Евгений Сухов

Балтийская гроза

© Сухов Е., 2025

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Часть первая

Операция «Гренадер»

Глава 1

9 июля 1944 года. Цель – выход к морю

Витебск освободили две недели назад в результате Белорусской наступательной операции «Багратион»[1]. Город все еще лежал в руинах, хотя многочисленные пожарища, которыми он встретил Красную Армию, были потушены, только на окраинах кое-где прорывался шаткий огонек – дымились головешки, уничтожая то немногое, что еще оставалось. В городе невозможно было встретить гражданских – гитлеровцы увели в Германию практически все местное население. Повезло лишь единицам, сумевшим скрыться в схронах и спрятаться в подвалах. А так – всецело военный город: с вереницей громыхающей техники, громкими командами командиров, колоннами уставших солдат, грезящих об отдыхе и густой наваристой похлебке.

Пехотинцы, прибывшие в Витебск первыми, по всему городу тотчас разбили палатки – некое временное пристанище, другие залатали в стенах домов пробоины от артиллерийских снарядов, убрали в помещениях расколоченный кирпич и приспособили их для жилья, а кое-кто, не особо мудрствуя, протянул брезент между деревьями и под этим шатким навесом расположился на ночлег.

Солдаты расчищали небольшие территории от каменных обломков и прочего мусора и понемногу налаживали нехитрый прифронтовой армейский быт: между развалинами обретались полевые кухни; организовали и бани: обычно в автозак с герметичным кузовом вмонтировали печь и бак с водой. В свободное время занимались личными делами: кто подшивал оторвавшуюся пуговицу, кто писал весточку домой. Работали банно-прачечные батальоны, успевавшие стирать ежедневно до полусотни тонн солдатской одежды и белья. Служили в них в основном девушки. Встречались, конечно, и мужики, но большей частью покалеченные и контуженные, не желавшие расставаться с армией. Сапожные мастерские, действовавшие при фронтах в каждой дивизии, тоже не пустовали, были загружены работой по горло. Спрятавшись от палящего солнца под каким-нибудь козырьком, а то и вовсе устроившись подле уцелевшей стены, дивизионные сапожники шили, кроили, резали и латали обувку, получая поощрение от начальства и материальное вознаграждение от бойцов. Крепкая обувь на фронте ценилась – без подошвы не очень-то и повоюешь.

Глянув в окно автомобиля, Яков Григорьевич Крейзер[2] обратил внимание на танкиста, взобравшегося на почерневший корпус подбитой немецкой тяжелой самоходно-артиллерийской установки «Фердинанд». Он наматывал на голые стопы портянки невыносимо белого цвета. Оставалось только гадать, где он раздобыл столь диковинную тряпицу, когда повсюду копоть, грязь, развороченная до самого нутра землица. По всей видимости, для танкиста это был какой-то своеобразный ритуал. Возможно, что уже на следующий день портянки поменяют белоснежный цвет на темно-серый, а то и вовсе станут черными от грязи и копоти, но сейчас он испытывал настоящее упоение, сродни счастью. Каждый боец свою малую победу отмечает по-особенному.

– Танкист! Видно, после боя где-то белоснежную скатерку раздобыл да на портянки ее порезал. Всему танковому экипажу хватит.

– Они все немного пижоны, – задорно произнес двадцатипятилетний водитель, угадав, о чем размышляет генерал-лейтенант.

Солдаты понемногу расчищали дороги, на многих улицах теперь без особого труда могли разъехаться грузовики. На широком перекрестке, стоя на небольшой круглой тумбе, несла службу задорная регулировщица в звании старшины. Увидев подъезжающую «эмку» с командующим, она показала белым флажком, что легковому автомобилю следует ехать в объезд.

Действительно, далеко впереди просматривались блоки обвалившегося дома, перекрывающие дорогу, а на тротуарах и во дворах работали саперы. Среди них были даже гражданские – обычные пацаны, каждому из которых не более шестнадцати лет. Но саперное дело они знали исправно – разминировали осторожно и умело, даже с каким-то ребячьим задором. Обезвреженные мины со смехом складывали в большую кучу, словно это не мины, а бесполезный хлам…

Трудно было поверить, что Витебск еще можно восстановить или хотя бы придать ему зачатки гражданской жизни. Но уже в первые часы освобождения от немцев в нем назначили военного коменданта и администрацию, которые активно взялись за воскрешение города. Проезжая по улице Лобазной, Яков Григорьевич увидел на фасаде дома, крепко подраненного осколками, большой четырехугольный белый щит, в центре которого был нарисован красный крест. Это был хирургический эвакогоспиталь, развернутый в составе госпитальной базы фронта. К госпиталю подъехали два грузовых автомобиля, и из зеленого кузова бойцы бережно выгружали на носилках тяжелораненых.

У четырехгранного черного рупора, закрепленного на углу уцелевшего дома, собралась плотная толпа из военнослужащих с редкими гражданскими. Приостановив на время работу, люди слушали последние сводки «Совинформбюро». Сообщения с фронта и бодрый голос Левитана радовали, внушали надежду на лучшее; и лица у слушателей были просветленными. Как же эти собравшиеся не похожи на тех, кого приходилось наблюдать в первые месяцы войны, – суровые, мрачные, унылые, в глазах безысходность. Сегодняшнее настроение вполне объяснимо: за прошедшие три года ситуация на фронте кардинально изменилась, – теперь советские войска давили немцев и уже почти подошли к границам Германии.

Якову Григорьевичу приходилось бывать в Витебске еще до войны. Первое знакомство с городом началось с вокзала – трехэтажного добротного вытянутого здания из красного кирпича с высокими панорамными окнами. На первом этаже вокзала помещались залы для пассажиров, почтовое отделение и телеграф. На втором и третьем обретались служебные помещения и жилые комнаты. Но сейчас на этом месте были только руины, подле которых проходили уже восстановленные железнодорожные пути. Вместо платформ – расчищенная от обломков узкая, вытянутая полоса. Немного поодаль – два длинных каменных ангара для ремонта поездов, крепко покалеченных взрывами. Оставалось большой загадкой, как им удалось уцелеть во время бомбардировок и при плотном артобстреле.

Ангары уже вовсю эксплуатировались: из одного торчал покореженный и помятый вагон, а из другого выглядывала почерневшая голова локомотива, и мастеровые в перепачканных солидолом гимнастерках, вооружившись разводными ключами и молотками, колдовали подле громоздких колес.

Пыхнув черным угольным смрадом, на второй путь подъехал военный эшелон, из которого расторопно повыпрыгивали солдатики в новом обмундировании, чтобы в спешке выкурить на свежем воздухе заготовленные цигарки.

Сигареты с папиросами на войне – невероятная роскошь, доступная разве что старшим офицерам, а потому курили махорку или даже самосад, выращенный на дедовском огороде. Среднеазиатский табак выдавали солдатам в качестве пайка в небольших бумажных пачках. Но и здесь была своя градация на качество – наиболее душистой махоркой считался «Укртютюн», затем предпочтение отдавалось «Крымтабаку». Чтобы спасти табак от влаги, его пересыпали в кисеты. Для солдата перекурить – это не только потребность подымить, это своеобразная церемония, когда не нужно куда-то спешить, когда можно отдохнуть от затянувшегося перегона, переговорить с такими же, как ты сам, новобранцами; поделиться небольшим опытом службы, послушать, о чем говорят другие.

Место остановки военного поезда перекрыто вешками, через которые была протянута красная лента, за ней, не давая возможности пересечь запретную зону, находилась охрана вокзала, усиленная группой автоматчиков, – вокзал являлся режимным объектом. Фронт находился неподалеку, а потому нельзя исключать появление вражеского десанта.

Пассажиры, сгрудившись на первом пути, ожидали подхода своего поезда. Видно, ожидание затягивалось, собравшиеся откровенно скучали, и множество узлов, что были прихвачены с собой в дорогу, использовались в качестве лежаков и сидений; громко капризничали уставшие дети.

Миновав вокзал, «эмка» подъехала к двухэтажному приземистому зданию, какие предприимчивые купцы выстраивали для гостиниц и прочих доходных домов. В нем располагался штаб 1-го Прибалтийского фронта. Дом выглядел целехоньким; на фасаде сохранились даже барельефы с лепными нишами. Каменные атланты продолжали подпирать тяжелый выступающий каменный карниз.

Козырнув у входа вооруженному караулу, генерал-лейтенант Крейзер вошел в просторное помещение штаба и поднялся на второй этаж, где находился кабинет командующего 1-м Прибалтийским фронтом генерала армии Баграмяна[3].

Во время оккупации Витебска в здании помещалась немецкая комендатура. От прежних владельцев мало что осталось, разве что массивные шкафы с готическим курсивом на металлических пластинках. А вот в узком дворике среди кострища валялись прогоревшие штандарты и лоскуты от немецкой формы; в обломках зданий ржавело еще не собранное покореженное оружие; под каменной аркой торчал поломанный немецкий пулемет «косторез»[4], невесть каким образом уцелевший. Ожесточенные сражения продолжали напоминать о себе рваным немецким тряпьем да поломанным стрелковым оружием, затерявшимся в развалинах и попрятавшимся в засыпанных взрывами воронках.

Штаб 1-го Прибалтийского фронта был переполнен. По его гулким коридорам громко вышагивали офицеры; из комнат раздавались оживленные разговоры, а в дальнем углу боевито стучали клавиши печатной машинки.

В приемной, исполняя обязанности секретаря, сидел грузный лейтенант в возрасте и старательно подшивал толстой иглой кипу документов.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! – поздоровался он, заметив в дверях Якова Григорьевича. – Командующий фронтом ждет вас.

51-я армия под командованием генерал-лейтенанта Якова Крейзера за прошедший год успела повоевать на различных фронтах. В августе сорок третьего – в составе Южного фронта (в октябре переименованного в 4-й Украинский), где она особо отличилась при освобождении Донбасса и Крыма. В мае сорок четвертого ее перебросили в резерв Ставки Верховного Главнокомандования, и вот уже десятый день находилась в подчинении 1-го Прибалтийского фронта, которым командовал генерал армии Иван Христофорович Баграмян.

Крейзер был знаком с ним еще до войны. Тогда он даже не предполагал, что придется воевать под его началом, но довелось уже в самом начале войны…

В июле сорок первого года Киевский особый военный округ был преобразован в Юго-Западный фронт, и Иван Христофорович занимал должность начальника оперативного отдела штаба, совмещая назначение с должностью заместителя начальника штаба фронта, а Яков Григорьевич был поставлен командующим 3-й армией Брянского фронта, которую вскоре передали в состав Юго-Западного фронта.

В последующие фронтовые годы они не единожды встречались по службе, но столь плотной совместной работы, как в начале войны, более не было. И вот теперь судьба вновь свела их. Возможно, что такое назначение являлось личной инициативой Баграмяна, который не упускал из вида деятельного и толкового командарма. И когда 51-я армия оказалась в резерве Ставки, он запросил ее в состав 1-го Прибалтийского фронта в качестве существенного довеска к предстоящему наступлению на Курляндию.

Как бы там ни было, но предстоящей встрече с Иваном Христофоровичем генерал-лейтенант был искренне рад. В последний раз они виделись в прошлом году, что для войны значительный срок, за минувшее время оба пережили немало событий. Вот опять они вместе, и опять он под началом Баграмяна, вот только в этот раз в качестве командарма.

Распахнув дверь, Крейзер вошел в небольшую комнату и, увидев сидящего за столом Баграмяна, колдовавшего над оперативной картой, негромко поздоровался:

– Здравия желаю, товарищ генерал армии!

Командующий фронтом вышел из-за стола. Крепкий, коренастый, с располагающей улыбкой, он мгновенно вызывал доверие у каждого собеседника.

– А я уже начал волноваться, Яков Григорьевич, – крепко стиснул он ладонь Крейзера. – Как добрались? Присаживайтесь, не стесняйтесь, – показал он на стул, стоявший напротив стола, а сам расположился на прежнем месте, негромко шаркнув ножками кресла.

– Спасибо. Без приключений. На шоссе, конечно, заторы, но сейчас везде так. Да и с мостами не все в порядке. Где-то они разрушены, а где-то их восстанавливают, пришлось добираться объездными путями.

– Инженерно-саперные батальоны делают все, что могут, но ситуация действительно непростая, – произнес Баграмян с мягким армянским акцентом. – Немцы отступают, взрывают мосты, калечат дороги. Мост через Витьбу[5] разрушен. Инженеры стараются, делают все возможное. Думаю, что дня через три они его восстановят. Нужно бы, конечно, еще через Лучесу[6] движение наладить. Но все это, видно, придется оставить на потом. Сейчас не до того… Всю технику, в том числе строительную, гоним на запад. Наступательная операция развивается. Перешли ко второму этапу стратегической Белорусской наступательной операции – к Шауляйской операции. В первой половине операции вы не участвовали, но вот во второй нужно постараться. Очень на вас рассчитываю!

– Сделаю все, что в моих силах, товарищ генерал армии.

– Задача нашего фронта такая… Мы наступаем в направлении на северо-запад, идем к Двинску и далее по направлению к Каунасу и Свенцянам. Нам нужно занять выгодное охватывающее положение по отношению к группе армий «Север»[7]. То есть, по-другому, мы берем ее в крепкие клещи. Общий план таков… Мы должны пробиться на Балтику и отсечь группу армий «Север» от остальных вооруженных сил вермахта. Именно для этой цели из резерва Ставки нашему фронту было передано четыре армии, в том числе ваша, 51-я. Конечно, мы бы хотели продолжать наступление без перерыва, чтобы не дать немцам возможности отдышаться и перегруппироваться, подтянуть технику, усилить свои позиции. Но подтягивание к нашему фронту тыловых частей и дополнительных резервов для предстоящего наступления вынуждают нас сделать кратковременную паузу. Тут еще одно… 39-я армия находится на марше после разгрома немцев в Витебском котле… Там немцам здорово досталось! Ваша армия тоже только что совершила затяжной марш. Так что некоторое время придется переждать. С расположением никаких проблем не возникло?

– Все в порядке, Иван Христофорович. Армия после марша расположилась за городом. С тылами тоже все в порядке, подтянулись! Бойцы обуты, накормлены, и сейчас подразделения проходят боевое слаживание.

– Это хорошо… По донесениям разведки нам известно, что немцы ожидают продвижения наших войск на Двинск и перебросили в этот район значительную часть сил из группы армий «Центр». Сейчас Курляндская группа усиливается новым танковым корпусом, переброшенным из Румынии в Восточную Пруссию. А также в ее состав уже вошла дивизия «Великая Германия»[8]. Также по данным разведки мы знаем, что под Двинском имеется пять свежих дивизий, пришедших из тыловой зоны, а еще бригада штурмовых орудий, саперные штрафные и охранные части. И все они умеют хорошо воевать…. Так что какого-то превосходства в живой силе и технике мы иметь не будем. А тут еще немецкая авиация разбомбила склады с оружием, и наша авиация испытывает значительные затруднения с горючим. Именно поэтому она вынуждена снизить свою активность. В связи со всеми этими трудностями наступление наших войск заметно ослабло… Главная задача 1-го Прибалтийского фронта – выйти к морю! Ваша армия, Яков Григорьевич, выступает после 20 июля. Достигаете линии фронта, а там, буквально с марша, ввязываетесь в бой, освобождаете Паневежис и продолжаете двигаться к Шауляю. Разумеется, после тщательной разведки – немцы умеют преподносить сюрпризы… При дальнейшем продвижении вам очень поспособствует 3-й гвардейский механизированный корпус. И двигайтесь дальше на Елгаву! Задача непростая, по нашим данным, на подступах к городу сосредоточены танковые части первого армейского корпуса СС. А как мы знаем, воевать немецкие танкисты умеют добротно. После того как город будет взят, двигайтесь дальше. Но нам нужны надежные разведданные. У вас найдутся подходящие люди для глубинной разведки?

– Найдутся, товарищ генерал армии.

– 3-й гвардейский механизированный корпус, как наиболее подвижная группа фронта, практически под прямым углом направляется с запада на север. – Подняв со стола остро заточенный простой карандаш, Иван Христофорович прочертил на карте две линии. – Цель – выход к морю… Вы будете дополнять друг друга и усиливать тылы. А теперь давайте выпьем чаю. Не откажетесь? Я ведь большой любитель краснодарского чая, а тут как-то мне китайский подарили. Попробовал. Очень даже ничего! И к чаю кое-что найдется.

– С удовольствием, Иван Христофорович, – охотно откликнулся Яков Григорьевич, потирая руки.

– Григорий! – позвал Баграмян ординарца. На зов в комнату вошел паренек лет восемнадцати. – Организуй-ка нам чайку, как ты умеешь. Ну и к чаю что-нибудь принеси.

– Сделаю, товарищ генерал, – ответил ординарец, расплывшись в широкой улыбке, и вышел за дверь.

Глава 2

Начало июля 1944 года. Переезд в «Вольфшанце»

В середине марта сорок третьего, воспользовавшись затишьем на фронте, Адольф Гитлер принял решение поехать в Оберзальцберг. В Генеральном штабе новость встретили позитивно – офицеры надеялись, что в обществе Евы Браун, к которой фюрер был очень привязан, его уныние уйдет и улучшится общее состояние.

Но уже после взятия Киева советскими войсками в ноябре сорок третьего командующие армиями убеждали Адольфа Гитлера быть поближе к Восточному фронту, на котором военные действия развивались для Германии не самым лучшим образом. Однако рейхсканцлер не спешил переносить ставку из «Бергхофа» [9] в «Вольфшанце»[10]. Тому были свои веские причины.

Первая из них: он любил альпийскую ставку, расположенную вблизи от границы с Австрией. Величественная природа с острыми горными пиками напоминала ему родные места в Браунау-ам-Инн[11]. Была бы его воля, так он и вовсе никуда бы оттуда не съезжал. Адольф Гитлер всегда говорил о том, что чувствует себя хорошо только здесь.

Вторая причина заключалась в том, что с «Бергхофом» Гитлера связывало немало сентиментальных воспоминаний из его политического прошлого, именно с этих мест он начинал свою политическую карьеру.

Впервые он посетил Оберзальцберг[12] в 1923 году, незадолго до «Пивного путча», когда решил проведать в пансионате своего товарища по партии Дитриха Эккарта[13], и влюбился в эти места сразу и бесповоротно. Покидая Оберзальцберг, Адольф дал себе твердое слово купить здесь в ближайшем будущем какое-нибудь скромное жилище.

Двумя годами позже в небольшой хижине на территории пансионата Гитлер продиктовал вторую часть «Майн кампф» Рудольфу Гессу[14], с которым отбывал наказание в тюрьме Ландсберг[15]. Еще через пять лет, получив немалый гонорар за книгу, Гитлер за 40 000 золотых марок купил жилище под названием «Дом Вахенфельд»[16]. А в 1933 году, сделавшись рейхсканцлером, он назвал его «Бергхоф» (Горный дом). Адольф Гитлер невероятно гордился своим приобретением, проводя в нем больше времени, нежели в Берлине.

Вскоре число строений близ Бергхофа значительно разрослось. Сюда вслед за фюрером стали переезжать высшие чины Рейха, и административная жизнь Германии понемногу сместилась на одиночный выступ горы Кельштайн, на высоту 1834 м, где был построен «Чайный домик» и куда можно было добраться лишь по крутой горной дороге, давшей неофициальное название всему комплексу «Орлиное гнездо».

По-настоящему возведение резиденции началось спустя два года, в 1936 году, когда Гитлер поручил начальнику Партийной канцелярии Мартину Борману[17] строительный надзор как в Оберзальцберге, так и в самом Бергхофе. Для начала потребовалось снести частные постройки, каковых на горе было возведено немало, не имевших никакого отношения к высшей власти в Германии, с чем Мартин Борман справился блестяще. Поначалу дома выкупались за приемлемую цену, вскоре плату за недвижимость решено было значительно понизить. Случалось, что владелец жилища отказывался расставаться с фамильным имением, тогда ему предлагали переселиться в концентрационный лагерь Дахау[18]. Собственник вынужден был согласиться, а строение приобреталось буквально за гроши.

Большинство выкупленных домов, не представлявших даже малой материальной и исторической ценности, незамедлительно сровняли с землей, а вместо них на склонах и горных площадках возвели административные и государственные здания, откуда руководством рейха велось управление страной.

Здесь же, на территории «Бергхофа», были возведены каменные казармы для элитных подразделений СС, а также гостиницы для высокопоставленных посетителей, в которых проживали и личные секретари фюрера. Немного в стороне были построены здания для обслуживающего персонала и роскошные особняки для самых влиятельных лиц государства, желавших находиться поближе к рейхсканцлеру.

Строительство комплекса «Бергхофа» было завершено к дню рождения фюрера – Мартин Борман умел делать прекрасные подарки!

Гитлер высказывал немало доводов и контраргументов, почему он не желает переезжать в Пруссию, где находилась отлично оборудованная ставка. Из его уст они звучали вполне убедительно. Но первой главной причиной своего нежелания перебираться в «Вольфшанце» рейхсфюрер называл незавершенность строительства ставки, что неизменно скажется на качестве принимаемых решений, и отсутствие должного комфорта, к каковому он привык в Бергхофе. Второе основание: ему очень не нравился влажный климат Пруссии (Адольф Гитлер предпочитал разреженный горный воздух, способствующий оздоровлению). Третий аргумент состоял в том, что его личный блиндаж не был до конца достроен и система безопасности оставалась недостаточно защищенной.

Доводы представителей Генерального штаба, что именно в «Вольфшанце» рейхсканцлер отдал приказ провести операцию «Барбаросса»[19], что именно в этой ставке он руководил боевыми действиями на Восточном фронте, принесших ему наиболее значимые победы, не возымели на него действия (в общей сложности фюрер провел в «Вольфшанце» около двух лет). Гитлер посчитал их второстепенными, не имевшими отношения к делу.

Немалую роль в переезде Гитлера в Восточную резиденцию сыграли начальник оперативного отдела генерального штаба сухопутных войск генерал-лейтенант Адольф Хойзингер[20] и начальник управления сухопутных войск генерал-лейтенант Рудольф Шмундт[21], которые в один голос утверждали, что на Восточном фронте угрожающее положение и из «Бергхофа» невозможно руководить военными операциями и назрела острая ситуация для переноса ставки в Восточную Пруссию. Рейхсканцлер как мог противился настойчивым уговорам и наконец заявил, что из Бергхофа переедет только тогда, когда будет оборудован его личный блиндаж.

К следующей встрече с Адольфом Гитлером генерал-лейтенант Хойзингер подготовился весьма основательно, даже взял с собой объемный фотоальбом, куда были вклеены снимки блиндажа для гостей, который послужит временным прибежищем фюрера, пока не будет достроен его личный блиндаж. После того как рейхсканцлер пролистал весь альбом, внимательно всматриваясь в фотографии, где гостевой блиндаж предстал как настоящая египетская пирамида, в виде лабиринта из множества коридоров, переходов, жилых и служебных помещений, достаточно укрепленных как сверху, так и по сторонам, он дал свое согласие на переезд в Восточную Пруссию.

Ева Браун, узнав о намерении Гитлера покинуть Западную резиденцию, впала в глубокое уныние и даже попыталась уговорить его остаться. Гитлер, прекрасно осознавая, как ей тяжело дается расставание с ним (даже самое кратковременное), попытался утешить:

– Малютка, ты не должна терзать себя, наша разлука не продлится долго. Я скоро вновь буду здесь. Рядом с тобой.

Существовала еще одна причина, по которой Ева Браун не желала покидать Оберзальцберг, – она буквально сроднилась с Западной резиденцией, в которой вот уже почти десять лет проживали ее многочисленные подруги и родственники. В окружении близких людей Ева чувствовала себя в Оберхофе настоящей хозяйкой и прекрасно осознавала, что в «Вольфшанце» все будет совсем иначе.

– Мой фюрер, я буду ждать тебя с нетерпением.

Гитлер выглядел слегка взволнованным (он всегда был таким перед предстоящей дорогой), и, глядя на фюрера, Еве Браун думалось, что он действительно верит в то, что говорит.

Еще через два дня рейхсканцлер, а с ним и вся ставка отправились на военный аэродром под Зальцбергом, откуда вылетели в Восточную Пруссию.

Глава 3

9 июля 1944 года. Совещание в ставке

Климат Восточной Пруссии, с ее небывалой мучительной жарой, действовал на фюрера угнетающе. Едва самолет приземлился на аэродроме подле небольшой деревушки Виламово, как Адольф Гитлер пожаловался, что он сильно устает в такую душную погоду и вообще дождливый климат ему не подходит.

До ставки «Вольфшанце» фюрер в сопровождении ближнего круга добирался по железной дороге через Мазурские озера[22] и мимо болот, в самую сердцевину дремучего леса Герлиц.

За пять месяцев его отсутствия в этих местах резиденция «Вольфшанце» значительно преобразилась и разрослась. Ее было просто не узнать! Рядом со старыми блиндажами, перекрытыми многометровым железобетонным забором, выросли новые, успешно соперничавшие по высоте с соседними сопками. Восемьдесят построенных блиндажей раскинулись на площади 250 гектаров, окруженные несколькими кольцами заграждений из колючей проволоки, широкими минными полями, замаскированными наблюдательными вышками, многочисленными пулеметными и зенитными позициями.

Временно расположившись в блиндаже для гостей, фюрер решил взглянуть на своей личный блиндаж, посмотреть, как проходят строительные работы.

Укрепление блиндажа было уже завершено, и рабочие в авральном режиме занимались внутренней отделкой. Личный блиндаж фюрера представлял собой грандиозное сооружение, вмещавшее в себя несколько этажей, длинных коридоров, по обе стороны которых располагались десятки жилых комнат, помещения для личной охраны фюрера и его ординарцев; имелась личная столовая фюрера; зал для совещаний; комнаты отдыха для секретарш, а также спальня для самого фюрера, куда были проведены трубки для бесперебойного снабжения помещения кислородом, подаваемым из специальной землянки, расположенной за пределами блиндажа.

Проведенными работами фюрер остался доволен, однако сделал ряд распоряжений, касающихся его личной безопасности, без которых въезд в блиндаж, по его заверениям, будет невозможным. В первую очередь полагалось защитить вход в блиндаж массивной бетонной стеной, а на случай появления русского десанта установить между блиндажом и стеной пулеметы. На поверхности блиндажа следовало установить замаскированные пулеметные гнезда, чтобы контролировали подступы к блиндажу, а перед гостевым блиндажом, где пока временно расположился фюрер, вырыть рвы, протянуть колючую проволоку и установить крупнокалиберные пулеметы.

Фюрер не стал откладывать запланированное ранее совещание и велел немедленно собраться. В последние полгода он выглядел скверно: из крепкого и уверенного в себе мужчины Гитлер превращался в дряхлеющего старика, чего не могли не отметить прибывшие генералы. Фюрер занял свое привычное место во главе стола. Его левая рука, заметно подрагивавшая, висела плетью, а правой, ссохшейся, заметно потерявшей силы, он водил по карте, разложенной на длинном столе.

Первым докладчиком был представитель генерального штаба Адольф Хойзингер, обрисовавший в удручающих тонах обстановку на центральном участке Восточного фронта. Генерал-лейтенант уверенно сыпал цифрами воинских частей, называл численность подразделений, смело озвучивал количество погибших и выбывших по ранению. Значительный кусок в докладе уделил успехам военной разведки, благодаря которым оперативные карты пополнились новыми данными. Говорил о проблемах боевых дивизий, выведенных на пополнение за линию фронта, о проблемах в запасных частях и об их готовности защищать фюрера и Германию. Рассказывал о замыслах русских военачальников, называя каждого по именам и фамилиям, давал им короткие и хлесткие характеристики, и у каждого из присутствующих невольно возникало ощущение, что всех их он знал лично.

Умный, цепкий, не умевший скрывать правды, Хейзенгер рубил ею наотмашь, не давая фюреру разогнуться. Глядя на него, прямого, бравого, бескомпромиссного, с горделивой осанкой кадрового военного, верилось, что он родился в семье потомственного прусского военачальника, чьи предки сделали себе карьеру в противостоянии с русскими генералами. Уже крепко подзабылось, что должность начальника генштаба сухопутных войск он занял всего месяц назад после болезни генерал-полковника Курта Цейтцлера[23].

Генерал-лейтенант Хойзингер родился в семье школьного учителя и о карьере военного задумался только в Первую мировую войну, в восемнадцатилетнем возрасте, когда его произвели в фанен-юнкеры и как кандидата в офицеры определили в 96-й пехотный полк.

– Наиболее сложные дела обстоят в местах расположения группы армий «Центр»[24], – мужественно продолжал Хойзингер, не опасаясь встретиться с фюрером взглядом. – В настоящее время русские продолжают вести наступательную операцию в Белоруссии. Ими уже освобождены города Борисов и Смолевичи, а также районный центр Логойск. Думаю, что на очереди – Минск! Сейчас город обороняют одна танковая и три пехотные дивизии, три полка СС, а еще отдельные части отступающих немецких подразделений, во многом разрозненных. Эти подразделения занимают позиции восточнее Минска. Группа армий «Центр» противостоит передовым частям 3-го Белорусского фронта под командованием генерал-полковника Черняховского[25] и генерала армии Рокоссовского[26], наступающим на Минск с юго-востока. Если не дать нашим войскам отойти, возникнет серьезная опасность того, что они могут попасть в котел и будут разгромлены наступающими армиями русских. Сложная ситуация создается на рубеже реки Березины, где нашим дивизиям противостоят войска 2-го Белорусского фронта под командованием генерал-полковника Петрова[27]. Невзирая на сосредоточение крупных сил на всех этих участках, переброску дивизий с других участков фронта и контратаки наших войск, задержать наступление русских войск в районе группы армий «Центр» нам не удастся – Березина будет форсироваться широким фронтом. Передовые части русских стремительно продвигаются на Вильнюс и Гродно, в более южные направления, – остро заточенный карандаш генерал-лейтенанта легко скользил по оперативной карте, – также направляются на Барановичи и Брест-Литовск.

Приподняв голову, рейхсканцлер посмотрел на генерал-лейтенанта. Теперь левая рука Гитлера тряслась сильнее обычного.

– Вы хотите сказать, что не существует силы, которая могла бы остановить русских? Хойзингер, мне ли объяснять вам, участнику Первой мировой войны, ушедшему на фронт добровольцем, награжденному за смелость и мужество Железными крестами обеих степеней, начальнику отдела генерального штаба сухопутных войск Германии, что такое доблесть немецкого солдата! Мы, немцы, умеем мобилизоваться в самые трудные минуты для нашей страны, а главное – мы всегда бьемся до конца! Через день-другой мы вновь двинемся на восток!

Генерал-лейтенант Хойзингер слегка распрямился и немигающим взором смотрел на фюрера.

– Нам вряд ли удастся задержать русских раньше, чем они достигнут границ Восточной Пруссии.

– Вот как вы рассуждаете… Вот уже тысячу лет враг не переступал границ Германии, не произойдет этого и сейчас! Быть может, в самое трудное для нее время… Немцы всегда воевали на чужих территориях. По всей Германии мы создадим города-крепости, которые не допустят продвижения варварских колонн на запад! Это будет наша новая тактика. Прежде, отступая от городов, мы забирали с собой всех наших солдат. Здесь же гарнизон крепостей будет биться до самого конца, без права на какое-либо отступление. Города-крепости будут оставаться в тылу русских и наносить им удары в спину! Мы должны победить! Или мы все погибнем… Сама тысячелетняя история Германии сделала так, чтобы враг не сумел взять наши города. В них все сделано для того, чтобы отразить нашествия врагов. Каждое каменное строение станет фортом, каждый глубокий подвал будет складом для оружия и боеприпасов, каждая улочка станет для русских непреодолимой преградой. Каждое окно в немецком доме будет противопехотной или противотанковой точкой. Каждый немецкий город станет для русских армий могилой! Каждый город-крепость будет воевать даже в полном окружении и станет оттягивать на себя русские армии. Гарнизоны городов-крепостей должны продержаться как можно дольше. Все крепости расположены на важных магистральных путях продвижения русских войск. Чтобы идти вперед, им потребуются тысячи грузовиков и десятки эшелонов с боеприпасами, топливом, продовольствием. Наши города ослабят этот поток, а то и совсем его перекроют. Проводить доставку боеприпасов по другим дорогам русским станет невозможно или значительно затруднительно. Это приведет к потере времени и ресурсов. На узких дорогах возникнут заторы и неразбериха, и в итоге наступление русских заглохнет. И если бог будет на нашей стороне, мы пойдем в наступление и ударим русским армиям в спину из городов-крепостей. Русским никогда не взять Кюстрин, Броды, Позен, Кенигсберг, Львов… Если защитникам крепостей суждено умереть, значит, так тому и быть… Только таким образом наши герои сумеют выполнить до конца свой воинский долг и сорвут наступательный прорыв русских армий. Враг застрянет в наших городах на долгие месяцы! Я буду лично назначать комендантов в города-крепости, и это будут лучшие офицеры рейха! А за это время, выигранное у врагов, мы сумеем восстановить нашу оборонную промышленность, наладим производство снарядов, артиллерии, танков! Сумеем создать чудо-оружие!

Адольф Гитлер неприязненно смотрел на оперативную карту, на которой толстые красные стрелы во множестве приближались к границам Восточной Пруссии, свидетельствуя о том, что передовые соединения русских наступают широким фронтом. Именно здесь держала оборону группа армий «Центр».

Этой группой командовал фельдмаршал Эрнст Буш[28], получивший высокое звание более года назад за успешные оборонительные операции и удержание фронта между Старой Руссой и Осташковом в районе Демянского плацдарма, где он проявил себя как искусный стратег. Более года ему удалось удерживать Демянский выступ в расчете на окружение русских войск, вышедших из Демянска и Ржева. Все-таки из Демянского плацдарма пришлось отступить, но отход проводился организованно за реку Ловать на заранее подготовленные позиции, что сорвало первоначальные замыслы русских в операции «Полярная звезда»[29], а именно удалось остановить дальнейшее наступление Северо-Западного фронта русских и не допустить наступления в тыл группы армий «Север». Потеряв значительное количество техники, боеприпасов и живой силы, они вынуждены были остановиться на правом берегу реки Ловать. Так что Эрнст Буш вполне заслуженно был переведен в генерал-фельдмаршалы.

– В октябре прошлого года, приняв командование группой армий «Центр» Восточного фронта, Буш в Оршанском наступлении русских сумел четырежды – с октября по декабрь – успешно сорвать это наступление. А в Витебскую наступательную операцию не позволил русским армиям прорвать немецкую оборону. Почему же сейчас генерал-фельдмаршал не проявляет оперативной сообразительности, не может предвидеть замыслы противника и удивить своим полководческим талантом? Куда же кануло все его умение? Создается впечатление, что сейчас группой «Центр» командует совершенно несведущий генерал, который только и делает, что отдает русским один город за другим. Генерал-фельдмаршал Буш сделался неповоротливым, медленно реагировал на действия русских, что в конце концов приводило к военным неудачам. Даже свой штаб он перенес в Германию.

– Сейчас на нашем фронте зияют огромные бреши. Их нужно срочно закрыть, можно перебросить часть соединений с соседних фронтов, – предложил генерал-лейтенант Хойзингер.

– Что вы имеете в виду? – резко спросил фюрер.

– Например, группу армий «Центр» очень могла бы усилить группа армий «Север» в Курляндии. Сейчас там не менее четырехсот тысяч солдат и офицеров. Но существует большой риск, что курляндская группировка может попасть в котел. Уже сейчас в ходе Шауляйской операции[30] противник предпринимает попытку блокировать группу армий «Север» и нацелен на захват Шауляя и Елгавы.

– Курляндскую группировку трогать не следует! – громко возразил фюрер. – Они должны оставаться на территории России. У русских просто не хватит сил взять в котел столь мощные и хорошо вооруженные армии. А нам они еще пригодятся для массированного танкового удара вглубь России. Лучше сместить этого неповоротливого Буша с должности командующего, а вместо него назначить генерал-фельдмаршала Вальтера Моделя[31]. Он прекрасно зарекомендовал себя как специалист по оборонной войне. Сейчас для нас важно сбить наступательный порыв русских армий, и у него это получится лучше, чем у кого бы то ни было!.. А сейчас я бы хотел уйти. Я пришел на совещание сразу после приземления самолета. Морелль[32] советует мне как следует выспаться.

Гитлер поднялся и, на прощание вскинув правую руку, покинул зал совещания.

Глава 4

12 июля 1944 года «Я могу быть полезен»

Немцы сдавались в плен и в первые дни войны, когда Красная Армия отступала. Перебегали на русские позиции и позднее, когда их войска стояли под Москвой. Но в то сложное время это были единичные случаи, которые можно было пересчитать по пальцам.

Полгода назад враг стал сдаваться в плен целыми подразделениями, чему в немалой степени способствовало наступление Красной Армии по всем фронтам и агитационная работа немецких перебежчиков. Антифашисты выдвигались с рупорами вплотную к немецким позициям и, вооружившись громкоговорителями, рассказывали правду о происходящем на других участках фронта, о трудной жизни в тылу немецких граждан, призывали соотечественников сложить оружие, убеждали, что это единственная возможность остаться в живых.

Нередко антифашисты (немецкие солдаты, перешедшие на советскую сторону) подкрепляли свои высказывания зачитыванием выдержек из солдатских писем, оказавшихся в распоряжении военной контрразведки во время отступления немцев, в которых они уже не скрывали своих пораженческих настроений и во всех неудачах винили высшее военное командование и политику государства. Озвучивались весьма весомые аргументы, которые заставляли серьезно задуматься. Во время агитационной работы назывались даже достоверные номера военных подразделений, фамилии и имена офицеров, упоминавшихся в письмах, многих из которых их сослуживцы знали лично.

Агитаторов-антифашистов немцы воспринимали как худшее из зол и обрушивали на места их возможной локации тонны чугуна, железа и взрывчатого вещества, заготовленного против наступающих русских. Убыль среди немецких антифашистов оставалась высокой, что не могло остановить следующих, желавших убедить соотечественников сложить оружие, поберечь свою жизнь и строить сообща новую Германию без Гитлера и его приспешников.

Неделю назад в небольшом белорусском городке Молодечно за час до общего наступления пехотинцами 855-го стрелкового полка были взяты в плен четверо немцев. Сдались они не в густом Полесье, а на переднем крае, где могли быть убиты одной из противоборствующих сторон – немцами или русскими, – а то и вовсе случайными пулями, плотным роем летевшими навстречу друг другу.

Подняв безоружные руки перед штурмовавшей высотку группой красноармейцев, они громко, словно по команде, закричали: «Гитлер капут!» Расстреливать их не стали. Командир отделения отправил молодого бойца сопроводить пленных до расположения. Двумя часами позже перебежчиков доставили в штаб дивизии, где оперуполномоченный военной контрразведки СМЕРШ капитан Поздняков провел первичный допрос. Немцы представляли значительный интерес. Один из перебежчиков, будучи фельдфебелем[33] связи, много знал и утверждал, что из Курляндии в помощь группе «Север» движется бригада тяжелых танков. А это уже серьезно. Значительное механизированное пополнение способно переломить исход тактического сражения. Материалы допроса пленных немцев были переданы начальнику управления контрразведки 1-го Прибалтийского фронта генерал-майору Ханникову Николаю Георгиевич[34].

Военная контрразведка вновь провела подробнейший допрос с перебежчиков, оперуполномоченные в многочисленных допросах пытались выявить противоречия, но их показания выглядели аккуратными, выверенными и оставались точными даже в деталях. Ничего такого, за что можно было бы зацепиться и заподозрить в некой хитроумной игре абвера[35]. Сговорились между собой перейти на сторону русских, и когда подвернулся подходящий момент, использовали его.

Немцы оказались из 598-го полка связи группы армий «Центр». Трое из них были водителями бронемашин, а вот четвертый, фельдфебель Франц, – связист. Все четверо – выходцы из Восточной Пруссии, что не могло их не сближать. Вроде бы все лежало на поверхности, все прозрачно, никакой червоточины, что могла бы насторожить. И все-таки что-то было не так.

Генерал-майор Ханников не исключал, что переход немцев мог быть некой многоуровневой комбинацией военной разведки Третьего рейха. Хотя Гитлер уже перестал доверять абверу после просчетов и ошибок, совершенных его сотрудниками и агентами, но военная разведка нацистской Германии по-прежнему оставалась эффективной и приносила немало вреда фронту.

У рейхсканцлера Гитлера были серьезные основания скептически относиться к информации, полученной из ведомства адмирала Вильгельма Канариса[36]. Ведь именно он внушил всему военно-политическому руководству Германии некий иллюзорный образ Красной Армии, рассказывая о том, что она слаба и не имеет никакого потенциала для мобилизации ее в военное время. Вторая главная ошибка военной разведки и контрразведки Германии, руководимой адмиралом Канарисом, заключалась в том, что она не сумела правдиво донести до политического и военного руководства рейха о возможности Советского Союза в кратчайшие сроки развернуть массовое военное производство в восточной части СССР. Также недостоверно определила военно-экономический, морально-политический и духовный потенциал народов СССР. Разведка ошиблась и в своих прогнозах, утверждая, что Советский Союз рассыплется, подобно карточному домику, при первых сокрушительных ударах вермахта.

Вице-адмирал Канарис за допущенные ошибки был снят со своей должности и уже месяц как был уволен в запас. Однако профессиональные разведчики никуда не подевались: в своем большинстве они влились в состав Главного управления имперской безопасности[37] и теперь подчинялись Генриху Гиммлеру[38]. Это не означало, что без своего прежнего руководителя Вильгельма Канариса, которого не без основания называли Хитрый Лис, они стали менее изобретательными и не могли придумать изощренную комбинацию, за которой пряталось нечто большее. Не исключено, что их сдача – это какое-то звено в большой игре военной разведки.

Чтобы упредить возможный сговор между перебежчиками, их держали по отдельности в витебской комендатуре. В очередной раз допрашивая каждого из них, Николай Георгиевич старался выявить какие-то двусмысленности в их рассказах или расхождения: задавал неожиданные вопросы, которые должны были поставить их в тупик или хотя бы сбить с толку; расспрашивал об их командирах; выпытывал о частях, стоявших по соседству; интересовался семьей, расспрашивал биографии. Однако ничего сомнительного обнаружить не удалось. Ответ каждого из пленных выглядел правдивым и дополнял то, о чем было уже доподлинно известно. Походило на то, что к своей сдаче в плен они подошли обдуманно, и в их поступке было нечто большее, чем естественное желание уцелеть в кровавой бойне. Присутствовал какой-то смысл, идея, чего раньше у немцев не отмечалось. Они действительно понимали, что Гитлер – зло для немецкого народа, и, заглядывая в будущее, думали о том, как переустроить Германию.

В этот день Николай Ханников допрашивал четвертого немца – связиста из штаба полка фельдфебеля Кристиана Хофера. Внешне он значительно отличался от остальных. Был выше ростом, широк в плечах, белобрысый и с большими конопушками на аккуратном носу с маленькой горбинкой. В нем ощущалась порода, какая встречается единожды на десять тысяч солдат. Типичный русоголовый прусак, каких на фронтах войны генерал-майор Ханников повидал немало. Раньше таких парней было много в подразделениях СС. Сейчас столь яркие экземпляры человеческой породы встречались нечасто, можно сказать, очень редко – они перешли в разряд реликтов. А все потому, что большая их часть полегла в первые два года войны. Странно было видеть столь типичного прусака через три года непрерывных боев, да еще в советском плену.

Повернувшись к переводчику, крупному рыхловатому капитану, на котором мешковато сидела новенькая гимнастерка, Ханников произнес:

– Спросите у него, как его звать?

Капитан перевел и, выслушав ответ, сообщил:

– Кристиан Хофер.

– Кто его отец? Есть ли у него еще братья и сестры?

Капитан живо перевел.

Последовал незамедлительный ответ от фельдфебеля. Выслушав сказанное, капитан снова перевел:

– Утверждает, что его отец – мельник. Он тоже антифашист и ненавидит режим Гитлера. Есть родной брат, зовут Густав. Полгода назад брата посадили за политические убеждения в тюрьму Баутцена[39].

Некоторое время генерал-майор Ханников внимательно смотрел на перебежчика, словно хотел отметить перемены, произошедшие в нем за последние время. Не обнаружив таковых, равнодушно спросил:

– Что он знает о новых частях, прибывающих в группу армий «Центр»?

Переводчик поправил коротким указательным пальцем с пожелтевшим ногтем очки, сползающие на кончик носа, и перевел сказанное на немецкий язык. Внимательно выслушав ответ пленного, он повернулся к Ханникову:

– Утверждает, что ему как военнослужащему связи известно, что должны прибыть части моторизованного корпуса, а также два полка пехотной дивизии. Через неделю они займут позиции в районе города Елгавы[40].

В связи с новыми полученными данными Генеральный штаб фронта обязан был произвести уточнение на оперативных картах. До Елгавы следовало добраться раньше, чем туда войдут усиленные немецкие части. В противном случае не избежать серьезного сопротивления.

– Он готов помочь своим соотечественникам прозреть и поработать агитатором на фронте против Гитлера?

Капитан понимающе кивнул и задал вопрос пленному.

Всего-то непродолжительная заминка, которой можно было бы пренебречь, не будь это сказано во время допроса. В дознании учитывается даже наименьшая векторная составляющая.

– Если моя работа хотя бы на сотую долю секунды сократит войну, то я согласен, – с некоторым вызовом посмотрел на Ханникова фельдфебель.

Биография Николая Георгиевича была богата на события. Отслужив на царском флоте матросом на канонерской лодке «К-15», он продолжил службу в Рабоче-крестьянском Красном флоте в качестве рядового летучего отряда Николаевского флотского экипажа. Вступив в партию большевиков, Ханников был направлен в отделение военной контрразведки города Зерново, расположенного в Орловской губернии. Перед самой войной он получил должность бригадного комиссара, а на третий месяц войны за пресечение элементов паники и организацию обороны в районе Новгорода Николаю Георгиевичу было присвоено звание старшего майора государственной безопасности.

Немногим более полугода назад он получил новое назначение, за которым должно было последовать повышение в звании. По секрету ему сообщили, что документы на генерал-лейтенанта лежат на столе у товарища Сталина, дожидаясь его подписи. Не самое подходящее время, чтобы совершать какую-то оплошность. Следовало все обдумать. Мелочей в таком деле не бывает.

– Вы сдались в городе Молодечно, так?

Немец, услышав перевод, едва кивнул.

Ханникова удивляла безмятежность, с которой держался перебежчик, хотя в ней не было ничего наигранного. У фельдфебеля были железные нервы! Обычно военнопленные ведут себя иначе – одни раскисают, другие впадают в ступор, третьи сутулятся и избегают взглядов, чтобы выглядеть менее значимо. Фельдфебель же, напротив, словно хотел удивить своим немалым ростом – распрямился еще более, подбородок поднял повыше, макушкой едва ли не касался потолка. А вдруг его абвер подготовил к допросу? Ведь не могли же они не знать, что его могут допрашивать в военной контрразведке. А может, это просто устойчивая психика? Столь твердокаменные экземпляры, конечно же, встречаются, правда, крайне редко.

– Мне известно, что немцы вывезли из Молодечно в Германию семьдесят пять процентов белорусов, а всеми пахотными землями и домами завладели немцы, приехавшие из Саксонии и Пруссии. По данным нашей разведки, в одном Молодечно планировалось поселить семьи тысяч немецких колонистов! И так должно было произойти на всех оккупированных землях, – сказал Ханников.

– Это еще одна причина, почему я не люблю национал-социализм, – выслушав перевод, убежденно произнес Кристиан. – Могу только добавить, что на окраине Молодечно был организован концентрационный лагерь для советских военнопленных, почти все они были истреблены.

– В этом лагере содержали также и гражданских лиц, – заметил генерал-майор. – По нашим данным, за все время существования этого лагеря погибло более тридцати трех тысяч человек.

Непроницаемая маска на лице Кристиана Хофера чуть дрогнула, изобразив нечто похожее на сочувствие.

– Мне известно, что там было убито много евреев, – негромко ответил немец.

– А еще и довоенных активистов и оставшихся в городе коммунистов, – добавил Николай Георгиевич. – Их расстреливали методично, строго по графику, с перерывами на обед, с немецкой педантичностью. У вас есть друзья? – вдруг спросил он.

– Конечно. Без друзей на войне трудно.

– И кто же ваш друг?

– Лейтенант Брауберг из сорок восьмого пехотного полка. Мы знаем друг друга с детства. Вы хотите отправить меня в лагерь для военнопленных? – спросил фельдфебель. – Я могу быть вам полезен.

Именно так и хотел поступить генерал-майор Ханников, но после состоявшегося разговора крепко призадумался.

– Мы подумаем, как вы можете быть нам полезны. Уведите его, – приказал он конвоиру.

Глава 5

15 июля 1944 года. Подходящая кандидатура

Первое, что сделал командующий 51-й армией генерал-лейтенант Крейзер, прибыв в штаб армии (всего-то типовое двухэтажное деревянное здание, стоявшее на окраине поселка), так это вызвал к себе подполковника Сергея Стародубцева[41], командира Молодечненской мехбригады, представлявшей собой фронтовой авангард, действовавший в составе гвардейского механизированного корпуса. Его мехбригада первой ворвалась в город Молодечно, за что получила звание гвардейской. Прорвавшись через линию обороны немцев, танки, накручивая на свои гусеницы колючую проволоку и вражескую пехоту, катком прошлись по неприступным дотам и, не ослабевая натиска, принялись молотить прямой наводкой по артиллерийским батареям. Одного удальства и мастерства в боевых делах не всегда достаточно, важна еще матушка-удача, а она их никогда не оставляла. Чем ожесточеннее и дерзновеннее были танковые атаки, тем меньше потерь было в бригаде.

Родился Сергей Васильевич Стародубцев в Екатеринославе[42], успел повоевать в Гражданскую, а позже окончил Харьковскую школу червоных старшин. Дальше была Военная академия механизации и моторизации РККА имени И.В. Сталина, затем был Польский поход, а еще через два года началась Великая Отечественная война, которую он встречал в августе на Ленинградском фронте в должности командира 5-го тяжелого танкового полка 34-й армии. Прибыв на Старую Руссу, где резко ухудшилась обстановка, его полк тотчас вступил в бой с немцами и контратаковал в течение трех последующих дней. После тяжелых боев в августе сорок первого Старую Руссу пришлось оставить. Позже на своей броне Стародубцев насчитал более ста попаданий от снарядов, но его командирский тяжелый танк КВ-1 сумел выдержать все удары, а самому Стародубцеву в первом же бою удалось подбить шесть немецких средних танков.

Но этот эпизод войны он считал не самым удачным в своей военной биографии, потому что из девяносто четырех танков, прибывших в Старую Руссу, уцелело лишь девять.

