человеческих» английский писатель – и тоже разведчик – Сомерсет Моэм. Что ж, агент-наводчик своё дело сделал – «мавр может уходить».

В принципе вся дальнейшая беседа «Стефана» с «Сынком» (такой псевдоним изначально был присвоен Киму Филби) давно уже исписана-переписана – разумеется, в книгах про Филби и про «Кембриджскую пятёрку», – поэтому скажем о ней лишь несколько слов.

О том, что его первого руководителя, известного ему под именем «Отто», зовут Арнольд Дейч, Ким Филби узнал лишь много лет спустя, уже работая в MИ-6. «Ким Филби впоследствии сказал, что он, конечно, знал “Отто”, но тот никогда не называл своего настоящего имени. Правда, почти перед самым отъездом в Лондон и своим бегством в Москву Филби увидел фотографию “Отто” в досье ФБР. Под ней стояла подпись: “Арнольд Дейч, агент Коминтерна”. Он узнал на фотографии того человека, которого он в первый раз встретил в Вене и который тогда занимался вербовкой “агентов для Коминтерна”, то есть для КГБ»[171].

Ким Филби в своей книге так описал произошедшее знакомство:

– Отто, – представился он, когда мы усаживались на траву. Он сел напротив меня, чтобы мы могли видеть, что творится за спиной друг у друга, и при этом предложил мне следить, не проявляет ли кто-нибудь к нам повышенного внимания. Беседа длилась менее часа, но уже через несколько минут стало ясно, что ко мне обратились с предложением работать на одну из советских специальных служб, хотя мой собеседник и не называл вещи своими именами[172].

«Через полчаса я сказал: “О’кей, я согласен”, – вспоминал Филби, сколь обыденными были слова, которыми он сам решил свою судьбу. – Тогда я ещё не знал, что он работает на Советский Союз, да это ничего и не изменило бы»[173]. При этом молодой англичанин был весьма удивлён, что Отто очень многое про него знает.

Вот, кстати, что писал про «Сынка» «Стефан» – тот самый Отто – всё в том же своём меморандуме «Начало работы в Англии. Февраль 1934 г.»:

Ему, приблизительно, 26–27 лет, окончил Кембриджский университет и был очень способным студентом. В Кембридже работал для МОПРа. По окончании университета поехал в Вену изучать немецкий язык. Работал в Вене нелегально для МОПРа, где и встретился со своей женой и привёз её в Англию. Там они пришли к “Эдит”, которая меня свела с ним, и он изъявил согласие с нами работать…

«Сынок» происходит из своеобразной семьи. Отец считается самым знаменитым в настоящее время знатоком арабского мира. Владеет несколькими арабскими диалектами и сам перешёл в мусульманство. Он честолюбивый тиран и хотел сделать из своего сына великого человека, подавлял все его стремления. Поэтому «Сынок» очень робкий, нерешительный и неуклюжий человек. Он заикается немного и это ещё больше усиливает его неуверенность. Он типичный кабинетный учёный: начитан, образован, серьёзен и глубок. Он неуклюжий человек и нелегко сближается с людьми. Он часто просто боится разговаривать из-за своего дефекта речи и не желая быть смешным. Ему трудно лгать. «Сынок» изучил глубоко марксистское учение и вообще изучает всё основательно, но всегда скажет, что он знает мало. Его жена – первая женщина в его жизни. Он женился на ней вскоре, как познакомился с ней. Решающим моментом для него было то, что она была товарищем. Он имеет большие знания по истории, географии, экономике и, одновременно, любит и разбирается в музыке. Он, безусловно, сентиментальный человек, но вследствие воспитания отца и всей атмосферы жизни английской буржуазии эта сторона его характера несколько исковеркана. Он человек скромный, не умеет обращаться с деньгами в том отношении, что не умеет их распределить, однако к нашим деньгам он относится очень аккуратно. Одно время он был без работы, и мы тогда его материально поддерживали, что ему было очень неприятно. Он пользуется большой любовью и уважением за свою серьёзность и честность. Он был готов без всякого соображения всё для нас сделать, и на нашей работе проявил всю свою серьёзность и старательность. Он человек мягкий, добрый. Не проявляет особого интереса к женщинам. Очень небрежен в своей внешности. У него были семейные трудности с его женой. Так как я дружил с обоими, то они обратились ко мне за советом, как им быть. Для них решающим было наше решение в этом вопросе. Этот и ещё другие случаи показывают, насколько он дисциплинирован. По характеру своему он склонен к пессимизму и поэтому нуждается в постоянном приобадривании.

Вот какая характеристика суперразведчика Кима Филби, совсем неожиданная. Но значит, именно таким он тогда и был…

Итак, основной целью этого разговора «было вызвать у Филби интерес к секретному поручению международного значения, задеть его за живое, затронуть авантюрную жилку. Филби должен был вынести из этого впечатление, что ему дан шанс не только принять участие в значительных событиях, но и быть их творцом, что для 22-летнего молодого человека было весьма заманчиво. Позже Филби говорил: “Для меня предмет гордости, что в столь юном возрасте я был приглашён сыграть мою… роль… Никто дважды не задумывается над предложением вступить в элитные ряды”.

Возможно, специфика его задания была ему открыта позже. Но в ретроспективе мы видим, что уже в середине 30-х годов Филби начал создавать образ, который должен бы привлечь к нему внимание СИС как к потенциальному кандидату, и который надёжно защищал его в последующие опасные тридцать лет»[174].

Защищал его и вот какой ещё момент. Как вспоминал Филби, Дейч спросил:

– Как вы восприняли то, что вам пришлось таким окольным путём ехать на нашу сегодняшнюю встречу?

Я ответил, что мне это показалось весьма увлекательным.

– Сколько времени вы потратили?

– Около двух часов.

Он одобрительно хмыкнул, затем бросил на меня острый взгляд и лукаво улыбнулся:

– Посмотрим, что вы скажете после сотого раза.

Отто раскусил меня. Задолго до сотой встречи я был сыт по горло нашим ритуалом соблюдения безопасности. Но по мере того, как шли годы, а я всё ещё оставался на свободе, я начал укрепляться в мысли, что своим «долгожительством» обязан именно этой рутине[175].

…В то же самое время на другом берегу Ла-Манша произошло на первый взгляд совершенно рядовое событие: сотрудник советского торгпредства Лев Николаев встретил своего коллегу по фамилии Верник. Вместе они работали шесть лет тому назад, а за это время очень много воды утекло. Николаев теперь официально именовался Уильямом Голдиным, гражданином США, тогда как реально – он же Орлов, он же Никольский, он же Фельдбин – являлся нелегальным резидентом советской разведки в Париже с оперативным псевдонимом «Швед». Верник же оказался «неверником», потому как давно уже сбежал на Запад и теперь, опять-таки, давно уже не представляющий никакого интереса для тамошних спецслужб, успешно спивался в Париже. Для советских спецслужб он также был совершенно не интересен, потому как не имел к ним никакого отношения и ничего про них не знал, а «длинные руки» тогда ещё ОГПУ дотягивались только до тех предателей, которые могли нанести и наносили существенный вред. К этой теме, к сожалению, нам ещё придётся обращаться…

Услышав, как его окликнули именем «Лев», Фельдбин чуть-чуть ускорил шаг и постарался смешаться с толпой, втайне надеясь, что кто-то, которого он пока не видел – оглядываться было нельзя! – либо обознался, либо отстанет, но не тут-то было. Верник его догнал и положил руку на плечо: «Чего же ты, приятель, своих не узнаёшь?»

…Нелегальные разведчики не раз нам рассказывали, что их бывшие однокурсники по МГИМО (из тех, кто оканчивал это престижное учебное заведение) имеют дурную привычку бурно выражать свою радость при встречах за кордоном и называть их подлинными именами. Герой России Алексей Козлов[176] вспоминал, как где-то в Европе он с женой пришёл на джазовый концерт, занял место в первом ряду, и тут откуда-то с галёрки его стали окликать советские дипломаты – пришлось срочно уйти пить пиво, оставив жену наслаждаться музыкой… Во время подобных уличных встреч, если не удавалось свернуть в сторону, следовало делать каменное лицо и жёстко отвечать на «туземном» языке, что вы, милостивый государь, обознались. Если же рядом, никого нет, то можно и матом послать – так бывает…

Но в данном случае, мельком глянув на помятые лицо и костюм Верника, «Швед» понял, что этот вариант «не прокатит» – уж больно рад был случайной встрече его бывший коллега по торгпредству, явно предвкушавший дармовую выпивку. Скандалить, изображая справедливое негодование, и кричать: «Предатель, знать тебя больше не знаю!» – также было нельзя, это привело бы к конфликту, который ещё неизвестно чем закончился бы для человека под чужим именем, а потому пришлось вести перебежчика в бистро и угощать. Попутно «Швед» рассказал, что он здесь ненадолго в командировке, скоро возвратится в Москву, так что больше они не увидятся, – но Верник этому не поверил. Он стал названивать в торгпредство, встречать и расспрашивать бывших своих коллег и даже привлёк к поискам других перебежчиков. Не исключается, что он мог что-то знать о принадлежности «Шведа» к разведке – не так-то было просто сохранить эту тайну, работая в советских загранучреждениях, и рассчитывал сделать на этом какой-то свой «гешефт»…

Нет смысла объяснять, что «работать американцем» в таких условиях было невозможно. В итоге по распоряжению из Москвы Орлову-Фельдбину пришлось срочно передавать свои дела другому (а тогда шла очень интересная разработка, которая привела к успеху!) и переезжать сначала в Швейцарию, оттуда – в Вену, а в июне того же 1934 года им был получен приказ перебираться в Лондон – в качестве нелегального резидента.

«В Англии открывалась новая страница оперативной деятельности Орлова (до последнего времени неизвестной), которая, как показывают архивные документы НКВД, ознаменовала вершину успеха его работы в советской разведке»[177].

Глава 8

Пока «созревала» «пятёрка»

Как говорится, русский человек задним умом крепок. То есть, по прошествии определённого периода времени, мы уже прекрасно знаем, как и что следовало сделать тогда, в прошлом, теперь мы можем совершенно правильно расставить все акценты, точно определить историческую ценность каждого человека и явления.

К примеру, вот официальная современная оценка того самого «Сынка»: «Ким Филби стал легендарной личностью. Его имя прочно вошло в историю ХХ столетия, как “суперагента” советской внешней разведки, сыгравшего исключительную роль в борьбе разведок великих держав в критические моменты истории – и в предвоенные годы, когда решался вопрос, быть или не быть новой мировой войне, и в годы войны, когда усилия всех прогрессивных и демократических сил мира были сконцентрированы на борьбе с фашизмом, и, наконец, в годы холодной войны, когда мир снова оказался перед угрозой ещё более страшной, ядерной катастрофы»[178].

Очень точная, прямо-таки чеканная характеристика – ни отнять ни прибавить. Но таковым Филби, как уже сказано, вошёл в историю. А тогда, в 1934-м, он был не более чем молодой человек, подававший надежды. Пусть и немалые, однако не более того. Арнольд Дейч писал о нём в известном нам меморандуме «Начало работы…»:

С мая 1934 года до начала 1937 года он пытался устроиться на такую работу, где он мог бы быть нам полезен. Так, например, он работал в качестве редактора одного политического журнала, а затем – в качестве главного редактора одного журнала, который подготавливался к изданию в Англии германским министерством пропаганды, но который всё же не был издан из-за денежных соображений. Он стал потом сотрудником известного немецкого фашистского журнала “Геополитик”, который издаётся теоретиком германской экспансии генералом Хаусхофером…

«Кембриджские друзья Филби пришли в ужас, узнав, что он, с их точки зрения, стал поклонником Гитлера. Его объяснение, что он редактирует пронацистский журнал лишь ради денег, звучало неубедительным оправданием такой смены политических привязанностей. Но подобный скептицизм лишь упрочивал прикрытие, которое Филби создавал, чтобы хранить в тайне свои услуги Москве»[179].

В ужас пришли не только кембриджские друзья Филби – что интересно, до недавнего времени мало где упоминался тот факт, что Ким по молодости работал в фашистском журнале. То ли кому-то казалось, что это может «снизить» его образ как борца с нацизмом, то ли что чего…

Между тем профессор и генерал-майор Карл Хаусхофер (1869–1946) был личностью далеко не однозначной. В своё время его студент Рудольф Гесс, а также друг Гесса Адольф Гитлер были для него «молодыми орлами», которым, заключённым в тюрьму после «Пивного путча», он читал в камере лекции по геополитике. Идеи Хаусхофера о «жизненном пространстве» нашли своё отражение в пресловутой книге фюрера «Майн кампф», он выступал консультантом при заключении Антикоминтерновского пакта в 1936 году, в 1934–1937 годах возглавлял Академию научных исследований и сохранения самобытных черт немецкой нации, а затем, до 1941 года, – Народный союз немцев за рубежом… Казалось бы, достойная, по меркам Третьего рейха, биография, однако в нацистскую партию профессор так и не вступил, с Адольфом Гитлером близок не был и считал оного «неотёсанным плебеем»; после полёта Гесса в Англию Хаусхофер оказался, как сказано в известном фильме, «под колпаком у Мюллера[180]» – то есть под наблюдением гестапо, а в самом конце войны вообще провёл месяц в концлагере Дахау…

Но всё это будет потом, а пока Карл Хаусхофер считался очень уважаемым и влиятельным человеком, и то, что Филби являлся сотрудником его журнала, поспособствует его авторитету в определённых кругах…

И вдруг возникает понимание: фактически в то время, когда Арнольд Дейч работал на Острове, Ким Филби был ещё «не при делах», однако «Стефан» очень в него поверил. Вот как об этом впоследствии вспоминал и сам легендарный советский разведчик:

И последнее, что мне хотелось бы отметить: долготерпение Арнольда.

Я уже говорил, что в момент вербовки был безработным. В том же 1934 году материальная нужда подтолкнула меня к тому, чтобы устроиться на работу в совсем незаметный ежемесячный журнал. В течение двух лет результатов от моей, с позволения сказать, «разведработы» не было никаких. Поэтому можно было бы понять моего советского друга, если бы он стал думать, что неплохо было бы вернуть меня в компартию. Но он подобных мыслей не высказывал. А упорно продолжал строить различные планы и проекты на будущее, правда, все они упирались в тупик. С глубокой грустью я думаю о том, что, когда во многом благодаря его усилиям я впервые прорвался в ряды британского истэблишмента, получив назначение в качестве корреспондента «Таймс» во франкистскую Испанию, повторяю: в этот момент он исчез из моей жизни. И урожай, посеянный и взращённый им, был собран другими. Но я надеюсь, что добрая память о нём не умрёт…[181]

Заметим, что добрая память – это одно, а вот память о конкретных событиях – совершенно иное, и тут вспоминается ироничная пословица, бытующая среди оперсостава: «Лучше тупой карандаш, чем острая память». И вот наглядный тому пример: известный нам Юрий Модин, работавший с членами «Кембриджской пятёрки» в послевоенное время, уверенно написал в своей книге с чьих-то слов: «Ким приступил к выполнению своего первого задания: завербовать одного-двух агентов, чтобы создать первичное звено. В мае он побывал в Кембридже. Встретив там Гая Бёрджеса, Ким рассказал ему о зимних событиях в Вене и своём участии в них. В конце концов он убедил Бёрджеса вступить в свою группу»[182].

Между тем, всё в том же меморандуме указывается: «“Сынок” устроил знакомство с “Вайзе”», и говорится, что произошло это знакомство в сентябре 1934 года. Под псевдонимом «Вайзе», как известно, значился Дональд Маклейн. Далее в том же документе Арнольд Дейч пишет: «Другом “Вайзе” был “Медхен”. По нашему указанию он с ним говорил о работе, и “Медхен” впервые познакомился со мной в октябре или ноябре 1934 года». «Медхен», как мы помним, это Гай Бёрджес. То есть получается, что Филби завербовал не Бёрджеса, а Маклейна. Так как об этом написал сам «Стефан», то даже и не возникает вопроса, кому в данном случае следует верить. В принципе эта вербовка и есть то немногое конкретное, что сделал тогда Филби. «Вербовкой Гая Бёрджеса в конце 1934-го (или в самом начале 1935 года) завершилось создание ядра будущей “Кембриджской группы” агентов Иностранного отдела НКВД. 1935-й и 1936 годы были посвящены главным образом “очищению” Филби, Маклейна и Бёрджеса от мелкобуржуазных завихрений и подготовке их к внедрению в интересовавшие разведку государственные учреждения Великобритании»[183].

Листаем доклад дальше: «“Медхен” познакомил меня в начале 1937 года с “Тони”». C «Тони», профессором Кембриджского университета Энтони Блантом, мы уже знакомы. И, наконец, «“Тони” совместно с “Медхен” сделали подробную установку на “Мольера”. Но с “Мольером” меня познакомил в апреле или мае 1937 года “Джеймс”». С «Джеймсом», секретарём студенческой организации, мы уже встречались на страницах нашего повествования, как и «Мольером» – Джоном Кернкроссом.

Вот и сложилась «Кембриджская пятёрка» – хотя она так официально не называлась, да и вообще такой организации на самом деле никогда не существовало. Немногие специалисты смеются по этому поводу, говоря, что вообще-то наших агентов в Кембридже было намного больше – впрочем, и мы вполне это можем понять даже из того, что рассказано в нашей книге. Но разведка, как мы уже говорили, не любит раскрывать свои тайны, предпочитая напустить туману и направить тех, кто интересуется, по ложному следу. И сколько бытует таких легенд, выдаваемых за истинную правду, тем самым помогая эту правду надёжно скрывать!

Но вот справка, которую Дейч озаглавил «Как мы пришли к “Лирику”» (он же «Вайзе», он же – Дональд Маклейн), чётко свидетельствует о том, что, по крайней мере изначально, не было никакого «коллектива единомышленников», работавшего на советскую разведку.

«Сынок»… никогда не был членом английской компартии, но он имел двух хороших друзей студентов, которые были активные члены компартии в Кембридже. Оба имели прекрасные связи и возможности, и «Сынок» рекомендовал их для нашей работы. Это были «Лирик» и «Медхен». Сначала оказался «Лирик». Для нас случайным из этих двух. «Сынок» получил приказание осторожно и незаметно узнать о возможностях и связях «Лирика», и оттянуть его от активной партийной работы. На основании того, что мы о «Лирике» от «Сынка» узнали, получил «Сынок» указание с «Лириком» совершенно откровенно поговорить и его завербовать. Что он и сделал. «Лирик» заявил, что он согласен. «Сынок» организовал встречу между «Лириком» и Рейфом, который окончательно с «Лириком» начал работать (с октября 1934 г. по декабрь 1934 г.), после чего с ним был связан «Швед» до декабря 1935 г., и затем я («Стефан»). «Лирик» и «Медхен» были хорошими друзьями, но «Лирик» получил от нас строгое распоряжение с ним о работе не говорить. «Медхен» после прибытия «Сынка» в Лондон был запрошен «Литци» (жена «Сынка»), не хочет ли он вести спецработы для партии. Это вызвало у него подозрение, что «Сынок» работает для нас.

Когда «Медхен» увидел, что «Лирик» от него и от партработы отходит, он стал подозревать его в спецработе, и добился путём ловких вопросов от «Лирика» признания, что он ведёт особую работу.

Чтобы помешать «Медхен» болтать о «Лирике», и т. к. он сам представлял интерес для работы, было решено завербовать его.

На это был послан именно «Лирик», о работе которого он уже знал.

«Лирик» переговорил с ним и устроил «Стефану» встречу с «Медхен» в январе 1935 г., когда он и начал с нами работать. Сначала «Стефан» отрицал о связи «Сынка» с нами («Медхена»).

Когда «Стефан» в ноябре 1935 г. прибыл из Москвы, он сказал, что «Лирик» больше для нас наработает, так как он…

Дальше следует достаточно много информации на тему, кто что знал и кто чего не знал… Всё это неудивительно: агенты не должны знать друг друга (как агентов) без реальной необходимости. Это диктуется требованиями их же безопасности.

Пожалуй, реальные и весьма серьёзные результаты приносил тогда только «Вайзе» (Дональд Маклейн), получивший назначение в Форин-офис. «Как показывает досье “Вайзе”, с начала января 1936 года, когда он передал Дейчу первую пачку документов МИДа, Маклейн тайно выносил всё возрастающий объём документации, которую за ночь переснимали и возвращали ему на следующее утро. Объём документации вскоре вырос до таких размеров, что Дейч попросил Маклейна по возможности выносить документы в пятницу вечером, чтобы дать возможность измотанному фотографу нелегальной резидентуры поработать в течение двух дней. […] Уже через шесть месяцев с момента своего поступления в МИД, Маклейн вносил важный вклад в работу советской разведки по весьма широкому кругу вопросов. Это было триумфом её стратегии внедрения. Совершенно очевидно, что помимо реальной ценности самих разведданных, деятельность Маклейна помогала так же в осуществлении советских контрразведывательных операций. Конкретные данные, содержащиеся в докладах министерства иностранных дел об СССР, давали НКВД очень важные сведения, позволявшие выследить и нейтрализовать шпионов, работавших в Советском Союзе на англичан»[184].

Но, в общем, как бы оно там ни было, мы понимаем, что эта, в соответствии с официальной версией, легендарная «Кембриджская пятёрка» фактически сложилась лишь к тому времени, когда «Стефан» окончательно покинул столицу туманного Альбиона, и его блистательные агенты начали по-настоящему и результативно работать уже без него – перед войной и в особенности во время Второй мировой войны… То есть получается, что конкретных результатов, кроме этой перспективы, «Стефан» не имел?

Да нет, его работа отнюдь не ограничивалась перспективами – просто результаты будущей деятельности, равно как и личности агентов, входивших в состав «Пятёрки», затмили (для широкой читающей публики, так сказать) всё остальное. Между тем, насколько можно понять, Арнольд Дейч проводил очень серьёзную работу по линии научно-технической разведки. Разумеется, конкретные её результаты надёжно скрыты в архивах СВР, но об уровне работы можно судить уже по тем людям, с которыми «Стефану» довелось взаимодействовать. Псевдонимы этих людей (имён мы знаем очень мало), а также их характеристики вошли в обширный документ, озаглавленный следующим образом: «Справка Стефан Григорьевич Ланг», дата здесь, как и на многих других отчётах, справках и тому подобных бумагах, отсутствует. В ней, в частности, обозначен уже известный нам «Гот» – Перси Глэйдинг: «“Гот” (член Английской КП – член ЦК) – Работал в Арсенале и ещё в 1928–1929 гг. был с нами связан. Впоследствии связь была утеряна. За принадлежность к КП был из Арсенала уволен – не захотел отказаться от КП. В мае 1934 г. “Стефану” через Рейфа дали указание связаться с ним. “Гот” в это время работал в Анти-Империалистической лиге. “Готу” было предложено связаться с его людьми из Лиги (рабочими)».

Если говорить попросту, то арсенал как таковой – это военный оружейный склад, зачастую – с мастерскими для ремонта оружия. Однако Лондонский Королевский арсенал, основанный ещё в XVII веке изначально на берегу Темзы, а к 1930-м годам расползшийся далеко в глубь суши и раскинувшийся на площади более 500 гектаров, был не просто хранилищем оружия. Это был огромный, состоящий из различных подразделений центр по разработке, конструированию, производству, а также всё-таки и по хранению вооружения для сухопутных войск, в особенности – артиллерии, противовоздушной обороны и Королевского военно-морского флота. Не были также обойдены здесь вниманием стрелковое вооружение, бронетанковая и автотракторная техника, ну и, разумеется, боеприпасы для всех видов оружия. В общем, это был центр конструкторской мысли и военного производства Великобритании. Когда же в канун Второй мировой войны, понимая, что при современном уровне развития техники отсидеться в безопасности на Острове вряд ли удастся (тем более – в Лондоне, вполне досягаемом с материковой части Европы), Военное ведомство стало строить артиллерийские и так называемые заправочные заводы, где занимались снаряжением боеприпасов, вдали от столицы королевства – и в этой работе принимали участие, а периодически и руководили ею опять-таки сотрудники Арсенала. Нет смысла объяснять, какой интерес представлял этот объект для любой разведки. Так что вполне понятно, что уже где-то в конце 1920-х годов здесь действовала одноимённая агентурная группа, впоследствии законсервированная. Об этой группе, как раз в канун приезда в Великобританию «Стефана», докладывал начальнику ИНО Артузову легальный резидент в Лондоне Евгений Мицкевич[185]:

В Англии имеются две законсервированные группы разведчиков, работавших на нас, одна из них «Арсенальская» и другая… [По этой группе сведений не имеем. – А.Б.]. Обе эти группы довольно перспективные, и нужно принять меры, чтобы их поднять.

Группу «Арсенал» составляют лица, работающие на предприятиях: 1) «Арсенал» (испытание снаряжения и вооружения); 2) «Армстронг» (танки, орудия, винтовки, моторы); 3) «Ферст-Браун» (танки и бронированная сталь).

Минусом этой группы было то, что возглавлял её видный деятель английской компартии. Вся же сеть беспартийная…

Группу «Арсенал» можно восстановить путём передачи сети нашему нелегальному резиденту…[186]

Вскоре после того на Остров и приехал Арнольд Дейч. Вполне возможно, что на тот период его основной задачей было не искать гипотетических «агентов на вырост» в ведущих университетах Англии, но «расконсервировать» группу «Арсенал» – такая задача представляется гораздо более реальной. И действительно, «Стефан», о чём у нас как-то забывается за прочими событиями и оперативными успехами, имел на связи нескольких сотрудников этого сверхсекретного учреждения. Правда, вполне возможно, что эта информация не выпячивалась сознательно… Так вот, в частности, что он писал о «Готе» в своём меморандуме «Начало работы в Англии»:

Я с ним встретился по явке в апреле или мае 1934 года. Он был членом английской компартии со времени её основания и даже раз членом ЦК. Учился на Ленинских курсах в Москве. До 1928 года он работал в Лондоне в Арсенале. В последнее время он работал секретарём Лиги против империализма. Он нам привёл: «Аттила», «Наследник», «Отец», «Бер», «Саул», «Шофёр», «Нелли», «Маргарит».

«Гот» – человек 38–40 лет. Пролетарского происхождения. Во время войны вёл антимилитаристскую работу. Преданный человек. Смелый, мужественный, старательный и трудолюбивый. Начитан и довольно образован. Хороший организатор. Писал неплохо. Хотя он годами работал нелегально, он всё же никогда не мог освободиться от своих легалистских тенденций. До того, как я начал работать с ним, он переплетал свою партийную работу с нашей. Материалы по нашей работе приносились ему прямо в партийное учреждение, и он там их хранил. Предосторожность и болтливость не играли для него большой роли. Для него каждый товарищ заслуживал доверия, даже если он ничем не был испытан. Партийная работа с её интригами, которых в английской компартии было много, сделала его циником. Кроме того, он был немного демагогом: высмеивал интеллигентов, даже если они были хорошими партийцами, и любил бить на своё пролетарское происхождение. Он не понимал интересов и специфических условий нашей работы, хотя и был полон желания многое для нас сделать. Пока я с ним работал, я настаивал на соблюдении правил конспирации. Я редко с ним встречался: раз в один-два месяца. Я не разрешал ему получать или хранить материалы в его партийном учреждении. Людей, которых он приводил, я принимал, и они «Гота» больше не должны были видеть. В отношении каждого человека, полученного от «Гота», мы принимали все меры предосторожности. Я давал «Готу» возможность продолжать свою партийную работу, но заставлял его соблюдать бóльшую осторожность. Он не знал ни моего имени, ни моего занятия, ни моего адреса. «Гот» с такой моей тактикой не был согласен и считал, что ему вообще следовало бы бросить партийную работу и перейти целиком на нашу работу. Кроме того, по его мнению, работу в Англии должны вести не мы, иностранцы, а англичане. Нашу конспирацию он считал преувеличенной.

Когда в Лондон приехал «Манн», а затем Боровой[187], наша тактика в отношении «Гота» была изменена и были приняты его предложения. Он бросил свою партийную работу и начал вести только работу для нас. Рекомендация «Гота» стала достаточной для того, чтобы поверить тому или иному человеку (это показывает пример провокаторши). «Манн» часто встречался с ним. Они друг друга навещали дома. «Гот» знал даже, кто «Манн» был раньше (во время процесса «Гота» оказалось, что провокаторша знала, что «Манн» был австрийским офицером. Это она, очевидно, узнала от «Гота»).

Останавливаемся, чтобы прийти в себя. Именно так! Можно понять «Гота» – он же не был сотрудником; можно, хотя и с определённым допуском, понять «Мишу» – Борового; но вот кадрового сотрудника Теодора Малли, «Манна», понять никак нельзя! С его-то опытом – и такая вопиющая беспечность!

…Пройдёт двадцать с небольшим лет, и на совершенном пустяке «погорит» легендарный Фишер-Абель. Встретившись со связником неподалёку от своего дома, он о чём-то вспомнил, попросил подождать и через несколько минут принёс забытый материал. Всё! Рейно Хейханен[188], вставший на путь предательства, рассказал об этом эпизоде на допросе в ФБР. Контрразведчики просчитали, какой путь туда-обратно с минутной остановкой посредине можно было пройти за этот отрезок времени, вычертили окружность с центром на месте встречи и вычислили квартиру «Марка», после посещения которой он и был арестован…

А здесь-то ничего ни вычерчивать, ни вычислять было не нужно – агент просто приходит на квартиру резидента, о чём потом может «под секретом» болтануть «своим людям». Только вот в числе этих «своих людей» оказалась, к сожалению, агентесса MИ-5, о чём будет рассказано несколько позже.

Зато Дейч действовал прямо по учебнику: «Гот» не знает о нём равно ничего, а «Эдит», которая привела к нему Кима Филби, как мы помним, исчезла сразу же… При таком подходе, в случае чего, никто никому навредить не сможет.

Закончим, однако рассказ про «Гота»: «“Гот” честный и хороший товарищ. Он был готов на любую жертву. Очень педантичен в деньгах и вообще безупречный человек. Вёл хороший семейный образ жизни. Если бы в отношении его соблюдалась старая тактика, то провала, наверное, не было бы. В августе или сентябре 1934 года “Гот” познакомил меня с “Аттила”».

Данный меморандум выстроен как по ниточке – далее пойдёт так: «Я через “Гота” познакомился с “Бером”»… «через “Бера” я познакомился с “Помощником”»… Ну и так далее.

Итак, «Аттила».

Ему 50 лет. Работал в Арсенале. До 1928 года – член компартии. С разрешения Гарри Поллита он вышел из партии, так как в противном случае он в Арсенале не мог бы работать. В последнее время он работал инспектором корабельной артиллерии в Портсмуте. [В другом документе указано, что это – высокая должность. Там также указано, что в Арсенале «Аттила» занимал должность начальника цеха, так что не стоит считать его просто сознательным «рядовым рабочим», как может показаться из данной характеристики. – А.Б.]

«Аттила» сознательный рабочий. Очень предан и готов работать. Умный по природе человек. Хорошо знает свою специальность. Осторожен и конспиративен. Любит выпить. Работает для нас из убеждений. Однако для него играет некоторую роль и тот факт, что он получает от нас деньги. В этом виноват следующий случай. Когда я впервые встретил его и он выразил готовность работать, я обещал ему 10 фунтов в месяц для того, чтобы облегчить ему жизнь. Но я постоянно подчёркивал, что он не должен рассматривать эти деньги как оплату за его работу. Позже я «Аттила» познакомил с Рейфом. При первой же их встрече, ещё до того, как «Аттила» успел дать какие-нибудь материалы, Рейф повысил жалование «Аттила» на 15 и вскоре на 18 фунтов. Это немного разложило «Аттила» (он у себя на службе получал только 18 фунтов), и он стал привыкать к тому факту, что ему платят за работу. Он хитрый человек и не очень разборчив в средствах. Когда он был переведён из Арсенала в Портсмут, нам нужен был другой человек в Арсенале. Там работал «Отец» – друг «Аттила» и «Гота». Из конспиративных соображений я не хотел, чтобы «Аттила» знал, что мы привлекаем к работе «Отца». Без ведома «Аттила» я начал через «Гота» работать с «Отцом». Когда он потом встретил «Отца», он ему поставил соответствующий вопрос: «Как идёт работа с нашим другом?» «Отец», который очень простой человек, попался на эту удочку, невзирая на мои предупреждения и запрет, он всё рассказал «Аттиле». «Аттила» имеет большую семью, с которой дружно живёт. Любит товарищеское к себе отношение и сам хороший товарищ. Следит за своей внешностью. Случайно привлёк своего сына к нашей работе. Рейф плохо знал английский язык. «Аттила» как-то рассказал ему про своего сына и спросил, должен ли он привлечь его к нашей работе. Рейф понял что-то совсем другое и сказал «да». Тогда «Аттила» привёл на следующее свидание своего сына. Рейф очень испугался, когда увидел его, но, когда он узнал, кто он, он ругал «Аттила». Мне пришлось встретиться с «Аттила», чтобы выяснить, как это всё было. Оказалось, что была вина незнания Рейфом английского языка. Сын, однако, оказался для нас полезным человеком, и мы начали с ним работать.

Портсмут – Военно-морская база Королевского флота, это опять-таки тот объект, что вызывал и вызывает повышенное внимание разведок, поэтому явно, что «Аттила» оказался там на месте и приносил какую-то пользу. Вполне возможно, что и немалую.

Кстати, этот фрагмент также во многом объясняет натянутые отношения между Дейчем и Рейфом – понятно, что с таким резидентом работать было не только нелегко, но и опасно. Впрочем, убедиться в этом в полной мере Арнольду ещё придётся…

Между тем упомянутый выше «Отец», вне всякого сомнения, заслуживает особенного внимания. В том же самом меморандуме он характеризуется следующим образом:

50—55 лет. Инспектор Арсенала. Уже до войны принимал участие в рабочем движении. До 1928 года член компартии. Выступил из партии из тех же соображений, что и «Аттила». Активный член профсоюза. Он и его жена депутаты городского совета от лейбористов.

«Отец» прекрасный тип английского сознательного рабочего. Бывший член социалистической партии Англии, из которой образовалась впоследствии и коммунистическая партия. Он в руководстве профсоюза. Пользуется уважением среди рабочих. В том месте, где он и его жена проживают, они единственные депутаты лейбористской партии. Никогда в жизни не потратил ни одного гроша на буржуазную газету – это был принцип членов старой социалистической партии. Всё своё время свободное он и его жена посвящали рабочему движению. Его жена была несколько лет тому назад в СССР – с делегацией английских кооперативов. От этой поездки она была в большом восхищении и горько плакала, когда уезжала из Москвы. «Отец» был готов всё для нас сделать. Нашу работу он считал своей обязанностью и извинялся, когда у него технически не было возможности достать для нас те документы, которые мы хотели получить. Он подружился у себя на работе с молодым техником, у которого была машина. На этой машине он выезжал из Арсенала, когда имел в кармане документы для нас, без того, разумеется, чтобы владелец машины о чём-нибудь догадывался. «Отец» очень переживал от того, что приходилось обманывать этого парня, тем более что он впервые в своей жизни лгал. Каждый раз, когда он приносил документы, он был очень взволнован. Это было видно, но сам он об этом никогда не говорил. «Гот» рассказывал мне, что наша работа стоила «Отцу» очень много нервов. Когда «Аттила» задал ему вопрос относительно работы с нами, он попался на эту удочку только потому, что был очень наивен и не мог маскироваться. Его жена такой же преданный и честный человек, как он сам. Между мной и «Отцом» было, однако, уговорено, что его жена не должна знать о его работе для нас. Каждый месяц он получал от меня 10 фунтов, но он не знал, что с этими деньгами делать, а жене врать не хотел. Он стал копить эти деньги, но не знал, где их хранить. Но жене всё-таки не рассказал. Он не пьёт – или очень мало. Я с ним работал так, что никогда на него не нажимал, так как знал, что он никогда с пустыми руками ко мне на свидание не придёт. Он считал своей обязанностью приходить с материалами. Таким образом, он никогда не чувствовал внешнего давления и привык к эффективной, систематической работе. Такая тактика давала гарантию его спокойной работы, без дёргания и соблюдения правил конспирации. Очень интересовался нашей политической жизнью, читал много по вопросам рабочего движения. С женой жил прекрасно. В личной жизни был скромен и без претензий. Внешне всегда был аккуратен.

Просто изумительная – глубокая и всесторонняя – характеристика человека, по-настоящему увлечённого коммунистической идеей и посвятившего служению ей свою жизнь!

В Королевском арсенале – в одном из его подразделений, работал также «Саул». Информации о нём немного, зато это чуть ли не единственное указание в «Справке», чем конкретно занимался агент – пусть и очень лаконичное: «Химик в арсенале взрывчатых веществ. Член комсомола подпольной ячейки. Через “Гота” “Стефан” с ним познакомился и [он] был завербован. Давал все анализы, рецепты и др.».

Думается, что для Дейча, с его химическим образованием, эта информация представляла двойной интерес – и как для разведчика, и как для специалиста… Впрочем, есть и ещё одна характеристика «Саула», из меморандума, но также небольшая и весьма положительная: «25 лет. Химик в Арсенале. Член негласной коммунистической ячейки в Арсенале. Пролетарского происхождения. Молодой рабочий. Стал высококвалифицированным специалистом в результате упорной работы. Пока я с ним работал, он по ночам учился, чтобы сдать экзамен в университете в Лондоне. Простой и скромный человек. Помочь нам он считает вполне естественной его обязанностью. Он умён и любознателен. Предан партии. Деньги, которые он получал от нас, он тратил, главным образом, на книги. Для этой цели я ему их и давал. Внешне опрятен».

Продолжаем знакомиться с агентами, перечисленными в меморандуме, и находим ещё один объект, на котором работал «человек “Стефана”»: «“Наследник” – сын “Аттила”. Около 30 лет. Рабочий. Затем радист в английской армии. В последнее время работал радиотехником на заводе. Беспартийный. “Наследник” простой, не очень развитый рабочий. Сочувствует нам, но знает очень мало и не особенно интересуется политикой. Безусловно честный и надёжный человек. Работает для нас отчасти ради отца, отчасти из убеждений и отчасти ради трёх фунтов, которые он получает от нас в месяц. Любит спокойную, хорошую жизнь. Выпивает».

Понятно, что такой агент из рабочих не идёт ни в какое сравнение с перспективными выпускниками Кембриджа и Оксфорда, но знать бы, какую именно техническую информацию поставлял он в канун начала войны, насколько могла она пригодиться Красной армии, нашей оборонной промышленности! Недаром же радиодело, электроника очень и очень интересуют Дейча. Совсем не случайно, что именно в этом направлении работали и другие его помощники – в частности, известные под оперативными псевдонимами «Бер» и «Помощник».

С первым из них «Стефан» познакомился в октябре 1934 года. В том самом меморандуме он писал:

«Бер». Ему около 35 лет. Радиоинженер. Из буржуазной семьи. Учился в Оксфорде. Член компартии. Его жена училась там же, была членом партии. Считается одним из лучших радиоинженеров в Англии. «Бер» типичный английский интеллигент. Очень образован и всесторонен. Хороший специалист и хороший музыкант. Высокий, внешне беспомощный и неуклюжий. Честный и преданный партии человек. Имеет марксистское образование. Смелый и готовый для нас всё сделать. Очень небрежный в своей внешности. Неосторожный. Он и его жена имели приглашение от нас приехать в Москву. Они прилетели на самолёте из Парижа, с маленьким чемоданом и в сандалиях. Их квартира в Лондоне грязная и неопрятная, но полна книг и полностью электрифицирована самим «Бером». Он типичный англичанин: очень сдержан, вежлив. Живёт он с женой плохо, но внешне этого не показывает – всегда любезен с ней и спокоен. Она лесбиянка и не живёт со своим мужем. Оба в работе очень неосторожны. «Бер» жил с одной женщиной – товарищем, и ей рассказал, что он ведёт особую работу. Я об этом узнал случайно. С деньгами он обращаться не умеет: легко их тратит и не бережлив. В денежных расчётах с нами честен. Они, безусловно, известны как коммунисты. Так, например, ему предлагалась работа в самой важной правительственной лаборатории. С этим делом долго тянули и работу, всё-таки, не дали, хотя он был самым подходящим кандидатом. Однажды заметил наблюдение за собой. «Маргарит» мне как-то рассказала, что она знает жену «Бера» (она, конечно, не подразумевала [Имеется в виду «не подозревала». – А. Б.], что я её тоже знал), и то, что он ведёт какую-то особую работу. «Бер» и его жена, безусловно, представляют опасность для нашей организации.

Вот ведь не самая лестная характеристика в личном плане! Мы-то обычно представляем «типичных английских интеллигентов» этакими лощёными, высокомерными денди, а тут – потасканный вид, грязная квартира, да ещё и жена-лесбиянка. Как-то образ снижается, да и в качестве агента «Бер» ненадёжен… Пролетарий-«Помощник» производит гораздо более приличное впечатление.

Ему 35–40 лет. Он инженер телевидения. Пролетарского происхождения. Старый член партии. Также жена. После того, как я с ним познакомился, он работал для нас через «Бера». «Помощник» более цельный и здоровый человек, чем «Бер». Прекрасный специалист, хотя и не таких масштабов, как «Бер». Хороший, преданный товарищ. Простой и несложный человек. Скромен, охотно с нами работает и гораздо осторожнее «Бера».

Где-то примерно в том же направлении работал и агент с оперативным псевдонимом «Ом»:

26—28 лет. Происходит из мелкобуржуазной семьи. Учился в Оксфорде на электротехника. Был хорошим студентом. Был в Оксфорде активным членом компартии. Будучи студентом, нанимался на транспортные суда юнгой и таким путём раз попал в Ленинград. Так как он закончил как отличник, то ему удалось устроиться в качестве инженера в самое крупное конструкционное бюро в Англии по электротехнике. За хорошую работу скоро был выдвинут. Был готов работать для нас, давал материалы из его бюро, но эти материалы представляли для нас малую ценность. Кое-что мы от него получили и послали домой. «Ом» простой, скромный товарищ. Ничем особенно, кроме техники, не интересуется. Без больших претензий. Суховат. Партии предан и для нас готов на любую работу. Ко всем нашим заданиям относится очень серьёзно. Поставил себе цель – усовершенствоваться в наших интересах в своей специальности, чтобы найти себе работу, более нам подходящую. Живёт с девушкой-товарищем.

А вот и ещё один очень интересный человек, известный под псевдонимом «Хельфер», о котором написано в «Справке…»:

«Хельфер» – (радиоинженер у Маркони по телевидению). Был членом КП. После знакомства через «Бера» со «Стефаном» и по их указанию из КП вышел. Материалы давал очень крупные.

Очевидно, имеется в виду британская фирма Marconi’s Wireless Telegraph Company, некогда созданная итальянцем Гульельмо Маркони[189]. Если быть предельно краткими, то об этом человеке, работавшем по всему миру, достаточно сказать, что в 1909 году он, совместно с немецким физиком Фердинандом Брауном получил Нобелевскую премию по физике «в знак признания их вклада в развитие беспроволочной телеграфии» – то есть за основное направление своих работ, а 21 июля 1937 года, когда его хоронили, все радиостанции мира замолчали на две минуты – это была Всемирная «минута молчания», которой не удостоился ни один политик или иной государственный деятель.

Вряд ли можно преувеличить ценность агента, работавшего на фирме, созданной таким человеком, и неудивительно, что «материалы он давал очень крупные».

Обратим внимание и на то, что только ещё входившее в жизнь телевидение – то есть «технология электросвязи, предназначенная для передачи на расстояние движущегося изображения», – также вызывала пристальное внимание разведчика.

Ну и в конце этого уже достаточно большого перечисления помощников «Стефана», представляющих британский пролетариат и техническую интеллигенцию, мы назовём человека с оперативным псевдонимом «Шофёр», с которым «Гот» познакомил Арнольда Дейча в конце 1936 года:

Ему 35–36 лет. Шофёр машины по чистке улиц. Бывший член ЦК английской компартии. В последние годы вёл антимилитаристскую работу и в связи с нею целиком ушёл от открытой партийной работы. Материалы, которые он нам давал, он получал от человека, с которым он совместно работал по антимилитаристской линии. Его жена – член партии. Она бывший технический секретарь партии (в партийном секретариате).

«Шофёр» – классово-сознательный рабочий. Очень развит. Идеологически подкован: начитан и хороший организатор. Хорошо знает правила конспирации. Простой и скромный человек. Интересуется спортом, что типично для английских рабочих. Очень аккуратен и надёжен. Смел и готов всё для нас сделать. Хороший семьянин. Активный работник профсоюза. Работает для своего прикрытия в коммунальном управлении.

Он единственный человек из группы [Слово «Гота» забито при печати. – А.Б.], который имеет опыт нелегальной работы и поэтому свободен от легалистских тенденций. В будущем он мог бы сохранить ту связь, которая у него была до сих пор, тем более что имя его источника известно только мне и ему. Кроме того, его можно было бы использовать внутри самой организации.

Перечисление объектов, где работали «люди Дейча», впечатляет. Агенты между тем должны были не просто приносить абы какую информацию, прибирать к рукам любые плохо лежащие документы и собирать сплетни. При такой ситуации человек, даже находящийся в самом-самом «лакомом» месте, будет работать вхолостую. Нет, «Стефан» руководил работой своих помощников, определял её направления, давал конкретные задания. А для того, чтобы это успешно делать, следовало во всём разбираться: и в радиосвязи, и в телевидении, и в артиллерии, про химию уже и не говорим – в общем, всего и не перечислишь. У Дейча, значит, такие знания были…

Только не нужно думать, что научно-техническая разведка – то есть то направление, в котором в данном случае работал «Стефан», это, так сказать, советское изобретение. Мол, таким незаконным способом Советская Россия стремилась ликвидировать свою техническую отсталость от передовых стран Запада. Нет, научно-техническая разведка и тем более осуществляемый на корпоративном уровне промышленный шпионаж работают по всему миру. И вот тому вполне убедительное доказательство – разведывательный опыт небезызвестного Абвера, разумеется, в предвоенный период: «Основной целью немецкой разведки в Америке было получение экономической и технологической информации, необходимой для реализации военной программы Германии. В немецких досье, изученных после войны, содержалось весьма значительное количество материалов, полученных агентами Абвера: чертежи оборудования, такого как самолётные шасси, новые бомбодержатели; данные о новых видах топлива, усовершенствованных приборах и т. д.»[190].

Действительно, к чему тратиться и «изобретать велосипед» в каждой отдельно взятой стране, если можно «позаимствовать» его идею у соседей – не важно в данном случае, у врагов или у друзей, а в случае промышленного шпионажа – у конкурирующей фирмы? «Экономика должна быть экономной», – когда-то говорилось у нас, и это понимают даже в самых промышленно развитых странах мира, так же как и то, что средства, вкладываемые в разведку, многократно окупаются потом в государственных масштабах. В общем, ничего экстраординарного, выходящего за рамки неписаных правил разведслужб, «Стефан» не делал – в подобных направлениях работают и другие разведки…

Хотя специалист может тут же задать ехидный вопрос: «Простите, а в каких направлениях разведка не работает?» – и тем однозначно поставит нас в тупик.

В 1957 году в Нью-Йорке вышла книга отставного бригадного генерала Вашингтона Плэтта, участника двух мировых войн и разведчика с большим стажем, «Осуществление стратегической разведки. Основные принципы»[191]. Уже в следующем году эта книга под названием «Информационная работа стратегической разведки. Основные принципы», соответственно – в русском переводе, была выпущена в Москве Издательством иностранной литературы. Даже за минувшие почти семьдесят лет в ней далеко не всё устарело. Так вот, мы вспоминаем эту книгу в данный момент всего лишь из-за одного, но очень интересного абзаца:

Для того чтобы выразить в общей форме широкий характер стратегической разведки, можно использовать хорошо известный девиз Теренция[192] «Homo sum, humani nihil a me alienum puto», который переводится: «Я – человек, поэтому ничто человеческое мне не чуждо». Этот девиз можно перефразировать так: «Я – работник стратегической разведки, поэтому ничто из области человеческой деятельности за границей мне не чуждо»[193].

Раз ничто не чуждо, то и неудивительно, что в зоне интересов Арнольда Дейча оказались не только Кембридж и Оксфорд, не только Британский Арсенал и военно-морская база в Портсмуте, но и… Англиканская церковь.

Вновь обращаемся к меморандуму «Перспективы нашей работы в Англии», и вот какой раздел мы там находим:

Английские пасторы.

«Артур» знал двух английских священников – членов компартии. Последнее кажется смешным, но такие явления в Англии бывают. Декан Кентерберийского церковного округа – один из 40 высших духовных лиц в Англии – принимает участие во всех кампаниях компартии. Он был в Испании и по возвращении выступал на больших митингах и призывал к помощи республиканцам. Наша газета «Дейли Уоркер» опубликовала призыв этого декана оказать материальную помощь газете. Бишоф [епископ] Чичестерский тоже поддерживает республиканскую Испанию. В Англии имеются церкви в рабочих районах, где висят портреты Маркса и Ленина. В своих проповедях один из указанных пасторов пользуется цитатами из Маркса. При всей осторожности и критичности в отношении таких людей, надо сказать, что на сегодняшний день мы могли бы из них извлечь пользу для нашей работы. Духовные лица пользуются в Англии большим авторитетом. Они имеют большие связи, влияние. Мы могли бы использовать таких людей из духовного звания для чисто технической работы. Через них можно достать метрические свидетельства, разные удостоверения. Ими можно воспользоваться для прикрытия, для разъездов и т. д. (давно известно, что английская разведка пользуется духовными лицами под видом миссионеров в других странах).

«Артур» знает хорошо особенно одного из вышеуказанных пасторов и даёт хороший отзыв о его политической надёжности. Он думает, что его можно было бы привлечь к нашей работе и через него получить и другие связи.

Информация достаточно неожиданная и, думается, вызвавшая в Центре достаточно противоречивые отношения. Сложно сказать, какая работа была проведена в этом направлении на Острове – если уж британская контрразведка MИ-5 не знает, то мы и тем более знать не должны, однако нет сомнения, что этот опыт был весьма успешно использован советской разведкой в годы Великой Отечественной войны. Это была операция «Послушники», когда в оккупированном городе Калинине (Твери) под прикрытием епископа Василия (Ратмирова)[194] действовала нелегальная резидентура…

Можно уточнить, что здесь перечислены далеко не все те люди, с которыми работал Арнольд Дейч в то самое время, пока «созревала» (сказать «формировалась», как мы теперь понимаем, будет очень неточно) легендарная «Кембриджская пятёрка»…

Глава 9

Первые шаги «кембриджцев»

Всё-таки мы вновь возвращаемся к этой легендарной организации, условно именуемой «пятёркой». Ведь полный её состав, не говоря уже о точном количестве студентов Кембриджа, связанных с советской разведкой мы, разумеется, никогда не узнаем. Уж слишком многообещающим было это «поле деятельности», чтобы «Стефан», даже при всех других своих различных делах, мог прекратить его «разрабатывать». В докладе «К перспективам нашей работы в Англии», написанном по возвращении в Москву, он так объяснял этот свой интерес:

Кроме того, что студенты из Кембриджского и Оксфордского университетов могут попасть в министерства и другие государственные учреждения, они, благодаря своим родителям или связям последних, имеют широкие возможности устроиться по окончании учёбы на хороших должностях, могущих так или иначе представлять для нас интерес. Так, например, должности в промышленном или в банковском мире, в разных политических учреждениях, редакциях, политических партиях, организациях и т. д. Из английских университетов студенты часто уезжают за границу для учёбы, так, например, в Германию, Италию, Японию и т. д. Им там, как англичанам, чинят меньше трудностей, чем другим иностранцам. И такой возможностью мы могли бы воспользоваться. […]

Если ещё сейчас развить работу в Оксфорде и Кембридже, то мы эвентуально имели бы возможность приобрести людей, которые в этом году должны представиться к экзаменам на государственную службу. Иначе мы потеряем целый год.

В другом своём меморандуме, «Начало работы в Англии…», «Стефан» объясняет, почему он в нарушение всех правил преспокойно вербовал студентов-коммунистов, тогда как в ряде других европейских стран одно только лишь общение с членами местной компартии могло сразу же поставить крест на карьере разведчика-нелегала, который неминуемо бы попал под плотное наблюдение полиции. «Стефан» писал:

Коммунистические студенческие организации в Кембридже и Оксфорде насчитывают от 300 до 500 членов каждая. Влияние же партии распространяется больше чем на половину учащихся там 3–4 тысяч студентов.

Отсюда наш интерес к этим местам: мы имеем возможность вербовать нужных нам людей и направлять их в учёбе по тому пути, который нам нужен. Кроме того, мы имеем возможность вербовать таких людей, про которых нам заведомо известно, что они либо уже были в партии, либо собираются в неё вступить. И поскольку речь идёт о молодых людях, то мы имеем возможность их растить.

Так как коммунистическое движение там массовое и среди студенчества имеется текучесть, то отдельные коммунисты, которых мы из партии забираем, остаются незаметными как для самой партии, так и для внешнего мира. О них забывают. А если когда-нибудь и вспомнили бы про кого-либо, что он раньше был коммунистом, то это скорей припишут увлечениям молодости, поскольку речь идёт о буржуазных сынках. От нас зависит дать человеку новое политическое лицо.

Исходя из вышесказанного, надо иметь в виду для нашей будущей работы в Англии, что мы в Кембридже и в Оксфорде можем создать себе неплохие кадры наших агентов – для всех отраслей нашей работы. Нас не должно пугать, что они имели отношение к коммунистическому движению.

Разумеется, в работе с этими людьми могут быть трудности. Надо иметь в виду, что они выходцы из буржуазного класса и поэтому не всегда захотят рискнуть своей карьерой. Пока они работают в партии и партия легальна, им их партийная работа ничем не угрожает. Поэтому они для партии и готовы сделать всё. Другое дело наша работа. Тут некоторые из этих людей могут чинить трудности и не всегда быть готовым выполнить любое задание.

Что ж, вполне объективная оценка, обоснованная местными условиями. Тут даже всемогущий Центр ничего возразить не мог. И вообще, разведка – это дело творческое, единые правила для всех никогда не придумаешь.

В том же году, в сентябре, «Сынок» познакомил «Стефана» с «Вайзе», своим однокашником. Как указано в «Справке…»: «“Вайзе” был завербован “Стефаном” и сведён с Рейфом (раньше член КП, после был выведен)».

«Вайзе» (или «Уайзе») – это две русские транскрипции произношения английского слова Wise, что означает «Мудрый» – Дональд Маклейн – имел также оперативные псевдонимы «Стюарт», «Лирик» и «Гомер». В известном нам меморандуме о нём написано очень даже много, причём те оценки, которые даёт своим агентам Дейч, в ряде моментов отличаются от тех несколько «приглаженных», «подправленных» характеристик, которые помещаются в последующих публикациях, а потому эти материалы и представляют особенный интерес. И вот – конкретный тому пример, характеристика Дональда Маклейна:

«Вайзе». Ему 27–28 лет. Сын министра. Соученик «Сынка» в Кембридже. Вступил в компартию в Кембридже. Друг «Сынка». Последний поговорил с «Вайзе» по нашему указанию, и «Вайзе» дал согласие работать с нами. В сентябре 1934 года «Вайзе» встретился в Лондоне с Рейфом. Они встретились только несколько раз, а затем связь с «Вайзе» перешла к «Шведу». В июле 1935 года «Вайзе» сдал экзамен на поступление в Форейн Офис (англ. мининдел) и с ноября 1935 года начал там работать. С этого момента начинается моя работа с ним.

«Вайзе» другой человек, чем «Сынок». Он проще и увереннее. Он высокий, красивый парень и производит большое впечатление. Он это знает, но не злоупотребляет этим, так как он слишком серьёзен. Он был активным членом компартии в Кембридже и проделал всю партийную работу, начиная с распространения газеты и кончая пикетированием предприятий, на которых происходили забастовки. Он пришёл к нам из честных убеждений; интеллектуальная бессодержательность и бесцельность жизни буржуазного класса, к которому он принадлежал, его оттолкнули. Он много читает, умён, но не так глубок, как «Сынок». Он скромен и уже из дому привык к скромному образу жизни, так как хотя его отец и был министром, но богат он не был. Он так же, как и «Сынок», небрежно одевается, немножко склонен к жизни богемы. Очень интересуется художеством и музыкой. Как и «Сынок» – сдержан и скрытен, редко показывает свой энтузиазм или восхищение. Это в значительной степени объясняется всем воспитанием английского буржуазного мира, которое прежде всего направлено на то, чтобы внешне всегда проявлять сдержанность. Он живёт без жены, хотя ему и не трудно было бы найти себе кого-нибудь. Мне он это объяснил тем, что он мог бы жить по-настоящему только с женщиной-товарищем, и что девушки из его класса вызывают в нём отвращение. В вопросах его личной жизни он человек безупречный. Рейф как-то рассказал ему неприличный анекдот, и «Вайзе» мне потом сказал, что он поражается, как коммунист может так низко и издевательски говорить о женщинах. «Вайзе» честолюбив и не любит, когда ему доказали, что он допустил ошибку. Он смелый человек и готов всё для нас сделать. В денежных вопросах он безупречен, не хотел от нас брать денег, хотя они ему иногда и нужны были. Однако он цену деньгам не знает и не бережлив.

Ни он, ни «Сынок» не знали, для какой организации они работают. Мы лишь сказали им, что это для партии и для Советского Союза. Это им было абсолютно понятно. Они чувствовали себя тесно связанными с партией, что подкреплялось ещё тем, что они каждый месяц давали мне из получаемых от меня денег некоторые суммы для республиканской Испании и для МОПРа. Мои отношения с ними зиждились на нашей партийности – мы были на ты. Так как «Вайзе» был оторван от жизни партии, то я постоянно приносил ему партийные газеты и книги, которые он дома держал под замком и после прочтения мне возвращал. Вообще, я ему часто дарил книги – это доставляло ему большое удовольствие. Ему приятно, когда его хвалят за нашу работу, так как это даёт ему сознание, что он делает для нас что-то полезное. «Вайзе», «Сынок» и другие наши сотрудники в Англии выросли в обстановке легальности нашей партии, в атмосфере демократических иллюзий. Поэтому они бывают неосторожны и наши мероприятия по конспирации кажутся им преувеличенными. Если только с нашей стороны были бы допущены какие-нибудь смягчения в отношении конспирации, то эти люди распустились бы ещё больше. Поэтому в отношении их надо строго придерживаться основ конспирации – даже рискуя иногда в их глазах казаться смешными.

Подробный этот рассказ нуждается в определённых комментариях. Прежде всего поясним, что отец «Вайзе», сэр Дональд Маклейн, ранее – преуспевающий адвокат, уйдя в политику, стал членом британского парламента и вскоре занял пост вице-спикера Палаты общин; а затем стал членом правительства упоминавшегося нами уже Рамсея Дж. Макдональда – председателем Совета по национальному образованию (то есть министром образования).

«Стефан» пишет насчёт того, что «Вайзе» небрежно одевается и «не знает цену деньгам». Кстати, подобные оценки можно увидеть и в характеристиках ряда других его помощников. По этому поводу Арнольд Дейч так пишет в одном из своих отчётов: «Я несколько раз обращал внимание на внешность наших источников. Для Англии характерно, что все наши сотрудники, вышедшие из буржуазного класса, всегда неопрятны и небрежны в своей внешности, не умеют обращаться с деньгами и часто имеют осложнения в своей семейной жизни. В то время как другие сотрудники, вышедшие из рабочих или даже мелкой буржуазии, представляют полную противоположность этому».

Ну и, разумеется, остро стоял вопрос конспирации, к которой «Стефан» настойчиво приучал своих помощников. Вот, кстати, как вспоминал о том Ким Филби:

Он бывал также и очень твёрдым. Без конца читал мне лекции о правилах безопасности. Помнится, как-то раз, когда он наставлял меня в вопросах безопасности, я вспылил и сказал, что слышу одно и то же в десятый раз.

– Всего в десятый, – заметил он. – Не волнуйтесь. Прежде, чем я закончу с вами работать, вы услышите это сто раз.

Возможно, его настойчивости я во многом обязан тем, что стою сегодня перед вами [Это говорилось на лекции для руководящего состава ПГУ КГБ СССР в 1977 году. – А. Б.], вместо того чтобы гнить в тюрьме, если не в гробу[195].

Ну да, как известно, есть всего только две причины провала разведчика-нелегала: предательство и собственная небрежность, приведшая к ошибке. Иногда, как мы видели на примере Фишера-Абеля, они могут оказаться взаимосвязаны… Небрежность же, если она не является врождённым свойством характера, появляется из-за привычки, самоуспокоенности, самоуверенности или усталости. Недаром же говорится «жизненный путь» – у всех он разный, и если одного он постоянно держит в напряжении из-за всяких передряг, неожиданностей и неприятностей, то у другого он может быть ровным, спокойным и комфортным, а потому – расслабляющим. Насколько мы видим, Дейч делал всё от него зависящее, чтобы его помощники избегали этой самой «расслабухи». Для разведчика – смертельно опасной…

Включившись «в игру», Дональд Маклейн привлёк к работе своего друга: «Другом “Вайзе” был “Медхен”. По нашему указанию он с ним говорил о работе, и “Медхен” впервые познакомился со мной в октябре или ноябре 1934 года». Итак, «Медхен» – Гай Бёрджес; его характеристика всё из того же меморандума, пожалуй, самая большая и подробная.

Ему 27–28 лет. Происходит из аристократической английской семьи. Дед его был вице-адмиралом. Его отчим – майор в отставке и бывший офицер «Интеллидженс Сервис» в Индии. Его семья живёт в одном из самых аристократических районов Лондона – они не работают и живут на проценты с капиталов. «Медхен» получил своё воспитание в аристократической школе в Итоне, где учатся дети самой высшей английской аристократии. В Кембридже он учился на историческом факультете, был блестящим учеником и имел возможности стать профессором. В Кембридже он стал членом компартии и так же, как и «Вайзе», проделал всю партийную работу. При первом же свидании со мной он дал согласие немедленно приступить к нашей работе.

Перед ним были поставлены две задачи: он должен был найти для себя нужную нам службу и использовать, и обработать все имевшиеся у него широкие связи. Он устроился в государственной радиокомпании «ББС», в таком отделе, который должен в случае войны стать министерством пропаганды. Этот отдел только что был создан и туда принимались лишь избранные люди.