Генерал-лейтенант Крейзер занимал в двухэтажном здании небольшую комнату. Его не смущал на противоположной стене наспех заделанный проем, окно, заколоченное картоном, вырванный с корнем паркет. Для работы и ночлега в комнате было все необходимое – стол с тремя стульями и кровать с панцирной сеткой, заправленная байковым одеялом.

– Разрешите, товарищ генерал-лейтенант, – произнес вошедший подполковник Стародубцев.

– Проходите, Сергей Васильевич, – благожелательно откликнулся командарм. – Садитесь!

Разместившись за столом, генерал-лейтенант аккуратно разложил карту и заговорил:

– Сейчас немцы против нас применяют новую тактику – это хорошо укрепленные города с эшелонированной обороной. Гитлер называет их города-крепости, у которых есть четкий приказ «Ни шагу назад!». Они должны умереть в своих крепостях, но не пропустить на запад советские войска. Так что впереди нас ожидают серьезные сражения. Битва будет за каждую улицу, за каждый дом, за каждый двор, к такому нужно быть готовым. Но задача командиров не только вымести из Европы всю эту фашистскую нечисть, но и сохранить жизнь нашим бойцам и командирам. В связи с этим на тебя возложена большая задача… – Генерал-лейтенант сделал короткую паузу, посмотрел в зачерствевшее лицо Стародубцева и прежним неторопливым голосом продолжил: – Задача разведки вашей мехбригады состоит в том, чтобы отыскать в немецком тылу наиболее безопасный путь, по которому в дальнейшем двинется наша армия.

– Как далеко должна зайти разведгруппа?

– Мы думаем, если разведчики пройдут сорок километров вглубь вражеской территории, это будет хорошим результатом. Если продвинутся дальше… каждый получит орден! Мы предполагаем, что разведгруппа должна передвигаться на бронетехнике, в том числе на трофейной. Задача не из легких, но других на войне, как вы не хуже меня знаете, не бывает. Кто, по-вашему, может справиться с такой задачей?

– Гвардии капитан Григорий Галуза[43], – без колебаний ответил подполковник.

Крейзер одобрительно кивнул:

– Личность он в армии известная, я бы даже сказал, геройская. Ничего не имею против, именно о нем я и подумал. Вижу, что мы думаем одинаково. Расскажите мне немного о нем. Как давно в армии, где учился?

– В армии с тридцать восьмого года, с самого начала призыва. Участвовал в освободительном походе советских войск в Западную Украину и Западную Белоруссию. Был участником советско-финской войны тридцать девятого и сорокового годов. Перед войной окончил офицерские курсы «Выстрел», где кроме тактики стрелкового дела, методики тактической и огневой подготовки изучал еще и военную разведку. На фронте с первого дня войны. Сначала командовал взводом разведки, сейчас уже ротой.

– Послужной список подходящий.

– Более лучшей кандидатуры, чем капитан Галуза, нам не найти, товарищ командующий армией. За время войны мне довелось поработать со многими разведчиками, но все они отличаются от Галузы. Хотя те тоже были хороши… Это сложно объяснить, но я бы сказал, что у Григория Галузы выработался какой-то свой стиль – смесь невероятной дерзости и наглости с каким-то щегольством! Даже по внешнему виду он настоящий аристократ, всегда ухожен, гладко выбрит, и стрижка у него какая-то неуставная, обязательно с чубом! Можно было бы, конечно, и внушение ему сделать по этому поводу, но как-то язык не поворачивается, когда понимаешь, из какого ада он вчера пришел и в какое чистилище завтра отправится. Я ведь давно знаю этого парня… Не было ни одного задания, которое бы он провалил. Григорий из тех разведчиков, кому удается выполнить буквально все! Даже то, что считается совершенно невозможным!

– А он, случаем, не из бывших, не из дворян? – улыбнулся командарм, вспомнив чубатого хлопца с каштановыми волосами. Даже честь он отдавал как-то по-особенному. Вроде бы совершал все по уставу, вытягивался, распрямлял спину, локоть держал высоко, изящно прикладывал ладонь к виску. Но вместе с тем во всех его жестах присутствовала какая-то подчеркнутая небрежность, в которой трудно было его упрекнуть, тем более уличить. Интересный, однако, парень.

– Можно быть спокойным, не из дворян, – улыбнулся подполковник Стародубцев, – с происхождением у него все в порядке. Из черниговских крестьян он. Украинец. Парень неглупый, грамотный, до армии окончил техникум пищевой промышленности. Потом еще год работал на мясокомбинате по специальности.

– Что он сейчас делает?

– Отдыхает. Вчера из разведки вернулся, километрах в пятнадцати от наших передовых позиций был. Немцы какую-то возню затеяли на линии соприкосновения, нужно было выяснить, что они там устраивают.

– И как он, справился с заданием? – спросил генерал-лейтенант.

– С заданием справился, как всегда, на отлично! По-другому у него и быть не может. Как выяснилось, фрицы там для видимости копались. Охрану выставили, окопы да блиндажи рыли. В действительности ничего там нет. Пустышка! Окопы неглубокие, в блиндаж не спрячешься. Зато в десяти километрах севернее от этой точки немцы минометные позиции организовали. Подразумевалось, что мы во время наступления эти окопы займем, а там ведь не спрячешься, и они нас минометным огнем накроют.

– Хитро! Пусть отдыхает, а вы потом растолкуйте задачу, которую ему предстоит взвалить на свои плечи. Пусть прочувствует.

– По-другому он и не может, товарищ генерал-лейтенант.

Глава 6

16 июля 1944 года. Витебск. Операция «Гренадер»

Двое суток Кристиана Хофера никто не допрашивал. В какой-то момент ему даже показалось, что о нем просто позабыли. Но уже ближе к обеду его вывели из камеры и повели знакомой дорогой по разбитому городу в сторону штаба.

В маленьком помещении на первом этаже двухэтажного здания находились уже знакомый генерал-майор со строгим лицом и круглолицый переводчик с полными щеками, явно тяготившийся и военной формой, и военными обязанностями. С первого взгляда в нем угадывался сугубо штатский человек – преподавал где-то в университете в окружении милейших дам, и мужское грубоватое общество его явно обременяло. У противоположной стены за небольшим столом затаилась стенографистка лет двадцати в звании старшего сержанта. С ручкой в руках она готовилась записывать допрос.

Русский генерал расположился около окна за широким столом (видно, доставшимся ему от какого-то немецкого начальства) и занимался вполне банальным делом – узким перочинным ножиком подправлял затупившийся карандаш. Увидев вошедших, генерал-майор указал на стул, стоявший по другую сторону от стола, и, когда Кристиан присел, заговорил:

– Наш разговор не закончен. У меня есть ощущение, что вы нам не все рассказали.

– Я вам все сказал, что знал, – возразил фельдфебель.

– Дело в том, что в сорок восьмом пехотном полку лейтенанта Брауберга не существует. Вы мне можете объяснить, почему вы солгали?

Глубокая складка прорезала середину лба Кристиана: «Немудрено, так должно было произойти. Это еще раз доказывает, что русские не принимают слова на веру, а тщательно все проверяют. Всегда приятно иметь дело с профессионалами».

– Вы правы, я действительно не фельдфебель Хофер, – на хорошем русском языке произнес пленный. Меня действительно зовут Кристиан, но настоящая моя фамилия – Шварценберг, я – майор военной разведки.

– Примерно так я и предполагал, – слегка кивнул начальник управления контрразведки фронта генерал-майор Ханников.

– Мне бы хотелось встретиться с вашим руководством. У меня есть для них нечто серьезное, что их может заинтересовать.

– А моя персона, стало быть, недостаточно компетентна для содержательного разговора? – сдержанно хмыкнул генерал-майор.

– Я должен быть уверен, что мои слова будут расценены правильно и попадут к высшему командованию.

– Что же это у вас за тайна такая, что о ней не должен знать начальник управления контрразведки фронта?

– Это не моя тайна. Я получил инструкции и следую им.

– Я не могу вам предложить кого-то более ответственного, пока не удостоверюсь в том, что тема действительно заслуживает высочайшего рассмотрения… Если сейчас наш разговор не состоится, я отправлю вас в фильтрационный лагерь, где вами займутся более обстоятельно.

– Хорошо, я вам расскажу, – после минутной паузы произнес перебежчик. – Операцию, в которой я принимаю участие, разрабатывал и проводил полковник Георг Хансен[44], он же после ликвидации абвера и смещения адмирала Канариса был назначен начальником Военного управления РСХА. На этом участке мы оказались не случайно… По его замыслу, мы должны были сдаться в плен пехотинцам 855-го стрелкового полка. Нам было известно, что именно это подразделение относится к военнопленным с наибольшей гуманностью, так что у нас был хороший шанс уцелеть. Хотя, конечно же, присутствовал риск. На войне случается всякое, никогда не знаешь, где можешь погибнуть…

– Как называется ваша операция?

– Операция «Гренадер».

– Почему вас не сбросили на парашютах?

– Я задавал этот вопрос… Мне ответили, что такие попытки предпринимались. Были две группы с таким заданием, переброшенные через линию фронта… Но после того как их забросили, о них ничего не известно. Руководство абвера посчитало, что русские им не поверили и расстреляли. А к солдатам, попавшим в плен на поле боя, русские относятся благосклонно.

– Так что вы хотели сообщить?

– Двадцатого июля будет покушение на фюрера. Для его ликвидации уже все подготовлено. Во главе заговора, кроме руководителей разведки и контрразведки (прежде они входили в абвер), стоят и немецкие генералы.

Новость ошарашила Ханникова, но лицо его оставалось безмятежным, не дрогнул ни один мускул! Контролировать эмоции – одна из сильных черт характера генерал-майора. Он был готов услышать о планах наступления группы армий «Центр»; не исключал и того, что Шварценберг может раскрыть немецкую агентурную сеть в Советском Союзе в обмен на гарантии свободы. Но о таком…

В том, что сказанное являлось правдой, генерал-майор Ханников не сомневался. Как разведчику ему было известно, что самые невероятные вещи, в которые трудно порой поверить, являются зачастую подлинными. А тут на признание перебежчика накладывался его персональный типаж, сотканный из черт характера: улыбка, жесты, взгляд, тембр голоса и еще многое другое свидетельствовали о том, что Шварценберг не простой человек, а имеет глубинное дно, до которого не докопаться. И все же определяющая черта его личности заключалась в том, что он действительно ненавидел Гитлера и желал пойти на контакт с противником. А если это действительно так, то ему не с руки лукавить. Ложь будет раскрыта, дальше ему веры никакой не будет.

Стараясь не выдать своего волнения, Ханников раскрыл блокнот, перевернул исписанные страницы и записал: «Серьезно. Проверить». Неторопливо захлопнул блокнот и положил его в полевую сумку.

– И кто с вами поделился сроком покушения на Гитлера?

– Первый раз инструктаж со мной провел адмирал Канарис. Затем он передал меня полковнику Хансену.

– Кто из высшего командования рейха состоит в заговоре?

– Генерал-фельдмаршал Вернер фон Бломберг[45]. С тридцать третьего по тридцать восьмой год он был министром имперской обороны. На совещании, незадолго до войны с Советским Союзом, фон Бломберг и командующий сухопутными вооруженными силами генерал-полковник Вернер фон Фрич[46] открыто выступили против планов Гитлера, задумавшего нанести сокрушительные удары по соседним странам: Франции, Польше, России. Уверен, что его преждевременный уход в отставку далеко не случаен… Оба высших чина понимали, что реализация плана Гитлера приведет Германию к грандиозному поражению, куда более страшному, чем то, что произошло со страной в 1918 году. Практически после этого совещания их военная карьера закончилась. Обоих генералов грубо скомпрометировали и отправили в отставку. Есть еще ряд офицеров, входящих в заговор против Гитлера, о которых я могу поведать только вашему министру.

– Вам известно, кто должен устранить Гитлера и где именно это произойдет?

Слегка приподняв голову, перебежчик произнес:

– Да. Мне известен даже час, когда именно это произойдет.

– Вот даже как… И все-таки, как вы можете доказать, что связаны с заговорщиками? Меня интересуют факты. Вы можете их назвать?

– О том, что я сейчас вам расскажу, знает лишь ограниченный круг людей…

– Я внимательно слушаю.

– Мы уже не однажды предпринимали попытку уничтожить фюрера. Мне известно лишь о некоторых покушениях на Гитлера, а их было немало. В последних из них принимала участие наша команда… Могу рассказать, что произошло тринадцатого марта сорок третьего года… В это время Гитлер посещал Смоленск. Генерал-майор фон Тресков[47] и юрист фон Шлабрендорф[48] подложили в его персональный самолет ящик с коньяком, в двух бутылках находилась взрывчатка. Но взрыва не произошло. Мы предположили, что взрыватель не сработал из-за слишком низкой температуры в багажном отделении, так как самолет поднялся на большую высоту. Гитлеру очень повезло… Тогда было принято решение, что генерал-майор барон фон Герсдорф[49] взорвет себя вместе с Гитлером в Берлине на выставке трофейного советского вооружения. Но фюрер по каким-то причинам покинул экспозицию раньше запланированного времени, как будто бы предчувствовал предстоящее покушение. Я еще тогда подумал, что у Гитлера обостренное чутье на опасность… Позже фон Герсдорф рассказывал нам, что он едва успел деактивировать детонатор, ведь могли быть большие жертвы среди военных. Но мы намеренно пошли на такой шаг, только чтобы уничтожить Гитлера… Был еще один случай, когда покушение должно было состояться. Адольф Гитлер захотел осмотреть новое обмундирование для офицеров и унтер-офицеров вермахта и распорядился, чтобы на осмотре присутствовал в качестве главного эксперта опытный фронтовой командир из младшего офицерского состава. Было решено воспользоваться этим обстоятельством, и мы организовали дело таким образом, чтобы этим человеком стал гауптман[50] Буше[51], убежденный противник Гитлера. Намечалось, что он взорвет себя вместе с Гитлером во время примерки, используя две замаскированные мины, спрятанные в карманах шинели. Все было спланировано наилучшим образом, у фюрера не оставалось ни единого шанса, чтобы уцелеть. Мины должны были разнести в клочья Гитлера и бедного Буше! Эшелон, в составе которого находился вагон с одеждой, уже подъезжал к Восточной Пруссии, но был внезапно атакован британской авиацией и полностью разгромлен! Случилась одна из тех непредвиденных ситуаций, что не единожды спасали Гитлеру жизнь. Демонстрация нового обмундирования не состоялась. – Губы Шварценберга плотно сжались, образовав упрямую белую линию. В твердости характера майору не откажешь. – Порой мне действительно начинает казаться, что у Гитлера есть какое-то высшее предназначение, как он сам о себе говорит. Его нередко спасают некие высшие силы, вот только я никак не могу понять, для чего они это делают?! Я вам привел достаточно доказательств, чтобы вы мне поверили, или мне продолжить?

– Вы не ответили на мой вопрос, где именно планируется покушение на Гитлера?

– Оно должно состояться в его восточной ставке «Волчье логово» в интервале с пятнадцатого по двадцать пятое июля. Но, скорее всего, устранение Гитлера произойдет именно двадцатого июля.

– Какова цель этого покушения?

Майор знал больше, чем говорил. Фразы из него приходилось вытаскивать буквально клещами.

– После устранения Гитлера мы рассчитываем заключить с Россией перемирие, – твердо произнес Шварценберг.

– Нам бы хотелось знать имя человека, который устранит Гитлера.

– Имя ликвидатора я могу назвать человеку, от которого зависит принятие политических решений, или хотя бы тому, кто может повлиять на них.

– В таком случае мы подождем. И как только состоится покушение, можно будет поговорить.

– Вы совершаете ошибку. Ваше политическое руководство должно узнать о покушении раньше, чтобы иметь маневр для принятия решений, – возразил Шварценберг.

– Хорошо, предположим, я вам поверил, но где доказательство того, что немецкие генералы активно выступают против политики Гитлера? Во всяком случае, такого мы не наблюдаем.

– План по устранению фюрера организован тремя офицерами: полковником фон Квирнхаймом[52], генерал-майором фон Тресково и полковником фон Штауффенбергом[53]. Идея заключается в том, чтобы после убийства Гитлера обвинить его в устранении группы его ближайших приближенных. Это даст весомый повод для ареста политической верхушки НСДАП, СС, гестапо и службы безопасности. В первые же минуты мы, военные, намереваемся взять в свои руки всю исполнительную власть.

– Предположим. С кем же из политиков вы советовались по осуществлению своего плана? У него имеются сторонники?

– Они у нас есть…. В первую очередь, это Карл Герделер[54], который всегда выступал против агрессивных планов Германии, справедливо считая, что Гитлер толкает страну в пропасть, и всегда выступал за решение внешнеполитических задач исключительно мирными средствами. Потом группа Сопротивления в лице политических деятелей Юлиуса Лебера[55] и Вильгельма Лейшнера[56]. Имеется еще ряд людей, но вряд ли вам что-нибудь скажут их фамилии. Большего я вам сказать не могу.

– А что по поводу троих пехотинцев, перешедших на нашу сторону вместе с вами? Они тоже из военной разведки?

– К операции «Гренадер» солдаты не имеют никакого отношения. Эти парни – обычные вояки, которые воюют уже не первый год и очень устали от войны. Им хочется вернуться к своим семьям и зажить так, как было раньше. Вот только они не могут понять, что как прежде уже не будет. Рубеж был пройден в тот день, когда Германия начала воевать с Россией. Военная контрразведка давно за ними наблюдала. Им было известно, какие разговоры ведут солдаты между собой, содержание их писем, отправленных на родину, в которых они высказывали недовольство политикой Гитлера. Военная контрразведка решила использовать их в своих интересах. Во всяком случае, это лучше, чем если бы они находились в концентрационном лагере Дахау… Когда я предложил солдатам сдаться и убедил, что это единственная возможность выжить перед наступлением русских, они не особенно долго размышляли.

– Вы разговаривали с солдатами как фельдфебель связи?

– Конечно.

– И они ни разу не усомнились в вашем истинном лице?

– Даже не заподозрили. Все мы устали от войны.

Сказанное очень походило на правду. Дивизионные военные контрразведчики допрашивали немецких солдат несколько дней подряд, даже продержали их двое суток без сна, рассчитывая, что они сломаются или дадут какую-то слабину, после чего примутся давать правдивые показания. Но все предпринятые усилия оказались тщетными, при каждом допросе пленные немцы без конца твердили одно и то же: «Хотели жить и вернуться домой в Германию, поэтому перебежали на вашу сторону и сдались!»

– Уведите его! – приказал генерал-майор конвоиру, стоявшему в дверях.

– Мне нужно поговорить с вашим командованием, – повторил Кристиан. – Вы мне не ответили, состоится ли такая встреча?

– Ничего не обещаю. У нас еще будет с вами время для беседы.

– Не забывайте, покушение намечено на двадцатое июля. Времени осталось мало.

– Не сомневайтесь, не забуду, – произнес Николай Георгиевич. – Ты все записала, ничего не пропустила? – спросил он стенографистку, когда караульный вывел из кабинета пленного.

– Так точно, товарищ генерал-майор, – ответила старший сержант. – Не пропустила ни одного слова.

– Давай мне сюда стенограмму, я ее пролистаю.

Стенографистка поднялась со своего места, положила на стол генерала несколько страниц, исписанных аккуратным женским почерком, и в ожидании смотрела на Ханникова.

– Ты вот что… Как тебе здесь при штабе?

– Служу, товарищ генерал-майор. Меня все устраивает.

– Может, тебя обратно отправить, все-таки на фронте не мед.

– Товарищ генерал-майор, – обиженно надула губы девушка. – Я что, провинилась в чем-то? Вы так и скажите.

– Да ни в чем ты не провинилась, – отмахнулся Ханников. – Молодая ты, тебе бы детишек рожать, а ты здесь… Жалко мне вас, баб! В любую минуту снаряд может прилететь, и что тогда?

– Товарищ генерал-майор, я же все правильно делаю, у меня почерк хороший, в школе у меня одни пятерки были. Я и связисткой могу служить, курсы окончила…

– Ладно, иди к себе! Работай! Не хватало еще, чтобы у меня здесь разревелась.

Стенографистка вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Перевернув страницу, Ханников принялся вчитываться в содержание (возможно, во время допроса упустил какие-то существенные детали). «Такую информацию нельзя держать в столе, она должна попасть на самый верх, и чем раньше это произойдет, тем лучше будет для дела, – размышлял генерал-майор. – Вряд ли сообщения немецкого майора хоть как-то повлияют на окончательный результат войны, но способны значительно изменить ее течение. Слишком тяжела ноша, будет лучше, если кто-то другой взвалит ее на свои плечи. В Москву нужно отправить, а уж там пусть решают, что дальше с ней делать».

Некоторое время он соображал, как следует поступить наилучшим образом. «Стенограмму можно передать в Москву с курьером; другой вариант – можно привезти ее самому. Но самое разумное, если сначала переадресовать сказанное по ВЧ первым лицам. Пожалуй что, так…. А теперь следует подумать, кто сумеет грамотно воспользоваться полученными данными и, быть может, передаст их самому товарищу Сталину».

Наиболее влиятельной фигурой в правительстве после Сталина был народный комиссар внутренних дел СССР Лаврентий Павлович Берия[57], прекрасно разбиравшийся во внутренней обстановке в стране и в ее политических течениях. Он был наделен и другими полномочиями, с которыми справлялся блестяще. Например, два месяца назад он был назначен заместителем председателя ГКО СССР[58] и председателем Оперативного бюро. Если перечислять все обязанности, которые ему вменялись, они уместились бы в толстую тетрадь убористого текста, но в приоритете находилось наблюдение за работой всех наркоматов оборонной промышленности. Кроме того, товарищ Берия являлся постоянным советником Ставки Главного Командования Вооруженных сил СССР и в качестве уполномоченного ГКО нередко выезжал на фронт с поручениями.

Как начальник управления контрразведки фронта генерал-майор Ханников нередко общался с генеральным комиссаром государственной безопасности Лаврентием Берией по высокочастотной связи. Последний раз такой разговор произошел десять дней назад, когда офицеры отдела контрразведки «Смерш» Наркомата внутренних дел хотели арестовать подполковника Пинского, заподозренного в работе на немецкую разведку. Но, как позже выяснилось, этот подполковник также находился под пристальным вниманием Главного управления военной контрразведки «Смерш» под командованием комиссара государственной безопасности 2-го ранга Абакумова. Разлад между двумя контрразведками зашел настолько далеко, что пришлось вмешиваться высшему командованию. Дело подполковника Пинского было решено передать в управление контрразведки 1-го Прибалтийского фронта. И вот сейчас Николай Георгиевич решил вновь позвонить генеральному комиссару государственной безопасности.

Подняв трубку, он позвонил в приемную Лаврентия Павловича, привычно представился и затвердевшим голосом распорядился:

– Соедините меня с товарищем Берией.

Глава 7

17 июля 1944 года «Привезите его в Москву!»

Лаврентий Берия, пребывая в глубокой задумчивости, перечитывал отзыв академика Курчатова на разведматериалы о работах в Германии и США, поступившие из ГРУ Генштаба, из которого следовало, что Игорь Васильевич имеет особый интерес к состоянию ядерных работ в Германии и сетует на то, что информации об их деятельности крайне мало. Проявляет немалое любопытство и к американскому урано-графитовому котлу[59], запущенному в эксплуатацию в конце сорок третьего года, который должен давать один грамм плутония в сутки. Академик хотел бы в ближайшее время получить фотографии этого котла. Вот только как объяснить ученому, что подобного рода информация строго засекречена и разведчики добывают ее с большим трудом и колоссальным риском для собственной жизни. Если получится сфотографировать этот чертов котел через пару месяцев, то можно считать, что разведчики совершили подвиг!

Прошло уже два года, как Председатель Государственного комитета обороны Иосиф Сталин подписал распоряжение о возобновлении работ по урановой тематике. А в марте прошлого года Игорь Васильевич Курчатов[60] был назначен научным руководителем работ по использованию атомной энергии – правительством ему были предоставлены чрезвычайные полномочия и всемерная поддержка руководителя страны. В том же году Курчатов был избран действительным членом Академии наук СССР, что должно было придать разворачивавшемуся проекту большую емкость и значимость.

Первые корпуса лаборатории разместились на окраине бывшего Ходынского поля, в прежние годы они служили стрельбищем. Однако выделенных корпусов оказалось недостаточно: предстоящие исследования требовали возведения новых объектов, современных помещений, а также большого полигона для испытаний. Под поставленные задачи требовались талантливые ученые, способные заниматься комплексно в разных разделах физики, могущие рассчитать развитие взрывного процесса в урановой бомбе; умеющие разделять изотопы, а также осуществлять еще множество важных и второстепенных вещей, которые не разглядеть поначалу, но они обязательно выявляются в процессе кропотливой и сложной исследовательской работы.

Академик Курчатов настаивал на привлечении к работе ученого с мировым именем Петра Капицы[61], долгое время работавшего и проживавшего за границей, а также Льва Ландау[62], успевшего побывать в заключении по политическим причинам. Игорю Васильевичу обещали, что первый вопрос будет решен. Сложнее обстояло со вторым ученым. Лаврентий Берия упрямо предлагал подыскать замену Ландау, но Курчатов твердо стоял на своем, веско аргументировал свои доводы и с помощью карандаша и формул доказывал, что второго такого ученого отыскать невозможно. И вообще, существует ли другой Ландау?!

Особая важность в атомном проекте придавалась созданию ядерного реактора, с помощью которого можно было осуществлять управляемую самоподдерживающуюся цепную реакцию деления урана, сопровождающуюся выделением энергии. Однако создать реактор без получения урана, графита и других материалов очень высокой степени чистоты было невозможно.

Час назад Лаврентий Павлович как председатель Специального комитета при ГКО СССР по урану получил подробнейшую записку, подписанную народным комиссаром химической промышленности СССР товарищем Первухиным[63] и академиком Курчатовым, в которой они настаивали на организации работ по поискам и добыче урана, потому что только на первый этап работы потребуется 100 тонн урана!

Берия отложил справку в сторону. Проблема. Где же взять такое огромное количество уранинита? Такой минерал следует искать, а геологов для таких целей недостаточно. Тысячи геологов сейчас ходят по всей стране в поисках каменноугольного кокса, необходимого для выплавки чугуна, а также используемого в литейном производстве, в химической и ферросплавной отраслях промышленности. Геологи-нефтяники занимаются поисками нефти, а это в первую очередь моторное топливо – бензин, керосин, солярка, столь необходимые для фронта. На Урале и в Сибири геологи ищут и разрабатывают новые месторождения берилла, меди, свинца, молибдена, вольфрама, никеля, магния, без которых немыслимо производство боеприпасов и боевой техники. Теперь под новую задачу, поставленную ГКО, следовало найти геологов, способных в кратчайшие сроки отыскать значительные месторождения уранинита.

Лаврентий Павлович взялся за телефонную трубку, следовало дать поручение Малышеву Илье Ильичу[64], председателю Комитета по делам геологии при СНК СССР, чтобы он произвел подбор специалистов для поисков и разведки месторождений, содержащих радиоактивные элементы, как вдруг телефон залился длинной трелью.

Подняв трубку, он произнес:

– Берия слушает.

– Здравия желаю, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности, вас беспокоит начальник управления контрразведки 1-го Прибалтийского фронта генерал-майор Ханников.

– Та-ак, слушаю вас, товарищ генерал-майор.

– Около десяти дней назад ночью на нашу сторону за час до общего наступления перешел перебежчик. Во время допроса выяснилось, что он является немецким профессиональным разведчиком и входит в антигитлеровскую группу военных, которая задалась целью отстранить Гитлера от должности и взять власть в свои руки. Эта группа уже неоднократно предпринимала попытки убить Гитлера, однако всякий раз эти попытки заканчивались неудачей. В этот раз они намерены ликвидировать Гитлера 20 июля в его ставке «Волчье логово» в Пруссии.

Очень неожиданный поворот. Берия прекрасно был осведомлен о том, что внутри военной верхушки Третьего рейха, поддерживаемой абвером, с 1938 года существует группа заговорщиков, планирующая устроить переворот и сместить Гитлера от власти. Разногласия между фюрером и генералитетом усилились, когда со службы были уволены военный министр генерал-фельдмаршал Вернер фон Бломберг (герой Первой мировой войны, награжденный высшим военным орденом «За заслуги») и главнокомандующий сухопутными войсками генерал-полковник Вернер фон Фрич, утверждавшие, что Германия не готова к войне, и активно сопротивлявшиеся подготовке страны к военным действиям.

Воспользовавшись отставкой высокопоставленных генералов, Адольф Гитлер еще более укрепил свою власть. С того времени немного находилось охотников, чтобы перечить фюреру.

На столе у Берии лежали три сообщения от разных источников о том, что в число заговорщиков входят главнокомандующий сухопутными войсками генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич[65], переведенный в декабре сорок первого года в резерв после провала наступления на Москву, и генерал-полковник Франц Гальдер[66], начальник Генерального штаба сухопутных войск с 1938 по 1942 год, отстраненный от должности в связи с провалом стратегии немецкого командования в битве на Волге и Северном Кавказе.

Гитлер обладал обостренной подозрительностью и без колебания отправлял в отставку всех тех, кто, по его мнению, не внушал доверия. Имелись и другие влиятельные офицеры, входившие в антигитлеровский заговор, но они были куда меньшего калибра, а потому интересны именно эти два высших армейских чина.

Вряд ли генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич и генерал-полковник Франц Гальдер пойдут на сотрудничество с Советским Союзом, но их можно было использовать втемную. Может, это исторический шанс, которым не следовало пренебрегать?

– Как зовут вашего перебежчика? – спросил Лаврентий Павлович, выдавая свою заинтересованность усиливающимся грузинским акцентом.

– Перебежчик назвал себя майором Кристианом Шварценбергом. Отлично говорит по-русски. Из прибалтийских немцев. Молод.

– А он назвал имя человека, который будет убивать Гитлера?

– Он сказал, что может назвать имя этого офицера человеку, принимающему политические решения.

– И как же они предполагают убить Гитлера?

– Все детали он обещал сообщить только этому человеку.

– Вы уверены, что перебежчик действительно немецкий разведчик и отправлен к нам для переговоров?

– То, что он из внешней военной разведки, не вызывает никаких сомнений, я понял это в первые же минуты допроса. В его поведении, в разговоре, в словах немало деталей, отличающих его от людей других профессий. На мой взгляд, область его интересов не тактическая разведка, а именно стратегическая.

– Возможно, – буркнул Берия. – Может, он пытается подсунуть нам дезинформацию? Дело наиважнейшее, должна быть исключена всякая ошибка!

– Уверен, что это не так, – твердо произнес Ханников. – Мы проводили анализ разведывательной информации, полученной от нашей прифронтовой агентуры, и проведенная аналитика всецело совпадала с тем, что он сообщил. Некоторые вещи он даже дополнил. Если желаете, могу рассказать, какие именно…

– Не нужно, мне достаточно вашего мнения, – прервал Лаврентий Павлович. – Привезите этого перебежчика в Москву, мне нужно его допросить.

– Завтра же он будет у вас!

– Завтра может быть поздно. Мне надо переговорить с ним сегодня.

– Через шесть часов он будет у вас.

– Вот это совсем другой разговор, – ответил Берия и положил трубку.

Глава 8

17 июля 1944 года. Москва. Неожиданная удача

Лежа на спине и заложив ладони под голову, Кристиан Шварценберг размышлял о произошедшем. Через крошечное мутное стекло под самым потолком тускло пробивался сумрачный свет. Наверняка этот глубокий подвал прежде использовался в качестве погреба для вина. Но местная власть приспособила его для своих тюремных нужд, пробив в стене узкое оконце.

Аналитики абвера чего-то не учли, если он оказался здесь. Хотя просчитали верно, что его будет допрашивать главный контрразведчик 1-го Прибалтийского фронта генерал-майор Ханников, которого он узнал по фотографии, показанной полковником Хансеном. Аналитическим отделом даже был составлен психологический портрет генерала, который убедительно доказывал, что начальник контрразведки фронта не оставит без внимания информацию о заговоре в ближайшем окружении Гитлера и сообщит об этом вышестоящему начальству. Не исключалась вероятность того, что в этот же день в виде краткой записки протокол допроса попадет на стол Сталину.

Но часы тикали, а ничего не происходило. Его даже не беспокоили, хотя важна была каждая минута. Как будет разворачиваться война в последующие месяцы, зависело от того, как поступят русские. Вот он, гребень истории, ее становой хребет: шаг вправо – наиболее благоприятный для страны результат, и Германия заживет без Гитлера, заключив мирное соглашение с Советским Союзом; шаг влево – и трудно даже представить, в какую трагедию для всего немецкого народа выльется недальновидность фюрера.

А может, у русской контрразведки такой тактический прием держать в полнейшем неведении своих заключенных: пусть понервничают, понаделают ошибок!

А вдруг аналитический отдел пришел к неправильным выводам, и русских совершенно не интересует ни возникший заговор против Гитлера, ни его дальнейшая судьба? Анализ и прогнозирование ситуации – дело весьма тонкое и зачастую рискованное: кроме сбора важной информации следовало перепроверить ее на достоверность и только после этого можно использовать, с учетом возможных погрешностей. Даже в этом случае нет гарантии, что все пойдет по заготовленному плану.

Полученная информация о генерал-майоре Ханникове получила высший индекс надежности (о нем узнали много любопытного, в том числе о его личных пристрастиях, о его семейной жизни; буквально разложили характер по полочкам), гарантировавший успех операции. Но что-то не заладилось, двигалось с большим скрипом, дело могло и вовсе застопориться. Не исключалось, что на одном из этапов исследования личности Ханникова (впрочем, как и других офицеров военной контрразведки 1-го Прибалтийского фронта) произошло ее некорректное интегрирование, приведшее к искажениям психологического портрета, и он вовсе не тот человек, каким видело его руководство абвера. Не исключено, что Ханников проявил излишнюю осторожность и не доложил о важном перебежчике Лаврентию Берии. Если это действительно так, то все остальное пойдет вкривь и вкось!

В коридоре послышался чей-то приближающийся тяжелый шаг, остановившийся прямо перед металлической дверью. В замочной скважине с грубоватой наглостью заскрежетал ключ, и в дверном проеме предстал надзиратель:

– На выход! Руки за спину!

Кристиан поднялся, заложил руки за спину. Конвойный защелкнул на запястьях наручники и столь же властно скомандовал: «Вперед!»

«Дождался, – зашагал по коридору Кристиан. – Очередной допрос. Видно, решили уточнить какие-то данные. Уже хорошо. Значит, дело понемногу двигается». Прошли до конца коридора, где он раздваивался и расходился в противоположные стороны. Но вместо того чтобы повернуть направо, где располагалась допросная, свернули налево, прямиком к выходу.

«Что бы бы это могло означать?» Стараясь не думать о худшем, майор Шварценберг спустился по ступенькам на побитый осколками асфальт, к ГАЗ М-1, стоявшему у самого входа.

– Вперед! К машине! – скомандовал конвоир.

Из «эмки» расторопно выскочил гибкий, как луговая тростинка, лейтенант и широко распахнул перед арестованным заднюю дверцу салона.

– В машину давай! И чтобы не дергался! – строго предупредил он и, дождавшись, когда арестованный займет свое место в задней части салона, юркнул на пассажирское кресло рядом с водителем и громко приказал: – Трогай!

Стиснутый с двух сторон охранниками (слева сидел грузный старшина с равнодушным мясистым лицом и широко поставленными глазами; справа – возрастной сержант с вытянутым лицом и маленькими колючими глазками), Кристиан Шварценберг смотрел прямо перед собой на узкую расчищенную дорогу, пытаясь понять, куда именно его везут. «Если хотят расстрелять, то уж как-то больно хлопотно, такое плевое дело можно было бы осуществить во дворе комендатуры или в первой подвернувшейся подворотне. Значит, нечто другое. Придется подождать, ситуация должна проясниться в ближайшие минуты».

Легковой автомобиль, дребезжа на стыках рессорами, живо прокатился по понтонному мосту на другой берег реки и помчался по проселочной дороге в сторону аэропорта. «А вот это уже новость!»

На краю взлетного поля стоял пассажирский линейный самолет Ли-2. Здесь же группа военных, очевидно, пассажиры, среди которых Шварценберг узнал генерал-майора Ханникова. «Эмка» аккуратно, очертив овальный круг, выехала к краю поля и остановилась. Лейтенант выскочил из салона и едва ли не бегом заторопился к генерал-майору. Приложив руку к козырьку и основательно вытянувшись, отчего стал еще гибче и тоньше, доложил о прибытии. Начальник управления контрразведки фронта легким кивком головы принял доклад, что-то произнес в ответ, и лейтенант быстрым шагом заторопился к машине. Распахнув дверцу автомобиля, он сказал:

– Выходи! И чтобы без всех этих абверовских фокусов, я этого не потерплю! – И для пущей убедительности положил ладонь на кобуру.

– Я понял, – произнес Шварценберг, выбираясь из машины. – Это не в моих интересах.

Под присмотром строгого лейтенанта он подошел к генерал-майору, и Ханников произнес:

– Вашей информацией заинтересовались в Москве. Человек, с которым вы встретитесь, обладает большим влиянием. Я даже не думал, что он захочет с вами поговорить, так что считайте эту встречу большой удачей, для вас все могло бы обернуться иначе. Расскажите ему все, что знаете, и он решит, что делать с вашей информацией и как с вами поступить в дальнейшем… Советую вам ему понравиться. Считайте мои слова напутствием.

– Как его зовут?

– Вы его и так узнаете… – усмехнувшись, ответил Ханников. – Мы летим вместе, но вас к нему доставят уже без меня. За вами приедет специальная машина.

Заглушая разговор, заработали лопасти самолета.

Механик, стоявший у трапа, замахал рукой – пора загружаться.

Кристиан Шварценберг в сопровождении лейтенанта и грузного старшины направился к трапу.

Глава 9

18 июля 1944 года. Москва. Разговор с народным комиссаром

На военный аэродром прилетели в непроглядную темень. Освещена была только взлетная полоса, по которой самолет, попав в легкую болтанку на бетонном покрытии, сбавляя скорость, вырулил к зданию аэродрома. Ночное небо было неровным: между густыми скоплениями звезд просматривались глубокие черные провалы. В сторонке, спрятавшись за вуалью перистых облаков, тускло пробивалась луна.

Сошли с трапа, где их встретила женщина лет сорока в строгом темно-синем костюме в сопровождении двух крупных мужчин в штатском. Лицо у нее жестковатое, хотя и не лишенное привлекательности. Такую даму невозможно заподозрить в проявлении нежных чувств, и тем более трудно представить, что она может получать их. Наверное, она даже не догадывается, что на свете есть любовь.

Женщина уверенно подошла к генерал-майору Ханникову, показала взглядом на двух дюжих молодцов в гражданской одежде, стоявших от нее по правую руку, и что-то произнесла. Николай Георгиевич внимательно и с подчеркнутым почтением выслушал женщину, после чего одобрительно кивнул. Под присмотром двух дюжих караульных майора Шварценберга посадили в легковой автомобиль М-1 и без промедления вывезли с аэродрома. Кто была эта женщина, для майора Шварценберга так и осталось загадкой. Но факт сам по себе весьма примечательный.

До города с полчаса ехали в безликой темноте. Оставалось только удивляться зоркости водителя и тому, как ему удавалось в тягучем мраке рассмотреть дорогу и не споткнуться колесами о какую-нибудь глубокую яму. А далее как-то внезапно выросли массивные пятиэтажки. Кое-где, словно маяки в кромешном море, в их окнах мигал свет.

О том, что это была Москва, Кристиан понял, когда за типовыми домами и частными строениями, стоящими на улицах, похожих на замысловатые лабиринты, показались помпезные высокие здания, одетые в гранит, словно в крепкую кольчугу (результат генеральной реконструкции русской столицы, о которой много писали в Германии в середине тридцатых годов). Роскошно. Величаво. В то время Берлин и Москву связывал период романтических взаимоотношений.

Русские склонны к созданию грандиозных проектов, порой создается впечатление, что они рассчитывают удивить своими глобальными замыслами весь мир: отсюда строительство огромных гидроэлектростанций, перекрывающих самые большие реки Европы; широкие транспортные магистрали; разводные да подвесные мосты. Даже стены залов Московского метрополитена выложены дорогим красивым гранитом и скальными декоративными породами. Видно, рассчитанные на то, чтобы до скончания века удивлять всякого, кто спустится в прохладное глубокое подземелье. Никто тогда и подумать не мог, что через каких-то пять лет русским и немцам придется воевать.

Город понемногу выползал из темноты и закутывался в легкий плащ сумрака. «Эмка» остановилась у аккуратного трехэтажного здания с балконами и двумя роскошными скульптурами, нависающими у самого входа. Атланты внимательно и подозрительно созерцали гостей. Фасад был окрашен в неброский темно-желтый цвет. На фоне соседних домов он выглядел сиротливо.

– Выходи, – грубовато поторопил брюнет. – И не балуй, – напомнил он строго. – Мы этого не любим.

– Понимаю, – ответил Кристиан Шварценберг и вошел через распахнутую дверь в ярко освещенный подъезд следом за рослым охранником. За ним, держась на расстоянии шага, последовали еще двое сопровождающих.

По гранитным высоким ступеням поднялись на лестничную площадку второго этажа, на которой было четыре двери, выкрашенные в одинаковый темно-коричневый цвет. Охранник уверенно подошел к той двери, что слева, и надавил на кнопку звонка, отозвавшуюся птичьей третью. Дверь тотчас приоткрылась. В дверном проеме стоял коренастый, мускулистый полковник, будто бы сплетенный из корабельных канатов. В ответ ни благодарственного слова, ни приветственного кивка, ничего такого, что обычно происходит при встрече, – конвоир просто перешагнул порог квартиры, увлекая за собой и остальных. Прошли в просторную прихожую с массивными черными дверями по обе стороны. У дальней двери стоял еще один полковник – долговязый, с костистым неулыбчивым лицом. Распахнув ее, он бесцветно произнес:

– Проходит немец и полковник, остальные ждут.

Майор Шварценберг прошел в просторную комнату, залитую ярким светом, за ним шагнул мускулистый полковник. В помещении не имелось ничего такого, что могло бы указывать на длительное проживание. От нее так и тянуло казенщиной. Одна из конспиративных квартир, где проходят неофициальные встречи, о которых никто, кроме самого узкого круга людей, не должен знать. На голых стенах ни одной фотографии или портрета, что могли бы внести в нее хотя бы какой-то уют. Некоторое негативное впечатление слегка сглаживал громоздкий старинный шкаф с закрытыми стеклянными дверцами, через которые были видны толстые книги в красных и черных обложках. У окна за столом сидел полноватый мужчина в светло-сером костюме и внимательно взирал на вошедших.

– Присаживайтесь.

Полковник, стоявший позади, слегка подтолкнул Шварценберга вперед и занял место у самых дверей.

– Вы фельдфебель?

– Нет, я майор военной разведки.

– Но на вас форма фельдфебеля.

– Именно в этой форме я переходил линию фронта. Другой у меня нет.

– Понятно… Мне сказали, что вы владеете русским языком, – произнес мужчина с заметным грузинским акцентом, когда Шварценберг устроился на краешке стула.

– Это так, – ответил Шварценберг, во все глаза разглядывая сидящего человека, чей портрет он не однажды видел в газетах. О подобной удаче можно было только мечтать.

– Вы знаете, кто я такой?

– Знаю. Вы народный комиссар внутренних дел Лаврентий Берия.

– Верно. Мою фотографию вам показывали в абвере или в Главном управлении имперской безопасности?

– И там, и там… Операцию «Гренадер» задумал и спланировал абвер, но после его роспуска разработкой в стенах РСХА занимались бывшие офицеры абвера, включенные в Главное управление имперской безопасности. Аналитики предвидели, что мне предстоит встретиться с народным комиссаром внутренних дел Берией, и показали вашу фотографию. Но кто вы такой, я, конечно же, знал еще с середины тридцатых годов.

– Фотографию Ханникова вам тоже показали? – хмуро поинтересовался Лаврентий Павлович.

– Да. Ханников не назвал себя, но мне было известно, что он генерал-майор и является начальником управления контрразведки 1-го Прибалтийского фронта.

– Несмотря на все промахи абвера, эта служба была весьма активна. На мой взгляд, Гитлер допустил большую ошибку, когда снял адмирала Канариса с должности.

– Мы тоже так считаем.

– Кто сейчас вместо Канариса?

– Полковник Хансен. После ликвидации абвера двенадцатого февраля сорок четвертого года он назначен начальником Военного управления РСХА.

– Он также участник заговора против Гитлера?

– Да. Именно он проводил со мной последние инструкции перед переходом на вашу сторону.

В какой-то момент майор Шварценберг почувствовал, что ему на плечи навалилась тяжесть. Не хватало даже сил, чтобы пошевелить рукой. Мысли спутались. Прошла долгая минута, прежде чем он снова пришел в себя.

– Давайте без прелюдий… Вы проделали долгий путь, так о чем вы хотели со мной поговорить?

– Я хотел поговорить о будущем Германии. Война не может продолжаться вечно. Гитлер ведет Германию и весь немецкий народ к катастрофе. Наша цель – спасти Германию, а для этого мы должны уничтожить Гитлера и заключить мировое соглашение с Советским Союзом. К сожалению, дипломатические каналы между нашими странами не работают. Прежние контакты между разведками также прерваны. Нам оставалось пойти на такую маленькую хитрость, чтобы связаться с руководством Советского Союза.

– Вы многим рисковали, этой встречи могло и не быть, – сдержанно заметил Берия.

– Мы осознавали риск и были готовы к нему. Абвером были отправлены три группы за линию фронта, но ни одна из них не добилась цели. Скорее всего, они уничтожены… Внутри генералитета Германии, в высших чинах разведки, а также в министерстве иностранных дел против Гитлера созрел серьезный заговор. Фюрера планировали сместить еще в тридцать восьмом году, неоднократно организовывали на него покушения и позже, но всякий раз ему удавалось каким-то непостижимым образом избежать смерти. Однако в этот раз все определено: Гитлера не станет 20 июля, он будет убит в своей ставке «Волчье логово». И с этого часа мир станет другим.

– У вас есть какие-то полномочия говорить от имени всех заговорщиков?

– Каких-то письменных заверений у меня нет – было бы слишком опасно носить их с собой. Но я отправлен по распоряжению тайной организации «Движение Сопротивления»[67], теневого кабинета Германии, чтобы донести позицию будущей власти Германии на готовность идти к мировому соглашению с Советским Союзом или к каким-то иным переговорам.

– В чем заключается суть вашего мирового соглашения?

– Например, один из вариантов – после устранения Гитлера можно прекратить боевые действия между нашими странами.

– Если вы настолько осведомлены, как меня убеждаете, то вы должны знать имя человека, который должен устранить Гитлера, – строго подчеркнул Лаврентий Берия.

– Об уничтожении фюрера 20 июля знает лишь самый ограниченный круг людей, я вхожу в их число… Мне раскрыли имя этого человека, для того чтобы придать большую достоверность моим словам. Устранить Гитлера взялся полковник Клаус Филипп Штауффенберг[68].

– Впервые слышу это имя. Он из разведки?

– Он из вермахта, боевой офицер. Я с ним знаком… Полковник Штауффенберг принадлежит к одной из старейших аристократических семей Южной Германии. О таких говорят – «баловень судьбы». Улыбчив, обаятелен. Он из тех людей, кому доверяешь всецело, едва с ним пообщавшись. Воспитывался в духе католического благочестия, монархист, патриот. Получил отличное образование. Родился на территории Швабии. Его семья самым тесным образом была связана с королевским домом Вюртемберга[69], а его отец был приближенным короля Вильгельма II[70], последнего короля Вюртемберга, занимал при его дворе высокий пост. Где бы ни учился или ни служил Клаус Штауффенберг, он всегда оставался лучшим. Окончил военную академию Генерального штаба в Берлине. Доблестный вояка! Смел, отважен. Принимал участие в оккупации Судетской области, позже участвовал в Польской и Французской кампаниях. В марте сорок третьего был откомандирован в Северную Африку, в десятую танковую дивизию, чтобы обеспечить отступление генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля[71]. А в апреле получил тяжелейшее ранение во время британской бомбардировки. В госпитале ему ампутировали простреленную правую руку, безымянный палец и мизинец левой руки, а еще удалили левый глаз. В какой-то степени ему повезло и в этом случае, другой с такими ранениями умер бы уже несколько раз, а ему удалось уцелеть и продолжить службу.

– Вы много знаете о полковнике Штауффенберге, – сдержанно заметил Лаврентий Павлович.

– Я восхищаюсь им! Он настоящий патриот Германии.

– Почему убить Гитлера должен именно Штауффенберг?

– Он оказался наиболее удачной кандидатурой из всех рассматриваемых… Первого июля Штауффенбергу присвоено звание полковника, и его назначили начальником штаба армии резерва. В этом качестве он может присутствовать на военных совещаниях как в ставке Гитлера «Вольфшанце» в Восточной Пруссии, так и в резиденции «Бергхоф» под Берхтесгаденом[72].

– Предположим, что так оно и есть в действительности. Ваши первые действия после устранения Гитлера?

– Еще с весны сорок второго года генерал пехоты Ольбрихт Фридрих[73] разработал план, названный операцией «Валькирия»[74], рассчитанный на случай чрезвычайных ситуаций и внутренних беспорядков, к примеру восстание подневольных рабочих из Восточной Европы. Фюрер ознакомился с ним подробнейшим образом и одобрил его. Ольбрихт предложил воспользоваться им в случае переворота, тем более что само название «Валькирия» не вызовет ни у кого подозрения. Двадцатого июля план должен вступить в действие. После устранения Гитлера армия резерва займет ключевые объекты в Берлине, разоружит СС и арестует нацистское руководство.

Лаврентий Берия поднял со стола пенсне, нацепил его на крупный нос, внимательно посмотрел на майора Шварценберга и сдержанно заметил:

– А разве на этот счет у командующего резервной армией генерал-полковника Фромма[75] не будет никаких возражений? Насколько нам известно, он вполне лоялен к Гитлеру.

– Когда ситуация изменится, мы полагаем, что генерал-полковник Фридрих Фромм присоединится к нам. Если же откажется… в этом случае он будет смещен, а командование армией возьмет на себя генерал-полковник Эрих Гепнер[76]. Дальше нами планируется обеспечить блокировку связи со ставкой фюрера, это зона ответственности генерала войск связи вермахта Эриха Фельгибеля[77].

– И как же планируется сформировать правительство?

Задрав полы френча, майор Шварценберг надорвал подкладку и вытащил из него клочок бумаги, сложенный вчетверо. Развернув его, произнес:

– Мне сказали, что я могу показать это письмо только в крайнем случае. Кажется, он настал… Это письмо генерал-полковника Людвига Бека[78] к руководству Советского Союза, оно же удостоверяет мои полномочия. – Он положил листок на стол. – На первом этапе решено сформировать временное правительство. Генерал-полковник Людвиг Бек должен сделаться главой государства, Карл Фридрих Герделер – канцлером, а генерал-фельдмаршал Эрдман фон Вицлебен[79] – верховным главнокомандующим.