«Медхен» по своему характеру полная противоположность «Вайзе» и «Сынка». Он пришёл к компартии на основании теоретического изучения марксизма. Он очень образован и начитан, но поверхностен. Язык у него хорошо привешен и говорит он охотно и много. Многие черты его характера можно объяснить тем, что он педераст. Он стал им в Итоне, где он рос в атмосфере цинизма, изобилия, лицемерия и поверхностности. Так как он очень умён и образован, то партия была для него как бы спасением. Она давала ему прежде всего возможность удовлетворения его интеллектуальных запросов. Поэтому он взялся за партийную работу с большим энтузиазмом. Часть его личной жизни протекала в обществе его гомосексуальных друзей, которые рекрутировались среди разных людей, начиная от известного либерального экономиста Кейнса и кончая самых подонков – вплоть до проституированных мужчин. С такой жизнью были связаны личное унижение, пьянство, нерегулярный образ жизни, чувство быть вне признанного общества и, с другой стороны, наплевательское отношение к буржуазной морали. Эта жизнь его не удовлетворяла. Партия и партийная работа означали для него спасение, сама жизнь[196] и чистоту. Он очень темпераментный и эмоциональный человек и очень легко поддаётся настроениям. Свою гомосексуальность он объяснил мне так: она не врождённая, он может общаться и с женщинами, он научился ей в Итоне и поскольку там ею занимаются все, то и он втянулся. Ученики живут там по несколько человек в комнате, и классные руководители используют своё положение и совращают молодых ребят.

«Медхен» большой фантазёр, полон планов и инициативы и не знает никаких внутренних тормозов. Легко склонен к панике и к отчаянию. Берётся, обычно, за дело с большой горячностью, но слишком неустойчив, чтобы доводить начатое дело до конца. Его воля часто парализуется самыми незначительными трудностями. Он иногда лжёт – не злоумышленно, а из боязни признать какую-нибудь свою маловажную ошибку. Он, например, может придумать какой-нибудь предлог, если не выполнил того или иного поручения так, как надо, или если не знает какого-нибудь вопроса (он мог сказать, например, что прочёл какую-нибудь книжку, в то время, как он не читал её). С деньгами он обращается очень легко и легко их тратит. Он разносторонен. Разбирается хорошо в истории и в искусстве. По отношению к нам он честен, делает всё без возражений и иногда производит впечатление человека даже слишком покорного.

Хотя он и одевается очень небрежно, он всё же любит, чтобы на него обратили внимание. Это вообще характерная для него черта: он любит нравиться и неохотно показывает свои недостатки – отсюда и его ложь по таким вопросам, как знания, общее развитие и т. д. Этим объясняется и то, что он страдает от того, что некоторые его друзья, знавшие его за коммуниста, сейчас думают, что он перестал им быть. Поэтому он просит постоянно, чтобы хотя бы «Джеймс», которого он очень уважает, знал, что он остаётся верен своим убеждениям. Одновременно он хотел бы, чтобы «Джеймс» знал, что он делает особую работу – это соответствует его тщеславию. «Медхен» всегда считает, что он делает мало, и по отношению к нам имеет угрызения совести. Вначале он очень разбрасывался, часто проявлял свою инициативу, не спросясь нас, и так как он был неопытен, то допускал ошибки. Мы его тормозили, и ему поэтому казалось, что он делает мало. Если он что-нибудь сделал неправильно по работе, то он приходил и всё рассказывал. Был такой случай. С июля по ноябрь 1935 года я был в отпуску в СССР, «Медхен» остался без связи. У него есть хороший друг – американский товарищ, который в то время приезжал в Лондон в отпуск. Ему он и рассказал, что он делает особую работу. Когда «Медхен» встретился со мной, он мне об этом рассказал, был в очень подавленном состоянии, так как его мучила совесть за совершённую ошибку. Сначала он старался объяснить свой поступок тем, что был в отчаянии из-за отсутствия связи, но потом признал, что он это сделал также из желания похвастать.

«Медхен» мнительный человек и всегда думает, что мы не имеем полного доверия к нему. Это объясняется основной чертой его характера – внутренней неуверенностью. Необходимо сказать, что за время работы с нами он значительно исправился. Он постоянно уверял меня, что мы – его спасение. Отсюда его настороженность и боязнь сделать ошибку, что могло бы повлечь за собой его увольнение с нашей работы. Я показывал ему своё доверие к нему, что я не считаю его чужим пришельцем, а товарищем. Как только я замечал, что он лгал – даже в мелочах – я бывал очень строг, указывал ему на это и угрожал разрывом связи с ним. Он стал соблюдать точность и аккуратность. Я контролировал выполнение каждого задания, которое я ему давал, вплоть до малейших деталей. С ним ничего нельзя забывать и надо придерживаться раз данных ему указаний. Я хвалил его работу, показывал ему, что она ценна. В отношении денег с «Медхен» надо быть очень строго. Я требовал счетов, подтверждений с подписями, чего мы в отношении других обычно не делали. Он ещё больше, чем «Вайзе» и «Сынок», был небрежен в отношении своей внешности. Первое время он приходил на свидания в рваном, грязном костюме, грязной рубахе, немытый и т. д. Я потребовал, чтобы этому был положен конец, и он понял, что на нашей работе нельзя ходить в таком виде. Он стал следить за собой.

К каждому поручению он относится серьёзно, выполняя их так, как с ним было уговорено. Когда он впервые встретил Футмана[197], я послал на свидание «Джипси»[198], чтобы она посмотрела на «Медхена», как он будет вести себя и состоялось ли вообще такое свидание. Он «Джипси» не знал, а она его узнала по моему описанию. Свидание состоялось в холле отеля, «Джипси» тотчас же узнала «Медхена», который был очень взволнован – как он потом мне рассказывал, он боялся, что Футман не придёт. О том, что кто-то из нас за ним наблюдал, он, разумеется, не знал. Всё свидание действительно прошло так, как у нас с ним было уговорено, и так, как он мне потом об этом рассказал. Я ещё несколько раз проконтролировал его без того, чтобы он об этом знал. Результаты были удовлетворительные. В последнее время он перестал пить и вследствие своего заболевания перестал жить с мужчинами. Мне он заявил, что вообще с этим делом покончит и намерен по выздоровлении жениться.

Возможности использования «Медхен» в будущем.

У него имеются широкие связи, он может добиться почти любого знакомства. Но его необходимо постоянно ограничивать и точно им руководить. Каждое задание, которое перед ним ставится, должно быть контролировано во всех его мелочах. Необходимо также следить постоянно за его личной жизнью, за его друзьями и т. д. Он понимает, что мы должны это знать, и охотно об этом рассказывает. Но надо и без его ведома проверять его. В отношении «Медхен» необходима осторожность. К нему нельзя относиться с таким доверием, как к «Вайзе». Очень важно, чтоб наши работники, которые будут с ним связаны, знали, что они должны быть во всех отношениях примером для него. Ему нужна безусловная строгость, авторитет и принципиальность. Необходимо всё время обучать его правилам конспирации. Нельзя терпеть ни лжи, ни отговорок. Надо следить за его внешностью и соблюдать особую строгость в денежных вопросах.

Известно, что такая мерзость, как педерастия, была распространена в высших кругах британского общества – причины этого «Стефан» и объясняет.

Ну а разведка – как таковая, вне зависимости от государственной принадлежности, – является той структурой, которая может поставить себе на службу, то есть использовать в собственных интересах, любые человеческие пороки.

«“Советская разведка достигла значительных успехов в среде иностранных дипломатов, имеющих склонность к гомосексуальным извращениям”, – писал Орлов-Фельдбин, отмечая, что большой процент гомосексуалистов в западных дипломатических службах позволял советской разведке “широко пользоваться этими неустойчивыми индивидуумами”»[199].

Неужели только лишь советская разведка отличалась подобным «коварством»? Разумеется, нет!

(Теперь – маленький фрагмент из «личного архива» автора. Отец мне как-то рассказывал, что некогда один высокопоставленный английский чиновник в доверительном разговоре с ним заявил с ностальгической гордостью: «А вот в Итоне, помнится, я “имел”…» – И он назвал фамилию весьма известного и авторитетного британского премьер-министра. Сразу уточняю, что многоуважаемый сэр Уинстон Черчилль учился не в Итоне, а в не менее престижном Хэрроу.)

Ладно, тут всё понятно – и тему эту мы закрываем.

Повторим в очередной раз: работа на перспективу, которую предприняли Арнольд Дейч и его коллеги, дала в будущем воистину поразительные результаты. Это подтверждают даже наши идеологические противники. Дэвид Мёрфи[200], некогда руководивший Советским отделом ЦРУ, писал так: «Лондонская резидентура в предвоенный период была в готовности собирать урожай, полученный благодаря “Кембриджской пятёрке”, чья вербовка и совершенствование в 1930-е годы была шедевром разведывательных операций. Их интеллект и оперативный потенциал постов, которые занимали эти агенты, был сногсшибательным»[201].

Но всё это стало понятно впоследствии, а тогда кто же мог стопроцентно ручаться, получится или нет?

И тут возникает вот ещё какой вопрос. Понятно, чем Ким Филби, Гай Бёрджес и иже с ними привлекли внимание Арнольда Дейча. А вот чем лично он привлёк к себе этих людей? Понятно, что если разведчик не вызывает к себе интереса, симпатии, доверия и много чего ещё, то вряд ли он достигнет положительных результатов. Сотрудничать согласятся далеко не с каждым, несмотря даже на всю свою идейную убеждённость – в этой работе немало значат и личностные качества вербовщика, резидента или куратора.

Вот каким видели «Стефана» его добровольные помощники (как вспоминает Ким Филби):

Это был трезвомыслящий и широко образованный марксист-ленинец. Он свободно рассуждал на философские, политические и экономические темы и всегда был способен помочь разобраться в наиболее трудных концепциях нашего учения. Арнольд был отлично информирован в вопросах современной политики. Он читал множество газет и журналов на английском, французском и немецком языках. Мы вели долгие дискуссии по актуальным проблемам Европы, Америки и Дальнего Востока.

При этом он отличался редкой человечностью. Никогда не забывал, что у любого человека, как бы ни был он предан делу, может возникнуть потребность обсудить личные трудности, личные проблемы. Он неизменно был внимательным слушателем и, если в этом возникала необходимость, давал советы. Обсудив профессиональные вопросы, мы зачастую начинали болтать о всяких пустяках. Ему было присуще чувство юмора. И часто мы хохотали до упаду.

Вскоре после нашего знакомства он превратился для меня в нечто среднее между приёмным отцом и старшим братом. Отцом – когда дело касалось напутствия, совета и авторитета; старшим братом – когда мы вместе веселились. Идеальные отношения![202]

Понятно, что такой человек мог притягивать к себе окружающих, вызывал у них доверие и уважение, ну и сам мог выбирать себе для общения лучших, наиболее перспективных, тех, на кого действительно можно делать ставку.

Но Центру, кроме заманчивых перспектив, нужны были конкретные результаты – здесь и сейчас, буквально сегодня. Мир жил ожиданием войны, поэтому перед Лондонской резидентурой в общем и Дейчем в частности была поставлена задача проникновения в те самые государственные структуры, для которых они готовили своих перспективных сотрудников. «В июле 1934 года перед нелегальной разведывательной группой в Лондоне Центром была поставлена долговременная задача проникновения в британскую разведку – Интеллидженс сервис – и получение информации о её намерениях и конкретных действиях в отношении Советского Союза»[203].

Можно добавить, что советское руководство также очень интересовалось тем, как будут, в частности, складываться англо-германские отношения. Ничего, что двадцать лет тому назад, в 1914-м, две эти державы начали войну – всем ведь известно, что «у Британии нет постоянных врагов и постоянных друзей, а есть только постоянные интересы». И как-то так оно получалось, что эти интересы постоянно (опять это магическое слово!) пересекались то с интересами Российской империи, то с интересами Советского Союза. В подробности вдаваться не будем…

Так что, не дожидаясь, пока перспективные агенты «подрастут», следовало искать людей, которые уже «доросли» до MИ-6 и смогут познакомить своих «советских товарищей» с её тайнами. В документальных материалах «Стефана» можно найти следующую запись:

Лиза [Элизабет] Хилл белоруска, она давно уже живёт в Англии и является учительницей русского языка в Школе Славянских языков в Лондоне.

В 1934 г. мы получили из Центра сообщение, что эта школа подготовляет английских офицеров Секретной Службы по русскому языку, и что Лиза Хилл даёт там частные уроки.

Мы послали «Медхен» к ней для того, чтобы он с ней познакомился и, в итоге, взял бы у неё уроки.

«Медхен» взял письмо от своего профессора из Кембриджа Травельяна[204] к сэру Бернарду Пэрсу[205] – директору школы, а он, в свою очередь, дал «Мэдхен» письмо к Лизе Хилл.

«Мэдхен» подружился с Лизой Хилл и берёт у неё уроки. Однажды она рассказала ему, что раньше она работала для Сикрет Сервис и что она попала в какое-то недоразумение и не знает, где она в дальнейшем будет работать.

Она знакома была с белогвардейским генералом Миллер[206].

Тут не мешает сделать несколько уточнений. Прежде всего, почему Дейч решил, что Елизавета – белоруска? Родилась она в Санкт-Петербурге, в 1900 году, в семье английского бизнесмена Фредерика Уильяма Хилла и его супруги Луизы Софии, урождённой Мюллер (а может и Миллер, потому как в разных источниках говорится не только о знакомстве, но и о родстве с известным генералом). Ещё известно о её родстве с другим генералом, правда, на тот период ещё будущим – Джорджем Хиллом[207], небезызвестным британским разведчиком и специалистом по России.

В 1917 году семья Хилл успешно бежала от большевиков, однако вывезти свои капиталы из Советской России старик Фредерик не сумел, так что вскоре Лизе пришлось зарабатывать на жизнь своим трудом – преподавать иностранные языки. Ничего, дело наладилось, она окончила колледж при Лондонском университете, в 1931 году получила докторскую степень и успешно преподавала – в том числе и в Школе славянских языков. Вскоре она уже будет работать в Кембридже.

Директор школы сэр Бернард Пэрс также был человек непростой – в том смысле, что он, выпускник Кембриджа, педагог, журналист и историк, был специалистом по России, куда в первый раз приехал ещё в 1898 году. Затем, во время Мировой войны, он вновь прибыл сюда в качестве корреспондента одной из ведущих английских газет The Daily Telegraph («Ежедневный телеграф»), а в 1919 году превратился в представителя правительства Великобритании при правительстве адмирала Александра Колчака. За это, очевидно, сэр Бернард Пэрс и был награждён орденом Британской империи… Несколько позже «Медхен» стало известно, что директор в прошлом являлся кадровым офицером MИ-6, который и сейчас не прочь бы возвратиться в СССР, чтобы «возобновить свою работу».

В общем, объект, куда удалось попасть агенту, оказался очень интересным. «Миссия Бёрджеса в Школе Славяноведения была успешной лишь отчасти, так как ему не удалось разработать ни одного офицера МИ-6 на языковых курсах. Но она показала Центру, что он может быть полезным агентом»[208].

Однако, в довершение к сказанному, «Медхену» удалось установить, что Лиза Хилл не только раньше работала на MИ-6, но и готовится вновь продолжить это сотрудничество, и дальше, под прикрытием СИС, отправиться в Москву – отнюдь не в качестве туристки. Пока же она старалась завоевать симпатии слушателей, исповедующих левые взгляды, втереться к ним в доверие… Можно полагать, что таким образом она нарабатывала такую репутацию, с которой британская разведка вполне могла бы «подставить» её советским спецслужбам в качестве объекта для вербовки.

Тем временем и Ким Филби постепенно «вставал на крыло», выходил на ту дорогу, что была ему определена – не то судьбой, не то советской разведкой.

«Именно журналистика открыла Филби путь в английскую разведку. Ким мог встречаться и беседовать с самыми различными людьми. Кое-что рассказывал ему отец. В июне 1935 года Филби сообщил о закрытом заседании Центрально-Азиатского общества, где его отец делал доклад о короле Ибн-Сауде и английской политике в отношении Саудовской Аравии.

Особый интерес для Центра представили полученная им копия ответа саудовского посла Министерству иностранных дел Великобритании с согласием на строительство англичанами на Ближнем Востоке военно-воздушной базы, а также обзор деятельности Военного министерства и его разведки с характеристиками на некоторых сотрудников»[209].

Глава 10

На острове нелёгкая погода

Прочитав пару предыдущих глав, можно подумать, что советская разведка без особого труда проникала буквально во все сферы британского общества, всё оплела своей паутиной – и работала на Острове совершенно беспрепятственно. Ах, если бы так было на самом деле!

Впрочем, неприятности начались всё в той же Вене, где вдруг выяснилось, что целая серия австрийских паспортов была кому-то (не будем углубляться в подробности, которые могут слишком далеко увести нас от темы нашего повествования) выдана незаконным путём. Кстати, в австрийской полиции об этом узнали именно из-за небрежности одного из весьма опытных сотрудников нашей разведки… Разумеется, определить, кто именно незаконно выдал паспорт, было совсем несложно, так что скоро этот чиновник-коррупционер был арестован.

Информация переполошила Центр, где знали, что возможностью получить подлинный австрийский паспорт за соответствующую мзду воспользовался далеко не один секретный сотрудник советской разведки. По всей Европе был срочно передан сигнал тревоги, адресованный всем оперативным работникам, имевшим паспорта той самой серии – им было приказано свёртывать всю работу и срочно возвращаться в Москву. Хотя совершенно неизвестно, кому сообщали (и сообщали ли?) об этом чрезвычайном происшествии сами австрийцы, ведь к странам Антанты, своим победителям, они определённо тёплых чувств не питали… Но, как известно, «бережёного Бог бережёт».

В числе людей, подпадавших под подозрение, оказался и Макс Волиш, он же – «Марр», он же – Игнатий Рейф. «Рейф не успел уехать из Англии и в январе 1935 года был вызван в министерство внутренних дел для дачи объяснений. Узнали ли британские власти о пропаже пачки паспортов? Если узнали, то тем более удивительно, что Рейфа не арестовала полиция. Повестка была адресована Максу Волишу, на имя которого был выдан австрийский паспорт, которым он пользовался. Однако, к его облегчению, Рейфу, после того как он ответил на ряд вопросов сотрудника министерства внутренних дел, не было предъявлено обвинение в использовании фальшивого паспорта, и ему разрешили вернуться домой, чтобы подготовиться к отъезду из Англии до 15 марта 1935 г. Рейф сообщил Орлову, что на письменном столе беседовавшего с ним сотрудника министерства внутренних дел он заметил “толстое досье” с фамилией “Волиш” на обложке, а это означало, что человек, фамилию которого он использовал, был объектом какого-то серьёзного расследования, проводившегося британскими властями.

В письме, направленном в Центр 24 февраля 1935 г., Орлов выразил озабоченность по поводу контакта Рейфа с британскими властями. “Они, по-видимому, копали вокруг да около, но не сумели накопать ничего конкретного, а потому решили от него избавиться. Если бы у них в руках были какие-нибудь конкретные материалы, компрометирующие его, они не выслали бы его из страны, а покончили бы с ним”, – сообщил Орлов»[210].

Да и вообще, создаётся впечатление, что британцы были очень даже толерантны по отношению к носителям «чуждой» для них идеологии. Вот точка зрения современного английского автора: «Никто не мог оценить истинного характера угрозы. Уайтхолл[211] не доверял Советскому Союзу. Британская служба безопасности составляла досье “Список иностранных коммунистов”, представляющих, по мнению МИ-5, опасность. Но официальная позиция состояла в следующем: “…за исключением немногих неисправимых доктринёров и профессиональных сотрудников Коминтерна, рядовые коммунисты ведут себя нормально и не вызывают политических осложнений”»[212]. Так что, вполне возможно, «Марр» мог просто попасть в число «неисправимых доктринёров», по этому поводу на него собрали пухлое досье – и отпустили восвояси. Или выставили из страны – кому какая формулировка больше нравится.

В общем, как бы то ни было, в скором времени Рейф возвратился в Москву, продолжив службу в центральном аппарате. Нелегальная резидентура сократилась на одного человека, так что работать стало труднее, однако не это главное – главное то, что резко напряглась психологическая обстановка: никто не знал, почему так случилось, какой информацией теперь обладает противник, в общем – чего ждать и чуть ли не кто следующий? В этой ситуации вполне могут сдать нервы.

Справка (документ обозначен именно так) из Архива СВР:

Номером 30/1161 «Швед» сообщает, что по сообщению «Арнольда» он взят под наблюдение. «Швед» выехал на Остров.

№ 1215 «Марр» сообщает, что «Швед» прибыл на Остров благополучно. Положение «Арнольда» по словами «Шведа» улучшилось. Причины наблюдения «Швед» не сообщил.

Сотрудник Группы «Г» Кузьмина.

(Группа «Г» – подразделение, в котором работал Дейч. По штатам ИНО ГУГБ, утверждённым в июле 1934 года, нелегальная разведка являлась 1-м отделением; группа «Г», очевидно, работала по Великобритании – название от английского Great Britain.)

Что, прозвучал сигнал тревоги? Неужели «Стефан» – следующий «кандидат на вылет» с Острова?

Так как мы пишем не приключенческий роман, а строго документальное повествование, то ограничиваемся лишь тем, что видим в документах – никакого описания того, как Дейч обнаружил за собой слежку, как аккуратно ускорил шаг, чтобы попытаться оторваться и затеряться в толпе, как «наружник» отводил взгляд, чтобы не встретиться глазами с «объектом»… Ничего этого мы не знаем, было оно или не было, а потому и обходимся без лишних слов.

Ограничиваемся следующей архивной справкой, датированной 17 марта: «17.III “Арнольд” сообщил “Марру” в Копенгаген по телефону, что наблюдение за ним прекращено и такое велось один день. Сотрудник Группы “Г” Кузьмина».

Естественно, докладывая о произошедшем в Центр, сотрудники лондонской резидентуры и сами спешно принимали соответствующие необходимые меры, не дожидаясь «руководящих указаний» из Москвы. Об этом «Швед» сообщал в Центр в письме от 19 марта:

Получаю подтверждение письма.

Лишён возможности на него подробно ответить ввиду моего внезапного отъезда на Остров по случаю известного Вам из моей телеграммы факта начатия наружного наблюдения за «Арнольдом».

Последний сообщил мне об этом коротким письмом. По всем данным – дело серьёзное. Попытки мои и «Марра» путём общего анализа установить причину этого наружного наблюдения и место, откуда потянулся хвост, ни к чему не привели. Трудно предпочесть одну возможность другой. Если вообще это установить удастся, то это можно будет сделать только на месте. Может быть, «Арнольд» обладает наводящими данными.

Намечаю для полного выяснения обстоятельств следующие мероприятия:

1) уничтожение хранящихся материалов и записей.

2) полный перерыв работы с людьми пока на срок 1 месяц…

3) ввиду: а) частных встреч «Арнольда» с «Жанной», как раз в дни начатия наблюдения она проходила регистрацию, б) наличия у неё книжки наподобие «Марровской» (страны «Арнольда»), о коей Вы в последнем письме пишете плохие новости и с [Так в тексте. – А. Б.]) а, главное, в связи с тем, что если придётся ожидать перехода противника от наружного наблюдения к активным действиям, мой ребёнок [Несовершеннолетняя дочь Орлова. – А.Б.] может оказаться недостаточно зрелым давателем показания – то вывести, возможно, ребёнка с Острова.

Выезд «Арнольда», если дело носит острый характер – по этому поводу следует заметить положительный момент. «Арнольд» имеет настоящую книжку. Если все документальные следы уничтожены, то нет, по-моему, необходимости немедленно сматываться, так как доказательств для решительных действий против него нет. Было бы полезно хотя бы выдержать неделю-две, чтобы выяснить, откуда хвост потянулся.

На эту тему писать дальше означало бы удариться в общие рассуждения. Обо всём буду сообщать. Главное, каждые 5 дней буду подавать «Эрвину» сигналы о нашем существовании.

Очевидно, что «Жанна» – это супруга «Шведа», Мария Владиславовна, также имевшая австрийский паспорт (здесь и далее – «книжку») той злополучной серии. Кто такой «Эрвин» – мы не знаем.

Беспокоились в Лондоне – волновались и в Москве. Приводим фрагмент из письма, датированного 27 марта.

Несмотря на Ваше последнее сообщение, всё же сам факт хотя бы и однодневной слежки за А. нас беспокоит. Ваше решение о переселении А. на некоторое время за город – приветствуем, но Вам надлежит, сопоставив все факты, проанализировать причины слежки и учесть это в дальнейшей работе.

Не работа ли это «Вермута»? Держите нас в курсе этого вопроса до окончательного выяснения вопроса о причинах слежки за А.

Красноречивый оперативный псевдоним (а это именно так!) говорит сам за себя. А вот информация о нём из меморандума Дейча: «“Вермут” – был служащим английского посольства в Москве, где был завербован. Я встретился с ним в Остенде по явке. Пьяница, провокатор – как потом доказано было документами. Связь с ним была порвана». Что ж делать, разведка, как мы уже говорили, далеко не всегда пользуется услугами кристально чистых людей, хотя порой это и несёт в себе потенциальную опасность.

Однако обстановка постепенно разряжалась, о чём свидетельствует очередное письмо «Шведа» в Центр, датированное 27 марта:

«Стефан» заметил, что один день за ним велось наблюдение, однако всю последующую неделю он себя проверял и ничего не мог больше заметить. Причину наблюдения мы не могли до сих пор установить. Две вещи нас успокаивают: а) те немногие свидания, которые «Стефан» имел, он провёл с бóльшим контролем за собой, постоянно менял такси и самоконтроль; б) никто из людей, с которыми он был связан, не находятся у нас под подозрением. Предположение, что он встретил “Инспектора” или «Вермута» (пьяница) невероятно и имеет только теоретическую возможность. Возможно: а) касалось общего контроля, ведущегося за иностранцами; б) что я виновен в этом, т. к. я три раза звонил ему из гор. «Эрвина» [Очевидно – Копенгаген. – А. Б.], не зная о провале, происшедшем в городе его, и о котором я лишь потом узнал из газет. Телефонные разговоры, которые я вёл, ничего подозрительного в себе не таят, однако можно допустить, что все телефонные разговоры, ведшиеся в это время (с города «Эрвина») подслушивались.

Во всяком случае, мы решили, что «Стефан» все связи на 1 месяц [пропущено слово – очевидно, «заморозит». – А. Б.]. За это время он будет прилежно посещать университет, вести образ «добропорядочного гражданина» и будет меня видеть очень редко и только лишь тогда, когда будет точно установлено, что никакого наблюдения за ним нет. Помимо нашего оптимистического взгляда на наших с/с [секретных сотрудников. – А. Б.], мы каждого из них в отдельности возьмём под лупу. Экономию, которую мы до сих пор вели в оперативных расходах (такси при встречах с людьми), мы больше вести не будем, т. к. мы полагаем, что лучше в два раза больше заплатить за такси, чем в данном случае прекратить работу на целый месяц.

Мы просим Вас пока не принимать никаких решений в отношении «Стефана», так как мы думаем – я и «Стефан», что в данном случае, если ближайший месяц ничего определённого не покажет, то «Стефан» может дальше продолжать работу. Итак, я прошу Вас вопрос оставить открытым до тех пор, пока я в городе «Эрвина», как мне это обещано, не встречусь с кем-нибудь из главных шефов (с «Алексеем» или «Артёмом»).

Вы должны быть в своём решении относительно «Стефана» чрезвычайно осторожны: 1) он имеет настоящую книжку и его происхождение ничего общего с нашей страной не имеет, 2) он здесь прекрасно легализован, 3) он движется за границей лучше, чем я и «Марр» и вызывает меньше подозрений в обществе, чем мы все. Кроме оперативной работы, которую он в состоянии выполнять, помимо того, является ещё блестящим техником. Учтите также, что в такой мелочи, что мы Вам пишем на нашем родном немецком языке, он единственный, который может это выполнить.

В письме упоминается всё тот же «Вермут» и появляется ещё один ненадёжный агент – «Инспектор». «Нижеследующих людей мы уже застали в Англии или получили их с помощью “Гота”», – писал как раз о них в своём меморандуме «Начало работы…» Дейч. Про «Инспектора» там сказано так: «Бывший инспектор Скотленд-Ярда. Я встретился с ним в мае 1935 года по явке из Дому. Настоящий провокатор, который нам ничего не давал, а хотел лишь выжимать из нас деньги. Когда я с ним порвал отношения, он поехал в Копенгаген и пытался там шантажировать наше Полпредство».

Жаль, что мы практически ничего не знаем ни про «Вермута», ни про «Инспектора» – особенно про то, как они начинали работать. Вне всякого сомнения, они изначально представляли большой оперативный интерес. Ну а нам хотелось бы знать, каким образом служащий британского посольства в Москве и инспектор лондонской полиции стали агентами советской разведки? Скорее всего, они были «инициативники», работавшие за деньги и, соответственно, поставлявшие какую-то существенную информацию. Понятно, что начинать сотрудничество на пустом месте, не представив некой ценной и достоверной информации, а только обещая и выманивая за это деньги, было бы невозможно. Что происходило потом – остаётся только предполагать. (Вспомним, как Рейф «перекормил» фунтами стерлингов «Аттилу», а «лишние» деньги не на всех влияют положительно, тем более что работа агента – достаточно нервная, периодически нужно и «стресс снимать».) Впрочем, это уже не наша тема. Главное, что эти «списанные в архив» агенты теперь превратились в источники повышенной опасности, встреч с которыми сотрудникам резидентуры следовало избегать.

Центр, между тем, одобрил действия «Шведа»: «Дорогой друг! С Вашей точкой зрения о “Стефане” согласны. Полагаем, что в данное время нет оснований для того, чтобы ставить вопрос об отзыве “Стефана” с Острова – тем более, что, фактически, он в настоящее время – ввиду отъезда “Марра” – является Вашим единственным помощником.

Принятые Вами меры предосторожности в отношении “Стефана” одобряем. Просим сообщить нам результаты Ваших дальнейших выяснений причин установления за “Стефаном” наблюдения».

«Швед» потихоньку обретал прежнюю уверенность, так что 24 апреля он уже доложил в Центр: «До сих пор случай короткого 20-минутного наблюдения за ним остаётся загадкой. Никто за ним больше не ходит, и при известной осторожности его можно будет недели через 2 постепенно включать в работу».

Оказывается, вся слежка – или видимый, отмеченный «Стефаном» её фрагмент (вдруг он что-то заметил не сразу) – продолжалась всего 20 минут. А может, и не было никакой слежки, так что резидентура переполошилась совершенно зря? Такое предположение высказал Центр в письме «Шведу» от 8 мая того же 1935 года – явно, что Центр осуществил и свою, независимую, так сказать, проверку: «В отношении старого дела, имевшего место со “Стефаном”, он неоднократно себя проявлял [Имеется в виду «проверял». – А. Б.] и установил, что он абсолютно чист. Мы думаем, что тогда не было за ним слежки, а что этот человек совершенно случайно следовал за ним. Как бы то ни было, наша система самоконтроля исключает возможность незаметной слежки».

Прежде чем проанализировать сложившуюся ситуацию, невольно вспоминаешь совершенно противоположный эпизод, рассказанный нам разведчиком-нелегалом Геворком Вартаняном[213]. Центр вдруг сообщил ему, находившемуся в некой стране, что он взят под наружное наблюдение местной полицией – легальная резидентура прослушивала переговоры тамошней НН (службы наружного наблюдения). «Ведут высокого, худощавого человека восточной внешности и вашего возраста! – предупредила Москва. – Срочно обрывайте все дела и возвращайтесь!» Вартанян оценил обстановку и решительно заявил: «Нет! Я ничего такого не чувствую!» Он не уехал, отказался категорически, всем приказаниям вопреки. А потом выяснилось, что «наружка» «вела» какого-то наркоторговца… К чему это? Да к тому, что у разведчика очень многое зависит от умения видеть и чувствовать обстановку, реально оценивать противника и его возможности, да и от интуиции, в конце-то концов!

Но мы ведь знаем, что после высылки «Марра» обстановка в резидентуре накалилась, и «Стефан», и «Швед» не могли уйти от вопросов: что же именно было в том «толстом досье» с фамилией «Волиш» на обложке? К кому и какие нити оттуда тянутся? Почему англичане просто выслали «Марра», хотя явно имели на него какой-то компромат? Всё-таки «чужая душа – потёмки», и не исключался такой мерзкий вариант, который официально именуется «сделка со следствием»: ты рассказываешь нам про своих коллег, после чего спокойно уезжаешь. А они остаются – и весьма надолго… Вдруг произошло именно это? Хочешь не хочешь, но такие мысли приходят в голову сотруднику, нелегально находящемуся на территории чужой страны, выполняя там «шпионское задание». Вот потому, очевидно, какой-то человек, который двадцать минут шёл тем же курсом и с той же скоростью, что и Дейч, показался ему «топтуном». При других обстоятельствах Арнольд бы просто не обратил на него внимания – на улицах полно дураков, которые тащатся за тобой следом, не замедляя и не ускоряя шаг и не соображая, что это постоянное маячение за спиной может кого-то сильно раздражать. Однако напряжённые нервы заставили предполагать худшее, а правила Службы – сразу же доложить о таком происшествии, в результате всполошившем и «Шведа», и Центр…

Из всего рассказанного можно понять, что заниматься разведывательной работой на Острове было совсем не так просто… Тем более известно, что «отставных агентов», то есть людей, имеющих излишнюю, а потому опасную информацию и про «Стефана», и про «Шведа», было не два вышеуказанных, а гораздо больше.

В известном нам меморандуме Арнольд Дейч перечисляет нескольких из них:

«Профессор» – бывший царский дипломат. Я встретился с ним в феврале 1934 года. Наш враг, который хотел получать от нас деньги за слухи, которые он выдавал за информацию. Я передал его Рейфу, затем «Шведу», который порвал с ним связь. […]

«Браут» – («невеста») – женщина, которая имела в Москве связи в английском посольстве, и которая была нами завербована в Москве. Её послали в Англию для продолжения работы. Там с ней встретилась «Эдит» по нашему поручению и один раз её видел Рейф. Всё указывало на то, что у неё уже были связи со Скотленд-Ярдом. Её тоже скоро ликвидировали.

Стоп! Сразу же необходимое уточнение, чтобы читатель не подумал, что слова «ликвидировали» агента означают, как в известном фильме, «бритвой по горлу – и в колодец», а то и ещё нечто более зверское. Расправлялись с предателями-перебежчиками, такое было, и речь о том у нас ещё впереди; «убирали» порой закоренелых врагов Советской власти – таких, к примеру, как глава украинских националистов Евген Коновалец, которого Павел Судоплатов вскоре буквально размажет по потолку роттердамской кофейни[214], – но тратить «ресурс» на «липовых» агентов, всяких там «Вермутов» и тому подобных алкашей, вряд ли кто бы стал. К тому же такая «ликвидация» – в те времена бытовало ещё выражение «пустить в расход» – являлась уголовным преступлением, совершённым на территории иностранного государства, и была чревата очень большими неприятностями. Вспомним трагическую судьбу отважного Меркадера[215]…

В общем, «в этом контексте данный термин означал скорее прекращение всех связей, а не физическое уничтожение, для обозначения которого в то время применяли термин “расчёт”, означавший устранение агента, обманувшего НКВД»[216].

Согласившись с уважаемыми авторами в их главном посыле, что агент ликвидируется как данность, но не человек, как личность, возразим всё-таки, что провинившегося, так сказать, «товарища» безжалостно «пускают в расход», а не «берут в расчёт».

Между тем, процесс той самой «ликвидации» совсем не так прост, как это может на первый взгляд показаться. Если уж увольнение с работы (официальной, легальной) порой заканчивается обращением «обиженного» в суд, то разрыв отношений резидентуры с каким-нибудь «Профессором» или «Вермутом» может обернуться гораздо более серьёзными неприятностями. Лишившись «дармовых», как он считает, денег, какой-нибудь бывший агент, ошалевший от пьянства, может заявиться в контрразведку с «раскаянием», надеясь на этом заработать, а то и просто навредить тем, которые его, по его мнению, «кинули», оставив без привычных денежных дотаций…

В подробности вдаваться не станем, но прекращение работы с подобным агентом можно сравнить с разводом со сварливой и вредной женой, когда следует сделать так, чтобы она сама этого развода захотела, на нём настаивала, и потому не стремилась портить существование уже бывшего мужа – «этого негодяя». Так что совсем не от хорошей жизни «Стефан» передавал «Профессора» на связь «Марру», а тот затем – «Шведу». Тут была какая-то своя игра, а в результате в конце концов этот бывший царский дипломат успокоился и, повторим красивую фразу Сомерсета Моэма, «затерялся в огромном человеческом море Лондона».

Однако вести такие «игры» не всегда было возможно по причине, что называется, дефицита и текучки кадров. В определённые периоды времени, причём достаточно продолжительные, «Стефану» вообще приходилось трудиться в гордом одиночестве. Вот как это отражено в его «Докладной записке»: «В Лондоне я работал с апреля по июнь 1934 г. с Рейфом. С июня 1934 г. по июль 1935 года с “Шведом”. В августе 1935 г. я приехал в отпуск в Москву, где и оставался до ноября того же года. После того я вернулся в Лондон и работал там: с ноября 1935 года по апрель 1936 года один, с апреля 1936 года до конца августа с “Манном”, потом до января 1937 года опять один».

В общем, приходилось полагаться только на себя – в разведке, как известно, и один в поле воин. Причём весьма нередко.

Кстати, в то же самое время и в центральном аппарате разведки произошли большие перемены. «В мае 1935 года в целях более тесного взаимодействия и повышения уровня разведывательной работы начальник внешней разведки А.Х. Артузов был переведён на работу в военную разведку в качестве заместителя её начальника в звании корпусного комиссара. Его преемником стал бывший заместитель А.Х. Артузова А.А. Слуцкий»[217].

Глава 11

На связи – три десятка агентов

Как мы говорили ранее, супруги Ланг (так они проходили по советским документам) оказались разлучены довольно надолго, и это, соответственно, особого энтузиазма у них не вызывало. 7 января 1935 года Центр писал «Шведу»: «Жена “Арнольда” ставит перед нами вопрос о своей поездке к “Арнольду”, сообщите Вашу точку зрения по этому вопросу».

Всё бы хорошо, но вопрос оказался более чем несвоевременным – как раз тогда стала раскручиваться история с незаконно выданными паспортами и «Марр» подпал под подозрение. Какой там приезд жены? Знать бы, что с самими завтра будет! В результате получилось так, что запрос Центра просто проигнорировали. Но Финни Дейч не знала, разумеется, всех этих сложностей и продолжала атаковать руководство разведки. Явно, что по этой причине Центр повторил свой вопрос 5 марта: «О жене “Арнольда”: Вы не ответили на наш запрос о ней. Может ли она поехать к “Арнольду”? Полагаем, что она могла бы быть полезна Вам, поскольку она знает радиодело и, кроме того, могла бы выполнять отдельные Ваши поручения, как связистка и т. п. Просим ответить первой почтой о ней».

Тут уже пришлось отвечать, и 27 марта «Швед» докладывал в Москву: «Я и “Стефан” после того, как мы ещё раз обсудили положение, думаем, что было бы очень хорошо, если бы жена “Стефана” сидела бы в Копенгагене, как связист. С точки зрения работы это чрезвычайно необходимо, так как до тех пор, пока мы не имеем официальной связи в Копенгагене – наша связь по-старому будет плохой. Если мы будем иметь её частный адрес и телефон в Копенгагене, Вы можете нас в течение дня достать и наоборот, что в случае большой нужды может сыграть большую роль, так как нас запрашивали о том, пустить ли её к “Стефану”, мы просим по возможности скорее это дело провести».

Связь Центра с Лондонской резидентурой осуществлялась тогда через Копенгаген, это была база связи с Москвой, вне досягаемости британской контрразведки, так что направленная в Данию «Сильвия» – это оперативный псевдоним Финни, была бы и близко от мужа (скажем честно, когда жена постоянно совсем близко, это не всегда хорошо), и… Впрочем, «Швед» всё написал, какая от того была бы конкретная польза.

Но тут вдруг Москва «протрубила отбой». В письме, отправленном «Шведу» 15 апреля, говорилось: «При всём нашем желании направить её к Вам, мы фактически лишены этой возможности, т. к. учреждение, где она раньше работала, категорически возражает против её поездки к Вам». «Учреждение» это называлось Коминтерн и, как нам известно, было весьма влиятельным.

Сам Дейч впоследствии в «Докладной записке» трактовал произошедшее так: «В феврале 1936 г., т. е. только после устранения Абрамова, который до этого из-за плохих отношений всячески этому препятствовал, она приехала ко мне в Лондон, где у нас родился ребёнок».

Может, действительно так было «из-за плохих отношений», а может, тут всё-таки реально была какая-то служебная необходимость (эти люди, «солдаты партии», в то далёкое время себе в общем-то не принадлежали), этого мы не знаем. Ведь, как уже было сказано, так как Александр Лазаревич был определён во «враги народа», то добрых слов о нём не говорилось… Но и Арнольд Генрихович в то самое время основательно провинился перед партией – ставшей родной для него ВКП(б). Вот рапорт начальника группы «Г» Александра Славатинского на имя самого начальника ИНО ГУГБ НКВД СССР товарища А.А. Слуцкого: «По состоянию на 1-е июня 1935 г. за работником резидентуры “Шведа” – “Арнольдом” (он же “Стефан”) имеется задолженность по партвзносам с декабря 1933 г. в общей сумме 30 р. золотом. […] “Арнольд”, по вопросу уплаты им партвзносов, несмотря на наши два повторных указания, проявил свою явную недисциплинированность, как член партии».

Ничего себе! Неуплата партийных взносов за целых полтора года – да ещё в то суровое время! Будь Дейч сотрудником любого другого отдела ГУГБ – явно пришлось бы ему расстаться с партией за невыполнение своей в полном смысле слова «священной обязанности»; официально это называлось «потерей связи с первичной партийной организацией». Но даже и тут, хотя он безвылазно находился «в поле», то есть на загранработе, да ещё и нелегальной, два с лишним года не появлялся в Союзе, забывать про свои обязанности коммуниста он не имел права. Потому и рапорт был написан на имя самого начальника разведки.

Впрочем, тут нужно учесть и то, что подавляющее большинство советских людей с комсомольского возраста, то есть со школьных лет, привыкали ежемесячно платить членские взносы: сначала – комсомольские, потом, кто-то, партийные. У Дейча такой привычки не было, а те самые напоминания, о которых говорится в приведённом выше рапорте, явно приходили не отдельными шифровками, а в перечислении среди многих других задач и указаний, которые казались для разведчика гораздо более важными.

Хотя, если говорить честно, проще было бы вычитать эти суммы партвзносов из той зарплаты, которая в Центре шла «на книжку», нежели отвлекать нелегала на эту важную, но условность. К тому же далеко не у всех у них есть возможность своевременно с кем-то встречаться (а каждая встреча содержит в себе определённый риск) и отдавать ему требуемую сумму. Это коммунистам «на местах» действительно следовало самолично отдавать свои взносы секретарю партийной организации или кому там ещё, собирающему взносы, подчёркивая тем самым свою «живую связь» с партией. Кстати, в отличие от многих начальников, настолько «занятых», что партийные секретари обычно к ним сами приходили за взносами, председатель КГБ СССР Юрий Андропов самолично являлся в партийную организацию Управления «С», где он состоял на учёте, и, как говорится, «рассчитывался с партией».

Ну а со взносами от нелегалов, наверное, так потом и стали делать. Между тем ходит такая легенда, как возвратившаяся «оттуда» в 1970-е годы пара пожилых нелегалов принесла в партком чемоданчик с весьма солидной суммой в валюте. «Это наши партийные взносы с тамошних доходов!» – скромно сказали они. Вполне возможно, что не одни они были такие, что называется, сознательные – в разведке работали очень идейные люди, без этого было нельзя…

В конце концов, с учётом всех недавних событий в резидентуре, решено было предоставить Арнольду Генриховичу отпуск для поездки в Советский Союз. «Швед» ходатайствовал об этом 8 мая 1935 года:

«Стефан» уже в течение 2-х с половиной лет не был в отпуску и не ездил к нам Домой. Я считаю правильным предоставить ему отпуск сроком на 5-ть недель, так что он сможет в течение месяца пробыть у нас Дома. Положение нашего дела в данный момент позволяет мне это сделать. Я считаю весьма важным, чтобы он отпуск провёл у нас Дома. Пользуясь этим случаем, я мог бы также разрешить различные деловые и личные вопросы…

Я надеюсь, что во время его отпуска Вы не используете [его] Дома для какой-либо другой работы. Если бы он не вернулся, то это бы было незаменимым ущербом для работы.

И отпуск ему дали – да ещё и летний, мечту трудящихся! Уточним, впрочем, что это советских трудящихся – во многих странах Европы август является отпускным временем для всех. Даже дали, как видим, больше просимых пяти недель, потому как Центр извещал «Шведа» 1 сентября 1935 года:

В связи с пребыванием у нас «Вера» и «Стефан» задержался в нашем городе до отъезда «Вера» (о нём пишем особо). Со «Стефан» встречаемся ежедневно, поэтому все недоуменные вопросы в отношении Ваших людей и другие нами выявлены и никаких претензий к Вам в этой части мы не имеем.

«Стефан» мы встретили дружески, т. е. так, как он того заслуживает. Устроили ему и его жене путёвки и т. п. По окончании своего отпуска «Стефан» немедленно возвратится к Вам.

Учтите, что жена «Стефан», по не зависящим от нас обстоятельствам, не может выехать к Вам; «Стефан» в курсе дела.

Как проходил этот отпуск, нам неизвестно, но думается, и отдых в санатории пошёл на пользу, и происходящие в стране события вдохновляли: как раз тем летом в Советском Заполярье начиналось строительство Норильского горно-металлургического комбината, а Совнарком и ЦК ВКП(б) утвердили десятилетний план реконструкции Москвы; Совет народных комиссаров СССР принял постановление «О выдаче сельскохозяйственным артелям государственных актов на бессрочное (вечное) пользование землёй». 31 августа забойщик донбасской шахты «Центральная-Ирмино» Алексей Стаханов вырубил за ночную смену 102 тонны угля при норме в 7 тонн, тем самым превысив эту норму в 14 раз – так началось Стахановское движение новаторов, подхваченное во всех отраслях, по всей стране. В общем, создавалось полное впечатление, что Советский Союз успешно развивается в едином порыве трудящихся масс. И это, пожалуй, больше всего убеждало в правильности избранного пути.

С 25 июля по 20 августа в Москве заседал VII Конгресс Коминтерна. «Он прошёл под знаком принятия новой стратегии – единого фронта против фашизма и войны. С основным докладом “Наступление фашизма и задачи Коммунистического Интернационала в борьбе за единство рабочего класса, против фашизма” выступил Георгий Димитров. […] Участие в работе Конгресса зарубежных коммунистов и обсуждение на нём внутренних проблем представляемых ими стран вызвали негативную реакцию со стороны аккредитованных в СССР дипломатов: поверенный в делах Италии и литовский посланник выразили официальные протесты, британский посол ограничился устным заявлением»[218].

Конечно же, на Конгрессе Коминтерна Дейч не присутствовал – мало ли с кем там можно было столкнуться: от старых коминтерновских соратников до новых британских знакомых, а паче того – быть издалека замеченным кем-то из тех, кто считает его аполитичным учёным, преспокойно изучающим психологию в Лондонском университете, а потому не представляющим серьёзного оперативного интереса. Ведь не было никакого сомнения в том, что здесь присутствует немало представителей различных спецслужб – под различными личинами, разумеется.

О том, что этот конгресс станет последним в истории Коминтерна, никто из его участников предполагать не мог.

Не знаем также, какую информацию получил Арнольд Дейч по рассматривавшемуся тем самым летом «Кремлёвскому делу» – процессу, к которому были привлечены сотрудники Комендатуры Московского Кремля, служащие ряда кремлёвских учреждений, а также их родственники и знакомые. Им было предъявлено стандартное по тем временам обвинение в создании «троцкистской группы», а также – в распространении «злостных провокационных слухов» об обстоятельствах смертей Сергея Кирова и Надежды Аллилуевой, жены Сталина. Венцом обвинений стала «подготовка к совершению террористических актов против руководителей ВКП(б) и Советского правительства, и в первую очередь против Сталина». (Кстати, вскоре после этого Управление коменданта Московского Кремля было передано из ведения Наркомата обороны «под крыло» НКВД.) Так как процесс проходил в закрытом режиме и газеты о нём широко не извещали, как это вскоре будет практиковаться по другим политическим процессам, то Арнольд Генрихович мог о нём вообще ничего не знать…

Зато следует сказать о том, что руководство разведки реально заботилось о поддержании жизненного тонуса своих сотрудников. Это можно подтвердить хотя бы нижеследующим рапортом «Шведа», направленным в Центр 8 сентября того же года – «Стефан» ещё не возвратился из отпуска, но речь в рапорте шла именно о нём:

Он заслуживает, чтобы наши органы отметили одобрение его работы, так, чтобы это удесятерило его энергию и, главное, чтобы он знал, что он не безызвестный Центру какой-то технический работник.

Поэтому считаю, если бы наш отдел наградил его грамотой, револьвером, часами или чем-либо иным, это было бы справедливым делом и весьма полезным в смысле работы. «Стефан» никогда не подведёт и доверие к нему полностью оправдает.

В Центре этой просьбе вняли, и месяц спустя, 7 октября, начальник группы «Г» Славатинский, который ранее докладывал комиссару госбезопасности 2-го ранга Слуцкому о задолженности Дейча по партийным взносам, направил в тот же адрес представление о награждении того же «Стефана»:

Тов. Дейч на нелегальной работе за кордоном по линии ИНО с 1932 г. За время своей работы т. Дейч в группе «Г» он проявил себя, на различных участках подполья, как исключительно боевой и преданный работник.

Тов. «Швед» и т. «Марр», работавшие с ним, отмечают его исключительные заслуги в организации группы, так например: вербовка «Сынка», чёткая работа по связи с «Аттилой» и «Наследник», исключительная инициативность по организации техники группы (фото, хранение материалов и т. п.).

В связи с указанным ходатайствую о представлении т. Дейча к награде боевым оружием.

Что было дальше – никто не знает. «В деле нет сведений о том, было ли ходатайство Славатинского (с подачи Александра Орлова) поддержано руководством и состоялось ли награждение Дейча»[219]. Документов нет, но пистолет или револьвер – совсем не та награда, которую носят напоказ, а потому все окружающие о ней знают. Хотя многие разведчики и ордена-то свои заслуженные ни разу «на публику» не надевали.

И вот, кстати, на что ещё следует обратить внимание в этом представлении: «В связи с отсутствием у т. Дейча, по условиям работы в подполье, советского гражданства, – тов. Дейч не оформлен в штатах Отдела и числится секретным сотрудником». Что интересно, пожалуй, такие самые-самые известные разведчики, чьи имена буквально у всех на слуху: Арнольд Дейч, Николай Кузнецов, а из военной разведки – Рихард Зорге – не были аттестованы и, в отличие от подавляющего большинства своих коллег-сослуживцев, не имели воинских званий. Долго оставался гражданским человеком и Геворк Вартанян, и только после личного вмешательства председателя КГБ СССР Юрия Андропова он сразу же получил капитанские погоны…

Каким длинным ни кажется поначалу отпуск, однако к своему концу он всегда подходит достаточно быстро. Вот и реально затянувшийся отпуск Дейча всё-таки завершился в середине ноября. Нужно было возвращаться, а это, насколько мы понимаем, было совсем не так просто, как если бы он был простым бизнесменом или туристом. «Стефан» ведь ехал на Остров кружным путём и, разумеется, не по своим подлинным документам, которые он в отпуск вообще не брал – мало ли что может случиться? Личный досмотр на таможне – может, возникли какие-то подозрения? – а тут вдруг паспорт на совсем другое имя.

Где в это время находилась подлинная «книжка» австрийского подданного Арнольда Дейча, мы не знаем, однако 16 ноября Центр сообщал «Петру», очевидно руководителю резидентуры в Париже:

Письмом от 19.Х с.г. мы Вам переслали книжку и пакет с документами для «Арнольда». Одновременно мы сообщили Вам явку. «Арнольд» из Союза выехал и прибудет к Вам по нашим расчётам 18-го сего месяца. С ним обусловлена Ваша встреча 20-го числа, как мы Вам уже писали, по адресу: кафе «Вебер», бульвар Хаусман (а не у «Мадлен») наверху в 17 часов.

«Арнольда» Вы узнаете по фотографии его книжки, находящейся у Вас. У «Арнольда» в руках будет венская газета «Нейе Фрае Прессе». Вы (или тов., которого Вы пошлёте) обращаетесь к нему по-французски с вопросом: «Ждёте ли вы господина Бенц?» «Арнольд» Вам ответит: «Я жду господина Оливье».

«Арнольду» просим передать его книжку и 800 фунтов, пересланных Вам для «Шведа».

Просим его книжку, которую он Вам передаст, хранить у Вас до распоряжения. В дальнейшем связь с «Арнольдом» поручается Вам. […]

Работе «Арнольда» и связи с ним, сообщаем для Вашего сведения, мы придаём исключительное значение, поэтому просим Вас особенно тщательно проработать с ним все моменты дальнейшей связи».

Однако недолго оставалось «Арнольду», он же «Стефан», работать под руководством «Шведа».

«В конце 1935 года Орлов получил приказ вернуться в СССР, и в декабре через Финляндию прибыл в Ленинград, а затем в Москву. Находясь в Москве, он смог достаточно подробно узнать об убийстве 1 декабря 1934 года в Ленинграде С.М. Кирова и последовавших затем процессах над так называемой “ленинской гвардией”. Однако сам Орлов ни в малейшей степени доверия Сталина не утратил, и когда в июле 1936 года в Испании началась Гражданская война, он был послан туда советником Республиканского правительства для организации контрразведки и партизанской войны в тылу противника»[220].

О том, чем всё это обернулось, мы расскажем позже, а пока – фрагмент, написанный по воспоминаниям Орлова-«Шведа» о своей работе на земле Туманного Альбиона: «Орлов, Дейч и Рейф являлись ядром руководства лондонской “нелегальной” резидентуры. По словам самого Орлова, он должен был “держать рот на замке и быть постоянно начеку едва ли не со всеми людьми – только руководитель резидентуры и его главный помощник знают всю агентурную сеть и все операции”. Хотя важно было “знать каждого агента в лицо”, требовалось также, чтобы резидент ознакомился с “их биографическими данными”, знал их профессии и место работы, подробности вербовки, результаты работы на советскую разведку и “степень надёжности этих результатов”. Именно он держал в своих руках “ключ” к каждому источнику в виде особого пароля, который резидент должен был использовать для предупреждения агентов в случае возникновения чрезвычайной ситуации. Однако, как отмечал Орлов, лишь в самых исключительных случаях резидент вступал в непосредственный контакт с самыми ценными и надёжными источниками»[221].

Разумеется, резидент, зная всех и каждого из своих агентов достаточно хорошо, но заочно, вообще не должен был быть всем им известен сам. Про «многие знания» повторять не будем – просто это элементарные требования конспирации. Зато Дейча – правда, как «Отто», как «Петера», как ещё кого-то, но только не как «Стефана», лично знали буквально все, находившиеся «на связи» у резидентуры.

(Как тут не вспомнить удивительный момент из в общем-то хорошего фильма «Мёртвый сезон», в чём-то отразившего судьбу легендарного разведчика-нелегала «Лонсдейла» – Конона Молодого[222], позывной «Бен». В фильме этом агент-нелегал, без всякой подготовки прибывший из Союза, обращается к резиденту по имени-отчеству «Константин Тимофеевич», что, кстати, весьма созвучно с реальным Кононом Трофимовичем, а тот доверительно рассказывает, что во время Великой Отечественной войны он в качестве шифровальщика пребывал в германском главном штабе у генералов Гальдера и Йодля. Это, разумеется, впечатляет и запоминается, но подобные подробности из «прошлой жизни» не рассказываются категорически! Впрочем, сам реальный Конон Молодый служил в войсковой разведке, так что в немецких тылах бывал, но с «краткосрочными визитами».)

В документах «Стефана» есть очень интересная таблица, озаглавленная: «Кто из наших работников знал английскую агентуру». Оперативные псевдонимы сотрудников резидентуры написаны верхней строчкой, с небольшими пробелами. Псевдонимы всех 32 агентов написаны в столбик, в левой стороне листа. Соответственно, всё разлиновано на клеточки, так что у каждого сотрудника – своя колонка, где стоит или не стоит знак о встречах с конкретным человеком: крестик – постоянное общение, обведённый крестик – встречались один или два раза.

Если же конкретизировать, то у «Шведа» на связи было восемь агентов; у Рейфа – и здесь, и в других документах он почему-то упорно именуется по фамилии, а не псевдонимом – шесть человек, из них с двумя были одна или две встречи; у «Манна», сменившего «Марра», – девять агентов, с одним из них – разовое общение… Всех перечислять не будем, указано ещё пятеро сотрудников, на связи у которых было от одного до четырёх агентов. Ну и ещё был «Миша» – он же Павел Боровой, который работал с девятью агентами, полученными им по линии «Гота» – никого из «кембриджцев» он не знал.

Впрочем, это – для общей информации; для нас гораздо важнее то, что герой нашей книги имел на связи 29 агентов – из всех тех 32, что были у резидентуры. Точнее – 28, так как с «Мило» он встречался один или два раза. В докладе «Начало работы…» про «Мило» говорится так:

Ей приблизительно 26 лет. Работает секретарём председателем [Очевидно – «секретарём председателя». – А. Б.] профессионального союза государственных служащих. Одновременно – руководительницей негласной коммунистической фракции в этом союзе, в котором состоят средние и низшие чиновники министерств. Именно эти круги могут представлять для нас большой интерес. «Мило» уже дала для нас несколько кандидатов, которых она предложила мне и которых она хотела обработать. Она происходит из пролетарской семьи.

«Мило» простая, хорошая девушка. Очень энергичный и инициативный человек. Хороший, преданный партийный работник. Очень скромная и охотно работает на нас. Поскольку я уехал, её пришлось оставить в самом начале её работы…

Сказано о ней и в меморандуме «К перспективам нашей работы…», в разделе «Работа “Мило” и “Полли”»:

Работа этих двух сотрудников указывает нам на другой путь приобретения людей для нашей работы. Через «Мило» мы могли бы найти людей, уже работающих в министерствах, среди средней и низшей категории государственных служащих. Это люди, которые печатают документы, ведают их хранением, отправляют, рассылают их и т. д. Это большей частью молодые люди, с ними нужно проделать всестороннюю подготовительную работу: установка, обработка и воспитание. Здесь нужна большая осторожность, так как весьма вероятно, что полиция имеет своих людей в таких организациях, в какой работает «Мило». «Полли» нам может дать людей другого рода и из другой области. Она в своё время дала нам список кандидатов на вербовку, и среди них были служащие такого учреждения.

Как мы видим, тут открывается ещё одно направление работы резидентуры, о котором более подробно говорится в том же меморандуме:

Кроме вышеуказанных категорий государственных служащих имеются ещё три низшие категории, которые подбираются также на основании конкурсных экзаменов. К третьей, самой низкой категории относятся те люди, которые предназначаются для технической работы. Они подбираются среди девушек от 16 до 17 лет, которые проходят конкурсные экзамены не в центре, а на местах. Таким путём подбираются, например, служащие для почтовых учреждений (из 300 тысяч государственных служащих в Англии, 190 тысяч – почтовые служащие). Две другие категории составляют штат служащих, заполняющих средние, второстепенные должности в разных министерствах. Они тоже подвергаются конкурсным экзаменам – в центре. Минимум требуемого образования – средняя школа. В Лондоне имеется много школ, подготавливающих этих будущих государственных служащих. Для нашей работы и эта категория людей представляет большой интерес. Поэтому мы могли бы заранее вербовать среди них людей и направлять в те места, где они больше всего могли бы быть нам полезны. Отсюда понятно, насколько важна наша работа в университетах, в средних школах и подготовительных курсах, имеющих отношение к подготовке будущих государственных служащих. Зацепиться нам пришлось бы в первую очередь за идеологические симпатии людей к нам. В настоящее время мы располагаем уже некоторыми связями в этой области.

Как видим, «Стефан» реально работал на перспективу, не ограничиваясь лишь студентами и выпускниками Кембриджа и Оксфорда – там были «сливки», они прославили его имя, но одновременно они как бы прикрыли его работу по иным направлениям, что в разведке имеет немаловажное значение. Такая работа между тем строилась очень серьёзно, с учётом и перспектив, и многих особенностей:

В Лондоне имеются две школы, названия которых мы получили от “Вайзе” и сообщили в своё время Домой. В этих школах готовится женский технический и канцелярский персонал для министерства иностранных дел, с предварительным экзаменом. Раз поступив на работу, эти женщины имеют, как “Вайзе” рассказывал, больше доступа к разным секретным материалам, чем сам “Вайзе”, например. Они с университетским образованием. Среди университетской молодёжи [Дописано – «в партии». – А.Б.] в Англии имеется много девушек. Большей частью это дочери богатых и влиятельных родителей.

Ну а сыновья тех же самых «богатых и влиятельных родителей» обучались, как мы уже говорили, в школах Итон и Хэрроу – и эти объекты также вызывали живой (точнее – оперативный) интерес Дейча, стремившегося воспитывать агентуру, что называется, «с младых ногтей»:

Полевение среди студенчества происходит не только в университетах, но и в средних школах. Если бы мы могли начать нашу вербовочную работу уже в этих школах, то мы могли бы своевременно удержать молодёжь от вступления в компартию, когда она идёт в университеты. Итон и Хэрроу самые аристократические школы в Англии. Если родители намерены послать своих детей учиться туда, то они должны записать их в эти школы при рождении. Плата за учение очень высокая. Дети короля там учатся…

Последние слова сразу привлекают особенное внимание, возникает естественный вопрос – кто именно и когда там обучался, однако на тот период это была не более чем «фигура речи», потому как никаких «королевских детей» в этих школах на то и ближайшее, в обе стороны, время не было. Но в тексте – впечатляет.

Уточним, с кем из агентов резидентуры «Стефан» не встречался – имена, точнее, псевдонимы всех тех, с кем он встречался, также появляются на страницах нашего повествования, каждый в своё время. Итак, информация из меморандума «Начало работы в Англии…». Получилось, что единственные, кто не попал в его «орбиту», были «Невеста», «Банни» и «Лонг».

С «Невестой» – она же «Браут» (не знаем, правда, почему так написано, ибо английское «Bride» читается как «Брайд») – мы уже познакомились, и больше до неё нам нет дела, потому как её «ликвидировали». В хорошем смысле слова, разумеется, как агента, но не как человека.

«Банни». Как написал Дейч, «Около 26 лет. Работает в министерстве внутренних дел. “Артур” её связал с нашим работником “Пепиком”. Я её не знаю».