– И какие же задачи ставит перед собой предполагаемое правительство?

– Прекращение войны, это первоочередная задача… Договориться с русским правительством о заключении мира. Восстановление правового государства, каковым оно было до избрания Гитлера, а также проведение демократических выборов. Над планом послевоенного устройства Германии очень серьезно работали Герделер и Бек. Они предлагают, чтобы устройство посленацистской Германии основывалось на консервативных монархических взглядах. План государственного устройства предполагает две палаты: нижняя палата будет формироваться в результате непрямых выборов, а верхняя, в которую войдут представители земель, – без выборов, а главой государства должен быть монарх! Германия не станет вступать ни в какие союзы, у нее должен быть нейтральный статус.

– А вы не боитесь, что ваш план станет известен Гитлеру?

– И каким образом? – искренне удивился перебежчик.

– Скажем, через нас. Вы уверены, что мы не передадим ваш план Гитлеру? При желании мы сумеем изыскать такую возможность, – зловеще сверкнув стеклами пенсне, произнес Берия.

– Это самое смешное, что мне доводилось слышать, – усмехнувшись, ответил Шварценберг. – Вам это не выгодно!

– Как раз наоборот. Сейчас наши армии наступают, и мы не заинтересованы останавливать боевые действия. Когда-то мы просили у Гитлера перемирия, он отказал нам. Сейчас ситуация прямо противоположная. Мы заинтересованы в том, чтобы посадить Гитлера на скамью подсудимых, чтобы нацизм никогда более не повторился. Если вы убьете Гитлера в результате заговора, то ситуация может развиваться по непредсказуемому пути, что нас совершенно не устраивает. А для следующего поколения немцев Гитлер и вовсе может стать «мучеником». Наша же задача – всецело извести национал-социализм.

– Мы этого хотим не меньше вашего, с самого начала прихода Гитлера к власти. Но получилось иначе… Мы – солдаты и должны были исполнять преступные приказы нашего политического руководства. Гитлер все равно будет убит… Хотите вы этого или нет… Если вы нам откажете, то в этом случае мы предложим наш план вашим союзникам – американцам и британцам.

На какую-то минуту Берия призадумался, после чего уверенно ответил:

– Американцы ничего не сумеют решить без нашего участия. Основное поле сражения проходит в Европе, а не в Тихом океане и не в Юго-Восточной Азии… Если мы ответим положительно на ваше предложение, как вы думаете сообщить о нашем решении вашим сторонникам?

– По рации… Я выйду на нужную волну, сообщу кодовое слово, и операция «Валькирия» вступит в новую фазу.

– Я вас понял. Нам нужно подумать, тем более что до двадцатого июля у нас еще есть время, – заключил Лаврентий Павлович. – Я распоряжусь, чтобы вас хорошо накормили.

– На выход! – произнес коренастый полковник, шагнув в глубину комнаты. – Руки за спину!

Майор Шварценберг поднялся, слегка шаркнув ножками стульев по начищенному паркету, заложил руки за спину и, слегка ссутулившись, тяжелой походкой зашагал к двери.

Глава 10

18 июля 1944 года. Москва. Разговор со Сталиным

Уже прошло два месяца, как генерального комиссара государственной безопасности Берию назначили заместителем председателя ГКО СССР. Новое назначение Лаврентий Павлович воспринимал как высочайшее доверие Сталина, возглавлявшего Государственный комитет обороны. Теперь он был вторым человеком в государстве, имея доступ к Иосифу Виссарионовичу в любое время дня и ночи.

Размышлял Лаврентий Берия недолго – главу государства следовало незамедлительно проинформировать о заговоре немецкого генералитета против Гитлера. Он нажал на кнопку под столом, дверь тотчас же распахнулась, и в комнату, распрямив плечи, вошел статный капитан.

– Готовьте машину! Еду на Ближнюю дачу[80] к Верховному.

– Есть! – приложив руку к виску, произнес ординарец и, четко развернувшись, покинул кабинет.

С началом войны Иосиф Сталин для своего постоянного места жительства выбрал Кунцевскую дачу и с тех пор в Москву наведывался крайне редко. Часто его приезды совпадали с решениями по наступательным операциям советских войск. Решались в Москве и гражданские дела: в сентябре прошлого года Иосиф Виссарионович встретился в Кремле в своем рабочем кабинете с митрополитами, которые просили главу государства о содействии проведения Архиерейского собора, где планировалось избрание патриарха, а также открытие новых церквей и духовных учебных заведений. Ни одна из просьб митрополитов не была отклонена. А для избранного патриарха и Патриархии товарищ Сталин выделил в Чистом переулке особняк, в котором до войны проживал германский посол.

Свой приезд в Москву Сталин подгадал под событие, потрясшее всю столицу: немецких военнопленных под конвоем провели двумя маршрутами по центральным улицам столицы – Горького, Садовому кольцу, Ленинградскому шоссе, Большой Калужской улице… Москвичи, собравшиеся вдоль дорог, хмуро, с молчаливой ненавистью взирали на колонны немцев в потрепанных мундирах, каждый из которых мог быть убийцей их сына, брата, отца…

Толстые облака накрыли землю в четыре толстых слоя. Нечеткий кругляш луны освещал перистые облака, мягкий свет падал на кубы зданий, на узкую полоску дороги, которая, извиваясь между строениями, уводила далеко за город.

Легковой автомобиль Лаврентия Берии миновал КПП № 1, подле которого, вытянувшись в полный рост, предстала личная охрана Сталина из восьми человек. Далее темная асфальтовая полоса, стиснутая с двух сторон плотным смешанным лесом, уводила ко второму контрольно-пропускному пункту. Здесь лес был значительно разрежен, а ветки, вырубленные на высоту человеческого роста, предоставляли возможность осмотреть близлежащее пространство и высокий забор дачи, покрашенной в темно-зеленый цвет.

Немного в стороне, между КПП № 2 и забором, располагалась площадка для автомобилей, посыпанная мелким хрустящим гравием. В эту ночь она оставалась незанятой. Значит, кроме него, посетителей у Хозяина[81] не было.

Лаврентий Берия в сопровождении ординарца вышел из машины и направился к зданию. Всякий раз, проходя через пункт охраны, генеральный комиссар государственной безопасности покорно демонстрировал свой пропуск. Сегодняшний день также не стал исключением. Капитан из государственной безопасности, находящейся в подчинении начальника охраны Сталина Николая Власика[82], прекрасно осознававший, кто перед ним, взял из рук Берии пропуск, внимательно его рассмотрел, затем поднял трубку телефона и доложил:

– Товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга, прибыл товарищ Берия, – выслушав ответ, офицер произнес: – Проходите, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности, товарищ Сталин ждет вас.

Турникеты на контрольном пункте образовывали специальный шлюз, позволяющий в случае необходимости блокировать нарушителя режима. Нельзя было сказать, что такое правило существовало только на бумаге – в прошлом месяце между турникетами «застрял» генерал артиллерии. Не возмущаясь, с холодным выражением лица, он без всякого сопротивления предоставил охране возможность надеть на себя наручники и был отправлен в Лефортово.

Слепив нечто похожее на улыбку, Лаврентий Павлович прошел через контрольный пункт на ухоженную территорию дачи. Криво усмехнувшись, он подумал: «Что они будут делать, если однажды я вдруг забуду пропуск?»

Весь личный состав охраны Сталина находился в полном подчинении начальника 1-го отдела 6-го управления[83] НКГБ СССР комиссара госбезопасности 3-го ранга Власика, ответственного за обеспечение безопасности товарища Сталина. Хотя все сотрудники личной охраны главы правительства состояли в штате государственной безопасности, в действительности Лаврентий Берия, второй человек в государстве, распоряжаться ими не мог. Для охраны Сталина его личность не имела особого значения – он являлся одним из посетителей первого лица государства, которого следовало тщательно проверить, прежде чем пропустить на охраняемую территорию. Исключений не делалось ни для кого.

Был случай, когда Лаврентий Павлович не сразу был допущен к Сталину, ему не разрешили выходить даже на территорию дачи, и он около часа в тревожном ожидании просидел в деревянной сторожке под присмотром молодого крепкого лейтенанта.

Лаврентий Павлович прошел через контрольный пункт и вышел в сад. Иосиф Виссарионович особенно любил это место и нередко прогуливался по его тропинкам. Особенно ему нравились террасы, которых было несколько на первом этаже, в том числе застекленных; по всей территории были построены беседки в расчете на то, что глава правительства захочет отдохнуть в них во время прогулки, или просто для того, что переждать кратковременный дождь.

Особенно Иосиф Сталин полюбил прогулки после вынужденного пребывания в бункере, когда немцы едва ли не ежедневно совершали налеты на Москву.

Двухэтажная Ближняя дача, покрашенная в травяной цвет, не выглядела большой. Каждая комната в здании со вкусом обставлена оригинальной мебелью, большую часть помещений занимала библиотека. В одной из комнат стоял красивый рояль, в другой – камин. Но большая часть жилья, несмотря на красивую мебель, выглядела нежилой, и Сталин заглядывал в комнаты редко, довольствуясь уютным кабинетом.

В этот раз Лаврентий Берия также застал главу правительства в своем кабинете сидящим за письменным столом, заваленным различными военными картами.

– Присаживайся, Лаврентий. У тебя что-то срочное?

Берия устроился за столом на удобном мягком стуле с высокой спинкой и положил на зеленое сукно папку из коричневой кожи, в которой находился протокол допроса Шварценберга.

– Товарищ Сталин, несколько дней назад нашей дозорной группой были задержаны четыре перебежчика, одним из которых оказался немецкий военный разведчик, офицер. По его признанию, он входит в группу «Движение Сопротивления». Их цель: отказ от агрессивной политики Гитлера, свержение его режима и установление консервативного монархического строя. В этой папке запротоколирован допрос. Желаете взглянуть, товарищ Сталин?

– Ты мне ее оставь, Лаврентий, а сейчас расскажи о том, что он сообщил.

Подробно, не пропуская малейших деталей, Лаврентий Павлович рассказал о состоявшемся разговоре с немецким перебежчиком. Сталин не перебивал, достав пачку «Герцеговины Флор», он вытащил из нее три папиросы и, порвав над пепельницей тонкую папиросную бумагу, ссыпал лимонно-желтый табак в чашку курительной трубки и запалил табачок от оранжевого огонька зажженной спички.

Поднявшись с кресла, Иосиф Виссарионович некоторое время мягко расхаживал по кабинету в кожаных сапогах, ухватив трубку за чубук. Иногда он останавливался, чтобы посмотреть на Берию, живо пересказывающего содержание допроса, а потом, едва кивнув, вновь отправлялся в круговое путешествие по кабинету.

Тема о заговоре немецких генералов в окружении Гитлера для Сталина не являлась новой. О заговорщиках в вермахте и в абвере, планировавших антинацистский переворот, ему докладывали еще в конце тридцатых годов по разным каналам. Наиболее активно заговорщики начали действовать в сентябре тридцать восьмого года и были весьма близки к устранению Адольфа Гитлера. Участники заговора намеревались ликвидировать канцлера после его приказа о нападении на Чехословакию и планировали создать кабинет временного правительства, а затем в ближайшие сроки провести в Германии демократические выборы. В их программу вмешались интересы большой политики: при содействии Великобритании, Франции и Королевства Италия состоялось подписание Мюнхенского соглашения[84], по которому германские войска в начале октября тридцать восьмого года оккупировали всю территорию Судетской области Чехословакии, отменив тем самым планировавшийся переворот.

Иосиф Виссарионович сел в кресло и задумался. Было над чем поразмышлять. Сделав глубокую затяжку, он выдохнул сладковатый дым, распространившийся по всему кабинету, и произнес:

– Мы не станем препятствовать группе «Движение Сопротивления», даже если заговорщикам удастся устранить Гитлера… Хотя я совсем не уверен, что у них что-то может получиться… На стороне Гитлера все равно останется значительная часть генералитета, которая ему многим обязана, и они будут стоять за него и за его политику до самого конца. К тому же еще неизвестно, как население Германии воспримет смерть своего лидера… Но однозначно можно сказать, что в случае устранения Гитлера в Германии начнутся широкие волнения, что будет нам только на пользу и поможет более успешно завершить Белорусскую и Шауляйскую операции[85]. Им будет уже не до нас… А мы между тем освободим оккупированные немцами земли и накажем всех тех, кто развязал эту кровавую бойню и принес столько горя на нашу землю… Если им не удастся устранить Гитлера, то он не пожалеет никого из заговорщиков. В этом случае будут уничтожены даже самые опытные и боевые генералы, внесшие немалый вклад в завоевание наших территорий. Такими решениями он только ослабит свою армию, что тоже будет нам на руку. И пока они будут уничтожать друг друга как крысы, запертые в бочке, мы будем продвигаться вперед. И нас уже ничто не остановит. Мы войдем в Берлин, отловим Гитлера, всю его банду, совершавшую военные преступления на наших территориях, и будем их судить. И от нашего суда не уйдет никто!

– Если мы откажемся, то они могут договориться с нашими союзниками о прекращении боевых действий, – заметил Лаврентий Павлович. – Мы можем пойти на хитрость и сделать вид, что нас заинтересовало их предложение.

Иосиф Виссарионович слегка поморщился:

– Союзники не пойдут на такой шаг. Совсем не тот случай, чтобы договариваться с фашистским режимом, тем более что сейчас перевес на нашей стороне, и мы уже стоим на границе Германии. Мы загоним эту фашистскую гадину в логово и там ее уничтожим! Кстати, ведь даже среди заговорщиков немало генералов, которые совершили преступления на нашей земле. Лаврентий, тебе известно о том, что в группу «Движение Сопротивления» входит генерал пехоты Карл-Генрих фон Штюльпнагель?[86]

Это был вопрос, на который Лаврентию Павловичу трудно было ответить. Он мало что знал о генерале Карле-Генрихе фон Штюльпнагеле: в середине сорок первого года 17-я армия под его командованием оккупировала территории Киевской области и Донбасса; впоследствии он был назначен командующим войсками оккупированной Франции.

Можно было бы ответить на вопрос Сталина утвердительно, но в этом случае он опасался дополнительных вопросов, которые могут открыть его неосведомленность.

– Я мало что о нем знаю, товарищ Сталин, – признался Берия, – но я дам соответствующее поручение, и завтра на вашем столе будет лежать полная информация о генерале пехоты Штюльпнагеле.

– Не нужно, – отмахнулся Иосиф Виссарионович, – я и так о нем знаю предостаточно и не упускаю его из вида. – Верховный подошел к окну и распахнул его настежь. В комнату стремительно ворвался замешенный на запахе дельфиниума поток свежего воздуха, выдув табачный дым. – Еще в тридцать пятом году он опубликовал меморандум, в котором соединил в одно целое идеи антибольшевизма с антисемитизмом. Генерал Штюльпнагель является военным преступником! И забыть это мы не смеем… На советской территории, оккупированной семнадцатой армией, которой командовал Штюльпнагель, совершалось немало кровавых преступлений. Он не только потворствовал злодеяниям, но и подписал еще множество приказов, разрешающих репрессии против гражданского населения в отместку за действия партизан. Он сам и штаб его армии теснейшим образом взаимодействовали с айнзацгруппами, в том числе в ходе массовых расстрелов евреев. Своим подчиненным он высказывал идею, что все евреи – это коммунисты, а все коммунисты – это евреи. Так что весь путь семнадцатой армии генерала пехоты Штюльпнагеля отмечен массовыми захоронениями гражданского населения, чего ни забыть, ни простить мы не можем. И никаких компромиссов с такими, как он, быть не может!

Лаврентий Берия лишь кивал, осознавая, что Сталин получает данные от нескольких разведок, в том числе от Главного управления контрразведки «Смерш» Виктора Абакумова. И о группе «Движение Сопротивления» ему известно куда больше, чем может показаться. Вряд ли он когда-либо упускал ее из вида.

– Мы продолжаем собирать материалы по этим преступлениям, – заговорил Лаврентий Павлович. – Многие из карателей уже предстали перед судом.

– Мне известно, что третьего июля генерал-квартирмейстер Вагнер[87], генерал-полковник Линдеман[88] и еще ряд других генералов провели совещание в отеле «Берхтесгаденер Хоф». Они обсуждали ряд вопросов, в том числе чтобы провести переговоры о порядке отключения правительственных линий связи генералом Фельгибелем после взрыва, а также обсуждался вопрос о заключении с нами мирного соглашения… И что я хотел бы сказать, генерал-квартирмейстер Вагнер прекрасно был осведомлен о всех военных преступлениях, которые клика Гитлера планировала провести в отношении населения на оккупированных территориях. И еще. Будучи генерал-квартирмейстером, он несет значительную долю ответственности за оккупационную политику в тылу. За политику голода в отношении гражданского населения и прежде всего за скудное питание советских военнопленных, в результате чего сотни тысяч из них погибли от голода. И как же в таком случае мы будем с ними разговаривать о мире? Нет! Каждый из них должен понести наказание за все свои бесчеловечные преступления! А что там произойдет двадцатого июля, мы с интересом понаблюдаем. Но вряд ли это как-то скажется на наших убеждениях и на наших победах…

Глава 11

20 июля 1944 года. Восточная ставка Гитлера. «Полковника Штауффенберга арестовать»

День выдался жарким и очень душным. Оно и понятно – самый разгар лета! В это время в Пруссии оно всегда такое злое. Другое дело Оберзальцберг, там температура даже в самый пик лета не превышает двадцати двух градусов, идеальное место для жизни! Ни тебе комаров, ни прочей кровососущей напасти, и потом, как это здорово – засыпать в прохладе разреженного горного воздуха!

Совещание было назначено на двенадцать часов дня в зале собраний, представлявшем собой вытянутое деревянное здание. Но фюрер задерживался, и собравшиеся генералы, понимая, что Гитлер еще не совсем оправился от затяжной поездки, решили запастись терпением.

Наконец Адольф Гитлер вышел из блиндажа для гостей, больше напоминавшего сопку с разросшимся ельником, и в сопровождении личного адъютанта штурмбаннфюрера[89] СС Отто Гюнше[90] направился в зал. Остановившись, он посмотрел на маскировочную сеть, висевшую между блиндажами. К ней было пришито множество веток, приклеены листья, комьями лежала спрессованная земля. Маскировка была настолько мастерски сооружена, что за все время ее существования над Ставкой не пролетел ни один вражеский самолет-разведчик. Инженеры постоянно держали закамуфлированную сеть под наблюдением и еженедельно что-то подправляли в необычных нагромождениях: пришивали новые куски материи, заменяли старые, придавая сооружениям более естественный вид. С высоты птичьего полета маскировочная сеть походила на неровный рельеф, рассеченный сопками. В действительности же каждая из возвышенностей являлась блиндажом, мало уступающим по комфортности самым изысканным гостиницам. На всей охраняемой площади, составляющей 250 гектаров, был проведен свет, инженеры уверяли, что его свечение безопасно и его невозможно увидеть даже с близкого расстояния. Возможно, что так оно и было, но вот солнечные лучи умудрялись пробиваться через маскировочную систему, оставляя на бетонном покрытии размазанные на земле тени.

Совещание проводилось в прежнем составе: начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта генерал-полковник Альфред Йодль[91], начальник Генерального штаба люфтваффе генерал авиации Гюнтер Кортен[91], начальник оперативного отдела Генерального штаба сухопутных войск генерал-лейтенант Адольф Хойзингер, генерал пехоты вермахта Рудольф Шмундт, контр-адмирал Карл-Йеско фон Путткамер[92] и несколько старших офицеров. Через распахнутые настежь окна было видно, что фюрер приостановился, что-то сказал сопровождавшему его Гюнше, а потом ускорил шаг.

Он вошел в прохладу деревянного здания, внимательно осмотрел строй генералов, вытянувшихся в приветствии, и, небрежно вскинув руку, произнес:

– Давайте не будем терять время и сразу приступим к делу. Начнем с вас, Хойзингер. Хочется услышать обстоятельный доклад о положении наших войск на центральном участке фронта. Вы готовы?

– Так точно, мой фюрер!

– Тогда приступайте. Мы ждем!

Разложив на столе оперативную карту, генерал-лейтенант Адольф Хойзингер начал доклад.

– Ситуация на фронте продолжает оставаться сложной. В настоящее время мы уже потеряли Витебск, Оршу, Могилев, а также Бобруйск. Минск, на который мы возлагали большие надежды и превратили его в город-крепость, уже находится глубоко в тылу русских. Восемь дней военный комендант Вильнюса генерал-лейтенант Штагель[93], командуя немногочисленным гарнизоном, мужественно руководил отражением атак советских войск, превосходящих гарнизон по численности и вооружению. На восьмой день он отдал приказ остаткам своих частей форсировать Вилию и отступать в Польшу, а сам во главе небольшого арьергарда[94] еще сутки прикрывал их отход. Потом в город, подавив остатки сопротивления, вошли русские… Генерал-лейтенант Штагель покинул его в числе последних. В настоящее время колонны русских танков приближаются к городам Шауляй и Елгава. На этих участках у нас не сплошная оборона, – показал Хойзингер на наиболее уязвимые места. – Нам никак не удается восстановить свой фронт. Русские войска уже приближаются к границам Пруссии. Во многих местах зияют значительные бреши, и у нас не хватает ресурсов, чтобы хоть как-то прикрыть их. А неделю назад русские начали мощное наступление против группы армий «Северная Украина». Наступление советских войск развернулось по фронту на двести километров. Русским удалось вклиниться в нашу оборону и прорвать на всю глубину позиции «Принца Ойгена»[95], то есть до пятидесяти-восьмидесяти километров глубоко эшелонированную оборону на участке 1-й танковой армии группы армий «Северная Украина», – показал Хойзингер укрепления, проходившие к востоку от Львова. – На подконтрольной нам территории находятся многочисленные населенные пункты, превращенные в города-крепости, которые должны остановить наступление русских. Советские войска форсировали Западный Буг и окружили в районе Броды группировку, насчитывающую до восьми дивизий. В настоящий момент на подступах к Львову ведутся бои, – очертил он указкой продвижение русских армий.

Выступающих и приглашенных на совещание в коридоре встречал адъютант генерал-фельдмаршала Кейтеля[96] капитан Йон фон Фрайенд, дежуривший в этот день в ставке. Полковник Клаус Шенк фон Штауффенберг протянул ему свой портфель и попросил:

– Поставьте портфель, пожалуйста, у стола поближе к фюреру. Знаете, после ранения я очень скверно слышу, будет очень неловко с моей стороны, если я не расслышу его вопросы.

– Прекрасно вас понимаю, господин полковник, – сочувственно протянул адъютант. – Вы ведь докладываете сразу после Хойзингер?

– Именно так.

– Встаньте чуть правее Хойзингера – и будете поближе к фюреру, а я поставлю портфель перед вами.

– Благодарю вас, – стараясь спрятать чувство облегчения, произнес полковник Штауффенберг.

Шагнув вперед, капитан Фрайенд распахнул дверь перед генералами. В зал для совещаний вошли генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель в сопровождении генерала от инфантерии, представителя от сухопутных войск в штаб-квартире фюрера Вальтера Буле[97], за ними шагнул полковник Генштаба Клаус Шенк фон Штауффенберг. Закрыв дверь, капитан Фрайенд направился к столу и поставил портфель перед полковником Штауффенбергом, стоявшим рядом с Гитлером, и тотчас отошел к окну, где находился штурмбаннфюрер СС Отто Гюнше.

Появление генералов не вызвало удивления, они являлись постоянными членами Генерального штаба. Впечатление произвело появление полковника Штауффенберга (все взоры обратились к нему) с ампутированной правой рукой и с черной аккуратной повязкой через голову, закрывающей его левый глаз. Всякий раз при его появлении присутствующие испытывали некоторую неловкость. Большинство из присутствовавших генералов успели повоевать в Первую мировую войну в невысоких офицерских званиях, вынесли на собственных плечах все тяготы боевых действий, некоторые из них даже имели нашивки за ранения, но им посчастливилось избежать столь удручающей участи, какая выпала на долю бедного Штауффенберга, весьма неплохого малого из старинной аристократической семьи.

Более года назад, воюя в Северной Африке в армии генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля, он получил жесточайшие ранения, но сумел выкарабкаться и остаться в армии. Сравнительно недавно полковник Штауффенберг был назначен начальником штаба главнокомандующего запасной армией генерал-полковника Фромма и постоянно пребывал в Берлине, где локализовался штаб. В ставку фюрера Клаус Штауффенберг наведывался нечасто, лишь в тех случаях, когда требовалось доложить о состоянии дел в резервной армии. Сегодня был тот самый случай.

Рейхсканцлер Адольф Гитлер, едва взглянув на вошедших генералов, вновь продолжил изучение оперативной карты. Дождавшись, когда все займут места у стола, генерал-лейтенант Хойзингер продолжил доклад. Полковник Штауффенберг встал, задвинул свой портфель под стол и, сославшись на то, что ему нужно срочно позвонить, вышел из зала совещаний.

– Уже сейчас можно сказать, что попытка русских с ходу взять танковыми армиями Львов не удалась. Им придется обходить город с севера и юга, где их будут встречать наши части. Даже если они попытаются войти в город, то их встретит многочисленный и укрепленный гарнизон, усиленный «Пантерами» 8-й танковой…

Договорить генерал-лейтенант Хойзингер не успел – в зале неожиданно прогремел сильнейший взрыв. Взрывная волна опрокинула и переломила тяжелый дубовый стол; разметала по сторонам присутствующих; расколотила крышу зала совещаний. Послышались стоны раненых, кто-то громко захлебнулся в предсмертном хрипе. Гюнше и Йон фон Фрайенд, стоявшие у открытого окна, взрывной волной были выброшены через оконный проем на улицу. Просторное помещение наполнилось гарью и дымом; известь, поднявшаяся плотной завесой, забивалась в легкие, затрудняла дыхание.

Генерал-фельдмаршал Кейтель, стоявший едва ли не вплотную с Гитлером, увидел только вспышку, а потом все куда-то провалилось. На какое-то время он перестал существовать, а когда открыл глаза, увидел, что помещение наполнилось черным едким дымом. Он ничего не слышал, от боли раскалывалась голова, только осознавал, что получил серьезную контузию, но руки и ноги оставались целы. Прошло какое-то время, прежде чем Кейтель начал различать звуки, а потом пространство разом наполнилось стонами и криками. Через плотный горький дым просматривались тела, лежавшие на полу. Прямо перед собой он увидел раненого генерал-полковника авиации Гюнтера Кортена, судя по залитому кровью френчу, ранение у него было серьезным. Глухо постанывая, генерал некоторое время пребывал в сознании, а потом смежил веки и затих.

С другой стороны в метре от себя генерал-фельдмаршал увидел залитого кровью полковника Хайнца Брандта[98], пытавшегося выползти из огненного ада. Получалось скверно – его оторванная нога, державшаяся лишь на сухожилиях, препятствовала передвижению. Рядом с ним лежало бездыханное тело стенографиста Генриха Бергера, которого он узнал лишь по гражданской одежде (на совещании он был единственный гражданский).

Мозг пронзил ужас от происходящего. Случилось нечто страшное, чего невозможно было даже представить: в Верховной ставке главнокомандующего произошла диверсия! Есть погибшие, множество раненых. Возможно, что и фюрера уже нет в живых.

– Фюрер, вы где?! – истошно выкрикнул Кейтель и услышал слабый голос Гитлера, который, казалось, раздавался откуда-то из преисподней:

– Я здесь, Кейтель…

Повернувшись, Вильгельм Кейтель увидел лежащего на боку рейхсканцлера. Его отяжелевшее лицо было испачкано черной сажей, мундир разорван в клочья и усыпан мелом, голова обнажена, а волосы опалены и взлохмачены, разорванная фуражка валялась в нескольких метрах. Зрелище было ужасным.

Слегка пошатываясь, генерал-фельдмаршал подошел к Гитлеру и попытался его поднять:

– Мой фюрер, вы не ранены? Крови не вижу, вы целы… Давайте я вам помогу подняться.

– Кто вы?

– Мой фюрер, я – генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель.

– Я вас не узнал, вы скверно выглядите. – Опираясь на руки Кейтеля, рейхсканцлер поднялся. – Что это было? – хрипло выдавил он из себя.

– Очевидно, на вас было покушение, – ответил Кейтель. – Но, главное, вы живы!

Поддерживая друг друга, они вышли из зала совещаний, наполненного клубами дыма, и направились в сторону блиндажа Гитлера. В дверях столкнулись с личным адъютантом Гитлера, штурмбаннфюрером СС Отто Гюнше, выглядевшим крайне взволнованным. Подхватив Гитлера под руку с другой стороны, он громко воскликнул:

– Слава богу, мой фюрер, вы живы!

– Что это было? Что? – задыхаясь, спрашивал Гитлер. Почти лишенный голоса, он лишь хрипел, трудно было разобрать, что он говорит.

– Мой фюрер, мы сейчас отведем вас в блиндаж. Вам требуется отдых, – произнес Кейтель, продолжая поддерживать его.

Солнце зашло за белесые облака, и все обширное пространство под маскировочной сетью разом потемнело, стало сумрачным, будто сочувствуя происходящему.

Отто Гюнше и Вильгельм Кейтель отвели Гитлера в бункер. Уже в столовой блиндажа, расположившись в удобном кресле, Гитлер продолжал хрипеть:

– Что это было?.. Что?..

– Скорее всего, бомба, – высказал свое предположение Гюнше. – Мой фюрер, на вас покушались. Взрыв был сильным, и просто чудо, что вы остались целы.

Через окно столовой Отто Гюнше видел, что произошедший взрыв был невероятной мощности. Крыша деревянного строения была проломлена; повсюду валялись куски штукатурки, битые стекла. На улице рваным хламом раскиданы картины немецких художников, составлявшие гордость коллекции фюрера; мебель, выполненная по индивидуальному заказу, валялась у строения, дорожки блестящим ковром устилали разбитые стекла и раскрашенные кусочки фарфора, гобелены, каких-то несколько минут назад являвшиеся произведениями мирового искусства, лохмотьями висели на расколоченной мебели.

На заседании по протоколу присутствовали двадцать четыре человека, большая часть из них сгрудилась у большого стола, под которым, по всей видимости, была установлена бомба.

Участники совещания понемногу приходили в себя, вставали с покореженного пола и с обреченным видом направлялись к выходу.

При колоссальной мощности взрыва все живое просто обязано было превратиться в кровавую кашу. Но, к удивлению всех присутствовавших, из бункера продолжали выходить люди: кто-то самостоятельно, кого-то поддерживали с обеих сторон; многим требовалась срочная медицинская помощь. На носилках двое солдат из охраны фюрера выносили генерал-полковника авиации Гюнтера Кортена. Ему досталось больше остальных: через разорванный мундир просматривалась кровоточащая грудь, штанины разорваны, обнажая почерневшие обожженные ноги, волосы опалены, а на щеках резаные раны. Рядом с носилками шел взволнованный капитан медицинской службы и без конца предупреждал:

– Только осторожнее! Только осторожнее… В операционную!

Недалеко от входа на густой траве лежали носилки, на которых покоилось неподвижное тело, укрытое с головой куском обожженного белого сукна, в котором Отто Гюнше признал скатерть. Под импровизированным саваном торчала оголенная рука с красными пятнами, на которой держались остатки рукава. Это был тридцативосьмилетний стенографист Бергер, который после этого совещания собирался отправиться в краткосрочный отпуск. Кажется, у одного из троих его детей намечался день ангела, и он хотел провести его в кругу семьи.

К деревянному бараку, который какой-то час назад назывался залом для совещаний, продолжали прибывать люди, оказывали помощь раненым.

Фюрер получил контузию и еще до конца не пришел в себя.

– Бомба… Покушение…. Как же так?.. Не может этого быть!

– Может, мой фюрер, – убежденно заверял генерал-фельдмаршал Кейтель, получивший серьезную контузию. – У вас много врагов!

– И все-таки я жив! – прохрипел рейхсканцлер. – Это такое счастье! Ведь все могло быть по-другому. Я жив! Это рука провидения! Она опять уберегла меня от смерти! – На лице Адольфа Гитлера застыла блаженная улыбка. В порыве радости он принялся благодарно пожимать руки Кейтелю и Гюнше, повторяя: – Какое счастье!

– Мой фюрер, для нас всех это большое счастье, – проговорил Гюнше. – В тот самый момент, когда прозвучал взрыв, ангел накрыл вас своим крылом.

Дверь широко распахнулась, и в комнату ворвался второй доктор фюрера Ганс Карл Хассельбах[99], служивший сначала сопровождающим врачом в штабе фюрера, а с началом операции «Барбаросса» был переведен в Восточную Пруссию, в ставку Гитлера «Вольфшанце», в качестве постоянного врача. Следом за ним торопился рейхсминистр по делам партии Мартин Борман, личный врач фюрера Теодор Морелль[100] и камердинер Адольфа Гитлера, оберштурмбаннфюрер[101] СС Хайнц Линге[102].

– Мой фюрер, у вас на щеках кровь. Вы не ранены? – взволнованно воскликнул доктор Хассельбах. – Давайте я вас осмотрю, – мягко притронулся он подушечками пальцев к шее Гитлера. – Здесь не больно?

– Нет, но у меня болит голова, и все еще тошнит.

– Понятно… У вас контузия.

– Боже, мой фюрер, слава богу, что все обошлось. Могло быть гораздо хуже.

– Неужели заложили бомбу, но когда? – не переставал удивляться фюрер. – Как это вообще могло случиться?!

– Все вопросы потом, – взял ситуацию в свои руки Теодор Морелль. – Нужно осмотреть фюрера. И вы постойте немного в стороне, – посмотрел он на присутствующих.

Некоторое время Морелль с Хассельбахом осматривали голову Гитлера, негромко совещались между собой, записывали диагнозы в блокнот.

– А у вас еще что-нибудь болит? – поинтересовался доктор Морелль.

– Еще болит правая рука, – пожаловался Гитлер.

– Сейчас мы ее посмотрим, – ответил Морелль. – Пошевелите пальцами… Вам не больно?

– Немного больно.

Доктора нажимали на запястье, трогали предплечье, проверяли движение в суставах и вновь что-то записывали в свои блокноты.

Потом Теодор Морелль открыл саквояж, вытащил из него фонендоскоп и прослушал Гитлера.

– Ну что вам сказать, мой фюрер, – произнес он, укладывая медицинские инструменты обратно в саквояж. – Вынужден вам сказать – хотя, быть может, это и не самый подходящий случай, – но вы счастливый человек… Те, кто стоял рядом с вами, все они получили серьезные ранения или погибли, а с вами практически ничего не произошло, если не считать ушиба правой руки, незначительного повреждения барабанной перепонки и легких порезов обеих ног от заноз из расщепленных взрывом стола и половиц. Невозможно даже поверить, что бомба взорвалась всего-то в полуметре от вас!.. В комнате для совещаний разрушения просто катастрофические!

Адольф Гитлер понемногу приходил в себя. Хрипы в голосе пропали, голос окреп, во взгляде появилась уверенность.

– Понимаю, почему болит рука. Во время взрыва я опирался ею на стол. А когда произошел взрыв, стол подлетел и травмировал мою руку.

– Ваша травма ненадолго, мой фюрер, слегка пострадали только мышечные ткани. Будут синяки, и не более того. У нас есть отличная мазь от гематом, она вам очень поможет.

– Как вы думаете, Борман, – посмотрел фюрер на начальника Партийной канцелярии, стоявшего в почтении на расстоянии вытянутой руки, – кто, по-вашему, хотел убить меня?

– Трудно сразу определить… Но можете не сомневаться, Гиммлер быстро отыщет виновников.

– А как вы думаете, это не могли сделать рабочие, что занимались строительством бункера? Например, они могли подложить под пол мину замедленного действия, которая потом взорвалась. Кажется, строительные работы в вашей ответственности.

Вопрос фюрера был неприятен, но Борман попытался сохранить спокойствие.

– Уверен, что рабочие тут ни при чем, мой фюрер. Мы с ними работаем уже не первый год, они много для нас построили. Все рабочие проверялись самым тщательным образом. А то, что им было поручено, они сделали наилучшим образом.

– И все-таки вы меня не убедили, Борман, – нахмурился Адольф Гитлер, – пусть разберут в моем блиндаже полы и посмотрят, есть ли под ними бомба! Я хочу быть уверен, что нахожусь в полной безопасности.

– Мы сделаем все, что нужно, мой фюрер, – ответил Мартин Борман.

– Вы отдали приказ, чтобы никто не покидал ставку? – спросил Гитлер.

– Раттенхубер[103] уже распорядился, из ставки никого не выпустят, – сказал Борман и вышел из помещения выполнять распоряжение рейхсканцлера.

Через полчаса в ставку «Волчье логово» прибыл рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в сопровождении целой свиты следователей, которые тотчас принялись осматривать место взрыва, опрашивать свидетелей, воссоздавать картину произошедшего. Гиммлер долго и обстоятельно беседовал с Гитлером, требовавшим от него самых решительных мер. Рейхсминистр внутренних дел пообещал, что сделает все возможное, чтобы прояснить картину произошедшего и раскрыть заговор в самые ближайшие часы.

Первым был допрошен один из ключевых генералов рейха: начальник личной охраны рейхсканцлера, шеф Имперской службы безопасности, группенфюрер[104] СС Ганс Раттенхубер, постоянно находившийся при Гитлере и сопровождавший его во всех поездках, которому фюрер доверял безгранично. Начальником личной охраны фюрера Ганс Раттенхубер стал по рекомендации рейхсфюрера Генриха Гиммлера, который внес в его служебную характеристику весомую запись: «Во всех отношениях является безупречной личностью». Однако ничего выявить не удалось.

Затем был допрошен Кейтель, выведший Адольфа Гитлера из разрушенного здания, который сумел внести некоторую ясность о последних минутах перед взрывом. Был допрошен даже сотрудник внешней разведки Третьего рейха гауптштурмфюрер[105] СС Роман Гамота, приехавший в ставку «Волчье логово», чтобы рассказать о предстоящей Четвертой Московской конференции, проходящей по кодовому слову «Толстой»[106]. (Предполагалось, что она пройдет с 9 по 19 октября 1944 года, и на нее должен прибыть Черчилль. Это будет второй визит премьер-министра Великобритании в Москву.) Гамота тоже не мог сказать ничего вразумительного. Для всех сотрудников, проживавших в ставке, покушение на фюрера выглядело громом среди ясного неба.

Рейхсфюрер СС Гиммлер испытывал некоторое замешательство. План на дальнейшее расследование отсутствовал. Ситуация резко поменялась, когда через час после взрыва в зале совещаний к Хайнцу Линге наведался телефонист ставки унтер-офицер Адам, через которого обычно участники совещаний заказывали телефонные разговоры. Он сообщил, что буквально за несколько минут до взрыва видел, как из зала совещаний вышел полковник Клаус Шенк фон Штауффенберг и скорым шагом направился к своему автомобилю.

Не теряя времени, Линге передал эти слова Гиммлеру, а тот немедленно сообщил о сказанном фюреру. Внимательно выслушав его, Гитлер потребовал:

– Пусть зайдут оба, жду обстоятельного разъяснения.

Адам с Линге явились незамедлительно. Кроме самого Гитлера в комнате находились Борман с Гиммлером. Рейхсканцлер остановил на вошедших воспаленный взгляд и любезно предложил присесть на стулья.

Обычно по долгу службы Адам держался от Гитлера на отдалении – фюрер всегда пребывал в окружении генералов, адъютантов, телохранителей или каких-то важных сопровождающих лиц. Сейчас он находился от фюрера почти на расстоянии вытянутой руки и видел, что Адольф Гитлер выглядит значительно старше, чем на отдалении. Сегодняшнее покушение тоже оставило на его внешности приметные следы: кожа на лице покрылась красными пятнами, под ушами оставались запекшиеся капельки крови, а на подбородке кровоточила царапина.

– А теперь, унтер-офицер, расскажите мне, что вы видели.

– Полковник Штауффенберг вместе с капитаном Йоном фон Фрайендом прошел в коммутационную комнату, и капитан попросил меня, чтобы я помог полковнику Штауффенбергу соединить его с генералом Фельгибелем. Сказав это, капитан тотчас вернулся в совещательную комнату. А я дозвонился до генерала и передал ему трубку. Несколько секунд он держал телефонную трубку, а потом опустил ее и вышел из здания, для чего-то оставив на столе свою фуражку. А через несколько минут раздался взрыв.

– Кто такой этот Штауффенберг? – спросил Гитлер, холодно посмотрев на Хайнца Линге.

– Мой фюрер, в середине июня сорок четвертого Штауффенберг стал начальником штаба при командующем армией резерва генерал-полковнике Фридрихе Фромме.

– Штауффенберг и есть тот самый виновник покушения! – выкрикнул Гитлер. – Немедленно арестовать его!

– Слушаюсь, мой фюрер! – поднялся рейхсминистр внутренних дел и живо вышел в коридор.

Через несколько минут Гиммлер вернулся к Адольфу Гитлеру с докладом.

– Мой фюрер, на территории ставки Штауффенберг не обнаружен.

– Как так получилось?! – выкрикнул Гитлер. – Ведь был отдан приказ никого из ставки не выпускать! Кто нарушил приказ?!

– Мы установили, что Штауффенберг сумел убедить охрану, что выполняет ваше срочное поручение, которое должен донести генерал-полковнику Фридриху Фромму.

– Вот что, Гиммлер, выезжайте немедленно в Берлин, на Бендлерштрассе, в штаб резервной армии, и арестуйте немедленно этого Штауффенберга!

– Слушаюсь, мой фюрер! – энергично отозвался Гиммлер. – Выезжаю немедленно!

Глава 12

24 июля. Ближняя дача. Провальный заговор

Иосиф Виссарионович подошел к окну и некоторое время наблюдал за рыжей белкой, нахально бегающей по территории дачи: она то быстро взбирались по стволам в густые кроны лип, то вдруг стремительно спускалась и смело выскакивала на ухоженные аллеи, совершенно не опасаясь людей, находящихся поблизости. Охрана даже не смотрела в ее сторону, привычная к этому зрелищу. Белки, поселившиеся на Ближней даче Верховного главнокомандующего, были почти ручные и нередко прибегали прямо к КПП, выпрашивая какое-нибудь лакомство. Так произошло и на этот раз. Молодой лейтенант, попав под чары хвостатого грызуна, присел на корточки и протянул рыжему зверьку широкую ладонь, на которой лежало несколько лесных орешков. Позабыв про страх, пушистая проныра быстро подскочила к лейтенанту, ухватила лапками ядрышки, тотчас устремилась к близстоящему приземистому дубу и, мгновенно проскочив по стволу, спряталась в густой раскидистой кроне.

Случайно подсмотренная сценка немало позабавила Иосифа Виссарионовича. Он повернулся к Лаврентию Берии, который пришел с докладом, и утвердительно произнес:

– Значит, этот майор Шварценберг был прав. Покушение состоялась точно двадцатого июля.

– Именно так, товарищ Сталин. Жаль, что он перешел к нам так поздно, он мог бы быть нам очень полезен, из него получился бы весьма хороший источник.

– Возможно… Как разворачивалась ситуация дальше? Полковника Штауффенберга разоблачили быстро?

– Заговор против Гитлера был подавлен в течение одного дня, – охотно продолжал Берия. Утром он получил шифровку от агента, находящегося в ближнем окружении генерала войск СС Эрнста Кальтенбруннера, и с готовностью делился с Верховным полученной информацией. Никто прежде не подбирался так близко к одному из ключевых руководителей Третьего рейха, и Берия весьма дорожил этим агентом. У него отсутствовал даже псевдоним. Имелся только номер – «216». Полное обезличивание, никаких намеков на субъектность. – По замыслу заговорщиков генерал-полковник Людвиг Бек должен был стать главой государства, политик Карл Фридрих Герделер шел на должность канцлера, а генерал-фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен становился верховным главнокомандующим. Через час после объявления полковником Штауффенбергом о смерти Гитлера Людвиг Бек прибыл в здание военного министерства и возглавил выступление военных. Связался по телефону с командующим вермахтом во Франции генералом пехоты Карлом Германом фон Штюльпнагелем и приказал ему арестовать руководящих чинов СС в Париже, что тот незамедлительно и сделал. Увы, это был единственный приказ несостоявшегося главы государства.

– Не совсем, – сдержанно поправил Иосиф Виссарионович. – Он сделал еще два звонка: главнокомандующему вооруженными силами Западного фронта генерал-фельдмаршалу Хансу фон Клюге[107], чтобы тот присоединялся к мятежникам, и командующему группой армий «Север» генерал-полковнику Фердинанду Шернеру[108] и приказал, чтобы войска отступали из Курляндии и усилили оборону немецкой территории. Шернер пренебрег его приказом.

– Именно так, товарищ Сталин, – произнес нарком, стараясь не выдать своего удивления. – Но не один из этих приказов не был выполнен. Возможно, генерал-фельдмаршал Ханс фон Клюге выполнил бы такой приказ, но он понял, что заговор провалился. А генерал-полковник Фердинанд Шернер и вовсе очень предан Гитлеру.

– И пользуется у него особым доверием, – согласился Иосиф Виссарионович. – В отличие от многих аристократов, пришедших в армию офицерами после окончания училищ, Фердинанд Шернер прошел путь от рядового до генерала. Гитлер вообще с симпатией относится к генералам, которые, как и он сам, начинали службу простыми солдатами. Продолжай, Лаврентий.

– Все основные события разворачивались в течение одного дня. Вечером по радио сообщили о неудачной попытке покушения на Гитлера, и охранный батальон Гитлера «Великая Германия» взял под контроль все правительственные здания в Берлине. При задержании полковник Штауффенберг пытался отстреливаться, но его ранили в плечо и арестовали. Людвигу Беку разрешено было застрелиться. В этот же день Фридрих Фромм собрал заседание военного суда, которое приговорило к расстрелу основных заговорщиков: Ольбрихта Квирнхайма, Хафтена и Штауффенберга. Тела расстрелянных похоронили на Старом кладбище церкви Святого Матфея в Берлине. Однако прибывший Гиммлер приказал выкопать их и сжечь в крематории в Веддинге, а их прах развеять над дренажными полями.

– А что известно по Карлу Фридриху Герделеру? Он же собирался быть канцлером вместо Гитлера.

– Ему удалось скрыться. Но думаю, что ненадолго. Полиция усиленно занимается его поисками. А вот генерал-фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен прибыл в Берлин и в полной военной форме, с фельдмаршальским жезлом в правой руке заявился в штаб армии резерва, где находились руководители военного мятежа против Гитлера. Он тотчас заявил, что принимает на себя обязанности главнокомандующего вермахтом. Генерал-полковника Эриха Гепнера назначил командующим резервной армией, а генерал-лейтенанта Карла фон Тюнгена[109] поставил на должность командующего оборонной группой III, это уже Берлин. – Сталин лишь едва кивнул, давая понять, что понимает, о чем идет речь. – Позже ему доложили, что Гитлер жив. Генерал-фельдмаршал понял, что шансы сместить Гитлера равны нулю, и покинул здание, назвав организаторов заговора дилетантами. Сейчас они все арестованы и ждут суда.

– Эрвин фон Вицлебен настоящий прусак, ему бы родиться на столетие раньше, тогда, может быть, он себя бы и показал. Для нас, может, оно и к лучшему. Сколько примерно офицеров участвовали в заговоре? – спросил Сталин.

– Товарищ Сталин, в заговоре против Гитлера участвовали не только офицеры, очень много было и гражданских. Практически из всех слоев общества. Но офицеров действительно много, по данным нашей разведки, счет идет на десятки!

– Постарайтесь привлечь этого Кристиана Шварценберга к работе. Например, его можно определить в войсковую разведку 1-го Прибалтийского фронта. В кратчайшие сроки мы обязаны выйти на Балтику, чтобы развивать наше дальнейшее наступление на Пруссию, и его помощь, как человека, знающего немцев с противоположной стороны, нам бы очень понадобилась.

– Мы уже занимаемся этим вопросом, товарищ Сталин.

– Завтра у нас совещание Государственного комитета обороны. Ты подготовил доклад о производстве бронебойных снарядов для самоходных пушек?

– Так точно, товарищ Сталин. Могу вам рассказать об этом прямо сейчас.

– Не нужно, Лаврентий. Расскажешь всему составу Комитета. Мне нужно поработать. Можешь идти.

Глава 13

25 июля 1944 года. Москва. Неожиданное предложение

После разговора с наркомом Берией майора Шварценберга поместили в трехэтажный особняк на окраине Москвы. Внешне он мало чем отличался от остальных домов, стоявших по соседству, разве только обширной территорией, огороженной четырехметровым забором. Внешне здание выглядело безлюдным, только иной раз через высокие двери в него заходили военные, а через металлические ворота, охраняемые караулом, въезжали грузовики.

В действительности это была пересыльная тюрьма, находящаяся в ведомстве Народного комиссариата внутренних дел. В ней содержались высокопоставленные военнопленные, владеющие государственными тайнами. Судьбу каждого из заключенных Лаврентий Павлович решал самолично. Несколько дней назад тюрьма пополнилась новым узником – немцем, что было весьма необычно для столь закрытого пенитенциарного центра.

Потянулись пятые сутки, а о нем даже не вспоминали. За время пребывания в тюрьме он ни разу не слышал даже обрывков речи или каких-то звуков. Абсолютное безмолвие! Немотой был пропитан каждый камень. Только два раза в день с грохотом открывалась кормушка, через которую мрачного вида надзиратель молча передавал жидкую похлебку, которую русские по какому-то странному недоразумению называли завтраком и ужином.

Столь затяжную паузу в отношениях с советскими спецслужбами майор Шварценберг воспринимал как некий элемент усиленного воздействия на его психику. Русским хотелось понять, как он поведет себя в абсолютной изоляции. Возможен второй вариант: спецслужбы еще не определились, как поступить с перебежчиком – ликвидировать его без лишнего шума как ненужного свидетеля или привлечь в какие-то темные закулисные разведывательные игры, где он может быть весьма полезен.

Майор Шварценберг оставался спокойным. Волноваться было не о чем. К любому, пусть даже трагическому финалу он был подготовлен. Свою задачу он исполнил до конца, сделал все, что от него требовалось и соответствовало его личному представлению о чести. Война с Россией была ошибкой, и ее нужно было исправить как можно быстрее.

Нынешний день выдался совершенно не похожим на предыдущие. Ранним утром в толще металлической двери с отвратительным скрежетом дважды провернулся ключ; тяжелая дверь неслышно провернулась вокруг шарнирной петли, и в проеме предстал генерал-майор Ханников. Шварценберг невольно поднялся со скамьи, приветствуя вошедшего.