Понятно, что объект весьма интересный. Интерес также представляет и оперативный псевдоним «Лонг»: «Был завербован “Тони”. Был студентом в Кембридже и готовился к сдаче экзамена на поступление в Форин-офис. Я его не знаю. Мне говорили, что он хороший товарищ». Понятно, что заиметь ещё одного агента в Британском МИДе было и очень заманчиво, и очень перспективно. «Министерство иностранных дел, в частности, скорее походило на клуб, “вступление в который автоматически означало вашу безусловную лояльность, а самым большим достоинством членов считалось их стремление сохранить единство этого клуба”. Роберт Сесил, работавший в те времена в Форин-офис, писал, что всеми кадровыми делами до 1945 года заправлял главный личный секретарь. Этот человек был печально знаменит тем, что завёл на некоторых сотрудников карточки, пометив их литерами “D” (пьянство [drunkard – пьяница]) или “A” (супружеская неверность [adultery – адюльтер]). Более тяжкие нарушения просто не мыслились. “Все служащие походили на дружную семью, – писал Сесил, – и, как в настоящих порядочных семьях, её члены не совали нос в некоторые области жизни друг друга”»[223].

Добрая старая патриархальная Англия!

Можно понять, что на извращенцев, о которых мы говорили ранее, этот самый главный личный секретарь смотрел сквозь пальцы. Однако даже лица, отмеченные литерами «D» и «A», могли представлять оперативный интерес – любые разведки достаточно часто играют на человеческих пороках и слабостях. При этом не стоит думать, что оперработник будет тут же прибегать к грубому шантажу – нет, шантаж – это последнее дело, он ненадёжен. Нередко люди, не выдерживая давления шантажиста, плюют на все грядущие неприятности и обращаются «куда следует» (в каждой стране это своя особая организация), и тут уже самому шантажисту становится худо. Так что, напротив, людям надо помогать, о них нужно заботиться. Ведь и первое увлечение – выпивка, и второе – женщины нередко требуют материальных затрат, порой и немалых, так что вовремя предложенная финансовая помощь, периодически повторяемая, вполне может превратить вышеупомянутых «некоторых сотрудников» уважаемого ведомства в надёжных помощников разведчика.

Глава 12

«Над всей Испанией безоблачное небо»

Наконец-то сбылось! 21 декабря 1935 года комиссар госбезопасности Слуцкий получил, можем сказать так, «сопроводительную записку»: «Согласно Вашей просьбы, к Вам направлена тов. Лиза Крамер, находящаяся в распоряжении Службы Связи ИККИ».

Насколько мы помним, Лиза Крамер – это Финни, она же «Сильвия», в общем – супруга Арнольда Дейча. То есть в конце концов вопрос был решён, причём настолько радикально, что в тот же день, как начальник ИНО получил вышеприведённую «сопроводиловку», жена уже выехала к мужу. Ничего удивительного: паспорт у неё был подлинный (впрочем, выезжала она не по нему, чтобы без советской визы), спецподготовку ей проходить было не надо – думается, во-первых, она её уже прошла в Коминтерне и, во-вторых, что самое главное, ей не требовалось «превращаться в иностранку», благо на самом деле она таковой и оставалась. Вот только приехать к мужу было совсем не так просто – ведь не на Дальний Восток, на ударную комсомольскую стройку ехала, как тогда многие наши молодые патриотки, а, реально говоря, на территорию противника, где любая ошибка грозила провалом и ей, и «Стефану». Так что если она, согласно паспорту, является австрийской гражданкой и проживает в Вене, то значит, она из этой самой Вены и должна приехать…

Юные комсомолки по прибытии на свои комсомольские стройки обычно писали объёмистые письма родителям, подробно рассказывая о том, как они добрались, о своих друзьях-попутчиках, о собственных впечатлениях – и от путешествия, и на месте. «Сильвии» тоже пришлось писать – только в Центр, а её «послание» официально называлось «Отчёт о моей поездке», и в нём она не только подробно описывала буквально каждый свой шаг, но и детально сообщала о том, что именно и когда она должна будет делать дальше.

По содержанию «Отчёта» можно понять, что вопрос о поездке «Сильвии» к мужу был решён и прорабатывался во всех деталях уже довольно давно, так что передача её из ИККИ в ИНО была, с одной стороны, символической, а с другой – очевидно, для отвода глаз. Выбыла из списков Исполкома Коминтерна – и сразу же исчезла из поля зрения.

Итак, «Отчёт о моей поездке», написанный в Вене, родном городе Финни:

Я выехала в Вену 21 декабря 1935 г. в 10 ч. 45 м. Билет был куплен до Цюриха, что соответствовало моей легенде. Я ехала по швейцарскому паспорту на имя Елены Видмер.

В Вену я приехала 23 декабря вечером. Свой багаж я перевезла на другой вокзал (Вестхальм). После этого я взяла такси и поехала в город на квартиру моей бабушки (адрес:…). Багаж я получила спустя несколько дней с того же вокзала.

24 декабря между 14 и 15 часами я встречалась в кафе «Вествинтер» с соответствующим товарищем. Этот товарищ обратился ко мне со словами: «Добрый день, фрейлин Сильвия, как вы поживаете?» Мой ответ: «Спасибо, очень хорошо, привет от дяди Симона!» Кроме того, у меня в качестве опознавательного знака был журнал «Иллюстрацион», который лежал передо мною на столе. С товарищем мы договорились о дне встречи, на которой я передала ему мой швейцарский паспорт.

В Вене я пока никуда не являлась. 24 или 25 я поеду вместе со своей матерью в провинцию (Мюрцшлаг [Вписано от руки и тут же, в отдельных скобках, стоит знак вопроса. – А. Б.]) на несколько дней, там я явлюсь для регистрации под своим собственным именем, укажу своё последнее местожительство – Вену, и дам адрес моей матери. 1 января 1936 г. я возвращусь в Вену, остановлюсь там в квартире моей бабушки, зарегистрируюсь там, указав на моё последнее местожительство в соответствующем провинциальном городе, откуда мы прибыли. В Вене я пробуду 4–6 недель, получу консультацию нескольких врачей и затем уеду по новому паспорту, обосновывая заграничную поездку состоянием здоровья. Когда я получу новый паспорт, я сообщу товарищу по телефону о времени моего отъезда в Париж таким образом: «Д-р Ганс принимает пациентов такого-то числа во столько-то времени (дата моего отъезда в Париж)». После этого наш товарищ сообщит в Москву. [Здесь сделана сноска на дополнение, напечатанное в конце текста. – А. Б.]

В Париже я остановлюсь в отеле «Рояль», Рю де Расфайн, 208–210. Там я подожду прихода парижского товарища, который должен произнести тот же пароль, как в Вене.

Если в отеле «Рояль» не будет комнаты, я пойду в отель на той же улице, но сообщу в «Рояле», где я живу, и что там я заказала себе комнату.

Парижский товарищ передаст мне деньги и, возможно, некоторые указания о моей дальнейшей поездке по стране.

Связь со «Стефаном»

Из Вены, если всё будет благополучно, я напишу «Пфейлю» (адрес в Лондоне мне известен) понятное письмо. Цель письма – это уведомление «Стефана» о примерной дате моего отъезда в Париж.

«Сильвия».

[Сноска.] В случае, если получение документов в Вене будет связано с большими трудностями, то эти документы будут направлены в провинцию.

Вскоре Дейч получил письмо из Центра, датированное 4 января 1936 года: «Финни едет к Вам, она уже в Вене. Думаем, что Вам это уже известно».

Что было дальше, как и где произошла их встреча – этого мы не знаем, рапорт о прибытии «Сильвии» в Лондон до нас не дошёл, хотя явно, что таковой и был, если уж она рапортовалась из Вены, с полпути… Вполне возможно, что кружной её путь с остановками был настолько долгим, что когда «Стефан» весной сам приезжал во Францию, то он и забрал свою супругу из Парижа, тем более что они были официально женаты даже по своим подлинным австрийским документам, по которым жили в Европе.

Не исключено также, что и в Париж он приехал не прямиком через Ла-Манш, не из Лондона, а кружным путём, через столицы разных стран. В документах Арнольда Дейча хранится письмо, датированное 14 февраля 1936 года: «Мой паспорт истекает сроком 8 апреля. Я не хочу его продлить в Лондоне. Имеются две другие возможности: поеду на 2–3 недели в Швейцарию и начну там учиться, например в Женеве. Я поеду в Вену. Я думаю, что это не будет сопряжено ни с какими затруднениями, т. к. и у “Сильвии” не было никаких затруднений. Пожалуйста, дайте мне как можно скорее ответ, что мне следует предпринять».

В общем, где и как путешествовал тогда «Стефан» – мы не знаем, когда и как он встретился с «Сильвией» – понятия не имеем, но зато нам доподлинно известно, что в апреле 1936 года «Стефан» был в Париже, где «Дуче» познакомил его с «Манном». Разумеется, что «Дуче» – это не Бенито Муссолини, главарь итальянских фашистов, а человек, гораздо более приличный – Сергей Михайлович Шпигельглас, майор государственной безопасности, личность легендарная.

«В органах госбезопасности – с 1918 года. Работал в Особом отделе ВЧК и КРО ГПУ. По линии Особого отдела выполнял специальные задания в Двинске, Орше, Минске и в ряде других городов. С 1922 года – сотрудник Иностранного отдела. Владел французским, немецким и польским языками. До 1926 года находился в Монголии, с территории которой вёл активную агентурную работу по Китаю и Японии. Затем находился на нелегальной работе во Франции. С октября 1936 года являлся заместителем начальника внешней разведки. Выезжал для выполнения специальных заданий в командировки в Германию, Испанию и Китай. С февраля по июнь 1938 года исполнял обязанности руководителя советской внешней разведки…»[224] Дальнейшая судьба его нам уже известна.

«Манн», с которым нелегал «Дуче» познакомил «Стефана», нам уже знаком – это Теодор Малли, новый резидент в Лондоне, направленный сюда специально для того, чтобы взять на себя руководство «Кембриджской группой». Не нужно только решать, что это был знак недоверия Дейчу – «Стефан» прежде всего был вербовщик, и хотя он также работал с агентурой, но в Центре понимали, что главной его задачей всё-таки был «подбор кадров», с которыми, по возможности, будут работать другие. Вот только вся беда заключалась в том, что, как мы уже увидели, порой он оставался в резидентуре один, по какой причине ему приходилось иметь на связи добрых два десятка агентов. Да тут ещё и другие дела были… Вот, к примеру, что впоследствии писал Дейч в одном из своих докладов: «В июле 1936 года я познакомил нашего работника Белова, находящегося сейчас в Москве, с одним австрийским товарищем в Париже, который дал нам возможности переброски людей нелегально в Англию, на товарных пароходах, идущих из Антверпена. В своё время я послал домой все подробности этого дела, с явками, паролями и т. д.».

Возвратимся, однако, к новому резиденту. «Малли являлся ещё одним представителем “великих нелегалов”… Орлов, который к тому времени осуществлял контроль за Кембриджской группой из штаб-квартиры на Лубянке, был уверен в том, что Малли в высшей степени пригоден для того, чтобы довести начатую им работу с Филби и его товарищами до успешного завершения. Он хорошо знал Малли… которого называл “первоклассным офицером разведки НКВД”. Он с любовью описывал своего друга как человека с волевым, мужественным лицом и большими детскими голубыми глазами. Высокая статная фигура Малли и располагающая внешность усиливали его природное обаяние. Малли выработал в себе некоторый космополитизм мышления, что производило неотразимое впечатление на Филби и его кембриджских друзей, которые “его боготворили”»[225].

Теперь, с приездом «Манна», «Стефану» становилось несколько легче, и он успешно выполнял свою основную работу – вербовщика, делая это, что называется, с «закрытым забралом». Люди, находившиеся у него на связи, хотя и относились к нему с большим уважением (впрочем, если ты человека не уважаешь, о каких конспиративных отношениях с ним может идти речь?), но ничего о нём практически не знали.

«Антони Блант утверждал, что его завербовал некто, кого он называл “Отто”, и что это было сделано “с подачи Бёрджеса”. Настоящего имени – говорит Блант – он не знает. В ответах на вопрос журналистов он так описал своего “искусителя”: невысокого роста, с короткой шеей, с зачёсанными назад волосами. Видимо, то же он говорил и на допросах. Тогда следователи показали ему несколько фотографий, которыми располагала британская служба безопасности, но Блант сказал, что никого из этих лиц он не знает.

Можно с полной уверенностью сказать, что он “не хотел узнавать «Отто»”, так как его фотографии, конечно, были в английской разведке. Единственное, что он добавил к своим прежним показаниям, “Отто” не был англичанином, вероятнее всего, он чех. […]

Блант познакомил “Отто” с М. Стрейтом, которого завербовал в Кембридже, и именно “Отто” порекомендовал Стрейту “очиститься от своих связей с коммунистами”, прежде чем выехать в США для работы там по линии советской разведки.

Известно, что “Отто” встречался и с другим советским разведчиком – Кернкроссом, и также “советовал” тому разорвать все связи с английскими коммунистами. Именно “Отто” порекомендовал Кернкроссу постараться внедриться в английское министерство иностранных дел и отказаться от планов заняться академической деятельностью. Тогда, в 1936 году, Кернкросс вышел из компартии Британии.

Итак, согласно английским источникам, “Отто”, вероятнее всего, на самом деле был Арнольдом Дейчем»[226].

Они, помощники разведчика, о нём ничего не знали, зато «Стефан» знал про них практически всё. Подробная характеристика «Тони» – Антони Бланта, профессора Кембриджа, дана несколько выше. К ней разве что можно добавить несколько строк из меморандума: «“Тони” – он знает многих студентов в Кембридже, у него много друзей и знакомых там. За короткий период работы с нами он дал нам в Кембридже “Найгеля” и “Лонг”. Материально он от нас не зависит». С «Лонгом» мы также уже знакомы, а вот «Найгеля» стоит особо представить, очень интересная фигура. «Стефан» писал о нём так:

Ему 22–23 года, он сын американского миллиардера, который фигурирует среди десяти самых богатых семейств в Америке. Учился в Кембридже. Там стал членом компартии. Был активен в партии. Хороший оратор, выступал на митингах. Ежегодно давал партии две тысячи фунтов на газету английской компартии «Дейли Уоркер». Он был блестящим учеником. Окончил университет в Кембридже. Он друг «Сократеса» и Джона Корнфорда[227]. Последние были в интернациональной бригаде в Испании. «Сократес» был тяжело ранен, а Корнфорд убит.

«Найгель» – типичный американец. Очень инициативный и уверенный в своих силах человек. Он убеждённый коммунист, но поскольку он молод, то ещё не всё ему ясно. Он предан партии и готов всё сделать. Он простой человек, очень сентиментален и подвержен настроениям. Он добрый по натуре человек, тщеславен, любит поговорить и произвести впечатление. Он умён, образован, но поверхностный человек. Он знает силу его денег. Живёт хорошо, даже широко, и ему было бы трудно изменить свой образ жизни. Тем не менее нельзя сказать, что он человек с слишком большими претензиями в этом отношении. Он простой, честный и легко поддающийся влиянию парень. Хочет для нас работать, так как эта работа кажется ему очень романтичной. Смерть Корнфорда произвела на него очень тяжёлое впечатление. Он был очень несчастен, что ему пришлось из-за нашей работы отказаться от партийной работы. Для работы с ним нужен человек, который импонировал бы ему в интеллектуальном отношении и как человек. Легко даёт свои суждения, но также легко даёт себя переубедить. Хочет много для нас сделать. Так как он молодой, красивый парень, то он сознаёт, что он производит впечатление. Любит ухаживать за девушками.

Автор, пишущий о разведке, невольно испытывает раздвоение личности. С одной стороны, он не может не чувствовать большой симпатии к своему герою, мысленно желая ему всех и всяческих успехов. С другой стороны, душу его грызёт некий подленький червячок сожаления, что всё получилось именно так, очень успешно, а потому вся практически работа его героя так и остаётся в тайне. Вот и в данном случае, с американцем «Найгелем», мы понимаем, что «Стефан» как вербовщик сработал на отлично. Ну а что было дальше, к чему оно всё привело? Ведь ни фамилии «Найгеля» мы не знаем (хотя вряд ли его семья совсем уж входила в ту самую «супердесятку», тут бы его вычислить было несложно), ни того, продолжал ли он работу с советской разведкой, в каком это было направлении, какие оказались результаты? И так буквально со всеми, чьи подлинные фамилии заменены псевдонимами: информация нулевая, за исключением того, что что-то было… Однако тут же мы безжалостно давим подленького червячка, понимая, что для работы разведчика конкретные результаты гораздо важнее нашей информированности, которая могла быть только в случае провала. «Без права на славу – во славу державы!» – таков девиз нелегальной разведки…

Продолжаем наше повествование.

Как раз в то время, когда на Остров приехали «Манн» и «Сильвия», туда же, в Англию, приехал новый посол Третьего рейха… И вот тут как раз мы можем рассказать кое-что конкретное об оперативной работе «Сынка», оказавшегося от этого посла на довольно-таки близком расстоянии. «Филби также завязал хорошие связи с чиновниками германского посольства и вскоре стал регулярно посещать роскошные приёмы в его освещённом люстрами салоне на Карлтон-хаус террас и оказался тут как тут, когда весной 1936 года в Лондон в качестве нового посла Германии прибыл фон Риббентроп[228]. Бывший торговец ликёрами и шампанским произвёл сенсацию в дипломатических кругах, когда вместо обычного поклона королю в Букингемском дворце он отдал ему нацистское приветствие. Поэтому было неудивительно, что Филби чувствовал себя весьма неуютно в белом галстуке и фраке среди украшенных свастикой столов на официальной фотографии, сделанной на банкете в гостинице “Дорчестер”, который давало Общество англо-германской дружбы для делегации нацистских сановников 14 июля»[229].

А вот уже – прямая речь самого Кима Филби из его воспоминаний:

Контингент интересовавших меня лиц с британской стороны – прогермански настроенные элементы моей родной страны – был сосредоточен в Англо-германском обществе. Там проводились званые ужины и неформальные встречи; и те, и другие представляли возможность завести личные контакты. По политическим взглядам членов общества, за исключением некоторых, кто ещё не до конца определился или колебался, можно было условно разделить на три группы…[230]

Далее Ким пишет, что первую группу составляли «откровенные пронацисты», которые меньше всего интересовали немцев, потому как были с ними во всём полностью согласны; вторая группа – это были те, кто рассчитывал договориться с Гитлером, в чём-то удовлетворив его амбиции; были также те, кто боялись агрессивной политики германского фашизма, но считали необходимым поддерживать контакты с рейхом в надежде на то, что «либо шах умрёт, либо ишак умрёт», то есть что в Берлине сменится либо правительство, либо его политика. Притом все эти джентльмены очень надеялись, что агрессивная политика гитлеровской Германии будет направлена на Восток – знаменитый Drang nach Osten, «Натиск на Восток» – а восточноевропейские государства любезно обеспечат вермахту беспрепятственный проход к советским границам. Блажен, кто верует! Но нам-то давно уже известно, что Вторая мировая война пошла по совершенно иному сценарию, а совсем не так, как предполагал кто-либо из лондонских друзей «Тысячелетнего рейха».

Но пока что всё представлялось довольно благостным, так что у «Сынка» завязались весьма плотные и долгосрочные, по тому стремительному времени, контакты с «германскими товарищами». «Филби стал часто ездить в Берлин – примерно раз в месяц на неделю. Будучи представлен Риббентропу, ещё когда тот был послом в Лондоне, он продолжал встречаться с ним и его сотрудниками и в Германии. Завязались, естественно, и контакты с геббельсовским министерством пропаганды.

Весьма продуктивная и полезная в разведывательном отношении эта работа была особенно тяжела для Кима Филби психологически. Он оказался среди тех, кого ненавидел, и из-за ненависти к которым, собственно, принял решение сотрудничать с советской разведкой»[231].

Это очень непросто – пребывать среди тех, кого ты ненавидишь, не выказывая этого. Более того, стараться сделать так, чтобы они сами тебя искренне полюбили. В известном романе Вадима Кожевникова резидент говорит молодому разведчику, тому самому Иоганну Вайсу – Александру Белову: «Что бы ни было – вживаться. Самому с себя содрать шкуру, вывернуть наизнанку, снова напялить и улыбаться. Такая работа». (Кстати, видимо, совсем не случайно главного героя романа зовут Александром Беловым, сокращённо – «А. Бел.». Когда вышла эта книга, подобное сочетание было у всех на слуху.)

И эту работу пришлось исполнять молодому английскому аристократу Киму Филби, горячему стороннику коммунистического выбора. «Мы договорились с Отто, что я не буду строить из себя попутчика нацистов, мне вряд ли удалось бы убедительно сыграть эту роль. Перед немцами я решил выступить как англичанин, убеждённый в том, что достижение взаимопонимания с Германией, включая определённые уступки ей, служит долгосрочным интересам Британии»[232]. Обратим внимание: «мы договорились с Отто». То есть «Стефан» определял линию поведения агента и, соответственно, нёс ответственность за его легализацию в немецкой – точнее говоря, в немецко-фашистской – среде, весьма отличной от той, что была в Англии, где коммунисты, как мы помним, являлись парламентской партией. К тому же среди контактов Кима в рейхе, впрочем как и в германском посольстве в Лондоне, явно были представители многочисленных гитлеровских спецслужб, а они были очень даже квалифицированными специалистами. Так что реально Дейч отвечал и за жизнь Филби – пойди что не так, он мог из Германии и не вернуться. Мало ли что случается? Следовало учитывать любую мелочь.

Ким Филби вспоминал:

Прошло несколько недель и [издатель журнала] Тэлбот решил, что мне лучше отправиться вместе с ним в Германию. Когда я доложил об этом Отто, тот окинул критическим взглядом мою одежду:

– Для Англии она ещё может сойти, – заявил он, – но в Берлине к внешнему виду относятся более придирчиво.

Поэтому мы завершили нашу встречу в магазине “Остин Рид”. Увидев меня выходящим из примерочной в синем костюме, светло-сером плаще и чёрной фетровой шляпе, Отто энергично хлопнул себя по бедру. По его заключению, я выглядел безупречным дипломатом[233].

О последующей работе Кима Филби мы говорить не будем – пока что достаточно.

А ведь до очередной мировой войны оставалось всего три года, а до начала локальной войны в Европе – так и вообще совсем чуть-чуть. 18 июля 1936 года в эфире радиостанции марокканского города Сеута прозвучала совершенно безобидная фраза: «Над всей Испанией безоблачное небо». Кажется, подобному сообщению можно только радоваться, однако на самом деле это был сигнал к началу вооружённого мятежа. Вдаваться в подробности не будем, ограничимся лишь краткой, самой необходимой информацией. Изначально силы мятежников и сторонников Республики оказались примерно равны и всё как бы застопорилось. Известно ведь, что государственные перевороты должны осуществляться молниеносно, а если так не получается, то эти мятежи подавляют. Недаром же Джон Харингтон[234], английский поэт XVI–XVII веков, писал:

Мятеж не может кончиться удачей —

В противном случае его зовут иначе.

Сознавая это, ставший во главе мятежа генерал Франко уже 22 июля обратился за военной помощью к нацистской Германии и фашистской Италии; тогда же республиканское правительство Испании обратилось к правительству Французской республики. Но то ли французы вспомнили давнее национальное оскорбление, когда войска Наполеона были разбиты на Пиренейском полуострове, то ли, зная, что Германия, их агрессивный сосед, будет помогать франкистам, и не желая с ней ссориться (при этом можно считать, что позор Франко-прусской войны был перекрыт победой в Первой мировой), – в общем, как бы то ни было, Франция объявила о своём нейтралитете и даже отказалась пропускать через свою территорию в Испанию боевую технику и вооружение.

Зато германский фюрер и итальянский дуче активно поддержали провозглашённого испанского каудильо Франко: на Пиренеи буквально сразу стали прибывать самолёты – бомбардировщики и транспортники, и это было только начало.

А вот СССР пришёл на помощь испанскому народу – Испанской Республике. «В соответствии с межгосударственным соглашением Советский Союз взял на себя обязательство не только оказывать правительству Испании военную и военно-техническую помощь, но и направлять своих специалистов для работы “в качестве советников в высших штабах республиканской армии и в других учреждениях”. Под последними обе стороны подразумевали прежде всего органы безопасности. В сентябре 1936 года с санкции Политбюро ЦК ВКП(б) и СНК СССР во исполнение официальной просьбы испанской стороны Народный комиссариат внутренних дел СССР учредил своё представительство при МВД Испании, которое в служебной переписке именовалось как резидентура. Этот орган возглавил Александр Михайлович Орлов…

Главной обязанностью резидентуры, действовавшей под прикрытием советского полпредства, было обеспечение руководства СССР разведывательной и контрразведывательной информацией по всему спектру испанских проблем»[235].

«Руководство СССР с момента начала мятежа не имело достоверной информации о положении в Испании. Вероятно, именно этот фактор явился причиной того, что 20 июля 1936 г. Политбюро ЦК ВКП(б) принимает решение направить руководителем аппарата НКВД в Испании А.М. Орлова»[236].

И кто бы тогда мог полагать, что это назначение – точнее, последующие события, непосредственно с ним связанные, поставят крест на карьере Арнольда Дейча как нелегального разведчика! Это не предположение, но официальная формулировка – несколько другими словами, разумеется.

В Испании «Стефан» не был, но теперь многое в его работе оказалось связано с этой страной – в частности, там, по тем или иным причинам, бывали люди, которых Дейч привлёк к работе на советскую разведку. Эффективность этих поездок была, разумеется, различной.

Вот, например, «Нелли», личность достаточно оригинальная, с которой «Гот» познакомил «Стефана» в середине 1936 года. В своём меморандуме «Начало работы…» Арнольд характеризует её так:

Ей 30 лет. Урождённая американка. Приехала в Англию и вышла замуж за отставного офицера, который был членом компартии. Через него и она стала членом партии. Он потом сошёл с ума и живёт в сумасшедшем доме. Она вышла второй раз замуж. Теперешний её муж – учитель гимнастики и с компартией ничего общего не имеет.

«Нелли» красивая женщина, выглядит как американская киноактриса. В компартию она вступила не столько из убеждения, сколько из романтизма и под влиянием мужа. В партии она была очень активна. Она неуверенный и непостоянный человек. Немного легкомысленна, особенно в деньгах. Имела в своей жизни много связей с мужчинами, и в этом вопросе у неё есть анархистский уклон – против так называемых буржуазных предрассудков. Она не аккуратный человек. После того, как я ближе с ней познакомился, я считал, что с ней нужно порвать связь, так как она, невзирая на свои связи и на её способности приобретать их, для нас не годится. «Манн» перенял её от меня, и я её больше не видел. Ей было дано одно серьёзное поручение: она поехала на территорию Франко с целью выяснить местонахождение экипажа парохода «Комсомол».

Остановимся, чтобы прояснить читателям эту позабытую ныне историю. Причём она позабыта настолько, что даже в уважаемом издании «Хроника России. ХХ век», к которому мы периодически обращаемся в нашей книге, вышеназванный теплоход – не пароход! – именуется «Комсомольцем». Так что, вновь обращаясь к этому изданию за информацией, мы уточняем название судна: «14 декабря 1936 г. “Правда” опубликовала статью “Новые нападения испанских мятежников на советские суда”, в которой сообщалось о незаконном задержании советских судов: “Вот уже 17 советских пароходов задержаны и обшарены”. […] По иронии судьбы именно в тот день, когда была опубликована эта статья, крейсер испанских мятежников “Канариас” поджёг и потопил советский теплоход “Комсомол”. Судно шло из советского порта Поти в бельгийский город Гент с грузом марганцевой руды. Гибель теплохода вызвала взрыв возмущения в СССР. 20 декабря по всей стране прошли митинги протеста, на которых звучали требования принятия решительных мер против пиратских действий мятежников»[237].

Кстати, ещё раньше, осенью того же года, именно «Комсомол», прорвав морскую блокаду франкистов, первым доставил в Испанию советские танки, другое вооружение и личный состав – советских военнослужащих.

Нынешний рейс, как мы видим, оказался для теплохода последним. Хорошо хоть, что перед расстрелом советского судна из артиллерийских орудий крейсера его команда была взята на борт «Канариаса», где её поместили в корабельном карцере. Через неделю, по прибытии на территорию мятежников, морякам сообщили, что все они приговорены к расстрелу. Несколько позже их «обрадовали»: Франко самолично заменил смертную казнь на 30-летнее заключение… Только в апреле 1937 года в Советском Союзе наконец-то узнали, что экипаж «Комсомола» находится в испанской тюрьме. После продолжительных переговоров моряков удалось вернуть на родную землю, где их встречали как героев, наградили орденами и медалями…

Итак, «Нелли» получила задание выяснить, что произошло с экипажем потопленного фашистами судна. «Она сделала всё, что было в её возможностях, но ничего добиться не смогла. Она смелая женщина и безусловно готова работать. “Гот” очень был дружен с ней и давал ей высокую оценку. Только поэтому мы её привлекли к нашей работе. Она, конечно, ничего о нашей организации не знала. Когда я последний раз видел “Гота”, он уже плохо о ней отзывался, особенно из-за её легкомысленного отношения к деньгам. Я и сейчас считаю, что её надо ликвидировать». Ну вот, опять это зловещее слово – «ликвидировать»! Напоминаем, что имеется в виду «расстаться с ней, как с агентом». Если бы действительно «пускали в расход» всех тех агентов, кого Дейч предлагал «ликвидировать», то резидентуре вместо разведывательной работы только и пришлось бы заниматься «мокрыми делами».

Хотя есть одна несколько туманная история, связанная с планированием именно такового дела. Скорее даже – террористического акта, если судить по его направленности. И опять-таки это связано с Испанией. Но сначала соответственно предыстория.

В конце 1936 года Центр решил направить Кима Филби в Испанию – и не только для получения разведывательной информации, которую очень хорошо получать с позиции журналиста. «Филби предполагалось внедрить в британскую разведслужбу, заинтересовав её возможностью использовать его в качестве осведомителя. Именно поэтому “Сынок” получил указание завоевать себе репутацию блестящего и бесстрашного репортёра. Каким образом можно было с бóльшим успехом достичь этой цели, как не посылая репортажей с полей сражений в Испании, которая к осени 1936 года превратилась в линию фронта великой борьбы против фашизма? Ни Дейч, ни Малли не могли дать Филби должные наставления в отношении этой миссии, поскольку ни тот ни другой никогда не бывали в Испании»[238].

Но «легендировано» всё было прекрасно. В отчёте Дейча значится (чтобы было понятно, чуть-чуть повторяем ранее сказанное): «Он стал потом сотрудником известного немецкого фашистского журнала “Геополитик”, который издаётся теоретиком германской экспансии генералом Хаусхофером. На основании рекомендации последнего и в качестве вольного корреспондента некоторых буржуазных газет, “Сынок” в начале 1937 года уехал на территорию Франко».

Но вот теперь – совершенно неожиданная информация от Юрия Модина, куратора «Кембриджской пятёрки» в послевоенное время. Следует полагать, что такое он мог получить только «из первоисточника» – то есть от самого Кима Филби: «Находясь в Испании, Филби сделал предложение НКВД: он брался лично убить генерала Франко. Не знаю, какова была первая реакция Центра на эту идею, но в конечном счёте подобные действия были ему запрещены, вероятно потому, что в это время на первом плане у НКВД стояли более важные заботы. Прежде чем уничтожить Франко, Советский Союз решил разгромить в Испании крайние левые силы – троцкистов и милитантов[239] из партии Единения рабочих»[240].

О планах покушения на генералиссимуса Франко и участии в нём Кима Филби говорится и в ряде других источников, но везде совершенно по-разному. «Его досье, хранящееся в архивах НКВД, показывает, что на него было возложено более зловещее задание… Цель заключалась в том, чтобы внедрить Филби в окружение Франко, где, как предполагала Москва, он мог бы помочь организовать покушение на него. Из изученных архивных документов неясно, предназначало ли руководство НКВД “Сынку” роль исполнителя акции против Франко или же ему отводилась лишь роль агента, который откроет дверь тем, кто нанесёт смертельный удар. Учитывая сравнительную неопытность Филби, более правдоподобным является второй вариант, поскольку исполнителями предположительно должны были стать диверсанты, которых Орлов готовил для республиканцев»[241].

Арнольд Дейч же в своём меморандуме «Начало работы…» вообще подаёт всю информацию совершенно по-иному, вспоминая о планах неудавшегося покушения как о несущественном факте, который он использует лишь в качестве иллюстрации своих утверждений. «Стефан» писал:

Особенно необходимо подчёркивать перед ними [Речь идёт об агентуре, работающей на идеологической основе. – А. Б.] нашу принципиальность. Партия и Советский Союз (наше революционное дело) являются для них абсолютным авторитетом. [Подчёркнуто красным карандашом. – А. Б.] Поэтому они рассматривают наших работников только с этой точки зрения. Случалось, однако, в прошлом, что мы совсем не получали ответа из Дома на важные вопросы, поставленные нам на месте нашими источниками, или же Дом ставил перед нами в отношении этих людей такие задачи, за которые они даже взяться не могли. Методы «Манна» в таких случаях заключались в том, что он перед «Вайзе» издевался над Домом, объясняя многое плохой работой и небрежностью Центра. Был, например, такой случай. «Манн» на основании указания из Дому должен был поставить перед «Сынком» задачу убить Франко. «Манн» считал, что «Сынок» с этим делом всё равно не справится, но так как из Дому продолжали на этом настаивать, то он всё же передал задание «Сынку», но в такой форме, что «Сынок» увидел, что «Манн» сам несерьёзно относится к этому делу. Такое поведение, разумеется, подрывает авторитет Дома в глазах этих людей, и это тем более, что все они склонны немного к цинизму, который они получили от своего класса и от всей атмосферы жизни английской интеллигенции. Поэтому они должны постоянно видеть непоколебимое доверие к Центру наших работников, так как только таким путём они смогут изжить эту свою черту, унаследованную от буржуазного класса.

Тут может возникнуть вопрос: а почему вдруг «Стефан» докладывал обо всём этом в Москву? Мог бы, наверное, просто поговорить по-товарищески – думается, что и говорил, да только не помогло. А ведь в разведке что-то утаивать, недоговаривать не положено – слишком дорогую цену можно порой заплатить за разного рода недомолвки, покрывательство чьих-то ошибок или неправильных действий. Поэтому информация Дейча о подобном отношении резидента к указаниям Центра была вынужденным, но необходимым шагом, тем моментом, который следовало учесть для воспитания молодых, да и не только, сотрудников. В конце концов, если ты не согласен с указаниями Центра – отбей радиограмму в Москву, по возможности – съезди туда сам, но помни то, что чётко сформулировал Арнольд: «Наше дело является для них абсолютным авторитетом». Люди, ставшие добровольными помощниками советских разведчиков, работали исключительно за идею, так что ставить под сомнение, тем более как-то ронять эту идею было нельзя.

Из сказанного следует, что задача «ликвидации» – на сей раз в смысле «вывода в расход» – испанского диктатора перед Кимом Филби поставлена не была. И слава Богу! Это же общеизвестно: если разведчик начинает стрелять, то он заканчивается как разведчик. Кто знает, сумел ли бы «Сынок» «пустить в расход» испанского каудильо, но на этом эпизоде однозначно завершилась бы его карьера разведчика. В итоге в любом случае получился бы совершенно неравноценный обмен: нового диктатора нашли бы без особого труда, а вот второго Филби, талантливого разведчика, найти было бы невозможно…

Но вообще, на основании трёх различных источников получается соответственно и три совершенно различных варианта непроизошедшего: не то сам Ким Филби инициативно выразил желание «убрать» генералиссимуса, не то тщательно подготовленная операция отменилась по каким-то причинам, или же вообще всё было изначально «спущено на тормозах» стараниями Теодора Малли, понимавшего, что всё равно ничего путного из этой затеи не получится.

Так как правды мы всё равно не узнаем, то каждый может выбрать себе понравившийся вариант.

Глава 13

Тучи сгущаются

Из письма «Стефана» в Центр 10 ноября 1936 года: «1 ноября я приступил к моей новой работе, хотя у меня ещё нет разрешения на право работать здесь, но я уже подал соответствующее прошение. Первоначально я буду получать 5 фунтов в неделю. На этой службе мне придётся работать ежедневно с 10-ти до 6-ти часов…»

Разведчику-нелегалу никак нельзя превращаться в «нелегального мигранта» – живя в чужой стране как иностранец, он должен быть уважаемым, а значит – законопослушным гражданином. В смысле, и въехать, и пребывать там исключительно на законном основании. Арнольд Дейч – именно так, ведь он работал под своим именем – приехал в Великобританию по «учебной визе», для получения второго высшего образования. Однако можно понять, что положение «вечного студента», весьма популярное в дореволюционной России, на Британских островах определённо «не прокатывало». Да и вопрос источника существования – в смысле, на какие средства он здесь живёт – также имел немаловажное значение.

Учитывая это, «Стефан», как писал он потом в своих отчётах, отыскал по приезде в Англию своего «кузена, которого я до этого не знал, и который владел крупным английским кинотрестом». Знакомство завязалось, но, так сказать, впрок. Зато потом, когда процесс обучения в Лондонском университете был закончен, Дейч обратился к своему родственнику с конкретной просьбой и, что называется, нашёл понимание. «Он согласился выхлопотать мне необходимое для иностранца разрешение на работу, но так как я получил въездную визу в Англию как студент, английская полиция отказала мне в выдаче такого разрешения». То есть у родственника понимание нашёл, а вот у Скотленд-Ярда – нет. Чему удивляться? Доверчивых полицейских не бывает, в противном случае им следует переквалифицироваться в адвокаты. Над Дейчем начинали сбираться тучи. Или, скорее, ещё небольшие тучки, может быть и потому, что в отличие от «Марра», депортированного из страны, он умело скрывал свои связи в «левых кругах», где его не знали по имени даже ближайшие сотрудники и помощники.

Главное, что он продолжал работать, притом – весьма результативно. В частности, он продолжал настойчивый «штурм» одного из важнейших своих объектов – СИС – британской разведки. В документах Дейча есть доклад, названный «Некоторые замечания к вопросу о работе И.С.» – то есть, иначе говоря, той самой Интеллидженс Сервис. Из этого документа можно понять, что, как истинный полководец, ведущий осаду крепости, он не ограничивается одним каким-то методом (в данном случае – подготовка «перспективных» студентов Кембриджа и Оксфорда), но пробует различные варианты, так сказать, атакует с различных направлений и разными силами. Далее в документе называются имена людей, так или иначе связанных с СИС, а потому могущих представлять либо оперативный интерес, либо какую-то потенциальную опасность, ну и также перечисляются различные возможные варианты подхода и проникновения на этот «лакомый» объект: «Перси Филлипс, парижский корреспондент “Нью-Йорк Таймс” и комментатор по французской политике в ББС (Радиокомпания). Он был агентом Интеллидженс Сервис». Если «был агентом», то значит – по какой-то причине разошёлся с «работодателем», вполне возможно, что и не без обиды. И ведь он что-то знает, кого-то знает, так что, несомненно, представляет оперативный интерес.

Следующей упоминается преподавательница Элизабет Хилл, о «разработке» которой нам уже известно. Далее идут такие выводы «Стефана»:

Я уверен, что некоторые руководители Лейбористской партии, которые были в двух рабочих правительствах, должны что-нибудь знать об И.С. Это особенно относится к Клайнсу[242] (Clynes [Дописано от руки. – А. Б.]), который был министром внутренних дел, и Александр[243], который был первым лордом Адмиралтейства.

Отец Криппса[244] – лорд Пармур[245] также был выдающимся министром в двух правительствах. Мы должны попытаться узнать от них, что они знают об И.С.

Очевидно, имеется какая-нибудь возможность сделать это с помощью Притта[246] или Криппса. Оба близки к нашей партии. Я знаю, что Притт дружит с Гарри Поллит.

Вполне возможно, что в случае войны рабочая партия войдёт и будет принимать участие в правительстве, и люди наподобие Ситрина, Аттли, Далтон[247] – будут будущие министры кабинета.

Мы должны это помнить и также направлять нашу работу в этом направлении.

Как подсказывает исторический опыт, многие из политиков не умеют хранить чужие секреты. Свои – это свято, а на чужой информации можно и «попиариться», показав собственные посвящённость, информированность и, соответственно, значимость. Впрочем, иногда можно и просто ляпнуть, не думая, а просто – ради красного словца. Разумеется, подобное допустимо лишь в своём кругу, среди других уважаемых людей, тех самых Real Gentlemen… Остаётся лишь найти подход к этим «уважаемым людям». Думается, подход этот находился – главное было как следует изучить биографию интересующего «объекта».

Секретарём Лиги против Империализма является Реджинальд Бриджеман[248]. Он работал совместно с «Готом», и «Гот» был высокого мнения о нём. Он происходит из одной состоятельной семьи. Он сам служил в Ф[орин] О[фис] и был на дипломатической службе в Греции, Австрии, Франции и Персии. В связи с каким-то пьяным делом в Персии он должен был оставить службу в 1923 г. – так сказал мне «Гот».

Затем он был председателем секции Рабочей партии, а также парламентским кандидатом Рабочей партии.

Кем бы он ни был бы – я имею некоторые сомнения – он определённо интересен с нашей точки зрения.

В «пьяном деле» могут быть свои перспективы, но, с одной стороны, это Иран, со своими строгими мусульманскими законами, в соответствии с которыми очень легко перегнуть палку, хотя с другой стороны, это англичанин, а представителям британской короны в Персии позволялось гораздо больше, нежели кому бы то ни было. В общем, как понимал «Стефан», на это «дело» стоило обратить внимание, в противном случае имя Бриджмена вряд ли фигурировало бы в этом докладе – хотя не исключаются и какие-то иные мотивы для возможного «подхода» к нему.

Следующий объект интереса мог бы представиться весьма неожиданным, если бы для разведки были бы хоть какие-то неожиданности в человеческом плане – в смысле подбора добровольных (или не совсем добровольных) помощников. Недаром же ещё легендарный разведчик Вальтер Николаи[249] чётко сформулировал, что «нет отбросов, а есть кадры». Вот и Арнольд Дейч предложил поработать с личностью весьма одиозной: «Бойсел[250] (Boisseul [Вписано от руки. – А. Б.]) является одним из руководителей французских фашистов. “Хьюманите”, ссылаясь на то, что он имеет связи с И.С. (я читал об этом в “Хьюманите” или в “Дейли Уоркер”, когда я был в госпитале. К несчастью, я не могу найти сейчас этой газеты)».

А что? Ким Филби мог работать с английскими поклонниками Гитлера – чем французские хуже? И тех и других спокойно можно использовать «втёмную»: то есть не совать им в нос красную книжечку с надписью «НКВД» и не требовать подписки о неразглашении, но… Но в этот вопрос мы углубляться не будем, считая, что подготовленные читатели всё и сами знают.

Зато, на основании того же доклада, можем кое-что рассказать о методах работы СИС:

Всем известно, что вся корреспонденция «Таймс» и «Дейли Телеграф» используется для целей И.С. через Ф.О.

Когда «Зенхен» уезжал в Испанию, он был позван в Ф.О. и был попрошен давать информацию дипломатическому корреспонденту в Ребел-Испания.

Жил и живёт в Лондоне австриец П. Смолка. В Вене он был сочувствующим нашей партии. Он успешно был лондонским корреспондентом венской «Нейе Фрайе Пресс» и «Прагер Пресс». В 1935 г. он поехал в наши арктические районы и после возвращения написал очень симпатизирующую нам книгу «50000 против Арктики», которая имела большой успех в Англии. После его возвращения он был приглашён в Ф.О. и, возможно, был спрошен об информации о поездке.

Он был в дружбе с женой «Зенхена», которого она знала из Вены. Также хорошо и «Зенхен» знает его. По их мнению, он очень нам симпатизировал.

«Эдит», которая также его знает, не считает это так. Вчера я читал в «Дейли Уоркер», что он выступает по радио «ББС», особенно в часы школьников, и рассказывает о своих приключениях в арктических районах.

Что я знаю о нём, это то, что он казался мне очень честолюбивым, не слишком добросовестным.

Он мог быть использован И.С. для их целей не только тогда, когда он был корреспондентом «Нейе Фрайе Пресс» и «Прагер Пресс», но также и, очевидно, больше всего тогда, когда он приезжал к нам в арктические районы. Он писал о них, когда он знал, что он приедет сюда.

А вот, кажется, вообще образ из древней истории: Октябрьская революция, «Заговор послов»… Дейч сообщает:

Р.Х. Брюс Локхарт[251] работал после революции против нас как британский агент, и также был тогда арестован здесь. Он начал работать в России как офицер консульства и в 1916–1917 гг. он был генеральным консулом в Москве.

После этого он был после революции главой британской миссии в Петрограде. В 1918 г. был арестован в России и был обменен.

В 1922 г. он оставил консульскую службу.

С 1928 г. он сотрудничает в «Ивнинг Стэндарт» в отделе «Новости дня».

«Зенхен», который случайно работал там в 1934 г., познакомился с ним.

Он издал две книги о своей активности как секретный агент: «Воспоминания британского агента», 1932 г., и «Отступление от Славы», 1934 г.

Что ж, Дейч совершенно прав, прекрасно понимая, что «бывших разведчиков не бывает», а потому не стоит упускать из вида никого из «установленных разведчиков» – есть такой термин. Ведь, например, когда протрубила военная труба, уже упоминавшийся нами Джордж Хилл, родственник Лизы Хилл, не только возвратился «под знамёна» родной для него MИ-6 и в очередной раз поехал в Москву, но и обрёл погоны бригадира.

А вот его родственница с советской разведкой рассталась по целому ряду причин. В одном из своих докладов «Стефан» сообщает по её поводу:

В 1936 г. появился перевод писем Ленина, сделанный Лизой Хилл. Этот перевод был «взят в штыки» нашей партийной прессой.

В 1937 г. мы были информированы, что Лиза Хилл выдаёт себя за русского профессора в Кембридже.

Она выдаёт себя за нашего товарища, говорит, что хочет поехать в Советский Союз, а также она пыталась присоединиться к обществу «Друзей Советского Союза» в Кембридже.

«Тони», который являлся там председателем группы, не допустил этого.

Честно говоря, как-то туманно… Похоже, всё упирается в тот самый перевод ленинских писем: во-первых, догматизм всё больше и больше сковывал некогда передовую идеологию, которую он в конце концов и погубил. А Лиза Хилл, так сказать, «замахнулась на святое»… Но есть и во-вторых: Ленин ведь тоже мог что-то написать, не соответствующее «Текущему моменту», – недаром же ленинское «Письмо к съезду» (XII съезд проходил в апреле 1923 года, однако письмо было написано уже на рубеже 1922/23 годов) оказалось засекречено и объявлено фальшивкой. Ну а то, что Лиза Хилл «выдавала себя» за русского профессора в Кембридже, – так она действительно таковым и стала – правда, несколько позже, но всё-таки. В общем, явно Лизу «ликвидировали» – исключительно как агента. Но им, резидентуре, было виднее и понятнее, нежели представляется нам, почти сто лет спустя. Да и не вся информация находила отражение в отчётах – по тем или иным причинам, хотя в разведке врать и не положено. Но сказать не всю правду – это всё-таки несколько иное.

К сожалению, в то самое время внутриполитическая обстановка в Советском Союзе, мягко говоря, усложнялась, что не могло не отражаться и на его заграничных учреждениях и, соответственно, на самих загранработниках.

…На различных этапах общественного развития наша история не раз корректировалась, оценки прошлого «уточнялись» и даже «поправлялись». Так что пусть никого не смущают некоторые нестыковки в этих самых оценках – мы специально оговорили в начале нашей книги, что используем в ней цитаты, что помогает нам, не предлагая читателю собственную нашу «единственно правильную точку зрения», оценить ситуацию с различных позиций и сделать свои выводы.

Очень уважаемый современный историк спецслужб Александр Колпакиди даёт такую оценку событиям 1930-х годов:

В начале 30-х годов в связи с огромными трудностями, которые испытывал Советский Союз в результате сплошной коллективизации и форсированной индустриализации (вызванных в свою очередь ожидаемым нападением со стороны Англии и её сателлитов), резко обострилась социально-политическая ситуация внутри страны. Прокатилась волна стихийных бунтов и восстаний, в которых участвовали сотни тысяч (!) крестьян. Одновременно активизировались партийные оппозиционеры всех мастей и окрасок, любители «половить рыбку в мутной воде», вчерашние вожди и начальники, жаждавшие реванша в борьбе за власть. Как это ни странно, но до сих пор ни у нас в стране, ни за рубежом, никто всерьёз не изучил и не обобщил деятельность этих группировок, историю их создания, их роли в последующих трагических событиях (пресловутая «комиссия Яковлева» своей тенденциозной реабилитационной направленностью лишь запутала этот вопрос, может быть и намеренно).

Фактом является то, что такие группировки, имевшие связи в армии, ОГПУ и Коминтерне, действительно были и что в 1932 году они заключили между собой (по крайней мере, часть из них) пресловутый «блок», причём установка на его заключение была дана в директивных письмах Льва Троцкого, нелегально переданных в СССР из-за границы. Эти факты подтверждаются документами из рассекреченного в 1980 году архива Троцкого[252].

Легендарный разведчик и диверсант, генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов так комментировал события 1930-х годов:

Сталин и Троцкий противостояли друг другу, прибегая к преступным методам для достижения своих целей, но разница заключается в том, что в изгнании Троцкий противостоял не только Сталину, но и Советскому Союзу как таковому. Эта конфронтация была войной на уничтожение. Сталин, да и мы не могли относиться к Троцкому в изгнании просто как к автору философских сочинений. Тот был активным врагом Советского государства.

Жизнь показала, что подозрительность и ненависть Сталина и руководителей ВКП(б) к политическим перерожденцам и соперникам в борьбе за власть имели под собой реальную почву[253].

Ну а теперь – от причин, насколько мы их сегодня можем понять, к следствиям и к несколько иным оценкам тех же самых событий.

В августе 1936 года в Москве состоялся открытый процесс по делу «Антисоветского объединённого троцкистско-зиновьевского центра» – впоследствии его ещё называли «Первым московским процессом», – положивший начало череде подобных политических процессов. Видные, в прошлом, большевики, соратники Ленина – Григорий Зиновьев и Лев Каменев[254], а с ними ещё 14 человек были осуждены и расстреляны. Если ещё можно было поверить, что эти люди имели какое-то отношение к убийству Сергея Кирова и планировали проведение террористических актов против Сталина и других руководителей СССР (в конце концов, эти руководители «убрали» их, а не они, бывшие руководители – убрали этих, нынешних), то обвинения в шпионаже, организации диверсий и вредительстве представлялись абсолютной чушью. Особенно – людям, которые сами занимались разведывательной работой на чужой территории и знали, сколько сил и стараний нужно для того, чтобы найти и подготовить хотя бы одного агента.

Позднее, анализируя развернувшуюся с Кремле борьбу за власть, «Швед» – Орлов-Фельдбин, к тому времени навсегда покинувший СССР, писал в своей книге «Тайная история сталинских преступлений»: «Из всех арестованных членов партии, отобранных Сталиным для открытого процесса, наибольшее значение он придавал Зиновьеву и Каменеву. С этими двумя ближайшими соратниками Ленина, способными объединить вокруг себя партийные массы, Сталин вновь сводил свои старые счёты – и на сей раз уже окончательно»[255].

В общем, как говорится, процесс пошёл – и никто пока ещё не мог предполагать, как он отразится на нашей внешней разведке, сотрудники которой, работавшие «в поле», вне всякого сомнения, жадно принимали всякую информацию о происходящем на Родине. А так как информация эта поступала в основном через зарубежные источники, то, скорее всего, вызывала немалое сомнение в отношении своей достоверности.

Тем временем 26 сентября нарком связи СССР Алексей Рыков[256], некогда бывший наркомом внутренних дел, а затем и председателем Совнаркома, то есть советского правительства, был освобождён и от этой нынешней своей должности, на которую пришёл бывший, опять-таки, нарком внутренних дел СССР Генрих Ягода. НКВД тогда возглавил Николай Ежов, так называемый «железный Сталинский нарком»; «ежовщиной» период его управления наркоматом станут называть несколько позднее…

Многознающий Вальтер Кривицкий, перебежчик из чекистов, так объяснял происходящее:

В 1933–1936 годах Сталин сохранил за собой власть в значительной степени благодаря Ягоде и его секретным сотрудникам, чья беззаветная преданность помогла ему уничтожить старые руководящие кадры большевистской партии и Красной армии. Но так как сталинские методы чистки были Ягоде слишком известны, а сам он стал слишком близок к рычагам власти, то Сталин решил сменить палачей, не меняя своей политики. Тот, на кого пал жребий стать преемником Ягоды, был Николай Ежов, которого Сталин за несколько лет до этого «подсадил» в ЦК партии в качестве его секретаря и главы отдела кадров, от которого зависело очень многое. На своём посту Ежов, по сути, занимался деятельностью, параллельной ОГПУ, подчиняясь непосредственно Сталину[257].

Ежов, словно понимая, что времени ему отведено совсем немного, поспешил оправдать и своё назначение, и своё «почётное прозвище», как бы присвоенное народом, в результате чего понятие «1937 год» стало именем нарицательным.

В конце января того самого 1937 года состоялся процесс «Параллельного антисоветского троцкистского центра» – столь оригинальное название было выбрано потому, что «по легенде» центр этот действовал одновременно, то есть параллельно, с разгромленным ранее «троцкистско-зиновьевским центром». Так как это судилище продолжало всё ту же политику, его нарекли «Второй московский процесс». Правда, фигуры на скамье подсудимых оказались масштабом поменьше, чем ранее, – Георгий Пятаков, Карл Радек[258] и другие. Не то чтобы первый процесс вычерпал большинство основных деятелей, скорее просто нельзя было убирать сразу всю «ленинскую гвардию». Поэтому, при тех же самых обвинениях, приговор был вынесен несколько мягче – правда, не для всех, а лишь для троих, в числе которых оказался и Радек, – они получили по 10 лет, остальных же тринадцать человек расстреляли…

Месяц спустя в Москве открылся пленум Центрального комитета ВКП(б), на котором в том числе обсуждались доклад Сталина «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников в парторганизациях» и выступления Вячеслава Молотова и Лазаря Кагановича на тему «Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов». «Шпионы и вредители, сказал Сталин, проникли во все или почти во “все наши организации, как хозяйственные, так и административные и партийные”, причём и “на некоторые ответственные посты”. Некоторые же “руководящие товарищи, как в центре, так и на местах… нередко сами содействовали продвижению агентов иностранных государств на те или иные ответственные посты”. Они “не сумели разглядеть настоящее лицо врагов народа”, не заметили и превращения троцкистов “из политического течения” в “разбойников с большой дороги”. В отличие от времён “шахтинского дела”, когда обвинялись только буржуазные специалисты, теперь вредителями объявляли “большей частью людей партийных, с партийным билетом в кармане”. […] Пленум дал новый стимул репрессивной политике. Репрессии затронули практически весь руководящий партийный, государственный, хозяйственный и военный аппарат высшего и среднего звена»[259].

Тем временем, однако, «ежовые рукавицы» нового наркома подбирались и к сотрудникам вверенного ему ведомства. «План физического уничтожения всех сотрудников НКВД, кто знал зловещую закулисную сторону московских процессов, был разработан Сталиным и Ежовым с тщательностью, достойной военной операции… Те без малого три сотни “своих людей”, что Ежов привёл за собой из ЦК, были назначены помощниками начальников управлений НКВД в Москве и на периферии. Приток новых кадров официально объяснялся желанием Политбюро “поднять работу НКВД на ещё более высокий (!) уровень”. В действительности новые люди понадобились для того, чтобы в дальнейшем заменить прежних сотрудников НКВД, намеченных к ликвидации.

Несколько месяцев Ежов и руководящие кадры, оставшиеся после Ягоды, работали в кажущемся согласии. Ежову они всё ещё были необходимы – шла подготовка ко второму московскому процессу, требовалось обучать новых людей искусству ведения следствия. К исполнению сталинского плана Ежов приступил уже после второго процесса»[260].

Вне всякого сомнения, «Швед» был человеком очень осведомлённым, однако стопроцентно доверять его утверждениям и выводам мы бы не рекомендовали. Вышеприведённый фрагмент поставить под сомнение мы не можем, скорее всего, всё было именно так, а вот в тех главах, что посвящены убийству Сергея Кирова, не всё соответствует истине, пропущены весьма существенные моменты. Однако подробно разбирать книгу мы не будем, это не наша задача, а просто предупреждаем вдумчивого читателя.

Итак, в «конторе» началось избиение кадров. 18 марта 1937 года «Н.И. Ежов, выступая на собрании руководящих работников НКВД, подверг резкой критике своего предшественника Г.Г. Ягоду (арестован 28.3.1937), обвинив его в том, что тот был в своё время агентом царской полиции, вором и растратчиком. Вслед за этим последовала чистка аппарата НКВД от старых кадров. В течение 1937 г. был арестован 71 руководящий работник НКВД»[261]. Но ведь Ягода с конца 1919 года был на руководящих постах в ВЧК – и что, никто не удосужился поглубже познакомиться с его биографией, прежде чем выдвигать его на эти посты? И как потом, за почти двадцать лет работы в органах, среди людей «с горячим сердцем и чистыми руками», никто не разглядел в нём «вора и растратчика», да ещё и полицейского агента в прошлом? Как-то всё это сомнительно.

Но тут стало явно не до Ягоды, и поэтому ему почти год пришлось прозябать в тюрьме в ожидании суда и расстрела – всё равно ведь было ясно, каким будет финал. Зато где-то с апреля всё того же года начались массовые аресты среди действующего высшего командного состава РККА. А в результате 11 июля 1937 года Маршала Советского Союза Михаила Тухачевского[262], а с ним семерых командармов 1-го и 2-го рангов и комкоров обвинили в «военно-фашистском заговоре», в шпионаже и вредительстве, в принадлежности к «троцкистско-зиновьевскому блоку» и прочей ереси… Хотя и есть некоторые подозрения относительно бонапартистских устремлений «красного маршала», но в том, в чём его обвиняли, он точно виноват не был, а про то, чего ему действительно можно было бы поставить в вину, предпочитали не говорить. На закрытом заседании Специального судебного присутствия Верховного суда СССР все обвиняемые были приговорены к расстрелу. А 17 июля потрудившиеся на славу нарком внутренних дел Николай Ежов, прокурор СССР Андрей Вышинский и председатель Военной коллегии Верховного суда СССР Василий Ульрих были награждены орденами Ленина. Самая высокая государственная награда призывала своих «свежих кавалеров» к новым «трудовым успехам».

Вот на какое замечание генерала П.А. Судоплатова нам хочется обратить внимание:

До прихода Ежова в НКВД там не было подразделения, занимавшегося следствием, то есть следственной части. Оперработник при Дзержинском (а также и Менжинском), работая с агентами и осведомителями курируемого участка, должен был сам вести следствие, допросы, готовить обвинительное заключение. При Ежове и Берии была создана специальная следственная часть, которая буквально выбивала показания у арестованных о «преступной деятельности», не имевшие ничего общего с реальной действительностью.

Оперативные работники, курировавшие конкретные объекты промышленности и госаппарата, имели более или менее ясные представления о кадрах этих учреждений и организаций. Пришедшие же по партпризыву, преимущественно молодые без жизненного опыта кадры следственной части с самого начала оказались вовлечёнными в порочный круг. Они оперировали признаниями, выбитыми у подследственных. Не зная азов оперативной работы, проверки реальных материалов, они оказались соучастниками преступной расправы с невинными людьми, учинённой по инициативе высшего и среднего звена руководства страны. Как результат, возникла целая волна арестов, вызванных воспалённым воображением следователей и выбитыми из подследственных «свидетельствами»[263].

Как помнится, Павел Анатольевич писал о «преступных методах», к которым прибегали Сталин и Троцкий в своей борьбе. Теперь эти методы получили своё преступное продолжение, развивавшееся лавинообразно, и в результате жертвами тех самых «незаконных репрессий» нередко становились совершенно невинные люди, которые кому-то мешали, кому-то не нравились, а иногда – просто попадали под горячую руку…

Легендарный руководитель внешней разведки (в прошлом, разумеется) Артур Христианович Артузов, под руководством которого Дейч начинал работу в ИНО, был расстрелян 21 августа. Казнь его осталась незамеченной «широкими массами» – о ней и не сообщалось.

Последним из больших показательных процессов стал суд над участниками «Антисоветского правотроцкистского блока», проходивший в Москве со 2 по 13 марта уже 1938 года. Если открыть «Политический словарь» на соответствующей статье, то можно узнать очень много интересного. Коротко скажем, что здесь перечислено довольно большое число троцкистских организаций, подпольно действовавших на территории Советского Союза, их многочисленные злодеяния, а также – конкретные, опять-таки злодейские, планы, которые удалось пресечь усилиями советской госбезопасности:

Троцкистко-бухаринские изверги, выполняя волю своих хозяев – иностранных буржуазных разведок, ставили своей целью разрушение партии и Советского государства, подрыв обороны страны, облегчение иностранной военной интервенции, подготовку поражения Красной армии, расчленение СССР, отдачу японцам Советского Приморья, полякам – Советской Белоруссии, немцам – Советской Украины, уничтожение завоеваний рабочих и колхозников, восстановление капиталистического рабства в СССР. Процесс «право-троцкистского блока» установил, что вся эта банда преступников, в числе которых были провокаторы царской охранки, уже давно перешла на службу иностранных разведок. Так, было установлено, что злейший враг народа Троцкий является шпионом германской разведки с 1921 г. и английской разведки – с 1926 г. Ближайшие сообщники бандитов и шпионов Троцкого и Бухарина – Крестинский, Розенгольц, Раковский[264] и другие были шпионами английской, германской, польской и японской разведок[265].

Честно говоря, такие агенты, как здесь перечислены, Арнольду Дейчу и не снились! Иметь на связи государственных и партийных деятелей подобного ранга сочла бы за честь любая спецслужба мира!

Ну и далее – по материалам современных историков: «Главным идеологом заговора был объявлен Бухарин, который якобы ещё в 1918 г. пытался захватить власть путём устранения Ленина и Сталина. Рыкова [Вот, и до Алексея Ивановича очередь дошла! – А. Б.] объявили его главным сообщником. Г.Г. Ягода, долгое время возглавлявший ОГПУ – НКВД, якобы обеспечивал прикрытие заговора и сыграл ключевую роль в убийстве С.М. Кирова с ведома Л.Д. Троцкого, Г.Е. Зиновьева и Н.И. Бухарина»[266]. Не понимал Генрих Григорьевич, что спецслужбы – это для верхов своего рода оружие, а их мнимая всевластность – это вообще нечто типа красивого фантика. Недаром же ВЧК изначально именовалась не только «боевым отрядом», но и «карающим мечом партии». Меч, как известно, это оружие, а когда оружие преступным элементам становится не нужно, от него попросту избавляются. Борьба за власть – это чаще всего преступление, в котором бывают хороши все методы. Вот только Ягода этого вовремя не понял.