– Не ожидал? – хмыкнул Николай Григорьевич. – Я тоже не думал, что придется повстречаться. – Повернувшись к двери, подле которой продолжал стоять надзиратель, сказал: – Сержант, подожди пока за дверью, у меня разговор важный.

– Есть, товарищ генерал-майор, – браво отчеканил надсмотрщик и прикрыл дверь.

Ханников тяжело присел на скамью.

– Ну, чего ты застыл, как верстовой столб? Присаживайся. У нас будет серьезный разговор.

Шварценберг присел и внимательно посмотрел на генерала, пытаясь понять, о чем именно пойдет беседа. Внутренне он уже давно был готов к любому повороту событий и в печальных красках раскрашивал худшие сценарии. Чего невозможно было предвидеть, так это появления Ханникова. С ним он распрощался навсегда еще на взлетном поле, как и с событиями десятидневной давности, предшествовавшими его появлению в русской тюрьме. И вот теперь уже позабытые дни понемногу воскрешались в его памяти; обрастали деталями, которых прежде он не замечал или не обращал на них внимания. Ему даже вспомнилась небольшая цветочная полянка, где его вместе с тремя солдатами взяли в плен русские. Там тянулись к небу голубоглазые васильки, а еще было много пыльцы, витающей в воздухе, буквально терзающей носоглотку. Даже сейчас он почувствовал на языке ее горьковатый вкус.

– Догадывался, что разговор будет, вот только никак не думал, что с вами.

– Жизнь вообще очень богата на сюрпризы, – слегка нахмурился генерал-майор и добавил: – Я тоже не думал, но так уж вышло! Чтобы встретиться с тобой, мне пришлось подкорректировать собственные планы. Что я хотел сказать…. Твои слова о заговоре подтвердились.

– Я не собирался никого обманывать, я рассказывал о том, что знаю. Значит, Гитлера ликвидировали? – сдерживая волнение, спросил Шварценберг.

– Гитлеру и на этот раз повезло… Бомба взорвалась в ставке, как ты и говорил, вот только он отделался легкой контузией и небольшими порезами. Взрыв был недостаточной мощности, хотя имеются и погибшие. Сколько именно, нам неизвестно… Заговор провалился. Похоже, что Гитлеру сам дьявол помогает уцелеть! В ночь после заговора он выступил по радио с обращением к нации и в своей речи обещал жестоко покарать всех участников мятежа. Гестапо проводит тщательное расследование. Всю верхушку заговора уже арестовали. Впереди их ожидает трибунал.

– А что стало с полковником Клаусом фон Штауффенбергом? – дрогнувшим голосом спросил Шварценберг.

– Ему удалось невредимым выбраться из бункера после взрыва бомбы и добраться до Берлина. Но он был арестован сразу после того, как на него пало подозрение.

– Он находится в берлинской тюрьме?

– Из того, что мне известно, – полковнику Штауффенбергу повезло гораздо меньше, чем другим. Сразу после провала состоялся трибунал, где его приговорили к расстрелу. Нам известно, что перед тем, как его расстреляли, он успел выкрикнуть: «Да здравствует священная Германия!» Вместе с ним расстреляли еще троих офицеров, а генерал-полковнику Людвику Беку позволили застрелиться самому.

– Клаус был настоящим патриотом Германии… Я не сказал вам это в прошлый раз, но именно он привлек меня к антигитлеровскому заговору. Мы были большими дру-зьями. Я хорошо знаю его жену Нину Шенк фон Штауф-фенберг. У Клауса осталось четверо детей, жена сейчас беременна и ждет пятого ребенка. Клаус никогда не увидит его… Этот бесноватый ефрейтор тащит за собой в могилу всех немцев! Чем же Германия провинилась перед ним? Наш народ был близоруким, когда избирал его канцлером!

– Перед нападением на СССР вся Германия думала иначе, – усмехнувшись, заметил Ханников. – На улицах городов его приветствовали сотни тысяч немцев! Показать эти кадры?

– Не нужно… Но никто из нас не рассчитывал воевать с русскими. О своем нападении на Советский Союз Гитлер сообщил нации только через две недели, когда успех армии был очевиден, и объяснял это военной необходимостью.

– Немцы взяли Минск через шесть дней, – напомнил генерал-майор.

– Понимание всего этого ужаса пришло значительно позже… Я бы хотел отомстить Гитлеру за моего друга полковника Штауффенберга и за Германию, – глухим голосом проговорил Шварценберг. – И хоть как-то помочь Советскому Союзу победить национал-социалистов.

– С вас этого никто не требует. Вы можете спокойно дождаться окончания войны, а потом вернуться к себе на родину.

– Нет, я бы хотел воевать с Гитлером и отомстить за моих соратников!

– Что ж, мы предоставим вам такую возможность, – после некоторой паузы произнес Ханников. – Сейчас мы собираем разведотряд, который должен пройти по тылам немцев. Нам нужен человек, отлично разговаривающий по-немецки и знающий русский язык. Желательно, чтобы он был немец. Вы согласны?

– Приму ваше предложение с большой благодарностью.

– Отчего-то хочется вам доверять, – в некоторой задумчивости проговорил Николай Георгиевич.

– Что будет с моими друзьями-антифашистами? Я бы хотел, чтобы они тоже приняли участие.

– Хорошо, пусть будет по-вашему. Что ж, если вы согласны, тогда мы выезжаем вместе. Караульный! – крикнул генерал-майор. И, когда сержант зашел в камеру, сказал: – Я забираю у тебя этого человека. – Вытащив из кармана бумагу, заверенную подписью наркома Лаврентия Берии, он развернул ее перед лицом надзирателя. Сержант внимательно прочитал.

– Вопросы имеются?

Караульный, вытянувшись в свой немалый рост, произнес:

– Никак нет, товарищ генерал-майор!

– Вот и славно. Эту бумагу можешь забрать. Там все написано… А ты давай на выход, майор! Нас самолет ждет!

Часть II

Дорога на Елгаву

Глава 14

25 июля 1944 года. Новое задание – оперативная разведка

Последняя вылазка вглубь немецкой территории прошла без особых сложностей, что бывает крайне редко. Где ползком, а где перебежками продвинулись в тыл к немцам на семь километров. После короткого боя отбили три бронетранспортера, на которых через густой лес пробились к своим позициям. В горячке боя забыли вывесить на башню белый флаг и опомнились лишь тогда, когда по башне рассерженно заколотили пули.

На передовые позиции наблюдатели успели сообщить, что немцы предпринимают попытку прорвать оборону и выдвинулись на бронетранспортерах. Вот русская пехота и ударила из окопов по движущимся целям, пока артиллеристы поближе подтаскивали полковые пушки. Конечно же, контратаку ждали, но не с болотистой местности, где крайне мало места для маневра бронетехники, а с пустырей. Там легче под прикрытием танков двигаться вражьей пехоте, а потому в замаскированных окопах установили истребительно-противотанковую артиллерию, для усиления находились еще две противотанковые роты.

Не прекращая движения, чтобы не стать доступной целью (обидно погибать от собственных снарядов), бронетранспортеры въехали в густой и высокий бурьян, сделавшись на короткое время невидимыми для артиллерийских наводчиков, и, не жалея исподнего, смастерили из него роскошный белый флаг. Затем, повернув пулемет в противоположную сторону, выставили из башни наружу белый стяг и двинулись в сторону своих позиций через проход по минному полю.

Капитан Григорий Галуза, ехавший в первом бронетранспортере, предостерегал сержанта разведки Егора Косых, в недалеком прошлом механика танка, от стремительной езды басовитым командным голосом:

– Егор, ты тут горячку не пори! Едем солидно, как к теще на именины!

– Есть, как на именины! – задорно отвечал сержант, переключая скорости.

Немецкий бронетранспортер, подминая под себя могучими передними колесами кустистую растительность, выбрался из глубокого рва на продавленную колею и заколесил в сторону русских окопов, ощетинившихся стволами пулеметов. В какой-то момент танк тряхнуло. Капитан Галуза даже зажмурился, ожидая удара болванки в башню, но это оказалась всего лишь неглубокая яма, благополучно выбравшись из которой они добрались до передней линии окопов. Когда приехали к своим – ликованию пехотинцев не было предела!

После выполнения задания полагалось отдохнуть, благо, что на фронте установилась некоторое затишье. Все понимали, что это ненадолго. Следовало подтянуть отставшие тыловые части, дать возможность отдохнуть бойцам, провести перегруппировку, а когда в поредевшие части вольется новое пополнение, тогда продолжить наступление. Но сначала следует провести военную разведку.

В землянке было прибрано – ординарец постарался. В углу на ящике от снаряда стоял поцарапанный патефон, рядом с которым лежали три пластинки: две в исполнении Лидии Руслановой, «Липа вековая» и «Окрасился месяц багрянцем», и одна в исполнении Леонида Утесова – «Мишка-одессит».

С правой стороны стояла кровать с панцирной сеткой (оставалось только гадать, где именно пострел раздобыл столь невиданную роскошь!), у левой – широкая буковая лавка, а напротив двери – стол, сколоченный из березовых досок, на котором возвышалась самодельная лампа-коптилка, сделанная из гильзы 45-миллиметрового орудия. Особого мастерства, чтобы сделать такую нужную вещь, не требовалось. Отыскивалась гильза, верхняя часть которой расплющивалась молотком; образовавшаяся узкая щель зажимала фитиль (часто это кусочек грубой ткани), а в нескольких сантиметрах от верхнего края пробивалось маленькое отверстие для залива топлива в фитиль. Нужная в блиндаже вещь, к тому же не требующая какого-то особенного ухода.

Сунув руку в карман, капитан Галуза вытащил фронтовую зажигалку, сделанную ротным мастером Мустафой из стреляной гильзы. Вещь получилась знатная: с одной стороны аккуратнейшим образом было приварено крошечное плоское колечко, чтобы удобно было держать зажигалку, а сверху на нее наворачивался латунный колпачок. Кремневое колечко не подвело ни разу, легко крутилось, запаливая крохотный фитилек.

Мустафы уже давно нет – полгода назад подорвался на противопехотной мине, – а вот подарок его, как память о рукастом человеке и добродушном малом, осталась.

В какой-то степени эта самодельная зажигалка являлась талисманом капитана. Перед каждым выходом в разведку Григорий снимал с себя ордена и медали, передавал документы на хранение, а вот зажигалку неизменно брал с собой, кроме одного случая, когда не мог отыскать ее в блиндаже (как потом выяснилось, она закатилась в щель между половицами, пришлось вскрывать полы, чтобы ее извлечь). В тот выход он едва не погиб: дерево, за которое он успел шагнуть, приняло на себя рой осколков разорвавшейся в нескольких метрах от него мины. С той поры Григорий Галуза со своим талисманом не расставался.

Отдохнуть не получилось, пришел вестовой и попросил прибыть в штаб бригады. Подхватив фуражку с лавки, капитан вышел из блиндажа и быстрым шагом направился к штабу. До передового края было не менее пяти километров. По местным меркам они находились в глубоком тылу, но в действительности снаряды нередко прилетали и сюда, разрывая и калеча устроенный наспех быт.

Приближался час обеда: солдаты разворачивали полевые кухни, расстилали брезенты для устройства столовой. В крохотном тенечке разместилась сапожная мастерская, куда в очередь выстроились несколько солдат. Спрятавшись в густых посадках, готовилась автомобильная и броневая техника – возможно, что уже завтра она вступит в бой. Постукивая старыми рессорами, мимо неловким инвалидом прокатил «Студебеккер», подвозя к боевым порядкам боеприпасы.

Полковой полевой госпиталь находился по дороге в штаб. В огромных, выцветших добела палатках располагались раненые, в основном тяжелые. Легкораненые охотно гуртовались, держались плотными группками, с наслаждением курили и проводили время в неспешных разговорах. Некоторые дожидались отправки в эвакогоспиталь, другие – на передовую; в отдельной палатке лежали умершие от ран. В госпитале всегда было много работы: врачи проводили операции, сестрички осуществляли медицинский уход, выхаживали раненых и больных. Доброй улыбкой и ласковым словом, как могли, старались вернуть солдата в строй.

Григорий Галуза уже подошел к штабу бригады, подле которого нес службу красноармеец с винтовкой в руках, как вдруг его окликнули. Повернувшись, он увидел лейтенанта медицинской службы Нину Волкову. В действительности ее звали Ноябрина: так ее назвал отец в честь Великой Октябрьской революции, но она отчего-то невероятно стеснялась своего необычного имени, а потому всегда представлялась только Ниной.

– Когда ты вернулся? – спросила девушка.

– Несколько часов назад, – слегка смутившись, ответил Галуза.

– Так почему же не сообщил? – обиженно произнесла девушка. – Я за тебя переживала.

Темно-зеленые девичьи глаза смотрели в упор, как стволы охотничьего ружья, и требовали немедленного признания. Было в Ноябрине нечто от блаженной и грешницы. Хотя зачастую это одно и то же.

Что тут можно сказать? Вчерашний день мало чем отличался от предыдущих, проведенных им в разведке. Разве только тем, что в этот раз врагу предоставилась большая возможность убить его, чем месяц назад. Не окажись к нему судьба благосклонной, возможно, так бы оно и произошло.

Вчера казалось, что против них ополчилась вся вселенная. Иначе как объяснить, почему столь долгие часы враг поливал их свинцом; осыпал минами; расстреливал из артиллерии, а им ничего другого не оставалось, как, вжавшись лицом в жирную вязкую грязь, наблюдать за раскаленным железом, с яростью вгрызавшимся рядом в землю. Их хотели убить, изрешетить, разорвать на куски и смешать изувеченную плоть с землей. Неужели они в чем-то провинились перед мирозданием?

– Ноябрина, если бы это было в моих силах, я бы обнял тебя и никуда больше не отходил. Так и простоял бы с тобой всю жизнь обнявшись, – широко заулыбался Григорий, показывая аккуратный ряд белых зубов.

– Ты опять все шутишь, а я ведь говорю серьезно. И потом, опять Ноябриной назвал, ты же знаешь, что я не люблю это имя. Ты, наверное, даже и не вспоминал обо мне! – Девичьи губы капризно надулись.

– Тебя не то что вспомнить, забыть невозможно! – ответил капитан, поглядывая на девушку.

Вроде бы в любви старался идти по прямой дорожке, а как-то все кривенько получалось: сказана была лишь часть правды. Но на то были серьезные причины: доложив начальству о результатах разведки, Григорий большую часть дня отсыпался, а оставшуюся проводил в беседе с приятелями, охотно делившимися с ним новостями за минувшие часы. А их, как выяснилось, набежало за прошедшие трое суток немало. Самая главная из них, взбудоражившая буквально весь полк, – женитьба комбата Игнатенко на связистке Леночке Егоровой, служившей телефонисткой при штабе полка. Уже целый месяц он похаживал к ней в блиндаж, который она делила с тремя близкими подругами. Для войны месяц – это чрезвычайно много. Порой один день приравнивается к году, а тут целый месяц, вмещающий множество часов и прорву секунд, не поддающихся никакому подсчету. А про мгновения и говорить нечего!

Командир бригады Стародубцев лично напечатал на старенькой печатной машинке «Свидетельство о браке» и торжественно вручил его молодым, отметив, что лучше гвардии сержанта Егоровой никто не ведет контроль за исправностью приборов, телефонных аппаратов и соединительных линий. И вообще майору Игнатенко крепко повезло с женой.

Командира батальона Никишина, вопреки ожиданию, перевели в соседнюю дивизию командовать полком. А вот двадцатилетний Витя Валуев, взводный, пришедший в полк неделю назад, погиб от случайной пули, когда возвращался с помывки. Это уже судьба…

Так что о военвраче лейтенанте Ниночке некогда было и подумать, разве что в коротких паузах между разговорами.

– Куда ты сейчас? – спросила Ноябрина.

– Вызвали в штаб. Даже не пойму зачем. Доложился, ответил на вопросы, что еще нужно? Может, какие-то уточнения потребовались по разведданным. Не удивлюсь, если прикажут идти в разведку в эту ночь.

– Обещаешь, что зайдешь ко мне до своего ухода? – потребовала лейтенант медицинской службы Волкова.

– Обещаю.

Отношения Григория с Ноябриной, как это нередко случается на войне, развивались стремительно. Это даже не спешка, просто время на фронте сжимается, и там, где в обычной жизни для развития каких-то запоминающихся событий требуется месяц, во время войны все происходит за один день. В том числе и во взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Приходит осознание того, что другого часа для объяснений судьба может не предоставить…

Знакомство их произошло случайно. Как-то капитан Галуза зашел в полевой госпиталь, чтобы проведать раненого товарища, и сразу напоролся на взгляд молодого военврача Ниночки Волковой. Дальше последовал короткий разговор между ними, после которого обоим стало ясно – они нужны друг другу, пусть на короткий срок, но должны быть вместе. Их потянуло друг к другу с непреодолимой силой. Отчетливо осознавая, что завтрашнего дня для них может не случиться, они провели вечер в пустой землянке на старенькой шинели, которая в те сладостные часы была для них мягче любого ложа.

Поначалу Григорий Галуза отношения с Ниной воспринимал как пустяшные. Не заглядывал в будущее, не строил дальнейших планов относительно их совместной жизни (да и какие тут могут быть проекты, когда можно погибнуть в любую минуту!), не делился с ней личными переживаниями, не интересовался даже ее судьбой. Каждую такую встречу он воспринимал как водевильный роман, каких в его военной судьбе было немало. Вот только ни у одной из его девушек не подрагивал от волнения голос при разговоре с ним, ни одна из них так резво не торопилась к нему на встречу и не обнимала так сладко. И вот сейчас он чувствовал душевный разлом!

– Хочешь, я тебе признаюсь, – резко произнесла Нина.

– В чем? – удивился Григорий.

– Я думаю о тебе постоянно. Это мне мешает, но я ничего не могу с этим поделать. Ты всегда в моих мыслях, что бы я ни делала, это просто какое-то наваждение. Если с тобой что-то случится, я не переживу этого. Обещай мне беречь себя!

– Постараюсь тебя не огорчать, – ответил Галуза. – Мне будет очень грустно, если ты расстроишься.

Приподняв рукав гимнастерки, Ноябрина отстегнула аккуратные женские часы «Чайка» и протянула их Галузе:

– Держи!

– Я не ношу женских часов, – расплылся он в добродушной улыбке.

– Я и не прошу их носить, они будут у тебя в кармане.

По красивому девичьему лицу неровной рябью пробежала грусть.

– Что-то вроде талисмана? У меня есть один талисман.

– Это не талисман, это оберег. Пусть он всегда будет с тобой, – настаивала девушка.

– Хорошо, пусть будет так, – кивнул капитан, беря часы, и добавил: – Но я тебе их верну, как только вернусь.

– Все, теперь иди! – произнесла девушка и, резко развернувшись, скорым шагом направилась в медицинскую палатку.

Привычно козырнув красноармейцу, стоявшему у входа, Галуза потянул на себя узкую дверцу и вошел в блиндаж. Под потолком тускло светила лампа, в углу жалобно слезилась длинная свеча, пуская вверх прерывистую струйку копоти.

А вот это неожиданно!

Кроме подполковника Сергея Стародубцева, командира 9-й гвардейской Молодечненской механизированной бригады, в блиндаже находились еще два человека: лобастый генерал-майор с внимательным и строгим взглядом, которого капитан Галуза видел впервые, и долговязый человек с длинными, нескладными руками, в форме фельдфебеля вермахта.

– Товарищ генерал-майор, разрешите обратиться к товарищу подполковнику, – произнес Газула.

– Обращайтесь, товарищ капитан, – кивнул генерал.

Развернувшись корпусом, Григорий доложил:

– Товарищ подполковник, капитан Галуза по вашему приказанию прибыл.

– К нам по делам приехал начальник управления контрразведки 1-го Прибалтийского фронта генерал-майор Ханников Николай Георгиевич, – сразу перешел к делуподполковник. – Захотел тебя увидеть. Готов к разговору?

– Так точно!

– Садись, капитан, – доброжелательно произнес генерал-майор, указав на свободное место за столом. Присев на предложенный стул, Галуза подумал про себя: «Неожиданный поворот вырисовывается!»

О начальнике военной контрразведки фронта Ханникове Григорий, конечно же, слышал, вот только встречаться как-то с ним не доводилось. Прослыл генерал-майор человеком жестким, с которым лучше не конфликтовать, но правильным, боевым. Не однажды показывал примеры личного мужества. В сорок первом, когда вокруг была одна растерянность, он лично повел бойцов в контратаку на наступающих немцев, заставил их отступить и занял населенный пункт, за что впоследствии получил орден Красного Знамени.

Генерал-майор мог бы вызвать капитана к себе – у начальства нашлась бы машина, чтобы доставить Григория в штаб 1-го Прибалтийского фронта в кратчайшие сроки. На худой конец, разговор мог состояться по телефону: Ханников мог бы через командира бригады передать свой приказ, а оно вон как получается… Генерал-майор лично приехал! Захотел посмотреть на капитана Галузу и составить о нем свое мнение. Значит, разговор действительно пойдет о чем-то особо серьезном.

– Как звать тебя, капитан? – бодрым тоном поинтересовался Ханников.

– Григорий.

– Откуда ты родом, Григорий?

– Из Черниговской области, товарищ генерал-майор, Носовский район, – ответил капитан, понимая, что это не тот вопрос, из-за которого его вызвали в штаб бригады.

– А я вот из Орловщины. Получается, что мы с тобой соседи. Давно в армии?

– Мобилизовали в тридцать восьмом, вот с тех пор и не расстаюсь.

– А до этого воевал?

– Приходилось. В тридцать девятом участвовал в освободительном походе по Западной Украине. А на Чарны Брудах пришлось даже с немцами в коротких перестрелках схлестнуться.

– Отчего такое недружелюбие? – с широкой улыбкой поинтересовался генерал-майор.

– Настрой у немцев боевой был, поляков им, видно, было мало, так они решили и наши части потеснить. Пришлось им напомнить, что это советская земля… В Финской кампании принимал участие. Вот и сейчас воюю.

– А во фронтовой разведке давно служишь?

– Сразу после окончания высших офицерских курсов в сорок первом. Сначала назначили командиром разведвзвода, а сейчас командую разведротой.

– Правду говорят, что в последней вылазке ты захватил три бронемашины?

– Просто мне повезло, товарищ генерал-майор, немцы зазевались, вот я и забрал машины, – заулыбался Галуза. – Случайно, можно сказать.

Генерал-майор Ханников весело расхохотался:

– Везучий, значит! Вот только даже у самых фартовых не получается увезти из-под носа у немцев бронетранспортеры. А когда ты в одиночку целый штаб полка в плен взял и привел к нам через линию фронта прямо в штаб дивизии, это тоже случайно произошло?

– Народ преувеличивает, товарищ генерал-майор, – смущенно улыбнувшись, ответил Григорий. – В штабе был командир полка, его заместитель и еще командир батальона. А потом, я не один был, нас было двое, еще старшина Федор Гурьев.

– Мне тут доложили, что старшина Гурьев был ранен, ему правую ногу прострелили, и ты заставил одного из фрицев на себе его тащить.

– Должен же был кто-то это делать. Остальных фрицев я на прицеле держал. Вот так как-то потихоньку и дотопали до своих.

– Ты за это орден Красной Звезды получил?

– Не обидели, товарищ генерал-майор.

– Теперь я убедился, что ты именно тот человек, который нам сейчас необходим.

– Готов выполнить любое задание, товарищ генерал-майор! – бодро ответил Григорий.

– Так уж и любое? – хмыкнул начальник управления контрразведки фронта и, внезапно изменившись в лице, продолжил: – А если я тебя на смерть посылаю, потому что другого выхода у меня нет? Может быть, и оставил бы тебя, уж слишком ты хорош, но не могу поступить иначе. Знаю, что другой не выполнит, провалится! Задание слишком непростое. Что ты мне на это скажешь?

– Если нужно, чтобы этих гадов уничтожить, так чего же мне не рискнуть? И потом, вдруг мне повезет, не всех же на войне убивают…

– Не всех… Получается, что ты, Григорий, фаталист?

– Получается, что так.

– Тогда вот тебе какая задача, товарищ капитан. Нам нужно узнать о планах немецкого командования на ближайшие дни. Лучше всего это можно сделать, если двигаться по шоссе Шауляй – Рига. Именно вдоль дороги сосредоточены основные подразделения гитлеровцев.

– Но Шауляй еще не взят, товарищ генерал-майор.

– Верно, не взят… В городе еще продолжаются бои. Но это ненадолго… Думаю, что двадцать седьмого июля Шауляй уже будет нашим. Добиваем последние мелкие группы. Вот тогда пойдете в глубинную разведку по шоссе Шауляй – Рига до Елгавы. Если, конечно, это будет возможно… Твое задание самым тесным образом увязывается с задачей 1-го Прибалтийского фронта… А она состоит в том, чтобы выйти к Балтийскому морю и отделить друг от друга две группы немецких армий – Восточной Пруссии и Прибалтики. А для этого нужно добраться до Елгавы и перерезать железную дорогу. В этом случае мы закроем немецкие войска, засевшие в Курляндии. В котле, по самым скромным подсчетам, останется не менее тридцати дивизий! Сейчас темпы нашего стратегического наступления настолько быстрые, что в подразделения не успевают поступать новые сведения о противнике и обновленные карты. Нам же необходимо знать, что происходит у немцев в глубоком тылу и на передовой. Если о передовой есть какое-то представление, то мы совершенно не знаем, что у немцев творится за сорок километров от переднего края! Какие именно силы они собираются нам противопоставить в Латвии при дальнейшем нашем наступлении, какой владеют техникой и каково ее количество… Об этом мы имеем только общее представление… А также мы должны знать вероятный характер их действий. Но больше всего мы нуждаемся в информации о состоянии латвийских дорог, хотя бы в полосе действия танковой бригады.

– Постараюсь сделать все возможное, чтобы разведать, товарищ генерал-майор.

– Не торопись с ответом, еще не все, – остановил Ханников капитана. – Район очень укреплен, в нем сосредоточено много военной техники. Она скрывается в лесах, замаскирована в полях. Мы должны и о ней знать. Неделю и десять дней назад мы уже пытались провести оперативную разведку в направлении шоссе – отправили четыре разведгруппы, но ни одна из них не вернулась. Последняя разведгруппа, отправленная неделю назад, сообщила, что прошла пятнадцать километров, намеревалась возвращаться обратно, взяли даже в плен офицера, но более на связь они не выходили. Скорее всего, их уже нет в живых… Тогда у командования созрел план: отправить в разведку под видом немецких солдат опытных наших разведчиков. Им легче будет узнать, что в действительности происходит в немецких тылах. Как только будет произведена разведка хотя бы километров на двадцать от линии фронта, сразу продолжится наше наступление. Впереди пойдет авангард 51-й армии – 9-я гвардейская Молодечненская механизированная бригада под командованием Стародубцева. – Генерал-майор перевел взгляд на сидевшего перед ним подполковника. – Будете постоянно держать связь с бригадой. Насколько изменится конфигурация 1-го Прибалтийского фронта, во многом будет зависеть от ваших действий. Снабдим вас свежими картами, чтобы легче было ориентироваться на местности.

– Я понял, товарищ генерал-майор. Хотелось бы переводчика, который знал бы немецкий язык, как родной. Я и сам немного говорю по-немецки, но этого недостаточно.

– У нас есть такой человек… У него немецкий язык и есть родной. Знакомься, это майор Кристиан Шварценберг. Уверен, что он будет очень полезен вашей разведгруппе. Из прусских немцев и прекрасно говорит на русском. Униформа у него унтер-офицера, но по званию он майор. Ближе к вашему выходу мы найдем для него подходящее обмундирование. Что вы можете сказать, майор? – обратился Ханников к Кристиану.

– Готов влиться в отряд разведчиков. Уверен, что я и мои друзья будут вам полезны.

– Какова, предположительно, будет численность вашей группы?

– Все зависит от того, насколько далеко мы должны проникнуть в тыл к немцам.

– Скажу вам откровенно, чем глубже вы пройдете на территорию немцев, тем будет лучше для дела. Но если вы углубитесь хотя бы на двадцать километров, мы будем считать такое продвижение значительным успехом. Хотя лучше, конечно же, на все сорок пять! Но наша цель – Елгава!

– В таком случае я бы предложил разведгруппу в двадцать пять человек, – уверенно произнес Григорий Галуза.

– Не много ли? Такая группа будет заметна и на дороге, и в населенных пунктах.

– Мы переоденемся в немецкую форму и поедем по шоссе как немецкая колонна. Нам незачем будет скрываться, ведь мы поедем по «своей» территории. Три немецких бронетранспортера у нас уже имеются, усилим группу нашими бронемашинами и легкими танками. Нарисуем на них для маскировки немецкие кресты. Лично займусь отбором разведчиков в отряд.

– Дерзко и рискованно. Хотя… может, именно так и нужно действовать, чтобы выполнить столь сложную задачу, – согласился Ханников.

– Вы сказали, что кроме вас будет кто-то еще? – повернулся Григорий к немцу.

– Кроме меня будут еще трое, – ответил Шварценберг. – Но все они надежные люди, антифашисты.

– Разберемся.

– Значит, задача ясна?

– Так точно, товарищ генерал-майор. Разрешите идти?

– Ступайте и заберите с собой немецкого майора. Остальные трое прибудут позже, они сейчас в комендатуре отсыпаются. Народ у тебя в отряде будет разный, так что приглядывай за всеми. Ну и притирайтесь потихонечку.

– Не переживайте, товарищ генерал-майор, все будет в порядке.

– Ну что, фриц, сидишь? – дружелюбно спросил Галуза, глянув на немецкого майора. – Как у нас говорят, почапали давай! Или тебе особое приглашение требуется?

– Я не Фриц, а Кристиан, – поднялся с лавки Шварценберг и вышел из блиндажа следом за Григорием.

Глава 15

25 июля 1944 года. Новое пополнение

В июне нынешнего года подполковник Сергей Васильевич Стародубцев отметил свой 41-й год рождения. Его богатая военная биография была написана на его внешности: кряжистый, широк в плечах, кожа дубленая, обветренная, вся в шрамах, словно скроенная из многих залатанных кусков. Ему удалось уцелеть в таких передрягах, из которых, казалось, не существовало выхода. В танке горел не единожды, дважды получал серьезные ранения, был контужен. Характер Стародубцева был под стать его внешности: случалось, что бывал резок с начальством; не терпел несправедливости; требовал к себе должного уважения. Его служба целиком состояла из взлетов и падений. Несколько раз его понижали в должности, потом возвращали вновь, осознавая, что лучше него столь сложную задачу вряд ли кто выполнит.

Нынешнее время текло для него благоприятно, он медленно, но уверенно поднимался в гору. Едва ли не ежедневно доказывал, что его успехи не случайны. На следующий месяц его ожидало новое назначение и повышение в звании. 51-я армия шла вперед, а он, возглавляя танковую бригаду, был в ее авангарде. Тут главное – не споткнуться.

Армию Сергей Васильевич любил и вне ее себя не представлял. Сразу после срочной службы в РККА окончил Харьковскую школу червоных старшин, потом в Москве химические КУКС, а далее курсы усовершенствования офицерского состава при Военной академии бронетанковых и механизированных войск. Далее понемногу двигался по карьерной лестнице, не пропуская ни одну из ступеней.

Начало войны Сергей Стародубцев встретил в должности командира 41-го мотострелкового полка 41-й танковой дивизии и уже 2 июля принял бой с врагом в живописном местечке Сокаль Львовской области. Последующие недели провинциальный городок более десяти раз переходил из рук в руки. Обескровленные красноармейские части отступили из Сокаля только после того, как была выбита вся техника, а большая часть личного состава осталась лежать на поле боя. Сергей Васильевич был серьезно ранен, но сумел вывести остатки бойцов из окружения.

В ноябре дивизия была переформирована в 36-ю танковую бригаду, в которой Стародубцева назначили командиром мотострелкового батальона. В апреле сорок второго бригада вошла в состав 22-го танкового корпуса Юго-Западного фронта и участвовала в Харьковском сражении. С августа месяца сорок второго, уже будучи заместителем командира 36-й танковой бригады, он бил немцев под Купянском и на Сталинградском направлении.

В последующий год воевал на Калининском фронте в 3-й ударной армии, проводил наступательные бои на Великие Луки и Новосокольники. А в августе, будучи командиром механизированной бригады, воевал на правом берегу Днепра, освобождая занятые немцами города и села. С января 1944 года его бригада участвовала в освобождении Кировограда и принимала участие в Уманско-Ботошанской операции[110].

Так что пришлось хлебнуть лиха по самое горло!

И вот теперь в составе войск 1-го Прибалтийского фронта 9-я гвардейская Молодечненская механизированная бригада готовилась к наступательным и оборонительным боям в районах городов Шауляй, Жагаре, Ионишкис, Елгава, Либава.

О том, что бригаду готовят к предстоящему наступлению, стало понятно, когда в ноябре 1943 года ее вывели в Ленинский район Курской области, где она до самого марта 1944 года находилась на укомплектовании личным составом и техникой. А в середине марта бригаду, вопреки ожиданию, передислоцировали под Тулу в танковые лагеря, заросшие лесом, где продолжилось доформирование бригады с усиленным обучением личного состава.

Сразу после обучения механизированная бригада погрузилась на станции Щекино и отправилась по маршруту: Тула, Вязьма, Смоленск. А в середине июня, разгрузившись на станции Светицы Смоленской области, бригада совершила марш и в составе конно-механизированной группы была введена в прорыв в районе Мошканы.

До 15 июля танковая бригада под командованием подполковника Стародубцева действовала по большей части в оперативной глубине немцев, наводя на врага жуткий страх. Лихо форсируя реки, бригада стремительно прошла через всю Белоруссию, Литву и освободила при этом Сенно, Холопеничи, Вильнюс, Борисов, Минск и еще десятки больших и малых населенных пунктов, которые даже не были обозначены на карте. А после разгрома группировки в городе Молодечно она получила звание гвардейской Молодечненской механизированной бригады.

16 июля подполковник Сергей Стародубцев получил приказ от командарма 51-й армии генерал-лейтенанта Якова Крейзера выдвигаться на отдых в местечко Скодуцишки Паневежского района.

Усталые, не знавшие передышки последние недели танкисты расположились на окраине живописного литовского поселка и принялись заниматься тем, чем и положено заниматься танковой бригаде на отдыхе после жестоких боев: чинили обмундирование, приводили в порядок матчасть и вооружение. А 24 июля бригада получила десять американских средних танков M4, «Шерман», отправленных США в Советский Союз по ленд-лизу.

Оставалась пара дней до предстоящего наступления: совсем немного, чтобы завершить свои личные дела, написать письма родным и проверить бронемашины во взаимодействии с другими подразделениями.

И вот теперь дважды контуженный и трижды раненный подполковник Стародубцев готовился к новым боям.

* * *

Весь последующий день капитан Григорий Галуза просидел за картами в штабе бригады, разрабатывая маршрут продвижения разведгруппы. Предстояло пройти на оперативную глубину по территории, захваченной отступающими немцами с хорошо укрепленными позициями. В крупных населенных пунктах для усиления гарнизона находились мобильные части СС. Туда уже не сунешься! На первый взгляд, задача казалась невыполнимой: ни одного шанса, чтобы пробраться на вражескую территорию, и еще меньше, чтобы уцелеть. Оставалось полагаться на собственную наглость и на авось, которые нередко выручали в самых сложных ситуациях. Впрочем, кое-какие идеи все-таки имелись. Сложив карту, Галуза аккуратно положил ее в сумку и направился в расположение разведроты.

Из ста десяти бойцов он отобрал двадцать пять человек. Молодые, сильные, хорошо тренированные, дисциплинированные, способные действовать хладнокровно даже в самых критических ситуациях, в чем Галуза не однажды убеждался лично, они, как никто, подходили для предстоящего рейда. С каждым из них Григорий переговорил обстоятельно, признавшись, что никогда ранее таких сложных задач от командования не получал. Честно, как и полагалось настоящему командиру, разъяснил, что не обещает легкой прогулки и совершенно не ведает, чем может закончиться для каждого из них столь дерзкая вылазка.

Первым, кого хотел бы капитан Галуза видеть в разведотряде, был тридцатипятилетний старшина из-под Смоленска Федор Гурьев. В мирной жизни он был кузнецом. Отслужив срочную, не планировал когда-нибудь связывать свою жизнь с военным ремеслом, но, оказавшись на фронте, проявил себя смекалистым бойцом и был переведен в разведку.

Среднего роста, с круглым приветливым лицом, внешне совершенно не броский, он обладал необыкновенно сильными руками, и когда однажды трехтонный грузовик сел на брюхо в глубокой яме, он едва ли не в одиночку вытолкал машину на поверхность.

Выслушав командира разведроты, Гурьев выдержал значительную паузу и ответил:

– А чего мне бояться, товарищ капитан? Вместо моей хаты только воронка черная осталась. Возвращаться мне некуда, значит, нужно идти только вперед.

Вторым, с кем пообщался капитан Галуза, был двадцатипятилетний младший сержант Михаил Твердохлебов. Разбитной, дерзкий, языкастый. В разведке он оказался после штрафной роты. На фронте не принято было рассказывать, за что оказался в штрафном подразделении, причин для такого решения командира может быть целая россыпь: мелкое воровство, опоздание из госпиталя, неподчинение командиру. Но в разведроте поговаривали, что младший сержант Твердохлебов поплатился за свой несдержанный язык, назвав походно-полевую жену командира полка «горькой шалавой». Наказание он бесспорно заслужил (не следует называть женщину непотребными словами, как бы ты к ней ни относился), но, может быть, не следовало столь сурово наказывать бойца, который и без того ежедневно рискует жизнью. Однако это обернулось для него большой наукой. Осознав свою ошибку, Твердохлебов с тех пор стал весьма предупредительно относиться к женщинам, чем не однажды заслуживал их благосклонность. Ему удалось уцелеть во время форсирования узкой и глубокой речушки, где полегло девяносто процентов личного состава штрафной роты. В минометном дивизионе, куда Твердохлебова перевели после боя, его заприметил техник-лейтенант Чечулин[111], выискивающий для разведроты подходящих бойцов. Еще через неделю Твердохлебов направился в свой первый рейд по немецким тылам.

Григорий Галуза считал большой удачей для разведроты, что младший сержант оказался в ее составе. Умение младшего сержанта просачиваться в самые труднодоступные места не просто удивляло, оно выглядело едва ли не сверхъестественно.

Третий, кого капитан Галуза отобрал в предстоящий рейд, был тридцатилетний сержант Егор Косых. Опытный сапер, призванный на фронт в феврале сорок второго года. До мобилизации он работал на Ижевском оружейном заводе и в свои двадцать девять лет стал слесарем-сборщиком высокоточной оружейной механики. Специализировался на изготовлении пистолетов. Немногим позже освоил технику изготовления противотанковых ружей, а затем, будучи по своей природе рационализатором, внес в их производство немало дельных предложений. К железу у Егора Косых был редкостный талант, за что его высоко ценило начальство, а потому, когда он, отказавшись от брони, объявил о своем уходе на фронт, для всех его решение стало неожиданным. Завод терял ценного специалиста, каких по пальцам можно пересчитать. Но он сумел убедить военкомат в своей необходимости ехать на фронт – приобретенные знания будут многократно востребованы! Так оно и получилось – Егор переквалифицировался в сапера, а еще он отлично разбирался в механике и водил любую технику.

Галуза только недавно узнал, почему Егор выбрал в качестве военной специальности именно саперное ремесло. Как оказалось, у него была младшая сестра, кареглазая красавица с революционным именем Люция, пианистка, окончившая консерваторию. Впереди ее ожидало светлое будущее: девушка работала в филармонии, разъезжала по всей стране с концертами.

Когда началась война и объявили мобилизацию, Люция стала обивать пороги военкомата с требованием, чтобы ее незамедлительно взяли на фронт, однако неизменно натыкалась на отказ. Ею заинтересовались, когда она проговорилась, что окончила консерваторию, и, посмотрев на ее изящные, тонкие и очень чувствительные пальцы, дали направление в школу минеров, где, как оказалось, обучались такие же кареглазые красавицы с длинными тонкими пальцами, как и она. После обучения в школе саперов девушку направили на Волховский фронт, а еще через два месяца она погибла от разорвавшейся в ее руках мины. На следующий день после получения похоронки на сестру Егор пришел в военкомат и стал просить, чтобы его направили на курсы минеров.

За прошедшие два с лишним года он взорвал два десятка мостов, а заминировал с полсотни; число обезвреженных и установленных им взрывных устройств просто не поддавалось подсчету. Для разведроты человек с таким опытом минирования являлся самой настоящей находкой.

В командирский блиндаж, значительно пригнувшись под балкой, вошел долговязый статный парень с аристократическими чертами лица, в застиранной, но чистой гимнастерке и широких брюках. На ногах грубые стоптанные кирзовые сапоги, много раз подшитые и пережившие не одну жизнь. Они не однажды спотыкались о торчавшие из земли осколки, рвались о колючую проволоку, не раз были пропитаны кровью товарищей. На своем веку сапоги претерпели немало, как и их хозяин.

Как-то Егор обмолвился, что они с сестрой были очень похожи, если действительно так, то его сестра была настоящей красавицей. Жаль, что судьба обошлась с ней столь немилосердно. Такие девушки должны жить долго, рожать детей, воспитывать их, учить добру. Они – воплощение счастья и семейного уюта, некий образец, к которому следует стремиться, а кусок раскаленного металла оборвал все то, что было ей предначертано с рождения.

За убитую сестру Егор сполна расквитался с врагом. Это была его личная бескомпромиссная война. Но даже столь блистательной победы ему было недостаточно, и он всегда напрашивался в самые дерзкие и опасные вылазки. Запланированная операция будто бы готовилась под него.

– Присаживайся, Егор, – показал капитан Галуза на крепко сколоченный табурет.

Егор кивнул и сел на него, приготовившись слушать.

– Собираю разведгруппу в двадцать пять человек. Выдвигаемся через пару дней. Идем на бронемашинах и танках. Наша задача – зайти глубоко в тыл к немцам. Предприятие рискованное. Мне нужен хороший минер. Если ты откажешься, я тебя пойму, буду искать другого. Есть у меня еще на примете один человечек, не такой опытный, как ты, конечно, но дело свое знает хорошо. Что ты на это скажешь?

Сцепив пальцы в крепкий замок, сержант Косых ответил:

– Я с вами, товарищ капитан. Мне даже как-то обидно, что вы могли по-другому подумать. Я ведь на фронте для того, чтобы врага бить, а не на печи лежать.

– Тогда ладушки, – глубоко запрятав чувство облегчения, произнес Галуза. – Ориентировочно выступаем послезавтра в двадцать четыре ноль-ноль. Обещали нас не тревожить. Выспись как следует, проверь оружие, приготовь все, что нужно для твоего саперного дела… Напиши письма родителям.

– Так нет у меня родителей, – спокойно отреагировал Егор. – Мать недавно умерла, после того как сестра погибла. А отец еще до войны скончался.

Сказано было почти безмятежно, даже нотка печали не прозвучала. Горе хоть и недавнее, но крепко выстраданное, многократно перемолотое, а то, что еще оставалось, было похоронено на самом дне души, где-то среди праха многих переживаний, и не стоило думать о прошлом, тем более воскрешать его.

– Извини, – слегка смешавшись, произнес Галуза.

– Не стоит извиняться, товарищ капитан. Разве я один такой? Сейчас у всех горе, куда ни глянь! Лютует враг!

– Тоже верно…

Спросив разрешения, Егор вышел из-за стола, прямой, ладный, как вековая сосна, и шагнул в вечернюю июльскую прохладу. Постоял немного за порогом, словно о чем-то размышляя, и потопал журавлиной походкой в свою землянку.

Через прохудившееся небо неожиданно пробился кратковременный, но сильный ливень. Разбиваясь об асфальт и разлетаясь на мелкие брызги, он оставил после себя водяные знаки: раскисший и отсыревший чернозем с грязными лужами; отяжелевшую от капель дождя траву; холодный воздух, настоянный на сырости. Наконец небо очистилось от серых тяжелых туч, предстало темно-синей глубиной, переходящей в беспросветную черноту с россыпью мерцающих звезд. Впереди волнующей кровавой дорожкой предстало заходящее солнце, мягко укладывавшееся на ночлег в черную полоску реки…

* * *

– Разрешите доложить, товарищ капитан, – вошел в блиндаж лейтенант Чечулин.

– Докладывай!

– Три бронемашины БА-64[112] и три легких танках Т-80[113], выданные из резерва бригады, а также три немецких полугусеничных бронетранспортера осмотрены, легкие неполадки устранены, баки заправлены по полной, боеприпасы загружены, можно выезжать.

Биография у двадцатипятилетнего лейтенанта Чечулина была богата на военные события. До призыва в армию успел окончить техникум и даже немного поработать на азотно-туковом заводе, а в октябре тридцать девятого его призвали в Красную Армию. Служить начал в Западном особом военном округе, где и встретил войну. Участвовал в составе Западного фронта в сражениях под Смоленском, в битве за Москву, а в сорок третьем окончил 3-е Саратовское бронетанковое училище. Став офицером, воевал командиром взвода легких бронемашин отдельной разведывательной роты 9-й гвардейской механизированной бригады на 1-м Прибалтийском фронте.

– Не беги вперед телеги, Ваня, – усмехнувшись, сказал капитан Галуза. – Выезжаем завтра в полночь на трех бронемашинах.

– Я тогда подберу людей, которые неплохо знают немецкие бронетранспортеры.

– Подбирать водителей на немецкие машины не нужно, – возразил Галуза. – Командовать ими будут немецкие водители.

– Как так? – не сумел удержаться от удивления лейтенант.

– Это перебежчики. Мне объяснили, что они немецкие антифашисты. Хотя что это такое, до сих пор не могу понять… Враг, он и есть враг. Он и выглядит иначе, и одет по-другому. Даже воняет не так! Вчера он стрелял в тебя, был плохой, а сегодня раздумал по какой-то причине, и он уже хороший… Так, что ли? Сам не в восторге от такого решения, но что поделаешь… Ну, да ладно! Это распоряжение командования, а приказы, как известно, не обсуждаются. Они хорошие механики и водители. Свои машины знают как положено, могут быть полезными.

– Теперь они все антифашисты, а когда в Германию войдем, так эти немецкие антифашисты полками нам сдаваться станут. Я бы им не доверял.

– Это не обсуждается. Мы входим механизированной колонной на немецкую территорию, а их знание немецкого языка нам поможет. Приказы начальства мы должны исполнить, но важно еще, чтобы самим лопухами не выглядеть. У каждого водителя будет сидеть наш разведчик, хорошо владеющий финкой. Если что пойдет не так… Пусть не обижаются! Ну а мы, в свою очередь, должны предупредить их об этом. Распорядись, чтобы нанесли на нашу бронетехнику немецкие кресты. Немцы будут воспринимать их как трофейные. У нас немецкая форма осталась?

– Да, у нас ее целый склад, товарищ капитан.

– Вот и славно…. Пятнадцать разведчиков пусть наденут немецкую форму. Остальным переодеваться не обязательно. Будут находиться внутри бронемашин. И пусть полистают словари, какие-то базовые немецкие слова выучат. Может пригодиться.

Через час пришел подполковник Стародубцев с тремя немцами-водителями, сопровождаемые двумя автоматчиками. Выглядел он, как всегда, серьезным, собранным, был немногословен.

– Вот тебе, капитан, новое пополнение, – показал он на трех человек, стоявших в немецкой форме. – Будут у тебя водителями бронетранспортеров. Я их лично проверил, машины знают хорошо. Проблем с ними быть не должно. Все понятно?

– Так точно, товарищ подполковник! – вытянулся Галуза, слегка приподняв подбородок.

Глава 16

26 июля 1944 года. Разведчику без примет нельзя

Капитан Григорий Галуза прослужил в войсковой разведке полных три года. Он мог с уверенностью сказать, что разведчики – самое суеверное племя на всем фронте. Откуда это пошло, сказать трудно. Возможно, такие предубеждения связаны были с тем, что едва ли не ежедневно разведчикам приходится ходить по лезвию ножа, чаще других заглядывать в глаза смерти. А личный и житейский опыт, позволявший порой пренебрегать дисциплинарным воинским уставом, порой позволяет выживать в самых безвыходных ситуациях. Отсюда и безоговорочная вера в приметы.

Первое неписаное правило начиналось уже на стадии призыва: в разведку отбирали только добровольцев. «Покупатель» из разведки, часто прибывший прямо с передовой, имел право первым набирать пополнение. Предпочтение отдавалось выносливым и сильным, желательно уже проявившим себя в какой-нибудь из спортивных дисциплин: самбо, стрельба, лыжи… Характер тоже должен быть закаленным. «Покупателю» достаточно было один раз поговорить с потенциальным новобранцем, чтобы понять, что он собой представляет, – ведь порой даже груда мышц не указывает на крепость характера.

Так же отбирались добровольцы и для выполнения боевых заданий. Никаких приказов, только добровольно. Командир приходил в блиндаж, где проживали разведчики, обстоятельно объяснял поставленную задачу и только после этого спрашивал у них, кто желает войти в группу.

В этот раз задание было куда более масштабным и куда более опасным. Для его грамотного исполнения требовалось разведчиков значительно больше.

Вернувшись в расположение, капитан Галуза отвел разведроту в небольшой лесок, прореженный взрывами; велел разместиться на зеленой поляне с ромашками и обстоятельно, не пропуская ни одного момента, поведал о том, что требовало от него начальство, после чего попросил высказаться желающим.

Какое-то время царила полная тишина. Было слышно лишь пение лесных птиц, которые, воспользовавшись паузой между боями, теперь неистово голосили, словно хотели перекричать гул канонады, раздававшийся вдалеке.

Галуза внимательно смотрел на подчиненных и терпеливо дожидался ответа. Любому штабисту одежда разведчиков могла бы показаться настоящим вызовом уставу: все были одеты кто во что горазд. Старший сержант Вершинин, оседлавший потемневший березовый пенек, напялил на себя немецкий китель. По его уверению, в нем легче ползать, а старшина Потапов надел на себя ватную куртку. Его выбор тоже был вполне понятен – в толщине куртки застревали мелкие осколки, а в рукопашной она не однажды спасала его от удара ножом. Рядовой Аветян сидел на траве, опершись спиной о ствол толстой осины, – он никогда не расставался с каской, а вот его закадычный дружок Алеко Якобашвили, наоборот, предпочитал пилотки. Разношерстная получилась публика. Но дело ведь не в форме, а в том, как разведчик справляется с поставленной задачей. Вот здесь нареканий не возникало, так что командованию невольно приходилось закрывать глаза на некоторую «махновщину» в своих рядах.

Оружие тоже у всех было разное. Это уже как судьба, кому что подойдет. Бывает, что прикипаешь к какому-то автомату и ни на какой другой его не променяешь, потому что он тебя не однажды в жестоком бою спасал и далее еще не раз выручит.