А ведь народ во всё верил и потому решительно и единогласно требовал покарать «банду» каких-то там (фашистских, правотроцкистских, троцкистско-зиновьевских – нужное подчеркнуть) убийц.

Но ведь даже и разведчики верили – то есть те люди, которым сам Бог велел с сомнением принимать и не раз перепроверять любую информацию.

«Уничтожение чекистских кадров в СССР было делом куда более лёгким, чем ликвидация тех же кадров за рубежом. Разумеется, с ними было бы легче расправиться, если бы удалось их заманить в Советский Союз.

Отзыв сотрудников НКВД из-за границы был деликатной операцией, требовавшей особого такта. Массовые расстрелы в СССР заставили закордонных сотрудников серьёзно опасаться за свою собственную судьбу. С другой стороны, отказ сотрудника вернуться из-за границы был связан с опасностью, что он раскроет Западу тайны чекистских операций.

Сталин и Ежов не могли не принять во внимание эти обстоятельства. Чтобы не вызывать паники среди иностранных сотрудников НКВД, они временно воздержались от “чистки” Иностранного управления[267], которое руководило работой резидентов…

У сотрудников, работавших за границей, следовало создать обманчивое впечатление, будто кровавая чистка к ним не относится»[268].

Глава 14

Нераскрытая тайна «оксфордской группы»

Действительно, очень сложно думать о какой-то своей виновности, не зная за собой никаких особых грехов. Москва была далеко, там шли свои политические игры – а в каких мировых столицах они не идут? Так что можно полагать, что Арнольд Дейч, Теодор Малли и их коллеги по резидентуре, имея весьма слабое и не всегда верное представление о происходящем, спокойно (насколько это возможно в условиях нелегальной работы за границей) делали своё дело.

Как мы понимаем, суть работы «Стефана» была предельно проста: подбирать людей, представляющих оперативный интерес для советской разведки – мы же помним это утверждение, что «ничто из области человеческой деятельности за границей мне не чуждо». То есть интересных людей реально было много, оставалось только найти к ним соответствующий подход и склонить к сотрудничеству – откровенно или «втёмную». А вот это было уже гораздо сложнее – любой неверный шаг, могущий встревожить бдительного иностранного гражданина, грозил провалом. Поэтому всякая операция по вербовке, начиная с выбора объекта, тщательно планировалась и утверждалась Центром.

В материалах «Стефана» можно найти подобные разработки – и вот одна из них:

[Эдуард] Пфейфер – знакомый «Медхена». Он француз, 50 лет от роду, близкий друг Даладье[269]. Он был вице-министром во время правительства Даладье (одного из правительств). Он председатель Международного Союза радикальных партий. Имеет финансовые интересы в право-радикал-социалистской газете «Репюблик», издаваемой Эмиль Рош[270]. Пфейфер – педераст. Из этих кругов его и знает «Медхен». Пфейфер часто приезжал в Лондон со специальными политическими [Это слово дописано. – А. Б.] миссиями. Он просил «Медхена» знакомить его с видными консервативными и политическими деятелями. В середине 1937 года он рассказал «Медхену», что Даладье встречается секретно с Де ля Роком и Дорио[271], и что он работает над установлением тесного сотрудничества с правым крылом английских консерваторов. Для этой цели он хотел добиться помощи «Медхена» – в обзаведении соответствующими знакомствами. «Медхен» и я выработали план использования знакомств «Медхена» с Пфейфером, так как последний безусловно много знает. По этому плану «Медхен» должен был встретить Пфейфера в Париже в одном из кафе, где должен был находиться наш человек, молодой парень. «Медхен» должен был обратить внимание Пфейфера на этого парня и предложить Пфейферу сначала познакомиться самому, а потом познакомить и его – Пфейфера. «Медхен» знает, что Пфейфер не возражает против платонических знакомств с молодыми парнями, и знает, что и «Медхен» педераст. «Медхен» считает, что Пфейфер был бы очень доволен таким знакомством. Таким путём мы могли подставить Пфейферу нашего человека в Париже [Это слово дописано. – А. Б.]. «Медхен» предложил и другой вариант вербовки Пфейфера. Узнать некоторые подробности скабрезной жизни Пфейфера и подослать к нему человека, который заставил бы Пфейфера работать для английской разведки – якобы. Пфейфер не богат и, наверное, совсем не высоких принципов. Возможно, конечно, что он уже работает для английской разведки, но тогда подосланный мог бы сказать, что речь идёт ещё о другой организации английской разведки. Некоторые вещи, рассказанные Пфейфером «Медхену», позже действительно оказались верными. Газета «Репюблик» – самая реакционная газета радикал-социалистов. Пфейфер, безусловно, принадлежит к тесному кругу видных радикал-социалистов и особенно к клике Даладье.

Причём, как всегда, прорабатывался не один только вариант, который можно было считать «единственно верным»:

Другой план, который может быть можно было бы осуществить, предложили мне теперь. У «Медхен» хорошие связи с Ротшильдом[272]. Он мог бы заинтересовать Ротшильда Пфейфером. (У Ротшильда имеется собственный Секрет-Сервис для собирания информаций). Он мог бы может быть сказать Ротшильду, что Пфейфер может давать интересные информации, а сам взять на себя роль посредника в этом деле. Однажды он уже успешно связал с Ротшильдом Рольфа Кац (без нашего ведома и против нашего желания).

Это, конечно, только моя идея. Конечно, я мог бы и должен был бы выработать с «Медхен» совершенно конкретный план.

Насколько известно, далее этого самого Пфейфера, с его нездоровыми увлечениями (имеются в виду его пронацистские взгляды, разумеется), использовали «втёмную». «Очевидно, МИ-6 считала Бёрджеса настолько полезным, что летом того же года его услугами воспользовались во второй секретной операции, после того как он получил от своего друга Пфейфера предложение сыграть роль доверенного курьера, чтобы передать Чемберлену секретные письма Даладье. “Послание озадаченного и впавшего в панику патриота невежественному торговцу скобяными товарами”, – так охарактеризовал впоследствии Бёрджес этот обмен письмами, в которых два премьер-министра излагали свои планы урегулирования чехословацкого кризиса путём умиротворения Гитлера. Каждый раз, когда Пфейфер возвращался из Парижа, Бёрджес относил письма Даладье в номер, который МИ-6 снимала для своих нужд в отеле “Сент-Эрмин”, где их фотографировали»[273]. Вот и ещё один пример конкретной работы, которых, по понятным причинам, у нас не так и много.

Если закрывать тему вышеприведённых документов, то необходимо уточнить, что у «Медхена» были весьма доверительные отношения с Виктором Ротшильдом – будущим заместителем директора контрразведки. Ротшильд даже взял его на жалованье в свою фирму – в качестве консультанта по финансовым вопросам.

Как мы говорили, к лету 1937 года сложилась вся так называемая «Кембриджская пятёрка»: в начале года «Стефан» завербовал «Тони», весной им был завербован «Мольер».

Про «Тони» – профессора Кембриджского университета Энтони Бланта – рассказано уже довольно много, мы привели все его характеристики, составленные Дейчем. Поэтому мы ограничимся добавлением только ещё одной – более поздней по времени: «Служба внешней разведки России, изучив донесения Бланта, так охарактеризовала его деятельность в первый период его работы разведчиком: “Учитывая наличие у Бланта широкого круга знакомств среди профессуры и студенчества Кембриджского университета, он на первом этапе работы с нами использовался для изучения этих кругов”. К этой оценке Центр разведки, наверное, мог бы добавить ещё одну фразу: “и для вербовки новых разведчиков для нашей страны”. И ещё несколько слов относительности деятельности Бланта в те предвоенные годы. Один из наиболее солидных исследователей деятельности “Кембриджской группы” Джон Костелло в своей книге “Маска предательства”[274]… выдвинул предположение, что Бёрджес поставлял Бланту секретную информацию, в частности, об обществе англо-германской дружбы, а уже тот передавал её в Москву. Это ещё раз подтверждает, что Блант играл далеко не рядовую роль в “Кембриджской пятёрке”»[275].

Под псевдонимом «Мольер» (он же – «Лист» и «Карел») известен выпускник Кембриджа Джон Кернкросс. В документе, обозначенном как «Справка Стефан Григорьевич Ланг», о нём сказано следующее:

Сдал экзамены на поступление в Министерство иностранных дел лучшим из 5 кандидатов и стал там работать. Перед этим вышел формально из КП <…>. Для выяснения взглядов «Мольера» по указанию «Стефана» послали «Медхена», т. к. он не являлся авторитетом для «Мольера», то т. к. «Стефан» не работал ещё с «Джемсом», то пригласил «Гота», который просил «Джемса», чтобы он помогал «Стефану». «Стефан» связал «Манна» с «Джемсом» и совместно указали ему, чтобы он помогал «Стефану». «Манн» с «Мольером» знаком не был.

Материалы от «Мольера» не получали, т. к. такие же материалы с этого отдела давал «Вайзе», а с «Мольером» занимались воспитательной работой, думая его использовать в дальнейшем.

Пока что – не очень оптимистично, очень накручено (попробуй разберись во всём этом перечислении псевдонимов), но с надеждой на перспективу – всё-таки сотрудник Форин-офиса, они не на каждом шагу попадаются. Но это, так скажем, взгляд со стороны – мы не знаем, кто именно в Центре составлял эту «Справку». А вот оценка личности, поведения и перспектив работы Джона Кернкросса, сделанная Дейчем, представляется более интересной, глубокой и, соответственно, перспективной. Наверное, именно таким его – очень внимательным, вдумчивым и уважительным – отношением к окружающим во многом определяются феноменальные результаты работы «Стефана» в качестве вербовщика, а также его высокий авторитет среди тех людей, с которыми ему приходилось работать.

«Мольер». Ему 25–26 лет. Происходит из мелкобуржуазной шотландской семьи. Учился в Кембридже и был там не очень активным членом компартии. Сдал экзамен на поступление в английский мининдел и занял в этом конкурсе первое место благодаря его блестящим знаниям. В ноябре 1936 года он начал работать в мининделе.

«Мольер» происходит из шотландской мелкобуржуазной обстановки. Шотландцы народ религиозный. Так как жизнь у них тяжёлая, то они очень трудолюбивы и бережливы. Шотландцы ненавидят англичан. «Мольер» унаследовал некоторые из этих черт. Он педантичный, дельный, старательный и бережливый человек. Он знает, что такое деньги и умеет с ними обращаться. Он скромен и прост. Когда я первый раз с ним встретился и взял такси, то для него это было сенсацией – он первый раз в жизни ехал на такси. В то время, когда я с ним связался, он жил в дешёвой меблированной комнате в пролетарском районе в Лондоне, хотя он уже работал в министерстве иностранных дел. Он очень образован, серьёзен и убеждённый коммунист. Он сразу изъявил готовность с нами работать и относится к нашему делу очень серьёзно. Интересуется всеми нашими партийными, практическими и теоретическими вопросами, неплохо в них разбирается. Очень любознателен. Каждый раз, когда я его встречал, он приносил список самых разнообразных вопросов, указывая при этом, что он спрашивает не потому, что он сомневается в правильности нашего дела, а потому, что ему некоторые вещи неясны. Он простой, иногда наивный и немного провинциальный человек. Очень доверчив и с трудом может маскироваться. В Форин Офис он считался левым человеком ещё до того, как я его встретил. Это оттого, что он не скрывал своего мнения по некоторым политическим вопросам. Хотя он и понимал, что не должен открыто показывать своё приверженство к компартии, он всё же не мог не высказывать иногда свои левые взгляды. Внешне очень прост и мил. Нормален в отношении женщин. Дисциплинирован и осторожен. Абсолютно нам доверяет, и мы для него большой авторитет. Так как у него никакого опыта не было, то он вначале не решался брать документы. Я успел за мою работу с ним это дело наладить, и он начал давать документы. С «Вайзе» вначале было то же самое, но, когда он шаг за шагом убедился, что всё идёт хорошо, что мы осторожны и что мы особенно заботимся о его благополучии, он преодолел свою нерешительность и потом стал даже иногда неосторожен. В отношении «Мольера» можно было добиться того же самого, но я уехал, и он остался без связи. Необходимо сказать, что нерешительность в работе как «Вайзе», так и «Мольера» объяснялась не столько трусостью, сколько малоопытностью и новостью дела.

«Мольер» живой и темпераментный человек. Он любит Францию. (Это вообще характерная черта для шотландцев, в противоположность к англичанам, ненавидящим Францию).

Стоит заметить, что и сам Арнольд Дейч предпочитал Францию Англии и гораздо больше любил Париж, нежели Лондон, – есть у нас такая информация.

Однако личные эмоции в сторону, мы возвращаемся к конкретной работе разведчика-вербовщика, той самой работе, что делалась «на перспективу». Найти нужного человека, предложить ему сотрудничество, а далее направлять его советами или «руководящими указаниями» – это далеко не всё то, что требовалось. Пожалуй, что важнее всего было создать агенту те соответствующие условия, в которых он мог должным образом «расти» и успешно решать предлагаемые ему задачи. Куратор должен не только воспитывать агента, что порой, разумеется, необходимо (но не всегда, тут нельзя перегнуть палку, представляя себя мудрым «представителем Центра» и всезнающим большим начальником!), но и всячески ему помогать.

В одном из довольно многочисленных отчётов, подготовленных Дейчем по возвращении с Острова есть целый раздел из нескольких пунктов, озаглавленный «Деньги для “Мольера”». В нём говорилось:

1. Когда я впервые познакомился с «Мольером», он жил в меблированной комнате в полупролетарском районе. Это не соответствовало его положению. Он должен был иногда приглашать к себе своих коллег и жить поэтому в более подходящих условиях. Поэтому мы решили, что он должен снять приличную квартиру. Так как у него не было денег на оплату такой квартиры и на мебель, то мы ему помогли. Он дал нам подробный отчёт, и я заплатил за его мебель, обещав ему каждый месяц субсидии для его квартиры.

2. Для того чтобы создать себе круг друзей из своих коллег, «Мольер» должен был иметь возможность встречаться с ними не только в учреждении, но и вне его. Он стал членом клуба, в котором состоят все его коллеги. Я обещал ему, что мы будем платить членские взносы.

3. Чтобы жить прилично и заставить людей забыть о своём прошлом, «Мольер» должен был показать своим знакомым, что он живёт так же, как и они. Он вынужден был поэтому бывать на торжественных вечерах и вечеринках у своих друзей. Для этого в английском «приличном» обществе требуется особого рода платье: фрак, смокинг и т. д. «Мольер» не мог на своё жалование приобрести все эти вещи, а в наших интересах было всячески укрепить его положение. Поэтому я обещал ему частью оплатить его расходы по этим вещам.

4. «Мольер» знал меня под именем «Питер».

Ну что ж, даже по этому небольшому тексту можно увидеть, что тут было и воспитание, и помощь, но и, несмотря на очень большое взаимное доверие, – строгое и постоянное соблюдение требований конспирации.

Тем временем Ким Филби начал делать свою журналистскую карьеру в боевой обстановке. Он «прибыл в Испанию лишь в феврале 1937 года. Он сразу начал бомбардировать газету “Таймс” статьями, которые ему никто не заказывал. Причём все они были написаны с позиции сторонника фашистов… 24 мая 1937 года двадцатипятилетний Ким был назначен вторым корреспондентом газеты “Таймс”, прикомандированным к войскам Франко. Это было важное назначение…»[276]

Во время войны бдительность нередко переходит в шпиономанию и истерию, но это во время «своей» войны, когда ты чётко делишь мир на две половины: наших и врагов. Когда же война «чужая» и ты присутствуешь на ней в роли наблюдателя, то ничего такого нет – просто принимаешь происходящее к сведению. «Журналисты, коллеги Филби в Испании, припоминают, что тот не удовлетворялся общими сведениями о передвижении войск. Он всегда стремился узнать их численность, номера дивизий и полков, состав вооружений – сведения, которые совершенно не интересовали читателей “Таймс” и никогда не появлялись в публикациях. Филби передавал такого рода информацию, а также собственные оценки военных действий фашистов, когда вместе с другими журналистами отправлялся через французскую границу повеселиться»[277].

Нет смысла объяснять, что численность и номера воинских частей, сведения об имеющемся у них вооружении и тому подобное классифицируются как «шпионская информация». Коллеги Кима Филби видели и понимали (раз уж это запомнили!), что он собирает именно такую информацию – ясно было, что читателям респектабельной «Таймс» подобные сведения вообще не нужны, – но ведь никто не обратился со своими сомнениями во франкистские «компетентные органы», не проявил, грубо говоря, гражданский долг, хотя многие явно имели знакомства в контрразведке, от которых (скорее всего – не бесплатно) могли получать интересные материалы. Но «чужая война» – пусть сами и разбираются со своими проблемами! А дело иностранных журналистов, на войне аккредитованных, «писать историю современности», как сказал Владимир Ленин, а не отвлекаться по пустякам и тем более не становиться фигурантами каких-либо скандалов…

О работе «Кембриджской пятёрки» в тот период, когда Дейч оставался единственным руководителем этих агентов, можно было бы рассказать ещё немало – однако всё это достаточно известный материал. А вот «Оксфордская группа», о которой ходят лишь туманные слухи, так и остаётся загадкой. Можно полагать, что таковой она останется навсегда.

«Об “Оксфордской группе” источников лондонской резидентуры может быть сказано очень немного. Не потому, что её значение было невелико – в сущности, по важности она равнялась “Кембриджской” группе, но потому, что, согласно имеющейся информации, её члены не были до сих пор идентифицированы, да и её работа проходила без каких-либо драматических событий, чего нельзя сказать о кембриджцах. […]

Как и в случае с “Кембриджской группой”, проникновение в Оксфорд началось для советской разведки с подсказки “Эдит”, имевшей огромное количество связей в левых кругах Британии»[278].

Весьма скупую информацию о людях, возможно входивших в состав «Оксфордской группы», мы находим в отчётах Дейча. В своём меморандуме «Начало работы в Англии» он как раз и пишет про «наводчицу» «Эдит» и её работу, а дальше – о том, как всё идёт затем по такой же «цепочке», как это было в Кембридже:

В январе 1937 года «Эдит» познакомила меня с «Артуром».

Ему 26–28 лет. Сын профессора медицины. Основатель нашей коммунистической группы в Оксфорде. Он учился в Кембридже и в Оксфорде. Работал в Лондоне организатором в коммунистической ячейке шофёров автобусов. Имел в Оксфорде обширные связи среди студентов и профессоров.

«Артур» познакомил меня с его женой «Полли», «Поэтом», «Мило» и «Ом». Кроме того, он познакомил нашего сотрудника Пепика с «Банни».

«Артур» хороший организатор. Очень инициативен и хотел бы из нашей организации сделать массовую организацию. Как у него, так и у «Гота», как мы увидим ниже, сильны тенденции к легальности. Он мало бдителен, недостаточно осторожен и может привлечь человека к какому-нибудь делу без серьёзной проверки. Легальная работа в партии имела на него и другое вредное для нас влияние. Он по натуре циник, и тот факт, что он видел в партии интриги, неточность и небрежности, ещё больше укрепил в нём эту черту. Однако он партии предан, трудолюбив и старателен. Идеологически он крепко связан с нами, готов многое для нас сделать, но, кажется, на любую жертву он не пойдёт. Он очень темпераментен и честолюбив, но немного расчётлив. Сейчас учится на адвоката. Живёт на средства своего отца. Известен полиции, так как был организатором забастовки автобусных шофёров. После забастовки он с решением партии от партийной работы отошёл, так как это мешало его учёбе. Не умеет осторожно обращаться с деньгами, однако в денежных расчётах с нами честен. Он сухой человек.

«Артур» познакомил меня со своей женой «Полли».

Ей 25–26 лет. Происходит из очень пуританской, буржуазной семьи. Училась в Оксфордском университете и там стала членом компартии. Работала в Лондоне секретарём старейшей и крупнейшей пацифистской английской организации «Нешионел пис каунцл». [National Peace Council – Национальный совет мира. – А.Б.] Оттуда у неё хорошие связи. «Полли» по своему характеру похожа на «Артура». Своей внешностью производит большое впечатление. Хороший организатор. Имеет много инициативы. Цинична. Хочет нам помочь. Очень умна и образованна. Холодный и несентиментальный человек. Сильные легалистские тенденции. Партии хотя и предана, но сказать, что она готова на любую жертву, нельзя.

Возможности использования «Полли» и «Артура». Оба, особенно «Полли», имеют хорошие связи. В качестве секретаря вышеуказанной пацифистской организации «Полли» имеет возможность проникнуть в любые круги. Её организация имеет филиалы, например, в «Империал кемикл индустри» [Крупнейшая в Британской империи химическая корпорация Imperial Chemical Industries, ICI. – А.Б.] и в министерствах. «Полли» давала нам уже некоторые наводки на лиц из этих кругов. С обоими надо работать осторожно, так как они слишком экспансивны в работе и руководятся часто своими легалистскими и легковерными тенденциями. Дать о ком-нибудь без проверки хорошую оценку им ничего не стоит. Надо их ограничивать и держать под постоянным контролем в этом отношении.

В апреле 1937 года «Артур» познакомил меня и «Манна» с «Поэтом».

Ему 25–26 лет. Из мелкобуржуазной семьи. Учился в Оксфорде и был там членом компартии. Был активен. Написал стихи. После связи с нами продолжал учиться в Оксфорде. Ему было поручено подбирать среди знакомых студентов-коммунистов или сочувствующих, готовившихся к экзамену на поступление на государственную службу, которые потом могли бы работать для нас. Он должен был удержать их от партийной работы, идеологически обрабатывать их, следить за их развитием и затем передавать их нам. Ко времени моего отъезда он имел уже двух таких кандидатов, в отношении которых им уже были предприняты первые подготовительные шаги.

«Поэт» активный партийный работник. Довольно образован и развит также в области марксизма. Типичный интеллигент. Хочет для нас работать, что объясняется, между прочим, и тем обстоятельством, что, работая с нами, он имеет материальную возможность продолжать учёбу. Он честный и преданный партии человек. Однако вряд ли пошёл бы для нас на всё. Страдает теми же легалистскими тенденциями в работе, что и «Артур». Крепко связан со своей семьёй и морально и материально от неё зависит. Живёт с девушкой – членом партии, студенткой.

В дальнейшем «Поэт» может быть использован на нашей работе, как и до сих пор – по вербовке студентов, готовящихся к государственной карьере.

Как известно, «нельзя объять необъятное», хотя и очень хочется! Можно сделать вывод, что за время недолгой в общем-то работы Дейча на Острове в его поле зрения попало гораздо больше людей, которых реально можно было привлечь к работе на советскую разведку, нежели он успел… Часть этих людей, с их обстоятельными характеристиками, перечислены в докладе «К перспективам нашей работы в Англии» – в том числе и студенты или выпускники Оксфордского университета:

Через «Лукси» я познакомился с молодой коммунисткой, женой Виктора, второго секретаря организации «Джеймса» – «Международная организация студентов против войны и фашизма». Она училась в Оксфорде. Её отец крупный угольный коммерсант. Когда она стала членом компартии, она оставила семью и работала в студенческой организации в Париже и живёт в очень скромных условиях. Она хороший, преданный товарищ. Указываю на неё только чтобы показать, какие у нас возможности. Пример «Полли», «Банни» и «Салли» подтверждают это. […]

«Салли» – подруга «Полли» и «Артура». Её отец политический редактор «Таймс» [Подчёркнуто в тексте. – А. Б.]. Благодаря положению своего отца, «Салли» имеет большие связи в политических кругах не только в Англии (достаточно сказать, что она когда-то была в гостях у болгарского короля). Она училась в Оксфорде и там стала членом компартии. «Артур» рисует её как очень умную, образованную, но циничную-насмешливую женщину. По окончании университета в Оксфорде она вышла замуж за секретаря вице-министра Адмиралтейства, но не по любви, а так, для развлечения. Через него она имеет широкие знакомства среди политических деятелей и слышит многое. Сейчас она больше не в компартии, но продолжает нам сочувствовать. «Полли» – её лучшая подруга. Когда «Салли» встретила «Полли» и «Артура», она рассказала им некоторые вещи, которые она слышала от мужа. На основании этого разговора «Полли» и «Артур» думали, что «Салли» была бы готова помочь партии и давать информацию и эвентуально и документы её мужа, но для этого нам надо было бы связать её с кем-нибудь из партийцев с достаточными знаниями, чтобы импонировать ей. С таким человеком её могли бы связать «Артур» и «Полли». В качестве кандидата для вербовки «Салли» «Артур» предложил человека, которого мы уже раньше знали через «Гота», о чём сам «Артур» не знал. Фамилию этого человека я забыл. Он был руководителем учителей-коммунистов. Муж «Салли» не знает, разумеется, что у неё какие-то связи с коммунистами. Он рассказывает ей многое и в её присутствии разговаривает о делах со своими друзьями. Надо предполагать, что и документы у него дома бывают. Говорят, что он аполитичный человек. Можно было бы эвентуально поставить себе задачей вербовать через жену и мужа.

Из сказанного понятно, что «Стефан» получал от этих дам очень даже интересную и ценную информацию, но это было, так сказать, по дружбе и «втёмную», без каких-либо подписок и обязательств – всегда же приятно поделиться своими знаниями с хорошим человеком, особенно если этот человек умеет слушать и проявляет подлинный интерес к сказанному и уважение к рассказчику. А уж слушать Арнольд Дейч умел… И вообще, он много чего умел! В «Очерках истории Российской внешней разведки» – как мы говорили, почти официальном издании, ему даётся такая характеристика: «Окончив два университета, зная в совершенстве многие языки и обладая склонностями исследователя, Дейч привнёс в разведывательную деятельность новые идеи. Особое внимание он уделял применению знаний по индивидуальной и социальной психологии. Нестандартный подход позволил ему приобрести значительное число ценных источников»[279].

О ком-то из этих источников – фактически об одной лишь «Кембриджской пятёрке» – известно немало. Имена многих людей остаются скрытыми под оперативными псевдонимами. К сожалению, можно полагать, что о ком-то мы не узнаем никогда – и таких людей достаточно много. Это, в том числе, и люди, причастные к деятельности «Оксфордской…» – так и хочется поставить какую-нибудь впечатляющую цифру, однако мы пишем документальное исследование и не имеем права вводить читателя в заблуждение разного рода домыслами и фантазиями. В общем – «Оксфордской группы».

«Так никогда и не были достоверно установлены личности членов оксфордской сети. По этой причине русская разведслужба считает себя обязанной хранить в секрете их имена. Тем не менее архивы НКВД подтверждают, что её главный организатор носил псевдоним “Скотт”. Создавать оксфордскую группу начал в 1936 году Дейч, который взял за основу свой успешный опыт создания кембриджской группы. Как показывают архивы НКВД, “Скотт” и другие первоначальные члены этой группы… были завербованы в основном Дейчем и Малли. До отъезда в Испанию Орлов многое узнал об участниках и деятельности групп в Оксфорде и Кембридже, но все секреты он унёс с собой в могилу»[280]. Можно понять, что в количественном отношении «Оксфордская группа» была очень даже серьёзная.

«В апреле 1937 года “Скотт” представил доклад, озаглавленный “О потенциальных кадрах в Оксфорде”:

“Количество студентов-партийцев в настоящий момент – 115 человек. К июню будет 145 человек.

У меня имеются данные о будущих профессиях студентов на 80 человек, и скоро получу ещё один список на 35 человек.

Из вышеуказанных лиц 32 студента кончают Оксфорд в следующем семестре (июнь)”.

Список “Скотта” по профессиям выпускников выглядел следующим образом: государственная служба – 17; научные работники – 10; преподаватели – 23; армия – 1; юристы – 5; преподаватели в университетах – 4; коммерсанты – 2; политработники – 3; общественные службы – 1; медики – 1; не определились – 1»[281].

А вот относительно Орлова-Фельдбина следует уточнить, что если бы он решил не уносить эти секреты с собой, а сделать их, что называется, достоянием гласности, то, вне всякого сомнения, сам оказался бы в могиле гораздо раньше отмеренного ему природой срока.

Глава 15

Анатомия предательства

Год 1937-й был очень тяжёлым не только для всей нашей страны – хотя и в нём оказалось немало ярких моментов, вошедших в историю СССР: была пущена первая вода в канале Москва – Волга, экипаж самолёта АНТ-25 долетел через Северный полюс от Москвы до Америки, а киностудия «Ленфильм» выпустила в прокат 1-ю серию картины «Пётр Первый», – но и для Арнольда Дейча, по многоразличным причинам. Хотя и у него также были в этом году немалые успехи в работе…

Начнём, однако, с неприятностей. В январе 1937 года из венской резидентуры сообщали в Центр: «В Вене произошёл провал по линии Коминтерна. Венская полиция интересовалась у задержанных – где “Стефан” и “Сильвия”? Был даже произведён обыск в магазине тёщи Дейча».

Четвёртого февраля «Манн» – резидент Теодор Малли – докладывал в Центр: «То, что они интересовались в связи с провалом “соседей”, нас здорово беспокоит. Постараемся здесь на месте узнать кое-какие подробности, а Вы со своей стороны учтите все возможные неприятности и примите все нужные меры».

Конечно, произошедшее не могло не тревожить – слишком свежа была в памяти высылка из Англии «Марра», Игнатия Рейфа, которая, вполне возможно, также была связана с «неприятностями» в Австрии из-за оформленных там документов, хотя этот вопрос, к сожалению, так и остался непрояснённым. Впрочем, и на сей раз, похоже, интерес австрийской полиции дальше австрийских границ не пошёл, и вопрос «где “Стефан” и “Сильвия”?» просто повис в воздухе. Мол, не здесь – ну и ладно, не наша теперь забота!

Тем временем подошли неприятности с другой стороны, хотя тут уже нельзя утверждать, чтобы их совсем-таки не ждали.

Евросоюза тогда ещё не было (да и Великобритания впоследствии пребывала в оном не столь уж и долго), а потому для проживания на Острове европейцам-континенталам требовалась соответствующая виза. Насколько мы помним, «Стефан» въезжал в Англию по «учебной» визе – то есть приехал с целью учёбы. Чтобы оставаться в королевстве по окончании таковой и продолжать трудовую деятельность, следовало заменить её на «рабочую» визу. Однако своевременно это сделано не было, хотя мы и говорили про родственника Дейча в кинобизнесе, обещавшего решить все вопросы, да и сам Арнольд был уверен, что всё получится, и потому докладывал: «Я поступил к нему для прикрытия как начальник психологического и рекламного отдела и проработал у него десять месяцев. Получаемые от него двадцать фунтов в месяц я отдавал нашей организации».

Дело оставалось за малым: чтобы влиятельный и богатый британский родственник поскорее похлопотал за своего «австрийско-подданного» родственника Дейча. Вроде бы и хлопотал, но как-то оно всё не сбывалось. Суть проблемы изложена в письме «Манна» в Центр от 9 июля всё того же 1937 года:

Как вам известно, он [Арнольд Дейч, находившийся в Англии под своей фамилией. – А.Б.] до ноября прошлого года жил здесь как студент. После этого он начал работать у своего родственника, не получив, однако, ещё нужного разрешения на работу. Одновременно было подано заявление о выдаче такого разрешения, но в ответ был получен отказ без указания причин. Следует полагать, что по той причине, что нет никакой надобности для этой работы использовать иностранца. После этого родственник «Стефана» пытался получить разрешение министерства внутренних дел на предмет организации совместно со «Стефаном» фирмы. Но в этом тоже было отказано, так как министерство труда не изменило своего первоначального решения. Третья попытка добиться в министерстве труда изменения первого решения также не привела к успешным результатам. В последнем письме, написанном министерством внутренних дел юрисконсульту «Стефана», содержался вопрос, как долго он намерен ещё здесь учиться. Родственнику «Стефана» это, наверное, уже надоело, и он с недели на неделю откладывает решение о том, чтобы предпринять какие-нибудь шаги. Дело это выглядит довольно безнадёжно, тем более что «Стефан» уже здесь находится больше трёх с половиной лет и первоначально прибыл сюда как студент. Однако курс обучения в высшем учебном заведении здесь обычно длится от двух до трёх лет. Это осложняет положение «Стефана».

Но несколько раньше, ещё 24 июня, Дейч сам писал о своих проблемах в Москву – правда, несколько более оптимистично:

Вам, очевидно, уже сообщили о том, что я возбудил ходатайство в Ом Оффисе [Хоум-офис – Home Office – Министерство внутренних дел Великобритании; английское «h» читается мягче русского, с придыханием, а потому почти теряется, отсюда и Ом Офис. – А.Б.] об организации фирмы, которое, однако, было отклонено. Это, естественно, никакого отношения в данное время к разрешению на моё пребывание в стране не имеет. Тем более, что мой родственник, у которого я работаю, хочет попытаться найти новые пути. Я работаю временно для него, неофициально, и дальше. Получаю от него также жалование. Вероятно, вам сообщили, что я имею четыре изобретения и получил на них патенты. Они очень полезны для моего прикрытия. Теперь я заявил ещё один новый патент. С согласия «Манна» я послал этот патент министерству авиации. Изобретение это касается упражнения пилотов. До настоящего времени я никакого ответа не имею. Они сообщили лишь о том, что исследуют его. Посылаю вам копию этого изобретения.

Неудивительно, что на этом рапорте синим карандашом начертан вопрос: «Почему не сообщал нам раньше об этих изобретениях?»

Можно понять недоумение Центра – фактически получалось, что Дейч в качестве инженера работал на англичан – да ещё и в оборонной сфере. Можно понять и самого Арнольда Генриховича, для которого вся его конструкторско-изобретательская деятельность являлась не более как работой по прикрытию, способствовала его легализации и даже, наверное, была каким-то его хобби, при том, что по своим образованиям он был не инженером, но психологом и химиком. Интересно, значит, ему это было, такой он оказался разносторонний человек – типа Леонардо да Винчи, который не только написал «Джоконду» и «Тайную вечерю», но и изобрёл колесцовый замок для пистолета, предложил первую схему телескопа, разработал конструкцию лёгких переносных мостов для армии и многое иное. Но если великому итальянцу, под конец жизни жившему во Франции, не требовалось сообщать о своих изобретениях в Центр, то Арнольд Дейч об этой необходимости просто не подумал. А ведь за время учёбы в Лондонском университете у него было зарегистрировано шесть патентов на изобретения!

Тем более что изобретал он не просто какие-нибудь иголки для примуса или ещё чего-то по хозяйственной части! После окрика из Центра – а начертанный на его рапорте вопрос следует воспринимать именно так, – «Стефан» срочно отправляет в Москву «Описание изобретения»:

Основной целью изобретения является осуществление метода обучения лётчиков и солдат частей ПВО, отличающегося дешевизной и удобством, путём замены действительных условий искусственными. Для достижения этого применяется киноаппарат со специальными органами управления. Точно такие же методы могут быть использованы для обучения танковых войск, а также для обучения морскому бою и для обучения шофёров автомобилей. Для того чтобы лучше описать характер изобретения, приводим ниже примеры применения этого изобретения.

Первым примером будет нападение на неподвижную цель, находящуюся в заранее определённом районе. Для этой цели прежде всего производится съёмка кинофильма в условиях хорошей видимости с самолёта, летящего по прямой линии над заранее установленным районом, но желательно, чтобы полёт этот проводился непосредственно над теми объектами, которые должны служить в качестве целей. Засъёмка фильма производится с постоянной высоты, с таким расчётом, чтобы получить достаточно подробные данные со скоростью, соответствующей скорости самолёта.

И так далее, и так далее, и так далее – на целых десяти страницах машинописного текста через полтора интервала.

Есть ли смысл объяснять, что подобный тренажёр должен был представлять немалый интерес для наших Вооружённых сил? Но, как известно, как раз в ту пору проходили «чистки» Военного ведомства, о которых мы рассказывали несколько раньше, так что руководству Наркомата обороны СССР явно было не до того… Хотя, скорее всего, изобретение Арнольда Дейча нашло своё применение – когда-то, до «компьютерной эры», приходилось видеть в войсках аналогичные тренажёры, – но кому дано было знать, кто является их автором? То, что связано с вопросами обороны, обычно закрывалось покровом секретности, а в данном случае, если патент на данную технику был получен в Великобритании, то вряд ли бы кто у нас в соответствующих ведомствах стал объяснять, что это не «промышленный шпионаж», так как автором изобретения является наш простой советский разведчик, не подумавший своевременно запатентовать свой тренажёр в Москве?

Про остальные изобретения и говорить не будем – это займёт слишком много времени… Очевидно, «Стефан» обрёл излишнюю уверенность, считая, что его родственник сделает всё от него зависящее, чтобы удержать в своей фирме такого ценного специалиста, как он, тем более что и родственник это обещал.

В августе из Лондонской резидентуры в Центр поступило такое послание относительно Дейча:

Его личное положение тем временем значительно улучшилось. Он написал своему родственнику резкое письмо, в котором он требовал разрешения вопроса. Он получил следующий ответ: «Я не могу понять, как ты вообще можешь сомневаться, что я не сделаю всё для тебя. Ты для меня неоценимый человек…»

Тем временем «Стефан» разработал для родственника новый патент, и таким образом имеется уже всего 6 штук. Он полагает, что ему удастся получить разрешение именно на этом основании. Для этого, конечно, необходимо будет, чтобы он заново приехал в страну и при въезде заявил, что он больше не студент, а что он хочет реализовать свои патенты. […]

«Стефан» должен 25 сентября выехать из своей квартиры и пока ещё не нанял другой, так как ждёт Вашего решения.

Следующее письмо из Лондона в Центр кажется уже гораздо менее оптимистичным. Можно понять, что киномагнат, несмотря на все свои заверения, ничего сделать не смог – или не захотел. Об этом нам остаётся только гадать.

Пока что «Стефан» может оставаться ещё один-два месяца, так как он посещает школу [иностранных языков]. Если родственник за этот период времени ничего для него не сделает, то положение, по-моему, довольно безнадёжное. Если мы теперь обратимся в министерство внутренних дел с новым предложением, то это может вызвать подозрение. […]

Имеются, конечно, различные объяснения, почему все его заявления наталкиваются на отказ, но вместе с тем нельзя считать исключённым, что там лично против него что-то имеется, и что он, возможно, уже слишком долго живёт здесь без определённых источников дохода, потому что ведь властям ничего неизвестно о получаемом «Стефаном» жаловании от своего родственника. «Стефан» пока не знает, что ему делать, и занимает выжидательную позицию. Я всё же повторяю, что нам следовало бы принять подготовительные шаги на всякий случай.

А тут ещё с Дейчем произошла, как показалось поначалу, очень серьёзная неприятность – в личном деле «Стефана» находится целый ряд документов, с ней связанных. Хотя всё и обошлось, но, как говорится, из песни слова не выкинешь, а потому мы о том и рассказываем.

Первый из этих документов озаглавлен как «Справка»: «Сообщается, что “Стефан” потерял в такси свою записную книжку, в которой вёл его и “Манна” денежные расчёты. По словам “Стефана”, адреса в этой книжке не было. Срочно сообщите, нужно ли пойти “Стефану” в бюро находок при полиции для получения этой книжки».

Для Центра это сообщение явилось сигналом тревоги. 4 июля в Лондон, «Стефану», поступил следующий запрос:

Получился совершенно недопустимый факт – потерял записную книжку. Потерял ли? Уверен ли в этом? Может быть, украли её с умыслом? Нас это крайне встревожило. [Подчёркнуто в оригинале. – А. Б.] Очень опасный случай. Телеграммой мы вам дали следующие указания:

«Если вы уверены, что в книжке нет никаких адресов, либо записок, по которым адреса можно установить, то обращаться в бюро находок не следует. Если же в книжке имеются адреса, то крайне важно достать. Восстановите по памяти всё, что было в книжке и телеграфируйте нам. Помните ли отчётливо, что книжку вы забыли в такси. Не украдена ли она у вас с умыслом. Ждём ответа».

Если устанóвите, что действительно есть в книжке кое-какие записи, относящиеся к адресам, примите все меры к тому, чтобы книжку достать, ибо сами понимаете, как это может отразиться на нашей работе. Ждём подробного вашего ответа.

Сегодня приходится напоминать, что были такие времена, когда не существовало мобильных телефонов, в которые современный человек заносит всю информацию про себя и вообще – всю информацию. Ранее же функцию мобильника по хранению информации для многих выполняли записные книжки. Были специальные «алфавиты» – особым образом разлинованные адресные книжки – соответственно, для адресов и телефонов, были просто разноформатные блокноты, в которые можно было записывать всё необходимое, были «ежедневники», где отмечались дела на предстоящий день, фиксировалось их выполнение и делались всякие заметки и пометки. И ещё, при наличии ряда записных книжек, вставал вопрос, порой посущественнее гамлетовского: а куда я это записал? Не всегда же удавалось иметь под рукой все книжечки – вот и записывали адрес, какое-то дело, наименование заинтересовавшей книги, сумму, взятую в долг, и многое иное туда, куда придётся… К чему этот довольно подробный рассказ? Да к тому, что даже самый организованный человек порой мог задуматься о том, где зафиксировал он ту или иную информацию. И, главное, что вдруг могло оказаться в утерянной записной книжке? Попробуй, вспомни со стопроцентной уверенностью!

«Стефан» докладывал в Центр 9 июля:

Я признаю, что потеря этой записной книжечки представляет собой недопустимое явление. Я, вернее всего, оставил её в автомобиле, когда находился вместе с «Альбертом». До этого у меня было два свидания, в руках у меня имелось несколько пакетов, я что-то передал «Альберту» и, по-видимому, по ошибке вынул и книжку. Эту потерю я заметил сразу же, возможно через пять минут, но автомобиль уже исчез. В книжечке имелся лишь целый ряд названий книг и мои расходы. Там не имелось никаких адресов или заметок. Единственное, что можно было бы узнать из неё, – это некоторые клички. Возможно, что удалось бы установить, что книжечки принадлежат мне. Там занесена фамилия моего родственника и моего врача. Если книжечку нашёл шофёр, то возможнее всего, что он её бросил, так как ему невыгодно бегать из-за неё в полицию; возможно, однако, что он отправился в ближайший полицейский пункт и там её отдал, а оттуда такие вещи отправляются в Центральное бюро находок. Возможно, что на полицейском пункте они познакомятся ближе с книжечкой, но ничего подозрительного в ней нет, кроме более или менее крупных сумм. Можно также запросить по телефону Центральное бюро находок, не нашлась ли эта книжечка. Я навёл справки… у юриста относительно того, что могла бы сделать полиция, если бы нашла у кого-нибудь такой список с фамилиями и денежными суммами. Он ответил, что вообще ничего нельзя сделать. В крайнем случае, можно было бы за этим человеком наблюдать или выслать его. По мнению всех наших здешних друзей, шофёр, вероятно, не сдал книжечки. Но я, конечно, рассчитываю на самый худший случай и уже придумал историю по поводу этих денежных сумм, а именно, что у меня имеется друг – германский еврей, который помогает другим германским евреям вывезти из Германии деньги. Он как раз сейчас туда поехал, и у меня имеется список этих сумм. Это тем более звучит вероятно, что имена почти все немецкие, как, например, «Ганс», «Виктор», «Альберт», «Нелли» и т. д. Я теперь ещё более осторожен, чем прежде, и всё время слежу за тем, не ходит ли за мной кто-нибудь.

Я, конечно, не собираюсь простить себе эту ошибку. Я хотел бы лишь сказать вам кое-что в объяснение.

За 9 лет у меня впервые произошёл такой случай. Я как раз теперь сильно переутомлён. Каждое утро и дважды в неделю после обеда я посещаю школу, которая мне нужна. Остальную часть дня я должен использовать для работы для моего родственника и, кроме того, ещё сделать всю нашу работу. Уже с декабря 1935 года я не имел отпуска даже ни на одну неделю. Врач, которого я недавно посетил… сообщил мне, что, по его мнению, я переутомлён.

Прочитав это покаянное письмо, можно подумать, что всё в общем-то нормально – однако оптимизм Дейча представляется деланым. Слова юриста, что, мол, ничего страшного не произошло, потому как в случае каких-то подозрений за этим человеком, максимум, можно было бы понаблюдать или разве что выслать его, звучат как приговор разведчику, крест на его деятельности. Не может же он водить за собой «хвоста»! И куда возвращаться в роли «подозрительного иностранца»? Естественно – на родину, на берега «голубого Дуная», в ту самую Вену, полиция которой как раз сейчас заинтересовалась, куда же подевались коминтерновцы «Стефан» и «Сильвия». А тут на тебе – ответ прибыл собственной персоной!

К тому же Дейч не то позабыл, не то не придал значения, однако один или два телефонных номера в его записной книжке были… Это он потом сообщил, когда всё успокоилось. Да, телефоны были записаны в зашифрованном виде, но… Если «копают» серьёзно, то «расколоть» подобный «шифр» не составит труда. Объяснив свой «прокол» переутомлением, Арнольд Генрихович очень логично просил у Центра отправить его в отпуск – и отдохнуть, и, наверное, на всякий случай на время исчезнуть из Лондона.

Конечно, после происшествия «Стефан» не ограничился докладами в Москву и сам не сидел сложа руки. Но действовать следовало осторожно, не привлекая к себе внимания – вокруг всё было тихо, а значит, если содержание записей в записной книжке и привлекло внимание Скотленд-Ярда, то установить имени владельца полиция не смогла, и помогать ей в этом не имело смысла. Дейч позвонил в Центральное бюро находок, спросил, не попадала ли к ним такая книжечка, на что ему очень вежливо ответили, что такую справку дать не могут, потому как слишком много народу требует телефонных справок. Может, оно действительно было так – а может, кому-то всё-таки хотелось посмотреть, кто же именно заберёт книжечку. Перечисленные там денежные суммы и указанные немецкие имена (кто же знал, что это оперативные псевдонимы!) вполне могли направить расследование и в противоположную сторону, к поклонникам Адольфа Гитлера.

Но, как бы там ни было, рисковать не стоило. Как написано в отчёте из резидентуры: «После зрелого размышления он счёл наиболее целесообразным больше не интересоваться книжкой, тем более что в ней ничего вредного для работы не содержится». Несколько дней спустя, удостоверившись, что ничего не меняется, «Стефан» направил в Центр последний доклад по этой теме, озаглавив его «К утерянной мною записной книжке». В принципе он пересказал в нём всю ту же историю, разве что дополнив её некоторыми деталями:

Я потерял мою записную книжку 1 июля 1937 года. Это произошло при следующих обстоятельствах. После работы в бюро – по моему прикрытию – я пошёл на встречу с «Альбертом». Мы взяли такси и в машине я ему передал деньги. Когда я вынимал деньги из кармана, я видел записную книжку и возможно, что тут же её уронил и она упала за сидение. Когда мы вышли из машины я – по привычке – ещё раз заглянул в неё, чтобы убедиться, что я там ничего не оставил. И там ничего не заметил. Как только мы отошли несколько шагов, я обнаружил, что у меня нет записной книжки и ещё раз вернулся к тому месту, где расстались с машиной, однако её там уже не было.

В моей записной книжке были мои личные записи, как-то названия книг, фильмов и театральных пьес, причём установить, кто владелец этой записной книжки, по записям нельзя было. Кроме того, были записаны некоторые цифры моих расходов по работе за последние две недели приблизительно, без указания каких бы то ни было имён и мест или адресов. Вообще, в моих записных книжках никогда не было никаких записей, касавшихся имён, фамилий или адресов людей, имевших отношение к нашей работе. Всё это у меня всегда было в голове. […]

Я сообщил об этом случае Домой только для того, чтобы спросить, могу ли я пойти в бюро утерянных вещей, и ещё потому, что я хотел об этом поставить в известность Дом…

Что ж, в данном случае разведчик, как говорится, отделался лёгким испугом. Не исключается, что в том самом бюро находок его ждали – возможно, что и до сих пор ждут.

Между тем, грозовые тучи подходили совсем с другой стороны, напрочь заволакивая небо. «Успешную в целом работу советской внешней разведки в предвоенные годы серьёзно подорвали обрушившиеся на неё репрессии. К 1938 году были ликвидированы почти все нелегальные резидентуры, связи с ценнейшими источниками информации оказались утраченными. Впоследствии потребовались значительные усилия, чтобы их восстановить»[282].

Кажется, тут всё предельно ясно: «разобравшись» с сотрудниками территориальных органов, «ежовская команда» принялась за загранаппарат – многие сотрудники ИНО начинали службу в различных подразделениях ВЧК/ОГПУ и, соответственно, о чём мы уже говорили, много чего знали и много к чему оказались в своё время причастны. «Упадок достиг размеров кризиса, когда началась большая чистка 1937 года, которая задела ветеранов разведки, как в самой России, так и за рубежом. Одно следовало за другим: убийство Игнатия Рейсса в Швейцарии, дезертирство Александра Орлова и Вальтера Кривицкого в Париже, казнь советского военного атташе Витовта Путны[283], которого отозвали из Лондона. Большинство лучших агентов были вызваны в Россию, и лишь немногие из них вернулись на Запад. Аппарат был почти парализован»[284].

В общем, создаётся мнение, что все лучшие силы советской внешней разведки (про военную мы и не говорим!) оказались жертвами той самой репрессивной кампании, что развернулась с воцарением Ежова. Это, однако, не совсем верно. Внимательно прочитаем то, что написано Орловым-Фельдбиным:

В течение лета 1937 года под разными предлогами в Москву были отозваны примерно сорок сотрудников. Только пятеро из них отказались вернуться и предпочли остаться за границей; остальные попались в ежовскую ловушку. Из тех, кто не вернулся, я знал Игнатия Рейсса[285], глубоко законспирированного резидента НКВД, Вальтера Кривицкого, возглавлявшего резидентуру в Голландии, и двух тайных агентов, известных мне под псевдонимами «Пауль» и «Бруно».

Раньше всех вышел из игры Игнатий Рейсс. В середине июля 1937 года он направил советскому полпредству в Париже письмо, предназначенное для ЦК партии. Рейсс информировал ЦК о том, что он порывает со сталинской контрреволюцией и «возвращается на свободу». Из того же письма следовало, что под свободой он понимает «возврат к Ленину, его учению и его делу»[286].

Но тут-то и начинается самое сложное. Можно выбрать свободу и «возврат к Ленину» – всё это звучит очень красиво и благородно, однако надо и как-то легализоваться на Западе, да и кушать хочется ежедневно. По этим прозаическим причинам все перебежчики (пожалуй, единственное известное исключение за всю историю – Фельдбин-Орлов, но это, как говорится, «особ статья», и о нём ниже), «избравшие свободу», обретают таковую в местной контрразведке и становятся на путь предательства. Других вариантов просто не существует: для перехода «на ту сторону» необходимо обращаться в местные официальные органы, откуда прямая дорога – в контрразведку. Сотрудники «туземных» спецслужб будут расспрашивать «бывшего разведчика» во всех подробностях, а уж вытягивать необходимую им информацию они умеют. К тому же, человеку в чужой стране нужно на что-то жить, где-то работать – а кому он там нужен? Это какой-нибудь серьёзный учёный может претендовать на солидное положение в чужеземном обществе, но не разведчик-перебежчик, как правило, не имеющий никакой высокооплачиваемой гражданской профессии, позволяющей хорошо устроиться в новой жизни, – да и местные спецслужбы в любом случае не дадут ему этого сделать, пока не «выпотрошат» его и не потеряют полностью к нему интерес. Зато изменник, как правило, обладает той информацией, которую можно продавать, и зачастую продавать достаточно дорого. Дураки, коих в разведке немного, вываливают сразу всё, что знают, после чего интерес к ним пропадает и, соответственно, сокращается или прекращается финансирование; те, которые поумнее, информацией торгуют дозированно, растягивая сумму своих знаний на возможно больший срок… А ведь их «знания» – это люди, их бывшие коллеги и сослуживцы, работающие «в поле», над каждым из которых отныне нависает «дамоклов меч», могущий угрожать им неделями, месяцами, годами. Это же совсем несложно – сказать с торжествующе-таинственной улыбкой: «Ах да, я вспомнил! Вот такой-то связан с нашей разведкой… Что? С чего это я хитрю? Почему не говорил раньше? Да я видел-то его всего один раз, с ним не работал, ну и запамятовал… А тут вдруг вспомнилось!» И никто из новых хозяев ничего не докажет предателю, «вспомнившему» агента лет через десять.

Поэтому в случае измены сотрудника или хорошо информированного агента разведка срочно выводит из страны всех, кого предатель мог знать, «консервирует» агентов, обрывает связи – и так далее, и так далее. Простейший довод: «Он уже полгода как сбежал – и ничего не случилось, он никого не предал!» – тут не работает. Ну а с самими перебежчиками, особенно с теми, кто, как говорится, «слишком много знал» и потому представлял реальную опасность для советских спецслужб, да ещё и вёл себя «беспокойно», то есть ругмя ругал бывших своих руководителей и советскую систему, поступали тогда соответствующим образом.

Так что слова о том, что «большинство лучших агентов были вызваны в Россию и лишь немногие из них вернулись на Запад», нельзя понимать однозначно. Да, кто-то, по тем или иным причинам, «попал под каток репрессий», но для кого-то, «засвеченного» от и до бывшими своими коллегами, путь за кордон был закрыт в целях его же безопасности и, разумеется, в интересах Службы. Разведчик – профессия не публичная, и если его вдруг начинают узнавать на улицах, то это даже не смешно. Поэтому кто-то оседал в Центре, а кому-то вообще приходилось переходить на другую работу, о чём разговор у нас опять-таки впереди.

Хотя, конечно, не станем отрицать, что эти побеги, так же, как и последующие действия Центра по скорейшему возвращению разведчиков, подвергавшихся опасности из-за предательства, являются последствиями всё тех же пресловутых репрессий, звеньями одной цепи.

Но мы начали говорить про беглого капитана госбезопасности Игнатия Рейсса и не рассказать о нём не можем. «Член партии с 1919 г. (компартия Австрии, стаж ему был зачтён при переходе в РКП(б)). Родился в г. Подволочиске (Австро-Венгрия, ныне Тернопольская обл., Украина) в семье торгового служащего. В гимназии примкнул к революционному движению. Окончил юридический факультет Венского университета. В 1920 г. находился на нелегальной работе по линии Коминтерна в Польше. Сотрудник IV (Разведывательного) управления Штаба РККА. В 1922–1926 гг. работал в Германии и Польше, в 1926–1927 гг. – в Вене, в центральном аппарате Разведупра в Москве, затем в Чехословакии и Голландии. В 1928 г. награждён орденом Красного Знамени»[287].

Что тут можно сказать? Богатый опыт, блестящая оперативная биография! Да ещё и высшее образование, что для советских разведчиков в те времена было явлением не слишком частым. Неудивительно, что в 1931 году Рейсс, в числе большой группы военных разведчиков, был переведён в ИНО ОГПУ, роль которого в системе советской разведки в ту пору постепенно возрастала.

Буквально сразу он направляется в свою первую (как оказалось, единственную и последнюю) ДЗК – долгосрочную заграничную командировку по линии ИНО. Став по «легенде» чешским гражданином, коммерсантом Германом Эберхардтом, что было ему по его происхождению совсем несложно, Рейсс сначала осел в Берлине, а после прихода к власти в Германии Гитлера по вполне понятным причинам перебрался в «блистательный Париж» – очень точная характеристика столицы Франции, прозвучавшая в одной из оперетт.

Там он, «вместе с другими нелегалами… занимался сбором информации о планах фашистской Германии. У него имелись информаторы и в Генштабе, и в спецслужбах, и в Имперской канцелярии Третьего рейха, а также в Швейцарии, в Лиге Наций… Не было для него секретом и то, что в Москве идут аресты старых большевиков и членов зарубежных компартий, что новое руководство НКВД во главе с Н.И. Ежовым перетряхивает кадры старого ОГПУ, что началась чистка зарубежных резидентур. Под различными предлогами резиденты и наиболее информированные сотрудники резидентур отзывались в СССР и бесследно исчезали. Самому Рейссу также неоднократно предписывалось прибыть в Москву “для назначения резидентом в США”»[288].

Последние утверждения вызывают не то что определённые, но даже немалые сомнения. Во-первых, что значит «наиболее информированные сотрудники» – в каком плане информированные? Из тех, что ранее принимали участие в политических процессах? Или сторонники Троцкого? Впрочем, мы уже говорили о причинах отзыва сотрудников и резидентов – они были весьма различными. Во-вторых, что представляется ещё более странным, так это утверждение о «неоднократных предписаниях» прибыть в Москву. При том, что, как известно, в нашей стране существуют военная разведка и внешняя разведка, и это совершенно различные организации, внешняя разведка также является организацией военной. Значит, любой приказ руководства должен здесь беспрекословно исполняться. А тут, непонятным образом, преспокойно игнорируются «неоднократные предписания».

Обратим внимание на трактовку Фельдбина-Орлова: «Мне думается, что большинство сотрудников НКВД возвращалось в Москву, как только из СССР приходил приказ, ещё и по той причине: они не знали за собой никаких грехов по отношению к Сталину и его режиму. Странным образом люди верили в то, что по отношению к ним не будет учинено никакой несправедливости, хотя и знали, как часто принципы справедливости грубейшим образом попирались, когда дело касалось других людей. Многие сотрудники НКВД надеялись, что если они добровольно вернутся в Советский Союз именно в то время, когда их товарищей арестовывают и расстреливают, они тем самым докажут Сталину свою беззаветную преданность и уже за одно это заслужат иного отношения»[289].

Подчёркиваем: «возвращались… как только приходил приказ», потому как грехов за собой не знали. А вот Игнатий Рейсс – знал, потому как был «правоверным» троцкистом, причём своих убеждений особенно и не скрывал, поддерживая связь с обосновавшимися в Нидерландах сторонниками Льва Давыдовича. Вот как писал о нём Вальтер Кривицкий, не только его коллега, но и старый друг:

11 июня, в день, когда в Москве была объявлена чистка восьми генералов Красной Армии во главе с маршалом Тухачевским, мой друг Рейсс поехал в Амстердам, о чём скоро узнали в ОГПУ. Там он тайно совещался с Х. Снивлиетом, членом парламента, лидером профсоюза транспортных рабочих Амстердама и признался в сочувствии троцкизму. У ОГПУ везде были глаза и уши. […]

Рейсс был глубоко обеспокоен чисткой среди старых большевиков и расследованиями по делу о государственной измене и решил порвать с Москвой… Рейсс был настоящим идеалистом, посвятившим себя делу коммунизма и мировой революции. Он всё глубже и глубже уверовал в то, что политика Сталина всё в большей степени перерождалась в фашизм…

Он говорил мне о крушении иллюзий, о своём желании бросить всё, уехать в какой-нибудь отдалённый уголок и забыть прошлое и настоящее[290].

О том, к чему мог привести Советский Союз Троцкий, так же как и о его отношении к русскому народу, мы говорить не будем – и без того известно. А вот то, что разведчик-нелегал реально превратился в двойного агента, – это уже очевидно. Не мог же он «впаривать» голландским троцкистам свою «легендированную» биографию преуспевающего чешского предпринимателя, увлёкшегося вдруг идеями «демона революции»! И то, что «идеалист Рейсс» мечтал куда-нибудь уехать и всё забыть – это для нас очень интересно, потому как на самом деле Натан Маркович поступил совершенно по-иному: «Летом 1937 г. он выступил во французской прессе с обвинениями в адрес сталинского руководства, объявил о поддержке IV (троцкистского) Интернационала»[291].

Но перед тем, 17 июля, Рейсс передал через связного в советское полпредство в Париже пакет, в котором находились его орден Красного Знамени, партбилет Польской компартии и довольно объёмистое письмо, адресованное Центральному комитету ВКП(б) – с теми самыми словами про «выбор свободы» и «возврат к Ленину». Был там ещё и такой призыв: «Долой ложь о “социализме в отдельно взятой стране”! Вернёмся к интернационализму Ленина!»[292]

Рейсс рассчитывал, что его письмо, как положено, будет незамедлительно передано в Центр, но так как он уже вызывал подозрения и был замечен, что называется, «в порочащих связях», то письмо было прочитано на месте пребывавшим тогда в Париже «Дуче» – Шпигельгласом… В последующие подробности мы вдаваться не будем, так как есть несколько версий произошедшего, но всё это имеет к нашему повествованию лишь опосредованное отношение: «В ходе полицейского разбирательства были установлены следующие факты.

Ночью 4 сентября в стороне от дороги, ведущей из Лозанны на Шамбланд, было обнаружено тело неизвестного мужчины в возрасте около сорока лет, изрешечённое пулями. Пять пуль в голове и семь в теле… В кармане был найден паспорт на имя Ганса Эберхардта[293] и железнодорожный билет во Францию. […]

Когда 5 сентября я узнал о смерти Рейсса, я понял, что моё собственное положение отчаянное. Я знал, что Сталин и Ежов никогда не простят мне участия в деле Рейсса.

Передо мной был выбор – либо пуля на Лубянке от рук сталинских официальных палачей, либо струя из пулемёта от тайных сталинских убийц за пределами России»[294].

Глава 16

«Гуд бай, Англия!»

«Жить стало лучше, жить стало веселее!» – сказал товарищ Сталин за два года до описываемых событий, на I Всесоюзном совещании рабочих и работниц. Для сотрудников лондонской резидентуры вопрос этот представлялся весьма спорным, применительно к себе, разумеется, – насколько именно лучше, как и почему веселее.

Лучше – это то, что постоянно возрастало количество добровольных помощников, притом – в самых разных областях. «Стефан» докладывал по возвращении в Москву:

«Джеймс» познакомил меня с «Сократес». Происходит из полупролетарской семьи. Мать его больничная сестра. Он учился в Кембридже на стипендии. Изучал греческий и латинский языки. Там стал членом компартии. Был очень активен. По окончании учения ушёл в интернациональную бригаду в Испании. Был тяжело ранен в горло. Вернулся в Англию. Когда я его последний раз видел, он всё ещё возился со своей раной. Работал в Кембридже заведующим партийного книжного магазина. Мы хотели использовать <его> на работе в аппарате организации. Он бросил свою работу и ушёл из поля зрения своих товарищей. Я его связал с «Хамфрисом» [?].

«Сократес» очень простой и преданный товарищ. Он происходит из очень бедной семьи. Стал коммунистом не только из теоретических соображений. Он спокойный, скромный человек и привык к тяжёлой жизни. Готов всё для нас сделать. Предан партии и её интересам. Уже работая с нами, он отказывался знакомить нас со своими товарищами в Кембридже, могущими быть нам полезными, только потому что не хотел лишать партийную организацию её лучших людей. Он довольно образован, дисциплинирован и обладает открытым характером. Одно время жил с девушкой-работницей, а перед моим отъездом женился на американке, товарищу по Кембриджу.

«Сократес» в материальном отношении целиком зависит от нас. Будучи здесь, я уже несколько раз писал и обращал внимание соответствующего отделения на то, что «Сократесу» надо помочь, что он бросил свою работу ради нас, то, что он нуждается, особенно в связи с своим ранением, в поддержке.