В первом взводе под командованием техника-лейтенанта Чечулина почти все разведчики ходили с немецкими штурмовыми винтовками. Основная причина предпочтения – их легкость, которая при многочасовом походе нередко играет решающую роль, а еще из-за большей дальности прицельной стрельбы. Во втором взводе, напротив, остановились на пистолете-пулемете Шпагина[114], объясняя свой выбор высокой дульной скоростью, позволяющей уверенно поражать цель на дистанции до двухсот пятидесяти метров. Правда, такая скорострельность безжалостно пожирала патроны, а потому ими следовало запасаться в достаточном количестве. И все, как один, предпочитали советские пистолеты, но не упускали случая обзавестись и немецкими.

– Товарищ капитан, если вы о том, кто пойдет на этот раз, так я с вами, – нарушил тишину старшина Степан Ракита.

Рослый, сильный и невероятно гибкий, он был любимцем у всей женской половины дивизии. Отыскал его капитан Галуза в штрафном батальоне, куда тот угодил из тюрьмы за разбой. Перед тем как попасть в штрафбат, он успел отсидеть половину срока за ограбление и готов был рискнуть по-крупному, чтобы вернуть себе волю. Тот самый случай, когда говорят: «Ищи смелого в тюрьме!»

После недолгого разговора с Ракитой Галуза понял, что это именно тот человек, которого не хватало в роте. Смелость и дерзость – это, конечно, хорошо, но в роте ими обладает каждый, а вот принимать нестандартные решения, порой противоречащие здравому смыслу, и при этом добиться желаемого результата, на это способен далеко не каждый. Ракита уже проявил себя в бесшумном снятии часовых. Вот только никто и никогда у него не спрашивал, где он сумел приобрести столь необычный навык.

Сложно предвидеть, что бы с ним произошло, если бы Григорий Галуза не отобрал его в разведку: штрафная рота, к которой был приписал Степан Ракита, на следующий день при взятии безымянной высотки полегла целиком…

– Пиши меня, командир, – отозвался с самого края поляны рядовой Смолин. – Веселое дело, как раз по мне! Ведь на танках поедем, как же без меня?

В разведроту Смолина отобрали в танковом батальоне, где он служил водителем. Парень был на хорошем счету у командиров, прекрасно разбирался в моторах, и комбату было откровенно жаль с ним расставаться. В разведроте он пришелся очень кстати: в батальоне на вооружении имелось несколько танков, и разведчики не однажды применяли их в своих целях, поэтому требовался человек, способный в полевых условиях при минимально возможных средствах устранить поломку, и рукастый Смолин уже не однажды доказал свою необходимость.

– Пиши меня, капитан! – выкрикнул сержант Рябинкин, стоявший на краю поляны. В роте его звали Шоколадом. У этого белобрысого красавца в каждом кармане всегда было по шоколадке. Он выменивал их у интендантов на часы, на немецкие пистолеты и на все то, что удалось достать в немецком тылу в качестве трофеев. Женщины его любили, и было за что: голосист, красив, сладким кормит, что еще нужно? – Не могу допустить, чтобы такой кипиш мимо меня прошел.

Записалось шестнадцать человек, с учетом четырех пленных немцев оставалось набрать еще пятерых. Галуза рассчитывал, что старший сержант Петр Похотько, как это происходило не однажды, будет в числе первых – одним своим присутствием он вселял в разведчиков уверенность, не говоря уже о том, что имел колоссальный опыт выхода на вражескую территорию. Однако Петр помалкивал и втихомолку смолил ядреный табачок, сидя на облупленном пеньке и опасаясь встретиться взглядом с командиром роты. Что-то его ломало, но какая беда с ним приключилась, понять было невозможно. В чужую душу не заглянешь – сплошь потемки!

Не выдержав, Григорий откровенно поинтересовался:

– А ты как, Петро? Желание у тебя есть пойти с нами?

Находясь в разведке, Похотько мало походил на того человека, каким его наблюдали на отдыхе в тылу – неспешным и обстоятельным, склонным к глубоким размышлениям и содержательному разговору. На вражеской территории он представлял собой сгусток энергии; всегда собранный, предельно внимательный, с мгновенной реакцией и невероятным чутьем на опасность, готовый на обдуманное, но порой граничащее с безрассудством решение.

Трудно было объяснить, как в нем сочетались два столь разных человека…

Похотько поднял на капитана глаза, а в них – какая-то темная муть. Вытащив цигарку изо рта, старший сержант поплевал на большой палец и аккуратно затушил им крохотный красный огонек, спрятал остаток курева в карман и, чуть растягивая слова, заговорил:

– Матушка моя нынче приснилась. Зовет она меня… Ладонью машет… А меня по спине холод пробирает, я и шага не могу сделать – ведь померла она двадцать лет назад. Я потом все по приютам скитался, но дня не проходило, чтобы о ней не вспомнил… Тут меня будто мороком каким-то накрыло, сбросить его со своих плеч или укрыться от него силы не хватает. А она мне говорит: «Скучаю я без тебя, мой сынок, и жду в эту неделю». Я даже ответить ей не успел, проснулся среди ночи, а потом так и не уснул. Если ты, конечно, скажешь, командир, пойду… Может, это мне так привиделось, и ничего за этим нет, – произнес Похотько и поднял глаза на Галузу, уверенно выдерживая его пытливый взгляд.

В редкие периоды Петро можно было увидеть оживленным и разговорчивым, способным на веселую шутку, – в эти минуты в нем словно прорывался осколок его прежней личности, каковым он был до войны: бесшабашный беспризорный хлопец. Ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер. Наверное, именно это позволяло ему не бояться ни бога, ни черта, и оттого шел он всегда первым на самое рискованное задание, не думая о том, вернется ли с него, или суждено успокоиться навеки. Пусть найдется хотя бы один-единственный человек, что поставит свечу за упокой его души, а там и помирать не страшно!

Но сейчас Петро предстал перед капитаном Галузой непохожим на себя прежнего. В глубине его сознания происходили какие-то серьезные смещения, о которых можно было только догадываться. Возможно, причина в том, что у него завязались отношения с рыженькой медсестричкой из медсанбата, с которой планировал нечто большее, нежели легковесные встречи в ее стылой землянке. Не его вина, что он хотел уцелеть в этой бесконечной кровавой передряге, нарожать рыжих детишек и зажить обыкновенной жизнью. А если это действительно так, то Петро переродился и сделался совершенно другим человеком.

А еще у разведчиков была примета: если вдруг кому-то снился вещий дурной сон, то его на задание не брали. Такой человек может не вернуться, хуже того, под угрозой может оказаться и вся группа.

Что такое сон? Это особая субстанция сознания с яркими и броскими картинками, отражающими реакцию на окружающий мир. Это возвращение разума к ценнейшему опыту, полученному на протяжении всей жизни. Мозг, пребывая в спокойствии, ассимилирует и систематизирует все накопленные ранее знания, а потом из глубины бессознательного посылает важные сигналы, полученные извне, преобразовывая их в некие доступные для понимания метафоры, к которым непременно следует прислушиваться. Таким причудливым и замысловатым образом мозг пытается подсказывать правильное решение.

Последние месяцы организм Петро работал на пределе физических возможностей, он не пропускал ни одного выхода в рейд, возвращался «обесточенным», и вот сейчас его истощенный организм дал серьезный сбой и требовал немедленного умиротворения. Ему следовало отлежаться, проспать положенное время, возможно, даже нажраться от пуза! Тогда истощенный организм перезагружается, восстанавливается и предоставляет возможность служить дальше.

Допускать в этот раз старшего сержанта в разведывательный рейд не следовало, и это понимала вся рота. Взгляды каждого из присутствующих устремились на капитана, от которого зависело принятие решения.

– В этот раз ты с нами не пойдешь, – просто заключил Галуза, осознавая, что, возможно, тем самым спасает Петру жизнь: такие сны просто так не рождаются. – Ну а мы уж как-нибудь без тебя справимся, команда у нас собирается боевая.

Похотько едва кивнул и устремил свой взгляд в синюю прореху, образовавшуюся в белых перистых облаках…

Отобрав в предстоящий рейд разведчиков, Галуза привел их в небольшую комнату уцелевшего здания, где еще раз обстоятельно принялся разъяснять задачи группы, а далее без всяких экивоков, посмотрев каждому в глаза, добавил:

– Пройти сорок километров в глубину вражеской территории, конечно же, хорошо… Но будем думать о большем. Чем дальше мы продвинемся, тем легче потом будет идти по разведанной территории нашей танковой бригаде, которая пойдет сразу за нами, а там уже и армии… А значит, мы быстрее вышвырнем фашистов с нашей земли. Выходим завтра ночью! У нас сутки, чтобы завершить свои дела.

Последующие несколько часов разведчиков не трогали. Каждый занимался тем, чем считал нужным: кто-то писал письмо любимой, кто-то просил прощения за причиненные обиды у близких, кто-то просто отдыхал, а кто-то наедался от пуза (тоже важное дело, еще неизвестно, как там сложится с пайкой на вражеской территории). Интенданты, догадываясь о непростом задании разведгруппы, довольствия для них не жалели – кормили по пятому разряду, получая питание прямо со склада. С разведчиками вообще старались не спорить, знали, что те все равно возьмут свое, если уж не уговорами, так силой!

Капитан Галуза и сам был не лишен суеверия, искренне полагая, что его поверья помогают ему уцелеть. А заключались предрассудки в том, что недокуренную папиросу перед выходом в тыл к немцам он тщательно прятал или в блиндаже, или около него, в корнях деревьев. Возвращаясь с задания, Григорий непременно отыскивал окурок и докуривал его до конца. Табачок по возвращении казался ему необыкновенно душистым и сладким. В этот момент, сидя в одиночестве, невольно закрадывалась гадкая мысль: а ведь этого удовольствия могло и не быть, если бы ему не повезло в очередной раз. Везение не может длиться бесконечно, когда-нибудь он может и споткнуться.

Вернувшись в свою комнатку, которую Григорий делил с замполитом, он извлек из кармана пачку «Беломорканала» (сверхценные папиросы в солдатской среде) и, выудив одну «беломорину», сладко закурил. Сделав глубокую затяжку, отложил ее в сторонку и осмотрелся, после чего упрятал окурок за косяк. Здесь его не заприметят. Вот теперь можно и передохнуть…

* * *

Была у разведчиков еще одна примета, быть может самая важная из всех существующих, которой они следовали безукоризненно и которой капитан Галуза подчинялся сам. От блиндажа до места выхода к нейтральной полосе, откуда разведчики уходили в тыл противника, им не должна повстречаться женщина. И совершенно неважно, в каком она чине, при какой должности и в чем заключаются ее обязанности. Женщин быть не должно! В противном случае вся группа возвращается обратно, невзирая на требования начальства и угрозы политработников (однажды у Галузы даже хотели отобрать партбилет).

Разведчикам дважды пришлось возвращаться в блиндаж. Первый раз возврат разведгруппы произошел в январе сорок третьего, когда армия находилась в составе Южного фронта Второго формирования и вела бои с наступающими немецко-румынскими войсками. Натиск удалось сорвать, и на фронте установилось даже некоторое затишье. Именно тогда командующий Южным фронтом генерал-полковник Еременко[115] при поддержке Ставки задумал контрнаступление. В спешном порядке обновлялись данные, рисовались оперативные карты. Требовались новые «языки», и за ними через линию фронта ходили теперь едва ли не ежедневно. В один из выходов разведгруппа столкнулась с походно-полевой женой командира дивизии, в полном составе вернулась в расположение и категорически отказалась выходить в этот день в рейд. Протест разведчиков докатился до командарма, дело принимало серьезный оборот. Отказникам грозил трибунал. Однако довольно быстро командование уяснило, что ни штрафбатом, ни расстрелом разведчиков не запугать. Всякое видали! Не помогли ни долгие уговоры, ни душевные беседы. Тогда командир дивизии вызвал в штаб командира роты капитана Галузу и потребовал, чтобы тот объяснил ему причину нежелания разведчиков выходить за линию фронта. Обстоятельно, негромким, но твердым голосом, уверенный в своей правоте Григорий поведал ему о суевериях разведчиков.

Командир дивизии неодобрительно покачал головой, потом велел ординарцу принести для него и для Григория крепкого чаю и произнес:

– Чудно, однако… Знаю, что разведчики и дьявола-то не боятся, а тут вдруг переполошились при виде обыкновенной бабы! Значит, все-таки не такие уж вы непробиваемые? Переполошились!

– Никак нет, товарищ генерал-майор, не из-за страха мы вернулись! Едва ли не каждый день жизнью рискуем, уже привыкли. Убьют так убьют! Как говорится, не ты первый, и не ты последний. Но есть вещи, которые мы соблюдаем безоговорочно. Таков порядок! Не нами заведено, и не нам его нарушать. Ну не можем мы его переступить, товарищ генерал-майор, при всем нашем желании, это сильнее нас!

– Ишь ты, куда хватанул! Знал я, конечно, что вы немного не такие, как все остальные бойцы, но никак не предполагал, что до такой степени… Хорошо, считайте, что я вошел в ваше положение. Никакого трибунала вам не будет! Ну а завтра-то вы сумеете пойти? – с надеждой спросил командир дивизии. – А то вдруг потом скажете, что погода нелетная, или еще что-нибудь выдумаете. – Рубанув ребром ладони по шее, он добавил: – Вот так нам «язык» сейчас нужен! Напротив нас какая-то часть стоит, судя по всему, новая, а мы о ней ничегошеньки не знаем. Может, немцы тоже против нас чего-то замышляют!

– Так точно, товарищ генерал-майор! Завтра сможем! – охотно отозвался Григорий и немного тише добавил: – Если, конечно, на нашем пути не встретится какая-нибудь женщина.

– Обещаю, что ни одной не будет! Лично прослежу за всем этим… мероприятием! Если потребуется, так я их сам буду перед вашей группой метлой разгонять! – одарил капитана морщинистой улыбкой командир дивизии.

– Это излишне, – серьезно ответил Галуза. – Постараемся справиться собственными силами.

Еще около часа пили крепкий грузинский чаек с колотым желтоватым сахарком; Галуза охотно отвечал на расспросы генерала, живо интересовавшегося его довоенными делами; а когда разговор подошел к завершению, командир дивизии расплылся в широкой улыбке и произнес на прощание:

– А знаете, я ведь сам чертовски суеверен! Стараюсь не подниматься с левой ноги.

Суровое лицо капитана Галузы тоже расползлось в добродушной улыбке. Трудно было понять, то ли генерал говорил всерьез, то ли подшучивал над невинными страхами дивизионных разведчиков.

Осталось тайной, действительно ли генерал разгонял медсестер и связисток метлой, или ему достаточно было крепкого мужицкого словца, чтобы нагнать на женщин страх и разогнать их по своим блиндажам да землянкам, но в следующий свой выход разведчики вообще никого не повстречали на своей дороге. Отсутствовали даже обычные провожающие, традиционно желавшие им доброго пути.

Этот рейс был едва ли не самым удачным в их военной биографии. Тогда разведчикам удалось углубиться на двадцать километров в немецкий тыл, где они захватили штабной легковой многоцелевой армейский автомобиль Volkswagen Typ 82 вместе с майором из штаба армии. В толстом портфеле старшего офицера скрывались важные документы и оперативные карты с расположением немецких подразделений, которые в значительной степени помогли победно и с большим преимуществом решить исход тактического сражения.

Второй случай, когда разведчики отказались выходить в тыл противника, произошел около полугода назад. Прямо на них с канистрой, наполненной водой, вышла молоденькая медсестра и, увидев разведчиков, растерянно заморгала глазами и спряталась в своей землянке.

Вопрос решился куда быстрее, чем в первом случае. Командир полка отчитал всех, кто, по его мнению, был повинен в срыве выхода разведгруппы в тыл противника. Затем вызвал к себе Галузу и клятвенно заверил, что подобного больше не повторится. Он даже пошутил по этому поводу, что ему лично пришлось отдавать приказ поставить у женского блиндажа караул, чтобы ни одна из связисток не выскочила случайно навстречу разведчикам с пустыми ведрами…

И вот теперь очередное задание. Возможно, самое главное в его жизни…

Глава 17

27 июля 1944 года «Скажи, что я приходил»

Ночная пора, птицы онемели. Округу крепко накрыла безмятежность, будто бы и войны не существует. На темном небе, лишенном облаков, пробивая вселенскую черноту, яркими светлячками проступили синевато-зеленые звезды. Посеребренной круглой миной на небосводе проступила луна, отражение которой мерцающей дорожкой упало в близлежащее озеро. Где-то совсем далеко в небесах раскаленными белыми линиями засверкали молнии. Вдруг громкоголосо, воспользовавшись кратковременной паузой в войне, заверещали цикады.

В местечке Мешкучае, где расположилась Молодечненская механизированная бригада, также царила тишина. Шауляй был освобожден нынешним утром, а потому уже ничто не могло помешать выходу разведгруппы в глубокий тыл немцев.

В десять часов вечера капитан Галуза велел личному составу построиться рядом с бронемашинами. Прошел вдоль строя, потом подошел к легкому танку, стоявшему в самом конце, ковырнул пальцем броню и распорядился:

– Вымыть машины как следует! Чтобы блестели! Даю полчаса!

Экипаж беспрекословно принялся за работу. Из близлежащего озера в ведрах принесли воды и швабрами принялись наводить порядок и отдраивать приставшую на броню грязь.

Строгий приказ имел смысл. Месяц назад разведка выехала в предместья Вильнюса на грязном бронетранспортере, который нежданно-негаданно остановила полевая жандармерия на мотоциклах. Командир патруля, грузный немец лет сорока пяти, поинтересовался у экипажа, почему это немытая бронемашина разъезжает по тыловым частям. Майор из дивизионного штаба, вышедший в тот день с разведчиками и прекрасно знавший немецкий язык, долго и нудно оправдывался перед строгим немецким фельдфебелем из полевой жандармерии, что весь день на бронетранспортере они подвозили боеприпасы к переднему краю, куда русские стягивают значительные силы, поэтому еще не успели заняться внешним видом машины. Терпеливо выслушав сказанное, командир жандармского патруля великодушно разрешил им следовать дальше.

В тот раз разведчикам крупно подфартило, все могло закончиться куда печальнее. Следовало избегать неприятных случайностей, а потому отдраить машину до лоснящегося блеска было бы совсем не лишним.

Когда построились вновь, гусеницы танков блестели, да и башни броневых машин смотрелись как-то новее. В этот раз строй пополнили четыре немца, расположившись в самом конце (майор в офицерской шинели и трое пехотинцев); немного позади, видно не особо доверяя перебежчикам, застыли два автоматчика. Остановившись напротив Кристиана Шварценберга, Галуза произнес:

– Переведи своим приятелям, чтобы не чинили нам никаких препятствий… Мы этого можем не понять, а на воспитательную работу у нас времени нет, сразу пустим в расход! Рядом с каждым водителем будет сидеть наш боец, прекрасно владеющий финкой. Если что пойдет не по плану, вопросов задавать не станет…

– Напрасно вы так, – обиженно произнес немец и, повернувшись к товарищам, перевел сказанное. В ответ лишь слабые улыбки – каждый из них осознавал, на что идет, а потому вопросов не задавали.

Сделав бойцам последние внушения и проверив выполнение приказов, отданных накануне, капитан Галуза велел всем разойтись: до выхода оставалось совсем немного, а рейд обещал быть непростым, следовало завершить все дела, чтобы потом не было сожалений.

У самого капитана тоже оставалось одно небольшое дельце – надо было попрощаться с Ноябриной: не поймет, если уедет, не повидавшись.

Григорий подошел к ее блиндажу, постучал в крепко сколоченную дверь и попросил разрешения войти, однако никто не отозвался.

– Товарищ капитан, вы к Нине? – врасплох застал его бодрый голос за спиной.

Повернувшись, Григорий увидел медсестру Полину – задорное милое существо, с которой проживала Нина.

– Да. Где она?

– Она сейчас в госпитале, очень много раненых привезли. Идут буквально потоком, – погрустнела девушка. – Это после освобождения Шауляя.

– Понятно… – не без труда выдавил из себя Галуза. – В госпиталь я уж не пойду, времени нет. Передай Нине вот что… Скажи, что я приходил, – произнес он и, попрощавшись, зашагал в расположение.

– Обязательно передам! – уже в спину ему выкрикнула Полина.

Глава 18

27–28 июля 1944 года «Надеемся на добрый прием»

В половине двенадцатого ночи проводить разведчиков в рейд пришел командир механизированной бригады подполковник Стародубцев. Он душевно, по-отечески поговорил с разведчиками. Угостил их папиросами «Казбек», которые держал для особого случая, и пошел осматривать бронемашины, стоявшие в ряд. Подошел к немецким бронетранспортерам, пропахшим пороховой гарью, и почувствовал, как в жилах понемногу закипает кровь. Так бывало всегда, когда он видел бронированного врага. Вот только сейчас немецкий бронетранспортер должен послужить правому делу.

Сергей Васильевич перевел взгляд на советский легкий бронеавтомобиль БА-64 и вместо привычной красной звезды на башне увидел ненавистный черно-белый «балочный крест». Понимал, что машине следовало на время облачиться во вражью личину, чтобы выполнить поставленную командованием задачу, но левая сторона груди, вопреки его сознанию, болезненно сжалась. Подполковник Стародубцев, стараясь пересилить боль, скривил губы. Миновала долгая минута, прежде чем приступ отступил.

Равнодушно глянув на обеспокоенного капитана Галузу, он произнес:

– Вижу, что подготовился основательно. Даже машины, смотрю, надраили!

– По-другому нельзя, товарищ подполковник, – скупо улыбнулся Григорий. – У меня к вам будет незначительная просьба.

– Что за просьба? – внимательно посмотрел на него подполковник.

Вытащив из кармана «треугольник»[116], Галуза протянул его Стародубцеву со словами:

– Если я не вернусь, перешлите, пожалуйста, письмо матери.

– Передам, – пообещал командир бригады. – Но я тебе его верну при нашей следующей встрече.

– Я тоже на это рассчитываю, товарищ подполковник.

Сергей Васильевич поднялся на броню полугусеничной машины. Критически осмотрел со всех сторон, заглянул внутрь. Умеют немцы боевую технику делать, в изобретательности им не откажешь. Внутри бронетранспортер выглядел едва ли не на полметра шире бронеавтомобиля БА-64, а значит, имеет возможность взять десант из десяти человек. А это уже серьезная сила! Боевой массы побольше, одна пушка чего стоит! Двигатель помощнее. Корпус оставался открытым, крыша отсутствовала. Если непогода, тоже не беда, можно натянуть брезентовое полотно. Посадка и высадка десанта осуществлялись с кормы корпуса, где была встроена двустворчатая дверь. Весьма удобно, когда нужно быстро десантироваться.

– После того как вернетесь, прокачусь на этой машине. Интересно посмотреть, какая она в деле, – сказал Стародубцев.

– Уверен, что так и будет. Разрешите переодеться, товарищ подполковник?

– И в какую форму ты решил переодеться? – полюбопытствовал Стародубцев.

– В форму обер-лейтенанта[117].

– Чего же так скромно-то? – хмыкнул Сергей Васильевич. – Это ведь всего лишь старший лейтенант, а ты уже давно капитан. Можно было бы и в оберст-лейтенанта[118] переодеться. Заслужил. Уверен, что ты еще и генералом станешь!

– Просто другой формы не нашлось.

– Ну, тогда другое дело. Разрешаю!

Галуза достал из бронетранспортера немецкую форму, быстро переоделся и приказал:

– Становись!

Разведотряд охотно выстроился в одну шеренгу и терпеливо дожидался, когда подполковник осмотрит остальные машины.

Спрыгнув с корпуса танка, Стародубцев подошел к командиру разведроты.

Переодевшись в форму обер-лейтенанта вермахта, Галуза, не желая ладонью прикасаться к чужой полевой пилотке, лишь поднял руку, расправил плечи и обратился к командиру бригады:

– Разрешите выступать, товарищ подполковник!

Командир бригады слегка подтянулся, расправил плечи, отчего сделался заметно выше, развернув ладонь в прямую линию, приложил кончики пальцев к фуражке и произнес:

– Разрешаю! А я уж за тобой следом. Связь поддерживаем непрерывно.

– Ну что, друзья, – повернулся Григорий к личному составу, – по коням!

Через минуту громко и натужно заработали двигатели бронетехники. Расторопно и привычно, как если бы всю жизнь разъезжали в кузовах немецких машин, бойцы попрыгали в полугусеничные бронетранспортеры SdKfz-251. Водители неспешно разместились в советских бронеавтомобилях; танкисты заняли места за рычагами легких танков.

Дождавшись, когда все разместятся, капитан Галуза залез в головной бронетранспортер и громко обратился к Кристиану:

– Скажи водителю, пусть жмет на полную катушку! У нас коридор в тридцать минут, чтобы выбраться на дорогу. Артиллеристы уже засекли время и долго дожидаться не станут. У них своя задача. Не уложимся – станем целью для своих же!

– Понял, – весело ответил майор Шварценберг и быстро передал приказ водителю.

Немец энергично кивнул белобрысой головой, и шестицилиндровый карбюраторный двигатель усиленно загудел. Машина плавно тронулась, водитель привычно переключил скорость на повышенную передачу, и бронетранспортер яростно ринулся в вязкую и мягкую темноту.

Включив радиостанцию, Галуза строго заговорил в переговорное устройство:

– Командирам экипажей по ходу движения следить за всем, что происходит снаружи. Мелочей не бывает! Фиксируйте скопление людей, техники, военные строения, расположение частей. Отмечайте, где стоит полевая артиллерия, где расставляли огневые позиции пулеметов, наблюдательные посты и пункты! Короче, все, что потребуется командованию для корректирования предстоящей операции. Не забывайте наносить координаты увиденного на карты. Потом обо всем мне доложите!

– Есть, доложить! – послышалось в ларингофоны.

Километров пять торопились по нейтральной полосе – сплошная пересеченная местность, усложненная глубокими оврагами и перелесками, с рядами колючей проволоки и минными полями. Едва приметными вешками обозначена узкая разминированная полоса (саперы молодцы, поработали на славу). Свернули в густой лес, заглушили моторы и осмотрелись. Через бреши в кронах в восьмикратный полевой бинокль просматривался немецкий наблюдательный пункт, замаскированный под бугор. Его выдавала береза с чахлой высохшей кроной. На поле, стараясь не привлекать к себе внимания, с десяток немецких солдат, готовясь к наступлению советской армии, минировали площади возможного прохода танков. Зафиксировав наблюдения, колонна двинулась дальше.

Нейтральную полосу, взрыхленную снарядами и разрезанную в четырех местах глубокими окопами, пересекли за семь минут. Далее съехали в глубокий лог, поросший по бортам мягкой, сочной травой, по дну которого сбегал тонкий искрящийся ручеек, а затем устремились по накатанной дороге, по обе стороны которой черными сугробами произрастал порезанный осколками кустарник.

Уже выбираясь из оврага, головной бронетранспортер съехал в глубокую яму, заполненную темно-коричневой жижей. Вхолостую провернул траками, а потом агрегаты силовой передачи поднапряглись – сто лошадиных сил зло зарычали и легко выдернули девятитонную машину из вязкой грязи. Далее потянулось ровное асфальтированное полотно трассы, лишь местами побитое гусеничными траками тягачей и танков. Мелкими камушками по брезентовой крыше застучал незлобивый дождь – запала у него минут на пять, потом иссякнет, а далее – только рычание моторов. Через дымку облаков пробилась вездесущая луна. Ничего романтичного – бледная и холодная, будто оскалившийся череп, а темные пятна на ее поверхности – будто запекшаяся кровь, война забрызгала и ее.

– Держаться в колонне, не отставать! – прокричал по рации капитан Галуза.

Проехали еще километра три: мимо нескольких выгоревших изб, стоявших на обочине, глядевших в душу пустыми, почерневшими окнами; мимо скошенного поля с порыжевшими скирдами соломы, стоявшими близ дороги; миновали крохотную речушку, через которую был переброшен балочный мосток. Впереди показались очертания командирской машины «Хорьх-901, тип 40». Автомобиль стоял близко у обочины, спрятавшись капотом в глубокой тени разросшихся вдоль дороги деревьев; длинный кузов, выставленный на середину дороги, не позволял колонне проехать. Наверняка машина на скорости хотела обогнуть видневшуюся впереди большую черную яму с неровными краями, напоминавшую преисподнюю, но ее развернуло, отбросило на обочину, и двигатель заглох. В последнее время с военными машинами подобное случалось часто. Такие полноприводные машины с независимой подвеской годятся для европейской бескровной войны или для каких-нибудь незаметных сражений в обжитых районах Северной Африки, но только не для Восточной Европы. В серьезном бездорожье они ненадежны. Скверные дороги способны разбить на мелкие осколки любой технический немецкий гений.

Водитель с нашивками обер-фельдфебеля[119], обрадовавшись появлению на пустынной ночной дороге немецкой бронированной колонны, сорвал с головы пилотку и принялся отчаянно ею размахивать, требуя остановки.

– Что делать? – озадаченно спросил Шварценберг, разглядывая на дороге тощую фигуру водителя.

Повернувшись к младшему сержанту Твердохлебову, сидевшему неподалеку, капитан Галуза произнес:

– Выгляни из кузова, махни ему рукой, чтобы отвалил!

Твердохлебов, переодетый в форму пехотинца вермахта, встал на скамью и махнул оберфельдфебелю, чтобы тот отошел в сторону. Но водитель продолжал усиленно размахивать пилоткой, взывая о помощи.

– Тарань автомобиль! – приказал Галуза. – Не брать же его с собой… Нигде не останавливаться!

Водитель бронетранспортера, услышав перевод, понимающе кивнул и, не сбавляя скорости, ударил бронированным крылом в боковую часть лощеного «хорька». Свет фар осветил перепуганного водителя, в страхе шарахнувшегося в сторону от бронетранспортера. Штабной автомобиль, не ожидавший такого непочтения, отлетел за обочину и, перевернувшись, уткнулся капотом в глинистое дно кювета.

Колонна из девяти бронированных машин промчалась мимо, а ошарашенный обер-фельдфебель, оставшийся на дороге, еще долго смотрел вслед удаляющейся военной технике.

Проехали километров пять, когда повстречали колонну пехотинцев, двигающуюся под присмотром немолодого лейтенанта в заштатный городок Ионишкис[120]. Бронетранспортер убедительно просигналил, давая понять, чтобы марширующие потеснились. С откровенной неохотой и с большой неприязнью к транспортному средству пехотинцы прижались к обочине.

Миновав марширующую колонну на предельной скорости, разведчики двинулись дальше, раздвигая фарами глубокую темноту. Впереди еще две легковушки грязно-зеленого цвета: одна с открытым верхом – Stoewer R200, в которой на заднем сиденье сидел полковник; другая с брезентовым верхом – VW Kubelwagen Typ 82.

Водитель бронетранспортера коротко просигналил. Легковые автомобили не потеснились, полковник даже не глянул в их сторону. Похоже, что у него дела были куда более важные, чем у спешившей бронеколонны.

– Сбрось их с дороги! – приказал Галуза.

Водитель с видимым удовольствием потеснил Stoewer R200. Раздался скрежет рвущегося металла, утонувший в отчаянном крике водителя. Стараясь остаться на дороге, он даже прибавил скорость, но многотонный бронетранспортер уверенно удерживал свою добычу и продолжал прижимать автомобиль к краю дороги. Капитан Галуза увидел расширенные от ужаса глаза полковника – похоже, он уже распрощался со своей жизнью. Двухтонный автомобиль окончательно потерял управление и, громко барабаня поломанными подвесками, скатился в глубокую яму.

Впереди, не выказывая никакого желания дать дорогу бронированной колонне, двигался ухоженный VW Kubelwagen Typ 8. Удар бронетранспортера пришелся в левый угол багажника автомобиля. Будто бы растерявшись, машина резко свернула вправо, тем самым подставив под удар кузов шедшему следом второму бронетранспортеру. Раздался сильный стук бронированного металла о закаленную сталь, и автомобиль опрокинулся набок. Колонна, не задерживаясь ни на секунду, устремилась по затемненной дороге.

Далее встречались лишь мотоциклы, дисциплинированно прижимавшиеся к обочине.

– Скоро будет река Муса[121], – сообщил Галуза, подсвечивая карту фонариком. – Немцы хотят взорвать мост перед самым нашим наступлением, а сейчас он им нужен. Если они его взорвут, то продвижение танковой бригады будет затруднено. Надо им помешать.

Оливковым маслом широко разлился во все стороны рассвет. Подъехали к реке, через которую несколькими горбатыми пролетами был переброшен мост. Левый берег пологий, заросший камышами и тростником; заболоченный, неуютный, с высокими кустами, на которые ложились клочья утреннего тумана. В самой середине реки возвышался узкий островок, поросший высокими вязами, в корнях которого белеющими костями проступал известняк. Поверхность водоема от порывистого ветра то и дело покрывалась мелкой боязливой рябью, а в воду длинными ресницами спадали ветви разросшихся ив.

Проезд на мост был перекрыт шлагбаумом, подле которого несли караул трое солдат, вооруженных карабинами; четвертый скрывался за каменной высокой кладкой, через квадратную амбразуру которой воинственно выпирал ствол немецкого пулемета MG 42[122], прозванный фронтовиками за высокую скорострельность «косторезом». Вплотную к шлагбауму стояла каменная сторожка, где прятался от непогоды караул. Под мостом трое саперов укрепляли на бетонных столбах моста взрывчатку, которую следовало взорвать в случае наступления советских войск.

– Колонне остановиться и ждать моего дальнейшего распоряжения. Если подниму руку вверх – караул уничтожить! Младший сержант Твердохлебов – за мной! Ну что, Кристиан, потопали вместе! Хочется посмотреть на тебя в деле.

Шванценберг неторопливо вылез из бронетранспортера и уверенно, в сопровождении Галузы и Твердохлебова, одетых в немецкую форму, направился к мосту. Кристиан как-то сразу изменился, теперь это был не перебежчик, высказавший желание сотрудничать с русскими, а чопорный прусак, вкусивший вкус власти. Осанка выпрямилась, плечи расправились, сухощавое лицо приняло подобающую строгость. Полевая форма на нем сидела безукоризненно, а в сапогах, начищенных до блеска (оставалось удивляться, когда он успел надраить посеревшие от грязи голенища), отражалось сияние уже угасающих звезд.

Он по-хозяйски подошел к мосту, как может вышагивать только бравый вояка, повидавший всякого, хмуро посмотрел на вытянувшихся перед ним солдат, на их бравое приветствие и, слегка вскинув руку, приказал:

– Поднимите шлагбаум, мне нужно проехать!

– Это невозможно, господин майор, – ответил начальник КПП, худенький унтер-фельдфебель[123].

Шварценберг сурово поинтересовался:

– Что тут у вас еще?

Капитан Галуза с сержантом Твердохлебовым в качестве сопровождающих стояли немного позади майора, цепко наблюдая за происходящим. Саперы прилаживали к взрывчатке шнуры, чтобы взорвать мост дистанционно. Действовали без спешки, обстоятельно, понимая, что соединения русских находятся далеко.

Григорий перевел взгляд на Твердохлебова, который в немецкой форме выглядел настоящим прусаком. А ведь пришлось провести с ним разъяснительную беседу, прежде чем он согласился надеть на себя немецкую форму.

– По приказу обергруппенфюрера[124] Еккельна[125] минируем мост, – объяснил унтер-фельдфебель.

Об Еккельне советской разведке было уже известно немало. Он был одним из любимцев рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. В начале 1943 года тот вызвал в канцелярию Еккельна и доверил ему провести карательную антипартизанскую операцию на севере Белоруссии, названную «Зимнее волшебство»[126].

С присущей ему энергичностью Еккельн взялся за исполнение приказа. В ходе широкомасштабной операции, проходившей с февраля по апрель 1943 года, украинские, латышские и литовские каратели сожгли вместе с жителями сотни деревень, тысячи людей были расстреляны и еще десятки тысяч вывезены на принудительные работы в Германию. За успешно проведенную операцию Еккельн был награжден Золотым немецким крестом.

После проведения этой карательной операции за Еккельном началась серьезная охота советской военной разведки: было выделено несколько групп для его уничтожения, но всякий раз что-то срывалось – то он отменял свои поездки, то фугасы, заложенные на пути следования его машины, разминировались, а то вдруг сами разведчики оказывались под наблюдением. В середине июня поступила достоверная информация, что обергруппенфюрер Еккельн должен побывать с инспекцией в Минске и в Борисове 24 июня. Разведгруппа, в которой участвовало и подразделение капитана Галузы, поджидало его на одной из проселочных дорог близ Борисова. Но в обозначенное время Еккельн так и не появился. Разведчикам срочно пришлось эвакуироваться, а 29 июня началась Минская операция, и уже к концу дня 3 июля Минск был освобожден.

Восточнее Минска образовался большой котел, в котором оказалось сто пять тысяч немецких солдат. Не пожелав сдаваться, группировка была разбита в первой декаде июля, а те немногие, что еще оставались живы, были взяты в плен. Военная контрразведка «Смерш» надеялась отыскать Еккельна среди попавших в плен. К тому времени выяснилось, что за ним числится еще одно большое преступление – концлагерь «Саласпилс», размещавшийся на территории Латвии и еще находившийся на территории, оккупированной немцами. Но отыскать его так ине удалось: как сообщили пленные, он отбыл в Берлин за день до наступления Красной Армии.

За концентрационный детский лагерь смерти «Саласпилс» обергруппенфюреру Еккельну предстояло ответить по отдельному счету. Порядки в концлагере отличались бесчеловечностью: детей отбирали у матерей и загоняли в отдельный барак, где устраивали над ними эксперименты и выкачивали кровь для солдат немецкой армии. Обескровленные и истощенные дети, лишенные должного питания, умирали тысячами из-за болезней и отсутствия ухода. По показаниям пленных, концентрационный лагерь «Саласпилс» охранял латышский отряд СД под командованием лейтенанта Конрада Калейса[127].

– Вот как… А я как раз спешу на встречу к обергруппенфюреру Еккельну, – проговорил Шварценберг. – У меня для него важное донесение от генерал-фельдмаршала Моделя.

– Насколько оно важное? – задумавшись, поинтересовался начальник контрольно-пропускного пункта.

– Настолько важное, что меня сопровождают девять бронемашин. Вас устроит такой ответ?

– Ничем не могу помочь. Таков приказ! Для проезда через мост требуется специальное разрешение.

– Воюю не один год, но не слышал приказов, чтобы не пропускали бронеколонну! И с чем же это связано?

Дежурный неопределенно пожал плечами:

– Мне трудно сказать, у начальства какие-то свои соображения. Возможно, потому, что русские могут появиться с минуты на минуту.

– Уж не принимаете ли вы меня за русского?! – возмутился Шварценберг.

– У меня приказ пропускать только по специальному разрешению! Вам лучше не спорить и вернуться обратно.

– Что?! Обратно?! Мне пришлось изрядно поплутать по этим чертовым лесам, переезжать через минные поля, чтобы добраться до этой дыры! Трижды мы попадали под обстрел русской артиллерии, дважды нас едва не накрыли бомбардировщики, за время пути я потерял половину личного состава, а вы мне тут говорите, чтобы я возвращался обратно! Мне проще расстрелять вас, чем совершать крюк в двадцать километров, – возмущенно проговорил Шварценберг и потянулся к кобуре пистолета.

– Господин майор, вам не следует так горячиться, можете проезжать, – наконец разрешил начальник контрольно-пропускного пункта и махнул рукой, давая сигнал поднять шлагбаум.

– В своем докладе обергруппенфюреру Еккельну я обязательно упомяну вас, – пообещал Шварценберг.

– В этом нет никакой надобности, – ответил дежурный.

Черно-белая преграда поползла вверх, предоставляя возможность двигаться колонне дальше, и Шварценберг направился к поджидавшему его бронетранспортеру, уверенно вошел в распахнутую дверь кузова и устроился на своем месте. Капитан Галуза вместе с младшим сержантом Твердохлебовым сели по другую сторону борта позади водителя. Включив радиостанцию, Григорий заговорил:

– Через мост едем аккуратно, без всякой спешки. Останавливаемся за мостом метрах в пятидесяти.

Немецкие саперы закрепили под опоры моста мины и, присев на округлых валунах, задымили табаком, наблюдая за проезжающей колонной.

Командирский бронетранспортер въехал на мост, под которым неширокая, петляющая река с поймой и густыми лесами, разросшимися по обе ее стороны, выглядела мирно и очень живописно. Бои здесь проходили в июле сорок первого, так что покалеченная земля успела залечить свои раны. Воронки от разрывов затянулись высокой осокой, а леса, прореженные снарядами, обзавелись молодой порослью, спешно восстанавливая первоначальный облик.

Колонна остановилась на небольшом холме сразу за мостом. В воздухе на какую-то минуту повис едкий сизый дым, но слабый ветерок, потянувшийся с русла реки, безжалостно разметал на клочки дымовую завесу. Шварценберг попросил у сержанта Косых табачку и, неумело свернув цигарку, закурил.

– Крепкий табак. А знаете, как он у нас называется? – повернулся он к Галузе.

– И как же? – хмыкнул Григорий.

– Сталинская нарезка!

– Ишь ты, куда хватил! Сталин другой табак курит.

– Может быть… А вот этот пулемет, – показал он на ППШ в руках Твердохлебова, сидевшего напротив, – мы называем «швейная машинка».

– Верно подмечено… Ни одного фрица к земле пришила, – сказал Галуза, включил радиостанцию и, надев наушники, обратился к лейтенанту Ивану Чечулину, ехавшему в бронеавтомобиле замыкающим: – Ваня, давай вдарь как следует из пулемета по этим отдыхающим саперам! А я тебя артиллерией поддержу! Не забудь в живых одного оставить. Допросить нужно, что там нас дальше ожидает.

– Есть, товарищ капитан! – бодро отозвался лейтенант.

Восьмигранная башня бронеавтомобиля повернулась, слегка скрипнул ручной тормоз-зажим, ствол танкового пулемета замер, а затем принялся хищно выбирать подходящую цель.

– Потеснись, – сказал лейтенанту Галуза и встал за штатным щитом к противотанковой пушке тридцать седьмого калибра. Легко отыскал каменную сторожку у моста со шлагбаумом. Заметил удивленные лица дежурных КПП, смотревших в их сторону. Саперы, почувствовав неладное, побросали курево и зашагали в сторону моста; третий солдат, немного поотстав, подхватил с травы противотанковое ружье. А вот это уже лишнее! С бронеавтомобиля заколотился в истерике танковый пулемет, выплевывая из длинной трубы раскаленный металл. Солдаты, не успев разбежаться, полегли на мосту.

Громко и злобно дважды кашлянула противотанковая пушка бронетранспортера: сторожка взорвалась каменными осколками, раскидав их далеко во все стороны. Следующий громкий артиллерийский выстрел поломал крепкую кладку и взрывной волной изуродовал человеческие тела.

Вот и весь бой! Несколько секунд царило умиротворение, в воздухе сгустившимися потемками зависла каменная пыль. Прозвучавшая пальба казалась нелепой среди пасторальной природы. Казалось, что такая тишина может продолжаться бесконечно, но неожиданно в бронированный щит злобно зацокали пули, одна из которых, просвистев у самого уха капитана, сердитым дыханием обожгла ему лицо. Григорий расторопно нырнул за щит, укрываясь от свинцового дождя, и, глянув в смотровое стекло, попытался выявить автоматчика. «Он где-то поблизости. Нахально шмаляет, будто бы у себя дома».

Всмотревшись в предутренние сумерки, капитан заприметил сначала невысокую стену, безжалостно разбитую снарядами, в нескольких метрах от нее едва заметное шевеление в обломках кирпичей, затем глянул в прицел противотанковой пушки, налаживая ствол на темное пятно поверх кирпичных обломков, и с башни бронеавтомобиля вновь прозвучала длинная пулеметная очередь, в щебень разбивая груду кирпичей. Ей в ответ, огрызаясь, коротко тявкнул автомат и тотчас умолк. Посмотрев в бинокль, Галуза увидел на камнях распластанное неподвижное тело. Это был тот самый худощавый унтер-фельдфебель, что дал разрешение проехать по мосту.

– Косых, Смолин и Гурьев – разминировать мост и сразу обратно! Времени у нас немного. Косых, за старшего! – приказал Григорий. – «Язык» нам нужен, посмотри повнимательнее. И осторожнее будь. Затаился он там.

– Сделаю, товарищ капитан, – охотно откликнулся сержант.

Перепрыгнув через борт бронетранспортера, разведчики заторопились к мосту.

Утренняя полумгла понемногу освобождала из плена лесок, произраставший неподалеку; темно-желтые снопы хлеба, торчавшие на скошенном поле невысокими буграми; небольшой неубранный участок, засаженный овсом. Колосья от тяжести зерен склонились в поклоне, потемнели, набрали урожайную силу, сделавшись пушистыми.

Туман все более редел, разрывался на неровные полупрозрачные лоскуты, оставаясь лишь в ложбинах и ямах, где понемногу растворялся. С холма просматривалась вся низина до следующей высотки, выглядевшая не столь безлюдно, как показалось поначалу. Война пощадила долину, лишь местами нашпиговала железом и свинцом коричневые поля, где разворачивались сражения местного значения. В отдельных хуторах можно было увидеть вырванный снарядом угол дома или обрушенную стену; в крышах зияли провалы; по двору валялись расщепленные и поломанные бревна.

Над местностью близ горизонта закружился немецкий самолет-разведчик. Именно такие самолеты используются в качестве артиллерийских корректировщиков, значит, немцы что-то замышляют.

Двигатели бронемашин утробно рокотали, дожидаясь задержавшихся саперов. Вскоре они появились, подталкивая вперед связанного немца. Затолкав «языка» в первую машину, быстро расселись по местам.

– Все в сборе? – спросил Галуза.

– Так точно, товарищ капитан, даже на одного больше, – показал Косых на связанного немца.

– Что-то от него солярой тянет…

– Так оно и есть, – охотно откликнулся сержант. – В бочке с соляркой прятался.

Галуза скомандовал по внутренней связи:

– Внимание всем экипажам! Двигаемся строго колонной на хорошей скорости, километров около пяти-шести, далее, судя по карте, смешанный лес, вот в него и сворачиваем.

Заданную дистанцию проскочили быстро, впереди не было никаких препятствий, их никто не преследовал. Колонна въехала на косогор, поросший молодыми деревьями, и боевые машины затерялись среди густой листвы, как если бы их не было вовсе.

Капитан Галуза развернул карту. Колонна проехала около тридцати километров. Оказывается, преодолеть такой километраж – вполне посильная задача. Теперь нужно ехать дальше и как можно глубже войти на территорию противника. Самое время, чтобы передать разведданные подполковнику Стародубцеву.

Включив рацию, Галуза велел подойти к нему командирам экипажей, чтобы доложили о своих наблюдениях во время продвижения. Интересно было услышать, что именно они обнаружили, и сравнить с тем, что удалось наблюдать самому. Парни не первый год в разведке, имели колоссальный опыт в заходе на оперативную глубину вражеских позиций, умели анализировать, и их цепкие глаза позволяли точно провести планирование.

Первым докладывал старший сержант Нелюбин, командир замыкающего колонну бронемобиля: дядька лет сорока, степенный и скупой на слова, он даже не говорил, а словно дарил каждое слово. Выглядел сержант значительно старше своих лет: серая пористая кожа и бурые зубы – не самое удачное сочетание, а еще обильная седина на висках.

– Вот здесь, у самой нейтральной полосы, заметил три дзота. Хорошо замаскировали… Сверху на деревянную кровлю метра полтора земли насыпали, а амбразуру каким-то сеном заложили, просто так не разглядишь.

Нелюбин видел в темноте как кошка, это уже природа, такое не наработаешь, все его предки были искусными охотниками. Такая способность старшины поначалу Галузу слегка настораживала, даже вызывала некоторое недоверие, но потом, не единожды убедившись в правоте его наблюдений, он более не сомневался. Ему бы снайпером служить, а он разведку выбрал. Появление Нелюбина в разведроте Григорий считал большой удачей.

– А вот далее за нейтральной полосой два вкопанных танка. Дула вверх задраны, ветками обложены. Поначалу я стволы за деревья поваленные принял, а потом, смотрю, немцы на них чехлы надели.

Вторым докладывал ефрейтор Балакирев, двадцатилетний парнишка со смазливыми чертами лица. Но внешность парня была обманчивой – на фронте уже два года, а для войны это почти что вечность. Смел, дерзок, уничижительных шуток не терпел, был остер на язык, а потому с ним старались не связываться.

– Вот на этом участке аэродром, – уверенно ткнул пальцем в коричневое пятно на карте Балакирев.

– Почему так считаешь?

– Мы когда через лес проезжали, я небольшое поле увидел, а на нем огонек сверкнул. Палатки для развертывания части можно и в другом месте поставить, хоть в лесу! Так что вот там только аэродром может быть.

– Доложу Стародубцеву, пусть имеют в виду, – произнес Галуза.

Выслушав все доклады, он связался по рации с командиром бригады подполковником Стародубцевым:

– «Волга», я «Вятка», как слышите меня?

Через сильный треск и эфирные шумы, то затихающие, а то вдруг усиливающиеся, пробился низкий, с легкой хрипотцой голос подполковника Стародубцева:

– Я «Волга», слышу тебя хорошо. Доложить обстановку. Прием.

– Продвинулись на тридцать километров, обезвредили мост через реку Мусу. Можете занимать мост, пока фрицы не очухались. Прием.

– «Вятка», движемся за вами, мост заберем. Задачу свою ты выполнил. Планируешь возвращаться? Прием.

Вопрос простой, но он имел скрытый смысл. Если перевести его без всяких экивоков, то он звучал примерно так: есть ли у тебя возможность продвинуться дальше? Армия продолжает стратегическое наступление, и нам позарез важно знать, каковы основные силы немцев, есть ли у них резервы, а если имеются, где они располагаются? Чем враг занимается в настоящее время? А еще желательно выявить его слабые и сильные места.

– «Волга», планирую двигаться дальше, – браво произнес в трубку капитан Галуза.

– «Вятка», если сумеешь продвинуться дальше километров на десять, то это станет большим подарком для всех нас. – В рации послышался треск, раздавались шумы, мешавшие слушать сказанное. – Дальше тебя никто не заходил, мы не знаем, что у них творится в глубоком тылу.

– Постараюсь выяснить, товарищ подполковник, – коротко ответил Галуза. Наверняка немцы уже запеленговали рацию, следовало как можно дальше отъезжать от этого места.

– Не рискуй без дела, – напутствовал командир бригады, – а то я тебя знаю. Все, конец связи!

Капитан выключил рацию. У самой двери со связанными руками сидел немец в перепачканной гимнастерке и хмуро смотрел прямо перед собой.

– Кристиан, – обратился капитан к немецкому майору, – давай помоги мне с переводом. Спроси у него, будут ли какие-нибудь части до Ионишкиса.