Какие функции выполнял «Сократес» – нам неизвестно. Зато с «Маргарит» всё предельно ясно: «Ей около 35 лет. Была на партийной работе в германской компартии. Английская гражданка. Руководительница германской партийной группы в Лондоне. Платный работник английской компартии – работает по МОПРу. Давала нам изредка информации о германских коммунистах в Англии и о германских троцкистах».

Информация о германских коммунистах позволяла открывать новые перспективы работы не только по Германии, но и по другим странам Европы – известно, что большой процент эмигрантов из рейха составляли евреи, имевшие родственные связи по всему континенту, а также – в Соединённых Штатах Америки, постепенно превращавшихся в «Землю обетованную». Немалую ценность представляла и информация по троцкистам, как раз тогда готовившимся объединиться под знамёнами IV Интернационала…

А вот ещё один материал, который для Дейча, точнее даже для всей лондонской резидентуры, оказался итоговым на тот период: «23 июля 1937 года “Скотт” подготовил и передал ещё один доклад “О студентах в партии”, где подытоживал, что всего в Великобритании имеется 900 студентов, состоящих в партии: 150 – в Оксфорде, 200 – в Кембридже, 300 – в Лондонском университете, остальные – в провинциальных университетах. “Кембридж является, по-видимому, наиболее важным университетом, – писал “Скотт”. – Он превосходит Оксфорд не только по солидности парторганизации, но и по количеству студентов. Кроме того, обучение в Кембридже носит более специальный характер, и общий интеллектуальный уровень студентов выше, чем в Оксфорде. Если исходить из точки зрения получения действительно хороших мест, то значительно большее количество людей идёт в Кембридж, чем в Оксфорд… Большая часть лиц, занимающих высшие должности в правительственном аппарате, происходит из Оксфорда или Кембриджа. Лондонский университет также имеет большое значение, особенно в отношении учёных. Как мне сообщили, почти половина из обучающихся теперь научных работников поступает на правительственную службу… Если работать в университетах осторожно, – заканчивал своё сообщение “Скотт”, – то риск очень невелик. Мы фактически можем быть уверены, что всегда выберем надёжных людей”»[295].

Как видим, работа была организована очень серьёзно. Однако лондонская резидентура – вернее, тот самый её воистину «звёздный» состав уже завершал свою деятельность. «Швед» – Орлов-Фельдбин – был «переброшен» в Испанию ещё в прошлом году, а теперь настал черёд покидать берега Темзы Теодору Малли. «Среди сотрудников Иностранного управления НКВД, отозванных в 1937 году в СССР, был некто Малли (псевдоним – “Манн”), работавший в Европе в качестве нелегального резидента. […] Малли вернулся в Москву. Месяца три он спокойно работал в Иностранном управлении НКВД. Многие решили было, что он перехитрил судьбу и каким-то чудом избежал верной гибели. Однако в ноябре 1937 года Малли внезапно исчез. С тех пор о нём ничего не было известно»[296].

К сожалению, относительно «ничего не было известно» – не совсем так. Теодор Малли пополнил списки «врагов народа». Одной из причин этого стала его дружба с Игнатием Рейссом. Насколько близкими они были друзьями, сказать сложно, но – земляки, выпускники всё того же Венского университета, но, реально, – на чужбине (и в Москве, и, допустим, в Лондоне или Париже), пусть они и были интернационалисты в душе. А значит, при встречах можно и поговорить по душам, и обсудить, и что-то сравнить, не боясь собственной откровенности… Точнее, не задумываясь о том, что у стен бывают уши и что даже самые близкие друзья порой не могут выдержать пыток и «развязать язык».

В обвинительном заключении – дело рассматривалось Военной коллегией Верховного суда СССР 20 сентября 1938 года – говорилось:

Будучи арестован, Малли Т.С. на предварительном следствии показал, что он является немецким шпионом и в течение ряда лет вёл активную работу, направленную против СССР. О происхождении своей связи с немецкой разведкой обвиняемый показал следующее:

В 1917 году в лагере военнопленных на Урале он был завербован офицером разведывательной службы Австро-Венгрии Шенфельдом для сбора шпионских сведений о Советском Союзе. В 1927 году в Москве Малли был повторно завербован для разведывательной работы против СССР резидентом немецкой военной разведки Штейнбрюком[297].

И ведь понятно, что всё это ерунда – но правду официальные власти сказать боялись. Быть может, если бы в те очень и очень сложные времена «врагам народа» выносили приговоры на реальных основаниях, то мы сегодня понимали бы наше прошлое совсем по-иному… Или хотя бы понимали несколько по-иному, но всё-таки относились бы к нему с бóльшим пониманием и даже сочувствием.

Однако нам не мешает возвратиться к нашему герою, дела которого в то время шли совсем не блестяще – не так, разумеется, печально, как у Рейсса или Манна, однако далеко не лучшим образом. Перед ним замаячил призрак депортации, а это очень большая разница, сам ли ты уехал из чужой страны, или тебя оттуда выставили. Ведь в следующий раз могут и не впустить, занеся в какой-нибудь «чёрный список» незаконопослушных граждан… Не будем забывать, что хотя Дейч и являлся разведчиком-нелегалом, но в Англию он в своё время въехал на совершенно законных основаниях и по подлинным своим документам, с которыми преспокойно разъезжал по чуть ли не по всей Европе. (Гитлеровская Германия исключалась по вполне понятным причинам.) Переходить на подложные документы было нежелательно.

Центр передал в Лондон 19 августа: «Согласны на то, чтобы “Стефан” в интересах легализации выехал из страны и под новым предлогом вернулся туда через несколько недель. О найме другой квартиры может быть речь только после возвращения».

Как видно, настроение в Центре по этому поводу было достаточно оптимистичным. Однако 9 сентября 1937 года из лондонской резидентуры в Центр пришла шифровка:

В конце недели «Стефан» уедет за границу. Между тем произошло следующее: в конце прошлой недели в квартиру «Стефана» пришёл полицейский. В руках он держал два свёртка с документами, на которых «Стефан» мог разобрать свою фамилию. Чтобы отделаться от вопросов: на какие средства он здесь живёт и что делает, «Стефан» тотчас же после заявления полицейского в комнате сказал ему: «Извините, что у меня такой беспорядок. Мы уезжаем отсюда 15 сентября». Полицейский ответил: «Поэтому я к вам пришёл, вы уезжаете за границу?» – «Да». – «Вам не жаль, что вы уезжаете?» – «Да, очень!» – «С какого порта вы отправляетесь?» – «Через Довер [Имеется в виду Дувр. – А.Б.]». «Стефан» спросил: «Есть ли какая-нибудь особая причина, на основании которой вы ко мне пришли?» – «Видите ли, министерство внутренних дел уже в течение 9 месяцев ведёт переписку с вашим адвокатом. Вы живёте здесь на «полулегальном положении». Министерство внутренних дел хочет знать, как долго вы намерены ещё здесь остаться и на какие средства вы живёте? Как только вы уедете, то эти вопросы отпадут». Он был очень любезен и удалился. «Стефан» должен был уклоняться от всех вопросов, особенно от вопроса о средствах существования и т. д., т. к. он не должен был сообщить, что он получает деньги от своих родных, потому что это незаконно. Кроме того, на протяжении 9 месяцев переписки с министерством внутренних дел «Стефан» жил без какого-то определённого разрешения, хотя он приехал сюда, как студент. Адвокат «Стефана» имел в виду объяснить министерству внутренних дел отъезд «Стефана». Вышеупомянутый случай не явился неожиданным ни для «Стефана», ни для его адвоката. Ход событий благоприятствовал дальнейшим намерениям «Стефана», и нет никакого повода для беспокойства.

«Стефан» организовал дело так, что во время его пребывания заграницей его должны посещать в конце недели самые крупные работники, а именно – «Вайзе», «Мольер» и «Медхен».

Известно, что британские полицейские – люди вежливые и разумные. Уезжаешь – и прекрасно, никто тебе в том не мешает, и нам до тебя теперь нет никакого дела, кому нужна лишняя работа? Так сказать, «нет человека – нет проблемы», в хорошем смысле. Но если будешь и дальше «тянуть резину» с отъездом, то извини, в таком случае придётся задать тебе не совсем приятные вопросы. Не хочешь? Тогда уезжай отсюда поскорее, пока мы добрые!

«Сильвия», Фини, с маленькой Ниночкой остались в Лондоне – предполагалось, что «Стефан» достаточно быстро выправит документы, необходимые для дальнейшего его пребывания на территории королевства.

А пока он уехал, очень надеясь, что расстаётся с Туманным Альбионом не навсегда…

Неминуемую горечь разлуки – таковая бывает всегда, когда покидаешь привычные, насиженные места, пускай даже переезжая из не слишком любимого им Лондона в очень любимый Париж, – скрашивали предстоящие во Франции встречи с кембриджскими друзьями. «Стефан» же никак не полагал, что эти встречи станут прощальными. Впоследствии он писал в одном из своих рапортов: «Перед отъездом из Англии я получил указание из Дома договориться со всеми сотрудниками о способе встречи с ними в будущем и сказать им, что с ними будет возобновлена связь не позже, чем через три или четыре месяца, т. е. до 1-го марта 1938 года».

Из Лондона 14 сентября докладывали в Центр: «Он остаётся в Париже до середины октября. 25 сентября приезжает в Париж “Мольер”, 2 октября – “Вайзе”, 9 октября – “Медхен”. Они должны, во всяком случае, приехать сюда для того, чтобы посмотреть выставку…»

Повод для приезда англичан во французскую столицу был «железный», не вызывавший сомнения – там проходила Парижская всемирная выставка 1937 года, ставшая, кстати, триумфом Советского Союза. Так что, помимо всего, кембриджцам не мешало получить и этот небольшой урок «политграмоты», увидев и лишний раз уразумев, какой великой стране они помогают. «Выставка вызвала большой интерес мировой общественности, в ней приняли участие 44 страны. Общее число посетителей превысило 30 млн человек. Особый интерес вызвал советский павильон, оформленный архитектором Б. Иофаном. Его посетило более 20 млн человек. В дни выставки было продано около 100 000 брошюр с текстом Конституции СССР на разных языках. Советские экспонаты получили 270 наград, в т. ч. 95 Гран-при, свыше 50 почётных дипломов, более 70 золотых и 40 серебряных медалей. Высшие награды были присуждены за архитектурное оформление павильона и скульптуру В.И. Мухиной “Рабочий и колхозница”; за картины Бродского, Герасимова и Иогансона; за экспонаты промышленных сооружений Наркомтяжпрома; за ряд кинофильмов (худ. фильмы “Депутат Балтики” и “Пётр Первый” и документальные фильмы “На Северном полюсе” и “Сталинское племя”); за экспонаты пищевой и парфюмерной промышленности; Московскому метро, Краснознамённому ансамблю красноармейской песни и пляски, за исследование Арктики и т. д.»[298].

Была выставка, были какие-то встречи, о содержании которых мы, соответственно, ничего не знаем, и вот документ, поставивший финальную точку этой командировки:

Служебная записка

7 отдел ГУГБ НКВД

Нач ГУПВО[299] комдиву тов. Кручинкину

Прошу Вашего распоряжения КПП Белоостров о пропуске без досмотра вещей австрийского подданного Гюртлер Виктора, прибывающего из закордона.

Нач 7 отдела ГУГБ НКВД

Комиссар госуд. безопасности 2 ранга (Слуцкий).

Отсюда можно понять, что руководство разведки планировало для Арнольда Дейча, обладателя подлинных австрийских документов, какие-то новые поездки, потому въездную визу в Советский Союз «Стефану» ставили в другой паспорт… Но, как известно, человек предполагает, а Бог располагает, и судьба разведчика зависит от очень многих обстоятельств.

Явно на перспективах дальнейшего служебного использования Арнольда Дейча отрицательно сказалось то, что совсем скоро, осенью 1937-го, в категорию «невозвращенцев» перешёл так называемый Вальтер Кривицкий, капитан госбезопасности, некогда звавшийся Самуилом Гершевичем Гинзбергом. Что характерно, его биография во многом созвучна с жизнеописанием Игнатия Рейсса – мало того что были они одногодками, так оба даже и родились в одном и том же австро-венгерском городке Подволочиске. Ну и служба у них потом как-то совпадала: Коминтерн, военная разведка, ИНО и страны работы почти те же.

Только вот образование Вальтера Кривицкого ограничилось гимназией в городе Львове, а дальше у него было так: «В 1918–1921 гг. находился на нелегальной партийной работе по линии Коминтерна в Австрии и Польше. С 1921 г. – сотрудник IV (Разведывательного) управления Штаба РККА. Работал в Польше и Германии (1921–1925). Сотрудник-литератор, пом. начальника 3-й части 3-го отдела РУ Штаба РККА (ноябрь 1925 – май 1926). Затем на нелегальной работе в Германии и других европейских странах.

С 1931 г. работал в ИНО ОГПУ. В 1934 г. – зам. директора Института военной промышленности.

В октябре 1935 г. направлен в Голландию в качестве руководителя нелегальной резидентуры ИНО. Награждён орденом Красного Знамени (1931) и боевым оружием (1928)»[300].

Ну и дальше – опять как и у Рейсса: увлечение троцкизмом, разочарование в политике Сталина, ощущение надвигающейся опасности – и решение бежать на Запад, правда, без каких-либо деклараций про «выбор свободы» и «возврат к Ленину», зато, как ему, видимо, думалось, «громко и красиво». Если проще – с «понтами». Казалось, он всё продумал правильно и тщательно:

В начале ноября я приехал в Париж. Через адвоката вдовы Рейсса я установил связь с сыном Троцкого Львом Седовым[301], который издавал в Париже «Бюллетень оппозиции» с лидерами русских социалистов, проживающих в эмиграции. Они были в хороших отношениях с правительством Леона Блюма[302], стоявшего тогда у власти. Я написал мадам Рейсс. […]

Затем я обратился непосредственно к месье Дорма, министру внутренних дел Франции, назвав себя и попросив предоставить мне убежище в стране, во главе которой в то время стоял Леон Блюм. Я сдал все мои фальшивые паспорта, а также паспорта моей жены Фёдору Дану[303], чтобы он передал их месье Дорма, решив, что пора получить право носить свою настоящую фамилию. Сообщение, которое я направил министру внутренних дел, начиналось следующим образом: «Нижеподписавшийся Самуил Гинзберг, родившийся в Советском Союзе как советский гражданин, под именем Вальтер Кривицкий».

В своём послании к месье Дорма я рассказал о работе в Советском Союзе с 1919 по 1937 год, об одобрении советским правительством и Коммунистической партией, а также о том, что я был дважды награждён…[304]

Напомним, что по тем временам две такие награды, как орден Красного Знамени и именное оружие, – это было очень достойно, высшие знаки отличия!

Вот только дальше ничего достойного не было.

Громко и демонстративно «хлопнув дверью» при своём переходе «на ту сторону» – здесь вам и Седов, и Дан, и выход на французского министра, – Кривицкий, разумеется, попал в заботливые руки спецслужб. Понять его демонстрацию можно: Рейсс по-тихому ушёл – его по-тихому, быстренько и «убрали». (Хотя, вполне возможно, что какую-то информацию он успел «слить» своим троцкистам, да и с Кривицким они, думается, были достаточно откровенны – в нарушение всех правил.) Но тут – прямо-таки европейская сенсация, повышенное внимание со всех сторон, так что по-тихому отправить его «в расход» у товарищей из НКВД не получилось бы даже при большом желании.

Однако за всё надо платить, а любой беглый разведчик, как мы говорили, расплачивается информацией. А так как он воистину был «шпионом европейского масштаба», то ему пришлось познакомиться со спецслужбами целого ряда стран, причём весьма и весьма серьёзно – не так уж и часто в их руки попадался такой информированный источник, его следовало выпотрошить по полной.

«В Англии Кривицкий встретился с опытными специалистами в области разведки, которые хорошо знали, не только о чём спрашивать своего собеседника, но и как интерпретировать его ответы. К числу таких специалистов принадлежала Джэнет Арчер…

Теперь уже не секрет, что за три недели бесед с Джэнет Арчер Кривицкий назвал в общей сложности около ста советских агентов, действующих в разных странах. Не менее двух третей работало в самой Великобритании либо в тех местах, где их деятельность прямо затрагивала британские интересы. […]

Но особенно важными оказались сведения о тридцати пяти агентах, которые… занимались непосредственным шпионажем в пользу Советов. Там были поляки, чехи, индийцы и пр. Но среди них оказалось также шестнадцать англичан; из этих шестнадцати восемь были политическими деятелями и профсоюзными активистами, шестеро находились на государственной гражданской службе, двое были журналистами. Приблизительно половина агентуры, названной Кривицким, до того была неизвестна британским властям. Остальные уже находились под наблюдением контрразведки.

Вся эта разношёрстная компания была, разумеется, “нейтрализована”. В то же время никто из них не подвергся аресту, судебному преследованию и не был осуждён, поэтому я не могу привести здесь их фамилии»[305].

(Уточняем: «нейтрализованы» – приблизительно в том же смысле, что раньше говорилось «ликвидированы» применительно к агентам, от услуг которых отказывались; здесь – агентам не дали возможности дальше работать на советскую разведку.)

Конкретно кого и как сдал Кривицкий – это не совсем наша тема, хотя понятно, что его предательство коснулось и «людей Дейча», да и самого Арнольда Генриховича, даром что земляк, – очевидно, именно по этой причине путь для «Стефана» в Европу однозначно оказался закрыт. И вот ещё какой момент нам обойти никак нельзя. «Во время допроса в Великобритании Кривицкий рассказывал следователю Джейн Арчер [В различных источниках существуют разночтения в именах. – А. Б.], что у русской разведки есть источник – молодой англичанин, работающий в качестве журналиста в Испании. Речь шла, очевидно, о Филби, но Кривицкий к своему краткому заявлению ничего не мог добавить, и у английской службы безопасности были в это время другие более важные дела, чем проведение расследования по этому неопределённому факту»[306].

Разумеется, Кривицкий знал гораздо больше, чем ему следовало знать, – можно понять, что, готовясь к предательству, он постарался собрать возможный максимум информации, используя доверчивость и болтливость своих коллег.

Что ещё можно, да и нужно, рассказать об этом предателе? Вскоре Кривицкий перебрался в Соединённые Штаты Америки, где не только публиковал свои статьи и комментарии в периодической печати, став в результате авторитетным специалистом по СССР (впоследствии такие спецы будут именоваться «советологами»), но и написал книгу своих воспоминаний. Этот труд, названный «Я был агентом Сталина», будет переведён на многие языки, да только Самуил Гершевич этого уже не увидит, «писательская слава» придёт к нему только посмертно. «В начале 1941 года Кривицкий получил новый вызов в Лондон. А в понедельник 10 февраля 1941 года Телма Джексон, горничная скромного вашингтонского отеля “Бельвю” в 9.30 утра обнаружила тело Кривицкого на кровати с простреленной головой. Рядом с кроватью, весь в крови, лежал пистолет, а на столе – три прощальные записки. […] Несмотря на то, что на пистолете не были обнаружены отпечатки пальцев Кривицкого, а вышедшая из головы пуля не найдена, следствие пришло к выводу, что имело место самоубийство. Напротив, большинство западных исследователей считают, что Кривицкий был убит советскими агентами»[307].

Вот и всё – более он нас не интересует.

К тому же через год его бегство перекрылось очередным, ещё более значительным. «На Запад» ушёл «Швед» – майор госбезопасности Орлов-Фельдбин, недавний руководитель лондонской нелегальной резидентуры. Никаким троцкистом Лейба Лазаревич не был, а свой побег он объяснял исключительно неприятием сталинской политики:

Опасаясь за свою репутацию в глазах мира, Сталин решил в 1937 году уничтожить всех доверенных лиц, чтобы никто из них не смог выступить в будущем свидетелем обвинения. Весной 1937 года были расстреляны без суда и следствия почти все руководители НКВД и все следователи, которые по его прямому указанию вырывали ложные признания у основателей большевистской партии и вождей Октябрьской революции. За ними последовали в небытие тысячи энкаведистов – те, что по своему положению в НКВД могли в той или иной степени располагать секретной информацией о сталинских преступлениях.

Будучи в Испании, я узнал об аресте Ягоды, наркома внутренних дел. Там же до меня дошли известия об уничтожении всех моих бывших друзей и коллег, и, казалось, вот-вот наступит моя очередь[308].

«Орлов, безусловно, является самым известным невозвращенцем, покинувшим СССР до Второй мировой войны. Эту известность он приобрёл прежде всего благодаря своим книгам, в которых раскрыл фальсифицированный характер политических процессов в Москве в тридцатые годы и описал механизм “большого террора”. К тому же он – единственный из высокопоставленных сотрудников НКВД, кто, перебежав на Запад, умер своей смертью»[309].

Обстоятельства своего побега Орлов-Фельдбин описывает так:

9 июля 1938 года я получил телеграмму Ежова – в то время второго человека в стране после Сталина. Мне предписывалось выехать в Бельгию, в Антверпен, и 14 июля подняться на борт стоявшего там советского судна «Свирь» для совещания с «товарищем, известным вам лично». При этом давалось понять, что прибыть туда я должен в машине нашего парижского посольства, в сопровождении Бирюкова, советского генерального консула во Франции, «который может пригодиться в качестве посредника в связи с предстоящим важным заданием».

Телеграмма была длинной и мудрёной. Ежов и те, кто перешли вместе с ним из аппарата ЦК в НКВД, были куда менее опытны, чем прежние энкаведистские главари, ныне ликвидированные. Эти люди так старались усыпить мои подозрения, что сами, того не желая, выдали своё тайное намерение[310].

Двенадцатого июля «Швед» отправился на машине из испанской Барселоны во Францию, встретился, переехав границу, с женой и дочкой, сел на поезд, 13-го прибыл в Париж и… исчез. Вскоре выяснилось, что с ним вместе из сейфа резидентуры исчезла весьма «кругленькая» сумма, исчисляемая многими десятками тысяч долларов. Как известно, пропавшие деньги сосчитать очень трудно, и поэтому различные источники предлагают самые разные варианты. Зато в сейфе лежало письмо, адресованное товарищу Сталину. Сам Орлов так описал его содержание:

В нём я сказал Сталину, который лично меня знал ещё с 1924 года, что я думаю о его режиме. Но главный смысл письма был в другом. Я ставил своей целью спасти жизни наших матерей (т. е. своей и жены). Со всей доступной мне решительностью я предупредил его, что, если он посмеет выместить зло на наших матерях, я опубликую всё, что мне известно о нём. Чтобы показать, что это не пустая угроза, я составил и приложил к письму перечень его преступлений. Кроме того, я предостерёг его: если я даже буду убит его агентурой, историю его преступлений немедленно опубликует мой адвокат[311].

Уже после смерти вождя Орлов-Фельдбин издал в Соединённых Штатах свою книгу «Тайная история сталинских преступлений», к которой мы не раз обращались. Однако, вне всякого сомнения, Лейба Лазаревич шантажировал «отца народов» отнюдь не теми преступлениями, что расписаны в этой книге, не обещаниями рассказать о том, как товарищи – сначала Ягода, а затем Ежов со своими «командами» – уничтожали «ленинскую гвардию». Такие «ужастики» многих бы порадовали на Западе, и многие бы даже одобрили политику товарища Сталина, сказав, что эти самые «жертвы репрессий» наконец-то получили по заслугам. (Достаточно вспомнить, с какой жестокостью подавляли Тухачевский и Уборевич крестьянские восстания!)

То, о чём Фельдбин-Орлов не рассказал и не написал ни тогда, ни позже, относилось к деятельности внешней разведки на Европейском континенте. Публикация этих материалов действительно бы стала «бомбой» с непредсказуемыми последствиями для Советского Союза. К тому же беглый резидент мог раскрыть всю агентурную сеть разведки.

Таким образом, шантаж получился самый действенный, так что Сталину и, соответственно, «железному сталинскому наркому» пришлось принять предложенные условия, ведь в противном случае 5-й отдел 1-го управления НКВД, как тогда именовалась разведка, пришлось бы просто-напросто закрывать, а Зельману Исаевичу Пассову, как раз в то время ненадолго возглавившему эту организацию, – «переквалифицироваться в управдомы». (Кстати, для Пассова действительно лучше было бы «переквалифицироваться» – может быть, это уберегло бы его от скорого расстрела.)

Нет никаких сомнений, что и советскую военную разведку ожидала бы точно такая судьба.

Предложение Лейбы Лазаревича было принято – хотя и нельзя сказать, что «с благодарностью», как пишется в дипломатических протоколах. А сам Фельдбин-Орлов вдруг оказался в Канаде, откуда переехал в США, где и исчез – как для НКВД, так и для ФБР, выполнявшего функции американской контрразведки. Это было несложно – при наличии подлинных документов и хорошей суммы наличными. Насколько известно, обе эти «конторы» смогли выйти на него только после выхода в свет вышеназванной книги – а это были уже совсем иные времена. Есть версия, заслуживающая внимания, что книгу он опубликовал не из-за зуда авторского самолюбия и не затем, чтобы плюнуть в гроб почившего вождя. Просто как раз к тому времени банально закончились деньги, некогда «приватизированные» из сейфа испанской резидентуры НКВД. Зато в то время литературным трудом можно было зарабатывать – как на Западе, так и в Советском Союзе, вот и решил Лейба Лазаревич податься в писатели… Лишь тогда, ознакомившись с его творчеством, директор ФБР Эдгар Гувер узнал, что в США в течение 15 лет успешно скрывался видный советский разведчик в звании майора государственной безопасности— то есть почти генерал… Лишь тогда начались допросы Орлова в ФБР, но хитрый Лейба Лазаревич ничего нового американцам не рассказал, подтвердив только то, что ФБР и без него давно уже знало.

«Ставки в опасной игре, которую вёл Орлов, были высоки и, по-видимому, Ежову и Сталину было ясно, что это не было пустой угрозой. Как показывает досье Орлова, к моменту своего бегства в 1938 году он знал подробности крупнейших операций, в которых были задействованы агенты большинства тайных агентурных сетей в Европе, Великобритании и Соединённых Штатах. Предполагалось, что “оксбриджская” сеть в Великобритании и берлинская сеть в Германии будут приобретать всё большее значение, а поэтому у Сталина тем более была причина выполнять свою часть условий сделки. Орлов не мог знать, насколько увеличилась с годами ценность его “страхового полиса”. Но важно то, что он умышленно скрыл от американских следователей подлинное содержание письма, которое он написал в Центр; он позволил Филби, Бланту и оксфордским “кротам” продолжать работать на Москву в высших эшелонах британского правительства»[312].

Конечно, Орлова-Фельдбина осуждают не только за предательство, но и за то, что у него получилось прямо по Владимиру Маяковскому: «спёрли казну и удрали, сволочи», однако согласимся, если бы он «сдал» нашу разведывательную сеть европейским спецслужбам, то ущерб, понесённый советскими спецслужбами, в том числе и материальный, был бы неизмеримо бóльшим. В общем, из двух зол выбираем меньшее, говоря, что Орлов-Фельдбин-Никольский оказался для Советского Союза самым безвредным предателем. Хотя, говоря честно, абсолютно стопроцентной гарантии молчания Фельдбина в Москве всё-таки не было: мало ли по каким причинам он, по прошествии времени, мог бы кого-нибудь аккуратно «сдать», а дальше была бы уже забота местной контрразведки, чтобы всё выглядело естественно и случайно. Ну, например, как самый грубый, топорный вариант: человека на улице сбила машина, он оказался в больнице – и тут у него обнаружились в портфеле, куда заглянули, пытаясь установить личность потерпевшего, секретные документы. Или нашли в кармане его пиджака два паспорта на разные имена… Но это, повторим, очень грубый вариант. А вот когда новый «невозвращенец» объявится, то на него столько информации, полученной оперативным путём, списать можно будет! Конечно, делать это следует аккуратно – но тут уже какие цели присутствуют. Одно дело – скрыть реальный источник информации, а совсем другое – заварить политический скандал.

Наверное, и хватит на данную тему! История этого перебежчика достаточно известна, потому больше мы о нём ничего рассказывать не будем, хотя имя его придётся вспоминать ещё не раз – оказалось, что так просто от него не отделаться.

Глава 17

«Никогда никого не оставим»

«В то время, как разгром всех остальных управлений НКВД завершился очень быстро, аресты сотрудников Иностранного управления производились с большой осмотрительностью и были, так сказать, строго дозированными. До тех пор, пока начальник этого управления Слуцкий находился на своём посту, многим казалось, что Сталин решил не ослаблять это управление поголовными арестами, а, напротив, поберечь наиболее квалифицированные кадры, знающие заграницу и владеющие иностранными языками. К началу 1938 года в СССР вернулось большинство ветеранов НКВД, работавших за рубежом»[313].

Впрочем, причины, по которым пришлось возвращаться разведчикам на родину, нам известны – так же как и то, что они были совсем не столь однозначны.

Понятно, что Дейчу по возвращении пришлось долго и усердно заниматься писарским трудом, составляя бесконечные справки, отчёты, доклады, меморандумы и иные тому подобные бумаги. Но, скорее всего, этим он занялся не совсем сразу, потому как вскоре после приезда в Москву он вновь отправился в Великобританию. Ненадолго, всего на десять дней. На каких документах (профессиональный сленг) – фантазировать не будем. Ведь, с одной стороны, там оставалась его жена, которую следовало навестить, а с другой – он явно был бы взят под плотное наблюдение, если бы появился как Арнольд Дейч. Мы же понимаем, что соответствующая «репутация» у него сложилась и в Скотленд-Ярде, и в контрразведке…

В феврале 1938 года Арнольд Генрихович докладывал исполняющему обязанности руководителя внешней разведки майору госбезопасности Сергею Михайловичу Шпигельгласу:

Дорогой тов. ШПИГЕЛЬГЛАЗ [Так в тексте].

Когда я в начале ноября поехал в Лондон, я получил от Вас приказ законсервировать всех людей на три месяца. Я выдал всем жалованье до 1 февраля и договорился с ними, что к этому времени к ним кто-нибудь, да приедет. Теперь уже конец февраля, насколько мне известно, встречались только с «Пфейлем» [Очевидно – «Пфейль». В одном из документов про кого-то указывалось: «Муж “Пфейль”». – А. Б.] и «Джоном». По различным причинам я считаю очень важным возобновить если не личный, то письменный контакт с нашими товарищами. Все наши люди молодые и особенного опыта в нашей работе не имеют: для них обещание со стороны наших людей является чем-то надёжным, в чём можно быть абсолютно уверенным. Многие из них рассчитывают на наши деньги, так как они должны на них жить. В интересах нашей дальнейшей работы, я сказал им, что уезжаю в Испанию, которая представляет для нас более важное поле битвы, чем Англия. Не получая от нас никаких известий, они должны испытать разочарование: все они работают из-за убеждений и с энтузиазмом, и у них легко может возникнуть мысль, что мы от них отказались. Я не хочу поднимать паники, но в интересах нашей дальнейшей работы мы должны избегать всего того, что могло бы их разочаровать, чтобы у них не пошатнулась вера в нашу надёжность и пунктуальность. Именно в связи с последними событиями («Гот») [Имеется в виду арест «Гота». – А. Б.] необходимо: а) показать им, что это не имеет к нам никакого отношения, б) что мы именно теперь на месте и продолжаем нашу работу, которая является для всех них их жизнью. Наше появление именно теперь ликвидировало бы возможно возникшую у них обескураженность.

Ниже сообщаю несколько предложений в отношении разных людей:

1. «Вайзе», наверное, скоро кого-нибудь встретит. Пока надо написать ему успокоительное и обнадёживающее письмо. (Письмо из Парижа за моей подписью, конечно, совершенно общего характера.) Денежный вопрос для него не так важен.

2. «Медхен» – легко впадает в панику, кроме того, по причинам морального характера не должен слишком долго оставаться без авторитетного руководства. Нуждается в деньгах. Предложение: необходимо поскорее с ним встретиться.

3. «Шофёр» знает «Гота», так как мы получили его через «Гота». Несомненно беспокоится, однако он рассудителен и опытен. Может быть, придёт к «Гарри»: нуждается в наших деньгах.

Предложение: письмо из Лондона.

4. «Артур» хорошо знает «Гота»: несомненно, слегка впадает в панику. Да и слишком долгое отсутствие и отсутствие работы действуют на него парализующе. Предложение: письмо через «Эдит». Нужно с ним поскорее встретиться.

5. «Поэт», совсем молодой, по-настоящему для нас ещё не работал. Живёт на наши деньги.

Предложение: деньги и письмо через «Эдит» «Артуру».

6. «Сократ» – наше отсутствие должно подействовать на него очень удручающе. Он очень беден и нуждается в наших деньгах.

Предложение: деньги и письмо из Лондона.

7. «Мольер» совсем молод, очень наивен, совершенно отрезан. Именно сейчас очень нуждается в нашем непрерывном идеологическом влиянии. Денежный вопрос также важен. Предложение: письмо.

Я ещё раз хотел указать на особый состав нашего аппарата. Все они верят нам. Они уверены, что мы всегда на месте, всегда везде, что ничего не боимся, никогда не оставим никого на произвол судьбы, мы прежде всего аккуратны, точны и надёжны. И успех нашей работы, в частности, основывался до сего времени на том, что мы никогда их не забывали. И именно теперь очень важно в психологическом отношении, чтобы мы послали им о себе весточку, даже и в том случае, если мы и не начнём с ними тотчас же работать.

Вот уж действительно – глубокое знание человеческой психологии, искреннее уважение своих помощников, воистину трогательная забота о них, равно как и об интересах дела. Впрочем, понятно, что именно этими – высшими! – интересами всё и диктовалось.

Можно понять, что Дейч весьма своевременно «мелькнул» в Лондоне как бы проездом: Вальтер Кривицкий ещё не успел перейти «на ту сторону» и начать свои откровения, а дело «Гота» тогда вообще ещё только раскручивалось. Если бы «Стефан» приехал на Остров несколько позже, то мог бы там задержаться на гораздо больший срок – в соответствии с приговором британского суда.

Произошло то, что «Гот», коммунист, давний агент Коминтерна и советской разведки Перси Глэйдинг, попал в разработку контрразведкой MИ-5 и в итоге будет арестован 21 января следующего года. «Раскрытие организации Глэйдинга стало возможно благодаря агенту МИ-5, который именуется в меморандуме [Этот документ русского отделения английской контрразведки был передан в Москву в 1941 г. “Тони” – Энтони Блантом. – А. Б.] как мисс Х. Эта женщина была внедрена в компартию ещё в 1931 году с целью установления контакта с руководителями КПВ. В 1935–1937 годах она поддерживала дружеские отношения с Глэйдингом и другими видными коммунистами»[314].

И кто-то станет утверждать, что MИ-5 плохо работало, а сотрудники советского НКВД, опутав всю Англию своей шпионской сетью, безнаказанно творили на её территории всё, что хотели? Совсем нет – напряжённо и с переменным успехом трудились и те, и эти. Хотя, с другой стороны, если бы сотрудники MИ-5 сработали бы чуть более оперативно, они смогли бы «вытянуть» всю советскую агентурную сеть. В отчёте Дейча, так и названном: «Провал организации “Гота”», говорится: «“Манн” получил от “Гота” женщину, которую думали использовать для канц. [конспиративной] квартиры. “Манн” по приезде “Борового” передал её ему. Эта женщина оказалась провокатором – апрель – май 1937 г. Она работала с “Готом” в [Анти-Империалистической] Лиге (около 6 лет). Когда Боровой начал работать на канц. квартире, за ним началась слежка и он уехал».

Насколько мы помним, Боровой, оперативный псевдоним «Миша», – это нелегальный резидент, не так долго пробывший в городе. Хорошо, что он успел уехать вовремя, хотя судьба его всё равно оказалась печальной. Зато членов «Кембриджской пятёрки» не коснулась и тень подозрений.

Про эту самую агентессу MИ-5, «miss X», известно следующее: «Решительная секретарша из Илингского женского хоккейного клуба по имени Ольга Грей была внедрена в штаб-квартиру компартии Великобритании. Её усердие и видимая политическая надёжность привлекли к ней внимание Перси Глэйдинга, коммуниста, бывшего служащего Адмиралтейства. Он входил в состав советской агентурной сети, действовавшей в рамках оружейного завода и исследовательского института государственного Вуличского арсенала. Этой сетью руководила лондонская резидентура Малли. Воспользовавшись псевдонимом Питерс, Малли встречался с Глэйдингом в доме на Холланд-парк в апреле 1937 года, и об этих встречах донесла Грей. Её информация позволила МИ-5 раскрыть Питерса как советского разведчика. Слежка за Глэйдингом и другими членами его группы продолжалась более девяти месяцев»[315].

Всё завершилось следующим образом: «21 января мисс Х. позвонила в контрразведку, сообщив, что Глэйдинг только что ушёл из дома и направился на станцию метро “Черинг-Кросс”, где должен в 8.15 встретиться с человеком, от которого получит материал для фотографирования. Сотрудники контрразведки подоспели на место встречи как раз во время передачи материала и арестовали обоих… Переданные материалы представляли собой техническую документацию некоего прибора, который являлся собственностью исследовательского отдела “Вуличского арсенала”. При обыске в квартире Глэйдинга было обнаружено много любопытных материалов, в частности, катушки с плёнкой, на которой был отснят “Справочник о взрывчатых” веществах и чертежи авиационных конструкций»[316].

Понятно, что это была не политическая деятельность, на которую в Великобритании тогда ещё благодушно смотрели сквозь пальцы, а чистой воды шпионаж, которого не прощают ни в какой стране.

Далее, как указывалось в одном из донесений из лондонской резидентуры, «После его [“Стефана”] отъезда арестован был “Гот” (6 лет), “Отец” (4 года) и “Саул” (освобождён в феврале 1938 г.)». Если смотреть с современных позиций, то сроки очень даже небольшие. Уже в 1961 году советский разведчик Конон Молодый был приговорён английским судом к 25 годам заключения, его связные, супруги Леонтина и Моррис Коэн (Хелен и Питер Крогер), – к 20, а британские агенты, фактически его «сдавшие» и, как говорится, «активно сотрудничавшие со следствием» – к 15 годам каждый. Впрочем, легендарный Джордж Блейк[317] примерно тогда же вообще был осуждён на 42 года… Уточним, если кто не помнит, что Молодого и Коэнов обменяли, а Блейк просто-напросто бежал из тюрьмы, а затем благополучно исчез из своей родной Великобритании.

Из всего вышесказанного делается один вывод: «Если бы Дейч в 1937 году попытался продлить своё пребывание в Англии, он невольно поставил бы в опасное положение не только кембриджскую группу, но и других тайных агентов, работой которых он руководил. К их числу относились пока не опознанные “Нахфольгер”[318], “Аттила” и “Бэр”. Но супруги Дейч с ребёнком упаковали свои чемоданы и уехали вовремя, чтобы лишний раз не привлекать к себе внимания английских властей. Однако, судя по досье Дейча в архивах НКВД, он тайно возвратился в Лондон в ноябре 1937 года на десять дней, чтобы законсервировать агентов, оставшихся без руководства резидентуры»[319].

Ну, про эту краткосрочную поездку мы знаем, а вот что якобы «супруги Ланг», как они официально назывались в Москве, сложили чемоданы и уехали – тут авторы ошибаются. «Сильвия» ещё некоторое время оставалась в Лондоне, однако подробности этого её пребывания нам неизвестны. Зато некоторые авторы предлагают нам «ужастики»: «Теодора Малли и Арнольда Дейча отозвали в Москву. Сталинская чистка достигла наивысшей точки, и оба они знали, что их ждёт: тайное расследование и расстрел. Но они всё-таки подчинились приказу. Многие другие агенты поступили так же»[320]. К сожалению, целый ряд пишущих как смотрели, так и до сих пор смотрят на события 1930-х годов, что называется, «с позиций ХХ съезда партии». Но ведь даже такой ярый антисталинист, как Орлов-Фельдбин, писал, что многие из разведчиков преспокойно возвращались в Союз, не чувствуя за собой никаких грехов. Когда же вдруг «грехи» находились, это становилось неприятной неожиданностью, тем более что чаще всего отыскать их помогали люди, работавшие рядом с «объектом», его коллеги и даже друзья. Теодор Малли был арестован далеко не сразу, а причиной ареста стал его конфликт с руководством, в который вдаваться не будем…

Про «Стефана», кстати, кое-что было также рассказано «доброжелателями». Впрочем, кроме таковых, были и сломленные люди, пытавшиеся если не спасти себя, то хотя бы избавиться от пыток, называя всевозможные имена или же соглашаясь с предложенными им следователями «версиями» – да много чего было, не станем вдаваться, чтобы не уйти слишком далеко в сторону! Однако, судя по документам, «копать» под Дейча начнут несколько позже, несмотря на то что чуть ли не всё его заграничное окружение (по линии разведки, разумеется) оказалось «врагами народа» – впрочем, это станет известно лишь в следующем, 1938 году, когда будут арестованы, осуждены и расстреляны Игнатий Рейф и Теодор Малли, а Лейба Орлов-Фельдбин исчезнет, прихватив содержимое резидентурского сейфа…

Хотя в том же приснопамятном 1937 году фамилия Дейча уже всплывала на допросе одного из «врагов народа», свидетельством чему является соответствующая «Справка», датированная 30 декабря 1940 года, когда, как мы можем понять, под Арнольда Генриховича и стали «копать» – по счастью, не слишком активно:

В ноябре 1937 г. «Стефан» был отозван в Сов. Союз в связи с предательством «Раймонда» [Игнатия Рейсса], который знал о месте пребывания «Стефана» и мог провалить его.

За время работы в нелегальных резидентурах «Стефан» проявил себя как хороший вербовщик. Им были завербованы в Париже источник «Люкси», в Вене «Стрела», «Джон» и «Эдит» (все законсервированы).

В период работы в Лондоне лично провёл вербовки около 20 источников, большинство из которых давали ценные материалы, сейчас законсервированы в связи с провалом «Миши» и группы «Гот». Из завербованных «Стефаном» сейчас используются в Англии следующие источники: «Сынок», «Медхэн», «Вайзе», «Мольер», «Тони».

«Стефана» хорошо знал невозвращенец «Гроль» (Кривицкий), который сейчас находится в США и связан с американской разведкой.

«Стефан» проверен по НКВД. Имеется показание Абрамова-Мирова, бывшего работника ИККИ, о том, что «Стефан» был завербован немцами в период его пребывания в Вене по линии ОМС’а. Других компрометирующих данных нет.

Характеристика блестящая! Но всё-таки маленькая «червоточинка» заметна: вроде бы показания бывшего руководителя ОМСа не подтвердились, однако это сказано не до утверждения, что «проверен» родной «конторой», а после того. То есть даже не сказано, что показания не подтвердились, но просто – «имеются», а другого компромата нет. И то, что «Раймонд» и «Гроль» его хорошо знали, это тоже говорит не в пользу «Стефана» – хотя бы по вопросам возможности его дальнейшего профессионального использования.

По этим ли причинам или ещё по каким, но судьба Дейча тогда реально повисла в воздухе.

Есть и такое утверждение: «Начальный период жизни в Москве оказался, пожалуй, наиболее тяжёлым и томительным для разведчика. Несмотря на высокую оценку результатов его оперативной деятельности, А. Дейча долгое время не привлекали к какой-либо работе. Он проживал с семьёй поначалу в комнате в коммунальной квартире. Это время совпало с “чистками”, начавшимися в органах госбезопасности СССР, руководители которых один за другим оказались под катком репрессий»[321]. Интересно, а какая связь между «катком репрессий» и проживанием семьи Дейча в коммунальной квартире? Наверное, та, что и то и другое было не более чем красивыми словами. По крайней мере не совсем понятно, кто является теми самыми «руководителями органов» именно того периода времени.

В 1938-м расстреляли Генриха Ягоду, Артур Артузов был расстрелян раньше, до возвращения Дейча в Союз, а Абрам Слуцкий скончался в кабинете своего начальника и был погребён с воинскими почестями на Новодевичьем кладбище, что не очень стыкуется с «конспирологической» версией о том, что начальник разведки был злодейски умерщвлён по приказанию наркома. Остальные, включая самого организатора «ежовщины», попали «под каток» несколько позже, когда Арнольд работал уже не в НКВД.

А насчёт «семьи в коммуналке»… В материалах Арнольда Дейча хранится вот такой интересный документ:

Меморандум № 7350

Из Парижа

От «Фина»

Получена 3.VIII.38 г.

Сообщите, разрешён ли вопрос с приездом «Стефана». Законный срок пребывания «Сильвии» во Франции кончается 19 августа, и тогда она в третий раз в течение короткого срока будет вынуждена выезжать из пределов страны, чтобы заново легализовать своё положение. Такая операция может создать подозрение у полиции.

Если выезд «Стефана» затянется, может быть, Вы найдёте более целесообразным отправить «Сильвию» домой. Её можно будет отправить на пароходе 24 августа.

[Внизу – простым карандашом. – А. Б.]

«Фину» предложено 16.VIII.38 «Сильвию» отправить домой.

13. VIII.38 [Подпись].

Арнольд Генрихович в одной из докладных писал так: «После моего отъезда в Москву жена с ребёнком, по распоряжению руководства, ещё девять месяцев оставалась за границей. Первого сентября 1938 года жена приехала в Москву».

Значит, это было необходимо – чтобы «Сильвия» оставалась не то в Париже, не то в Лондоне, пусть даже с маленьким ребёнком, и это, как можно понять, было не очень легко для неё, оказавшейся одной, без мужа. Подробностей её пребывания за кордоном мы, разумеется, не знаем.

Можно также сделать вывод, что в Службе о сотрудниках заботились по-настоящему – если уж намеревались отправить «Стефана» за женой. Понятно, что оно не получилось в силу сложившихся обстоятельств – из-за всех этих побегов и провалов. Где гарантия, что нелегал не будет опознан кем-нибудь на парижском бульваре Осман? Рисковать не стоило – всё равно и отправят Фини оттуда, и встретят здесь… Конечно же, соответствующие указания были даны. Вот, в частности, «Записка», переданная по засекреченной высокочастотной связи – ВЧ:

Нач[альнику] [Дописано фиолетовым карандашом: «3-го отдела». – А. Б.] УНКВД по Ленинградской области Альтману.

В числе едущих на пароходе «Андрей Жданов» находится Ульмер Антони с дочерью Элизабет. Просим обеспечить её встречу, пропуск багажа и отправку её с дочерью в Москву. Выдайте на руки пятьсот рублей. Расходы по её отправке вышлем почтой. Пассов.

Начальник 5 отдела 1 Управления НКВД

ст[арший] майор госбезопасности (Пассов).

28. VIII.38 г.

Кажется, всё ясно, но дальше начинается наш извечный российский бардак.

Нет, «Сильвию» встретили как положено, препроводили дальше, однако начальнику разведки пришлось отправлять в город на Неве новую телеграмму, да ещё и не одну – словно бы других дел у него не было. Вот это и есть следствие бардака…

Сов[ершенно] секретно

Зам[естителю] нач[альника] УНКВД по Ленинградской области.

Г[ород] Ленинград. 13 сентября

29 августа на п[аро]/х[оде] «Андрей Жданов» в Ленинград прибыла гр[аждан]ка Ульмерова Антони (наш объект). В связи с запозданием телеграммы ГУПВО о пропуске вещей гр[аждан]ки Ульмеровой без досмотра, её вещи были досмотрены на общих основаниях и, согласно заявления КПП, должны были быть направлены в Москву по адресу “Ново-Московская” гостиница.

Вещи гр[аждан]ки Ульмеровой в Москву до сих пор не прибыли. 8 сентября по ВЧ мы просили сообщить, когда и по каким документам вещи гр[аждан]ки Ульмеровой направлены в Москву, но ответа так и не получили.

Вторично прошу распоряжения срочно сообщить, куда и когда направлены вещи гр[аждан]ки Ульмеровой.

Нач[альник] 5 отдела 1 Упр[авления] НКВД

ст[арший] майор гос[ударственной] безопасности (Пассов).

В ответ приходит телеграмма на красивом бланке с «шапкой» красного цвета:

Второй специальный отдел НКВД СССР. Правительственная ВЧ связь. Телеграмма.

15.9.38

Москва НКВД СССР тов. Пассову

Ваш нр 431872 справке Ленинградской портовой таможни вещи Ульмеровой в количестве 9 места весом 590 кгр отправлены десятого сентября в адрес Московской таможни со станции Новый порт в сборном вагоне нр 536412 при жел. дор. накладной 214755 провозной ведомости 153 транзитом.

Телеграмму подписал заместитель начальника Ленинградского управления Арон Меерович Хатеневер[322].

Двадцать восьмого сентября Пассов отправляет телеграмму начальнику Главного управления войск пограничной и внутренней охраны НКВД СССР комдиву Александру Ковалёву[323]: «Прошу Вашего распоряжения о выдаче без досмотра багажа гр[аждан]ки Ульмер Антони. Багаж находится в Московской таможне». Ну вот, всего месяц – и необходимые личные вещи были получены…

Причём, вопреки ранее приведённому утверждению, багаж был привезён не в какую-то коммунальную квартиру, а в гостиницу, где и проживал Арнольд Дейч, именуемый Виктором Гюртлером, так сказать, австрийско-подданный. (Но при этом на заседании Президиума ВЦИК от 10 декабря того же 1937 года он был принят в советское гражданство под именем Стефана Генриковича [Именно так. – А. Б.] Ланга, хотя советский паспорт он получил несколько позже.)

Все правила конспирации соблюдались неукоснительно, а потому Дейч имел даже «Вид на жительство для иностранца»: «Предъявителю настоящего вида австрийскому гр-ну Гюртлер Виктору, имеющему визу на въезд в СССР…, выданную Консульством СССР в Вене, разрешено пребывание в Союзе… сроком по двадцать седьмое марта 1938 г. 27 декабря 1937 г.». В этом «виде» была указана профессия «иностранца» – инженер.

Поскольку он проживал в Москве именно под этой «легендой», а не как советский гражданин-«возвращенец», то можно сделать вывод, что сюда «Стефан» приехал ненадолго и впереди у него – новая загранкомандировка. Если так, то, повторим, он должен жить по тем правилам, по которым живут иностранцы в России. В частности, за ним должно присматривать «недреманное око» «всевидящего» НКВД. Конечно, из 5-го отдела, из разведки, можно было заглянуть в 3-й отдел, в контрразведку, благо располагались они тогда в одном здании на площади Дзержинского, и попросить снять наблюдение с «объекта», как это официально называется, – но это, вне всякого сомнения, означало бы «засветить» нелегала. Нет смысла объяснять, к чему оно могло привести.

Хотя, если говорить честно, время тогда было такое… недоверчивое, что ли? Среди чекистов ходила не совсем шутливая присказка: «лучше перебдеть, чем недобдеть», так что «врагов народа» искали на полном серьёзе даже там, где им делать было совершенно нечего. А тут – человек, вернувшийся из-за кордона, иностранец по происхождению, бывший коминтерновец, немало проработавший бок о бок в теми самыми «врагами». Почему бы и не присмотреться, лишний раз не проконтролировать, с кем он там контачит, с кем встречается?

И вот добросовестные агенты, работающие в гостинице (это можно понять по содержанию текстов), писали свои «Агентурные донесения»:

13 декабря 1938 года.

В номере 531 гостиницы Москва проживает Гюртлер с женой, которого продолжают посещать в большом количестве и очень часто лица иностранного типа.

Последнее время Гюртлер с женой часто куда-то уходит и возвращается в 12 – 1 час ночи, ребёнка оставляют в номере и просят присматривать за ним горничных.

11/XII с.г. днём Гюртлер посетила Зарубина[324], жена сотрудника НКВД[325].

Продолжает выносить из номера чемоданы.

Справка: Гюртлер, по учёту 3-го Спецотд. НКВД СССР проходит, материал направлен в 5-й отдел ГУГБ НКВД.

Что было в тех чемоданах, мы, разумеется, не знаем – а вот Зарубина-Горская – человек известный, сотрудник ОГПУ с 1925 года. С Дейчем её связывали не только происхождение, учёба в Венском университете, явные встречи в европейских странах на «нелегалке», но даже и партийный псевдоним – так получилось, что она была «Анной Дейч». Но были ли их контакты личными, как у земляков, или служебными – нам неизвестно. Мало что может сказать и следующее сообщение, хотя фамилия «Горский» настораживает по названной выше причине. Но – ничего конкретного мы не знаем.

28 декабря 1938 года.

26 декабря с.г. к дежурной по пятому этажу пришёл неизвестный молодой человек с запиской и спрашивал Горского в номере 531, тогда как в этом номере живёт иностранец Гюртлер. Этот человек зашёл в номер, пробыв немного ушёл. У Гюртлера в номере часто бывает коридорный Лебедев и горничная Серёгина, которая и присматривает за ребёнком Гюртлера в их отсутствие.

Справка: Гюртлер, по учёту 3-го Спецотд. НКВД СССР проходит, материал направлен в 5-й отдел ГУГБ НКВД.

Можно привести ещё целый ряд подобных справок, однако это не имеет никакого смысла – информации там для нас практически нет.

Глава 18

Жизнь в ожидании

Зато порой всплывала и другая информация, реально представлявшая интерес для всё тех же «компетентных органов».

Вот, например, «Справка», датированная 17 апреля 1939 г.:

На встречах “Стефан” сообщил, что бывает у Андора [Первоначально напечатано «Гандора», исправлено от руки. – А. Б.] Габора и Ольги Гальперн – антифашистских писателей, проживающих в СССР.

Письма от своих родных он также получает через их посредство.

По данным 3-го Отдела ГУГБ – Габор и Гальперн разрабатываются как троцкисты (см. справку в деле «Люкси»).

Ст[арший] о[пер]/уполномоченный 4 отд[еле]ния 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

лейтенант госбезопасности (Каждан[326]).

Можно полагать, что эта разработка ничего не дала – ни по самому Дейчу, ни по его давним контактам, потому как осталась без результатов.

А вот ещё более серьёзный, так скажем, документ на грозном бланке «НКВД СССР. СЛЕДСТВЕННАЯ ЧАСТЬ ГУГБ»:

Служебная записка

Зам[естителю] начальника 5 Отдела ГУГБ НКВД СССР

Майору государственной безопасности – тов. Прудникову. [Под фамилией, в правом углу, стоит чья-то неразборчивая роспись, как «Прудников» она никак не читается, и дата «31.12.40». – А. Б.]

Из собственноручных показаний от 13/XII-1938 года Боровой говорит лишь о том, что: «В конце января 1937 г. я приступил к приёмке сети от «Стефана» и «Манна» по линии военно-технической».

Других показаний о «Стефане» Боровой не давал.

Зам[еститель] начальника Следчасти ГУГБ НКВД СССР

Капитан государственной безопасности (Родос[327])

Обращаем внимание на то, что справка, в которой говорится о показаниях Абрамова-Мирова, заявившего, что Дейч – немецкий шпион, датирована 30-м числом. То есть явно какая-то информация собиралась целенаправленно…

Можно сказать, что Арнольду Генриховичу повезло – хотя он и попал в поле зрения следователя Родоса, но так, чуть-чуть, без каких-либо соответствующих выводов и неприятностей. Ведь Борис Родос относился к тем людям, с которыми лучше было вообще никак и никогда не встречаться. Известен старый газетный штамп: «Его фамилия золотыми буквами вписана в историю…» – примерно так же можно сказать и про этого человека, с фамилией, созвучной названию лежащего в Эгейском море греческого острова, вот только буквы в данном случае оказались отнюдь не золотые, а кровавые, но всё равно – накрепко вписанные в историю. Это не преувеличение: имя Бориса Родоса даже прозвучало в докладе Хрущёва на приснопамятном ХХ съезде КПСС – как следователя, «который в своё время вёл следствие и допрашивал Косиора, Чубаря и Косарева[328]». Впрочем, далеко не только их одних: через руки Родоса (не только в переносном, но и в прямом смысле слова, потому как он самолично и зверски избивал и пытал заключённых) прошли как организаторы и вдохновители репрессивной кампании партработники Постышев и Эйхе[329], так и ревностно претворявший её в жизнь бывший «сталинский железный нарком» Ежов. Ну, эти-то, как говорится, за что боролись, на то и напоролись, а вот кого по-настоящему жалко, так это Героев Советского Союза генералов Штерна, Рычагова, Смушкевича[330]… Список можно продолжать, притом что итог будет везде одинаков: расстрел.

Такая же горькая участь постигла и «Мишу» – резидента Борового, хотя, когда именно это произошло – неизвестно, потому как в биографиях его сказано, что «в начале Великой Отечественной войны». Упомянутый в справке «Манн», хорошо нам известный Теодор Малли, был расстрелян 20 сентября 1938 года, то есть ещё до того, как Боровой давал показания, в которых имена «Манна» и «Стефана» прозвучали «в связке». Иногда подобной «связки» было вполне достаточно для вынесения обвинительного приговора.

Однако Арнольда Дейча «чаша сия» миновала…

Кстати, есть версия, что «Стефан» вызвал подозрения у только что – 2 декабря 1938 года – назначенного начальника разведки, 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР, комиссара госбезопасности 3-го ранга В.Г. Деканозова: «В декабре 1938 года помощник начальника отделения, в котором числился Дейч, представил на имя начальника внешней разведки рапорт о выплате преподавателю русского языка 165 рублей за занятия с разведчиком. Последовала резолюция: “…не занимайтесь чепухой. ‘Стефана’ надо хорошо проверить, а не учить языкам. Деканозов”»[331]. В 1920-е годы Владимир Георгиевич служил в ЧК Азербайджана и Грузии, затем находился на партийной работе в Закавказье, опыта разведывательной работы не имел. Вполне возможно, что ретивого начальника разведки «подправил» опытный чекист – новый нарком Лаврентий Берия, который всё-таки хорошо разбирался в людях и умел ценить кадры.

Могло быть и ещё что-то в плане «наездов» на вернувшегося из-за кордона работника, чего мы не знаем – «бдительность» тогда была в моде, потому как товарищ Сталин дал соответствующую «установку», что произошло на памятном для нас Пленуме ЦК ВКП(б), проходившем на рубеже зимы – весны 1937 года. «Попутно Сталин облёк в самую категорическую формулировку свою теорию о непрерывном усилении классовой борьбы: “…Чем больше будем продвигаться вперёд, чем больше будем иметь успехов, тем больше будут ослабляться остатки эксплуататорских классов, тем скорее будут они идти на более острые формы борьбы, тем больше они будут пакостить Советскому государству”»[332].

В чём-то Иосиф Виссарионович оказался прав – успехи СССР реально вызывали озлобление за рубежом, но «могильщиком» великого социального эксперимента стала переродившаяся в результате долгого сидения на руководящих постах верхушка страны. Те люди, которые почувствовали, что при капитализме им будет жить гораздо комфортнее, нежели в «государстве трудящихся». Поэтому далеко не все «сигналы» тогда были ложными, продиктованными корыстными и иными интересами. Многие люди с болью в сердце сообщали «наверх» о разного рода нарушениях социалистической законности, злоупотреблениях властью и мздоимстве чиновников и тому подобных явлениях… Без этих заявлений трудящихся многие преступления так бы и оставались безнаказанными.

Кстати, в личном деле Арнольда Дейча находится рапорт, направленный им на имя начальника теперь уже 7-го отдела ГУГБ НКВД старшего майора госбезопасности Зельмана Пассова. «Стефан» писал:

Считаю нужным довести до Вашего сведения несколько фактов относительно жены Рейфа – Лизы Рейф.

1) Я не считаю её ни сумасшедшей, ни психически ненормальной. Она истеричка или, скорее всего, разложившийся человек. Она нам совершенно чужда, бесстыдна. Вполне сознаёт все свои действия и поступки. Хитра и расчётлива. Все эти “качества” она употребляет для своих целей, чуждых нам и, особенно, нашей работе.

2) Благодаря тому, что к Рейфу на квартиру приходят наши работники по делам службы и попустительству самого Рейфа, жена его имеет возможность знакомиться со многими подпольщиками [Имеются в виду разведчики-нелегалы. – А. Б.], узнаёт о нашей работе, о приезде и отъезде работников. Многие т.т. [товарищи] не предупреждены о её характере, вследствие чего доверяют ей, как жене нашего ответственного работника (к примеру, Виктор и Эльза). Эти же т.т. являются часто свидетелями семейных дрязг, сцен и бесконечных споров между Рейфом и его женой. Это в свою очередь оставляет у этих т.т. неприятное впечатление от того, что ответственный работник, руководящий их работой, имеет такую жену. […]

4) Её отношение и интерес к нашим работникам частично надо отнести к желанию получить для себя вещи из-за границы. Поэтому она часто с ведома Рейфа, частично без этого, прибегает к совершенно недопустимым мерам, и отсюда её интерес к отъезжающим и приезжающим. […]

8) Однажды в присутствии Рейфа рассказала мне как она узнала, где именно на подпольной работе находится Рейф. Для этого она приблизилась к Игорю Лебединскому и сделала вид, что уже знает, где находится Вилли, тот назвал ей город – для проверки. Таким же путём она приблизилась к Августу, жена которого просила Лизу “помочь ей удержать Августа, так как у него есть другая женщина”. В виде вознаграждения за это Лиза просила жену Августа узнать, в какой стране находится Рейф. […]

Уже 4 года Рейф обещает т.т. развестись с женой, но продолжает, однако, с ней жить. Что его связывает с ней – остаётся для всех загадкой, никто не может этого понять.

(Стефан)

3. V.38.

Рапорт этот состоит из 13 пунктов – и в каждом, соответственно, содержится негативная информация. Внизу, под машинописным текстом, карандашная надпись: «В большей части заявление подтверждено». Подпись, очевидно, майора госбезопасности Базарова[333], опытнейшего сотрудника, который в то время как раз находился в Союзе.

Что можно сказать по поводу этого документа? Если Рейф четыре года обещал развестись с женой, значит, всё вышеописанное ему высказывали в глаза. Не помогло. Но ведь понятно, что подобное поведение супруги представляло опасность и для самой Службы, и для конкретных людей, работавших «в поле». А если вдобавок за время отсутствия мужа к ней мог «найти подход» какой-нибудь представитель «другой стороны» (судя по пропущенным пунктам рапорта, такое вполне могло произойти), то всё вообще могло бы закончиться катастрофой…

В то время, с мая 1938 года, Рейф занимал должность помощника начальника отделения 5-го отдела 1-го управления НКВД СССР. «В июле 1938 г. [он был] арестован. 28 августа того же года Военной коллегией Верховного Суда приговорён к высшей мере наказания “за участие в контрреволюционной террористической организации” и в тот же день расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.»[334].