Шварценберг быстро перевел и выслушал ответ.

– Говорит, что никаких частей нет. Артиллерийские и танковые части находятся ближе к границе с Литвой, прячутся в лесах в ожидании наступления русских. Очень многочисленный гарнизон в Ионишкисе.

– Спроси у него, сколько там солдат.

Выслушав ответ немца, Кристиан повернулся к Галузе:

– Сказал, что в городе находится 15-я панцергренадерская бригада[128], в ее составе около четырех тысяч человек. Командует этой бригадой Херберт фон Обвурцер[129]. Затем в городе расквартирован шестьдесят второй пехотный батальон вермахта, третья рота четвертого саперного полка. А еще размещены полицейские части.

– И что, даже никакой артиллерии у них нет? – усмехнулся Григорий.

Выслушав переводчика, пленный солдат утвердительно закивал и быстро заговорил. Шварценберг хмыкнул и перевел:

– Пленный сказал, что в Ионишкисе имеются две артиллерийские и три минометные батареи. Они расположены у входа в город для его защиты. Но в целом в городе около пяти тысяч военных, и это без учета большого количества полицаев из местных жителей и их добровольных помощников.

– Как же без добровольцев-то? – снова усмехнулся Галуза. – Насмотрелись на них в Белоруссии. Косых, отведи его куда-нибудь в кусты подальше от дороги. И по-тихому, без стрельбы.

– Сделаю, товарищ капитан. Геен! Вперед топай! – качнул Косых стволом автомата. – Чего встал!

На ватных ногах немец зашагал вглубь леса…

Через несколько минут Косых вернулся в одиночестве и, закинув автомат на плечо, поинтересовался:

– Куда мы сейчас, товарищ капитан?

– К теще на блины едем! Чего спрашиваешь-то? На Ионишкис, конечно же. Попробуем его с ходу взять, немцы нас там не ждут. На нашей стороне фактор внезапности. – Свернув карту, Григорий сложил ее в планшет и, усмехнувшись, добавил: – Другой дороги у нас нет. Будем надеяться на самый сердечный прием.

Глава 19

28 июля 1944 года. На фронте нужен каждый снаряд

С утра погода не задалась – сначала потемнело, так что пришлось в комнате включить свет, потом громыхнуло, причем так сильно, как если бы на крышу свалилось грязно-серое небо, а потом хлынул ливень, продолжавшийся до самого обеда. Ближе к двум часам дня солнце предприняло робкую попытку пробиться через белесые кучевые облака, но так и не добившись успеха, вновь нырнуло в густую белую пелену. Похоже, что непогода пришла надолго…

Вчера днем два солдата косили поднявшуюся траву. Работали слаженно, умело, и подкошенная трава ложилась на землю ровными рядками. По их раскрасневшимся и запотелым лицам было понятно, что мирная сельская работа доставляла им немалое удовольствие. Сложив скошенную траву в две красивые аккуратные скирды, они направились на пост. Спрятанные от дождя под рубероидом стога притягивали и ласкали взор.

Запалив трубку, Иосиф Виссарионович направился на любимую веранду с окнами, выходящими в сад. Присев на стул, он с наслаждением затянулся, задержал в легких ароматный дым, а потом выдул под потолок тонкую серую струйку.

Дела на фронтах двигались наилучшим образом. Особенно благоприятно складывалась обстановка в Белоруссии: советским войскам удалось окружить и уничтожить крупные группировки немцев в районах Бобруйска, Витебска, а также Минска. А 6-я гвардейская армия во взаимодействии с войсками наступавшего севернее 2-го Прибалтийского фронта очистили от немцев Даугавпилс.

Завершалась Белостокская операция[130], проводимая в рамках Белорусской стратегической наступательной операции, результаты которой вдохновляли. Войска 2-го Белорусского фронта[131] освободили районы Западной Белоруссии и выходили на границы Восточной Польши и Восточной Пруссии.

Выкурив трубку, Сталин набросил шинель на плечи, взял с полки садовые ножницы и спустился по ступенькам в сад. Прошелся между ухоженными яблонями, ежегодно приносившими большие красные плоды, и неспешно зашагал по асфальтированной тропинке. Его любимым сортом был золотой налив, кожица которого при созревании принимала золотистый оттенок. Сбор урожая, чаще всего очень обильного, обычно происходит ближе к осени, и плоды бывают настолько хороши, что их жаль срывать с дерева.

В саду Иосифа Виссарионовича было три дерева сорта золотой налив. Первое, самое старое из них, в этом году отдыхало – на дереве было всего-то с десяток яблок, затерявшихся в самой вершине. Второе деревце отметило семилетний срок, входило в самую силу, и в этом году уродило на славу – щедро усыпанное яблоками, оно радовало взор. Ветки, противясь плодородию, крепились, не желали гнуться. Третье деревце, еще незрелое и гибкое, походило на долговязого юношу, лучшие годы которого еще впереди.

Сталин подошел к старой яблоне и срезал две ветки, растущие вниз, а потом, будто бы прося прощения, погладил толстую шершавую, пористую кору дерева.

Из здания контрольного-пропускного пункта вышел Лаврентий Берия и, заметив в саду Иосифа Виссарионовича с садовыми ножницами в руках, торопливой походкой направился к нему. На семилетней яблоне Сталин заприметил две пересекающиеся ветки: та, что потоньше, росла немного вбок, а вот другая, утолщенная, с неровной бугристой поверхностью, устремилась вверх.

Подойдя, Лаврентий Павлович громко поздоровался. Сталин в ответ, не отвлекаясь от начатого дела, лишь едва кивнул, всем своим видом демонстрируя, что второстепенных занятий для руководителя государства не существует, и уж если взялся за что-то, то будь добр завершить начатое как можно качественнее. Он осмотрел со всех сторон ветки, срезал уходящую в бок и, бросив ее под дерево, спросил:

– С чем пришел, Лаврентий?

– Вы просили меня докладывать, как идет расследование о заговоре против Гитлера.

– Есть что-то новое?

– Да, имеется. Кое-что донесла разведка, а что-то освещается в немецкой прессе и по радио. Гестапо арестовало буквально всех, кто имел хоть малейшее отношение к заговору. У заговорщиков были обнаружены дневники, записи, а также переписка участников, в которых вскрылись предыдущие планы на устранение Гитлера. Пошли аресты по второму кругу, арестовали всех тех, кто упоминался в записях. По делу о покушении на Гитлера арестован также адмирал Канарис.

– Вот даже как… А сколько всего человек было арестовано?

– По нашим данным, было взято под стражу около шестисот человек, хотя некоторые источники называют цифру в семь тысяч. Немало офицеров из высшего генералитета.

– Как же им всем Гитлер надоел, – хмыкнул Сталин. – Хорошо, что еще не убили. Мы его будем судить за все его злодеяния… Ты мне расскажи, Лаврентий, как продвигается атомный проект, какие-то сложности возникли?

– Не без того, товарищ Сталин, но мы их преодолеваем, – ответил Берия, посмотрев в глаза Сталину.

– Пройдем в кабинет, расскажешь об этих трудностях, – сказал глава правительства и неспешно зашагал к зданию. Едва кивнул майору охраны, предупредительно распахнувшему перед ним дверь, и, передав ему садовые ножницы, неспешно зашагал по коридору к своему кабинету.

– Присаживайся, Лаврентий, – показал Иосиф Виссарионович на длинный стол для заседаний, затем вытащил из пачки «Герцеговина Флор» три папиросы и ссыпал табак в табачную камеру. – А теперь давай рассказывай все по порядку.

– Занимаясь этим вопросом, я уже сам становлюсь немного физиком-ядерщиком, – улыбнулся Берия. – Чтобы создать атомную бомбу, необходимо произвести значительное количество тяжелой воды, приблизительно от двух до четырех тонн. А каждый килограмм стоит восемь тысяч долларов. Сейчас на базе Чирчикского завода мы строим специальный цех получения тяжелой воды. Если работы будут выдержаны в срок, то уже через год нам удастся накопить необходимые количества тяжелой воды. Это будет в пять раз больше всего того, что было добыто во всем мире за прошедшее десятилетие. Но даже этого будет недостаточно, и нам важно найти пути дальнейшего увеличения производства тяжелой воды. Сейчас ученые решают эту задачу. Из-за сложности постройки диффузионного завода может оказаться, что получение урана-235 затянется на многие годы.

– И что говорят ученые? Как следует поступить?

– Создать научную опытную базу для получения урана и плутония различными методами. Подготовить промышленное производство металлического урана, графита и тяжелой воды. Но для этой цели придется переориентировать некоторые наши военные заводы.

Иосиф Виссарионович слегка кивнул, мягким шагом прошелся по толстому ковру и спросил:

– Ты подготовил список заводов, которые могут быть востребованы для получения атомной бомбы?

– Подготовил, товарищ Сталин. – Развязав папку, Берия вытащил из нее несколько листков бумаги и, поднявшись, протянул их Сталину.

Положив курительную трубку на край фарфоровой пепельницы, Иосиф Виссарионович взял докладную, внимательно ее пролистал и спросил:

– Кто еще знаком с этим списком?

– Рабочая группа ученых во главе с академиком Курчатовым, а также с товарищем Первухиным.

– Вопрос важный… Мы обсудим его на ближайшем Комитете обороны и пригласим на него Курчатова и Первухина. Надеюсь, что их доводы будут весьма убедительными. Наступил перелом в войне, и на фронте, как никогда, нужен каждый снаряд.

Глава 20

28 июля 1944 года. Город Ионишкис. Неожиданный подарок

Местечко Ионишкис находилось на севере Литвы, на границе с Латвией, в тридцати девяти километрах к северу от города Шауляй, и считалось глубоким тылом. Русских здесь не ждали. Тем более в нынешний час.

Командиром 15-й панцергренадерской бригады СС был старый солдат Херберт фон Обвурцер, успевший прослужить еще в австро-венгерской армии. Затем воевал во время Первой мировой войны, где получил знак за ранение, отмечен был фронтовыми медалями, а за храбрость и мужество удостоился даже Балтийского креста I класса, который носил в торжественных случаях на ленте в петлице.

Вернувшись с войны, Херберт осознал, насколько ему повезло, – многие из его сотоварищей, с которыми он отправился воевать, так и остались лежать на полях сражений, другие вернулись покалеченными. Ему самому тоже крепко досталось – рваный осколок мины вырвал из его ноги кусок мышц. Рана заживала плохо и доставляла немало хлопот и, даже затянувшись, порой напоминала о себе в непогоду тупой болью.

Со страстью, на которую способна только молодость, Херберт взялся за работу. На горном склоне построил ферму, где содержал небольшое стадо коров, – молочная продукция и мясо приносили ему значительные средства, позволяющие оптимистично смотреть в будущее. Как и большинство его приятелей, в 1930 году он вступил в Австрийскую национал-социалистическую немецкую рабочую партию[132].

Ему шел уже пятьдесят второй год, когда началась Вторая мировая война. К удивлению многих, 1 сентября 1939 года Херберт фон Обвурцер был призван в армию и назначен командиром 2-го батальона 67-го пехотного полка. В этом возрасте многие из его ровесников уже давно завершили свою военную карьеру и, обремененные большой семьей, нянчились с внуками. А Херберт фон Обвурцер с головой ушел в военную службу. Он не пропустил ни одного военного эпизода: поучаствовал в победоносных Польской и Французской кампаниях. Начальство щедро оценило его боевитый характер, наградив Железным крестом первого и второго классов.

1 июля 1941 года Обвурцер был назначен командиром 3-го батальона 411-го пехотного полка и участвовал в боях на Восточном фронте. Еще через год, оценив его личную доблесть и стойкость батальона, Херберта произвели в подполковники, а позже приняли в элиты вооруженных сил – в Waffen-SS с чином оберштурмбаннфюрера и назначили командиром 6-го горнострелкового полка СС Reinhard Heydrich. В январе 1943 года Херберта фон Обвурцера произвели в штандартенфюреры[133] резерва. Как и подобает офицеру СС, он рвался на фронт. Его рапорт был удовлетворен, и в марте Херберта назначили командиром формируемой хорватской добровольческой дивизии СС. Шесть долгих месяцев он воевал с сербскими партизанами, нагоняя на местное население страх. В августе 1943 года Херберта фон Обвурцера зачислили в штаб V горнострелкового корпуса СС, и в середине сентября он принял командование 39-м гренадерским полком СС Horst Wessel.

Карьера фон Обвурцера продолжала набирать обороты – в июне 1944 года он был произведен в оберфюреры[134] СС. А 27 июля стало для него особенным днем – он возглавил 15-ю гренадерскую дивизию СС, о чем, будучи еще фермером, он не смел и мечтать. Ему даже позвонил рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер и с торжественными интонациями поздравил Херберта с новым назначением.

По случаю очередного повышения новый командир дивизии пригласил на торжество офицеров-друзей в старинный особняк, где размещался штаб дивизии.

Ночную охрану города фон Обвурцер возложил на латышский добровольческий батальон города Лиепая под командованием капитана Эльша. Латвийское подразделение вышло из военизированного формирования, созданного еще до войны. В самом начале боевых действий в Прибалтике они доказали стойкую приверженность Третьему рейху и фюреру: атаковали отступающие советские части, участвовали в боях за Ригу и Лиепае; захватывали и передавали в гестапо советских активистов, расправлялись с бойцами Красной Армии. В октябре сорок первого года первый латышский батальон был направлен на борьбу с партизанами в Псковскую область, где провел ряд карательных операций, а в декабре того же года латышские полицейские участвовали в «воспитательных» акциях на территории Белоруссии. В декабре сорок первого года на пляже Лиепая батальон провел массовую расстрельную акцию против евреев, отмеченную командованием как «успешная». Далее националистический батальон отметился на Кавказе, в Литве, в Эстонии. В феврале сорок второго в качестве моторизованной бригады СС подразделения латышей были переброшены на Восточный фронт под осажденный Ленинград. А в марте сорок третьего, когда каждый латышский легионер давал присягу на верность Адольфу Гитлеру, у них уже накопился достаточный боевой опыт.

Вокруг города Ионишкис на дорогах были выставлены контрольно-пропускные пункты, на которых дежурили солдаты стрелкового батальона СС. Они же контролировали все лесные массивы, вплотную подступающие к городу: на тропах размещались хорошо скрытые секреты, усиленные патрули проверяли подозрительные места (овраги, заросшие густыми кустами, дальние постройки, заброшенные дома), где могли бы укрыться разведгруппы и дозоры русских.

15-я добровольческая пехотная дивизия СС воспринимала несение караулов как долгожданный отдых. Прошедшие восемь месяцев дивизия постоянно воевала. Впервые она вступила в бой при Новосокольниках в Псковской области, где была потеряна едва ли не половина личного состава. А потом, теснимая частями Красной Армии, дивизия вошла на территорию Латвии. До линии фронта было сорок километров, что считалось глубоким тылом, поэтому значительную часть охранных обязанностей взвалили на себя латышские подразделения.

По обыкновению, каждый вечер оберфюрер Херберт фон Обвурцер объезжал посты. Его долговязая, слегка сутулая фигура в сопровождении группы штабных офицеров просматривалась издалека. Всегда гладко выбритый, сухощавый, подтянутый, с жесткими морщинами на грубоватом лице и насмешливыми губами, он оставался любимцем всей дивизии – живое воплощение того, как простой солдат, наделенный отвагой и мужеством, способен проломить неприступный бастион потомственных генералов и сделаться одним из них. В немалой степени его продвижению способствовала его тирольская кровь, которая была сродни баварской. А среди баварцев, значительно отличавшихся от других немцев, было немало доблестных офицеров.

Доступный, спокойный, Херберт умел расположить всякого, с кем общался. К этому у него был настоящий талант, причем он даже не старался понравиться собеседнику, оставался требовательным, как и всякий немец, что не мешало ему к каждому солдату относиться как к равному. Для каждого он старался подобрать подходящее слово, с интересом расспрашивал о семье, о детях, способен был пошутить, но награждал лишь достойных, сумевших проявить себя на поле брани…

В этот знаменательный для себя день оберфюрер фон Обвурцер решил сделать исключение и не выезжать на посты. Для такого решения у него существовала еще одна веская причина – его назначили командиром 15-й гренадерской дивизии СС. Пусть проверкой караулов и постов занимаются дежурные офицеры, которым полагается осуществлять контроль по долгу службы. Ему же останется только выслушать их доклады.

Поздравить оберфюрера раньше запланированного торжества пришел изрядно захмелевший начальник штаба оберштурмбаннфюрер СС Эмиль Кауфман, с которым Херберт находился в дружеских отношениях. Эмиля и раньше можно было встретить подшофе, но в этот раз он изрядно перешагнул дозволенную меру. Держа в руках бутылку «Хеннесси», Эмиль, слегка понизив голос, сказал:

– Ты можешь себе представить, этот коньяк столетней выдержки! Еще в сорок первом рассчитывал откупорить бутылку после нашей блестящей победы над русскими! Но нам крепко дали по заднице под Москвой, поэтому распитие напитка пришлось отложить. Думал, что выпью ее после взятия Сталинграда, когда мы выйдем к Волге… Опять не повезло! Вместо желанной победы мы потерпели поражение под Сталинградом, ставшее для нас настоящей катастрофой. В Германии был объявлен трехдневный траур!.. И вот сейчас, судя по тому, как разворачиваются события на фронтах, желанная победа вновь откладывается на неопределенный срок. Так что забирай, Херберт, эту бутылку себе, это мой подарок на твое очередное назначение! Надеюсь, что ты раскупоришь эту бутылку коньяка сейчас, не станешь дожидаться нашей блестящей победы, о чем так любит говорить доктор Геббельс, и выпьешь ее с друзьями, тем более что для этого есть серьезный повод. А то ведь ее могут выпить и русские, мы не должны этого допустить!

– Эмиль, жду тебя в девять часов вечера в штабе, – забрав бутылку, произнес Херберт и, добродушно улыбнувшись, добавил: – Надеюсь, что русские не помешают нашему торжеству. А эту бутылку я положу в свой сейф, и когда закончится война, мы выпьем ее вместе, дружище!

Эмиль Кауфман рассмеялся и горячо возразил:

– У вас, тирольцев, своеобразный юмор, его понимает не каждый немец. Русские не смогут помешать нам попраздновать, даже если будут палить из всех своих гаубиц! Линия фронта находится в сорока километрах отсюда! Нам чертовски повезло, Херберт, мы в глубоком тылу! Мы так долго бегали от русских, что заслужили этот кратковременный отпуск.

– Говорю тебе как тиролец саксонцу, – усмехнувшись, отреагировал Херберт, – я бы не обольщался на этот счет, ты не хуже меня знаешь, что русская пехота умеет преподносить сюрпризы.

– Ты тиролец в абсолютном его проявлении. Вы все мне очень напоминаете баварцев, они такие же твердолобые! Русские не способны здесь появиться ни сегодня, ни завтра! Не могут же они материализоваться в Ионишкисе из воздуха!

– А если сумеют? – усмехнулся Обвурцер.

– Тогда это какой-то «Черный лес» из братьев Гримм получается! В свое время братья были большие мастера на разного рода страшилки! Мы можем с тобой целый день пить и опохмеляться, но никакие русские нам не померещатся, я тебе гарантирую! А если мы о них и услышим, так только за тридцать пять километров отсюда, так что успеем навстречу русской пехоте выкатить наши непробиваемые «Тигры».

– А если не получится?

– Ха-ха-ха! – заразительно рассмеялся оберштурмбаннфюрер СС. – Тогда у нас останется время, чтобы успеть натянуть на себя штаны и свалить как можно дальше из этой латышской дыры, в которую нас загнала немилосердная судьба!

Херберт лишь усмехнулся в ответ. В последние недели так говорила едва ли не половина армии. Но после несостоявшегося покушения на фюрера и массовых арестов среди офицеров, в том числе из высшего командования (многих из них повесили, как это проделывают с тушами на какой-нибудь скотобойне), все как-то разом попридержали свои языки. Но Эмиль Кауфман всегда был отважным малым – пуля его не брала, а виселица сторонилась!

– А кто же сейчас, по-твоему, должен охранять город?

– Взвали всю охрану города на латышей! Они добросовестные парни, так что не подведут! Опыта им тоже не занимать – воюют уже не первый год. Без дела стараются не сидеть: или гоняются за партизанами, или сжигают местных жителей. А еще они невероятно любят нас, немцев, хотя я даже не понимаю, за что именно. Всегда рады нам услужить. Чтобы нам понравиться, они готовы пойти на все что угодно! Меня всегда это очень забавляет!

– Возможно, что я так и поступлю.

– Хотя, признаюсь откровенно, недолюбливаю я этих латышей, – поморщился оберштурмбаннфюрер СС. – Мне частенько вспоминается, как они сжигали одну белорусскую деревушку вместе с жителями. Затолкали всех в один большой амбар, снаружи закрыли ворота на засов, обложили со всех сторон сеном и подожгли. Такие крики начались… Никогда ничего подобного не слышал! До сих пор ор этих бедняг у меня в ушах стоит. Мне бы остановить этих латышей, а у меня отчего-то духу на это не хватило… Все тогда так поступали. И я, признаюсь, считал, что это правильно. Вдруг откуда-то маленькая девчушка выскочила, лет пяти, держится за мой рукав и отпускать не хочет, плачет. Тут подбежал какой-то латыш, извинился на ломаном немецком за причиненное беспокойство, девочку от моего рукава оторвал, подхватил ее под мышки, поставил у куста боярышника и расстрелял. Эта девочка мне часто снится, у меня ведь у самого младшая дочурка такого же возраста. Даже чем-то на нее похожа – светленькая и в таких же конопушках… Так что если с нами что-то произойдет, и поделом!

– В последнее время на тебя очень скверно действует шнапс, Эмиль, – посочувствовал Обвурцер.

– Есть такое, Херберт, сам не рад такому.

– Советую тебе ни с кем не делиться, что у тебя сейчас в голове, – предупредил приятеля командир дивизии, – многие могут не понять твоих слов и сообщат куда следует. Тогда все твои сожаления закончатся очень быстро и печально. А я не смогу тебе помочь при всем моем желании.

– Сам не знаю, что со мной происходит… Как-то накатило! – признался Кауфман. – Правда, боюсь проболтаться во сне, когда ко мне приходит эта расстрелянная девочка и спрашивает меня, почему я не взял ее за руку и не увел из этого ада!.. У меня скверное предчувствие, Херберт, и я очень опасаюсь, что оно осуществится.

– Эмиль, просто ты сегодня выпил больше положенного. Как командиру, мне следовало бы тебя наказать.

– И накажи! – охотно согласился оберштурмбаннфюрер. – Может, это меня как-то спасет. А еще я очень жалею, что заговор против Гитлера не удался. Фюрер тащит нас всех в бездну, из которой нет возврата! Я ведь хорошо знал полковника Штауффенберга. В тридцать шестом году мы с ним вместе учились в Военной академии генерального штаба в Берлине. Я еще тогда обратил на него внимание, большой умница! Аристократ и военный до мозга костей, а еще Клаус был весьма славный малый! Веселый, задорный, мне его будет не хватать… Мы частенько с ним перезванивались, и я неплохо знал и его жену баронессу Нину фон Лерхенфельд[135]. Весьма очаровательная особа, я даже был в нее слегка влюблен. Сейчас Нина беременна пятым ребенком. Бедный Клаус не дожил до его рождения. Помнится, он хотел девочку… Нине будет очень трудно, и мне откровенно жаль ее…

– Иди и проспись, Эмиль. Ты чертовски пьян!

– Не настолько, чтобы не понимать того, о чем именно я говорю! – возразил Кауфман.

– Мы начали с того, что ты подарил мне бутылку коньяка, а наш разговор свернул в опасную плоскость. Кстати, по поводу баварцев… Тирольцы и баварцы – родственные народы. Полторы тысячи лет назад баварцы пришли в Тироль, смешались с местными жителями и навязали местным ретороманцам свой язык. А если говорить о саксонцах, так ведь они даже и не немцы, а германизированные западные славяне.

– А вот здесь ты не прав, любезный мой Херберт, – запротестовал Кауфман. – К славянам я не имею никакого отношения. Я – немец и в свободное время, хотя у меня его крайне мало, почитываю умные книжки и слушаю речи нашего рейхсминистра пропаганды. Мы – потомки переселенцев из племенного герцогства Саксония, коренные немцы. Мы составляем старейшие земли Германии… Ладно, хорошо поговорили, ты всегда находишь подходящие слова для утешения. Нужно идти, жду звонка из штаба командующего генерал-полковника Шернера.

В знак прощания Эмиль комично вскинул руку и вышел из кабинета командира дивизии.

А тот подумал: «В следующий раз, когда Эмиль заявится в таком непотребном виде, нужно бескомпромиссно пресечь всякие разговоры на подобные темы. А что, если этот разговор – отлично разыгранная провокация? И Эмиль, выполняя задание гестапо, проверяет меня на лояльность к фюреру? Нужно немедленно позвонить в службу безопасности, в нынешнее время никому нельзя доверять. Гестапо уже арестовало несколько тысяч военных, причастных к заговору, и этот список с каждый днем только пополняется».

Херберт фон Обвурцер поднял трубку. Послышались гудки ожидания. С минуту он размышлял, а потом решительно набрал номер.

– Слушаю, – раздался в трубке женский голос.

– Клаудия, это я, Херберт.

– Здравствуй, мой дорогой! Как же я рада тебя слышать, родной мой, – проговорила жена, потом встревоженно спросила: – С тобой все в порядке? Ты так редко звонишь. А то мне приснился дурной сон, но я не стала перезванивать, может, ты очень занят.

– Со мной все в порядке, моя милая, просто я хотел услышать твой ласковый голос. Если бы ты знала, как мне его не хватает….

– Я тоже по тебе очень скучаю. Ты сказал, что приедешь в отпуск. Когда тебя ждать?

Херберт вдруг остро осознал, что его заблудшая душа крепко очерствела, поросла неряшливыми сорняками, словно столетний погост. В ней не осталось места на что-то доброе. И вот сейчас от слов жены, которую он не видел уже полгода, она понемногу стала отогреваться.

– Отпуск откладывается на неопределенное время, – проглотив ком, пережавший горло, ответил он. – Сейчас очень непростая ситуация на фронте. Все ждут наступления русских. С детьми все в порядке?

– Да, все в порядке… Луиза собирается замуж за Михеля, а Клара помогает мне по хозяйству.

– Больше не могу занимать линию, мне должны позвонить. Передай дочерям от меня привет, – с облегчением произнес Херберт и положил трубку на рычаг. Взяв бутылку коньяка со стола, он открыл сейф и спрятал напиток за бронированной дверцей.

Глава 21

28 июля 1944 года. Ионишкис в огне

Колонна из девяти бронемашин на предельной скорости двинулась дальше по шоссе Шауляй – Рига. Миновав лес, она выехала на открытое пространство, на котором, зажатый с двух сторон широкими полями, раскинулся провинциальный городок Ионишкис. Достав трофейный цейсовский бинокль[136], капитан Галуза принялся всматриваться в даль: взгляд цеплял деревья, произраставшие вдоль дороги; кустики ежевики, торчавшие на полянке; небольшие стога, рассеянные по полю.

Немного сместил бинокль и рассмотрел, что примерно в километре от леса находится контрольно-пропускной пункт с аленькой будкой. На сошках рядом с ней установлен тяжелый пулемет, направленный стволом на дорогу. Караул усиленный, состоит из десяти человек. Судя по знакам различия, службу несли солдаты 32-го добровольческого пехотного полка СС, состоявшего в большинстве из латышских добровольцев, которыми командовали немцы.

Включив рацию, Галуза передал командирам экипажей:

– Сбавляем ход! Впереди КПП. – Посмотрев на Кристиана, застывшего в напряжении, произнес: – Наша задача – добраться до города как можно безмятежнее. Твоя задача – убедить караульных не препятствовать нашему продвижению. Если что-то пойдет не так… Надеюсь, ты понимаешь, чем для вас может завершиться такая ночная прогулка.

Кристиан расслабленно улыбнулся:

– Не нужно меня пугать, господин капитан, я знаю, что мне следует делать, а что нет…

На дорогу, преграждая колонне путь, лениво шагнул рослый унтер-офицер. Махнув вниз рукой, он подал знак остановиться. Головной бронетранспортер, немного не доезжая до шлагбаума, остановился, пыхнув облаком черного смрада.

– В чем дело, унтер-офицер? – недовольно произнес Шварценберг, выглянув из кузова. – Поднять шлагбаум! Мне нужно срочно в Ионишкис.

– Господин майор, назовите пароль.

– Какой еще, к дьяволу, пароль! Я не могу знать никакого пароля, я только что вырвался из окружения русских. А эти бронемашины – все, что осталось от моего батальона! И я рад тому, что мне удалось спасти хотя бы этих солдат!

– Не имею права, господин майор. У меня приказ – не велено никого пускать без пароля. Ситуация на фронте очень сложная, повсюду шныряет русская разведка.

– По-твоему, я из русской разведки?! – кипятился немец. – Может, ты слышишь в моем голосе какой-то славянский акцент и поэтому не хочешь пропускать мою колонну дальше?

– Я об этом не сказал ни слова, господин майор, просто таков порядок.

– А знаешь ли ты, что только за последний месяц наш батальон трижды попадал в окружение, и всякий раз мне приходилось пробиваться с боем, теряя при этом товарищей!

– Господин майор, но у меня есть приказ…

Немного помолчав, Кристиан в досаде покачал головой:

– Если бы сейчас сюда подошли русские и расстреливали бы наши бронемашины из артиллерии, ты бы так же ссылался на этот приказ? Это ли не измена?! Предательство немецкого народа начинается даже не здесь, а в головах генералов, протирающих штаны в наших штабах! Именно они организовывали заговоры против фюрера! Только благодаря божьему провидению рейхсканцлеру удалось уцелеть! – продолжал наседать Шварценберг. – Сейчас гестапо выявляет изменников в окружении фюрера и отправляет их на виселицу! Именно из-за таких идиотских приказов нам не удалось взять Москву в первые месяцы войны и отпраздновать нашу победу! Именно из-за клятвопреступников мы оказались в окружении под Сталинградом! Всему виной недальновидность наших генералов и их убийственные приказы, из-за которых в земле лежат сотни тысяч наших доблестных воинов.

– Господин майор, здесь совсем другая история, мы просто обыкновенные солдаты, выполняющие свой долг, – оправдывался командир контрольно-пропускного пункта. – Мы не ответственны за действия нашего генералитета!

– Вам не доводилось лежать зимой в донских степях и зарываться в землю, когда на ваши головы со свистом обрушиваются снаряды из реактивных минометов, которые русские любовно прозвали «Катюшами»? А потом со страхом ждать наступления русских танков! Я уже год не был в своей родной Померании и очень бы не хотел, чтобы моя земля оказалась под пятой русского солдата. – Голос майора Шварценберга сделался глуше, глаза предательски блеснули. – Но если губительные приказы будут исполняться и дальше, то произойдет именно так! Русские лишат нас родины!

– Так вы из Померании, господин майор, – расчувствовался унтер-офицер. – Я тоже из этих мест. Я совсем недавно вернулся из отпуска и очень вам сочувствую. А где именно вы проживаете в Померании?

– Родом я из Ростока.

– Боже мой, какое совпадение! – воскликнул унтер-офицер. – Я тоже из этого города! А где именно вы жили в Ростоке?

– Неподалеку от ратуши.

– А я в соседнем доме рядом с церковью Святой Марии. Получается, что мы с вами проживали по соседству.

– Получается, что так. Не часто приходится встретить на войне земляка.

– Очень рад этому. Как же мы не встретились раньше? – Повернувшись к солдатам, с интересом наблюдавшим за беседой, унтер-офицер распорядился: – Пропустить колонну!

Шлагбаум медленно поднялся.

Вскинув руку и браво вытянувшись в свой гренадерский рост, унтер-офицер простоял на обочине дороги до тех самых пор, пока последняя бронемашина не миновала пост.

* * *

Головной бронетранспортер устремился по шоссе, прямиком навстречу рассеивающимся сумеркам. Дорога то расширялась, а то вдруг становилась узкой, на ней не без труда могли разъехаться две грузовые машины. На асфальтовой поверхности кое-где просматривались серые заплатки – следы от недавних воронок, наспех засыпанные военными строителями. Лес стал погуще, деревья повыше. Только у горизонта неясный серый свет сгущался до мрачной темноты. Бронетранспортер ехал на предельной скорости. Полоса леса стремительно надвигалась на головную машину, грозя расплющить и раздавить. Обошлось. Бронеавтомобиль протиснулся между осинами и растворился в густой зелени.

– Красиво ты его убедил, Кристиан, – уважительно протянул капитан Галуза. – Ты меня прямо до слез растрогал, я чуть было сам во все это не поверил.

– А я и не врал, – хмуро отозвался Шварценберг и повернул к нему свое посмурневшее лицо.

Григорий ничего не ответил – трудно понять, что творится в душе немецкого офицера. Марк, водитель головной машины, покосившись на сидевшего сбоку сержанта Косых, объехал яму, заполненную мутной коричневой водой. Разговаривал он мало, лишь порой обменивался короткими репликами с майором Шварценбергом. Дело свое немец знал хорошо, машину водил дерзко, умело. Враг он был достойный, и хорошо, что в этот раз он на нашей стороне.

Выбрались из мрачного леса на огромную пустошь, прямиком в предрассветную муть. На едва искривленном диске земли неровными волнами взволнованно колосилось огромное поле ржи, на краю которого средневековыми развалинами предстали побитые дома – следы короткого и ожесточенного боя, случившегося в самом начале войны при отступлении Красной Армии. Из разрушенной темной глубины здания пристально всматривалась в подошедших холодная мгла.

Бронеколонна остановилась сразу за лесом, сделавшись невидимой, – камуфляжная расцветка бронетранспортеров слилась с высокими кустами, разраставшимися по кромке смешанного перелеска. Включив рацию, Галуза произнес:

– «Волга», «Волга», я – «Вятка», как слышите меня?

– «Вятка», слышим тебя хорошо, – прозвучал твердый, с хрипотцой бас подполковника Стародубцева. – Доложить обстановку!

– Миновали второе КПП. Наша позиция – находимся недалеко от окраины Ионишкиса. А вы где сейчас находитесь?

– Проехали мост через Мусу, выставили охрану. Закрепились. Двигаемся дальше. Ваши дальнейшие действия?

– Будем атаковать гарнизон, нужна ваша поддержка. Когда вы подъедете к городу?

– Где-то через полчаса бригада будет в Ионишкисе. Может, и раньше… Движемся на всех парах! Вы начинайте, а мы вас поддержим!

– Есть, начинать! – задорно отозвался Галуза.

Включив внутреннюю связь, он произнес:

– Всем командирам экипажей собраться у бронетранспортера командира роты. – Отключив рацию, Григорий посмотрел на Шварценберга и Косых, сидящих по соседству, и добавил: – Вы вдвоем тоже со мной. А ты, Твердохлебов, посмотри за водителем!

– Есть, посмотреть за водителем! – с готовностью отозвался младший сержант.

Григорий молодцевато спрыгнул на колючую траву, крепко прожаренную летним солнцем. Справа от дороги в тени деревьев раскинулась цветочная поляна – пестрая, веселая и необычайно задорная. Галуза вытащил из кармана «Казбек» и с наслаждением засмолил. «Казбек» – даже в тылу недешевые папиросы, а за линией фронта он приобретал особую значительность. Это была роскошь, которую может позволить себе разве что полковник. Отличие «Казбека» от других марок папирос наблюдалось во всем. Даже пачка была изготовлена не из обычной утолщенной бумаги, а из высококачественного картона, открывалась как портсигар, что само по себе было весьма необычно. На лицевой стороне пачки запечатлен силуэт джигита на фоне бледно-голубой гряды. Краски на рисунке отличались четкостью и завидной сопротивляемостью к перипетиям судьбы: ни дождь, ни длительный износ их не страшил. Теплый коричневый цвет табака значительно отличался от прочих сортов, а его вкус казался насыщенней и значительно крепче других марок папирос, с эдакой ноткой обожженного дерева и пересушенных сухофруктов.

Сейчас «Казбек» раскуривался не в блиндаже близ фронтовой полосы, а на оккупированной немцами территории, которая в ближайшие часы вновь станет советской. В этом был особый смысл. Галуза больше священнодействовал, нежели курил. Подошли командиры экипажей. Молча наблюдали за тем, как командир разведроты выпускал дымок в легкий ветерок, а когда ободок огонька добрался до мундштука, он швырнул его под куст. Улика яркая, броская. Любой проходящий мимо патруль еще издалека заприметит белый изжеванный мундштук, но это уже не имело никакого значения.

Метрах в пятидесяти находилось небольшое, слегка заболоченное озеро, зарастающее зеленой ряской и золотоголовыми кувшинками. На низких топких берегах, согнувшись к воде в глубоком почтении, росли две корявые ивы, с интересом рассматривающие свое уродливое изображение. Немного поодаль из зеленой травы густо торчали дымчатые пузыри одуванчиков.

– Ты как-то сказал, что бывал в этом гарнизоне, – посмотрел капитан Галуза на Кристиана.

– И даже не один раз.

– Где находится штаб гарнизона?

– Близ городской ратуши. А остроконечная крыша ратуши видна отовсюду и располагается в самом центре города.

– Какая в гарнизоне техника?

– В последний раз, когда я там был, техники было много, особенно грузовых машин для перевозки пехоты, бронетранспортеров, а также немало тягачей для орудий. При гарнизоне есть противотанковый артиллерийский дивизион. Имеются пять танков «Тигр», их загнали в синагоги.

– Подходящее место для гаража нашли, ничего не скажешь, – хмыкнул Григорий. – Кто охраняет эти танки?

– Всю технику охраняют латышские полицейские батальоны[137]. Уверен, что ничего не изменилось. Их только в охрану ставить…

– Наслышаны. Воевать на поле брани, как положено солдатам, они не умеют, а вот сжигать и расстреливать мирных граждан, так это для них любимое занятие, – согласился Галуза. – Какие еще части находятся в городе?

– Тридцать четвертый добровольческий пехотный полк СС, пятнадцатый батальон полевого резерва СС.

– Где они размещены, сумеешь показать? – Командир разведгруппы достал из полевой сумки карту и разложил ее перед Шварценбергом.

– Конечно. Город небольшой, в нем все на виду. Пехотный полк разместился в двухэтажных каменных казармах, в двух минутах ходьбы от ратуши. Остальные расквартировались кто где: вот здесь, в местной школе, пехотный батальон, в помещениях швейной фабрики – артиллерийский дивизион и какая-то небольшая пехотная часть.

– Школа в самом центре?

– Да. Если ехать по главной дороге, то через полтора километра, где она поворачивает направо, упремся сразу в нее.

– А помещение фабрики на окраине города?

– Да. Мы въезжаем с южной стороны. Двигаемся по главной дороге, что ведет строго на север, а потом на развилке сворачиваем на запад. Метров через триста появится большое красное здание старинной постройки. Это и будет здание фабрики.

– Сделаем вот что, – после недолго раздумья вновь заговорил Галуза, обращаясь к командирам экипажей. – Въезжаем в Ионишкис и устанавливаем три бронетранспортера сразу напротив двухэтажной казармы. Это я беру на себя… Твой экипаж, Григорян, – посмотрел он на худенького армянина с сержантскими погонами, – едет с бронеавтомобилями к зданию фабрики.

– Есть! – ответил сержант.

– А ты, Ваня, со своими танками, – повернулся капитан к технику-лейтенанту Чечулину, – едешь к школе. Найдешь?

– Как не найти? – удивленно произнес старшина. – Этот фриц очень все доходчиво объяснил.

– Я не Фриц, я Кристиан, – поправил Шварценберг.

– Ну, пусть Кристиан, – без особого дружелюбия согласился Чечулин.

– Почему вы, русские, всех нас называете «фрицами»?

– А почему вы нас всех называете «иванами»? Только ведь здесь я один Иван, а остальных по-другому величают.

– Все, без препирательств! Это сейчас нам ни к чему! – прервал спор капитан Галуза. – Ты, Косых, с разведчиками из своего отделения высадишься у синагоги, и без шума снимайте часовых.

– Сделаю! – охотно отозвался сержант Косых.

– Потом выкатывайте на этих танках в город и расстреливайте из орудий казармы и всех этих гадов, что повыскакивают! Задача ясна?

– Есть, расстреливать гадов из орудий!

– А теперь по машинам!

Командиры экипажей расторопно разбежались по боевым машинам. Добродушно-ворчливо, словно не желали нарушать тишину, порыкивали моторы. Прогревшись, они гулко захлопали, и колонна двинулась по направлению к Ионишкису.

Дорога хоть и короткая, но выглядела «пьяной»: то скатывалась в низину, а то вдруг сворачивала налево и резко поднималась вверх, потом внезапно ее бросало направо, и тогда приходилось с остервенением пробиваться через высокие, густо заросшие кусты.

У самого города выбрались на магистраль. Грохот въезжающей колонны гулко распространился по узким мощеным улицам. На домах и дорогах рваными клочками налипал туман. Машины, ехавшие первыми, утонули в нем, словно в молоке. Ионишкис тревожно дремал, через серые сгустки пробивался блеклый огонек вспыхнувших ламп. На мостовых пустынно. Дважды повстречался патруль полевой жандармерии, уважительно вжавшийся при виде колонны в стены домов.

Галуза осмотрелся по сторонам, задрал голову вверх. Оконца на верхних этажах узкие, больше напоминающие средневековые бойницы. В минувшие века с них удобно было атаковать наступающего врага: скидывать на его головы камни и бревна, поливать кипящей смолой, лить горячую воду, расстреливать из луков и арбалетов, палить из пищалей. В нынешнее время в окна удобно установить парочку-другую пулеметов, которые будут контролировать всю улицу. А если на перекрестке оборудовать долговременную огневую точку, то можно будет сдерживать натиск в четырех направлениях. Эти европейцы смотрели на столетия вперед!

Проехали неширокую площадь, выложенную серым булыжником, в центре которой лежали сваренные металлоконструкции: немцы готовились к длительному противостоянию. Вот только не поздно ли спохватились? Русские уже вошли в город.

– Товарищ капитан, я на месте, – прозвучал по внутренней связи голос сержанта Григоряна. – Здесь они все, голубчики!

Включив рацию на передатчик, Галуза произнес:

– Хорошо, стой пока там. Жди моего приказа, а потом мы устроим им горячую баню!

– Есть, дожидаться приказа!

Командирский бронетранспортер, громыхая двигателем и лязгая гусеницами, двигался к ратуше, возвышавшейся в самом центре Ионишкиса длинным острым шпилем. Узкие кривые улочки, словно подозревая о замыслах противника, всякий раз уводили в сторону, отдаляя приближение. Именно так в старину проектировались улицы, запутывая пробившегося в город врага: переулки неожиданно меняли направление, заводили в тупик, а то внезапно раздваивались, упирались во внутренние стены или в маленький проем, перекрытый металлической решеткой.

Выехали на площадь, на краю которой выделялось двухэтажное здание с высокой башней, под островерхой крышей со шпилем висел колокол, ниже – городские часы (всего-то две посеребренные стрелки в бронзовом круге). Остановились подле разрушенного старого храма. Видно, пострадал при недавнем артобстреле – на обочине валялись обломки, на бугристой брусчатке оставались коричневые пыльные следы от кирпичей, раздавленных тяжелой техникой. Внутри церкви на посеревшем полу валялись поломанные почерневшие подсвечники. Это был даже не воск, а кровь свечей, оплакивающих разрушенный храм.

До войны в Ионишкисе проживало немало евреев, о чем свидетельствовали две синагоги: одна стояла подле ратуши, другая, немного поменьше, похожая на первую словно сестра, просматривалась в конце улицы. Там, где прежде находился вход в синагогу, теперь был широкий проем, который закрывали наспех сколоченные ворота из грубых досок. У прохода, явно страдая от скуки, прохаживались двое караульных.

– Твое слово, Егор, – повернулся Галуза к разведчику. – Убери их аккуратненько, так, чтобы никто и пискнуть не успел.

– Сделаем все в лучшем виде, товарищ капитан! – озорно отозвался Косых. – Не впервой! Отделение, за мной! Эх, ядрена вошь!

Подняв брезент кузова, сержант ловко спрыгнул на землю. За ним, так же расторопно, повыскакивали остальные.

Капитан Галуза внимательно наблюдал за разведчиками. Чтобы оставаться незамеченными, они передвигались вдоль стен, а убедившись в безопасности, следовали дальше. Егор Косых вместе с Михаилом Твердохлебовым подобрались к синагоге и, вжавшись в стену, стали почти невидимыми. Караульные о чем-то переговаривались, потом сдержанно рассмеялись и зашагали дальше. Повернувшись спиной к разведчикам, они неторопливым шагом пошли вдоль стен храма. Одновременно отделившись от стены и напоминая предрассветные тени, разведчики подскочили к караульным… Галуза даже не успел заметить, в какой именно момент к немцам пришла смерть, – Косых и Твердохлебов уже оттаскивали трупы за угол дом. Вернулись быстро, отомкнули ключами ворота и юркнули внутрь.

Рация стояла на приеме, и Григорий с волнением ждал сообщения. Но пока в ней что-то хрипело, хлюпало и клокотало – ничего похожего на человеческую речь. Где-то внутри прибора вспыхнула лампа, и капитан услышал взволнованный голос сержанта Косых, раздавшийся словно из преисподней:

– Товарищ капитан, обезвредили караульных и прошли в синагогу. В ней стоят пять танков «Тигр»!

– Вы заглядывали в башню, снаряды есть?

– Заглянули. Снаряды в башне! Но комплект не полный, в каждом танке около пятидесяти снарядов.

– Пятьдесят снарядов на каждый танк?! Да их хватит, чтобы двадцать раз разнести такой город, как Ионишкис! – обрадованно воскликнул Галуза. – Сколько у тебя в отделении танкистов?

– Со мной пятеро.

– Давайте, хлопцы, выводите эти чертовы «Тигры» из синагоги! Нечего им там пылиться! Пусть разомнутся! Мы сейчас такой концерт Баха этим фрицам забабахаем!

– Есть, выводить «Тигры»!

Галуза повертел ручку настройки и установил стрелку на нужную частоту, подправил под горлом ларингофоны и, стараясь не показать некоторую нервозность, стал вызывать подполковника Стародубцева:

– «Волга», я – «Вятка», как слышите меня?

Зашумело, зашуршало, заскрежетало… Это даже не эфирные помехи, а настоящий бездонный астральный океан, заполненный двенадцатибалльными волнами, то разбивающимися о твердь базальтовых скал во время шторма, а то вдруг отступающими с колючим песчаным скрежетом при отливе. Немцы пытались устроить заградительные радиопомехи. Через толщу пространства, насыщенного внеземными и искусственными помехами, едва пробивался голос подполковника Стародубцева:

– Я – «Волга», слышу вас, доложите обстановку. Прием!

В какой-то момент космические шумы ослабли, радиоэлектронные помехи рассеялись во вселенском пространстве, оставив узкий диапазон для сообщений, и Григорий Галуза быстро заговорил:

– Докладываю. Через минуту атакуем фрицев. В городе их не менее пяти тысяч, надеемся на вашу поддержку. Прием!

– Вас понял! Поддержка будет. Идем к вам на выручку, находимся в нескольких минутах от Ионишкиса. Конец связи.

Широко и с металлическим скрипом распахнулись ворота синагоги. Окрестность разом наполнилась громкими звуками работающих двигателей. Первая 57-тонная громадина выкатилась на брусчатку, расцарапав траками танков гранитную поверхность, и застыла посередине улицы. За ней, дребезжа гусеничными лентами, выдвинулись еще четыре бронемашины и заняли огневые позиции.

Внезапная атака на противника и, как следствие, паника в его рядах – гарантия успеха! Капитан Галуза посмотрел на часы – почти пять часов утра. Переключил передатчик рации на внутреннюю связь.

– Слушай мою команду! – громко и торжественно произнес Григорий и, сделав небольшую паузу, продолжил: – По фашистским гадам… Огонь!!

Глава 22

28 июля 1944 года. Вдоволь нахлебался!

Командиру 15-й добровольческой латышской пехотной дивизии оберфюреру СС Херберту фон Обвурцеру не спалось. В уставшей голове плескались отрывки какой-то меланхоличной мелодии. Настроение так себе. В общем, ничего хорошего. Не рождественский пирог, но жить можно. По ночам в Ионишкисе было нестерпимо душно, а еще без конца донимал гнус. В родном Северном Тироле сейчас самая благодатная погода: прохладно, вокруг горы со снежными вершинами, даже комара не встретишь! Спать привыкли при распахнутых окнах, чтобы всем телом ощущать студеный горный воздух, который неизменно просачивается под одеяло. Теперь все это где-то очень далеко…

Иногда до слуха доносились раскаты канонады – бои шли на соседнем участке фронта, где позиции удерживала 19-я добровольческая латышская пехотная дивизия СС[138]. В душу вдруг закралась тревожность. Через плотные занавески тускло пробивался наступающий рассвет, но за долгие ночные часы даже на минуту не удалось сомкнуть глаз.

Оберфюрер поднялся и подошел к окну. Через темно-серую пелену облачного неба тускло пробивались мерцающие звезды. Расплывчатый горизонт напоминал край далекого берега, до которого не дотянуться. Пошире распахнув занавеску, Херберт фон Обвурцер посмотрел на городскую ратушу, укутавшуюся во мглу, словно в теплое ватное одеяло. Отчетливо был виден только золоченый шпиль башни, тщетно пытавшийся дотянуться до бледного диска луны.

Неожиданно зазвонил телефон. Подняв трубку, Херберт произнес:

– Оберфюрер Обвурцер у аппарата.

– Господин оберфюрер, это вам звонит ваш водитель, обер-фельдфебель Кариус. Разрешите доложить, – услышал Херберт растерянный голос.

– Докладывайте, черт возьми! Что у вас там стряслось?!

– На трассе «Шауляй-Елгава», неподалеку от Ионишкиса, с машиной случилось небольшая поломка. Несмотря на все мои старания, мне не удалось завести машину. Как раз в это время по трассе проезжала бронированная колонна, и я вышел им навстречу, чтобы попросить у них помощи, но неожиданным образом бронетранспортер, ехавший первым, протаранил мою машину и сбросил ее в кювет!

– Что?! – невольно выкрикнул Херберт. – Как – сбросил? Что за колонна?

– Не могу знать, господин оберфюрер. Но в колонне было около десяти машин.

– И куда они направились?

– Не могу сказать точно, но они проследовали дальше по трассе.

Фон Обвурцер отпустил своего водителя четыре часа назад повидаться с братом в какой-то малонаселенный пункт с труднопроизносимым названием, расположенный в двадцати километрах от Ионишкиса. Кариус уже должен был вернуться, и вот теперь выяснилась причина его запаздывания.

– Вы рассказали полевой жандармерии о случившемся?

– Рассказал, господин оберфюрер, – с готовностью отозвался обер-фельдфебель. – Мои показания приняли к сведению и сказали, что попытаются отыскать эту колонну.

– А с машиной что?

– Она сильно повреждена. Ей требуется капитальный ремонт.

В условиях фронта всегда все непредсказуемо. Отпускаешь водителя на какой-то час, а с ним происходит нечто непредвиденное.

– Проклятье! – выругался оберфюрер. – Где вы сейчас находитесь?

– В каком-то небольшом поселке в пятнадцати километрах от Ионишкиса. Название его не помню, если хотите, могу узнать.

– К черту название! Немедленно возвращайтесь в город! – не дожидаясь ответа, Херберт положил трубку.

В просветлевшем горизонте появилась красная полоска, которая с каждой истекшей минутой все более наливалась багрянцем, а потом вдруг разом брызнула желтым светом. Солнце поднималось медленно, как будто бы всходило через силу, а может, кто-то неведомый и чрезвычайно сильный тянул его за длинный подол, не давая возможности взбираться по-быстрому…

В какой-то момент Херберт почувствовал, что очень устал. Прожитый день давал о себе знать – тело наливалось свинцовой тяжестью, едва хватало сил, чтобы пошевелить рукой. Самое время добрести обратно до кровати, плюхнуться на смятое одеяло и забыться глубоким сном хотя бы на ближайшие два часа…

Спал оберфюрер мертвецки, будто бы провалился в черную, тягучую бездну, из которой не существовало выхода. Проснулся он от нарастающего гула, – так работают двигатели бронетранспортеров. Что это еще за дела? Сейчас все машины находятся в укрытии под охраной и не могли выехать без его разрешения! Кто же из водителей осмелился нарушить приказ начальника гарнизона!

Рев двигателей все более крепчал – бронеколонна двигалась прямиком в центр города. Обвурцер глянул в окно: на ратушную площадь выехал полугусеничный бронетранспортер SdKfz 251/9, а за ним подтянулись еще две бронированные машины. Совершив небольшой разворот, они остановились прямиком напротив городской ратуши.

Происходящее выглядело предельно странным. Перемещение каждого подразделения находилось под его личным контролем – ни один танк, ни одна бронемашина без его разрешения не покидала свои позиции. Еще более непонятным выглядело, что движение происходило в предрассветное время. Как комендант города оберфюрер обязан был знать численность личного состава в каждой части, чтобы более грамотно вести оборону города.

Херберту было известно, что происходит в радиусе сорока километрах от города – ему немедленно докладывали о каждом транспорте, въехавшем в населенный пункт, включая мотоциклы, а уж о танках и бронетранспортерах должны были докладывать в первую очередь и без промедления. А тут на подконтрольную территорию въехала неизвестная бронированная техника, а коменданту о ней никто не доложил!

В последние недели в городишко ежедневно прибывали разрозненные военные подразделения, которые тотчас пополняли вновь образованные формирования. О каждой группе военных докладывали сначала с первого КПП, расположенного на мосту через реку Мусу, а потом со второго, установленного в трех километрах от города. Однако в этот раз пропускные пункты молчали.

Кузова бронетранспортеров были прикрыты провисающим брезентом. Машины замерли, будто чего-то выжидая. Происходящее выглядело странным.

На городских улицах также никакого движения, если не считать патруль полевой жандармерии, пересекавший площадь, усиленный двумя автоматчиками. Приостановившись на минуту около трех бронированных машин, они выкурили по сигарете, о чем-то между собой посовещались, даже посмеялись разок, а потом, преисполненные воинского долга, нырнули в затемненные улицы.

Херберт поднял трубку телефона, чтобы поинтересоваться у начальника штаба о происходящем. Вполне вероятно, что оберштурмбаннфюрер СС Эмиль Кауфман в курсе перемещений. Внезапно что-то шаркнуло, потом донесся протяжный заунывный скрип несмазанного железа, и ворота гаража, где прежде размещалась синагога, распахнулись. Пространство взорвалось звуками заведенного двигателя, и на площадь выехал тяжелый танк «Тигр», а за ним, соблюдая аккуратную линию, выкатились еще четыре. Стволы танков хищно зашевелились, как будто высматривали подходящую цель, потом вдруг замерли напротив солдатских казарм и с грохотом изрыгнули из себя снаряды. Здание, в котором размещался 34-й добровольческий пехотный полк СС, будто подпрыгнуло на месте, а потом его стены колыхнулись волной и рухнули, погребая под обломками спящих. С бронетранспортеров, стоявших на площади, ритмично и расторопно заработал пулемет, расстреливая уцелевших солдат.

С юго-западной стороны города, в районе размещения батальона полевого резерва СС, заработал советский пулемет Дегтярева[139], а с юго-востока, где находилась местная школа, в которой устроился артиллерийский дивизион СС, стали звучно хлопать мины, разрываться гранаты, к которым примешивались короткие автоматные очереди, чередовавшиеся с отдельными винтовочными выстрелами. Ионишкис – безмятежный какую-то минуту назад – наполнялся горьким пороховым дымом; шла интенсивная перестрелка. Грохотало всюду; казалось, что обстрелу подвергся каждый дом; стрельба велась из каждой подворотни; из дыма выглядывали разъяренные лица солдат, почерневшие от пыли. Через окно оберфюрер видел, что в районе началась паника: солдаты и полицейские выскакивали из зданий, позабыв про оружие, сбивались в тесные кучки, а русские пулеметы методично, как если бы происходящее совершалось на полигоне, стреляли по скоплениям немцев; танки лупили по домам, где размещались военные и полицейские, разрушая их до основания.

Прозвучал второй залп. Центральную часть вновь крепко тряхнуло. Из разверзнутой земной хляби к небу ринулись всполохи рассерженного огня, подняв на своих плечах тяжелый едкий и удушливый дым.

Казармы, стоявшие напротив, разлетелись на кирпичные осколки, обнажая поруганное черное нутро здания: через плотный дым и завесу пыли просматривались поломанные кровати; перевернутые и расколоченные шкафы; изуродованные взрывом трупы. Еще не осознавая в полной мере ужаса происходящего, солдаты в смятении через бреши в стенах выскакивали наружу и тотчас попадали под пулеметные и автоматные очереди, побитые пулями тела валились на оскольчатые кирпичные груды…

Осознание происходящего пришло к Херберту мгновением позже. «Линия фронта находится в сорока километрах отсюда, неужели русским удалось прорваться на такое расстояние? Но как такое могло произойти? Ведь Ионишкис хорошо защищен и находится в глубоком тылу!»

На окраине что-то сильно вспыхнуло, окутав густо-красным пожарищем половину неба, гулко бабахнуло, потом еще раз (не иначе как рвались склады с вооружением), внося в немецкие подразделения все большую неразбериху и сумятицу. Дома, озаренные пожаром и перепачканные копотью войны, выглядели бездушными наблюдателями.

Передернув плечами, оберфюрер стряхнул с них липкий страх, дозвонился до оберштурмбаннфюрера СС Кауфмана и прокричал в трубку:

– Какого дьявола?! Что там происходит! Почему здесь русские? Они что, прорвали оборону?!

– Не могу знать, господин оберфюрер. В городе не должно быть русских! – оправдывался начальник штаба дивизии. – Линия фронта находится от Ионишкиса в сорока километрах!

– Тогда объясните мне, почему они здесь?! Почему мы ничего не знаем?!

– На всех дорогах стоят КПП, а вдоль дорог размещены наши подразделения, они должны были нам сообщить о продвижениях русских!

– Но они не сообщили! Пальба идет во всех районах! Русские уже здесь! Мы окружены! Собираем всех, кто уцелел, и немедленно отходим к Курземе[140], если хотим сохранить хотя бы оставшихся. Довести мой приказ до всех подразделений!

– Есть, довести ваш… – договорить начальник штаба не успел. Громыхнул очередной танковый выстрел. Оберфюрер Херберт фон Обвурцер почувствовал, что дом буквально подскочил на месте, с потолка попадали куски штукатурки, обсыпав плечи, а у соседнего здания оторвало кусок угла, обнажив перекрытия с уцелевшей мебелью. В трубке образовалась зловещая тишина. Взрывом разнесло телефонную станцию, и теперь потеряна связь со штабом дивизии и с другими частями, разбросанными по всему городу.

– Проклятье! Этого еще не хватало! – невольно выругался Херберт. – Даже одеться не успел. Вот будет русским веселье, когда они обнаружат труп оберфюрера в одном исподнем! – Курт! – позвал он ординарца.

– Да, господин оберфюрер, – вбежал перепуганный и побелевший штурмшарфюрер[141].

– Ты не слышишь, как грохочет?

– Господин оберфюрер, я как раз…

– Где мои сапоги?! – в раздражении выкрикнул Херберт. – Послал мне в ординарцы господь недотепу!

– Они у порога.

– Ты их почистил?

– Так точно, господин оберфюрер, – выкрикнул ординарец. – Они просто сверкают!

– Неси быстрее! Чего встал?!

Ординарец мгновенно исчез. Через несколько секунд он предстал перед оберфюрером, сжимая в руках генеральские лакированные сапоги, надраенные до блеска. На лоснящейся матовой поверхности ни пятнышка! Если в чем и преуспел Курт, так в чистке сапог. Даже во время боевых действий командир должен предстать перед подчиненными в аккуратном виде и в начищенных сапогах.

В южной части Ионишкиса продолжало гудеть и громыхать. В казарме со скрежетом рухнули перекрытия, а танки неумолимо добивали казарму и всех тех, кто еще продолжал сопротивляться и не был погребен под обломками. На улицах продолжали разрываться гранаты. Боевые действия разворачивались стремительно, встречный бой рокотал прямо под окнами.

– Господин оберфюрер, давайте я вам помогу, – вызвался ординарец.

– Не нужно, – отмахнулся Обвурцер, натягивая сапоги.

Надев их, он стянул верх голенища ремешком с маленькой пряжкой. Набросил на плечи подтяжки и взялся за китель. Аккуратно и неспешно, не замечая грохотаний, застегнул его на все пять пуговиц. Пригладил слегка оттопырившийся клапан кармана.

Наибольшей гордостью в одежде для Херберта фон Обвурцера оставались генеральские сапоги, которые он заказал к своему новому назначению известному скорняку, обшивавшему высших чинов СС, включая самого рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Свое дело мастер знал отменно, и его работа стоила очень больших денег. Шил он сапоги вручную – от раскроя кожи до самого последнего гвоздика. Мысок спереди в нижней части голенища делался достаточно эластичным, а вот задник кроился из очень жесткой кожи. Особое внимание уделялось подошве, подбиваемой тридцатью пятью специальными гвоздями с большой выпуклой шляпкой. По квадратному контуру каблука прибивалась граненая подковка. Цвет сапог всегда оставался черным и вполне мог соперничать с пером ворона. Сапожник был наполовину евреем, о чем всем было известно, но его не трогали. Вряд ли в Германии отыщется более искусный мастер, чем он.

Пощеголять в новых сапогах пока не удалось, а ведь так мечтал пройтись в них в Берлине по Александерплацу. Будет жаль, если такая ценная обувь порвется в этой огневой кутерьме.

Скорым шагом Херберт фон Обвурцер спустился вниз по каменной лестнице и выскочил на гладкую, почерневшую брусчатку. Глубоко вздохнул и тотчас задохнулся от едкого дыма и пыли. Около подъезда по-прежнему нес службу караул из двух молоденьких солдат (не иначе пришедшие с последним призывом), вооруженных штурмовыми винтовками. Заметив коменданта города, они вытянулись по команде «смирно». Окружающая пальба их мало интересовала, как и разрывы гранат, раздававшиеся по всей площади. У ближайшего дома, брызнув осколками по соседнему зданию, разорвался снаряд, вырыв метровую яму и разметав по площади булыжники.

– Вернитесь в свою часть! – приказал начальник гарнизона. – Там вы будете куда полезнее!

Вскинув на прощание руки, караульные немедленно, прижавшись к стенам и стараясь не попасть под россыпь осколков, устремились к своему подразделению.

В юго-западной части Ионишкиса, шипя и рассыпаясь, взлетела зеленая ракета. Ей навстречу, словно приветствуя, с северо-востока взмыла красная. На какое-то время они зависли над темно-серыми облаками, о чем-то пошептались между собой и устремились вниз. Уже у самой земли, окончательно прогорев, они исчезли из вида.

Прямо навстречу оберфюреру, едва не сбивая его с ног, выскочил командир шестьдесят второго пехотного батальона вермахта майор Вайсберг. Никогда прежде Херберту не доводилось видеть его столь взволнованным. Китель перепачкан в темно-коричневой пыли, фуражка перемазана в саже, тощее лицо в черной копоти. Приложив руку к сдвинутой набок фуражке, он хрипло произнес:

– Хотел связаться с вами по телефону, но связи нет. Нет ее и со штабом дивизии. Разрешите доложить!

– Докладывайте! Что произошло?

– Я находился в своей квартире близ расположения 34-го добровольческого пехотного полка СС, – быстро заговорил майор, – когда услышал гул работающих двигателей. Затем увидел, как из гаража выезжают танки «Тигр», которые тотчас стали расстреливать казармы полка. Я понял, что в городе русские, и поспешил в расположение своего батальона. Когда подошел туда, то увидел, как с южной стороны в Ионишкис заходят большие танковые силы русских в сопровождении штурмовой пехоты. Танки тотчас ударили залпом по казармам. В первые же минуты погибла большая часть личного состава. Мне удалось организовать оборону из тех, кто остался в живых. Но русские продолжают напирать, ими буквально заполнены все улицы! Сейчас в южной части идут яростные бои!

– Откуда их столько? – выдохнул оберфюрер. – Русских не должно быть в городе!

– Не могу знать! Но что совершенно точно, это штурмовые отряды, и они действуют под прикрытием полковой артиллерии и танков.

– Что с командиром 34-го пехотного полка оберст-лейтенантом Вебером? Я не мог до него дозвониться.

– Мне удалось связаться со штабом полка, его убило осколком снаряда еще при первом же залпе. Сейчас вместо него начальник штаба майор Майер. Он пытается организовать оборону.

– А что с латышским батальоном?

– С ним тоже нет связи. Похоже, что батальон капитана Эльша находится в окружении, и ему не выбраться.

Между тем стрельба все усиливалась. Пулеметные очереди противоборствующих сторон озлобленно переругивались – раздавались то справа, то слева. Плотность огня нарастала, казалось, что бои разворачиваются в соседних переулках. Ионишкис сделался черно-красным от дыма и пожарищ, земля была побита и поранена от разрывов. В небе стало тесно от взлетающих ракет: синие, красные, зеленые, желтые – они вспыхивали и гасли, бесцеремонно освещая самые затемненные закоулки городка.

– Вот что, майор… Ваше подразделение остается в арьергарде. Возьмите дополнительно две артиллерийские и три минометные батареи. Блокируйте центральную дорогу, ведущую на север, а я попытаюсь спасти оставшиеся силы гарнизона. Вам все понятно?

– Есть, оставаться в арьергарде, – ответил Вайсберг. Ему хотелось ответить молодцевато, но подвел голос, прозвучавший тускло.

Приблизительно догадываясь, о чем думает майор, оберфюрер добавил:

– Постарайтесь задержать наступление русских как можно дольше. Не думаю, что это какие-то серьезные силы. Иначе сейчас трещали бы все телефоны… Скорее всего, это передовые отряды. А вот за ними подойдут основные силы. Ваше подразделение должно помочь выиграть время для обеспечения организованного отхода, чтобы мы успели дойти до запасного рубежа. Это часа три… Пусть два! А потом можете отходить сами. И не смотрите на меня так, это еще не смерть! А теперь ступайте!

Выбор Херберта фон Обвурцера не был случаен. Майор Вайсберг почти год находился под его началом, и он не однажды сумел убедиться в его лучших командирских качествах – волевой, грамотный, дисциплинированный, – о таком офицере мечтает каждый военачальник. На него можно было положиться всецело. Не подведет и на этот раз. Именно такой командир и должен остаться в арьергарде.

Особенно он себя показал во время зимнего наступления русских в Псковской области близ районного центра Новосокольники. Невзирая на отчаянное сопротивление, остановить Красную Армию не удалось – она напирала танками, бросала в бой большие резервы, подавляла артиллерийским огневым валом. Через две недели боев, понеся значительные потери, дивизии пришлось отступить, теряя одно село за другим. Существовала угроза, что советские войска могут прорвать фронт и двинуться в сторону Курляндии. Из состава дивизии в арьергард был выделен полк, усиленный стрелковым батальоном, танковой ротой и зенитным артиллерийским дивизионом. Командовать полком было поручено майору Вайсбергу.

Прикрывать отход дивизии ему предстояло в трех направлениях. Задача из-за отсутствия значительных средств выглядела невероятно сложной, но майор Вайсберг справился с ней блестяще, за что впоследствии был награжден Железным крестом.

Имея в запасе бронетранспортеры, Вайсберг вел активную маневренную оборону, перебрасывая на бронетранспортерах подразделения стрелков в места активного продвижения русских. Усиливал оборону танками, когда Красная Армия предпринимала попытку обойти укрепленный пункт. При этом он постоянно атаковал русских в самых неожиданных местах: устраивал засады, срывал их планы и наносил им значительные потери. Тогда его арьергард выиграл время и обеспечил отход главных сил, продержавшись немыслимые десять часов.

В этот раз все было куда сложнее и драматичнее. Но более опытного офицера невозможно было отыскать во всей армии. В какой-то степени судьба основных сил 15-й добровольческой пехотной дивизии СС находилась в руках майора Вайсберга.

В ста метрах бабахнул снаряд, и где-то далеко, на южной стороне населенного пункта, тяжело и злобно забарабанил пулемет. Теперь стреляли всюду, трудно было понять, где находятся свои, а где затаились чужие. Это было кромешное чистилище, состоящее из горького дыма, пороховой гари и бесконечных разрывов.

Оберфюрер устремился к штабу гарнизона, ординарец неотступно следовал за ним – сначала в переулок, а дальше через площадь к двухэтажному старинному особняку. Над головой просвистели пули и, расколовшись о кирпичную кладку, выбили колючие осколки, поцарапав лицо.

– Господин оберфюрер, площадь простреливается, нам нужно уходить, – предупредил Курт, пригибаясь.

– К черту эти пули! Мне нужно в штаб!

– Но там никого нет. Штаб обстреливали, он разрушен.

Все подразделения раскиданы по всему городу, связи между ними потеряны. Невозможно было понять, что творится в этом вселенском хаосе.

Херберт выглянул из-за угла. Картина безрадостная: небольшая площадь у штаба изрыта воронками, напоминавшими пустые глазницы; там, где была клумба с красными розами, – лишь серая пыль; часть зданий разрушена, на мостовой в неестественных позах, в кровавых и перепачканных гарью мундирах, с обожженными лицами валялись убитые, безучастные ко всему происходящему. Танки, осознав полнейшую безнаказанность, наезжали на трупы и по-хозяйски расползались по площади, продолжая выискивать очередные жертвы. Бронетранспортеры, гремя траками гусениц по брусчатке, заползали в узкие переулки и громко изрыгали раскаленные куски свинца по разбегающимся теням. Вот один из танков, развернувшись на гусенице, грозно повел стволом. Дуло замерло, определившись с целью, и огромным черным глазом циклопа смотрело прямо на него. Оберфюрер застыл на месте. Ему показалось, что миновало невероятно много времени, и оставалось странным, почему до сих пор не прозвучал выстрел. Время не просто застыло, оно умерло. В действительности прошло всего-то мгновение, и, прежде чем пушка полыхнула длинными языками пламени, Херберт фон Обвурцер, срываясь на хрип, выкрикнул:

– Ложись!!

Уткнувшись лицом вниз, он почувствовал, как по затылку прошлась раскаленная струя. Громыхнуло так, что под ним тряхнуло землю. Угол здания отшвырнуло на сотню метров, его самого с головы до ног осыпало колючим каменным дождем. Зазвучал нарастающий гул движущегося танка, через минуту железная громыхающая громадина окажется на этом месте и расплющит широкими гусеницами все живое. Приподнявшись, Херберт повертел головой и увидел Курта, лежавшего на боку:

– Ты живой? – тряхнул он ординарца.

Тот открыл глаза, негромко простонал и произнес:

– Кажется, меня контузило, господин оберфюрер.

– Нечего разлеживаться, парень, если не хочешь быть раздавленным этим монстром.

Курт тяжело поднялся и последовал за удаляющимся командиром. Пробежали метров сто, завернули за угол.

– Господин оберфюрер, сюда!! – услышал Херберт в хаосе звуков знакомый голос. Повернувшись, он увидел гауптшарфюрера[142] Артура Шмидта, вестового из штаба дивизии, укрывшегося среди обломков разрушенного здания. – Здесь безопаснее.

– За мной! – крикнул оберфюрер ординарцу и спрятался под обломками здания. – Где остальные? – спросил он, переводя дыхание. – Где все остальные?

– Отправили к вам уже троих посыльных, но ни один из них не вернулся. Скорее всего, они погибли. Оберштурмбаннфюрер Кауфман отправил меня разыскать вас. Все подразделения уже собраны и готовы отступать из города в организованном порядке.

– А что майор Вайсберг?

– Майор Вайсберг со своим полком уже занял позиции и прикрывает отход дивизии. Все ждут вашего приказа на отход.

– Где они сосредоточились?

– Неподалеку. Это метров пятьсот отсюда, на пересечении улиц Хауптшрассе и Гартенштрассе. Там же стоит подбитый русский танк, вы его сразу увидите.

– Хорошо. За мной! – перекрывая грохот боя, выкрикнул оберфюрер.

Пригибаясь и прячась за каштанами, фон Обвурцер устремился на пересечение улиц. Над головой злобно и беспрестанно свистели пули, рассерженно цокали в стены домов, высекая мелкую крошку. В толстое древо липы, за которой он попытался укрыться, ударила взрывная волна, сорвав с могучей кроны листья.

Кругом визжало, грохотало, выло, ломалось и рушилось. Трудно было поверить, что в таком грохоте и взрывах способно уцелеть хоть что-то живое. Позади разорвалась граната, обсыпав уличную тумбу многочисленными осколками. Оберфюрер мчался, перепрыгивая через изувеченные трупы, но в какой-то момент вдруг осознал, что бежит в одиночестве. Оглянувшись, увидел в двадцати шагах от себя ординарца, лежавшего на тротуаре с простреленной головой, а рядом с ним в окровавленном мундире, разорванном в клочья, корчился от боли вестовой. Этот тоже уже не жилец.

Не останавливаясь, Херберт фон Обвурцер добежал до пересечения улиц и тотчас увидел начальника штаба дивизии оберштурмбаннфюрера СС Эмиля Кауфмана вместе с другими офицерами, укрывшимися за подбитым тяжелым русским танком КВ-1 (точнее, тем, что от него осталось).

Танк был подбит в сорок первом году при отступлении русской армии. Удивительно, но за все это время бронированную громадину не отправили на переплавку. Прибыв в Ионишкис десять дней назад, он хотел распорядиться, чтобы эту сорокавосьмитонную машину отправили на переплавку. На фронте катастрофически не хватало техники и следовало по-хозяйски подходить к разбросанной на полях сражений подбитой технике и вооружению, но, заметив местную детвору, устроившую подле русского танка какие-то свои ребячьи игры, передумал. И вот сейчас неожиданным образом КВ-1 пригодился в качестве надежной защиты. Место для схрона было выбрано удачное – через толстые броневые плиты не способен пробиться ни один снаряд.

В направлении южной стороны слаженно бахнула артиллерийская батарея. За ней дважды лупанул тяжелый танк. Далее, принимая боевую эстафету, голосисто и протяжно засвистели мины. Майор Вайсберг уверенно держал оборону, предоставляя возможность для отхода. Если бы не его умелые действия, русские заняли бы уже большую часть города. Сложно требовать невозможного, но, если арьергард выиграет хотя бы два-три часа, чтобы главные силы сумели организовано отойти и занять назначенный рубеж, можно считать, что свою задачу майор выполнил всецело.

– Не будем терять времени, все подразделения выходят через северную часть, – приказал Обвурцер, стараясь перекричать грохот боя. – У нас не более трех часов. Направляетесь в Курляндию, переходите Даугаву, а там вольетесь в 6-й армейский корпус СС.

– Вы разве не с нами, господин оберфюрер? – недоуменно спросил начальник штаба оберштурмбаннфюрер СС Эмиль Кауфман.

– Я остаюсь с арьергардом и выйду из Ионишкиса вместе с майором Вайсбергом. А потом, в Ионишкисе у меня есть одно маленькое дельце, – бесхитростно улыбнувшись, добавил Херберт. – Неужели вы думаете, что я оставлю русским бутылку французского коньяка столетней выдержки?

Вблизи вдруг шарахнула мина, швырнув осколки булыжника в сторону уничтоженного танка. По его изувеченной снарядами броне прошлась боязливая дрожь. Видно, он не до конца еще умер.

– Чего сидим? – поторопил оберфюрер. – Мне вас подгонять? Или вы хотите, чтобы нас здесь всех угробили?! Нигде не останавливаться, двигаться без остановки до расположения 6-го армейского корпуса!

На какую-то минуту эпицентр столкновения сместился в соседний квартал, где держал оборону первый батальон штурмбаннфюрера СС Фейнмана, собранный из наиболее опытных пехотинцев. Когда пробьет час отступления, то с поля боя они уйдут последними.

– Господин оберфюрер, разрешите вас сопровождать, – попросил гауптштурмфюрер[143] Ульрайх. – Вместо себя я оставил оберштурмфюрера[144] СС Любке, он опытный солдат, воюет не первый год и справится с возложенной на него задачей.

Близ парка держала оборону рота гауптштурмфюрера СС Карстенса, обеспечивая возможность отхода основным силам. Но это ненадолго – скоро русские вытеснят отряды прикрытия и займут весь парк. Воспользовавшись затишьем, офицеры, один за другим укрываясь за домами, свернули в парк и разбежались по своим подразделениям. Последним, слегка прихрамывая (давало о себе знать давнее ранение в бедро), уходил командир стрелковой роты гауптштурмфюрер СС Карстенс.

Херберт фон Обвурцер ответил не сразу – по башне длинно и зло пробежалась пулеметная очередь, а затем градом застучали минные осколки. Он посмотрел на Ульрайха. Белобрысый и голубоглазый, как и большинство прусских немцев, лицо в крупных конопушках, словно перепелиное яйцо. Они там все золотоволосые и светлоглазые. Во все времена прусаки оставались отменными вояками, на которых равнялась вся Европа. Нынешняя война не стала для них исключением. Парню не более двадцати двух лет, но он уже давно опытный солдат. Для командира роты вызывающе молод, но война развивается по собственным законам.

– Ты хочешь погибнуть из-за бутылки коньяка? – Губы фон Обвурцера тронула легкая усмешка.

– Господин оберфюрер, уверен, что вам потребуется моя помощь. Может произойти все что угодно.

– Не нужно, я справлюсь сам. Возвращайся на позиции и как можно быстрее выбирайся из города, пока нас не накрыла русская артиллерия. Исполнять!

В голубых глаза Ульрайха на какой-то миг промелькнуло сомнение, но оно тотчас погасло под строгим взглядом командира дивизии. Генералам не возражают. Прусаки умеют не только хорошо командовать, но в точности исполнять приказы. В этом их сила.

– Есть, исполнять! – козырнув, он тотчас заторопился в сторону парка.

Предстояла обратная дорога. Выглянув из-за танка, Херберт увидел, что теперь она всецело простреливается. Русские приблизились еще на полсотню метров и, не жалея патронов, стреляли длинными очередями.

Высоко в белесом небе весьма ободряюще пролетела стая ширококрылых бомбардировщиков «Хайнкель He 111». Темные, пузатые, с короткими смешными хвостами, напоминающие каких-то диковинных доисторических птиц. Утробное размеренное рыканье сильных моторов с земли представлялось довольным, сытым и весьма милостивым. Самолеты летели на плановую бомбардировку, и им не было никакого дела до сражений местного значения, разворачивающихся у них под брюхом. А могли бы и помочь…

На площади сильно шарахнуло, тяжелое гулкое эхо отозвалось в тупиках узких закоулков и в нешироких улицах. Обычно так взрывается боекомплект в танке. Выглянув из-за брони, оберфюрер увидел, как один из «Тигров» с перекошенной башней и дулом, уныло уткнувшимся в землю, стоял на краю площади, а из развороченного люка, из-под башни просачивался смрадный смолянистый дым и весело пробивались узкие языки оранжевого пламени.

Выждав, Херберт, пригнувшись, пробежал до конца дома – где-то поблизости должен располагаться штаб. Над головой зло, обжигая горячим дыханием, пролетали пули и с тонким свистом, едва не задев лицо, промелькнули осколки от мины. Вынырнув из клубов дыма, он оказался в точности у дверей штаба. Только в этот раз караула перед ним не было. Каменный фасад расстрелян пулеметными очередями, а на втором этаже здания пробоина от артиллерийского снаряда. Юркнув в распахнутую дверь, оберфюрер быстро поднялся по лестнице и вошел в свой кабинет, где в углу возвышался несгораемый шкаф со встроенным замком и с бутылкой коньяка внутри. Такой замок удобен тем, что ключ от него невозможно потерять, он всегда находится при тебе.

Лихорадочно, опасаясь, что в комнату может прилететь граната, Херберт принялся набирать правильный набор цифр. Совсем несложный, который невозможно позабыть: сначала день рождения жены, а потом старшей дочери. Ему казалось, что в этот раз он открывает замок бесконечно долго.

И тут тишину комнаты разорвал грохот, взрывная волна швырнула его в противоположную стену. Оберфюрер попытался подняться, но ощутил на своих плечах невероятную тяжесть, которой невозможно было сопротивляться, как будто его накрыло бетонной плитой. Веки наливались свинцом, не было ни сил, ни желания противостоять давящей тяжести, и он смежил глаза.

Очнулся Херберт от ощутимого толчка в плечо. Преодолевая головную боль, он открыл глаза и прямо перед собой увидел веснушчатое лицо склонившегося над ним Ульрайха.

– Слава богу, вы живы, – с облегчением произнес гауптштурмфюрер.

– Что со мной? – прошелестел губами оберфюрер.

– Вам очень повезло, снаряд, пробив две стены, взорвался в соседней комнате. Вас слегка контузило, боль скоро пройдет, давайте я вам помогу.

– А как дверь сейфа? – спросил Херберт.

– Она покорежена. Ее не открыть.

– К дьяволу эту бутылку! Вдоволь нахлебался! Если я уцелею в этом дерьме, в котором оказался, то в жизни не притронусь к коньяку… К французскому.

– Пусть так оно и случится, – произнес Ульрайх, поднимая оберфюрера, – а теперь обопритесь о мое плечо, и мы потихоньку уходим отсюда, пока еще существует такая возможность.

– Мне нужно доложить о произошедшем в гарнизоне обергруппенфюреру СС Фридриху Еккельну! Отсюда в двух кварталах имеется экстренная телефонная связь, она напрямую соединит меня с кабинетом обергруппенфюрера. И давайте поторопимся! Через минуту может быть поздно.

Глава 23

28 июля 1944 года. Полевая кухня

Капитан Галуза, не давая возможности организоваться немецкому гарнизону, командовал:

– Огонь!.. Огонь!!

Разлетелась на куски телефонная станция, оставляя гарнизон без связи. В воздух взметнулась радуга сигнальных ракет – зеленые, красные, желтые, противник понемногу приходил в себя и пытался завязать встречный бой. Немцам потребуется не так уж много времени, чтобы осознать, что нападавших в Ионишкисе немного. Как только они это поймут, сразу попытаются контратаковать, чтобы уничтожить разведгруппу, прорвавшуюся в город.

Следует их убедить, что в городишко зашло большое воинское подразделение, имеющее в своем составе бронетранспортеры и танки, а значит, нужно увеличить интенсивность стрельбы.

– Огонь!! – вновь выкрикнул Григорий Галуза.

Вновь громыхнуло, бахнуло! Снаряды разрывались, заволакивая улицы клубами ядовито-горького дыма.

– Где могут укрываться немцы? – спросил он у майора Шварценберга.

– Добровольческий латышский полк СС размещается восточнее ратуши, на неширокой площади. Там же находятся казармы латышских полицейских. Пехотный полк СС на западе. В северной части Ионишкиса находится артиллерийский полк СС. Дома, в которых они проживают, можно узнать по эсэсовским штандартам.

Включив рацию, Галуза заговорил:

– Первый и второй танковые экипажи – направляйтесь в северо-восточную часть. Третий танковый экипаж, четвертый и пятый броневики – езжайте на запад. Там, где на фасаде зданий висят эсэсовские штандарты, там размещаются казармы латышских эсэсовцев и полицаев. Лупите по этим домам из всех пушек! Задайте им жару! Броневики, выискивайте скопление гитлеровцев и стреляйте так, чтобы ни один гад не ушел живым!

– Есть, лупить по скоплениям гитлеровцев! – услышал Галуза по рации задорный голос старшего сержанта Нелюбина.

– Шестой, седьмой и восьмой экипажи, что-то я вас не слышу, – произнес в рацию командир разведроты.

– Обижаете, товарищ капитан, – с укоризной произнес старшина Федор Гурьев, – мы тут все гнезда фашистские разорили, немцы без портков через окна и двери выскакивают!

– Добро! Есть еще одно дело для вас. Езжайте на север, там расквартирован артиллерийский эсэсовский полк. Разорите это гнилое капище дотла!

– Сделаем, товарищ капитан, – охотно отозвался командир восьмого экипажа.

Покрутив колесо настройки, Григорий поставил его на нужную волну:

– «Волга», «Волга», я – «Вятка», как слышите меня?

Пробиваясь через трескучие помехи, в наушниках раздался хрипловатый голос подполковника Стародубцева:

– «Вятка», я – «Волга», слышу тебя хорошо. Мы в Ионишкисе, приветствуем тебя залпом. Огонь!!

Через секунду бабахнул слаженный залп танковых орудий. На железнодорожных путях вокзала что-то взорвалось, и к небу взметнулось черное облако.

– Слышал?

– Так точно, товарищ подполковник, слышал. Громкое приветствие, у меня даже уши заложило.

– А как же иначе? Охватываем его с юга и с севера, продвигаемся с боем… Блокировали полк латышских эсэсовцев. Сдаются пачками! Если так пойдем дальше, то зачистим его в ближайший час.

– Центральную часть, ту, что у ратуши, мы уже зачистили. Выдвигаемся дальше по шоссе Шауляй – Рига!

– Не торопись, герой! Свою часть работы ты уже сделал. Нужно еще переговорить…

* * *

Пальба затихла так же внезапно, как и началась. Каких-то полчаса назад всюду гремело, взрывалось, простреливалось трассирующими пулями и снарядами, а потом вдруг бац – и пропало! Установилась тишина. Раздавался только мерный рокот успокаивающихся помалу машин и где-то в переулках скрежетал металл, не имеющий никакого отношения к бою местного значения. Уже различались человеческие голоса, прежде тонувшие в грохоте разрывов и пальбы, отчетливо звучали окрики и команды. Сразу в трех местах послышался стук кувалд о ковкий металл. Это уже упражнялись танкисты, для них всегда работенка найдется: то правят звенья гусеничных лент, то вколачивают пальцы в траки.

Город продолжал оставаться в плену дыма и пороховой гари, но это ненадолго, до ближайшего порывистого ветерка, который вмиг раскидает по сторонам смрадное безобразие.

Дважды в подвалах глухо бабахнули гранаты, выпустив наружу клубы дыма и килограммы тяжелой пыли – отрезвляющее лекарство для особо несговорчивого противника.

Все было закончено. Ионишкис освобожден. В плен немцы сдавались неохотно, будучи раненными или застигнутые врасплох; латыши капитулировали целыми подразделениями, побросав оружие, выходили навстречу штурмующим с высоко поднятыми руками. Пленных разбили на группы человек по пятьдесят, к каждой из которых приставили автоматчиков. Следовало дождаться подхода основных сил, чтобы отправить взятых в плен в фильтрационный лагерь. Особый спрос будет с эсэсовских легионов, отличавшихся жестокостью по отношению к мирному населению. Военной прокуратуре придется провести значительную работу.

Капитан Галуза в сопровождении Егора Косых направился к зданию, в котором каких-то несколько часов назад размещался штаб 15-й добровольческой пехотной дивизии СС.

Строению крепко досталось. В стене три пробоины от снарядов. Под стенами валялись обожженные обломки разрушенного здания. Ни одного уцелевшего окна, осколки расколоченных стекол разбросаны по всей площади; на тротуаре валялось покореженное железо, в котором только при большом воображении можно было узнать лафет от противотанкового орудия и щитовое прикрытие. У дверей штаба лежали два трупа немецких солдат: у первого лицо обезображено куском осколка, гимнастерка обильно пропитана кровью, другой, долговязый, видно, пытался убежать, но ему не хватило какого-то мига, чтобы скрыться за обваленным углом здания, так он и остался лежать на разрытой земле, начиненной чугуном и свинцом.

Внутри штаба царил полнейший разгром. Через проваленную черепичную кровлю виднелся светло-голубой лоскут просветлевшего неба, от лестницы ничего не осталось – только пролет с уцелевшими кусками гранита и два металлических прута, упиравшихся в бетонный пол. Водрузив друг на друга куски расколоченной мебели, разведчики поднялись на второй этаж, где размещались кабинеты штабных офицеров. Наверху такая же печальная история – полный погром! Во многих местах стены разрушены, оставалось только удивляться, почему дом, получивший такие непоправимые увечья, еще не рухнул. В коридорах разбросаны листы бумаги, куски разорванных карт, валялись разбитые пишущие машинки, в комнатах, опрокинутые взрывом, раскиданы шкафы, столы-инвалиды.

В одной из комнат с портретом Гитлера на стене, пробитым крупным осколком, обнаружился несгораемый шкаф, валявшийся на боку. От взрыва его перекосило, и он упал прямо на камин, разворотив его дымоход. Из помятой приоткрывшейся дверцы проглядывало несколько листков, исписанных угловатым почерком.

– Может, там что-то важное? – предположил Галуза. – Давай-ка поставим его правильно, а то не откроем.

Взявшись за края несгораемого шкафа, они поставили его на место.

– Тяжелый, однако, этот медведь, – уважительно протянул Косых.

– А что ты хотел? Как-никак броня! Из таких вот листов танки делают! Крепко его изуродовало, видно, взрыв сильный был. И замок разворотило. Надо бы его поддеть чем-нибудь, вот тогда и откроем.

– А если кирпичом ударить? – предложил Косых.

– Кирпич не пойдет, рассыплется. Давай поищем на этаже, наверняка что-то должно быть, – сказал Галуза и, перешагивая через нагромождения обломков и битых кирпичей, принялся подыскивать подходящий инструмент. – Ага, отыскал. Кочерга…

Вернувшись к сейфу, капитан подцепил согнутым концом дверцу и надавил всем телом. Раздался протяжный скрип, покалеченная броня мужественно противилась насилию, а потом внутри сейфа что-то громко лопнуло струной, и дверь широко распахнулась.

Сейф оказался пустым, если не считать рваной макулатуры, которая совсем недавно считалась важными документами. А вот это сюрприз: у самой стены в подарочной упаковке стояла бутылка коньяка «Хеннесси».

– Смотри-ка, – бережно взял бутылку коньяка капитан. – Французский… Слышать о французских коньяках доводилось, но вот вижу впервые. Ого, да ему сто лет уже! Дорогое пойло, если в сейфе хранил. Обычно такие вещи не забывают.

– Это со страху! Так торопился, что ему не до коньяка было, ноги бы унести! – заметил сержант. – И что вы с ней сейчас будете делать?

– Хороший вопрос… Но выбрасывать точно не собираюсь! Если фрицы для меня такой подарок приготовили, так чего мне отказываться? Скорее всего, выпью с приятелями где-нибудь на ступеньках Рейхстага, когда мы всю эту сволочь в преисподнюю загоним! Пойдем отсюда, Егор, больше мы здесь ничего не отыщем, – сказал Галуза и направился к проему, где когда-то находилась лестница. – Тут, главное, шею себе не свернуть во всем этом безобразии, когда спускаться будем. Обидно ведь!

* * *

Когда капитан Галуза подъехал на Ратушную площадь, командир бригады подполковник Стародубцев уже находился там и, заложив руки за спину, по-хозяйски прохаживался вдоль трофейных «Тигров». Остановившись перед одним из них, принялся внимательно изучать. В сравнении со средним советским танком Т-34 немецкий зверюга выглядел огромным. Бронированная поверхность «Тигров» хранила следы многочисленных боев, в которых пришлось поучаствовать: поцарапанная, со множеством вмятин, испещренная глубокими бороздами, полученными от пуль из противотанковых ружей. В нижнем лобовом бронелисте не менее полусотни прямых попаданий от бронебойных снарядов. Но при этом танк продолжал оставаться на ходу и вести бой. «Тридцатьчетверка»[145] в состоянии проломать столь толстую броню лишь с расстояния в пятьсот метров, в то время как «Тигр» пробивает башню среднего танка навылет с дистанции в два километра.

Подполковник ловко взобрался на корпус «Тигра». Постучал гаечным ключом по длинному орудию, по башне и сказал:

– Броня хороша, тут уж не добавить.

Затем он долго рассматривал агрегаты, установленные между двигателем и ведущими колесами. Благодушно похмыкал и произнес:

– Электрическая передача… Подвеска сидит на опорных катках в два ряда в шахматном порядке. А я-то все голову ломаю, почему у этого зверя такой плавный ход и точность стрельбы во время движения.

Открыв люк, Стародубцев заглянул в сумрачное нутро танка, потом неспешно спустился в башню. Долго отсутствовал, слегка постукивая гаечным ключом по вентилятору, по перископу, наконец вылез из башни, с наслаждением закурил и сказал:

– Просторная башня… У меня квартира поменьше.

– Экипаж из пяти человек, товарищ подполковник, – заметил с улыбкой Галуза.

– В такую «дуру» попасть легче. Хотя убить его – дело непростое! Когда впервые увидели «Тигра» на поле боя, так едва ли не весь боекомплект по нему расстреляли. Ты в него бьешь в упор, а он все идет и идет, как заколдованный, и чихал он на твои снаряды, отскакивают от них, как горох от стенки. Все ему нипочем! А потом поняли, что нужно делать…. Гусеницы с этих тварей сбивали. Наловчились! Колотили снарядами в передний или последний каток, заставляли экипажи наружу вылезать и расстреливали его! В бок башни лупили, там броня потоньше.

– А в остальном как?

– Я тут глянул на механику… Это куда же годится? Двенадцатиступенчатая коробка передач! У нашего тяжелого танка «Иосиф Сталин»[146] только четырехступенчатая. Им и управлять куда легче! И потом, «Тигр» тяжелый, горючего жрет в большом количестве.

– Так горючее и подвезти можно, у них ведь бронетранспортеры быстро бегают.

– А еще эта гадина неповоротливая… Пока «Тигр» будет разворачиваться, наша «тридцатьчетверка» его три раза прихлопнет! И стреляет «Тигр» не так быстро. Фрицы один раз пальнут, а мы две болванки в них успеваем выпустить! А когда подобьют, как эту «дуру» с поля боя вытаскивать?

– Два трактора пригонят, вот и вытащат, – продолжал подначивать Стародубцева Григорий. – Вижу, не нравятся вам наши трофеи, придется их кому-то другому передать, – с серьезным видом произнес капитан.

– И куда же ты хочешь их передать? – хмыкнул подполковник.

– Например, в бригаду полковника Муромцева.

– Возражаю! – отрезал Стародубцев. – Оформим передачи как положено… Дареному коню в зубы не смотрят. Ох, как мне хочется посмотреть, как эти немецкие стволы по своим лупить станут! Оберфюрера не удалось поймать?

– Никак нет, товарищ подполковник, этот Херберт фон Обвурцер так рванул в Курземе, придерживая свои штаны, что мы его догнать не смогли. Никуда он от нас не денется, еще сочтемся. Большая часть немцев попала в плен. У меня тысяча военнопленных, да и у вас, наверное, тысячи полторы наберется. Это, считай, уже полноценный полк.

– Это хорошо, значит, эти вояки по нам стрелять уже не станут. Задачу свою ты выполнил, теперь можешь передохнуть. Может, кроме танков, у вас еще что-нибудь имеется?

– Еще захватили три тягача, пушку и пять мотоциклов.

– Тягачи – это дело, – довольно протянул подполковник. – Забираю я у тебя всю технику! Надеюсь, не возражаешь?

– Разве вам возразишь? Товарищ подполковник, я бы хотел провести разведку дальше. Сейчас немец растерян, напуган, бежит вперед паровоза. Более подходящего случая, чтобы продвинуться глубже, может не представиться.

– Ну и хитер, ты Галуза! Специально тягачи с мотоциклами попридержал, чтобы я тебе разрешил дальше ехать. А ведь такого приказа не было. Ты и так забрался дальше всех остальных. Жаль будет, если тебя убьют.

– Не переживайте, товарищ подполковник. Поживу еще!

– Когда же ты отдыхать-то будешь?

– Не время отдыхать. Фашистов нужно бить! Полевая кухня уже подъехала. Перекусим и поедем дальше.

– Здесь я с тобой согласен… Неугомонный ты, однако, Галуза. Возможно, что оно и к лучшему. Выбрал, куда поедешь?

– Известно куда, до Берлина, – улыбнулся капитан.

– Ишь ты, куда хватил! – хмыкнул Стародубцев. – До Берлина нам еще топать и топать! Ближайшая наша задача Елгаву освободить. А для этого нужно обстоятельную разведку в глубоком немецком тылу провести, что само по себе непросто. Сейчас немец после всей той стрельбы, что ты им учинил, будет перегруппировываться и попытается отбить Ионишкис. Виданное ли дело, чтобы двадцать пять человек пятитысячный гарнизон атаковали. Да еще полторы тысячи в плен взяли! По-суворовски воюешь!

– «Не числом, а уменьем», товарищ подполковник.

– Вот что, Григорий, нам трасса Шауляй – Рига нужна, ты это и без меня знаешь… По ней легче всего в глубину вражеской территории проникнуть. Только задача не из простых, сейчас по ней масса техники движется.

– Вот и мы по ней пойдем. При необходимости будем двигаться проселочными дорогами. Обо всем, что увижу, буду докладывать вам, товарищ подполковник. Авось прорвемся!

– Умеешь ты уговаривать, Галуза! У тебя к этому просто какой-то необыкновенный дар, – посетовал подполковник Стародубцев. – Попробуй добраться до Елгавы. Большой населенный пункт, там серьезный гарнизон расквартирован. В глубину его не заходи, задавят! Это город-крепость. Закрепись где-нибудь на окраине и держи круговую оборону, пока наша танковая бригада не подойдет. До Елгавы примерно столько же, сколько ты уже прошел. Конечно, мы понимали, что ты разведчик, каких на весь фронт – на пальцах одной руки сосчитаешь, но даже от тебя не ожидали такой прыти! И отдельное тебе спасибо, что не дал немцам мост через Мусу взорвать, тогда бы наши дела были посложнее… Ну и за пленных, конечно. А сейчас зови своих разведчиков, распоряжусь, чтобы вас накормили как следует и в первую очередь!

* * *

Сборы в дорогу были короткими. Бронемашины оставались в полном порядке, не считая двух небольших поломок у третьего бронеавтомобиля БА-64 и второго бронетранспортера SdKfz 251/9. У бронеавтомобиля, перегруженного бронекорпусом, задний мост при отключении переднего не мог справиться с возросшими нагрузками, что привело к поломкам полуосей и дифференциала. А у бронетранспортера поломались распашные кормовые двери, через которые осуществлялось десантирование, да еще отказала боеукладка внутри боевого отделения. В обоих случаях требовалась небольшая сварка.

Заправили полные баки топлива, которого хватит километров на триста. До Берлина, возможно, и недостаточно, но вот до Риги хватит наверняка! Так что в разведку двигались с хорошим настроением.

К танковой бригаде подтянулись обозные части, а кашевары, не тратя впустую времени, занялись приготовлением горячего питания. Прием пищи времени много не занимал. В этот раз полковые кулинары приготовили кулеш – одно из любимых блюд всего фронта. Готовился он из мяса, срезанного с ребрышек, пшена, картошки, а также из обжаренной грудинки с порезанными головками репчатого лука. Вся эта вкуснятина накладывалась в кипящие котлы и варилась до тех пор, пока не приобретала однородную массу. В готовом виде варево походило то ли на густой суп, то ли на жидкую кашу. Получалось невероятно вкусно и сытно.

Танкисты обедали прямо на корме танков, а вот пехота расположилась в каменных руинах, в которых можно было отыскать и стул, и стол; некоторые бойцы облюбовали упавшие балки, но большинство сидело прямо на камнях или кирпичах, поставленных коротким столбиком. Разведчики успели соскучиться по настоящей солдатской пище: ели с аппетитом, громко нахваливали поваров, выскребали со дна котелка остатки. Немцы, управлявшие тремя бронетранспортерами в колонне, держались особняком, о чем-то негромко переговариваясь вполголоса. За прошедшие сутки они проявили себя наилучшим образом, и трудно было понять, в чем причина столь примерного поведения – то ли они действительно были антифашистами, то ли боялись разведчиков, сидевших рядом с ними с финками. Отсутствием аппетита немцы также не страдали, лопали солдатскую похлебку с такой ретивостью, будто это варево было последним в их жизни. Похоже, что стряпня русских кашеваров им пришлась по вкусу.

Солдаты с хитрыми усмешками посматривали на фрицев, поедающих кулеш. Трудно было представить такую ситуацию в самом начале войны, когда немцы нескончаемой армадой, с редкими остановками на обед, двигались прямиком на Москву. А сейчас, влившись в русскую пехоту, они облюбовали для застолья поваленное взрывом дерево и за обе щеки уплетали наивкуснейший кулеш.

– Вы их не кормите, что ли? – ухмыльнувшись, спросил подполковник Стародубцев у Галузы, посматривая на пленных немцев. – Вон как наяривают! Как будто три дня ничего не ели.

– Кормим мы их, – ответил Григорий. – Просто у фрицев аппетит хороший.

Стародубцев стер с лица слабую улыбку и уже серьезно спросил:

– Значит, задачу свою уяснил?

– Так точно, товарищ подполковник. Посмотрел по карте, определил возможный маршрут, как следует наилучшим образом добраться до Елгавы, определил пару запасных вариантов. Выходим на окраину Елгавы и держим там оборону до подхода механизированной бригады.

– Верно. И не геройствуй там, – строго предупредил Стародубцев, – а то я тебя знаю!

– Есть, не геройствовать, – усмехнулся Григорий.

– А я доложу командованию о твоем дальнейшем движении в тыл противника.

Егор Косых, подсев к немцам, завел простоватую беседу с фельдфебелем Марком, немного говорившим по-русски.

– И как тебе русский кулеш?