Дейч осваивался на вновь обретённой Родине, и не будем говорить, что это давалось ему легко. Хотя в «Очерках истории внешней разведки» и написано: «Возвратившись в СССР, супруги Дейч получили советское гражданство и паспорта на имя Ланг Стефана Григорьевича и Жозефины Павловны. Сделано это было по желанию самих заявителей. Оставаясь в кадрах внешней разведки, Дейч был рекомендован в Институт мирового хозяйства Академии Наук на должность старшего научного сотрудника»[335].

Но это всё не совсем так – точнее, всё это не было так быстро и так просто. Можно даже сказать, что это происходило очень и очень медленно. Подтверждением тому – «Справка» из личного дела Арнольда Дейча:

По указанию Зам[естителя] Нач[ачальника] 4-го Отделения тов[арища] Судоплатова, я встретился со «Стефаном», с которым имел беседу по вопросу его определения на работу.

«Стефан» сказал, что уже в течение продолжительного времени он добивается устройства его на работу и ставил вопрос перед людьми, связанными с ним, но его попытки оказались безрезультатными.

Он высказал мнение, что в течение 11 месяцев, которые он здесь проживает, он никакой работы не выполняет, а лишь получает зарплату, что его очень тяготит. Он жаловался, что оторван от коллектива и не имеет возможности присутствовать на партийном собрании (он член ВКП(б) с 1931 г.). Его членство в партии ограничивается лишь уплатой членских взносов, и то не лично, а через т[оварища] Зарубина.

Несмотря на то, что он уже принят в совгражданство, он не имеет ещё настоящего паспорта.

Такое «нелегальное» положение его очень удручает, и он морально угнетён. […]

Он высказал желание работать в одном из научно-исследовательских институтов специально-экономического цикла в качестве научного сотрудника.

Для определения Стефана на работу 5-м Отделом послано соответствующее отношение в ЦК.

Ст[арший] о[пер]/уполномоченный 4 отд[еле]ния 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

лейтенант госбезопасности (Каждан).

«Справка» эта датирована 9 апреля 1939 года! То есть у Дейча, приехавшего в Союз в ноябре 1937 года, ещё даже нормального паспорта не было! Вот как получается: за кордоном он жил по надёжным, подлинным документам, а в своей теперь уже стране – не имел настоящего паспорта! Нет смысла объяснять, что в нашем государстве это всегда было чревато большими неприятностями.

Не знаем, известны ли были Жозефине Павловне знаменитые некрасовские строки:

Доля ты! – русская долюшка женская!

Вряд ли труднее сыскать.

Но явно, что этой «доли» ей пришлось хлебнуть на собственном опыте.

Вот справка, датированная 16 апреля 1939 года и подписанная тем же лейтенантом госбезопасности Кажданом, о встрече – по просьбе «Стефана» и с санкции Судоплатова – с «Сильвией»:

Она поставила передо мной такие вопросы:

1 – Она желает устроиться на работу в качестве ученицы-линотипистки в типографию Издательства Иностранных рабочих в СССР. Рекомендует её туда Шандор [Напечатано «Андор», «Ш» дописано от руки. – А. Б.] Габор (редактор венгерского журнала, издающегося в Москве).

У неё на руках нет никаких документов. Она просила форсировать оформление её в гражданство СССР и как-то легализовать её положение, т. к. она проживает по незаконному паспорту.

2 – В течение 3-х лет, благодаря сложившимся обстоятельствам, она не платит членских взносов в партию и вообще никакой, даже формальной, связи с партией не имеет. (На чистке партии в 1933 г. она была переведена из членов КП Австрии в кандидаты ВКП(б).)

Она просила в разрешении этого вопроса.

3 – «Сильвия» просила, при оформлении её в наше гражданство отметить, что местом рождения её дочери является г. Москва. В действительности, она (дочь) родилась в Лондоне в 1936 г.

Она это мотивирует тем, чтобы в дальнейшем не возникло перед её дочерью необходимости излишнего объяснения.

«Сильвия» также просила содействовать в принятии её ребёнка в детский сад на летнее время.

Я ответил, что все вопросы я согласую с начальником и по возможности их в скором времени разрешим.

Кстати, в это время «супруги Ланг» проживали в центре Москвы, по адресу: Большой Кисловский переулок, дом 4, квартира 9. Кстати, это очень даже близко к Кремлю – где-то минут десять прогулочным шагом…

Разумеется, напрашивается вывод о бездушности чиновников, фактическом бесправии человека в обществе: отработал, выполнил свою задачу – и теперь про тебя могут просто забыть, ты никому не нужен. Но нет, всё как раз было совсем наоборот: Дейча готовили к выполнению нового задания, так что легализация его в советских условиях не имела смысла, а может быть даже была бы и вредна – объясняй потом, куда человек делся.

Между тем в личном деле Дейча находится несколько документов, согласно которым можно сказать: «Вот – сейчас!», «Ну вот – уже!». Однако…

Народному комиссару внутренних дел Союза ССР

Генеральному комиссару гос[ударственной] безопасности

Тов[арищу] Ежову

Рапорт

Прошу Вашей санкции на отправку в подполье в США тов. Стефана в качестве руководителя резидентуры.

Тов[арищ] Стефан (Арнольд Дейч), член ВКП(б) с декабря 1931 г., б[ывший] член австрийской компартии с 1924 года, родился в Вене в 1904 году. На нелегальной работе за кордоном по линии ИНО с 1932 года. Проявил себя на различных участках подполья как исключительно боевой, инициативный и преданный работник.

Нач[альник] 7-го отдела ГУГБ НКВД СССР

Комиссар Гос[ударственной] безопасности 2 ранга (Слуцкий).

Рапорт этот был подписан в декабре 1937 года. Почему не была дана требуемая санкция – мы не знаем. Но это, можно понять, не было категорическим отказом, после которого вопрос закрывается, а кандидатура снимается, заменяется – как угодно, в общем, больше не предлагается, ведь тут уже три месяца спустя, 15 марта 1938 года, подписывается новый рапорт на ту же тему – правда, уже другими людьми.

Заместителю народного комиссара внутренних дел Союза ССР

комкору тов[арищу] Фриновскому[336]

Рапорт

Прошу Вашего разрешения на посылку в долгосрочную командировку тов[арища] Дейч Арнольда.

Приложение: справка.

Заместитель начальника 7 отдела ГУГБ НКВД

майор государствен[ной] безопасности (Шпигельглас).

После скоропостижной смерти Слуцкого Сергей Михайлович Шпигельглас исполнял обязанности начальника разведки. В приложенной к его рапорту справке, подписанной за начальника 10-го сектора 7-го отдела ГУГБ НКВД майором госбезопасности Базаровым, ранее – нелегальным резидентом в США, была дана краткая биография Дейча и указано, что он направляется в США в качестве нелегального резидента. И вновь почему-то не направили. Но и «крест» на его кандидатуре поставлен не был, более того – вопрос отправки «Стефана» тщательно прорабатывался, о чём свидетельствует ещё один рапорт, написанный теперь в адрес нового наркома – Лаврентия Берия, новым начальником разведки – Павлом Фитиным 31 декабря 1940 года. Кстати, вполне возможно, что приведённые нами ранее справки как раз от этого времени, свидетельствующие о некоторых контактах (были бы серьёзные связи – не так бы всё кончилось), были получены в связи с этим.

Народному комиссару внутренних дел Союза ССР

тов[арищу] Л. Берия

Прошу Вашей санкции на организацию в США нелегальной резидентуры и посылку в качестве нелегального резидента тов[арища] «Стефана» и в качестве его помощника тов[арища] Крешина[337] [Вписано в печатный текст. – А. Б.].

На нелегальную резидентуру предполагается возложить следующие задачи:

1. Восстановление связи и работа с источниками «19», «Найгель» и «Морис».

2. Организацию новых вербовок, в особенности на оборонных предприятиях и в Министерствах, куда посредством легальной резидентуры проникнуть не представляется возможным.

3. Организацию вербовок агентуры с целью переброски таковой в Европу.

Для переброски в США указанных работников предполагается использовать массовое переселение в США и др. страны Америки евреев из Прибалтики.

Начальник 5 отдела ГУГБ НКВД СССР

Ст[арший] майор госуд[арственной] безопасности (Фитин).

К сожалению, в левом верхнем углу рапорта было написано карандашом: «В жизнь проведено не было». А ведь если обратиться к опыту работы в Великобритании, «Стефан» вполне бы справился с этими задачами. Но что-то не складывалось, не получалось, а потому, как можно понять, Дейч изнывал в ожидании – уж кому, как не ему, было знать, что происходит в мире и какие опасности надвигаются в глобальном масштабе на нашу страну. Ведь уже и Версальский договор, считавшийся гарантией мира в Европе, трещал по швам. Там, в частности, в VI отделе была статья 80, гласившая: «Германия признаёт и будет строго уважать независимость Австрии в границах, которые будут установлены Договором, заключённым между этим Государством и Главными Союзными и Объединившимися Державами; она признаёт, что эта независимость будет неотчуждаема, разве только последует согласие Совета Лиги Наций»[338].

Идя на прямое нарушение положений этой статьи, Адольф Гитлер 11 марта 1938 года подписал Директиву Верховному командованию вермахта № 1:

1. Я намерен, если другие средства не приведут к цели, осуществить вторжение в Австрию вооружёнными силами, чтобы установить там конституционные порядки и пресечь дальнейшие акты насилия над настроенным в пользу Германии населением.

2. Командование всей операцией в целом я принимаю на себя. […]

5. Войскам действовать с учётом того, что мы не хотим вести войну с братским народом. Мы заинтересованы в том, чтобы вся операция прошла без применения силы, как мирное вступление в страну, население которой приветствует наши действия. Поэтому избегать всяких провокаций. Но если будет оказано сопротивление, то сломить его с полной беспощадностью силой оружия.

Переходящие на нашу сторону австрийские соединения немедленно принимать под немецкое командование[339].

Какого-либо организованного вооружённого сопротивления Австрия не оказала. В мировой политический лексикон крепко-накрепко вошло слово «аншлюс», о котором мы говорили выше. «14 марта Гитлер подписал указ, по которому Австрия объявлялась провинцией рейха. На австрийских антифашистов обрушились репрессии, десятки тысяч патриотов были брошены в тюрьмы и концентрационные лагеря. […] Западные державы признали захват Австрии свершившимся фактом и преобразовали свои дипломатические представительства в Вене в генеральные консульства»[340]. Никто, разумеется, никакого согласия у Лиги Наций не запрашивал. Зато на присоединённых, вернее – захваченных – австрийских землях тут же был открыт концентрационный лагерь Маутхаузен.

К чему мы столь подробно останавливаемся на делах «бывшей Австрии»? Там остались «корни» и «Стефана» – его родители, и «Сильвии» – её овдовевшая мать… Известно, что на этой территории евреи были лишены большей части гражданских прав, а давление на них постоянно усиливалось. Не за горами уже было время, когда за одну только принадлежность в этой нации начнут отправлять в концлагерь, а затем и в газовые камеры.

Понятно, что руководство разведки не могло оставить своих сотрудников (пусть и пребывающих в резерве) один на один с такой проблемой. Времена действительно были жёсткие, однако люди в большинстве своём были умные и как руководители – толковые. Это уже позже начальники у нас стали подбирать себе таких замов, чтобы, во-первых, заместитель не мог подсидеть шефа, а во-вторых, чтобы он своей «простотой» подчёркивал мудрость руководителя. Так что в данном случае – в то далёкое время – дело, как бы сугубо личное, превращалось в государственное и решалось на действительно высшем уровне. Тому в подтверждение – рапорт начальника разведки Пассова заместителю наркома внутренних дел комкору Фриновскому: «В Австрии находится мать жены нелегального работника “Стефана”, находящегося сейчас в Союзе. Находясь за кордоном, “Стефан” материально поддерживал старушку, сейчас, в связи с создавшимися там условиями, это невозможно, и “Стефан” ходатайствует о выдаче ему 100 англ. фунтов, которые мать должна внести в виде налога за разрешение на выезд из Австрии. Эти деньги “Стефан” будет постепенно возвращать». Рапорт датирован 1 июня 1938 года.

К сожалению, не всё зависело даже от руководства НКВД – тем более если вопрос приходилось решать, как говорится, с выходом «на международную арену». А потому 5 июня 1939 года лейтенант госбезопасности Каждан докладывал уже новому руководству – вышеупомянутые Пассов и Фриновский к тому времени были арестованы и пребывали в тюремных камерах, – однако, очевидно, вопрос с контроля снят не был:

4 июня с.г. я имел очередную встречу со «Стефаном».

На встрече «Стефан» ещё раз высказал своё недовольство, что он до сих пор не работает, несмотря на то что ему уже давно обещают разрешить этот вопрос. Настроение его довольно пессимистическое.

В процесс беседы со «Стефаном» я выяснил следующее: его родные – отец и мать проживают в Вене. Их родственники, проживающие в Лондоне, выхлопотали им визы для переезда в Англию. Но германские власти им не разрешают выехать (это дело уже тянется несколько месяцев). Их положение обречённое.

Кроме того, «Стефан» поставил мне следующий вопрос: мать его жены сейчас проживает в Вене. Вследствие фашистского режима она лишена всяких средств к существованию и обречена на голодную смерть, поэтому «Стефан» просит разрешения ему помочь в отправке ей определённой денежной суммы.

«Стефан» указал, что ему неудобно выступать каждый раз в роли просителя, но это вызвано его настоящим положением. Я ему объяснил на трудность этого мероприятия и обещал об этом доложить руководству.

Описывать все перипетии решения этого вопроса мы не будем. Скажем так: не всё получилось столь просто и быстро, как бы хотелось, однако в конце концов родственники семьи Ланг покинули ставший таким негостеприимным Остмарк, как теперь стала называться Австрия. (Иногда всё-таки кажется, что советская разведка была всесильной.) Сам же Арнольд Дейч продолжал пребывать в режиме ожидания заморского путешествия, потому как Европа была для него напрочь закрыта. И он, и руководство это прекрасно понимали, хотя документальное подтверждение пришло несколько позже. И вот – очередная «Справка»:

31 марта 1941 года «Вадим» сообщил, что «Тони» передал следующее:

1. Учреждение «Тони» уверено, что «Стефан» наш агент.

2. В формуляре «Стефана» имеются его установочные данные и нечто вроде выписки из въездного дела с указанием дат его приезда и отъезда.

3. В деле нет данных об агентуре, связанной с «Стефаном» и о его связях вообще.

4. При въезде «Стефана» за него поручался дядя.

Учреждение «Тони» взяло в активную разработку не только дядю, но его ближайшее окружение по подозрению причастности их к нашей или немецкой разведкам.

Эти данные интереса для нас не представляют. «Вадим» дал задание при наличии возможности просмотреть формуляры на «Стефана» и «Миши».

Как много в этой «Справке» интересного! Но прежде расшифруем псевдоним «Вадим», потому как со «Стефаном», «Тони» и «Мишей» мы уже знакомы. «Вадим» – это Анатолий Горский[341], резидент в Лондоне, который «во времена Дейча» выполнял обязанности шифровальщика и помощника резидента. «Учреждение “Тони”» – то есть та «контора», в которой работал Энтони Блант, насколько мы помним, именовалось контрразведкой MИ-5. Отсюда вывод: британские spycatchers – ловцы шпионов – отнюдь не были такими благодушными ребятами, как это могло показаться, когда Дейчу прямо намекнули: мол, уезжаешь, так и не задерживайся, а мы лишних вопросов задавать не будем… Но в этих вопросах они потом разобрались сами, хотя и не смогли найти никакой интересующей их информации по агентуре, оставшейся на Британской земле. Но явно, что ни «Стефану», ни «Мише» обратной дороги на Остров уже не было.

Праздное сидение в Москве Арнольда Дейча не устраивало, и он «теребил» своё непосредственное начальство. Оно, соответственно, обращалось выше:

Заместителю народного комиссара внутренних дел Союза ССР

комиссару госбезопасности 1 ранга тов[арищу] Берия

Рапорт

В конце 1937 года в Советский Союза был отозван крупный вербовщик нелегального аппарата нештатный работник тов. Ланг Стефан Григорьевич. Его отзыв был вызван предательством «Раймонда», которому было известно о месте его работы.

11 месяцев он сидит без дела на нашем содержании.

Учитывая, что вопрос о его использовании на работе заграницей сейчас решён быть не может, – прошу Вашего согласия устроить тов. Ланга на работу вне наших органов.

«11» октября 1938 г.

Нач[альник] V отдела ГУГБ НКВД СССР

Ст[арший] майор госбезопасности (Пассов)».

[На этом рапорте – резолюция карандашом].

Вр[еменно] уст[роить] на другую работу вне НКВД

Л[аврентий] Б[ерия] – 13/Х.

Кажется, раз уже сам Берия распорядился, то всё предельно просто, однако это не совсем так. Люди не появляются ниоткуда, так же, как и не исчезают без соответствующего решения суда. (Ну или по каким иным уважительным причинам.) Вот и Дейч, выйдя на временную работу в гражданское, не связанное с НКВД учреждение, должен был иметь соответствующую биографию, чтобы не быть расшифрованным как сотрудник внешней разведки – впереди ведь ожидалась новая командировка. Но как его можно было «легендировать», если из своих 34 лет он провёл в Союзе лишь несколько месяцев в 1932 году, сколько-то в отпусках и ещё год по возвращении? На какой-нибудь Урюпинск, где он якобы прозябал до приезда в Москву, его биографию не спишешь – да ещё и явно с не слишком хорошим русским языком. А значит, лучше всего сказать полуправду – мол, действительно нелегально работал за кордоном, но по линии Коминтерна, там много могло быть всякой разной работы, но вряд ли кто из будущих сослуживцев захочет лезть в дела этой таинственной организации. Изображать из себя «чистого», то есть не имеющего отношения к спецслужбам, дипломата было бы нелепо: и в дипломатическом ведомстве чиновники движутся по карьерной лестнице, а не переходят вдруг, без особых причин, в научные институты. К тому же дипломата можно и расспросить о «закордонной» жизни – ничего предосудительного в таком интересе нет.

Очевидно, Дейч, как опытный нелегал, сам предложил вариант своей биографии, указывая, как обойти неизбежные «подводные камни» даже небольшого, казалось бы, размера. Об этом свидетельствует следующий документ – вариант справки из его личного дела:

Работа: с 1928 по 1937 г. нелегальная работа для Коминтерна.

Работал в Австрии, Франции, Англии (для Коминтерна).

1937 г. Возвращение в Советский Союз. Приём в советское гражданство. Работа в качестве школьного учителя у пограничников английского и немецкого языка. Это объясняет, почему его партбилет выдан в парткоме НКВД (если партбилет может быть обменен, то это значит, что я работал как учитель английского и немецкого языков в школе ЦК, поэтому и партбилет получил здесь).

Ну и так далее.

И здесь, как и при работе за рубежом, приходилось просчитывать и учитывать всё до мелочей. Мало ли с кем придётся встретиться, кто может оказаться рядом. Недооценивать противника никогда нельзя, даже если он всего лишь вероятный – или возможный. Ведь кто там, на Острове, мог предполагать, что «честолюбивый профессор из Вены» на самом деле является сотрудником разведки из Москвы?

Если быть до конца честными, то мы абсолютно ничего не знаем о том, над чем трудился Арнольд Дейч в академическом Институте мирового хозяйства и мировой политики, что именно он там делал. Судя по тому, что он несколько раз готовился отправиться в Соединённые Штаты, вряд ли эта работа захватывала его целиком. К тому же можно сказать, и прошлое его не отпускало – в сложившихся условиях он, очевидно, был в разведке самым серьёзным специалистом по Великобритании, и Служба активно пользовалась его наработками. Например, им была составлена такая справка «О возможности встречи с нашими сотрудниками в Англии вне самой Англии»:

Когда я последний раз был у тов. Фитина, он меня спросил, какие возможности встретиться с «Мольером» вне Англии. Я указал, что «Мольера» можно в любое время вызвать, например, в Париж на воскресенье с обратным воскресным билетом, дающим право пребывания во Франции три дня. Таким образом «Мольер» мог бы выехать из Англии без паспорта, проехать туда и обратно без пограничных отметок и без того, чтобы английские власти знали, что он куда-то уезжал за-границу [Так в оригинале. – А. Б.]. Десятки тысяч англичан, французов и бельгийцев пользуются еженедельно этой туристской возможностью. «Мольер», как и другие наши сотрудники, могут в случае надобности несколько раз встретиться с нашими людьми таким путём.

Понятно, что такой информацией мог обладать только человек, имеющий соответствующий опыт; второй вывод, который можно сделать: Дейч напрямую общался с начальником разведки, причём достаточно регулярно. Известно даже, что между ними сложились товарищеские взаимоотношения – Павел Фитин был на три года моложе Арнольда Генриховича и тоже был человеком мыслящим, творческим и по-человечески привлекательным. Сходятся ведь не только противоположности, о чём говорится чаще всего, но и люди, добросовестно, правильно и умело делающие своё дело.

Уточним также, что Фитин, ставший начальником разведки всего через год после прихода в органы НКВД, избрал очень правильную позицию в своих взаимоотношениях с подчинёнными: он с подчёркнутым уважением относился к опытным сотрудникам, не стеснялся обращаться к ним за советом или консультацией, но и не отгораживался от тех, с кем вместе начинал службу в «органах», сохраняя с ними товарищеские или даже дружеские отношения. Однако при необходимости, как начальник, мог строго потребовать как с тех, так и с других…

Нет сомнения, что Дейч говорил Фитину о том, что надо восстанавливать и поддерживать связи с «Кембриджской пятёркой» и другой агентурой, не потерять их, не оставить на произвол судьбы – особенно сейчас, в сложное предвоенное, как оба они понимали, время. Впрочем, о том же самом он говорил изначально, буквально с первых дней по своем приезде в Москву – вспомним письмо Шпигельгласу от февраля 1938 года.

Арнольд Дейч был предан своему делу, так что предыдущее место работы (службы? – хотя, как нам известно, он так и не был аттестован на офицерское звание, но это всё равно была служба) являлось для него не просто карьерной ступенькой – перешагнул и забыл, а частью всё того же пути, который он избрал себе в жизни. Потому он искренне переживал за то, что не смог, не успел сделать из-за своего скоропалительного отъезда: «За последний период моего пребывания в Лондоне нами была начата работа по привлечению новых людей. У нас уже были выработаны соответствующие планы и всё было готово для вербовки… Мне пришлось приостановить эту работу».

«Стефан» не мог позабыть, не имел права бросить своих помощников – своих друзей, – которые ему всецело доверяли, кого он привлёк к работе в интересах Советского Союза, в целях победы над фашизмом. Вот и писал он своему руководству, и подобное письмо далеко не единственное:

После моего отъезда связь с «Лукси» поддерживала моя жена. Когда в прошлом году намечалась моя поездка в Америку, то имелось в виду, что и «Лукси» со мной поедет туда. В связи с этим она должна была достать себе французский паспорт, снять в Париже новую квартиру и уйти от своих знакомых. Она переехала на новую квартиру, и так как ей это пришлось сделать быстро, искать квартиру было некогда, то ей приходится сейчас платить больше, чем раньше. Мы обещали ей уплатить часть квартирной платы. Сейчас она осталась без связи, имеет ребёнка, болеет и просит помочь ей…

Необходимо сказать, что за все годы своей работы для нас «Лукси» никогда от нас регулярно денег не получала.

Сейчас у неё положение тяжёлое. Следовало бы поскорей разрешить вопрос о ней, и если она больше нам не нужна, то предупредить её об этом, так, чтобы она больше не рассчитывала на нас. А пока – немножко помочь деньгами…

«Лукси» очень преданный нам человек. Она готова в любой момент сделать для нас всё, что нам нужно. Она очень способный человек, владеет несколькими языками и могла бы нам быть очень полезна.

Ну что ж, Центр прислушивался к своему сотруднику…

Однако Дейчу нужно было трудиться и на своей новой, официальной работе – как для того, чтобы кормить семью, которая вскоре увеличилась за счёт приезда тёщи Фриды Моисеевны (как та стала зваться на русский манер), так и с целью реально легализоваться в Москве, чувствовать себя полноценным гражданином СССР, никому ничего не объясняя. Ведь, как известно, жить в Советской стране и не работать было нельзя – это было и противозаконно, и как-то даже неприлично. Советский гражданин также был обязан состоять на воинском учёте, чтобы при необходимости быть призванным и выступить на защиту социалистического Отечества. В личном деле Арнольда Дейча находится несколько военкоматовских документов, причём – взаимоисключающих. Вот, например:

Свидетельство 11/263 (бессрочное) об освобождении от воинской обязанности. Выдано 20 августа 1940 г., Краснопресненский РВК Москвы.

Признан негодным к несению воинской обязанности с исключением с учёта по гр. 1, ст. 70 расписания болезней приказа НКО… и снят с воинского учёта.

Кажется, всё сказано – и достаточно? Так нет! Документ следующий:

Временное удостоверение – взамен военного билета рядового состава. 17 января 1941 г.

Принят на временный воинский учёт адм. состава 1 категории по ВУС № 25.

17.1.1941.

Гражданская специальность: инженер-химик.

А вот и еще один документ:

Военный билет лиц начальствующего состава запаса РККА.

(Отпечатан в 1935 г.)

Состав – политический, группа старшая. Род войск – политпросвет работа – издательство. Зам отв[етственного] редактора дивизионной газеты.

Кстати, в «военном билете» даже указано и прохождение полуторамесячных сборов – причём в 1932 году.

Вот и понимай: годен, не годен, а то и вообще он начальник – или это всё для прикрытия, на все случаи жизни? Так что остальные документы мы и трогать не будем. И вообще, за неимением достоверной информации, этот период врастания Стефана Ланга – так он значился по паспорту – в советскую действительность мы опустим.

Хотя вот любопытный документ, свидетельствующий о «косяке», допущенном Жозефиной. Стоит заметить, что вопрос, на первый взгляд пустяковый, решался на уровне начальника разведки, на имя которого и был написан этот рапорт:

Несмотря на наше предложение жене «Стефана» – Ланг Ф. заявить в Коминтерне о том, что она даёт частные уроки, она всё же сказала при беседе с ней в Австрийской секции, что не имеет права говорить о месте своей работы и тем самым дала повод к предположениям её работы и связи с НКВД.

В связи с тем, что в Коминтерне её просили, чтобы туда позвонил «секретарь парткома с работы Ланг», считал бы возможным позвонить в Коминтерн от имени секретаря парторганизации какого-либо военного завода гор[ода] Москвы, или написать справку, и тем считать вопрос исчерпанным.

Прошу Ваших указаний.

Нач[альник] 4 отд[еления] 5 отдела ГУГБ НКВД

Ст[арший] лейт[енант] госбезопасности (Гаранин[342])

2 апреля 1940 года.

Под текстом рапорта – резолюция комиссара госбезопасности 3-го ранга Фитина: «Кому позвонить?» Ниже – доклад об исполнении. Повторяем вновь, что внимание руководства разведки к этой «нелегальной паре» было весьма серьёзным. А значит, и перспективы у них также были более чем серьёзные.

Мир, между тем, вступил во Вторую мировую войну, хотя к нашей стране это как бы и не имело отношения. В «Политическом словаре», который по году его издания можно назвать предвоенным, была большая, на целых полторы страницы, статья «Вторая империалистическая война». В ней, в частности, говорилось: «Расчёты англо-французских империалистов спровоцировать войну между Германией и СССР потерпели крушение благодаря мудрой политике Советского Правительства, заключившего 23 августа 1939 г. с Германией договор о ненападении»[343]. Те же самые мысли были изложены в заявлении ТАСС от 14 июня 1941 года: «ТАСС распространил заявление о том, что Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз. Слухи о намерениях Германии порвать пакт и предпринять нападение на Советский Союз лишены всякой почвы и являются провокацией враждебных СССР и Германии сил»[344].

Советский народ верил своему правительству и лично товарищу Сталину, а потому в нашей стране войны мало кто ждал, и для большинства наших граждан она пришла неожиданно.

Глава 19

Разведчик возвращается в строй

Пятого сентября 1941 года в ЦК ВКП(б), «товарищу Киселёву»[345] за подписью заместителя наркома внутренних дел СССР было направлено письмо следующего содержания: «Прошу откомандировать в распоряжение 1-го Управления НКВД СССР бывшего нашего сотрудника ЛАНГ С.Г., в настоящее время работающего в институте Мирового Хозяйства Академии Наук в должности старшего научного сотрудника».

Разведчик Арнольд Дейч возвращается в строй.

«С началом Великой Отечественной войны Дейч начал активно готовиться к выезду на работу за границу в качестве нелегального резидента. На этот раз ему предстоял путь за океан, в одну из латиноамериканских стран, которая использовалась Гитлером как важный источник сырья для немецкой военной промышленности. Дейч должен был там осесть, принять на связь ценную агентуру и организовать получение информации по германским поставкам. Перебраться в Латинскую Америку было решено через страны Южной или Юго-Восточной Азии»[346]. Страна назначения называлась Аргентиной.

Многие считают, что Латинская Америка для советской разведки – это нечто типа «подкидного мостика» для последующего переезда нелегала в Соединённые Штаты Америки. Приехал, «легендировался», пожил-обтёрся, как следует подготовился – и отправляйся в логово «ГП» – «главного противника» – в США. Было и такое, мы можем вспомнить трагическую историю четы нелегалов Мартыновых, с двумя маленькими дочками, готовящихся переехать в Штаты и арестованных в Аргентине в 1970 году из-за предательства Олега Гордиевского[347], но это уже совсем другая история…

Однако в данном случае интерес представляла именно Аргентина, ставшая в начале ХХ столетия одним из наиболее развитых в экономическом отношении государств Латинской Америки. Хотя её, как и весь капиталистический мир, здорово подкосил экономический кризис 1929–1933 годов, во время которого здесь произошёл военный переворот и был установлен диктаторский профашистский режим. «В стране усилилась деятельность военно-террористической организации – так называемого Гражданского легиона (создан в 1933 г.), поддерживавшаяся из-за рубежа. Профашистские настроения особенно сильны были в военном руководстве. Рабочий класс и народные массы вели упорную борьбу против сил внутренней реакции и иностранного капитала. В 1935 г. в столице и провинциях возникли комитеты Народного фронта, получило размах забастовочное движение. Свои классовые требования рабочие соединяли с лозунгами борьбы против фашизма»[348].

Примерно такая обстановка царила в этой стране, на таком фоне предстояло работать. Вторая мировая война внесла к тому же собственные коррективы в происходящее. «Для укрепления своих экономических позиций буржуазия использовала военную обстановку. Поскольку Аргентина на протяжении почти всей войны являлась формально нейтральным государством, она расширяла выгодные экономические и торговые связи как со странами “Оси”[349], так и с Антифашистской коалицией. Правящим классам удалось укрепить своё внутреннее положение и обеспечить Аргентине более независимые и выгодные позиции в капиталистическом мире»[350].

Кто станет упускать своё счастье? Буэнос-Айрес являлся не только столицей Аргентины, но и наиболее крупным и технически оснащённым портом на всём атлантическом побережье. Отсюда, под флагами различных государств, отправлялись в Европу грузовые суда. Из-за плотной морской блокады, установленной англо-американцами, немцы использовали «коробки» (жаргонное название грузовых пароходов) под нейтральными флагами, которые не всегда доходили до Германии, разгружаясь в портах также нейтральных, но симпатизирующих фюреру, Испании и Португалии. Везли они по большей части чилийскую селитру – не в качестве удобрений, разумеется, а для производства пороха. Кроме того, закупались товары более «мирные», но также необходимые для войны – в частности, индустриальные маслá, зерно, хлопок, табак, отдельные виды продовольствия.

Можно понять, что одна из главных задач, которую предстояло решать группе Дейча, состояла в том, чтобы знать, что, когда, откуда и куда повезут эти «коробки» через океан. Ну и по возможности постараться сделать так, чтобы не повезли – или не довезли – они свой опасный груз к тем самым странам проклятой фашистской «оси».

Впрочем, в совершенно уникальном, переданном нам «Плане организации нелегальной разведывательной резидентуры “Педро” в странах Латинской Америки», утверждённом 22 июля 1942 года (перед третьей попыткой вывода разведчика за рубеж) начальником 3-го отдела 1-го управления НКВД СССР капитаном государственной безопасности Гайком Овакимяном[351], основной упор был сделан на работу с агентурой – недаром же во всех известных нам характеристиках Дейч отмечается как искусный вербовщик. Вышеупомянутой, довольно подробно расписанной нами задаче здесь посвящён один лишь третий пункт, всего три машинописные строки. Итак, оперативный «План»:

Основные задачи, стоящие перед нелегальной резидентурой в Латинской Америке, заключаются в тщательном изучении конкретных условий и возможностей для поднятия ценной законсервированной агентуры и вербовки новой агентуры, исходя из совокупности всех стоящих перед нами задач. В первую очередь эти условия необходимо изучить в Бразилии, Аргентине, Чили и Мексике.

Особое внимание должно быть уделено изучению условий для нашей работы в Аргентине и Чили, учитывая, что они являются единственными странами в Западном полушарии, сохранившими дипломатические отношения со странами оси.

Изучив конкретные условия и возможности для нашей работы и связавшись с наиболее ценной законсервированной агентурой, нелегальная резидентура приступает к выполнению следующих задач:

1. Разработка антифашистских и эмигрантских организаций в странах Латинской Америки в целях использования их каналов связи на страны оси и оккупированные страны, через остающиеся каналы в Чили и Аргентине.

2. Разработка дипломатических учреждений Чили и Аргентины с целью:

а) получение информации из стран оси

б) вербовки и заброски агентуры в страны оси.

3. Изучения возможностей нарушения всеми средствами существующих торгово-экономических отношений между Чили и Аргентиной с одной стороны и странами оси с другой.

4. Разработка фалангистских организаций[352] в Южной Америке, обращая особое внимание на деятельность Ватикана, проводимую через испанские фашистские и католические организации.

5. Разработка германских, итальянских и японских организаций в странах Латинской Америки. Выявлять связи этих организаций с дипломатическими представительствами этих стран в Чили и Аргентине. Выявление основных каналов, через которые страны оси проводят свою разведывательную, подрывную и пропагандистскую работу в странах Латинской Америки. Выявление конкретных форм контактирования и связи между южноамериканскими политическими организациями и их деятелями с организациями стран оси.

6. Приобретение ценной агентуры в Аргентине, Чили, Бразилии, Мексике для получения достоверной информации по вопросам внутренней и внешней политики, экономики и внешней торговли этих стран, а также по вопросам американской политической деятельности в этих странах, в частности, деятельности американской разведки.

7. Глубоко изучить: возможности создания солидных прикрытий для наших нелегалов; условия передвижения по странам Латинской Америки; вопросы документации нелегалов; полицейский режим в основных странах Латинской Америки.

8. Нелегальная резидентура организовывает связь с резидентурой в США курьерами-моряками и при помощи рации, а также изучает возможности установления прямой связи по радио с Домом через промежуточную точку в Центральной Америке.

_______________

Нелегальная резидентура «Педро» обосновывается в Аргентине. Промежуточной базой для легализации «Педро» и «Хозе» может явиться Уругвай.

Следует учесть, что с началом Второй мировой войны в Аргентину, Уругвай и прочие страны Латинской Америки хлынул поток эмигрантов. Однако по разнообразным причинам не все там, в Западном полушарии, прижились, кого-то потянуло обратно, домой, в том числе и с целью вступить в ряды Сопротивления – и эти люди должны были представлять для Арнольда Генриховича особенный интерес. Впрочем, без сомнения, как и те, кто нацелился перебраться в Соединённые Штаты Америки.

Герой Российской Федерации разведчик-нелегал Юрий Анатольевич Шевченко как-то сказал нам, что единственное преимущество сотрудника внешней разведки – это возможность прожить несколько разных жизней. Вот теперь и Арнольд Дейч готовился воспользоваться этим преимуществом. А чтобы всё действительно начиналось с «чистого листа», он даже из «Стефана» превратился в «Педро». Прежний псевдоним, явно «засвеченный» в Европе, менялся на латиноамериканский. Соответственно полностью менялась биография – то есть вся жизнь разведчика-нелегала. Вот уж действительно, нужно было снять с себя шкуру и улыбаться, натягивая новую:

Легенда «Педро» (к паспорту на имя [Дописано от руки – Вассерман. – А. Б.])

Родился в Польше (местечко Дебица) в 1906 г. в семье еврея служащего. В 1914 г. вместе с отцом переехал из-за преследования евреев в Польше в Вену. В Вене окончил среднюю школу, затем университет по специальности врача психиатра-аналитика, однако по специальности работать не пришлось, как еврей, имевший польское гражданство, работы не находил. Поэтому работал в букинистическом магазине в качестве продавца. Затем, после женитьбы на «Инес» в декабре 1937 г., стал компаньоном небольшого книжного магазина дяди «Инес», в котором работал до марта 1938 г.

В марте 1938 г., с захватом Австрии фашистами, как еврей, бежал с семьёй из Вены в Краков, где первое время был безработным, затем работал в букинистических магазинах.

В сентябре 1939 г., в связи с германо-польской войной, бежал от немцев во Львов, где и был до прихода частей Красной армии. Органами Сов[етской] власти из Львова был переселён в спецлагеря Челябинской области (г[ород] Копейск, спецпосёлок шахты 22, проживал г[ород] Копейск, ул[ица] Ленина, д[ом] 32/8).

Ещё находясь в Кракове и Львове, «Педро» переписывался с матерью, находящейся в США, и просил её выхлопотать для его и его жены гражданство одной из американских стран, что мать и сделала, «прислав» в июне 1941 г. на имя «Педро» в г[ород] Копейск натурализационную грамоту и паспорт республики Эквадор. Получив указанные документы, «Педро» «выхлопотал» советскую выездную визу, китайскую для проезда через Чунцин, английскую в Гонконг, получил из США деньги на дорогу и выехал в Шанхай, чтобы проследовать дальше в Эквадор.

Из Шанхая «Педро» и «Инес» стараются получить право въезда в Уругвай повидать родственников «Инес», для чего ходатайствуют перед представителем Уругвая в Шанхае или телеграфируют отцу «Инес», чтобы он добился разрешения на въезд в Уругвай. В Уругвае «Педро» и «Инес» переходят на другие паспорта (или при помощи отца «Инес», или за деньги).

Справка: В случае перехода «Педро» и «Инес» в Шанхае на португальские паспорта на фамилию [Дописано от руки – Дейхес. – А. Б.], их легенда, начиная с марта 1938 г. изменяется и вырабатывается на месте в Шанхае при помощи «Никифора».

«Новая шкура» была почти что подлинной – на свете существовал реальный Максимилиан Вассерман, хотя его биография несколько отличалась от той, что была придумана для Дейча:

Вассерман Максимилиан Лейбович, 1906 года рождения, уроженец г[орода] Дембица, Краковского воеводства (Польша), происходит из семьи портного, беспартийный, по национальности еврей. Образование имеет высшее – в 1933 году окончил медицинский факультет Краковского университета.

С 1933 года по 1936 год проживал в городе Кракове, работал в еврейской больнице в должности врача. В 1936 году выезжал в г[ород] Вену, затем в г[ород] Берн (Швейцария), где окончил курсы по повышению квалификации. После окончания курсов, в Берне, защитил диссертацию по кардиологии и получил звание доктора медицинских наук. После возвращения из заграничной поездки снова поступил в еврейскую больницу на должность ординатора и зав. лабораторией.

В сентябре месяце 1939 г. (в начале польско-германской войны) Вассерман со своей женой – Вассерман (Райхнер) Гольдой выехал в г[ород] Львов, где первое время из-за болезни нигде не работал, позднее работал в 7-м заводоуправлении хлеботреста.

В июне месяце 1940 года Вассерман, вместе с женой, был выселен из г. Львова в г. Копейск Челябинской области. По приезде в г[ород] Копейск Вассерман поступил работать в поликлинику на должность врача-терапевта. Как специалист, пользуется большим авторитетом среди больных, а также и среди медицинского персонала.

Вассерман имеет родственные связи за границей. Его мать Елена Вассерман проживает в Америке по адресу: 3101, Брайтон, Секондстройт, Бруклин, Нью-Йорк США.

С матерью Вассерман имеет письменную связь и усиленно просит выслать ему и его жене разрешение на въезд в Америку.

В Германии проживает сестра – Эмилия Дрейзнер, по адресу: Германия, Краков, Альтсвейксельштрайх 86.

До войны Вассерман с сестрой поддерживал письменную связь. Вначале просил, чтобы сестра прислала ему разрешение на въезд в Германию, впоследствии от этого отказался и стал просить, чтобы сестра помогла ему выехать в Америку.

Эмилия Дрейзнер писала от себя в американское посольство в Москве заявление, в котором просила разрешить Вассерману выехать в Америку.

В американское посольство обращался и сам Вассерман, но в ответ никаких результатов не получил.

Кроме того, в Америке проживают два брата Вассермана, но адреса их для нас неизвестны.

Проверкой через агентуру Вассерман характеризуется с положительной стороны. Никаких антисоветских проявлений не замечено. Также положительно характеризуется и его жена – Вассерман Гильда [Так в тексте. – А.Б.].

Проживает Вассерман по адресу: г[ород] Копейск, Челябинской области, улица Ленина, дом № 32, кв[артира] 8.

Начальник КРО УНКВД по ЧО

Ст[арший] лейтенант Гос[ударственной] Безопасности (Иевлев)

25 сентября 1941 г.

Челябинск.

Вот уж действительно – никогда не знаешь, где потеряешь и где найдёшь! В Соединённые Штаты, где у него полно родственников – и мать, и два брата, – бедолагу Максимилиана Лейбовича не пригласили, между тем как советская власть выпроводила его из уютного, тогда ещё вполне европейского Львова в далёкий заштатный Копейск. О том, как бы сложилась судьба Вассермана за океаном, мы гадать не будем, не имеет смысла, зато относительно Львова можно утверждать почти однозначно. Город был оккупирован гитлеровцами 30 июня 1941 года – и в тот же самый день здесь началась так называемая «львовская резня»… Сформированная Организацией украинских националистов (ОУН) милиция принялась уничтожать львовских евреев, тогда как убийства польской интеллигенции по большей части осуществляли боевые группы из бендеровского батальона «Нахтигаль». Вряд ли Максимилиан Лейбович мог оказаться счастливым исключением из числа представителей своего народа, уничтоженных гитлеровцами и их западноукраинскими пособниками, а потому иметь возможность встречать 27 июля 1944 года во Львове, где-нибудь на Стрыйской улице, советских воинов-освободителей. А так, как мы увидели, он оставался уважаемым человеком в Копейске. Спасибо товарищам из НКВД, туда, в Западную Сибирь, Вассермана отправившим, – живым он остался! Ну а так как американцы забрать его к себе не захотели, то разведка и решила воспользоваться его вполне подходящей биографией: был такой? – был, всё вполне можно проверить, если, конечно, такая необходимость возникнет. А вдруг действительно возникнет? В разведке, как известно, мелочей не бывает.

Однако при этом Арнольду Генриховичу пришлось сменить не только псевдоним и «легенду», но и… жену. Не знаем, была ли в курсе этого его законная супруга Жозефина Ланг, но в Латинскую Америку «Педро» должен был ехать не с ней, «Стефанией», а с совсем другой женщиной. Псевдоним её был «Инес», а «легенда», где подлинная информация её биографии оказалась искусно смешана с оперативной, была такова:

Родилась в 1907 году в Берлине в семье крупного адвоката. С родителями жила до 1927 года. В 1927 году вышла замуж за Мориц Горбатый [Так в тексте. – А. Б.] (имевшего папиросную фабрику) от которого в 1930 году родился сын.

В 1931 году с мужем развелась, сын по законам остался при отце.

До 1933 года жила одна на свои средства, полученные в приданое от отца.

Родители «Инес» эмигрировали в 1933 году из Берлина в Швейцарию, в Цюрих, и затем в середине 1939 года в Южную Америку, в Уругвай, где и находятся по настоящее время.

Затем в начале 1935 года «Инес» эмигрировала в Нью-Йорк, и проживала там до середины 1937 года. Из Нью-Йорка в сентябре 1937 года поехала в Швейцарию повидать родителей, от которых вскоре поехала погостить в Вену к дяде (брат отца), имевшему книжный магазин.

Гостив у дяди, встретилась и познакомилась с «Педро» (который работал служащим в магазине дяди) и вскоре вышла за него замуж, после чего «Педро», получив средства (приданое) «Инес», стал компаньоном книжного магазина дяди.

Папа живёт в Уругвае, остался в прошлом Мориц Горбатый, а вот дядя-букинист (скорее всего), так же как и всё последующее, явно является плодом фантазии тех, кого надо. Однако попробуй проверь, если это происходило на оккупированной гитлеровцами территории! Конечно, если очень постараться… Но кому это было бы так нужно?

Зато нам известно, что на самом деле Голду-«Инес» звали Герда Франкфуртер-Штерн, она была деятелем Коминтерна, а после Второй мировой войны стала высокопоставленным партийным функционером в ГДР и ушла из жизни в 1992 году, в возрасте 89 лет…

Однако возвращаемся в самое предвоенное время, и там, дальше, начинается как бы прекрасная сказка, в которой сбываются все мечты – точнее, в разведке, где эту «сказку» сочинили, она на профессиональном сленге именовалась «легендой». И вот – её фрагмент:

Вассерман писал в марте 1941 г. о визе в США для себя и жены в консульство США в Варшаве, где она, якобы, уже имелась.

В августе 1941 г. Вассерман получил от своих родственников из США эквадорский семейный паспорт и документ о подданстве с письмом от родных. Письмо (перевод с польского) и конверт прилагается. Надо его только перевести (написать чернилами) по-английски и вложить в конверт.

Затем они получили советскую визу на выезд (18 октября 1941 года) и выехали через Владивосток (14 ноября 1941 года) в Макао на фрахтовом шведском (или другом) пароходе, дав большой бакшишь [Так в тексте: бакшиш (тюркск.) – подарок, взятка. – А. Б.] капитану.

Пересадку на этот документ надо произвести в Макао, куда не требуется никаких виз.

Между тем, вместе с «Педро» и «Инес» в Южную Америку должен был также отправиться и «Альварес» – по документам Саид Тугаев, как бы уроженец солнечного Тбилиси, а на самом деле – испанский коммунист Хосе Марин Эспосито, участник тамошней гражданской войны, эмигрировавший после поражения республиканцев в Советский Союз. Известно о нём немного. Вот, в частности, справка – «Легенда “Альварес” (к испанскому паспорту)». Явно, что и здесь искусно смешаны быль и небыль, так что какую-то информацию о подлинной биографии «Альвареса» получить можно. Знать бы только, какую именно?

Родился в 1900 г. 25/12 в Альмерия (Испания) в семье рыбака. Начал работать с 16-летнего возраста. с 1916 г. до 1936 г. работал в качестве официанта на пароходах Трасатлантической [Так в тексте – в русском и испанском вариантах. – А. Б.] компании (la Compania Trasatlantico Barcelona), курсирующих между Европой (Испания, Португалия) и Южной и Северной Америкой. [Очевидно, это соответствует истине, потому как такую информацию проверить несложно. – А. Б.]

В 1936 г. с началом фашистского переворота в Испании принимал участие в борьбе с ним на стороне республиканского правительства и работал в качестве матроса на транспортных судах по перевозке грузов.

После падения республики и прихода к власти (апрель 1939 г.) фашистов-фалангистов, как многие бойцы за республику, бежал в Португалию, где работал вначале официантом в портовых кафе и ресторанах Лиссабона, затем поступил в качестве [От руки вписано – camarero, то есть официант по-испански. – А. Б.] на португальский пароход, курсирующий США – Европа (Португалия). В один из рейсов отстал от парохода и остался в США (или Мексике). Дату прибытия в США (Мексику), название португальского парохода подбирают на месте при помощи «Максима».

В случае, если «Альвареса» задерживает полиция, он рассказывает властям вышеизложенную легенду, и заявляет, что, отстав от парохода по причине болезни (или «загулял»), он потерял пропуск для схода на берег и остался со своими испанскими документами.

Он думал об этом заявить американским властям, но боялся ареста и высылки на родину, где ему грозит репрессия со стороны правительства Франко.

На вопрос, что же «Альварес» думал делать, отстав от парохода, он должен отвечать, что хотел обратиться к мексиканскому консулу в США с ходатайством о получении натурализации в Мексике, и как республиканец, надеялся получить право на жительство в Мексике, как это получили многие республиканцы.

Если «Альваресу» будет задан вопрос, был ли он в США раньше, он рассказывает истину – жил в США в 1926–1932 гг. В 1926 г., в апреле, работая на пароходе Patricio de Satrustegui (Трасатлантическая компания в Барселоне), он сошёл в порту Нью-Йорка и остался работать в США, т. к. в Испании была безработица, – работал механиком и маляром в компании «Батле Хевия Корпорейшен»), производящей газовую аппаратуру (tangues de gas). Работал в этой фирме и её отделениях до апреля 1932 г.: с 1926—28 гг. в Нью-Йорке, с 1928—30 гг. в Чикаго, 1930—32 гг. – Филадельфия, Вашингтон, Сан-Луис, Скенектеди (100 км. От Нью-Йорка). Жил всё время без документов – они остались на пароходе.

В марте 1932 г. один испанец [Имя и адрес дописаны от руки – Selviano Margues. – А.Б.] (его адрес был Хик Стрит № 5, Броклин [Так в тексте. – А.Б.], Нью-Йорк), имевший в то время американское подданство и работавший вместе с «Альваресом», донёс (на почве того, что ему, американскому подданному, недостаёт работы, а тут ещё работают иностранцы) иммиграционной полиции, что «Альварес» иностранец и проживает без документов.

После этого двое полицейских из иммиграционного бюро прибыли в Унион Сити в Нью-Джерси (близ Нью-Йорка), опросили «Альвареса»: кто он, когда прибыл и как, где работал и жил в это время. На всё он отвечал, как указано выше.

Затем ему предложили выехать в Испанию. В апреле 1932 г. «Альварес» на испанском пароходе «Manuel Arnus» отбыл в Испанию.

Вот, пожалуй, и вся та полуправда, что нам известна о разведчике-интернационалисте Хосе Марин Эспосито.

Что интересно, о дальнейших событиях обычно рассказывают как-то скороговоркой и даже не очень точно, с большими недоговорками, а то и вообще – весьма приблизительно. Вот, к примеру: «В ноябре 1941 года нелегальная группа была готова к отъезду. Предполагалось направить разведчиков через Иран, Индию, страны Юго-Восточной Азии. Уже были пройдены Персидский залив, Тегеран, Карачи. Однако в связи с началом войны между Японией и США дальнейший путь стал опасен, и группа застряла в Бомбее. Через восемь месяцев мытарств по морям и странам разведчики вновь оказались в Тегеране»[353].

В «Очерках истории…» всё представлено ещё проще: «Перебраться в Латинскую Америку было решено через страны Южной и Юго-Восточной Азии. Однако не успел разведчик добраться до Тегерана, как началась война между Японией и США. Намеченный путь в страну назначения был закрыт»[354].

Между тем почему-то ничего не говорится, что попыток вывода «группы “Педро”» было две, но обе они не увенчались успехом – по совершенно различным причинам. Поэтому кажется, что над недавно ещё успешным счастливчиком Арнольдом Дейчем теперь тяготел какой-то злой рок…

Ничто поначалу не предвещало беды, и в Центре, не дожидаясь, разумеется, согласия из ЦК по поводу возвращения Дейча в «органы» – идёт война, кто тут станет возражать! – началась спешная подготовка документов и мероприятия по легализации сотрудников:

Данные для изготовления 3-х советских заграничных паспортов для «Инес», «Педро» и «Альварес»:

1. [Зускинд Роза Абрамовна – вписано от руки. – А. Б.], 1907 года рождения, ур. г. Гомеля, Белорусская ССР, семейное положение – замужем, рост – средний, цвет глаз – серый, нос – обыкновенный. Цвет волос – шатен.

Страна назначения – Шанхай, по командировке Наркомфлота СССР, как инженера-судостроителя.

2. [Зускинд Исаак Самойлович – вписано от руки. – А. Б.], 1906 года рождения, уроженец г. Гомеля, БССР.

Семейное положение – женат, рост – средний, цвет глаз – голубые, нос – обыкновенный, цвет волос – русые (светлые).

Страна назначения – Шанхай, поездка по командировке Наркомфлота СССР в качестве инженера-судостроителя.

3. [Тугаев Саид – вписано от руки. – А. Б.], 1900 г.р., ур. г. Тбилиси.

Семейное положение – холост, рост – средний, цвет глаз – карие, нос – обыкновенный, волосы – шатен.

Страна назначения – Шанхай, поездка по командировке Наркомфлота СССР в качестве судового механика.

Итак, маршрут вывода группы должен был проходить через оккупированный японцами Шанхай.

О том, что было дальше, можно понять по документам, которые в своё время все проходили под грифом «Совершенно секретно».

Так, 1 сентября – известное нам письмо из НКВД в ЦК ВКП(б) относительно возвращения Дейча в органы ещё даже и не писалось! – заместитель начальника 1-го управления НКВД СССР майор госбезопасности Зарубин обратился к начальнику ОВИРА, то есть Отдела виз и регистрации Московского управления Рабоче-крестьянской милиции, ведавшего пребыванием иностранцев на территории СССР: «Прошу разрешить остановку сроком на 20 дней в г. Москве эквадорским гражданам Вассерман Максимилиано и его жене Гольде и изменить им КПП выезда с Владивостока на Алма-Ата и Баку».

Отсюда выводы: Дейч перешёл на нелегальное положение, а морской маршрут от Владивостока до Шанхая был изменён на сухопутный – через китайскую территорию. Оно вполне понятно, потому как добраться до Владивостока, впрочем, как и проехать в обратную сторону, было очень и очень трудно и затратно по времени. Вот совсем ещё, кажется, недавно, в начале июня, возвращавшийся из командировки в Соединённые Штаты Виктор Лягин[355] преспокойно катил себе от Владивостока до Москвы в международном вагоне – а теперь ни международных вагонов, ни спокойствия, да и сам Лягин руководит нелегальной резидентурой «Маршрутники» в оккупированном гитлеровцами городе Николаеве…

Наверно, Дейч завидовал тем своим товарищам, которые работали «в поле», уже были при деле, реально вступили в войну с фашизмом, или, можно сказать, даже ревновал к ним, тогда как ему, старому бойцу Коминтерна, ещё предстояла подготовиться к выполнению нового задания. Об этом мы можем судить на основании письма, которое он вскоре напишет на имя начальника разведки. Пока же сам старший майор госбезопасности Фитин писал начальнику Транспортного управления НКВД СССР относительно Арнольда Генриховича и его группы: «Ввиду срочной оперативной надобности прошу Вашего распоряжения о забронировании 3-х мест на самолёте Куйбышев – Алма-Ата на 9.XI.41 г.».

Известно, что в город Куйбышев (так в 1935–1991 годах называлась Самара), именуемый тогда «запасной столицей России», были эвакуированы многие правительственные и государственные учреждения, в том числе и ряд подразделений внешней разведки. Из письма Фитина следует вывод, что Дейч и его группа прибыли сюда, прошли соответствующую подготовку, получили задание и всё (точнее – почти всё) необходимое для командировки, а дальше спешно отправились в сторону Шанхая. Почему мы считаем, что спешно и что «почти всё»? Так им даже не успели полностью подготовить документы! Тому в подтверждение – служебная записка:

По распоряжению тов. Фитина необходимо срочно подготовить и отправить в Шанхай:

1. Паспорт на имя Вассерман с проставленным маршрутом визами до Шанхая.

К этому паспорту изготовить:

а) Свидетельство о рождении «Педро» в Дебице.

б) Свидетельство о браке между «Педро» и «Инес», заключённом в Вене в 1937 г. в декабре м[еся]це.

в) Свидетельство о рождении «Инес» в Берлине – всё настоящее, за исключением года рождения – вместо 1903 поставить 1907.

2. К паспорту на имя Дейхес:

а) Свидетельство о рождении «Педро» настоящее.

б) Диплом об образовании «Педро» настоящий.

в) Свидетельство о браке, заключённом между «Педро» и «Инес» в Вене в декабре 1937 г.

г) Документ об изменении фамилии Дейч на Дейхес.

д) Для «Инес» настоящее свидетельство о рождении, о браке и разводе.

3. «Альварес» послать матросскую книжку с двумя удостоверениями и профкнижку.

«Профкнижка», уточняем, означает профсоюзный билет. Профсоюзы в СССР были серьёзной организацией и реально помогали трудящимся.

Глава 20

Путешествие длиною в год

А дальше, как казалось, всё пошло по «зелёной волне». 13 ноября начальник погранвойск сообщил начальнику разведки Фитину: «Согласно Вашему отношению, нами сего числа дано телеграфное указание начальнику пограничных войск НКВД Казахского округа о пропуске без политического досмотра убывающих в Шанхай Зускинда И.С., Зускинда [Так в тексте. – А. Б.] Р.А. и Тугаева».

На следующий день, 14 ноября, Фитину доложили из НКВД Узбекской ССР: «Проследовавшие в Шанхай через Ташкент Зускинд, его жена и Тугаев были нами встречены и обеспечены во время пребывания в Ташкенте. 11/XI из Ташкента выехали в Алма-Ата, на дорогу их обеспечили продуктами питания, приобрели три билета в мягком вагоне стоимостью 295 рублей за наш счёт и о их выезде сообщили в Алма-Ата».

«Зелёная волна» эта должна была идти и дальше: «Телеграммой № 3948 от 14/XI 41 в Чунцин “Владимиру” сообщили о выезде к нему, проездом в Шанхай, Зускинд, его жены и Тугаева.

Просьба их встретить и оказать содействие в быстрейшем проследовании дальше.

Прибытие и проследование дальше телеграфьте нам. Безобидную телеграмму: “родилась дочка” пошлите “Никифору”, что будет означать для него выезд вышеупомянутых людей от Вас».

Вот только «дочка-то» и не родилась, то есть ожидаемого сообщения не последовало… То, о чём мы говорили – отныне над «Стефаном»-«Педро» словно бы тяготел какой-то злой рок, ломавший все прекрасно продуманные планы и приведший его в конце концов на палубу обречённого танкера «Донбасс».

Трагической точкой стал китайский Чунцин. Вот рассекреченный доклад из Центра: «Телеграммой № 6331 от 2/XII 41 г. из Чунцина сообщили, что Зускинд, его жена и Тугаев прибыли к ним 30/XI, денег у них нет и что проезд им будет обеспечен и будет стоить до Гонконга 4320 китайских долларов и от Гонконга до Шанхая 310 американских долларов. Зускинд болен скарлатиной и задержится в Чунцине до выздоровления».

Скарлатина – как известно, это болезнь, которой чаще болеют маленькие дети, от года до десяти. А тут взрослого мужчину угораздило её подцепить! Естественно, в Центре переживали: «Телеграммой № 4251 от 5/XII 41 в Чунцин сообщили о необходимости принятия всех мер к быстрому выздоровлению Зускинда и его отправке дальше, а также запросили о состоянии его здоровья, выехали ли дальше жена и Тугаев».

Затем было принято решение: «Телеграммой № 4308 от 8/XII 41 в Чунцин сообщили о задержке выезда Зускинд, его жены и Тугаева в Шанхай впредь до наших указаний».

Кажется, поправляйся скорее – и в путь, но тут для Центра последовал воистину холодный душ из «Поднебесной»: «Телеграммой от 12/XII 41 № 6705 “Владимир” сообщил, что перевести Зускинда, его жену и Тугаева на нелегальное положение в Чунцине нельзя, так как все прибывающие в Чунцин регистрируются и заполняют анкеты, которые передаются в МВД. Зускинд, его жена и Тугаев прошли данную регистрацию. В Чунцине могут оседать только те, кто легендирован как эмигрант, что сейчас политически невозможно».

«Детская болезнь» Дейча – и, соответственно, последующая задержка – сыграли роковую роль. «Уйти незамеченным» с территории Союза, быстро «проскочив» через Китай, ему не удалось, он невольно «засветился», и как знать, какой «хвост» и как далеко мог за ним теперь потянуться, с учётом всего восточного коварства окружающего его мира. Выход оставался только один: возвращаться обратно в СССР.

«Телеграммой № 6787 от 17/XII 41 “Владимир” сообщил, что “Педро”, “Инес” и “Альварес” самолётом вылетают в Алма-Ата и что средствами до Алма-Ата их обеспечили». Следующая телеграмма вновь переводила группу Дейча в режим ожидания: «Телеграмма от 18/XII 41 в Алма-Ата сообщили: 1) о необходимости встречи “Педро”, “Инес” и “Альварес”, вылетевших к ним из Чунцина. 2) обеспечении их всем необходимым и задержании в Алма-Ата впредь до наших указаний».

Документы, которые оформлялись ранее, а затем были посланы в Шанхай по дипломатической почте, дипкурьером, были возвращены в Центр. Что-то вскоре пригодилось, а что-то легло в архив.

Если праздный путешественник вдруг меняет свой маршрут, то это, разумеется, требует от него определённых действий и усилий. А когда это приходится делать разведчикам, то тут уже должен быть задействован большой коллектив и проводится очень серьёзная, однако практически невидимая для постороннего глаза работа. Ведь при изменении маршрута этот «путешественник» может оказаться уже как бы совершенно другим человеком.

Телеграммами: во Владивосток (№ 7905), Мурманск (7907) и Архангельск (7906) от 18/XII 41 г. послали запрос о том, чтобы срочно телеграфировали о сроках отхода советских пароходов в Америку, в какие порты южноамериканских стран и США эти пароходы будут заходить, условия схода команды на берег и возможностях выброски этими пароходами наших людей.

Телеграммой от 18/XII 41 г. № 4479 в Тегеран послан запрос о том, чтобы срочно выяснили и телеграфировали: 1) Какие и чьи грузовые или пассажирские пароходы курсируют из Ирана в Юж. Америку и США и возможности выезда с ними к себе на родину южноамериканских граждан. Какие визы требуются и т. п.

2) В частности, о возможности выезда из Ирана на родину двух эквадорских граждан, которые в 1941 г., находясь на советской территории без гражданства, получили через своих родственников гражданство Эквадора и выехали через Китай на родину. Последние события их застали в Чунцине, откуда они вернулись в СССР с тем, чтобы выехать к себе на родину через Иран.

На их паспортах имеются советские и китайские визы с соответствующими штампами КПП.

Телеграммой № 7953 от 23/XII 41 г. в Алма-Ата сообщили: при появлении в городе З., жены и Тугаева, не задерживая, обеспечив их необходимыми документами и средствами, отправить, [От руки вписаны слова: «по возможности, самолётом». – А. Б.] в Баку. О прибытии их в Алма-Ата и выезде телеграфьте.

Постепенно, однако, дальнейшие перспективы «путешественников» прояснялись, так что в Центре была составлена чёткая картина предстоящего. Начальник отдела Овакимян доложил начальнику разведки Фитину 24 декабря:

…Прошу утвердить новый вариант их выброски, а именно:

Возвращающуюся в Алма-Ата группу «Педро» направляем в Баку, обеспечиваем «Педро» и «Альварес» документами для проживания в Аргентине и Уругвае и нелегально перебрасываем их на советские пароходы, находящиеся в Персидском Заливе и отправляющиеся через порты Южной Америки в обратный рейс в США.

В Буэнос-Айресе или Монтевидео «Педро» и «Альварес» сходят.

О возможности такой переброски телеграммой № 8575 сообщал «Форд»[356].

Учитывая, что для «Ани» [Второй псевдоним «Инес». – А. Б.] этот вариант, по её личным качествам, не подходит, полагаем снабдить её необходимыми документами и перебросить в Тегеран, откуда она будет просить своего отца в Монтевидео выхлопотать ей визы через англичан или американцев, получив которые она может выехать из Тегерана к отцу легально.

Что интересно, в телеграмме, через день отправленной из Центра в Баку, почему-то чувствуется меньше уверенности:

Телеграммой № 4565 от 26/XII в Баку (Якубову) сообщили о необходимости: 1) встречи и обеспечения необходимым выехавших к ним из Алма-Ата Зускинд, его жены и Тугаева.

2. Нелегально перебросить в Иран (предварительно договорившись с «Фордом», который в курсе дела) Тугаева и Зускинд.

3. Жену временно задержать в Баку.

4. Лично передать Зускинду о том, что он с Тугаевым должен следовать к месту назначения нелегально советским пароходом, куда доставит их и обеспечит посадку «Форд». Что документы и деньги для проживания их обоих в стране назначения им вышлет Баку, и что жене готовим другой формат.

Ну а дальше всё пошло несколько не так – кажется, опять сыграл свою роль тот самый злой рок.

«27 декабря… из Алма-Аты сообщили о задержке на КПП чемодана жены Зускинд, ввиду чего она отказывается выезжать в Баку.

Сам Зускинд просит: а) дать указания по линии ГУПВО о выдаче чемодана без досмотра и б) разрешить ему съездить к семье в Новосибирск дня на 3».

Не разрешили, приказали прямиком отправляться в Баку на пару с «Альваресом», тогда как «Инес» осталась в Алма-Ате со своим чемоданом. Почему так получилось, можно лишь гадать, но, скорее всего, виновата всё та же российская неразбериха – скорее всего, кто-то кому-то вовремя не сказал, что надо сделать, или же кто-то просто позабыл о полученном указании, сочтя его малозначительным. Какой-то чемодан у какой-то эмигрантки! Есть дела поважнее. В результате вопрос «какого-то чемодана» пришлось решать на высочайшем уровне: исполняющий обязанности начальника внешней разведки писал начальнику Главного управления погранвойск: «По оперативным соображениям прошу дать срочное распоряжение погранпункту Алма-Ата о выдаче без досмотра задержанного чемодана тов. ЗУСКИНД Розы, прибывшей из Чунцина».

Но это всё мелкие неприятности, крупные были ещё впереди.

Между тем, в тот самый день пришла телеграмма, яркий показатель всё того же «пофигизма» (несмотря на войну и всю серьёзность «конторы»!): «На наш № 7905 Владивосток ответил, что в последней декаде декабря и первой января намечается отправить в порты Испании 15 транспортных судов. Порты назначения неизвестны. Возможности выброски нелегалов имеются». При чём здесь Испания?! Неудивительно, что «в портах Испании» в этой справке подчёркнуто, а на полях стоит вопросительный знак. Зато из Архангельска тогда же пришло очень толковое сообщение, в котором, кроме всего, детально описывался режим в портах США, указывалось, на какие вопросы должны ответить моряки по прибытии в Штаты.

Москва продолжала присылать чёткие указания – впрочем, по-иному было и нельзя:

Тов. «Форду»

§ 1. О переброске «Педро» и «Альварес».

Учитывается, что территория порта усиленно контролируется англичанами, обращаем Ваше внимание на тщательную подготовку переброски «Педро» и «Альвареса» на наш пароход.

Не связывая Вашей инициативы в осуществлении этой переброски (так как Вы лучше на месте знаете, а если не знаете – узнайте у капитана и др. условия контроля и прочее в порту), считаем необходимым указать на следующие варианты:

а) Нелегальная переброска, начиная от нашей границы вплоть до высадки в порту назначения.

При этом варианте Вы должны: тщательно укрыть их проживание до момента посадки на пароход, проработать вопрос доставки их в порт, посадку на пароход, места проживания и укрытия на пароходе и спуск их в порту назначения (Буэнос-Айрес или Монтевидео).

б) Легальная переброска.

«Педро» и «Альварес» – моряки Черноморского флота, командируются в юж[ный] порт страны «Форда» для усиления команды нашего парохода. Для этого нами выписаны соответствующие мореходные книжки и командировочные удостоверения.

Перед посадкой «Педро» и «Альварес» на пароход Вам необходимо будет совместно с капитаном обсудить порядок приёмки их на пароход, т. е. вписывать ли их в судовую роль и легализировать их на пароходе или нет, а сразу спрятать.

Может быть можно будет сделать две судовые роли с тем, чтобы одну показать в порту отправления, вторую – в порту высадки, в последнюю наших людей не включать, а по прибытии в порт их назначения – спрятать и потом после проверки экипажа спустить на берег, – тогда не будет нехватки людей по судовой роли при отъезде из порта высадки «Педро» и «Альвареса». […]

§ 2. Об «Инес».

«Инес» в данное время находится в Баку. Она также должна будет выехать к месту назначения «Педро» и «Альварес». Для её выброски предлагаем использовать следующий вариант: она переезжает к Вам в страну, «выходит замуж» за предложенного Вами жениха «Грека» и получает подданство и паспорт страны мужа.

Легализовавшись таким образом, «Инес» начинает хлопотать перед местными властями, англичанами и американцами, представляющими интересы Уругвая, о визах для поездки к отцу в Монтевидео.

И тут, вопреки этим чётким указаниям, из Баку сообщается: «“Педро” и “Альварес” заболели сыпным тифом, находятся в госпитале, где пробудут три недели». «Восточная экзотика», наложенная на военную обстановку, массы перемещённых, эвакуированных людей – любую заразу подцепить можно, ничего в том удивительного, вполне рядовое событие. Хотя сыпной тиф, сыпняк – это было нечто памятное по Гражданской войне в СССР, но и теперь, в Великую Отечественную, он объявился снова.

В другой телеграмме говорится про «минимум три недели» и про то, что «болезнь проходит удовлетворительно». Между тем из Центра в Тегеран выехал оперработник по фамилии Потёмкин, чтобы встретить там нелегалов и «обеспечить их своевременный выезд». Другой его задачей было «оформление замужества “Ани”».

Казалось, что всё опять налаживается… «11.2.42 года № 346 тов. Якубов из Баку сообщил, что Зускинд и Тугаев выписались из больницы. Ждут выезда вместе с “Аней”. “Форд” сообщает, что в ближайшее время пароходов в Персидском заливе не будет. Просит указаний, как с ними поступить. Просит выслать средства на содержание».

Приведённые здесь телеграммы – лишь малая часть имеющихся документов. Постоянно шёл обмен информацией: предлагались разные варианты вывода группы, рассматривались различные пароходы, которые возможно использовать для этой цели. Венчает все эти переговоры справка, в которой изложен разговор по «ВЧ» оперработника Потёмкина с начальником разведки Павлом Фитиным 19 февраля 1942 года. Текст рукописный, запись торопливая, поэтому есть ошибки и несогласованности, последние мы оставляем:

Т[оварищу]. Фитину сообщено: «Указаний, посланных Центром в отношении группы “Педро” не получено – получены телеграммы, в которых Центр, ссылаясь на указания, посланные фельдсвязью, приказывает немедленно отправить группу “Педро” в Иран, где ожидается приход пароходов “Минск” и “Невастрой”.

Изготовить дополнительные мореходные [книжки] для “Педро”, “Альварес” и “Бене”[357] в Баку не может – нет мореходных книжек (для загранплавания).

Завтра уходит пароход в Пехлеви [Порт Энзели, Иран. – А. Б.], следующий рейс будет 25/III или позднее, поэтому если ждать Ваших указаний, можем опоздать на “Невастрой” и “Минск”.

Исходя из вышеизложенного, предлагаю отправить “Педро” и “Хозе” [“Альварес”] в Иран завтра. Их отправка и приём в Иране обеспечена.

Необходимо срочно: дать указания капитану “Минска” и “Невастроя” (от имени НКМФ[358]) о принятии “Педро” и “Альварес” на пароход, сообщить “Бене” данные о резидентах на пароходах.

Т.к. мореходку для “Бени” изготовить в Баку не могли, поэтому он должен организовать только посадку группы “Педро” на пароход и инструктаж капитана и резидента.

Или же, использовав мореходку “Педро” или “Альвареса”, включиться в состав команды парохода и сопровождать группу “Педро” до места назначения – в этом случае “Педро” или “Альварес” едет на пароходе нелегально.

Вообще, стоит ли легализовать “Педро” и “Альварес” на пароходе (вводить их в судовую роль), или они поедут нелегально, решить вопрос “Беня” на месте, посоветовавшись с капитаном и резидентом.

Что делать с “Аней”, жених в Иране готов, но целесообразен ли этот вариант?»

Ответ т[оварища] Фитина: «“Педро” и “Альварес” отправить Иран завтра, 20/II 42 г. Вариант с женихом “Ани” отпадает. Получив инструкции и отправив “Аню” в Иран, выезжай в Москву».

Итак, команда была дана, и 20 февраля «Педро» и «Альварес» на пароходе «Центросоюз» прибыли в порт Пехлеви, чтобы оттуда, через столичный Тегеран, в сопровождении «Бени», проследовать уже в другой порт, Бендер-Шахпур (сегодня он именуется Бендер-Хомейни), для посадки на один или другой из двух выбранных пароходов.

Но как мы уже говорили: отправившийся в путешествие разведчик может стать по дороге совершенно другим человеком. Хотя пустившийся в дальний путь Зускинд и без того должен был завершить его в качестве Вассермана, был ещё вариант, что по дороге он может оборотиться в Небензала Герберта. Его вторая «легенда» была изложена в документе, озаглавленном «Паспорт республики Чили для “Педро”»:

Владелец паспорта является евреем, который до войны жил в г[ороде] Львове по ул[ице] Кононницкий 14/10, бывший польский гражданин, получивший после присоединения Зап[адной] Украины к СССР советское подданство. Но по своему мировоззрению и имущественному положению, как мелкий буржуа, не мог мириться с советскими порядками. Он имеет родственников в Юж[ной] Америке в республике Чили, которые давно туда эмигрировали и являются в настоящее время гражданами Чили. К этим родственникам и обратился «Педро», чтобы они ходатайствовали о приёме его в гражданство Чили. Просьба была удовлетворена и соответствующий департамент министерства Индел дал указание своему консулу в Кобе (Япония) о том, чтобы он выписал заграничный паспорт гражданину Nebenzahl Herbert, проживающему в г[ороде] Львове по вышеуказанному адресу. Письмо консула и заграничный паспорт прибыл в Львов ________ 194_ г. [Точная дата не проставлена. – А. Б.]

Получив паспорт, Nebenzahl должен был бы ходатайствовать о выходе из сов. гражданства, что не было сразу разрешено. Началась война между Германией и СССР. Nebenzahl эвакуировался и после долгих страданий попал в Башкирскую республику. Чилийский паспорт у него был отобран, и ему было сказано, что паспорт будет возвращён по удовлетворении Верховным Советом его просьбы о выходе из гражданства.

В конце концов, в декабре месяце 1941 г. вопрос о выходе из сов. гражданства решился для Nebenzahl положительно, и он получил свой паспорт обратно с указанием, что в месячный срок он должен покинуть пределы СССР. Он начал подготовку к отъезду. Его план был: выехать сначала из Сов. Союза через Баку в Тегеран. В Тегеране получить возможность через Персидский залив попасть в Юж[ную] Америку. Он предполагает в Баку получить советскую визу на выезд и иранскую въездную. В Иране он думает добиться получить разрешение на поездку в Южную Америку на одном из пароходов из Персидского залива. Адреса в Чили: Santiago, Huerfanos 116.________________

На странице 4 надо поставить в левом четырёхугольнике отпечаток большого пальца правой руки. Там же в рубрике фирма [Firma по-испански – подпись. – А.Б.] нужно сделать собственноручную подпись.

В случае, если эта легенда будет почему-либо неприемлема, тогда т[оварищ] Потёмкин, совместно с т[оварищами] «Фордом» и «Педро» напишут новую.

Вот уж действительно «человек с тысячью имён»! Как тут самому в них не запутаться?

Судьба между тем уже вела Дейча по очередному ошибочному маршруту. 20-го числа старший майор госбезопасности Фитин писал другому старшему майору, начальнику Транспортного управления НКВД:

По оперативной надобности нам необходимоссрочно [Видно, что очень спешили, раз в официальном письме такого уровня оказались такая опечатка и искажённое название парохода – по крайней мере, во втором экземпляре письма, хранящегося в архиве, они не исправлены. – А. Б.] включить в состав экипажа парохода «Нивастрой», находящегося в настоящее время в Бендер-Шахпуре (Иран) двух человек и взять одного пассажиром.

Прошу оказать содействие в сдаче следующего телеграфного указания по линии Наркомморфлота – морагенту в порту Пехлеви:

«Главморагенту порта Пехлеви. Доукомплектуйте на месте команду парохода “Нивастрой” двумя людьми и примите находящегося в порту пассажира».

Двадцать второго февраля Дейч был в Тегеране.

Если бы мы писали роман, то непременно где-нибудь на узкой улочке иранской столицы пересеклись бы в нашем повествовании пути «Педро» и высокого, стройного, симпатичного юноши с тонкими усиками – «Анри», и эти люди разошлись бы навсегда, сказав друг другу лишь несколько незначащих фраз и не зная друг друга. Это были две звезды советской разведки – одна, Арнольд Дейч, уже, к сожалению, на своём закате, другая, восходящая звезда, – Геворк Вартанян, будущий Герой Советского Союза. Но встречи такой быть не могло, потому как по улицам Тегерана «Стефан» не ходил и никто посторонний не мог его увидеть – он готовился к своей длительной командировке, да и юный разведчик Вартанян не знал никого и ничего, не имевшего к нему прямого отношения. Таковы непреложные законы Службы, нарушение которых нередко приводит к очень тяжёлым последствиям.

На следующий день, 23-го, разведчики убыли в порт Бендер-Шахпур, куда приехали 24-го. Но через пять дней они вновь были вызваны в Тегеран, где встретились с «Инес» – только на этот период, «проходя» через Иран, она носила псевдоним «Герда», соответствующий её собственному имени.

[…] 2. «Герда» должна ехать легально, а поэтому необходимо во что бы то ни стало добиться у иранского консула в Баку въездную визу, также необходимо на паспорте поставить в Баку советскую въездную визу.

3. После оформления виз «Герду» незамедлительно направьте в Пехлеви, где с ней свяжется, с соблюдением нужной конспирации «Беня»… чтобы он решил вопрос, где лучше «Герде» ожидать пароход – в Пехлеви или в Тегеране, наше мнение – лучше в Тегеране. […]

Может случиться, что вся тройка с Персидского залива поедет на одном и том же пароходе, а отсюда с момента посадки на пароход, а вернее, с момента отправки «Герды», они перестают быть знакомыми с «Гердой». […]

6. Может случиться, что «Герде» не разрешат без южноамериканской визы сойти на берег легально, имея в виду её советский хвост. В этом случае мы инструктируем «Беню» после первой же неудачи легального схода на берег выбросить её нелегально. Для этого необходимо им на всякий случай для облегчения выхода на берег мореходную книжку с её фотографической карточкой, которую будет иметь при себе в запасе «Беня». Заносить её в судовую роль не нужно, а в книжке отметить просто какую-либо должность. Вообще же она едет как иностранка, оказавшаяся в беде, и «вынуждена» ехать на любом пароходе, и даже советском. Можно ей посоветовать при необходимости говорить, что помощь в посадке на советский пароход оказал ей какой-нибудь влиятельный иранец. Фамилию иранца пусть она уточнит с «Беней».

Вот так непросто всё было… Что ж, можно понять, что им троим опять предстояло совместное путешествие. Кстати, «Альварес» на это время стал именоваться «Хозе».

2.2.42 г. номером 129 из Тегерана «Форд» сообщил, что по сведениям торгпредства 5–6 февраля в Бушир или Бендер-Шахпур прибывает «Невастрой».

Просить телеграфировать разрешение на переброску «Герды» этим пароходом к отцу с теми документами, которые Вы должны нам выслать.

Для посадки «Герды» на пароход консульским отделом будет выдано удостоверение, служащее оправданием капитану парохода при посадке её на борт.

С Вашей стороны необходимо указание через Наркомморфлот капитану парохода и нашему работнику там о принятии Г. и высадке её в нужном порту. Просить срочить [Т. е. выполнить срочно. – А. Б.] высылку этих указаний, так как следующий рейс парохода ожидается через 5 месяцев. Комбинация с браком Г. может продлиться около месяца, при этом он [ «Педро»] не будет иметь отдельного паспорта, для получения которого необходимо оформить развод.

Кроме этого, там нет представительства Южной Америки и получение визы для Г. затянется.

Доставка Г. в Бушир или Бендер-Шахнур, посадка на пароход будет обеспечена Катей и работниками Вазской конторы.

Под текстом – карандашом: «Т. Овакимян. Надо воспользоваться этой возможностью. Срочно представить ваши предложения. 3/II. Фитин».

Ну да, мы же помним про эквадорский паспорт с трогательный «семейной» фотографией – так что порознь «Педро» и «Герде» на этих документах ехать было нельзя…

Четырнадцатого марта группа «Педро» в полном своём составе опять прибыла на пароход. Закончив бункеровку, то есть загрузку углём, 10 марта, «Невастрой» вышел в море лишь 16-го, чтобы взять в Индии определённый для него груз, после чего следовать в Южную Америку с конечной точкой Буэнос-Айрес.

«Телеграммой № 265 (на наш № 1029) “Азиз” сообщил, что группа “Педро” посажена на пароход благополучно. “Невастрой” ушёл 16/III 42 г.». Вот и всё. Казалось – сбылось. Однако уже в самый день ухода, 16 марта, вослед пароходу «Невастрой» прозвучал тревожный звонок: «Т. к. Англия не даст в Индии грузов на “Невастрой” до Америки, запрошены телеграф США о возможности представления грузов для “Невастроя”. Ответ от американцев ожидается в ближайшие дни. Если у Америки не будет грузов в Индии, то “Невастрой” пойдёт только до Индии и вернётся обратно в Персидский залив».

Всё окончательно встало на свои места 20 марта – была получена справка следующего содержания: «Нач[альник] отделения Т[ранспортного] У[правления] тов[арищ] Попов, связавшись по телефону с Борисовым (Т.О. НКВТ[359]) узнал и сообщил: “Невастрой” 14/III 42 [Ошибка сотрудников наркомата – пароход ушёл 16-го. – А. Б.] вышел в Индию – порт Карачи, где заберёт каучук и вернётся обратно в Персидский залив».

Делать было нечего, кроме как подчиниться обстоятельствам – не гнать же за океан пустой корабль! Ладно, что это было бы дорого, на разведке не стоит экономить, – это прежде всего было бы более чем подозрительно.

Теперь обратимся к докладной записке Арнольда Дейча «О нашей поездке». Как и многие документы, представленные в этой книге, она впервые публикуется в открытой печати (документ приводится с незначительными сокращениями).

Подготовка, посадка и сам рейс дал нам определённый опыт и выявил недостатки, о которых я хочу здесь упомянуть.

а) «Хозе» и я получили абсолютно одинаковые мореходные книжки. По этим книжкам видно, что мы не только всё время вместе разъезжаем, но даже штампы на книжках проставлены в одном же месте. Когда капитан и старпом увидели эти книжки, они заявили, что такие «совпадения» никогда на бывают. У «Герды» совсем не было мореходной книжки, и она ехала только на основании напечатанного на машинке удостоверения от советского консульства в Тегеране.

б) Связь между Бендер-Шахпуром – Тегераном – Баку была так налажена, что никому не было точно известно, когда пароход должен сняться. Находившийся в то время капитан и помполит не знали о том, что мы уже находимся на пароходе в Бендер-Шахпуре, в Тегеране им об этом не сообщили.

в) Для нашего прикрытия весьма нехорошо был наш отъезд из Бендер-Шахпура и возвращение вновь туда. Этот факт вызвал не только подозрения команды, но и английских властей в порту.

г) Чтобы не вызывать подозрения команды, необходимо иметь определённую работу, которая была бы оправдана перед командой. Не может быть и речи о том, чтобы мы находились на корабле в качестве пассажиров, и чтобы об этом знали лишь несколько человек. Не могло быть и речи о том, что “Герда” едет в качестве пассажирки, да ещё и иностранки, в связи с чем мы сделали из неё медицинскую сестру. Хотя она недостаточно знакома с этой областью, но она делала все работы сестры, ходила с людьми к врачам. В конце концов, т.т. [товарищи] обращались скорее к ней, чем к врачу.

По моей мореходной книжке я считался лекпомом [Лекарский помощник. – А. Б.]. Сам доктор на пароходе – лекпом – и то у него работы не много. Довольно странно было бы, если бы к имеющемуся лекпому прикомандировали ещё одного “лекпома”, не говорящего [От руки вписано – «хорошо». – А. Б.] по-русски и ничего не смыслящего в медицине… Когда мы впервые приехали на п/ход, мы советовались со старпомом, так как капитан и помполит находились в то время в Тегеране. Вопрос же этот надо было решать очень быстро, так как команда довольно-таки любопытствовала. Для меня осталась только одна более подходящая работа – переводчика. Хотя мы и не представляли себе объёма этой работы, старпом, Комиссаров, и я согласились на это. Работа эта была весьма полезной на п[аро]/ходе, и никто ничего не подозревал. Но работа эта привела к тому, что я был вынужден ходить с капитаном к агентам, английским властям и т. д. Для маскировки я сейчас же стал носить чёрные очки, что очень принято, местный костюм (короткие брюки и рубашка хаки). Но это всё же не делало меня совсем неузнаваемым, но другого выхода не было.

Хуже обстояло дело с «Хозе». По мореходной книжке он был моряком [матросом]. Работа моряка на пароходе – очень тяжёлая, а он был после болезни. В связи с этим мы решили сделать его вторым радистом. Но для этого надо было условиться с первым радистом, но так как в открытом море пользоваться радио воспрещено, а в порту этой работы мало, к тому же «Хозе» ничего не понимает в радио, некоторые удивлялись посылке человека, ничего не делающего. Я устроил так, что в нашу каюту поставили простой радиоаппарат, и он там принимал испанские и английские радио. «Хозе» сдружился с моряками и кочегарами, что рассеяло подозрения.

д) Все служащие на пароходе получали ежемесячно валюту, кроме нас. Это вызвало подозрение третьего офицера-кассира. Капитан на считал нужным уславливаться с кассиром в отношении нас, так как считал, что если этот товарищ даже что-либо и подозревает, то он не станет об этом говорить кому-либо. Как капитан мне объяснил, не было никакой возможности устранить эти неполучения. Такое же положение было при подписке на заём. Мы подписались вместе с другими, но потом нас из списков исключили.

е) Когда мы получили 9 марта вторичное указание ехать на пароход, мы должны были выехать 10-го марта, однако выехали 13-го. Таким образом, пароход ждал в течение 3-х дней, совсем готовый к отплытию, и капитану было очень трудно объяснить эту задержку английским портовым властям, которые настаивали на быстрейшем снятии п/хода. Когда мы приехали в Бендер-Шахпур, было совершенно очевидно, что пароход задержался именно из-за нас.

ж) При отъезде из Бендер-Шахпура пароход не имел ещё порта назначения, и пароход направлялся в Карачи для бункеровки. После трёхдневного пребывания в Карачи, английские власти сообщили нам, что «англо-советский шипинг…» дал указание пароходу направляться в Коломбо для принятия груза – резины. Так как у меня не было возможности связаться с Центром или с Тегераном, капитан по моему предложению послал шифрованную телеграмму нашему послу в Тегеран, который знал о нас, через английский морской контроль. В этой телеграмме мы сообщили, что порт назначения парохода Коломбо, но что ещё будем стоять три недели в Карачи в связи с ремонтом и установкой дегауссинг [Система размагничивания корпуса корабля. – А. Б.]. Когда Коломбо подвергся бомбёжке, указание нам ехать туда было отменено, затем вновь возобновлено и в последнюю минуту получили указание ехать в Бомбей, куда мы и направились, взяли груз и вернулись в Персидский залив.

Кажется, что злой рок просто издевался над этим человеком, коварно и тайно ведя его к своей собственной цели. Тому в подтверждение – сразу две телеграммы:

«1/IV 42 г. тов. Попов, нач[альник] отделения Транспортного управления сообщил, что “Невастрой” должен вернуться в середине апреля в Персидский залив, откуда снова вместе с “Маяковским” и др. пароходами выйдет в Индию за каучуком, так как имеется предписание о срочной переброске каучука».

«6/IV 42 г. т[оварищ] Попов сообщил, что в апреле м[еся]це 1942 наших пароходов, отходящих из Персидского залива в Юж[ную] Америку (по графику НКВТ) не предполагается».

Можно привести документы и более позднего времени, но с тем же неутешительным выводом.

Итак, группе пришлось дважды сходить по морю в Индию – за каучуком. Нет, то, что это было важно, – никто не спорит. Ведь каучук, это прежде всего сырьё для изготовления автомобильных шин, которые ох как летели на военных дорогах! Но…

Разберёмся с той самой докладной запиской Арнольда Дейча «О нашей поездке», в этой части она ещё более интересна:

[…] з) Наша деятельность на пароходе [Здесь и далее – подчёркнуто в тексте кем-то из читавших. – А. Б.]. Мы очень быстро приспособились к обстановке на п/ходе, и капитан, и помполит были довольны нашей работой. Каждый из нас нёс ежедневно в море 4 часа вахты. В порту у меня было много дел, как переводчика, кроме того, у меня был секретный код, который капитан получил от британского морского контроля. Я давал уроки английского языка капитану и стар. помощнику, я активно участвовал в работе парторганизации, сделал доклады для команды об Индии и советском патриотизме. Между прочим, это были первые и единственные доклады, сделанные на пароходе. Лично я продолжал заниматься испанским языком и закончил данную мне Димой книгу. «Герда» много работала как медсестра и навела порядок в больнице, которая до этого времени была в довольно плачевном положении. Она давала также уроки английского языка членам команды и вообще выполняла все возложенные на неё поручения весьма добросовестно.

Для «Хозе» возможности работы были весьма ограниченны. Но всё, что ему поручалось, он охотно и весьма добросовестно делал.

и) Один факт ярко бросается в глаза на п[аро]/ходе – небрежность, с которой подобрана команда парохода. Имеется целый ряд людей, которым никогда нельзя было бы разрешать выезд за границу. Большой недостаток в отсутствии политически-массовой работы до нашего прибытия и группы молодых артиллеристов-моряков Военно-морского флота, пришедших с нами. У многих членов команды совершенно отсутствует сознание того, что наша страна находится в состоянии войны. Люди жалуются на пищу, хотя она лучше, чем была пища, когда они же плавали в наших водах в мирное время; с нежеланием относятся к военной учёбе; имеется целый ряд людей, определённо вредный элемент, о которых пом[ощник по] полит[ической части] дал специальный доклад т[оварищу] Милоградову; например, 4-й машинист Сапожников, которого пом[ощник по] полит[ической части] и друг[ие] подозревают в том, что он может покинуть пароход в первом же американском порту (он был отправлен теперь в СССР). Кочегар Ломакин, единственный отказавшийся подписаться на заём и задавший на митинге вопрос, почему на пароходе нет патриотизма (в связи с этим последним обстоятельством я и сделал доклад о советском патриотизме). Уборщица – Вера Васильевна – истеричка, беспрерывно скандалящая, однажды бросила в кочегара нож (она тоже была отправлена в СССР). Это только несколько примеров.

к) Как и все наши советские пароходы в заграничных портах, этот пароход имел большие возможности для нашей работы и советской пропаганды. Сотни людей приходили к нам с вопросами, посмотреть условия нашей жизни [Далее, сбоку, отчёркнут весь абзац. – А. Б.], просили нашей литературы. К несчастью, на «Невастрое» никто не говорит по-английски. Капитан и старпом знают немного, но совершенно недостаточно даже для простого разговора. Пом[ощник по] полит[ической части]… не знает ни слова.

По моему мнению, на каждом нашем пароходе должен был бы быть наш работник, знающий иностранный язык. На пароходе должна быть наша иностранная литература, как «Москау Ньюс», доклады т[оварища] Сталина уже во время войны, наши романы, т. е. такая литература, которая не может рассматриваться англичанами как коммунистическая пропаганда. Было бы, конечно, идеально иметь возможность показывать на пароходе советские фильмы, которые почти неизвестны в Индии. […]

25/VI/1942 «Педро» («Стефан»).

В общем, толковый человек в любых обстоятельствах может найти для себя достойное дело, но всё-таки это была излишняя роскошь: использовать опытнейшего разведчика-вербовщика в качестве лектора-международника.

Складывающаяся обстановка предельно ясна, но почему-то многим авторам, писавшим о Дейче, это объяснение не пришлось по душе, и в ряде источников мы встречаем следующую версию: «Перебраться в Латинскую Америку было решено через Иран, Индию, страны Юго-Восточной Азии. Однако разведчик успел добраться только до Бомбея, когда началась война между Японией и США. Намеченный путь в страну назначения оказался закрытым. А. Дейч вынужден был возвратиться в Тегеран»[360].

Вообще-то США официально объявили войну Японии 8 декабря 1941 года, после того как 7-го числа японские самолёты и подводные лодки нанесли внезапный удар по американской военно-морской базе Пёрл-Харбор на Гавайях. Насколько мы помним, в то время, когда началась война между Соединёнными Штатами и Японией, группа «Педро» застряла в китайском Чунцине – и это было ещё только начало того путешествия, которое растянется на целый год.

Глава 21

Море стало его могилой

Но кто бы что бы ни говорил, какие бы версии ни предлагал, а мы знаем истину – так же как знал её Дейч, который 10 июня напрямую обратился к начальнику разведки:

Уважаемый товарищ Фитин!

Обращаюсь к Вам, как к начальнику и товарищу. Вот уже 8 месяцев я со своими товарищами нахожусь в пути, но от цели мы так же далеки, как и в самом начале. Нам не везёт. Однако прошло уже 8 целых месяцев, в течение которых каждый советский гражданин отдал все свои силы на боевом или трудовом фронте. Если не считать 3 месяца, проведённых на пароходе и в Индии, где я всё же что-нибудь да сделал для нашего общего дела, я ничего полезного для войны не сумел осуществить. А сейчас, больше, чем когда-либо, время ценно. Мне стыдно моего «трудового рекорда» во время Отечественной войны. Тот факт, что я лично в этом не виновен, меня не успокаивает.

Сейчас нам предстоит снова неопределённость, бездеятельность выжидания. Это я больше не могу совместить со своей совестью. Условия в странах нашего назначения с момента нашего отъезда из Москвы изменились. Поставленные тогда перед нами задания, насколько я понимаю, сейчас частично нереальны. Даже в самом лучшем случае нам потребуется 3–4 месяца, чтобы добраться до места. К тому времени война кончится или будет близка к концу.

Цель этого письма изложить свои соображения и просить Вас, как начальника и товарища, помочь мне сейчас перейти на полезную работу и начать потерянное данное время [Так в тексте.].

Прошу извинить за беспокойство, но я лишён возможности лично поговорить с Вами, а особые условия, в которых мы находимся, не дают мне другой возможности.

Разрешите мне или вернуться в СССР и пойти на фронт для выполнения непосредственной для войны работы. Вы помните, что я уже был мобилизован от Политуправления РККА, откуда Вы меня сняли. Я могу работать для Вас, но очень прошу – не в тылу. Наконец, когда Красная армия перейдёт немецкую границу – в Германию или Австрию, для меня найдётся достаточно работы.

Если я нужен, пошлите меня на подпольную работу куда хотите, чтобы у меня было сознание, что я делаю что-нибудь непосредственно для войны, для победы против фашистов. Или пошлите меня на нашу работу в Индию. Как Вы увидите из моего подробного доклада, в Индии имеются прекрасные условия для нашей работы. Несмотря на трудные технические условия моего нахождения на пароходе, за сравнительно короткое время можно было положить некоторое начало для нашей работы там. У меня не было такого задания, но раз я ничего не делал, я не мог пройти мимо возможного. Если бы имел возможность испросить Вашего мнения, я уверен, что Вы разрешили бы мне это. Насколько я понимаю, Индия сейчас и ещё больше в будущем, будет представлять для нас сравнительно бóльшее значение, чем страны нашего назначения. Какой бы ни был результат войны для Индии, как друг или плацдарм врага, она имеет для нас жизненный интерес.

Сейчас идёт война, я коммунист и понимаю, что существует дисциплина, поэтому я выполняю все Ваши указания беспрекословно. Но итог последних 8 месяцев и перспектива затяжной бездеятельности вынуждают меня обратиться к Вам лично и просить Вашего быстрого решения.

С лучшим приветом

«Педро» («Стефан»)

10/VI/1942.

Мы помним, что докладная записка по итогам неудачного вывода была написана 25 июня, а через день, 27-го, из Исландии к берегам СССР вышел конвой PQ-17 – 35 транспортов, два танкера и 24 корабля охранения… Описывать трагедию полярного конвоя мы не будем – это прекрасно сделал Валентин Саввич Пикуль в «Реквиеме каравану PQ-17», определённом по жанру как «документальная трагедия». Скажем лишь, что тогда по вине британского Адмиралтейства на дно Баренцева моря ушли 23 транспорта и спасательное судно, унеся с собой 3350 автомобилей, 430 танков, 210 бомбардировщиков и порядка 100 тысяч тонн различных грузов. Погибли 153 человека из экипажей этих судов.

К Арнольду Дейчу произошедшее не имело совершенно никакого отношения, однако именно оно определило его судьбу – злой рок может строить свои планы с очень дальними перспективами.

Итак, Дейч написал начальнику управления Фитину – а Павел Михайлович, несмотря на свою молодость и в общем-то небогатый оперативный опыт, был прекрасным руководителем. Кроме всего, он не боялся рисковать, умел принимать решения, добиваться их исполнения и отвечать за сделанное. «Руководство разведки быстро отреагировало на обращение Дейча. Он вернулся в Москву, где был составлен новый маршрут переброски разведчика в Латинскую Америку…»[361].

В первую годовщину начала Великой Отечественной войны, 22 июня 1942 года, начальник 3-го отдела Овакимян докладывал своему начальнику управления Фитину:

Так как из-за изменения маршрута парохода «Невастрой» нам не удалось перебросить группу «Педро» в Южную Америку, и других наших пароходов не намечается по нужному нам маршруту, прошу утвердить новый вариант выброски группы, а именно:

Находящуюся в Тегеране группу срочно вызываем в Центр и затем 2-х из них, «Педро» и «Альвареса», направляем в Архангельск и производим нелегальную посадку на один из наших пароходов, отходящих, по данным нач. транспортного отдела НКВТ тов[арища] Борисова, в США 5—10 июля 1942 г.

В Нью-Йорке «Педро» и «Альварес» нелегально сходят и принимаются Максимом для переотправки в Мексику и затем дальше в Аргентину или Уругвай.

Но, как оказалось, гладко было лишь на бумаге. Несмотря на срочный вызов и все чётко проработанные дальнейшие планы, «Форд» только 6 июля смог сообщить, что на следующий день наконец-то группа «Педро» вылетает из Тегерана в Куйбышев – самолётом Чуйкова[362]. Однако прошло ещё двадцать дней, прежде чем – это уже строка из телеграммы, подписанной лично Фитиным, – «из Тегерана 27 июня вылетели Зускинд Исак и Роза и Тугаев». Но вылетали они ещё только в Куйбышев. В конце концов, однако, 10 июля эта троица оказалась на Казанском вокзале в Москве.

Что интересно, буквально сразу по приезде в Москву, 13 июля, Дейч кому-то написал рекомендацию для вступления в ряды ВКП(б). Судя по указанной дате, он работал с этим человеком на Острове. К сожалению, о ком идёт речь, его оперативного псевдонима мы не знаем. А вот написано было следующее:

Я знаю тов. Розенцвейга М. по совместной работе в 1936–1937 гг. Я его знаю как преданного, честного и политически подготовленного товарища. Я считаю, что тов. Розенцвейг будет полезным в рядах нашей партии и рекомендую к приёму в кандидаты ВКП(б).

Ланг Стефан Генрихович, член ВКП(б) с 1931 г.

№ партбилета – не указан.

Наверное, имеется в виду кто-то из лондонской резидентуры, но, повторяю, мы такого не знаем. Мы вообще много чего не знаем!

Между тем Центр просчитывал каждый дальнейший шаг «Педро». Вот, например, такой интересный документ (впрочем, разве у нас есть иные?), озаглавленный «План выезда и посадки “Педро” и “Альвареса” на одном из советских пароходов, отходящих в США из Архангельска»:

1. До Архангельска «Педро» едет по советскому паспорту с командировочным удостоверением от НКВТ.

«Альварес» едет в распоряжение Управления Архангельского порта с мореходной книжкой и командировочным удостоверением Наркомфлота для пополнения команды парохода.

Они выезжают в сопровождении сотрудника 1[-го] Управления т[оварища] [От руки вписана фамилия Потёмкина. – А. Б.], который, связавшись через нач[альника] УНКВД по Архангельской области с Т[ранспортным] О[тделом] УНКВД знакомится с отходящими в США пароходами, выбирает пароход совместно с «Педро», знакомится с капитаном и резидентом парохода и совместно с ними производит посадку «Педро» и «Альвареса» на пароход.

На пароходе «Педро» и «Альварес» легендируют себя, как советские пассажиры, едущие в США. «Педро» – как инженер-химик, «Альварес» – как механик по приёмке металлообрабатывающих станков.

В случае всевозможных сюрпризов в пути следствия [Так в тексте. – А. Б.] (потопление парохода, высадка команды в Англии, Исландии, обнаружения в порту США и т. п.) «Педро» и «Альварес» легендируют, что они моряки: «Педро» _________ и «Альварес» __________. Для этого капитан парохода вносит их в дополнительную судовую роль и имеет на них мореходные книжки.

По прибытии парохода в США, при проверке команды и контроля судна, капитан и резидент обеспечивают укрытие «Педро» и «Альвареса».

Спуск на берег произойдёт только по установлению контракта «Педро» с «Максимом».

Дейч теперь вновь менял не только свой маршрут следования, но и свою «легенду»:

Паспорт № 149075 выдан 30 октября 1941 г. в г. Оттава, действителен до 1943 года для США, Аргентины и Мексики. Владелец паспорта происходит из Ковно (Литва), родился 15 июля 1906 года, фамилия его отца – Джемс Гильфикс. Его сын, т. е. владелец данного паспорта и натурализационного документа № 33519 переменил фамилию на Гильфиа, его имя Джон. По профессии он коммерсант.

До 1937 года (июнь) «Педро» жил в Каунасе и в 1937 году приехал в Канаду на эстонском пароходе «Эльно» по литовскому паспорту в г. Монреаль.

По приезде возбудил ходатайство о получении канадского подданства путём натурализации.

Получив сертификат о натурализации, «Педро», желая поехать в Аргентину, на основании натурализационного свидетельства получает канадский паспорт г. Оттава 30 ноября 1941 г.

2 декабря 1941 года «Педро» через Буффало [От руки вписано название канадского города – Niagara Fallo. – А. Б.] переезжает в США (Нью-Йорк).

Прежде чем выехать в Аргентину, «Педро» решает некоторое время оставаться в Нью-Йорке, чтобы подыскать представительство на Аргентину. В Нью-Йорке получает регистрационную карточку для иностранца.

В настоящее время, не найдя представительства, собирается взять аргентинскую визу и ехать в Аргентину. В Канаде и США «Педро» существовал на свои сбережения.

Итак, «Педро» и «Альварес» отправлялись в путь через Атлантический океан. Скорее всего, что с «Инес» – «Аней» или «Гердой», несбывшейся «женой» «Педро», – они распрощались в Москве. Отныне «Герда» должна будет действовать по иной, собственной программе, но это теперь уже не имеет к нашему рассказу никакого отношения, потому как между ней и другими членами группы пролегла та самая черта, которая, говоря словами Константина Симонова, разделила их на живых и мёртвых…

Всё было продумано, и казалось, уж теперь-то ничего не сможет помешать. 25 июля из Центра сообщали, что «пароходы “Щорс”, “Эльно-2”, “Моссовет” и “Чернышевский” идут на восточное побережье США с обязательным заходом в Англию. Срок отправки их в последних числах июля».

Оперработнику Потёмкину, который теперь уже находился вместе с «Педро» и «Альваресом» в Архангельске, 27 июля пришли указания из Центра:

1. Группу отправлять Северным путём первым караваном, отходящим 28–29 июля на зап[адное] побережье США.

2. Группу посадить на самый большой пароход, где больше команда.

3. Необходимо тщательно проинструктировать капитана по всем вопросам.

4. Выход на берег (по прибытии на западное побережье США) не производить до того, пока с берега не придёт наш человек.

Обусловьте пароль встречи с этим человеком.

Стоп! Но почему вдруг – западное, то есть Тихоокеанское, побережье Штатов? Ведь только что речь шла о восточном. У нас есть две архивные справки, всё объясняющие:

«27/7 42 г. “Максима” запросили молнией – может ли он принять группу “Педро” на западное побережье – в Портланд, Сиэтл или Сан-Франциско, т. к. маршрут пароходов изменён. Ответ просили молнировать».

«“Максим” № 661 от 28/7 42 г. сообщил, что группу может принять на западное побережье – лучше всего в Сан-Франциско, т. к. в других портах сложнее и потребуется специальная подготовка. Лос-Анжелес совершенно исключается».

То есть, учитывая произошедшее с караваном PQ-17, было решено пройти Северным морским путём.

Время, по тем или иным причинам, тянулось. Через неделю, 4 августа, Центр сообщал в Архангельск:

1. Группу «Педро» отправьте на пароходе «Кузбасс», идущий в Сан-Франциско по специальной договорённости с НКВТ.

Проверьте и сообщите нам, получил ли капитан указание о заходе в Сан-Франциско.

2. Потёмкин должен тщательно проинструктировать капитана по всем вопросам, связанным с операцией и, убедившись, что всё в порядке, выехать в Москву, не дожидаясь отхода парохода.

По этому 2-му пункту уже ощущается нетерпение Центра – сколько можно? О том, как чувствовали себя Арнольд Дейч и Хосе Марин Эспосито, которые уже почти год пребывали в стадии «вывода», мы и говорить не будем… Однако на следующий день – 5 августа – ошарашили лично товарища Фитина. Из Водного отдела ему сообщили, что «“Кузбасс” из-за старости не пойдёт». Как будто раньше об этом не знали!

Повторим, что определённо злой рок толкал Дейча на палубу танкера «Донбасс», и что из того, что Фитин «дал санкцию – посадить группу на “Эльно-2”»? Ведь от судьбы не уйдёшь.

Выход каравана был назначен на 8—10 августа. И действительно, 9 августа на пароходе «Эльно-2» из Архангельска вышли граждане – так и написано в справке, адресованной начальнику Главного управления погранвойск НКВД – Певзнер Яков и Филипп, фамилию которого на сгибе затёртого листка прочитать просто невозможно. В справке указано, что они следуют «вместо намечавшихся к выезду на пароходе “Кузбасс” гр[ажда]н Зускинд и Тугаева». Сменился пароход – сменились имена и «легенды».

Так как плавание проходило в северных морях, то пассажиры получили соответствующую экипировку: солдатские ватники и ватные штаны, валенки, шапки-ушанки.

И всё было бы хорошо, однако 26 сентября в Штаты «Максиму» полетела следующая шифровка: «В связи с изменением маршрута “Эльно-2” о сроке и месте прибытия к Вам “Педро” и “Альварес” сообщим дополнительно». А ведь казалось, что путешествие разведчиков подходит к концу!

Очевидно, кому-то в верхах «вдруг» стало понятно, что до начала ледостава на северных морях пароходы пройти не успеют, а тогдашний ледокольный флот не смог бы обеспечить проводку каравана – мощности были не те. О дальнейших планах Морского ведомства можно узнать из справки, датированной уже 5 октября:

Из личной беседы с нач[альником] Т.О. НКВТ тов[арищем] Борисовым выяснено, что возвращающийся караван судов, в том числе и «Эльно-2», находится в бухте Диксон и в устье Енисея, откуда должны будут выйти к проливам Новой Земли и присоединиться к каравану, выходящему в 20 числах октября из Архангельска.

Из возвращающегося каравана 4 парохода:

«Азербайджан», «Донбасс» (оба танкеры), «Комсомолец Арктики» и «Двина» пойдут прямо в США на восточное побережье (Нью-Йорк и Филадельфия), остальные также пойдут в США, но с заходом в Англию. В США они пойдут на восточное побережье (Нью-Йорк и Филадельфия), где погрузятся, перейдут на западное побережье (в Сан-Франциско – бункеровка) и затем пойдут во Владивосток.

Ну вот он и реально появился на страницах нашего повествования – тот самый танкер «Донбасс».

С островом Диксоном прямой связи не было – только через Красноярск. 15 октября оттуда пришла в Центр телеграмма – повторение той радиограммы, которую 13-го числа прислал на материк капитан «Эльно-2» Борис Михайлович Хирхасов: «Вернувшись на о. Диксон, иду на Англию. Ваших людей полагали пересадить на пароход “Донбасс”. Ждём Ваших указаний. Телеграфьте в адрес Белужьей Губы». (Белужья Губа – это бухта, где стоял пароход.) На справке резолюция Фитина: «т. Овакимяну, посадить на п/х, который пойдёт в США». Как видим, Павел Михайлович не называл конкретного судна, но это сделал Гайк Овакимян, не в укор ему сказано, поставивший следующую резолюцию: «Т. Кукину, необходимо срочно выяснить маршрут “Донбасса” и даты. Телеграфный ответ».

И тут вдруг судьба предоставила руководству разведки шанс отказаться от этого парохода: в Красноярск телеграммой-молнией был послан запрос из Центра, в каком виде была получена радиограмма от капитана Хирхасова: открытым текстом или в зашифрованном виде? Открытый текст мог быть перехвачен, что давало противнику наводку на «группу “Педро”». Конечно, вероятность этого была крайне мала, однако, насколько мы убедились, в разведке принимают в расчёт любую малость. В ответ сообщили, что радиограмма была отправлена в зашифрованном виде. А значит, продолжать путь Дейчу следовало именно на борту этого танкера – и нет сомнения, что это и «Педро», и его напарника очень обрадовало.

Писатель-маринист Виктор Викторович Конецкий сравнивал флот с большой коммунальной кухней, где все всё друг о друге знают. Так что понятно, что разведчики успели получить исчерпывающую информацию про танкер «Донбасс» – «героический “Донбасс”», как сказал о нём другой писатель-маринист Валентин Пикуль в своём «Реквиеме каравану PQ-17». Позволим себе привести два небольших отрывка из этой «Документальной трагедии».

Советский теплоход «Донбасс» замыкал третью колонну ордера. Он попал в самую гущу боя. Кажется, нашим морякам удалось свалить один самолёт, второй полоснули из пулемётов так, что вряд ли он дотянул до берега. Но торпеда уже шла на них, серебря воду газом, – «Донбасс» умудрился отвернуть. Только отвернули – пошла на них вторая (на циркуляции). Она, кажется, даже задела корму, но её тут же отбросило к чёрту работой винтов, а там – в кипении – она кувырнулась, быстро затонув.

«Пронесло!» – раздался вздох облегчения на «Донбассе»…

«Донбасс», сам уйдя от смерти, тут же стал подхватывать из воды тонущих моряков-американцев. Очутившись на палубе советского корабля, спасённые сразу же включились в общую работу. В этот момент раздался ещё один взрыв…

– «Азербайджан»! – закричали на палубах «Донбасса». – Братцы, нашего долбанули… Никак, хана им всем?

Да, это случилось, и было очевидно – этого не избежать.

Торпеда поразила советский корабль «Азербайджан»[363].

Второй отрывок – это уже как бы подведение итогов:

Одним из первых прорвался к Архангельску героический «Донбасс» под командованием М.И. Павлова. Советские моряки шли напролом, решив не жаться к скалам Новой Земли, возле которых немцы уже опустили плотную завесу своих подводных лодок. Им повезло, но зато повезло и тем американским морякам с потопленного «Д. Моргана», которых «Донбасс» подхватил из воды. Янки были сильно изнурены пережитым, но, попив чаю, они самым охотнейшим образом заняли боевые места у носовой пушки. «Вскоре Павлов имел случай выразить американцам искреннюю благодарность: одиночный “юнкерс” дважды пытался атаковать танкер… Снаряд, посланный американскими артиллеристами, разорвался столь близко от самолёта, что тот сразу выскочил из пикирования!» [Цитирует Пикуль английского историка. – А. Б.] Этот самолёт не дотянул до аэродромов Норвегии, пропав безвестно, а «Донбасс» подал швартовы на причалы Архангельска[364].

Пожалуй, попав на этот пароход, наши герои чувствовали себя примерно так, как чувствует себя молодой воин, оказавшийся рядом с опытным, испытанным ветераном, одно присутствие которого уже вселяет уверенность и дарит спокойствие.

«Донбассу» между тем предстояло одиночное плавание, без какого-либо конвоя или сопровождения. То есть та ситуация, когда возможно было надеяться только на себя, на свою команду. И ещё – на Его Величество Случай.

«Обстановка в нашей стране и на советских фронтах войны с германским вермахтом требовала безотлагательной поставки товаров по ленд-лизу, которую правительства США и Великобритании и без того тормозили, проводили “по капле”. В силу этих причин было организовано самостоятельное плавание транспортов без охраны – дело весьма рискованное, хотя и диктовавшееся крайней необходимостью.

В такое самостоятельное одиночное плавание и вышел 4 ноября 1942 года из становища Белужья Губа, что на Новой Земле, танкер “Донбасс” с командой из 49 человек. На борту танкера был и наш разведчик-нелегал»[365].

Точнее, повторяем, разведчиков было два – Арнольд Дейч и Хосе Эспосито.

Как мы имели возможность заметить, в Наркомате внешней торговли не совсем точно знали, где находятся их суда. В Архиве СВР есть справка: «Из личных бесед с нач[альником] Т.О. НКВТ т[оварищем] Борисовым выяснено: “Донбасс” 8/XI 42 вышел в Исландию, откуда пойдёт в США на восточное побережье (Нью-Йорк)».

Можно поверить, что всё хорошо, тогда как всё уже было совсем наоборот. По информации следующих справок мы видим, как нарастала тревога:

«Из личных бесед с нач[альником] Т.О. НКВТ т[оварищем] 15/XI 42 г. выяснено: “Донбасс” в Исландию ещё не прибыл, ожидается там на днях, т. к. другие пароходы, вышедшие с ним, уже прибыли».

«20/XI 42 г. и в последующих рядах бесед [От руки вписано – 23/XI, 27/XI 1/XII. – А. Б.] с т[оварищем] Борисовым им были высказаны предположения и опасения, что “Донбасс” мог быть потоплен. По их линии посылались запросы адмиралу Сев[ерного] морского военного флота с просьбой сообщить о судьбе “Донбасса”. “Эльно-2” вышел в Исландию».

«9/XII 42 г. т[оварищ] Борисов сообщил, что о “Донбассе” сведений нет, военные высказывают мнение, что он потоплен. “Эльно-2” прибыл в Исландию, далее пойдёт в Англию, предположительно в порт Гуль, где ожидается 17–18/XII 42 г. Из Англии пойдёт в США».

Всё становится ясно – танкер «Донбасс» исчез. Сомнений быть не может. И тут начальник разведки буквально хватается за соломинку. 18 декабря Фитин направляет запрос в Архангельское УНКВД: «Любыми средствами свяжитесь с капитаном “Эльно-2” и выясните, передал ли он наш груз на “Донбасс”. Ответ молнируйте». А вдруг не передал? Вдруг этот драгоценный «груз» – «Педро» и «Альварес» – так и остаются на «Эльно-2», кляня свою судьбу и очередную задержку? Вдруг… Нет. 2 января 1943 года пришёл ответ:

На наш № 5631 «Вадим» ответил, что капитан «Эльно-2» сообщил следующее:

1) Груз был перегружен на «Донбасс» в бухте Белужьей.

2) Из бухты Б. было нам послано уведомление о передаче груза.

3) На второй день плавания радист «Эльно-2» перехватил радиосообщение «Донбасса» о нападении на него немецкого бомбардировщика. Позже была перехвачена шифровка с берега, расшифрованная (на «Эльно-2») как приказание «Донбассу» вернуться назад. «Донбасс» подтвердил приём этой шифровки, однако капитан «Эльно-2» (Хирхасов) сомневается, что «Донбасс» расшифровал её, так как «Д» не имел надлежащего кода.

Х. заявил, что наши суда имеют различные коды, причём некоторые из них очень старые и фактически вышли из употребления, и что это могло послужить причиной гибели судна. По имеющимся у Х. сведениям, «Донбасс» потоплен.

Подтверждение этому пришло 6 января из Транспортного управления НКВД:

Пароход «Донбасс» 4/XI-42 г. вышел балластом [То есть без груза. – А. Б.] из становища Белужья Губа (Новая Земля) на Исландию. 5/XI-42 г. п[аро]/х[од] «Донбасс» сообщил, что на него был произведён налёт вражеских самолётов, но он следует дальше.

Посылка шифрованных радиограмм Сев[ерным] Гос[ударственным] Мор[ским] пароходством и штабом Сев[ерной] военной флотилии о необходимости возвратиться в Белужью Губу результатов не дали. 5/XI-42 г. п[аро]/х[од] «Донбасс» сообщил, что расшифровать радиограммы не может. В дальнейшем связь с ним была потеряна.

По данным Главного штаба ВМФ на п[аро]/х[од] «Донбасс» был совершён второй налёт вражеской авиацией.

Исходя из скорости хода п[аро]/х[од] «Донбасс», гибель его произошла у о. Медвежий. Поиски парохода и команды, производившееся судами Сев[ерного] воен[но]-морск[ого] флота результатов не дали.

Если читатель помнит, мы говорили о той роковой роли, которую может сыграть небрежность в жизни разведчика. Вот и здесь, кажется, произошло именно то, что не должно было произойти, – кто-то просто не проверил условия и возможности связи с пароходом. Между тем, как известно, в разведке главное – связь. Но только слово «кажется» прозвучало здесь у нас отнюдь не случайно.

Когда отгремели залпы и Великой Отечественной, и Второй мировой войны, завершившейся, как известно на Дальнем Востоке разгромом милитаристской Японии, 3 декабря 1945 года в 1-е управление НКГБ СССР пришло сообщение из Ленинградской «управы», которое полностью мы приведём несколько позже, а пока – всего один абзац: «Радист парохода “Донбасс” Миляев Владимир Николаевич, 1916 года рождения, уроженец Ленинграда, сын быв[шего] купца, быв[ший] агент – псевдоним “Джек”, завербованный 2 сентября 1938 г. зам. начальника 9 отделения 3 отдела УНКГБ Ленинградской области мл[адшим] лейтенантом Гинзбургом и 10 июня 1942 года выбывший для работы в Севгосморпароходстве, оказался немецким агентом, работавшим, очевидно, и раньше на немцев. Он выдал весь партийный состав команды».

А дальше можно только строить догадки: если Миляев действительно был немецким агентом, то он мог и самолёты немецкие на «Донбасс» навести, мог чего-то и с шифром «нахимичить». Но точно нам известно лишь одно – то, что написано в письме: он остался жив, оказался в числе тех, которые спаслись, и он выдал всех коммунистов. Может, именно по этой причине его и «записали» в агенты, тогда как он оказался простым трусом и предателем? Явно, что вся эта информация пришла от моряков из экипажа «Донбасса», прошедших плен. Но, как у нас обыкновенно бывает, полученные от них сведения были тут же засекречены, а люди получили строжайшее указание молчать. Поэтому, в конце концов, на страницах книг появились совершенно различные версии гибели танкера «Донбасс» и самого Арнольда Дейча.

К примеру, один вариант: «Большой транспортный пароход “Донбасс” медленно покачивался на холодных волнах Норвежского моря. Небо, покрытое свинцовыми тучами, сливалось с водой такого же цвета. Неожиданно из-за туч вынырнули немецкие бомбардировщики. Спикировав, они обрушили свой смертоносный груз на “Донбасс”. Это был уже второй налёт за последние сутки. Пронзительный вой пикирующих “юнкерсов” на несколько секунд смешался с разрывами бомб, треском палубных надстроек – и всё внезапно стихло. Самолёты скрылись за облаками так же неожиданно, как и появились»[366].

А вот – совершенно другая версия: «7 ноября 1942 г. “Донбасс”, на котором плыли разведчики, подвергся атаке немецкого крейсера и был потоплен. Почти вся команда и пассажиры судна, в числе которых был и выдающийся разведчик-нелегал Арнольд Дейч, погибли»[367].

Из Разведывательного управления Главного Морского штаба ВМФ, за подписью исполняющего обязанности его начальника, 20 декабря 1945 года пришло такое сообщение:

Начальнику 1 управления НКГБ СССР генерал-лейтенанту ФИТИНУ И.В. [Так в тексте. – А. Б.]

…Сообщаю, что вышедший 4.11.42 одиночным порядком транспорт «Донбасс» по маршруту губа Белужья – Исландия, в 12.45 05.11.42, находясь в 80 милях юго-западнее пролива Маточкин Шар (Новая Земля), донёс по радио, что подвергся атаке противника.

Примечание: Этого же числа от британского Адмиралтейства было получено сообщение о деятельности подводных лодок и авиации противника на указанном выше маршруте следования наших и союзных судов.

Вышедший 2.11.42 по этому же маршруту транспорт «Чернышевский» в 12.22 07.11.42 принял с транспорта «Донбасс» радиограмму о том, что он вторично подвергся атаке авиации противника, находясь в точке Ш – 76°24’ сев. Д – 41°31’ вост.

После этой радиограммы никаких сведений с транспорта «Донбасс» не поступало. По материалам ОВК ГМШ транспорт «Донбасс» считается потопленным.

Главное, что есть в этом документе, – точные координаты места гибели танкера. Теперь возвращаемся к уже упоминавшемуся письму из Ленинградского управления НКГБ, и оно добавляет нам ещё одну загадку:

Телеграммой 1243 от 1 декабря 1945 года тов. Воскобойников из Архангельска, в ответ на наш № 3737 сообщил, что из отношения зам. начальника 2 отдела [Управления НКГБ СССР по] Ленинградской области от 27 ноября 1943 года № 615251, им известно, что разведуправление ГМШ ВМФ ориентировал о потоплении парохода «Донбасс» и военного тральщика 7 ноября 1942 года северо-западнее берегов Норвегии, при переходе в Англию из СССР. Часть команды якобы была подобрана и отправлена в Альта-фиорд (север Норвегии). Среди них: капитан «Донбасса» Цилкс, зам[еститель] политрука лейтенант Сотников, электрик Тимофеев Валентин, буфетчица и др. Капитан тральщика сошёл с ума и умер, все остальные были отправлены в Германию…

Других данных о пароходе «Донбасс» и членах команды нет.

Откуда взялся военный тральщик? О нём говорится ещё в нескольких документах – но только как о погибшем. Везде написано, что «Донбасс» осуществлял одиночное плавание, ни о каком сопровождении не упоминается. Так что это просто была случайная и роковая встреча в море, когда немцы, привлечённые большой целью, заодно потопили и маленький «тралец», оказавшийся рядом? Но что он мог делать на таком удалении от родных берегов? Не тот это тип корабля, чтобы самостоятельно бороздить морские просторы. Да и с какой целью? Это до сих пор остаётся загадкой, которую, похоже, никто и не пытается разгадать.

А вот остальные загадки, связанные с гибелью танкера «Донбасс» и судьбой Арнольда Дейча, историки разведки, кажется, смогли разрешить.

«Как было позднее установлено, после авианалёта “Донбасс” подвергся артиллерийскому обстрелу немецким эскадренным миноносцем “Z-27”. Танкер, вооружённый двумя 76-мм полуавтоматическими зенитными пушками и пулемётами, принял неравный бой. Дейч участвовал в нём, помогая расчёту артиллерийской установки на носу “Донбасса”. Финалом его служения Родине стал и этот боевой подвиг. Видя, что танкер отчаянно сопротивляется, немцы выпустили по нему несколько торпед. “Донбасс”, разломившись надвое, затонул.

Из всего экипажа 16 человек спаслись и были взяты в плен. Капитан “Донбасса” В.Э. Цильке, в числе немногих спасшихся и подобранных в море немцами членов команды танкера, содержался в немецком плену в Норвегии, затем был переведён в Гданьск, где позже наши войска его освободили. По свидетельству В. Цильке, А. Дейча среди спасшихся моряков не было. Взрывом его отбросило в носовую часть корабля, он попытался встать, но не смог: были перебиты ноги. Вместе с носовой частью судна он быстро исчез в пучине. Случилось это в трёхстах милях к западу от северной оконечности Новой Земли»[368].

Гибель «героического “Донбасса”» в неравном бою была воистину геройской. На его палубе, возле артиллерийского орудия, исполняя обязанности номера расчёта – подносчика снарядов, принял славную солдатскую смерть Арнольд Дейч, человек сугубо штатский, сражавшийся до последнего вздоха, хотя он уже и был тяжело ранен в обе ноги. Или, вернее, смерть матросскую, потому как море стало его могилой.

Эпилог

Свет далёкой звезды

В Вене, на фасаде дома № 18–20 по переулку Шиффамтсгассе, 31 декабря 1953 года была установлена мемориальная доска в память о советском разведчике Арнольде Дейче. Правда, о том, что он был разведчиком, здесь не сказано, надпись весьма нейтральная, звучащая примерно так:

В этом доме жил доктор Арнольд Дейч. Во национал-социалистического господства он был убит фашистами СС в ноябре 1942 года, в возрасте 38 лет.

Он боролся за свободную, демократическую Австрию, за мир и счастье человечества. Пусть люди поймут его жертву.

Почему так, если оно не соответствует истине? Что ж, можно считать, что это была его последняя «легенда» – «борец антифашистского Сопротивления», не больше. Помимо всего, объяснялось это ещё и тем, что по окончании войны Жозефина Ланг, вместе с дочерью, наречённой русским именем Нина, возвратилась на родину, и лишние вопросы, как и излишние подробности, были не нужны.

Но те, кто был к этому причастен, помнили «Стефана», результаты работы которого долго ещё доходили шифровками из Лондона до Центра, как доходит до нас свет давным-давно погасшей далёкой звезды. Вот – небольшой фрагмент из официального документа СВР, датированного 25 октября 1977 года:

Созданная усилиями Ланга С.Г. агентурная сеть в Англии особенно проявила себя в годы Второй мировой войны и в послевоенный период. Агенты внесли большой вклад в дело укрепления безопасности нашей Родины, в победу над фашистской Германией. Одним из выдающихся результатов явилась активная работа так называемой «Большой пятёрки». Через этих агентов советская внешняя разведка имела доступ ко всем секретным документам английского военного кабинета, к переписке Черчилля с Рузвельтом и другими главами правительств, переписке министра иностранных дел Идена с послами в Москве, Вашингтоне, Стокгольме, Мадриде, Анкаре, Тегеране и министром-резидентом в Каире, информационным сводкам английской разведки и другим секретным материалам.

К этому и без того внушительному списку результатов проведённой работы следовало бы добавить и получение «кембриджцами» ценнейшей информации по гитлеровской армии в годы Великой Отечественной войны, в частности, конкретно той, что способствовала победе Красной армии в сражении на Курской дуге… Впрочем, о работе «Кембриджской пятёрки» и без нас написано очень много.

Известно, что учитель продолжает себя в учениках, так что своими воспитанниками, ставшими сотрудниками советской разведки, кавалерами боевых орденов, Арнольд Дейч гордился бы по праву – тем более что каждого из этих людей заметил и подобрал именно он, это был его безошибочный выбор.

Но вот сам он не имел никаких наград – ни государственных, ни ведомственных; нет памятника, не то чтобы на какой-либо площади столицы России (хотя Дейч, думается, и этого вполне заслужил), но и даже на могиле, за неимением таковой, куда могли бы по торжественным дням приходить поклониться его памяти ветераны и сотрудники разведки, представители совсем иных поколений…

И всё же память о легендарном разведчике, «вербовщике Божьей милостью» «Стефане» – «Педро» – Арнольде Дейче живёт в сердцах сотрудников Российской внешней разведки. В 2022 году, в ноябре, к точке с координатами 76°24’ северной широты и 41°31’ восточной долготы – месту гибели танкера «Донбасс» – отправилась совместная экспедиция Службы внешней разведки России и Северного флота. В день 80-летия гибели разведчика-нелегала на воду Баренцева моря легли цветы и венки, с прикреплёнными к ним знаками Службы – дань памяти и уважения…

Повторим, что о героях «Кембриджской пятёрки» написано много, в том числе и различных книг, причём как в нашей стране, так и за рубежом. А вот про Арнольда Дейча эта книга серии «ЖЗЛ» – первая.

Основные даты недолгой жизни Арнольда Дейча

1904, 21 мая – рождение в городе Вена, столице Австро-Венгрии.

1910–1915 – учёба в начальной школе.

1915–1923 – учёба в гимназии.

1920 – вступление в «Свободный Союз Социалистических Студентов».

1922 – вступление в австрийский комсомол.

1923–1928 – учёба в Венском университете.

1924 – вступление в Коммунистическую партию Австрии.

1928, август – поездка в Москву на I Всесоюзную спартакиаду.

Декабрь – начало работы в подпольной организации Отдела международных связей Коминтерна в качестве курьера и связника.

1931 – выполнение отдельных поручений советской внешней разведки.

Декабрь (или 1932, январь) – переезд в Москву, работа по линии Коминтерна.

1932, август – зачисление в ИНО ОГПУ.

1933, февраль – выезд в командировку во Францию.

1934, февраль – переезд в Великобританию.

Май – вербовка Кима Филби.

1934–1936 – учёба в Лондонском университете.

1936 – приезд в Лондон «Сильвии», супруги Дейча; рождение дочери Нины.

1937, май – формирование «Кембриджской пятёрки».

Июль – отказ Игнатия Рейсса (Порецкого) вернуться в СССР, выступление с открытым письмом с критикой советского режима.

Октябрь – возвращение «Стефана» в Москву.

Ноябрь – десятидневная поездка Дейча в Лондон.

Ноябрь – отказ Вальтера Кривицкого вернуться в СССР.

1938, 13 июля – бегство Александра Орлова (Фельдбина) во Францию и затем в США.

Ноябрь – зачисление на работу в Институт мирового хозяйства и мировой политики старшим научным сотрудником.

1941, сентябрь – декабрь – неудачная попытка вывода группы «Педро» в Южную Америку через Китай.

1942, январь – июнь – неудачная попытка вывода группы «Педро» через Иран и Индию в Южную Америку.

Июль – прибытие в Архангельск.

9 августа – отправление на пароходе «Эльно-2» по Северному морскому пути.

Первые дни ноября – пересадка на танкер «Донбасс».

7 ноября – гибель на танкере «Донбасс», потопленном в Норвежском море немецким эскадренным миноносцем.

Библиография

Абрамов В. Евреи в КГБ. Палачи и жертвы. М., 2005.

Антонов В.С., Карпов В.Н. Нелегальная разведка. М., 2007.

Антонов В.С., Прокофьев В.И. Служба внешней разведки России: памятные даты. М., 2004.

Даллес А. Асы шпионажа. М., 2002.

Даллин Д. Шпионаж по-советски. Объекты и агенты советской разведки. 1920–1950. М., 2001.

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 1–2, 5. М., 1973–1975.

История Коммунистического Интернационала. 1919–1943. Документальные очерки. М., 2002.

История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 3. М., 2014.

Колпакиди А.И., Прохоров Д.П. Империя ГРУ: Очерки истории российской военной разведки. Кн. 1. М., 2000.

Кривицкий В.Г. Я был агентом Сталина. М., 1996.

Латинская Америка. Энциклопедический справочник. Т. 1. М., 1980.

Линдер И.Б., Чуркин С.А. Красная паутина. Тайны разведки Коминтерна. М., 2005.

Мёрфи Д. Э. Что знал Сталин? Загадка плана «Барбаросса». М., 2009.

Мировые войны ХХ века. Кн. 1: Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002; Кн. 2: Первая мировая война. Документы и материалы. М., 2002; Кн. 4: Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002.

Модин Ю.И. Судьбы разведчиков. Мои кембриджские друзья. М., 1999.

Найтли Ф. Ким Филби – супершпион КГБ. М., 1992.

Орлов А.М. (Фельдбин Л.Л.) Тайная история сталинских преступлений. СПб., 1991.

Павлов В.Г. Трагедии советской разведки. М., 2000.

Пикуль В.С. Реквием каравану PQ-17. М., 1994.

Плэтт В. Информационная работа стратегической разведки. М., 1958.

Политический словарь. М., 1940.

Прохоров Д.П., Лемехов О.И. Перебежчики. Заочно расстреляны. М., 2001.

100 лет Службе внешней разведки Российской Федерации. Документы и свидетельства. М., 2020.

Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. М., 1997.

Филби К. Я шёл своим путём. М., 1997.

Хроника России. ХХ век. М., 2002.

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии. М., 1999.

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии. М., 1995.

Шорске К.Э. Вена на рубеже веков. Политика и культура. СПб., 2001.

Примечания

1

Виталий Григорьевич Павлов (1914–2005) – в 1942–1945 гг. 1-й секретарь и заведующий Консульским отделом посольства СССР в Канаде, легальный резидент советской разведки. В 1961–1966 гг. заместитель начальника Первого главного управления КГБ СССР; генерал-лейтенант.

2

Павлов В.Г. Трагедии советской разведки. М., 2000. С. 157–158.

3

Антонов В.С., Карпов В.Н. Нелегальная разведка. М., 2007. С. 52.

4

Виктор Алексеевич Федюшин (1909—?) – старший лейтенант госбезопасности (1939); в январе – мае 1939 г. начальник 7-го отделения 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР. С мая 1939 г. в системе НКИД СССР: начальник Отдела кадров, в 1940–1942 гг. генеральный консул в Нью-Йорке, в 1942–1943 гг. посланник в Мексике.

5

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии. М., 1995. С. 216.

6

Юрий Иванович Модин (1922–2007) – с 1944 г. сотрудник английского отдела 1-го управления НКГБ/МГБ СССР, в 1944–1951 гг. куратор «Кембриджской пятёрки»; полковник, кандидат исторических наук, писатель.

7

Модин Ю.И. Судьбы разведчиков. Мои кембриджские друзья. М., 1999. С. 51.

8

Объединённое государственное политическое управление при СНК СССР – орган государственной безопасности СССР в 1923–1934 гг.

9

Генрих Григорьевич (Енох Гершенович) Ягода (1891–1938) – генеральный комиссар государственной безопасности (1935), в 1934–1936 гг. нарком внутренних дел СССР, в 1936–1937 гг. нарком связи СССР. В марте 1937 г. арестован, в марте 1938 г. приговорён к смертной казни. Расстрелян.

Николай Иванович Ежов (1895–1940) – генеральный комиссар госбезопасности (1937); в 1935–1939 гг. секретарь ЦК ВКП(б) и председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б); в 1936–1938 гг. нарком внутренних дел СССР, в 1938–1939 гг. нарком водного транспорта СССР. В апреле 1939 г. арестован, в феврале 1940 г. приговорён к смертной казни. Расстрелян.

Лаврентий Павлович Берия (1899–1953) – генеральный комиссар госбезопасности (1941), Маршал Советского Союза (1943), Герой Социалистического Труда (1943); в 1931–1938 гг. 1-й секретарь ЦК КП(б) Грузии, в 1932–1937 гг. 1-й секретарь Закавказского крайкома ВКП(б). В 1938–1945 гг. нарком внутренних дел СССР, в 1941–1953 гг. заместитель председателя СНК (с 1946 г. Совета министров) СССР. В 1953 г. 1-й заместитель председателя Совета министров СССР и министр внутренних дел СССР. В июне 1953 г. арестован, в декабре приговорен к смертной казни. Расстрелян.

10

Артур Христианович Артузов (Фраучи) (1891–1937) – корпусной комиссар (1935), в 1931–1935 гг. начальник ИНО ОГПУ/НКВД СССР. В 1935–1937 гг. заместитель начальника Главного разведывательного управления. В мае 1937 г. арестован, в августе приговорен к смертной казни. Расстрелян.

Абрам Аронович Слуцкий (1898–1938) – комиссар госбезопасности 2-го ранга (1935); в 1935–1938 гг. начальник ИНО (с 1936 г. – 7-й отдел) НКВД СССР. Есть версия, что он был отравлен.

Сергей Михайлович Шпигельглас (1897–1941) – майор госбезопасности (1935); с 1936 г. заместитель начальника 7-го (иностранного) отдела Главного управления госбезопасности НКВД СССР, в феврале – марте 1938 г. и.о. начальника отдела. В ноябре 1938 г. арестован, в январе 1940 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян.

Зельман Исаевич Пассов (1905–1940) – старший майор госбезопасности (1938); в марте – октябре 1938 г. начальник 5-го (иностранного) отдела 1-го управления (с сентября – Главного управления госбезопасности) НКВД СССР. В октябре 1938 г. арестован, в феврале 1940 г. приговорен к смертной казни. Расстрелян.

Владимир Георгиевич Деканозов (1898–1953) – комиссар госбезопасности 3-го ранга (1938); В 1937–1938 гг. председатель Госплана и заместитель председателя СНК Грузии. С декабря 1938-го по май 1939 г. начальник 3-го (контрразведка) и 5-го (разведка) отделов и заместитель начальника Главного управления госбезопасности СССР. В 1939–1947 гг. заместитель наркома (министра) иностранных дел СССР, с ноября 1940-го по июнь 1941 г. полпред (посол) в Берлине. В 1953 г. министр внутренних дел Грузинской ССР. В июне 1953 г. арестован, в декабре приговорён к смертной казни. Расстрелян.

Павел Михайлович Фитин (1907–1971) – генерал-лейтенант (1945); с ноября 1938 г. заместитель начальника, с мая 1939-го по июнь 1946 г. начальник внешней разведки (5-го отдела 1-го управления) НКВД/НКГБ СССР.

11

Шорске К.Э. Вена на рубеже веков. Политика и культура. СПб., 2001. С. 53–54.

12

Олег Иванович Царёв (1947–2012) – полковник, в 1970–1992 гг. сотрудник ПГУ КГБ СССР/СВР России; писатель.

Джон Эдмонд Костелло (Costello; 1943–1995) – британский военный историк; первый иностранец, получивший доступ к оперативным документам КГБ и его предшественников.

13

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии. М., 1995. С. 150.

14

Филби Ким. Я шёл своим путём. М., 1997. С. 33.

15

ГУГБ НКВД СССР впервые сформировано 10 июля 1934 г. – об этом мы рассказываем далее, по ходу нашего повествования; затем, в соответствии с решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 28 марта 1938 г., оно было расформировано. В сентябре того же года ГУГБ было сформировано вновь.

16

Мария Терезия (1717–1780) – эрцгерцогиня Австрийская, королева Венгрии (1740–1780) и Богемии (1740–1741), императрица Священной Римской империи (1745–1765); супруга императора Франца I Лотарингского.

17

Иосиф II Габсбург-Лотарингский (1741–1790) – король Германский (с 1764), император Священной Римской империи (с 1765). Старший сын Марии Терезии, до конца ноября 1780 г. был её соправителем.

18

Шорске К.Э. Вена на рубеже веков… С. 52.

19

Георг Риттер фон Шёнерер (Schönerer; 1842–1921) – в 1873–1878 и 1897–1907 гг. депутат австрийского Рейхстага, основатель (в 1879) антисемитской пангерманской националистической организации.

20

Национал-социалистическая немецкая рабочая партия (Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei) – фашистская партия, существовавшая в Германии в 1920–1945 гг. и с 1921 г. возглавлявшаяся Адольфом Гитлером.

21

Теодор Герцль (Herzl; 1860–1904) – еврейский общественный и политический деятель, основатель Всемирной сионистской организации (1897), основоположник идеологии политического сионизма.

22

Там же. С. 177.

23

Политический словарь. М., 1940. С. 482.

24

Теодор Гомперц (Gomperz; 1832–1912) – немецкий философ-позитивист и филолог, историк античной философии, профессор классической философии Венского университета (с 1873).

25

Шорске К.Э. Вена на рубеже веков… С. 203–204.

26

Абрамов В. Евреи в КГБ. Палачи и жертвы. М., 2005. С. 182.

27

Зигмунд (Сигизмунд Шломо) Фрейд (Freud; (1856–1939) – австрийский психолог, психоаналитик, психиатр, невролог. Наиболее известен как основатель психоанализа, который оказал значительное влияние на психологию, медицину, социологию, антропологию, литературу и искусство XX в.

Иосип Броз Тито (1892–1980) – маршал Югославии (1943); генеральный секретарь ЦК Компартии Югославии (1939–1952), председатель правительства Югославии (1945–1953), Верховный главнокомандующий Народно-освободительной армии Югославии (1941–1945), генеральный секретарь (1952–1963) и председатель Президиума (1963–1980) ЦК Союза коммунистов Югославии, президент Югославии (1953–1980).

28

Шорске К.Э. Вена на рубеже веков… С. 78–79.

29

Александр Михайлович (1866–1933) – великий князь, адмирал (1915), генерал-адъютант (1909); внук императора Николая I; в 1915–1916 гг. заведующий организацией авиационного дела в действующей армии, в 1916–1917 гг. полевой генерал-инспектор военно-воздушного флота при Верховном главнокомандующем. С 1918 г. в эмиграции.

30

Жан Жорес (Jaurès; 1859–1914) – деятель французского и международного социалистического движения, в 1885–1889, 1892–1898 и с 1902 г. член Палаты депутатов; выступал против колониализма, милитаризма и войны. Убит накануне Первой мировой войны французским националистом.

31

Карл Либкнехт (Liebknecht; 1871–1919) – немецкий политик, с 1912 г. депутат Рейхстага; в 1907–1910 гг. председатель Социалистического интернационала молодёжи; один из основателей Коммунистической партии Германии (1919). В январе 1919 г. возглавил восстание спартаковцев. Убит членами Добровольческого корпуса.

32

Александр Михайлович, великий князь. Из «Книги воспоминаний» // Последние дни последнего царя. М., 1991. С. 90.

33

Мировые войны ХХ века. Кн. 2: Первая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 92–93.

34

Мировые войны ХХ века. Кн. 1. Первая мировая война. Исторический очерк. М., 2002. С. 437.

35

Политический словарь… С. 347.

36

Оттокар Чернин фон унд цу Худениц (Czernin von und zu Chudenitz; 1872–1932) – граф, австро-венгерский дипломат; с декабря 1916-го по апрель 1918 г. министр иностранных дел и Императорского Двора Австро-Венгрии. В качестве руководителя австро-венгерской делегации участвовал в переговорах с Советской Россией в Брест-Литовске и от имени Австро-Венгрии подписал Брестский мир.

37

Мировые войны ХХ века. Кн. 1… С. 247.

38

Найтли Ф. Ким Филби – супершпион КГБ. М., 1992. С. 50.

39

Anschluß (нем.) – присоединение.

40

Мировые войны ХХ века. Кн. 2… С. 492.

41

Анри Барбюс (Barbusse; 1873–1935) – французский писатель, журналист и общественный деятель, член Французской коммунистической партии (с 1923).

42

Герберт Уэллс (Wells; 1866–1946) – английский писатель и публицист.

Анатоль Франс (France; 1844–1924) – французский писатель и литературный критик, лауреат Нобелевской премии по литературе (1921).

Бернард Шоу (Shaw; 1856–1950) – ирландский драматург и романист, лауреат Нобелевской премии в области литературы (1925).

Эптон Синклер-младший (Sinclair Jr.; 1878–1968) – американский социалист, писатель, один из основателей разоблачительной журналистики.

Рабиндранат Тагор (1861–1941) – индийский писатель, поэт, композитор, художник, общественный деятель; лауреат Нобелевской премии по литературе (1913).

43

Советский энциклопедический словарь. М., 1979. С. 585.

44

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 1. М., 1973. С. 8.

45

Миклош Хорти фон Надьбанья (Nagybanyai Horty; 1868–1957) – венгерский государственный и военный деятель, адмирал. В марте – ноябре 1918 г. главнокомандующий австро-венгерским флотом на Адриатике. В 1920–1944 гг. регент Венгрии. В 1944 г. интернирован американскими властями, с 1949 г. в эмиграции.

46

Мигель Примо де Ривера-и-Орбанеха (Primo de Rivera y Orbaneja; 1870–1930) – 2-й маркиз де Эстелья, 8-й маркиз Собремонте, генерал-лейтенант (1919). В 1923–1930 гг. председатель правительства Испании при короле Альфонсо XIII.

47

Франсиско Франко Баамонде (Franco Bahamonde; 1892–1975) – испанский генералиссимус (1936); в 1936–1975 гг. каудильо (вождь) Испании, в 1937–1975 г. национальный лидер Испанской фаланги, в 1938–1973 гг. председатель правительства, в 1947–1975 гг. регент Испании.

48

Шорске К.Э. Вена на рубеже веков… С. 70–71.

49

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 150.

50

Политический словарь… С. 339.

51

Найтли Ф. Ким Филби… С. 52.

52

Иоганн Коплениг (Koplenig: 1891–1968) – австрийский политик; с 1922 г. сопредседатель, в 1927–1965 гг. председатель Компартии Австрии, с 1935 г. член Президиума ИККИ. В апреле – декабре 1945 г. статс-секретарь ведомства канцлера Австрии.

53

Фридль Фюрнберг (Fürnberg; 1902–1978) – генеральный секретарь Коммунистической партии Австрии, участник антифашистского партизанского движения в Словении.

54

Исполнительный комитет Коммунистического интернационала.

55

Фридрих Хексман (Hexmann; 1900–1991) – один из руководителей Компартии Австрии, в 1938 г. бежал в СССР, в 1947–1948 гг. представитель КПА в Москве.

56

Борис Алексеевич Кальпус (1895–1938) – дивизионный комиссар (1935). С октября 1929 г. – инспектор физической подготовки и спорта РККА; с июля 1936 г. заместитель председателя Всесоюзного комитета по делам физической культуры и спорта при СНК СССР. В январе 1938 г. арестован, в августе приговорён к смертной казни. Расстрелян.

57

Хроника России. ХХ век. М., 2002. С. 353.

58

Умберто Нобиле (Nobile; 1885–1978) – итальянский генерал-майор авиации (1926), дирижаблестроитель, исследователь Арктики.

59

Николай Иванович Бухарин (1888—15.3.1938) – в 1926–1929 гг. секретарь ИККИ, в 1929–1934 гг. член Политбюро ЦК ВКП(б), с 1934 г. главный редактор газеты «Известия». В феврале 1937 г. арестован, в марте 1938 г. приговорён к смертной казни. Расстрелян.

60

Энтони Блант (Blunt; 1907–1983) – британский историк искусств, агент советской разведки (1937–1951, член «Кембриджской пятёрки»), в 1939–1945 гг. сотрудник контрразведки МИ-5. 1945–1973 гг. хранитель Картинной галереи Ее Величества.

61

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 1… С. 52–53.

62

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 150.

63

Отдел международной связи (именно так!).

64

Политический словарь… С. 270.

65

Колпакиди А.И., Прохоров Д.П. Империя ГРУ: Очерки истории российской военной разведки. Кн. 1. М., 2000. С. 116.

66

Линдер И., Чуркин С. Красная паутина. Тайны разведки Коминтерна. М., 2005. С. 90.

67

Даллин Д. Шпионаж по-советски. Объекты и агенты советской разведки. 1920–1950. М., 2001. С. 95–96.

68

Вальтер Германович Кривицкий (Самуил Гершевич Гинзберг) (1899–1941) – с 1934 г. резидент военной разведки в Западной Европе; в 1937 г. отказался вернуться в СССР и начал сотрудничать с зарубежными спецслужбами. Погиб при загадочных обстоятельствах, по одной из версий, покончил с собой.

69

Иосиф (Осип) Аронович Пятницкий (1882–1938) – в 1923–1935 гг. секретарь ИККИ, в 1935–1937 гг. заведующий Административно-политическим отделом ЦК ВКП(б). В июле 1937 г. арестован, в июле 1938 г. приговорён к смертной казни. Расстрелян.

70

Кривицкий В.Г. Я был агентом Сталина. М., 1996. С. 57.

71

Пятницкий В.И. Заговор против Сталина. М., 1998. С. 154, 199.

72

Млечин Л.М. Эрнст Генри. М., 2023. С. 283–284.

73

Политический словарь… С. 271.

74

Энгельберт Дольфус (Dollfuß; 1892–1934) – австрийский политический деятель, лидер Христианско-социальной партии, с 1933 г. – Отечественного фронта. В 1932–1934 гг. канцлер Австрии.

75

Там же. С. 94–95.

76

Комолова Н.П. и др. Коминтерн против фашизма // История Коммунистического Интернационала. 1919–1943. Документальные очерки. М., 2002. С. 99.

77

Ермаков Н.А. Человек, который стоял у истоков «Кембриджской пятёрки» // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 3. М., 2014. С. 20.

78

Линдер И., Чуркин С. Красная паутина… С. 96.

79

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 148.

80

Игорь Константинович Лебединский (1899–1982) – с 1922 г. сотрудник ИНО, в 1924–1926 гг. резидент в Ковно, затем работал в Германии и Австрии. С 1932 г. легальный резидент в Вене. В 1933 г. переведён в центральный аппарат внешней разведки. В 1939 г. приговорён к 8 годам заключения. Впоследствии – историк разведки.

81

Комолова Н.П. и др. Коминтерн против фашизма… С. 62.

82

Линдер И., Чуркин С. Красная паутина… С. 522.

83

Комолова Н.П. и др. Коминтерн против фашизма… С. 101.

84

Кривицкий В.Г. Я был агентом Сталина… С. 60.

85

Антонов В.С., Карпов В.Н. Нелегальная разведка…. 41.

86

Наум Исаакович Эйтингон (1899–1981) – генерал-майор (1945); с 1920 г. во внешней разведке, с 1927 г. на нелегальной работе в Китае, Франции и Германии, в 1936–1939 гг. заместитель резидента и резидент в Испании, с июля 1941 г. заместитель начальника Особой группы НКВД СССР по организации разведывательно-диверсионной работы в тылу противника. В октябре 1951 г. арестован, в марте 1953 г. был освобождён и восстановлен в органах госбезопасности. В июле 1953 г. вновь арестован, освобождён в марте 1964 г. Реабилитирован в 1992 г.

87

Фёдор Яковлевич Карин (Тудрес Янкелевич Крутянский) (1896–1937) был арестован в мае 1937 г., а в августе приговорён к смертной казни. Расстрелян.

88

Танака Гиити (1863–1929) – японский полный генерал (1920); в 1927–1929 гг. премьер-министр Японии. По одной из версий, представил в 1927 г. императору меморандум, в котором сформулировал стратегию завоевания мира; сегодня этот документ, как правило, называют фальшивкой, однако до конца этот вопрос не решён.

89

Павлов В.Г. Трагедии советской разведки… С. 101.

90

Прекрасная Франция (франц.)

91

Седов В.Ф. На берегах Сены // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 3. М., 2014. С. 61.

92

Даллин Д. Шпионаж по-советски… С. 67.

93

Там же.

94

Ермаков Н.А. Человек, который стоял у истоков «Кембриджской пятёрки»… С. 20.

95

Абрамов В. Евреи в КГБ… С. 183.

96

Ермаков Н.А. Человек, который стоял у истоков «Кембриджской пятёрки»… С. 24.

97

Андор Габор (Gábor; 1884–1953) – венгерский поэт, переводчик и драматург. Принимал участие в венгерской революции 1918–1919 гг., руководил театрами Венгерской советской республики. В 1920 г. эмигрировал, жил в Австрии, Германии (где был собственным корреспондентом «Правды»), в 1933–1945 гг. – в СССР. В 1945 г. вернулся в Венгрию, где стал первым главным редактором юмористического журнала Ludas Matyi.

98

Ольга Осиповна Гальперн-Габор (1887–1967) – жена А. Габора; переводчик, перевела на немецкий язык многие произведения советской литературной классики.

99

Прийма К. Зарубежная шолоховиана // Альманах библиофила. Выпуск Х. М., 1981. С. 15.

100

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 150.

101

Филби К. Я шёл своим путём. М., 1997. С. 33.

102

Антонов В.С., Карпов В.Н. Нелегальная разведка… С. 41.

103

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 136.

104

Правильно – «Панч» (Punch – сатирический кукольный персонаж) – британский еженедельный сатирический журнал, издававшийся в 1841–1992 гг.

105

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии. М., 1999. С. 215.

106

Nota bene с латинского дословно переводится как «заметь хорошо» и означает «обратить особое внимание».

107

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 150.

108

Агата Кристи (Christie), урождённая Миллер, в 2-м браке Маллоуэн (1890–1976) – английская писательница и драматург, одна из самых известных в мире авторов детективов.

Джордж Оруэлл (Эрик Артур Блэр) (1903–1950) – английский писатель, журналист и литературный критик, радиоведущий, автор мемуаров, публицист.

109

Меер Абрамович Трилиссер (1883–1940) – в 1922–1929 гг. начальник ИНО ГПУ/ОГПУ, в 1926–1929 гг. заместитель председателя ОГПУ СССР; в ноябре 1938 г. арестован, в феврале 1940 г. приговорён к смертной казни. Расстрелян.

110

Попов В.И. Советник королевы – суперагент Кремля. М., 1995. С. 37–38.

111

Невилл Чемберлен (Chamberlain; 1869–1940) – в 1937–1940 гг. премьер-министр Великобритании и лидер Консервативной партии; сторонник политики умиротворения Адольфа Гитлера.

112

Хроника России. ХХ век… С. 342.

113

Секретная разведывательная служба (Secret Intelligence Service; SIS), она же – МИ-6 (Military Intelligence; MI6) – разведывательная служба Соединённого Королевства.

114

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 136.

115

Макдональд Джеймс Рамсей (Рамси) (1866–1937) – занимал пост премьер-министра Великобритании – в 1924 и 1929–1935 гг. В 1924 г. – министр иностранных дел. Один из основателей Лейбористской партии. В годы Великой депрессии (1931–1935) сформировал коалиционное правительство с консерваторами, отдав последним большинство мест в кабинете, за что был исключён из Лейбористской партии.

116

Комитет государственной безопасности при Совете министров СССР был образован в 1953 году, однако некоторые авторы, для удобства своего и читателей, дают это название всей советской разведке, вне зависимости от времени.

117

Найтли Ф. Шпионы ХХ века. М., 1994. С. 113.

118

Нажёсткин О.И. Предисловие // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 3. М., 2014. С. 13.

119

Антонов В.С., Прокофьев В.И. Служба внешней разведки России: памятные даты. М., 2004. С. 150.

120

Абрамов В. Евреи в КГБ… С. 275.

121

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 126.

122

Абрамов В. Евреи в КГБ… С. 253.

123

Прохоров Д., Лемехов О. Перебежчики. Заочно расстреляны. М., 2001. С. 91.

124

Абрамов В. Евреи в КГБ. Палачи и жертвы. М., 2005. С. 253.

125

Вильям Генрихович Фишер (1903–1971) – разведчик-нелегал, полковник; с 1948 г. работал в США; в 1957 г. арестован, в феврале 1962 г. обменян и вернулся в СССР.

126

Прохоров Д., Лемехов О. Перебежчики. Заочно расстреляны. М., 2001. С. 92.

127

Теодор Степанович Малли (1894–1938) – советский разведчик, майор госбезопасности (1936); в марте 1938 г. арестован, в сентябре приговорён к смертной казни. Расстрелян.

128

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии… С. 232–233.

129

Найтли Ф. Шпионы ХХ века… С. 113–114.

130

Филби К. Я шёл своим путём… С. 30.

131

Настоящий джентльмен (англ.)

132

Антонов В.С., Карпов В.Н. Нелегальная разведка… С. 41–42.

133

Имеется в виду Мюнхенское соглашение, подписанное в ночь на 30 сентября 1938 г. руководителями Германии, Великобритании, Франции и Италии, предусматривавшее передачу Чехословакией Германии Судетской области.

134

Джон Андерсон (Anderson; 1882–1958) – 1-й виконт Уэйверли (с 1952); в 1938–1939 гг. лорд-хранитель печати, в 1939–1940 гг. государственный секретарь (министр) по внутренним делам, в 1943–1945 гг. канцлер Казначейства.

135

Нажёсткин О.И. Ким Филби делает выбор // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 3. М., 2014. С. 28.

136

Антонов В.С., Карпов В.Н. Нелегальная разведка… С. 42.

137

Оперативный псевдоним Кима Филби.

138

Найтли Ф. Ким Филби… С. 58.

139

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии… С. 335.

140

Попов В.И. Советник королевы… С. 25.

141

«Медхен» – Гай Бёрджес.

142

«Мольер» – Джон Кернкросс.

143

Морис Добб (Dobb; 1900–1976) – британский экономист-марксист, доктор философии, профессор Кембриджского университета.

144

Георг V (1865–1936) – король Соединённого Королевства Великобритании и Северной Ирландии с 6 мая 1910 г. из Саксен-Кобург-Готской (Виндзорской) династии.

145

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 140.

146

Найтли Ф. Ким Филби… С. 58.

147

Перси Глэйдинг (Glading; 1893–1970) – один из основателей и национальный организатор Компартии Великобритании, профсоюзный активист. В 1934 г. завербован советской разведкой; в январе 1939 г. арестован и приговорён к 6 годам каторжных работ.

148

Гарри Поллит (Pollitt; 1890–1960) – в 1929–1939 и 1941–1956 гг. генеральный секретарь Компартии Великобритании.

149

Морис Торез (Thorez; 1900–1964) – в 1930–1964 гг. генеральный секретарь Французской компартии.

150

Антонов В.С., Карпов В.Н. Нелегальная разведка… С. 42.

151

Филби К. Я шёл своим путём… С. 6.

152

Сент-Джон Филби (Philby; 1885–1960) – востоковед, в 1925–1955 гг. советник эмира/короля Абдул-Азиза; в 1930 г. принял ислам и был известен как шейх Абдулла.

153

Абдул-Азиз ибн Абдуррахман Аль Сауд (1877–1953) – эмир Эр-Рияда (1902–1926), эмир Неджда и Хасы (1913–1921), король Неджда, Хиджаза и присоединённых областей (1926–1932), первый король Саудовской Аравии (1932–1953).

154

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 158.

155

Бернард Лоу Монтгомери (Montgomery; 1887–1976) – британский фельдмаршал (1944), 1-й виконт Монтгомери Аламейнский (с 1946); в 1944–1945 гг. командующий 21-й группой армий. В 1945–1946 гг. главнокомандующий британскими оккупационными войсками в Германии. В 1946–1948 гг. начальник Имперского Генштаба, в 1951–1958 гг. 1-й заместитель Верховного главнокомандующего Объединёнными силами НАТО в Европе.

156

Нажёсткин О.И. Ким Филби делает выбор… С. 28.

157

Там же.

158

Даллес А. Асы шпионажа. М., 2002. С. 84–85.

159

Найтли Ф. Ким Филби… С. 50.

160

Филби К. Я шёл своим путём… С. 31.

161

Найтли Ф. Ким Филби… С. 50.

162

Нажёсткин О.И. Ким Филби делает выбор… С. 30.

163

King Street, то есть Королевская улица.

164

Уильям Галлахер (Gallacher; 1881–1965) – один из создателей и в 1956–1963 гг. президент Коммунистической партии Великобритании, в 1935–1950 гг. член палаты общин.

165

Найтли Ф. Ким Филби… С. 58.

166

Филби К. Я шёл своим путём… С. 32–33.

167

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 151.

168

Нажёсткин О.И. Ким Филби делает выбор… С. 31.

169

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 151–152.

170

Филби К. Я шёл своим путём… С. 33.

171

Попов В.И. Советник королевы… С. 57–58.

172

Филби К. Я шёл своим путём… С. 34.

173

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 153.

174

Найтли Ф. Шпионы ХХ века… С. 116–117.

175

Филби К. Я шёл своим путём… С. 35.

176

Алексей Михайлович Козлов (1934–2015), – разведчик-нелегал, Герой России (2000); в 1980 г. арестован в ЮАР, в 1982 г. обменян и возвращён на родину.

177

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 125.

178

Нажёсткин О.И. Ким Филби делает выбор… С. 27.

179

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 125.

180

Генрих Мюллер (Müller; 1900–1945) – группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции (1941); в 1939–1945 гг. начальник IV управления (гестапо) Главного управления имперской безопасности.

181

Филби К. Я шёл своим путём… С. 266–267.

182

Модин Ю.И. Судьбы разведчиков… С. 64.

183

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии… С. 255.

184

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 222, 228.

185

Евгений Петрович Мицкевич (1893–1959) – полковник (1943); с 1924 г. в органах ВЧК/ОГПУ/НКВД; был на нелегальной и легальной работе в различных странах Европы, Азии и в США.

186

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии… С. 246–247.

187

Павел Юрьевич Боровой (1902—?) – сотрудник военной разведки, с 1924 г. работал в Китае под дипломатическим прикрытием. В середине 1930-х гг. работал в лондонской резидентуре ОГПУ.

188

Рейно Хейханен (1920–1964) – подполковник КГБ, сотрудник нелегальной резидентуры советской внешней разведки в США; радист у В. Фишера. В 1957 г. перешёл на сторону американцев.

189

Гульельмо Маркони (Marconi; 1874–1937) – итальянский радиотехник, предприниматель и дипломат; лауреат Нобелевской премии по физике (1909).

190

Найтли Ф. Шпионы ХХ века… С. 110.

191

Platt W. Strategic Intelligence Production. Basic Principles. New York: F.A. Praeger, 1957.

192

Публий Теренций Афр (195/185—159 до н. э.) – римский драматург.

193

Плэтт В. Информационная работа стратегической разведки. М., 1958. С. 36.

194

Василий, в миру Василий Михайлович Ратмиров (1888—1960-е) – епископ/архиепископ Калининский и Смоленский (1941–1944), Минский и Белорусский (1944–1947); в 1922–1941 гг. был в обновленчестве.

195

Филби К. Я шёл своим путём… С. 266.

196

Так в тексте.

197

Дэвид Футман, сотрудник MИ-6.

198

Кэтрин (Китти) Харрис (Harris; 1899–1966) – английский профсоюзный деятель, работала на советскую разведку в 1930—1940-х гг., оперативный псевдоним – «Джипси».

199

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 235.

200

Мёрфи Дэвид (1921–2014) – начальник резидентуры Центрального разведывательного управления в Берлине с 1959 по 1961 г.; шеф Советского отдела ЦРУ в 1963–1968 гг.

201

Мёрфи Д.Э. Что знал Сталин? Загадка плана «Барбаросса». М., 2009. С. 136.

202

Филби К. Я шёл своим путём… С. 266.

203

Нажёсткин О.И. Ким Филби делает выбор… С. 32.

204

Джордж Тревельян (Trevelyan; 1876–1962) – английский историк; с 1927 г. профессор Кембриджского университета, в 1940–1951 гг. глава Тринити-колледжа. В 1950–1958 гг. канцлер Даремского университета.

205

Бернард Пэрс (Pares; 1867–1949) – английский историк. С 1919 г. профессор, а затем до 1939 г. директор Школы славянских и восточноевропейских исследований, входившей в Королевский колледж Лондонского университета.

206

Евгений Карлович Миллер (1867–1939) – генерал-лейтенант (1915); руководитель Белого движения на севере России в 1919–1920 гг. С 1930 г. председатель РОВС.

207

Джордж Хилл (Hill; 1892–1968) – британский разведчик, бригадир (1944); работал на территории России в 1917–1918 гг.; во время Великой Отечественной войны руководил миссией УСО/СИС в Москве.

208

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 264.

209

Нажёсткин О.И. Ким Филби делает выбор … С. 33.

210

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 160–161.

211

Уайтхолл (Whitehall) – улица в Вестминстере, Центральном Лондоне, где находится ряд правительственных учреждений. В переносном смысле – правительство Великобритании.

212

Найтли Ф. Шпионы ХХ века… С. 195.

213

Геворк Андреевич Вартанян (1924–2012) – полковник, разведчик-нелегал, Герой Советского Союза (1984).

214

Полковник армии Украинской народной республики; создатель и руководитель ОУН Евген Коновалец (1891–1938) был ликвидирован 23 мая 1938 г. советским нелегалом Павлом Анатольевичем Судоплатовым (1907–1996), будущим генерал-лейтенантом и начальником 4-го («партизанского») управления НКВД. Коновалец погиб от взрыва бомбы, замаскированной под коробку конфет.

215

Рамон Меркадер дель Рио (Mercader del Río; 1913–1978) – член Компартии Испании, агент НКВД; 20 августа 1940 г. убил скрывавшегося в Мексике Л.Д. Троцкого; освобождён в 1960 г. и уехал в СССР, Герой Советского Союза (1960).

216

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 118.

217

Нажёсткин О.И. Предисловие… С. 12–13.

218

Хроника России. ХХ век… С. 429.

219

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии… С. 224.

220

Прохоров Д.П., Лемехов О.И. Перебежчики… С. 94.

221

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 162.

222

Конон Трофимович Молодый (1922–1970) – участник Великой Отечественной войны, впоследствии – разведчик-нелегал, полковник.

223

Найтли Ф. Шпионы ХХ века… С. 193–194.

224

Антонов В.С., Прокофьев В.И. Служба внешней разведки России… С. 54.

225

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 181–182.

226

Попов В.И. Советник королевы… С. 57–58.

227

Джон Корнфорд (Cornford; 1915–1936) – английский поэт; по матери правнук Ч. Дарвина. В 1934–1936 гг. учился в Кембриджском университете, где был видным активистом компартии; добровольцем поехал в Испанию, погиб в бою.

228

Иоахим фон Риббентроп (Ribbentrop; 1893–1946) – в 1936–1938 гг. немецкий посол в Великобритании, в 1938–1945 гг. имперский министр иностранных дел. Повешен по приговору Нюрнбергского трибунала.

229

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 180.

230

Филби К. Я шёл своим путём… С. 266.

231

Нажёсткин О.И. Ким Филби делает выбор… С. 35.

232

Филби К. Я шёл своим путём… С. 57.

233

Там же.

234

Джон Харингтон (Harington; 1560–1612) – английский поэт и переводчик, изобретатель, придворный Елизаветы I.

235

Воробьёв Л.И. В пламени Испанской войны // История Российской внешней разведки. Очерки. Т. 3. М., 2014. С. 131–132.

236

Линдер И., Чуркин С. Красная паутина… С. 593.

237

Хроника России. ХХ век… С. 444.

238

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 184.

239

Милитанты – одно из направлений троцкистского движения, своё название получило по имени первой англоязычной троцкистской газеты Militant («Активист»), начавшей выходить в 1928 г.

240

Модин Ю.И. Судьбы разведчиков… С. 70.

241

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 185.

242

Джон Клайнс (Clynes; 1869–1949) – британский политик, один из лидеров Лейбористской партии; в 1906–1931 и 1935–1945 гг. член Палаты общин, в 1929–1931 гг. министр внутренних дел, в 1912–1937 гг. председатель Национального союза рабочих государственных и муниципальных предприятий.

243

Альберт Виктор Александер (Alexander; 1885–1965) – британский политик, 1-й граф (с 1963) и 1-й виконт (с 1950) Александер Хиллсбороский; в 1929–1931, 1940–1945 и 1945–1946 гг. 1-й лорд Адмиралтейства, в 1946–1950 гг. министр обороны.

244

Стаффорд Криппс (Cripps; 1889–1952) – британский политик-лейборист; в 1931–1950 гг. член Палаты общин, в 1940–1942 гг. посол в СССР; в 1942–1945 гг. министр авиационной промышленности, в 1945–1947 г. – торговли, в 1947 г. – экономики, в 1947–1950 гг. канцлер Казначейства.

245

Чарльз Криппс (Cripps; 1852–1941) – британский консерватор, затем лейборист, 1-й барон Пармур (с 1914); в 1895–1914 гг. член Палаты общин, в 1924 и 1929–1931 гг. лорд – президент Совета; был решительным сторонником Лиги Наций и Англиканской церкви.

246

Денис Притт (Pritt; 1887–1972) – британский юрист, политик-лейборист. В 1933–1969 гг. председатель Общества культурной связи с СССР, в 1951–1959 гг. президент Английского комитета защиты мира.

247

Уолтер Цитрин (Citrine; 1887–1983) – британский политик, 1-й барон Цитрин Уэмблийский (с 1946); в 1925–1946 гг. генеральный секретарь Британского конгресса тред-юнионов.

Клемент Эттли (Attlee; 1883–1967) – британский политик, 1-й граф Эттли (с 1955); в 1922–1955 гг. член Палаты общин; в 1935–1955 гг. лидер Лейбористской партии, в 1942–1945 гг. заместитель премьер-министра, в 1945–1951 гг. премьер-министр Великобритании.

Хью Далтон (Dalton; 1887–1962) – британский политик-лейборист; в 1929–1931 и 1935–1959 гг. член Палаты общин, в 1940–1942 гг. министр экономики, в 1942–1945 гг. – торговли, в 1945–1947 гг. канцлер Казначейства. Решительно выступал против политики умиротворения.

248

Реджинальд Бриджмен (Bridgeman; 1884–1968) – британский политик, участник ряда левых движений, с 1962 г. заместитель председателя Координационного комитета по ядерному разоружению.

249

Вальтер Николаи (Nicolai; 1873–1947) – немецкий подполковник (1918); в 1914–1918 гг. начальник отдела разведки (IIIb) Верховного командования сухопутных войск. В 1945 г. арестован органами советской контрразведки СМЕРШ, умер в заключении.

250

Жан Буассель (Boissel; 1891–1951) – французский архитектор, журналист, крайне правый политик и антисемит; в 1946 г. за сотрудничество с нацистами приговорён к смертной казни. Умер в тюрьме.

251

Брюс Локхарт (Lockhart; 1887–1970) – британский дипломат; в январе – сентябре 1918 г. глава специальной британской миссии при Советском правительстве, в сентябре арестован, а в октябре выслан из страны. В 1941–1945 гг. директор Комитета по делам политической войны, ведавшего вопросами пропаганды и разведки.

252

Колпакиди А. Приложения // Кривицкий В. Я был агентом Сталина. М., 1996. С. 353.

253

Судоплатов П.А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. М., 1997. С. 126.

254

Григорий Евсеевич Зиновьев (Овсей-Герш Аронович Радомысльский) (1883–1936) – член Политбюро ЦК партии (1921–1926), председатель ИККИ (1919–1926).

Лев Борисович Каменев (Розенфельд) (1883–1936) – зять Л.Д. Троцкого; член Политбюро ЦК партии (1917, 1919–1925), председатель Исполкома Моссовета (1918–1926). В 1923–1926 гг. заместитель председателя СНК СССР, с 1923 г. заместитель председателя, в 1924–1926 гг. председатель СТО СССР.

255

Орлов А.М. (Фельдбин Л.Л.) Тайная история сталинских преступлений. СПб., 1991. С. 108.

256

Алексей Иванович Рыков (1881–1938) – первый нарком внутренних дел РСФСР (1917), нарком почт и телеграфов СССР (1931–1936), председатель СНК РСФСР (1924–1929) и СНК СССР (1924–1930), нарком связи СССР (1931–1936), член Политбюро ЦК (1922–1930). В феврале 1937 г. арестован, приговорён к смертной казни. Расстрелян.

257

Кривицкий В.Г. Я был агентом Сталина… С. 131.

258

Георгий (Юрий) Леонидович Пятаков (1890–1937) – 1-й секретарь ЦК КП Украины (1918) и председатель правительства Украины (1918–1919); в 1929–1930 гг. председатель правления Госбанка СССР. В сентябре 1936 г. арестован, приговорён к смертной казни. Расстрелян.

Карл Бернгардович Радек (Собельсон) (1885–1939) – журналист; в 1920 г. секретарь, в 1920–1924 гг. член ИККИ, сотрудник газет «Правда» и «Известия». В сентябре 1936 г. арестован, приговорён к 10 годам заключения; убит в тюрьме.

259

Хроника России. ХХ век… С. 447.

260

Орлов А.М. (Фельдбин Л.Л.) Тайная история… С. 198.

261

Хроника России. ХХ век… С. 448.

262

Михаил Николаевич Тухачевский (1893–1937) – Маршал Советского Союза (1935); в 1931–1934 гг. заместитель наркома по военным и морским делам и председателя РВС СССР, начальник вооружений РККА; с 1934 г. заместитель, в 1936–1937 гг. 1-й заместитель наркома обороны СССР, начальник Управления боевой подготовки РККА. В мае 1937 г. арестован.

263

Судоплатов П.А. Спецоперации… С. 69.

264

Николай Иванович Бухарин (1888–1938) – член Политбюро ЦК ВКП(б) (1924–1929); член Президиума (1920–1929) и секретарь (1926–1929) ИККИ; лидер «правой оппозиции» (1929). В 1934–1937 гг. главный редактор газеты «Известия». В феврале 1937 г. арестован, приговорён к смертной казни и расстрелян.

Николай Николаевич Крестинский (1883–1938) – член Политбюро ЦК ВКП(б) (1919–1921); в 1930–1937 гг. 1-й заместитель наркома иностранных дел. В мае 1937 г. арестован, приговорён к смертной казни и расстрелян.

Аркадий Павлович Розенгольц (1889–1938) – в 1923–1924 гг. начальник Главного управления ВВС РККА; в 1930–1937 гг. нарком внешней торговли СССР. В октябре 1937 г. арестован, приговорён к смертной казни и расстрелян.

Христиан Георгиевич Раковский (Станчев) (1873–1941) – болгарский коммунист, в 1920–1923 гг. председатель СНК УССР. В 1923–1925 гг. полпред в Великобритании, в 1925–1927 гг. – во Франции. В январе 1937 г. арестован, в марте 1938 г. приговорён к 20 годам заключения; расстрелян.

265

Политический словарь… С. 458–459.

266

Хроника России. ХХ век… С. 461.

267

В то время – Иностранного отдела, точнее – 7-го отдела ГУГБ НКВД СССР.

268

Орлов А.М. (Фельдбин Л.Л.) Тайная история… С. 206–207.

269

Эдуар Даладье (Daladier; 1884–1970) – в 1919–1942 и 1946–1958 гг. депутат Национального собрания; в 1933, 1934 и 1938–1940 гг. премьер-министр Франции, также в 1934, 1939–1940 и 1940 гг. министр иностранных дел.

270

Эмиль Рош (Roche; 1893–1990) – французский политик-радикал, с 1929 г. главный редактор газеты La République («Республика»).

271

Франсуа де Ля Рок де Северак (de La Rocque de Séverac; 1885–1946) – французский правоконсервативный политик; с 1932 г. лидер организации «Огненные кресты», основатель Французской социальной партии (1936).

Жак Дорио (Doriot; 1898–1945) – политик; в 1924–1934 гг. член Политбюро ЦК Французской коммунистической партии, в 1936–1945 гг. лидер ультраправой Французской народной партии. Погиб при авианалёте.

272

Виктор Ротшильд (Rothschild) (1910–1990) – 3-й барон Ротшильд (с 1937), доктор философии (1935). Во время войны поступил в МИ-5, начальник отдела B1C (взрывчатые вещества и саботаж). В 1970–1974 гг. генеральный директор Центрального штаба по обзору политики.

273

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 267–268.

274

Costello J. Mask of Treachery. New York: William Morrow & Co, 1988.

275

Попов В.И. Советник королевы… С. 72.

276

Найтли Ф. Ким Филби… С. 68.

277

Найтли Ф. Шпионы ХХ века… С. 199–200.

278

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии… С. 333–334.

279

Ермаков Н.А. Человек, который стоял у истоков «Кембриджской пятёрки»… С. 22.

280

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 267–268.

281

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии… С. 336.

282

Нажёсткин О.И. Предисловие… С. 17–18.

283

Витовт Казимирович Путна (1893–1937) – комкор (1935); в 1934–1936 гг. военный атташе в Великобритании; в августе 1936 г. арестован, осуждён по «делу Тухачевского» и расстрелян.

284

Даллин Д. Шпионаж по-советски… С. 123.

285

Игнатий Станиславович Рейсс (Натан Маркович Порецкий) (1899–1937) – сотрудник советских спецслужб, капитан государственной безопасности; ликвидирован после отказа возвратиться в СССР и антисоветских выступлений в зарубежной печати.

286

Орлов А.М. (Фельдбин Л.Л.) Тайная история… С. 209.

287

Абрамов В. Евреи в КГБ… С. 274–275.

288

Прохоров Д., Лемехов О. Перебежчики… С. 40.

289

Орлов А.М. (Фельдбин Л.Л.) Тайная история… С. 212.

290

Кривицкий В.Г. Я был агентом Сталина… С. 223–224.

291

Абрамов В. Евреи в КГБ… С. 275.

292

Прохоров Д., Лемехов О. Перебежчики… С. 43.

293

Разночтение в источниках: Ганс или Герман. Документ остался у швейцарской полиции, и ознакомиться с ним мы возможности не имели.

294

Кривицкий В.Г. Я был агентом Сталина… С. 229–231.

295

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии… С. 336.

296

Орлов А.М. (Фельдбин Л.Л.) Тайная история… С. 212–214.

297

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии… С. 244.

298

Хроника России. ХХ век… С. 456.

299

Главное управление пограничных войск.

300

Абрамов В. Евреи в КГБ… С. 216–217.

301

Лев Львович Седов (1906–1938) – старший сын Л.Д. Троцкого; умер после операции по удалению аппендицита.

302

Леон Блюм (Blum; 1872–1950) – французский политик-социалист; в 1936–1937, 1938 и 1946–1947 гг. премьер-министр Франции.

303

Фёдор Ильич Дан (Гурвич) (1871–1947) – один из лидеров и теоретиков меньшевизма; в 1906–1907 гг. член Государственной думы. В 1922 г. выслан за границу.

304

Кривицкий В.Г. Я был агентом Сталина…. С. 233–234.

305

Колпакиди А. Приложения… С. 325–326.

306

Найтли Ф. Ким Филби… С. 72.

307

Прохоров Д., Лемехов О. Перебежчики… С. 57–59.

308

Орлов А.М. (Фельдбин Л.Л.) Тайная история… С. 4–5.

309

Прохоров Д., Лемехов О. Перебежчики… 2001. С. 89.

310

Орлов А.М. (Фельдбин Л.Л.) Тайная история… С. 7.

311

Цит. по: Прохоров Д., Лемехов О. Перебежчики… С. 89.

312

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 359.

313

Орлов А.М. (Фельдбин Л.Л.) Тайная история… С. 214.

314

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии… С. 250–251.

315

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 231.

316

Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии… С. 250–251.

317

Джордж Блейк (Blake) (Георг Бехар) (1922–2020) – офицер MИ-6, в 1951 г. начал сотрудничать с разведкой СССР. В 1961 г. разоблачён и приговорён к тюремному заключению в Великобритании. В 1965 г. бежал из тюрьмы; затем жил в Москве, полковник СВР.

318

Этот псевдоним в докладах «Стефана» и в прочих документах резидентуры нам не встречался.

319

Царёв О., Костелло Д. Роковые иллюзии… С. 232.

320

Модин Ю.И. Судьбы разведчиков… С. 71.

321

100 лет Службе внешней разведки Российской Федерации. Документы и свидетельства. М., 2020. С. 91.

322

Арон Меерович Хатеневер (1905–1940) – майор госбезопасности (1937); в августе – октябре 1937 г. заместитель начальника, в 1937–1938 гг. начальник 4-го отдела УГБ НКВД Украинской ССР. В июле – ноябре 1938 г. заместитель начальника Управления НКВД по Ленинградской области. В ноябре 1938 г. арестован, в мае 1940 г. приговорён к смертной казни; расстрелян.

323

Александр Антонович Ковалёв (1899–1942) – комдив (1938); в 1938–1939 гг. начальник ГУПВВ НКВД СССР. Покончил жизнь самоубийством.

324

Елизавета Юльевна Зарубина (Горская), урождённая Эстер Иоэльевна Розенцвейг (1900–1987) – советская разведчица-нелегал, подполковник.

325

Василий Михайлович Зарубин (1894–1972) – советский разведчик, генерал-майор (1945). В 1941–1944 гг. резидент НКВД/НКГБ в США.

326

Григорий Маркович Каждан (1915–2002) – майор госбезопасности; с января 1939 г. старший оперуполномоченный 4-го отделения 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР.

327

Борис Вениаминович Родос (1905–1956) – полковник госбезопасности, с 1938 г. помощник начальника, в 1939–1943 гг. заместитель начальника Следственной части ГУГБ НКВД СССР, в 1943–1946 гг. – Следственной части НКГБ СССР. В октябре 1953 г. арестован, в феврале 1956 г. приговорён к смертной казни. Расстрелян.

328

Станислав Викторович Косиор (1889–1939) – член Политбюро ЦК ВКП(б) (1930–1938), генеральный (1-й) секретарь ЦК КП(б) Украины (1928–1938). Влас Яковлевич Чубарь (1891–1939) – член Политбюро ЦК ВКП(б) (1935–1938), заместитель председателя СНК СССР (1934–1938). Александр Васильевич Косарев (1903–1939) – 1-й секретарь ЦК ВЛКСМ (1929–1938). Все трое в 1939 г. приговорены к смертной казни и расстреляны.

329

Павел Петрович Постышев (1887–1939) – кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) (1934–1938), 2-й секретарь ЦК КП(б) Украины (1933–1937). Роберт Индрикович Эйхе (1890–1940) – кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б) (1935–1938), 1-й секретарь Западно-Сибирского крайкома (1930–1937) и Новосибирского обкома (1937) ВК(б), нарком земледелия СССР (1937–1938). Оба приговорены к смертной казни и расстреляны.

330

Григорий Михайлович Штерн (1900–1941) – генерал-полковник (1940), Герой Советского Союза (1939); командовал войсками во время военных действий у озера Хасан и на реке Халхин-Гол. В 1940–1941 гг. командующий Дальневосточным фронтом, в январе – июне 1941 г. начальник Главного управления ПВО. Павел Васильевич Рычагов (1911–1941) – генерал-лейтенант авиации (1940); в 1940–1941 гг. начальник Главного управления ВВС РККА, в 1941 г. заместитель наркома обороны СССР по авиации.

Яков Владимирович Смушкевич (1902–1941) – генерал-лейтенант авиации (1940), дважды Герой Советского Союза (1937, 1939); в 1939–1940 гг. начальник ВВС РККА, в 1940–1941 гг. помощник начальника Генштаба РККА по авиации. Все трое были арестованы в июне 1941 г. и расстреляны без суда.

331

Там же.

332

Хроника России. ХХ век… С. 447.

333

Борис Яковлевич Базаров (Шпак) (1893–1939) – разведчик-нелегал, майор госбезопасности; в 1935–1938 гг. руководитель резидентуры в США. В июле 1938 г. арестован, в феврале 1939 г. приговорён к смертной казни и расстрелян.

334

Абрамов В. Евреи в КГБ… С. 275.

335

Ермаков Н.А. Человек, который стоял у истоков «Кембриджской пятёрки»… С. 24.

336

Фриновский Михаил Петрович (1898–1940) – деятель органов госбезопасности, командарм 1-го ранга (1938). Один из непосредственных организаторов «Большого террора». Арестован в 1939 г. по обвинению в «организации троцкистско-фашистского заговора в НКВД», в следующем году казнён. Не реабилитирован.

337

Крешин Борис Моисеевич (1914–1996) – «легальный» резидент в Лондоне в 1945–1947 гг., затем, до 1950 г., работал в США.

338

Мировые войны ХХ века. Кн. 2… С. 483.

339

Мировые войны ХХ века. Кн. 4: Вторая мировая война. Документы и материалы. М., 2002. С. 21–22.

340

История Второй мировой войны. 1939–1945. Т. 2, М., 1974. С. 80.

341

Анатолий Вениаминович Горский (1907–1980) – советский разведчик, в 1940–1944 гг. резидент в Великобритании, в 1944–1946 гг. – в США. В 1946–1950 гг. начальник 1-го отдела Управления внешней разведки МГБ СССР.

342

Фёдор Алексеевич Гаранин (1910–1981) – полковник; в 1939–1941 гг. начальник 4-го отделения (Англия) 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР. В 1943–1945 гг. резидент в Гаване, в 1950–1953 гг. – в Хельсинки.

343

Политический словарь… С. 119–120.

344

Хроника России. ХХ век… С. 499.

345

Василий Афанасьевич Киселёв (1907–1986) – генерал-майор (1951); в 1940–1941 гг. ответственный организатор Управления кадров ЦК ВКП(б). С 1941 г. – в политорганах Тыла армии. В 1945–1949 гг. начальник группы Управления уполномоченного СНК СССР по делам репатриации.

346

Ермаков Н.А. Человек, который стоял у истоков «Кембриджской пятёрки»… С. 25.

347

Олег Антонович Гордиевский (род. 1938) – полковник; сотрудник ПГУ КГБ СССР, агент британской разведки. В 1985 г. бежал в Великобританию, заочно приговорён к расстрелу за государственную измену.

348

Латинская Америка. Энциклопедический справочник. Т. 1. М., 1980. С. 267.

349

Страны «оси» – военный и экономический союз Германии, Италии, Японии и др. государств, которому противостояла Антигитлеровская коалиция.

350

Ермаков Н.А. Человек, который стоял у истоков «Кембриджской пятёрки»… С. 20.

351

Гайк Бадалович Овакимян (1898–1967) – генерал-майор, доктор химических наук; с 1941 г. заместитель, в 1943–1947 гг. 1-й заместитель начальника внешней разведки. В 1949–1951 гг. директор Государственного института азотной промышленности СССР.

352

Фалангизм – идеология авторитарного консервативного политического движения (Фаланги) во франкистской Испании.

353

Антонов В.С., Карпов В.Н. Нелегальная разведка… С. 55.

354

Ермаков Н.А. Человек, который стоял у истоков «Кембриджской пятёрки»… С. 25.

355

Виктор Александрович Лягин (1908–1943) – сотрудник внешней разведки, капитан госбезопасности, Герой Советского Союза (1944, посмертно). В 1939–1941 гг. в командировке в США; в 1941–1943 гг. руководил нелегальной резидентурой в оккупированном Николаеве. Расстрелян немцами.

356

Иван Иванович Агаянц (1911–1968) – разведчик, генерал-майор; в 1941–1945 гг. резидент в Иране, в 1946–1947 гг. легальный резидент во Франции; в 1967–1968 гг. заместитель начальника ПГУ КГБ.

357

Юрий Аркадьевич Комиссаров (род. 1910); очевидно – сотрудник тегеранской резидентуры.

358

Народный комиссариат морского флота СССР.

359

Технический отдел Наркомата внешней торговли СССР.

360

100 лет Службе внешней разведки… С. 91.

361

Ермаков Н.А. Человек, который стоял у истоков «Кембриджской пятёрки»… С. 25.

362

Василий Иванович Чуйков (1900–1982) – Маршал Советского Союза (1955), дважды Герой Советского Союза (1944, 1945); с декабря 1940-го по март 1942 г. военный атташе в Китае и главный военный советник главнокомандующего китайской армией Чан Кайши.

363

Пикуль В.С. Реквием каравану PQ-17 // ПСС. Т. 10. М., 1994. С. 385.

364

Там же. С. 430–431.

365

100 лет Службе внешней разведки… С. 92.

366

Ермаков Н.А. Человек, который стоял у истоков «Кембриджской пятёрки»… С. 25–26.

367

Антонов В.С., Карпов В.Н. Нелегальная разведка… С. 56.

368

100 лет Службе внешней разведки… С. 92.

Content

Александр Бондаренко
Арнольд Дейч. Вербовщик Божьей милостью

Предисловие

Глава 1 Сердце Вены – Рингштрассе

Глава 2 «Европейское сумасшествие»

Глава 3 «Красная паутина» Коминтерна

Глава 4 Праздник, который всегда с тобой

Глава 5 Все оказались «врагами народа»

Глава 6 В столице туманного Альбиона

Глава 7 Его прозвали Ким

Глава 8 Пока «созревала» «пятёрка»

Глава 9 Первые шаги «кембриджцев»

Глава 10 На острове нелёгкая погода

Глава 11 На связи – три десятка агентов

Глава 12 «Над всей Испанией безоблачное небо»

Глава 13 Тучи сгущаются

Глава 14 Нераскрытая тайна «оксфордской группы»

Глава 15 Анатомия предательства

Глава 16 «Гуд бай, Англия!»

Глава 17 «Никогда никого не оставим»

Глава 18 Жизнь в ожидании

Глава 19 Разведчик возвращается в строй

Глава 20 Путешествие длиною в год

Глава 21 Море стало его могилой

Эпилог Свет далёкой звезды

Основные даты недолгой жизни Арнольда Дейча

Библиография

Примечания