– Хорошо, гут, – довольно заулыбался Марк, проглатывая очередную ложку кулеша.

– А что вам на обед кашевары готовят?

– В гуляш-пушка наш кок тушеный мясо готовит. Томаты кладет, баклажан. Зер гут! – поднял он палец вверх. – Русский еда тоже карош.

– У нас говорят, повар на войне – главнее генерала!

– Верно, – энергично закачал головой фельдфебель, продолжая скрести по днищу котелка. – Ужин – хлеб и сыр, колбаса. Кофе.

– Может, у вас еще и завтрак есть? – усмехнулся Егор.

– Есть. Вкусно. Брот, масло. Мармелад.

– Недурно живете, трехразовое питание. Я бы даже сказал, что богато, – хмыкнул Косых. – А что же вы тогда местное население без куска хлеба оставляете?

– Наше командование сказаль, что местный насельенье должно помогать нам в провиант.

Ответить Косых не успел, прозвучала звонкая команда:

– По машинам!

Разведчики не без сожаления притушили самокрутки и припрятали их по карманам до следующего раза.

Глава 24

28 июля. Западня

Водители расторопно позанимали свои места в креслах броневых машин и на малых оборотах принялись разогревать двигатели, отравляя окружающее пространство черным ядовитым туманом. Десант бронетранспортеров в спешке завязывал тент над кузовами броневиков, а когда был затянут последний узел, головной бронетранспортер двинулся по гудроновому наезженному шоссе.

– Езжай километров пять по дороге, потом сворачивай в лес, – сказал капитан Галуза водителю.

В ответ, не отрывая взгляда от дороги, Марк едва кивнул. На предельных скоростях проехали богатый хуторок с красными черепичными крышами, разбросанный по склону, потом миновали деревню, расположившуюся в лощине, а когда взобрались на гребень сопки, по которой проходила извилистая дорога, то увидели в самом низу немецкий пехотный батальон, сворачивающий в сторону леса.

Вытащив из футляра бинокль, Галуза внимательно разглядывал разношерстную измученную колонну численностью с батальон, двигавшуюся в мешковатой серой форме. Усталость на лицах солдат усиливала трехдневная щетина, походки неровные, вымотанные – качает из одной стороны в другую, – очевидно, протопали уже не один десяток километров и мечтали только о том, чтобы выспаться и поесть. Солдаты везде одинаковые, все желания сведены к минимуму.

Большей частью в колонне просматривались пехотинцы, одетые в голландские полевые куртки и вооруженные винтовками «Маузер 98k»[147]. Рукава гимнастерок завернуты по локоть, вороты расстегнуты едва ли не до пупа. У лейтенанта воздушно-десантного полка, топавшего в первых рядах, на голове каска с маскировочной сеткой, в ячейках которой торчали пучки травы – некий элемент маскировки, на плече немецкий пулемет MG 42. У трех других парашютистов, шедших по обе стороны от него, металлическими шарфами на шее болтались пулеметные ленты. На голове пилотки, кепи. Несколько человек шагали в пилотках «М 40» – для комсостава танковой полиции Третьего рейха.

От знаков отличия, кантов и выпушек на одежде рябило в глазах. В колыхающейся колонне топали артиллеристы; в форме из ткани полевого цвета – танкисты; в самом хвосте плелась небольшая группа летчиков люфтваффе. Получалась некая мешанина из всех родов войск, ошметки от разных частей, собравшихся в одном подразделении и топавших до Елгавы, где потрепанное воинство рассчитывало получить желанный отдых от всех тех передряг, что щедрыми жменями отмерила им военная доля.

Впереди шел полковник пехоты. Долговязый, словно оглобля, с мрачным сухим лицом, слегка сутулый, словно вынес на своих плечах тяготы всех битв прошедшего десятилетия. Кто знает, может быть, так оно в действительности и было. Лицо серое, под стать походному обмундированию. Фуражка изрядно помята, некогда сине-зеленый околыш перепачкан и почернел, а козырек уже не сверкал как прежде – потускнел и изрядно поцарапан. Но в полевых условиях, когда пробираешься к своим и можешь погибнуть в каждую минуту, на огрехи в форме внимания уже не обращаешь. Главное, уцелел, выкарабкался, а стало быть, уже боевая единица.

В последнее время у противника все чаще встречались именно такие сборные подразделения, состоящие из танкистов, лишенных техники; из артиллеристов, оставшихся без орудий; из летчиков, потерявших аэродромы и свои самолеты; из расколоченных пехотных частей. Собравшись в неслаженные колонны, они организованно шли в населенный пункт, где поступали в распоряжение полевого коменданта или начальника гарнизона.

Положив бинокль в сумку, Григорий Галуза задержал взгляд на майоре Шварценберге и холодно произнес:

– Кристиан, переведи водителю, чтобы съезжал в лес. – Кивнув в сторону небольшой просеки, уводящей в глубину леса, продолжил: – Она должна выйти к изгибу дороги. Вот там мы их и подождем.

Кристиан перевел сказанное. Водитель одобрительно кивнул и с готовностью свернул в лес, сломав на своем пути тоненький тополь и прижав к земле хилую березу, тонко выстрелившую длинной щепкой. Не сбавляя скорости, бронетранспортер проехал через широкую рытвину, заросшую густым можжевельником, ухнул в неглубокую глинистую яму и, подмяв под себя разросшийся папоротник, покатил далее по едва пробивавшейся через траву колее параллельно изъезженному шоссе. Кузов трясло, швыряло по сторонам, то вдруг подбрасывало вверх, а когда появилось небольшое поле, красное от разросшегося клевера, бронетранспортер, увеличив скорость, поехал мягко и ровно.

Включив рацию, капитан Галуза заговорил:

– Всем экипажам! Впереди на шоссе идет колонна немцев. Устроим им засаду и уничтожим. Бронетранспортеры берут на себя головную часть колонны. Танковые экипажи расстреливают середину. Бронеавтомобили бьют по хвосту. Ни один гад не должен уйти!

– Сделаем, командир! – ответил старший сержант Нелюбин, командир бронеавтомобиля, замыкающего колонну.

– Никуда они от нас не денутся, товарищ капитан, – добавил заместитель командира разведроты техник-лейтенант Чечулин.

Далее последовала полоса низкорослого, чахлого и редкого леса, будто бы переболевшего рахитом, росшего в узкой зеленой низине, которую преодолели минуты за три, а за ним на небольшой пологой возвышенности гладкоствольной стеной произрастал сосновый лес. Полугусеничные бронетранспортеры приблизились к шоссе и, затаившись в густых зарослях лещиновой рощи, стали дожидаться приближения батальона.

Бойцы сняли с кузова брезент и застыли у бортов с автоматами.

Ожидание не затянулось, пехотинцы вскоре появились на узкой проселочной дороге длинной, измотанной и расхристанной колонной. Впереди шел все тот же полковник. Вот только в этот раз немец вышагивал энергичнее, осанка выглядела прямее, он даже что-то ободряюще выкрикивал подуставшему воинству.

Включив рацию на передачу, Галуза скомандовал:

– Орудия к бою! Открывать огонь только по моей команде!

Башенный стрелок рядовой Смолин приник к оптическому прицелу. Лафет дрогнул, и семидесятимиллиметровое дуло хищно повернулось направо, выискивая подобающую жертву (короткоствольное орудие за характерный внешний вид немцы прозвали обрубком, что никак не умаляло его боевых качеств). Ствол немного опустился и угрожающе остановился на первых рядах. Полковник умрет первым, он даже не осознает, что произошло. Просто ухнет во мрак, из которого не будет возврата.

Капитан Галуза наблюдал за приближающейся колонной через смотровое окно, прикрытое броневой заслонкой. За пулеметом, расположенным в кормовой части, встал Егор Косых. Так же, как и остальные, он дожидался команды командира роты. Противник, не подозревая, что его ждет, беспечно топтал землю, поднимая ботинками пыль. Поравнялись с бронетранспортерами, спрятавшимися в густой растительности, и столь же беспечно последовали дальше.

– Огонь! – выкрикнул Галуза.

Тотчас грянул залп из всех орудий, и пушечные взрывы мгновенно раскидали пеший строй.

– Заряжай! – выкрикнул командир орудия, выискивая через оптический прицел следующую цель.

На колонну обрушился шквальный огонь…

Автоматчики, высунувшись из кузовов бронетранспортеров, стреляли длинными очередями по уцелевшим, из бронеавтомобилей пулеметчики доставали разбегающихся; и через несколько минут война для немецких пехотинцев закончилась…

Галуза вновь приник к смотровому окну. На дороге оставались лежать разорванные и обезображенные тела. А те, кто еще продолжал дышать, умрут в ближайшие минуты от кровопотери и от множественных ранений. Полковник лежал далеко от дороги в кустах боярышника с обескровленным лицом. На теле не было ни царапины, разорвало лишь мундир, и через прорехи просматривались его угловатые плечи. Его внутренние органы были разорваны взрывной волной, и он скончался еще до того, как оказался на упругих ветках куста.

В лесу стало невыносимо тихо. Ветерок, баловавшийся в кронах деревьев, перепугавшись разрывов, куда-то удрал; лесные птицы тоже присмирели. Безмолвие, укрывшееся в звериных норах, чего-то выжидало. Думалось, что это не конец. Так и произошло – со стороны дороги послышался нарастающий гул приближающихся автомобилей.

– Езжай немного вперед и посмотри, что там творится на дороге, – приказал Галуза.

Водитель понял без перевода и громко произнес:

– Jawohl, herr Kapitan![148]

Бронетранспортер, подминая колесами высокую траву, проехал между кустами и замер у дороги, спрятавшись за толстым стволом сосны. Выглянув из башни, Галуза приложил бинокль к глазам и увидел, как по дороге на расстоянии полутора километров к месту гибели батальона мчалось пять грузовых автомобилей, за ними, не уступая им в скорости, лязгала гусеницами немецкая самоходно-артиллерийская установка «Ягдпантера», прозванная истребителем танков.

– Редкий зверь, – оценил капитан, наблюдая за тем, как самоходка поднимает за собой клубы пыли. – Пушка мощная, вот только броня плохонькая, может и не выдержать… Заряжающий, давай подкалиберный, – приказал он, – научим фрицев уму-разуму.

– Есть, подкалиберный! – весело отозвался рядовой Трохин.

Колонна остановилась, а из кузовов стремительно повыскакивала рота пехотинцев, вооруженных штурмовыми винтовками. Пригибаясь, они скорым шагом двинулись прямо на затаившиеся бронетранспортеры. Двигались грамотно, старались взять технику в клещи. У десятка солдат Галуза заметил противотанковые ружья. «Как только они приблизятся метров на пятьсот, сразу раскинут на земле сошки и будут выцеливать бронемашины, – размышлял Григорий. – Этого допустить нельзя, следует уничтожить их раньше, чем они успеют приблизиться».

– Подпустим на километр, а там и ударим! – объявил он. – Рота, слушай мою команду! Открывать огонь по моему первому выстрелу из орудия. Старайтесь уничтожить солдат с противотанковыми ружьями.

Установив рацию на прием, услышал голос замкома роты:

– Сделаем все как нужно, товарищ капитан.

От местности Мешкучае, откуда выдвинулась бронированная разведколонна, прошли около семидесяти километров. Немало! В самом начале пути Григорий даже не представлял, что сумеет продвинуться на столь значительное расстояние. Чем глубже колонна заходила на территорию противника, тем труднее было продвигаться. Вот наконец и увязли! И похоже, что крепенько.

Самоходка самоуверенно приближалась, не замечая спрятавшегося в кустах полугусеничного бронетранспортера.

– Сержант, наводи дуло в боковину башни, там потоньше будет, – приказал Галуза, продолжая наблюдать в бинокль за двигавшейся самоходкой.

– Есть, навести в бок на башню, – живо ответил Трохин.

Короткоствольная пушка повернулась горизонтально, выискивая цель, обнаружив, слегка поползла вниз.

– Никуда ты теперь от нас не денешься!

Галуза ждал, когда самоходка приблизится до километра. На этом расстоянии ее башня будет находиться под углом девяносто градусов – самый благоприятный поворот для пробивания брони. Главное, чтобы водитель не свернул в сторону. На рубке самоходки располагаются приборы наблюдения, через которые командир экипажа обозревает окрестность, и при должной наблюдательности он может заметить бронетранспортер, затаившийся в разросшихся кустах можжевельника. К счастью, этого не произошло, бронированная махина продолжала следовать дальше, пренебрегая вероятной угрозой. Можно предположить, что экипаж даже заприметил полугусеничный бронетранспортер, но принял его за своего. Тем хуже для них!

На краю дороги росла одиноко стоящая черешня с усеченной кроной, выпуская во все стороны стрельчатые ветки. До нее как раз будет километр. Как только самоходка поравняется с ней, следует произвести выстрел.

Самоходно-артиллерийская установка неумолимо приближалась. Вот ее корпус закрыл ствол дерева, и капитан Галуза громко, срывая голос, выкрикнул:

– Огонь!

Прозвучавший грохот заложил уши. Григорий увидел, что самоходку, получившую критическое повреждение, крепко тряхнуло. Массивный конический сердечник, пробив в броне отверстие небольшого диаметра, влетел внутрь башни. Раскаленные до высоких температур многочисленные осколки сердечника и брони разлетелись в закрытом пространстве башни, поражая экипаж самоходки, уничтожая оборудование и выводя из строя оптику и механизмы…

С обеих сторон усилилась стрельба, бабахали пушки, несколько тяжелых пуль зло чиркнули по броне бронетранспортера, оставляя царапины, и совсем уж зло чиркнула по металлу тяжелая мина и свалилась в неостывшую воронку. Галуза лишь пригнулся, продолжая оставаться на месте, и с жадностью хищника наблюдая за самоходкой, получившей смертельное ранение. Когда из образовавшихся щелей и трещин стал пробиваться черный дым, он юркнул в башню. Готов!

Лишенные артиллерийской поддержки немцы стали действовать осторожнее, натиск их замедлился.

Жахнул оглушительный взрыв – в самоходке сдетонировали снаряды. Даже через сотни метров можно было прочувствовать акустический удар, долбанувший в бронированный корпус бронетранспортера. Взрывная волна, разорвав косынки, сорвала с корпуса рубку и, перевернув в воздухе, отшвырнула ее на два десятка метров, с силой воткнув закопченное дуло в землю. Бронированные листы на корпусе почернели и дымились. Гусеницы разорвало на куски, катки просели. А в кормовой части корпуса виднелось нечто черно-кровавое, обернутое в истлевшие лоскуты, – то немногое, что осталось от экипажа самоходки…

Перестрелка принимала все более ожесточенный характер. По бронированному корпусу, не переставая, громко и с остервенением долбили тяжелые пули. Трижды по верхнему краю борта ударили короткие очереди, последняя из которых принадлежала тяжелому пулемету. Десант бронемашины, размещавшийся внутри, ощутил зябкую дрожь брони и, невольно пригнувшись, продолжал отстреливаться через проемы в бортах.

Если бой затянется хотя бы минут на пятнадцать, немцы подтянут резервы, перекроют дороги со всех сторон. Тогда уже точно не выбраться! Следовало прорываться сейчас.

В подтверждение своим мыслям капитан Галуза увидел, как два грузовика уже перекрыли дорогу, отсекая разведотряду путь к отступлению. Наверняка немцы уже связались с соседними подразделениями, расквартированными поблизости, и в этот самый момент перекрываются и другие дороги. Видимо, решили колонну взять в кольцо и уничтожить на месте. «Что ж, давайте поиграем в ваши игры, посмотрим, что из этого получится!» – подумал Григорий.

Бронетранспортер отъехал от прежнего места, занял более выгодную позицию, выставив противнику усиленную лобовую часть. Пушка не прекращала стрельбу, заряжающий подтаскивал снаряды. Получилось не быстро – всего-то два выстрела в минуту. У немецкого слаженного экипажа скорострельность будет куда быстрее! Выпущенные снаряды ложились на дорогу, взметая кучу пыли вперемешку с грязью и камнями. Увы, все не туда! Немцы, успевшие рассеяться по лесу и залечь, грозно огрызались пулеметами. Вдруг один из бронетранспортеров, получив бронебойно-зажигательную пулю в кузов, разом вспыхнул, пустив вверх черный клубящийся дым. Отстреливаясь, разведчики покинули бронированную машину через борта и распашные кормовые двери. Уцелели трое, а двое, выбиравшиеся через борт, были сражены автоматной очередью.

– Сюда! – закричал замкомроты, открыв распашные двери, и разведчики, умело прикрывая автоматным огнем друг друга, вскочили в кузов.

Включив рацию, капитан Галуза заговорил:

– Всем экипажам! Следуйте за мной на предельной скорости после выстрела из зеленой ракеты. Во время движения техники усилить стрельбу!

Немцы укрепили дорогу еще одной машиной, установив подле нее два боевых расчета с противотанковыми ружьями. Поворачивая сошки, они продолжали стрелять по разъехавшимся машинам, которые без конца меняли свое местоположение, не давая возможности немецким стрелкам отыскать нужный угол для поражения бронеавтомобилей и пообстоятельнее прицелиться. Пули с закаленным сердечником глубоко и с неприятным цоканьем царапали клинообразные броневые плиты. Везение не могло продолжаться бесконечно, в какой-то момент пуля зацепит наиболее уязвимые места (клепки или болтовые соединения), нарушив при этом целостность кузова, и войдет в него твердой бронебойно-зажигательной массой.

– Стреляй по бронебойщикам! – приказал Галуза.

– Есть, стрелять по бронебойщикам! Заряжай! – откликнулся сержант Косых и, наведя телескопический прицел на расчет противотанкового ружья, находившийся ближе всего к машине, громко выкрикнул: – Огонь!

Прежде чем из закопченного жерла брызнуло пламя, Егор понял, что снаряд полетит именно в установленное место. Бахнула пушка, наполнив кузов пороховым дымом, два немецких стрелка взлетели на воздух. Уцелевшие солдаты тотчас укрылись за неровность, чтобы поменять позиции. Увеличились шансы для прорыва.

Достав ракетницу, Григорий затолкал в нее зеленый сигнальный патрон и, подняв руку вверх, нажал на курок. Горящая ракета, вылетев из короткого жерла, заискрилась, зашипела и острой дугой пошла в небо.

– Гони, Марк! – выкрикнул Галуза. – Жми на всю катушку!

Водитель дернул за рычаги, нажал на газ. Бронетранспортер, казалось бы, задремавший, скинул с себя пелену сонливости и, стремительно набирая скорость, помчался по шоссе. На дороге, одна за другой, загораживая путь, выстроились три грузовых автомобиля. До них метров сто – при обычных условиях совсем немного, но сейчас с правой стороны дороги, запрятавшись в глубокую рытвину, прицеливался прямо в борт кузова расчет ПТР[149]. Кто-то из сидевших вблизи Галузы бойцов пальнул в них длинной очередью, заставив еще крепче вжаться в землю, но потом вновь у самого среза дорожного полотна выглянули ненавистные каски; показалось длинноствольное противотанковое ружье. Григорий даже прикрыл глаза, осознавая, что, быть может, это последнее мгновение в его жизни. Но выпущенная пуля слегка чиркнула по краю борта и устремилась в смешанный лес, а в следующую минуту по расчету противотанкового ружья ударил снаряд следовавшего за ними второго бронетранспортера.

– Не останавливайся, сшибай!! – прокричал он. – Держись!!

Девятитонный бронетранспортер ударил острым носом в кабину грузовика, заставив его отлететь далеко в сторону. Не растеряв скорости, бронемашина устремилась ко второму автомобилю. В этот раз удар пришелся по кузову, отчего грузовик перевернулся. Третья трехтонка, стоявшая на дороге, уже не выглядела заграждением – водитель объехал ее с правой стороны, значительно изувечив кабину бронированным корпусом.

Повернувшись, Галуза увидел, как за ним устремилась колонна из семи уцелевших бронемашин. Яростно и длинными очередями автоматчики отстреливались по обе стороны бортов, не давая противнику поднять головы; непрекращающимися очередями стреляли пулеметы. Легкие танки, грозно ворочая пушками, беспрерывно атаковали, из амбразур яростно огрызались пулеметы.

Позади раздавались громкие удары, грохот ломающегося железа. По обочинам разлетался побитый и покореженный гусеницами металл, который каких-то несколько минут назад был дверьми, кабиной, осями. Последний бронеавтомобиль, не желая утруждать себя объездом, проехал по расплющенным кузовам и, стараясь не отстать от удалявшихся бронемашин, прибавил скорость.

– На Елгаву! – выкрикнул Галуза, и водитель послушно свернул налево.

Глянув в перископ, Григорий увидел впереди артиллерийскую противотанковую батарею, ощетинившуюся стволами семьдесят пятого калибра. Никакого переполоха, артиллеристы терпеливо и спокойно дожидались, когда бронеколонна подойдет поближе. Галуза, мгновенно осознав, что через какую-то минуту они станут идеальной целью и будут уничтожены, закричал, срывая голос по рации:

– Разворачиваемся по полю, едем в лес по другой дороге!

Командирский бронетранспортер, сделав полукруг по белой полоске гречишного поля, повернул в сторону леса. Позади раздался мощный взрыв. Не причинив вреда машине, осыпал кузов комьями плодородной земли и разлетевшимися осколками.

– Через поле, в лес! – продолжал кричать в рацию Галуза.

Бронеавтомобили, теряя скорость, принялись разворачиваться, став на какой-то момент очень удобными мишенями. Нужно усложнить задачу врагу.

– Огонь по батарее! – прокричал Григорий в рацию. – Сержант, пушки видишь?

– Вижу, товарищ капитан!

– Наводи на них!

– Уже навожу!

– Огонь!

Снаряд разорвался впереди артиллерийской батареи, осыпав немцев грязью.

– Заряжай!

Два бронеавтомобиля, ехавшие следом, не прекращая стрельбы, совершали по гречишному полю какие-то замысловатые зигзаги, стараясь не угодить под артиллерийский огонь.

Впереди небольшая полоска леса – нужно скорее добраться до нее, а там уже будет чуть полегче. Снаряд разорвался немного впереди ведущего бронетранспортера, вырыв большую яму. Водитель, проявляя чудеса расторопности, вывернул в самый последний момент, уберегая машину от падения. Так и рухнули бы в бездну всем экипажем с десантом!

– Поднажми! – орал Галуза. Знал, что срывает голос зря, что водитель делает все возможное и даже невозможное, чтобы не угодить под артиллерийский снаряд, но удержаться не мог.

Вот уже и лесопосадка. Бронетранспортер нырнул в нее, как в спасение. Длинные ветки липы заслонили, укрыли, спасли от беды. Лицо горело то ли от пережитого боя, то ли от осознания того, что и в этот раз удалось уцелеть. А ведь какую-то минуту назад казалось, что все сложится печально…

Приподнявшись, Галуза выглянул через порвавшийся тент и почувствовал прохладу июльского леса.

Не каждый день случается такое везение. Уже казалось, что «курносая» свои противные костлявые руки к тебе протянула, однако удалось вывернуться и на этот раз.

Включив рацию, он сказал:

– Прием, доложить обстановку.

Командиры экипажей, не растрачивая себя на эмоциональное сопереживание, спокойно, как и положено людям, воевавшим долгие месяцы и многое повидавшим, доложили текущую обстановку. Немецкая атака прошлась по разведроте кровавым следом. Убитых оказалось трое – все из четвертого экипажа. Погибли они в самый последний момент, когда, казалось бы, и прятаться-то уже не от кого, однако мина, разорвавшаяся в кронах деревьев, накрыла их сверху осколками. Обидно, конечно, ничего не скажешь, но на фронте случается и не такое… Теперь в составе разведгруппы остался двадцать один боец. Не так и плохо, можно воевать дальше. Двадцать один – это «очко», а ему в карты всегда везло!

Бронемобили покатили по пустынной дороге. Кругом поля и поля, поглотившие сорняки и спрятавшие в себе следы недавних сражений: воронки от снарядов осыпались, осколки от мин побиты ржавчиной, цветами заросли тела убитых. Далеко впереди вздувшимися венами тянулись холмы, на самом дальнем из которых просматривалась звонница разрушенного храма.

Галуза установил рацию на нужную волну:

– «Волга», «Волга», я – «Вятка», как слышите меня? Прием!

– Я – «Волга», слышим тебя хорошо, – узнал он голос командира бригады. – Почему так поздно вышли на связь? У вас все в порядке?

– Пришлось принять бой, цели остаются прежними – добраться до Елгавы и там закрепиться!

– Есть потери? – встревоженно спросил подполковник Стародубцев.

– У нас четверо погибших, есть легкораненые. Один бронетранспортер вышел из строя. Проехали около семидесяти пяти километров, до Елгавы будет километров пять.

– В какой именно точке вы находитесь?

Заглянув в карту, Галуза ответил:

– Рядом с нами проходит железная дорога. Нахожусь в пятистах метрах от станции Димзас. Дальнейшее продвижение колонны невозможно: сейчас нас ждут по всем дорогам. Следует где-то переждать, а ближе к рассвету, ориентировочно около трех часов утра, двинемся на Елгаву.

– План понятен. Разумно!

– Как у вас?

– Устанавливаем в Ионишкисе советскую власть. Не все с этим согласны. У контрразведчиков будет время поговорить с ними душевно. Фильтрационный лагерь открыт для всех… Через десять минут выезжаем. Конец связи! Ждите, скоро прибудем!

Включив внутреннюю связь, Галуза оповестил колонну:

– Съезжаем с дороги в лес. Ищем подходящее место для отдыха, а ночью выезжаем. Цель остается прежней… Елгава!

Глава 25

29 июля 1944 года «Откуда в городе русские?»

Поначалу обергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн хотел расположиться в селе Пелчи, где уже разместился штаб немецкой группы армий «Север», но, подумав, решил для своей резиденции выбрать Ригу.

Его штаб-квартира размещалась в Старом городе. Из окон хорошо просматривались исторические постройки, составлявшие гордость горожан, некоторые из них были возведены еще в XV веке. Единственное, что портило вид, это разрушенная башня церкви Святого Петра, которой крепко досталось во время одного из первых артобстрелов города.

Еккельн подошел к окну и посмотрел на россыпь камней, валяющихся в основании башни церкви, которые под присмотром местного полицейского разбирали военнопленные. Унылое зрелище… И в работе не шибко расторопны. Эти русские должны быть безмерно благодарны фюреру, что не стали узниками концентрационного лагеря в Дохау.

Вернувшись к столу, обергруппенфюрер допил остывший кофе.

Вчера после обеда Фридриху Еккельну позвонил рейхсминистр внутренних дел Генрих Гиммлер и торжественно сообщил о том, что на следующей неделе фюрер намерен вручить ему Рыцарский крест за руководство блестяще проведенной карательной операции «Зимнее волшебство» на севере Белоруссии. Такие высочайшие награды, как Рыцарский крест, фюрер вручает всегда лично (только в отдельных случаях допускается вручение награды высшими должностными лицами рейха).

Задача операции состояла в том, чтобы наладить беспрепятственную и бесперебойную переброску техники и вооруженных сил к линии фронта – как по железной дороге, так и по шоссе. Для этого следовало силовым путем подавить всякое сопротивление больших и малых партизанских отрядов, мешающих установлению нового порядка военной немецкой администрации на оккупированных территориях. Показательно и крайне жестоко осуществить карательные меры в отношении мирного населения, поддерживающего партизанское движение; создать нейтральные зоны (без жителей и населенных пунктов) шириной до 40 километров – между городами Дриссой и Россонами, Зилупе и Полоцком.

В операцию «Зимнее волшебство» были вовлечены крупные военизированные силы и множество военной техники: более десяти батальонов украинских и латышских коллаборантов; айнзацкоманды, службы безопасности, а также полицейские роты СС – литовский и эстонский батальоны. С фронта для выполнения операции были отозваны два немецких взвода связи; немецкие зенитные части и батарея артиллерийского дивизиона, кроме того, некоторые части из двух охранных дивизий, одной учебно-полевой дивизии и крупные подразделения из 3-й танковой армии.

За общее руководство операцией и за ее блестящее исполнение обергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн, будучи высшим руководителем СС и полиции рейхскомиссариата «Остланд», был награжден «Золотым немецким крестом» – вполне заслуженная награда. Тогда ему показалось, что вся эта история для него закончилась, а он сам получил новое назначение в Прибалтике. Но вот теперь, спустя год, за ту же самую операцию его будут награждать Рыцарским крестом. Видно, фюрер посчитал, что за столь масштабные действия, сравнимые разве что с военной операцией на фронте, он должен быть отмечен наградой большего достоинства.

Положительные результаты удачно проведенной операции сказались сразу: в Германию были угнаны десятки тысяч славян, в настоящее время они работают на военных заводах и ежеминутно своим усердным трудом приносят рейху немалую пользу, а полоса земли в 15 километров, где прежде находились деревни, теперь оставалась пустынной и стала совершенно безопасной для передвижения немецких войск.

Еще через час ему позвонили из программы Lebensborn[150], где в настоящее время находилась его дочь, родившаяся от незаконной связи с латышкой. Свое страстное любовное увлечение, пришедшее к нему нежданно, когда ему уже перевалило далеко за сорок, он хранил в глубочайшей тайне. Лишь немногие (только из самого близкого окружения) могли знать о его привязанности.

Дочка получилась настоящим ангелом: с белокурыми волосами и голубыми глазами. Именно таких детей с явными признаками арийской крови любили воспроизводить на открытках нацистские пропагандисты.

Невзирая на занятость, Эккельн принимал самое живейшее участие в воспитании дочери, а потому, вопреки желанию любимой женщины, передал красавицу дочурку в программу «Лебенсборн» под именем Рената Редер.

Программа была создана девять лет назад по прямому указанию рейхсфюрера Генриха Гиммлера, ее организаторами стали десять высших офицеров СС. Уже в первый же год она получила широкую известность во многих оккупированных странах Европы, особенно в Норвегии, где значительная часть населения имела светлые волосы и голубые глаза.

Было несколько причин появления столь обширной программы, первая из которых – демографический кризис, случившийся в Германии 30-х годов. Вторая, не менее важная причина – так называемая «эпидемия абортов», число которых в Германии доходило до шестисот тысяч в год. Программа «Лебенсборн» позволяла женщинам, желающим прервать беременность, все-таки родить ребенка, а затем передать новорожденного государству.

Программа, как было записано в ее уставе, должна была «поддерживать ценные с расовой и наследственно-биологической точки зрения многодетные семьи». Попасть в программу, поддерживаемую высшими чинами, было не просто – в первую очередь женщины должны были предоставить доказательства чистоты крови, а во-вторых, пройти специальную идеологическую подготовку.

Несмотря на занятость, обергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн частенько навещал родное дитя. Ему нравилось, в каких условиях растет и развивается дочь. Сравнительно быстро она позабыла латышский язык и освоила немецкий, так что теперь выглядела как настоящая арийка. Скоро Ренату из детского дома должны были передать в немецкую семью, которая ее и будет в дальнейшем воспитывать. Но руководителям приюта он посоветовал не спешить, заверив, что возьмет дочь в собственную семью на воспитание. Как отнесется к этому жена, совершенно не важно. Он берет арийскую девочку на воспитание как настоящий немец.

У него даже был короткий разговор с Ренатой, и он пообещал, что в скором времени заберет ее из детского приюта в свою семью и что она будет жить в большом доме, где у нее будет собственная комната.

Однако последующие события закрутились стремительно: сначала началась антипартизанская операция «Зимнее волшебство», требовавшая от него постоянного присутствия в Белоруссии. Потом следовало организовать вывоз местных жителей в Германию. Затем внезапно началось наступление советских армий в Белоруссии, обязывающее всех немецких военнослужащих принимать самые решительные меры в противодействии натиску, так как каждый населенный пункт превращался в город-крепость…

Целый день у Фридриха было приподнятое настроение, пока поздно вечером не раздался нежданный звонок, на сей раз из детского дома. Директриса весьма эмоционально рассказала о том, что Рената ждет его появления ежедневно и каждый вечер оставляет для него на столе кусок пирога. После того как девочка засыпала, пирог забирали, а ей объясняли, что папа приходил, но, увидев, что дочка спит, не решался ее будить, съедал пирог и тихо уходил, чтобы ее не потревожить. Рената всякий раз просила персонал, чтобы они будили ее, она так хочет увидеть своего папу, и вновь клала на стол кусок яблочного пирога…

Еккельн, не страдавший сентиментальностью, ощутил, как к горлу подкатывается тугой комок, и у него едва хватало сил, чтобы не пустить слезу.

Он обещал, что приедет ранним утром следующего дня в детский приют за дочкой. Ночь прошла скверно, не спалось. Не объяснившись с женой, обергруппенфюрер сложил в чемодан вещи, необходимые в дорогу, позвонил в аэропорт, чтобы в ближайший час подготовили его личный самолет, и направился к выходу.

Телефонный звонок, прозвеневший по аварийной линии, заставил Еккельна замереть у самой двери. Линия была проведена на случай возможного прорыва русских, но пока такого не наблюдалось. Звонком можно было пренебречь – ведь не из штаба фронта и не из Берлина! Всего-то из небольшого города Ионишкис, о котором до приезда в Ригу он даже не подозревал. В провинциальном местечке, усиленном двумя танковыми взводами, расквартировалась пятитысячная группировка под командованием опытного военного оберфюрера Херберта фон Обвурцера. Ничего серьезного в нем не должно произойти – Ионишкис находится на расстоянии сорока километров от линии фронта, а это уже глубокий тыл. Единственное, что настораживало, – оберфюрер не тот человек, кто станет беспокоить высшее командование по пустякам.

Вернувшись в комнату, Фридрих поднял трубку и твердо произнес:

– Еккельн у телефона!

– Господин обергруппенфюрер, это оберфюрер Обвурцер вас беспокоит, звоню вам из Ионишкиса, – услышал он взволнованный голос коменданта. – В настоящее время мы ведем бой с крупными бронетанковыми частями русских, превосходящих нас в живой силе и в вооружении…

– Что?! Откуда в Ионишкисе русские?! – невольно потерял самообладание Еккельн. – От вас до линии фронта – сорок с лишним километров! Или вы хотите сказать, что русские прорвали фронт? Ничего такого мне не сообщали, – в телефонной трубке раздавались близкие разрывы, трескуче колотили автоматные очереди. Бой шел в опасной близости от места расположения телефонной связи. – Как они сумели пройти через охраняемые мосты? И что у вас там со вторым КПП перед городом?

– С охраной на мостах нет никакой связи. Дежурные на первом и втором КПП не отвечают. Скорее всего, весь личный состав уничтожен русскими!

– Черт возьми, что у вас там происходит?! Проясните мне обстановку! – взорвался Еккельн.

– Обстановка в Ионишкисе чрезвычайно сложная, русские пытаются взять гарнизон в кольцо. Сдаются в плен добровольные помощники из местных полицаев. Латышский батальон, не оказывая сопротивления, также сдается русским в плен! Мы вынуждены отойти, отход дивизии прикрывает шестьдесят второй пехотный батальон вермахта под командованием майора Вайсберга, а также две артиллерийские и три минометные батареи. Арьергард блокирует центральную дорогу, ведущую на север, по которой идут русские.

– Почему-то я не удивлен, этим латышам я и прежде не особенно доверял. Существует ли хотя бы малейшая возможность удержать населенный пункт? – спросил Еккельн и тотчас осознал, что вопрос излишен – на противоположном конце провода шандарахнуло так, что у него заложило уши. Ощущение было, что снаряд разорвался прямо в комнате. Несколько томительных секунд Еккельн дожидался ответа, и когда оберфюрер заговорил вновь, он не сумел сдержать вздоха облегчения:

– Нет никакой возможности, бои идут буквально за каждый дом, их поддерживают артиллерия и танки.

– Я вас понял! Выходите из Ионишкиса и направляйтесь в сторону Курляндии. Держите со мной связь!

– Есть, выходить из города и держать связь!

Связь прервалась, оставив тяжелое чувство. Все шло не так, как задумывалось. Каким-то непостижимым образом русским удалось вклиниться в немецкую оборону на десятки километров. Хуже всего, если вдруг обнаружится обвал фронта, тогда русские уже сегодняшним вечером на своих танках попытаются потеснить военную группировку в Курляндии.

Все поездки откладывались на неопределенный срок. Сейчас граница Латвии близ города Ионишкис – самый опасный участок, и вряд ли ситуация улучшится в ближайшие часы. Подозвав ординарца, разместившегося в соседней комнате, Еккельн распорядился:

– Штефан, попытайся связаться с дежурным КПП у моста через Мусу и узнай, что там у них случилось.

– Слушаюсь, господин обергруппенфюрер, – вытянулся девятнадцатилетний оберштурмфюрер СС.

Старательный малый, не упрекнешь. В адъютантах он оказался по просьбе его отца, генерал-майора вермахта Вильяма Лоренца, удерживающего сейчас русское наступление где-то подо Львовом, с которым у него с давнего времени установились дружеские отношения. Его отец непременно хотел, чтобы сын служил в подразделениях СС, хотя туда принимают только с 23 лет. Близость к обергруппенфюреру СС Фридриху Еккельну позволит вступить в «отряды охраны» значительно раньше, тем более что в последний год по этому вопросу произошли значительные послабления.

Парень пришел из гитлерюгенда[151], чем невероятно гордился. В своей дружине он был одним из лучших, о чем свидетельствовал нож гитлерюгенда, который он неизменно носил на поясе, а также звание обергефольгшафтсфюрер[152], полученное на четвертом году обучения. Конечно, ношение ножа не соответствовало уставной форме, но к такому знаку различия все военнослужащие относились понимающе.

В старшей группе, обладая ростом под два метра, он был зачислен в «Лейбштандарт», что давало ему некоторые преимущества при выборе службы. А цель у парня была одна – отправиться на фронт, где бы он мог в открытую воевать с врагами рейха. Его мечтой было попасть в 12-ю танковую дивизию СС «Гитлерюгенд»[153] под командованием оберфюрера СС Курта Мейера[155] (в свои 33 года самого молодого дивизионного командира не только войск СС, но и всех немецких вооруженных сил), где уже более года служили его друзья по организации. Поговаривали, что за успешную операцию против русских уже в августе месяце он получит звание бригаденфюрера СС и генерал-майора войск СС.

С некоторыми друзьями из гитлерюгенда Штефан Лоренц успел увидеться в Риге, и они с гордостью показывали ему кресты, украшавшие их грудь, рассказывали о сражениях, в которых принимали участие. Для всех особенно памятен был бой, произошедший месяц назад. Воспитанникам гитлерюгенда успешно удалось отразить атаку канадцев, уничтожив при этом двадцать восемь танков, и разбить пехотный полк «Горцы Новой Шотландии», при этом потери самой дивизии составили всего лишь шесть человек.

За последние полгода Штефан дважды писал рапорт об отправке на фронт, но обергруппенфюрер СС Еккельн выдерживал паузу. У него были определенные обязательства перед Вильямом Лоренцем, нарушать которые он не мог, хотя, конечно же, понимал, что когда-нибудь юношу придется отпустить на фронт. Пусть сначала заматереет, наберется опыта, а там будет видно, куда его следует определить. Из парня получился бы неплохой штабной работник – исполнительный, грамотный, думающий, – у него есть все, что требуется в аналитической работе.

Через несколько минут оберштурмфюрер СС Штефан Лоренц вернулся с докладом:

– Господин обергруппенфюрер, связи с контрольно-пропускными пунктами близ Ионишкиса не существует. Я связался со штабом 19-й добровольческой пехотной дивизии СС. Им известно, что на трассе Шауляй – Рига произошли боевые столкновения, была слышна стрельба из стрелкового оружия и раздавались орудийные залпы. 42-й добровольческий пехотный полк СС «Вольдемарс Вейсс» выдвинулся на их перехват, но русским удалось скрыться. По предположениям командования 19-й добровольческой пехотной дивизии СС, в глубину тыла проникла механизированная диверсионная группа русских. В настоящее время командование дивизии делает все возможное для обнаружения и уничтожения диверсантов. 43-й добровольческий пехотный полк СС «Хинрих Шульдт» под командованием оберштурмбаннфюрера Рейнхолда[154] и 42-й добровольческий пехотный полк СС «Вольдемарс Вейсс» под командованием ваффен-оберштурмбаннфюрера Галдиньша[155] прочесывают близлежащие леса, где, предположительно, могла бы укрыться диверсионная группа русских.

– Можешь быть свободен, Штефан, – кивнул Еккельн и, подняв трубку телефона, произнес: – Соедините меня с командиром девятнадцатой дивизии группенфюрером СС Штреккенбахом[156].

Глава 26

29 июля 1944 года «Бронепоезд к бою!»

Группенфюрер СС Штреккенбах поднялся со стула и подошел к оперативной карте, на которой были отмечены продвижения советских войск по всему фронту. В Курляндии размещалась группа сухопутных войск «Норд»[157] под командованием генерал-полковника Фердинанда Шернера[158], которая усилит позиции и воспрепятствует ползучему наступлению русских. Во всяком случае, на это очень хотелось надеяться.

Уже сейчас чувствовалось, что Советы готовят какое-то очередное наступление. Уж слишком беспокойно становилось на линии соприкосновения. В разных местах завязывались серьезные стычки, нередко перерастающие в артиллерийские дуэли, а то и в крупные боестолкновения.

Но во всем этом однообразии выделялся один важный момент, который трудно было совместить с правилами военной науки. Непродолжительная перестрелка, завязавшая на мосту через реку Мусу, произошла в двадцати километрах от позиций русских. На такую глубину не заходил ни один диверсионный отряд, потому что всегда присутствовал риск, что группа будет обнаружена, окружена, а затем и уничтожена. На такое внедрение вглубь немецкой территории способны только безумцы, не ставившие в грош собственную жизнь. Хотя, с другой стороны, можно было допустить и такое – отчаянных головорезов всегда хватало во все времена и во всех армиях!

Но на этом странности последнего дня не закончились. Близ города Ионишкис, находившегося в сорока километрах от линии боевого разграничения, вдруг обнаружились русские подразделения, с ходу разгромившие многотысячный гарнизон и занявшие город. Получается, что бронеколонна прошла несколько десятков километров, не встретив на своем пути значительного сопротивления. О ней даже не подозревали! Похоже, что русские не планируют останавливаться и двигаются в глубину тыла, пока их наконец не уничтожат!

По рассказам солдат, принимавших участие в боевом контакте с русскими, противостоять пришлось бронированной колонне, состоящей из восьми машин: трех бронеавтомобилей, трех легких танков и двух немецких бронетранспортеров. Механизированная колонна двигалась по шоссе, как иначе объяснить столь высокую скорость передвижения.

Командир дивизии Штреккенбах взял циркуль, измерил расстояние, пройденное русской бронеколонной. Вне всякого сомнения, что их цель – войти в Елгаву, в город с пятидесятитысячным населением. Смело, дерзко! Русские не могут не знать, что сейчас на них идет охота на всех дорогах Латвии: большинство путей заблокированы, на других направлениях усиленные посты, до Елгавы им не добраться! Последние часы они где-то отлеживаются: возможно, что в глубине леса, либо затаились в каком-нибудь овраге. А вот когда все поутихнет, они выползут из своей норы и продолжат движение по территории Курляндии. Русских следует поджидать между железнодорожными станциями Димзас и Платоне. Мимо этого места проехать они не смогут.

Размышление прервал телефонный аппарат, соединявший штаб дивизии с кабинетом обергруппенфюрера СС Фридриха Еккельна. Штреккенбах ощутил небольшое волнение. Разговор с высшим руководителем СС и полиции рейхскомиссариатов «Украина» и «Остланд» всегда проходил непросто. Лично он звонил крайне редко, лишь в случаях особой важности, – обычно обергруппенфюрер передавал свои приказы через своих заместителей или давал поручение канцелярии связаться с кем-нибудь из своих подчиненных. Разговаривал всегда на повышенных тонах и не терпел возражений.

На лбу группенфюрера проступили крупные капли пота. В последнее время отношения с Еккельном складывались не самым лучшим образом – он был недоволен действиями 2-й латышской дивизии во время июльских оборонительных боев южнее Пскова.

Прикоснувшись к трубке, изогнутой, как кобра перед ударом, Штреккенбах почувствовал кожей прохладу полированной позолоты, а потом решительно поднял ее:

– Группенфюрер СС Штреккенбах у аппарата.

– Штреккенбах, вы следите за тем, что происходит в вашем тылу?

– Так точно, господин обергруппенфюрер СС!

– Тогда какого черта по глубоким тылам шастают механизированные подразделения русских?! Или вы ждете, когда они дойдут до Риги?!

– Никак нет, господин обергруппенфюрер, я в курсе того, что сейчас происходит. Бронированная колонна русских углубилась на нашу территорию примерно на семьдесят километров.

– И вы считаете, что это мало?

– Мы делаем все возможное, но…

– И как же это произошло? Как вы могли допустить подобное?! – перебил обергруппенфюрер.

– Дело в том, что русская разведгруппа была переодета в немецкую форму. Для проникновения в наш тыл русские использовали немецкие бронетранспортеры Sd. Kfz 251 и «Ганомаг», доставшиеся им во время последнего наступления. А несколько человек в русской разведгруппе являются этническими немцами. Им удалось обмануть наши контрольные пункты, стоявшие на дорогах, и без боя углубиться в наш тыл. Никто и не заподозрил в них диверсантов. В настоящее время дороги на Доблен[159], Елгаву, Гарозу перекрыты мобильными мотопехотными группами, проверяется каждая машина. Контрольно-пропускные пункты и даже второстепенные дороги усилены противотанковыми отделениями и взводами автоматчиков. В лесные массивы, отдаленные хутора и малонаселенные пункты, а также по проселочным дорогам, отправлены моторизованные пехотные группы, в помощь которым приданы танки и бронетранспортеры с целью выявления и уничтожения противника. Между всеми группами установлена устойчивая связь, которая позволит им в случае обнаружения противника выдвинуться в указанное место и уничтожить его!

– Уверен, что русская бронеколонна направляется в сторону Елгавы, – хмуро заговорил обергруппенфюрер. – Больше некуда… Оттуда русским удобно будет наступать на Ригу. Не думаю, что они станут пробираться к Елгаве через леса… Там просто нет дорог до Елгавы, только проселочные… А значит, они поедут по основной трассе Шауляй – Рига. В районе станции Элея[160] установите бронепоезд, усиленный моторизированной ротой, и уничтожьте русских! Более удачного места для засады трудно отыскать на всем пути. Мне хорошо знакомы эти места… Диверсантам придется переезжать через реку по мосту, а когда они выйдут на него, вот тогда можно будет дать залп по всей их колонне. По моим предположениям, они появятся у Элеи ближе к утру. Вам все понятно, Штреккенбах?

– Так точно, господин обергруппенфюрер!

– А если все понятно, приступайте! И немедленно доложите о выполнении задачи! – Не прощаясь, Фридрих Еккельн положил трубку.

Некоторое время Штреккенбах в задумчивости держал трубку, а потом аккуратно положил ее на рычаг. А ведь Еккельн прав, как он не додумался до этого самостоятельно. Чего держать все силы на юге Латвии, выискивать группу по все большим и малым дорогам, когда ее можно подловить в наиболее благоприятном месте, где у нее не будет ни единого шанса уцелеть. И, как верно подмечено обергруппенфюрером, более удачного места, чем железнодорожная станция Элея, не отыскать во всей Курляндии.

Подняв трубку, он тотчас набрал короткий номер.

– Обер-лейтенант Краузе слушает, – прозвучало в ответ на противоположном конце провода.

– Это группенфюрер СС Штреккенбах, чем вы сейчас заняты, Краузе? – не скрывая раздражения, спросил группенфюрер.

– Находимся на станции Платоне и обороняем железнодорожный узел от авиации противника, – прозвучал уверенный голос командира бронепоезда обер-лейтенанта Краузе.

Работы у начальника боевого поезда действительно было немало. Он без конца передвигался от одной станции до другой – защищал от налетов авиации железнодорожный транспорт, важные и крупные железнодорожные узлы, пункты погрузки и выгрузки войск; прикрывал войска на поле боя, а также вблизи железной дороги. Долго на одном месте он не стоял, упрекнуть его в бездействии было невозможно, но группенфюрер не мог удержаться от накатившей на него нервозности.

– А почему вы не охраняете железнодорожные пути?

– Именно этим мы сейчас и занимаемся, господин группенфюрер. Мы прошли путь от Альт-Ауц[161] до Елгавы. Близ железнодорожной станции зенитной артиллерией отбили налет русских бомбардировщиков, затем прибыли на станцию Платоне для прикрытия высадки мобилизованных, и вот сейчас, согласно плану, двигаемся в Ригу для охраны железнодорожных путей.

– Отставить Ригу! Там и без вас разберутся. Сейчас есть дела поважнее. Немедленно направляйтесь в Элею, занимайте выгодные позиции у моста и ждите бронированную колонну приблизительно из десяти машин. И пусть вас не смущают в ее составе немецкие бронетранспортеры и тевтонский крест на их башнях! Эта русская диверсионная группа, которая уже достаточно наделала переполоху в нашем глубоком тылу! Разгром гарнизона в Ионишкисе – это их рук дело. Как только увидите эту колонну, стреляйте по ней со всех артиллерийских орудий. Она должна быть уничтожена в первые минуты боя! Вам все понятно?

– Так точно, господин группенфюрер! Занимаем позиции у моста через реку Элея и при появлении русской бронированной колонны с немецкими крестами открываем по ней огонь.

– Все так! Других бронированных колонн в этом районе быть не должно. И звоните мне сразу же, как будет обнаружена колонна!

Группенфюрер положил трубку. Поставленная перед бронепоездом задача выглядела несложной. На счету поезда был не один десяток уничтоженных танков и бронетранспортеров. А сам командир бронепоезда обер-лейтенант Краузе был весьма опытным офицером, воевавшим на бронированной железнодорожной технике еще в Первую мировую войну. Однако Штреккенбаха что-то тревожило. Причину своего беспокойства разгадать он никак не мог.

Глава 27

Конец июля 1944 года. Заманчивое предложение

К предупреждению группенфюрера СС Штреккенбаха командир бронепоезда обер-лейтенант Краузе отнесся весьма серьезно. Мелочей на войне не существует, а если русской моторизованной разведке удалось проехать семьдесят километров в глубину немецкой территории, разгромив при этом пятитысячный гарнизон в Ионишкисе, значит, предстоит столкнуться с серьезным соперником, весьма искушенным в военном деле, и недооценивать его нельзя.

Воевать на бронемашинах Отто Краузе начинал с мотодрезины в Первую мировую войну на Западном фронте. В августе четырнадцатого их части, обладая значительным перевесом в живой силе, перешли границу с Бельгией и быстро вторглись на значительную глубину их территории. На мотодрезину была установлена крупная мортира, с которой их боевой расчет обстреливал бельгийские крепости, нанося при этом гранитным постройкам значительный ущерб.

Немногим позже Краузе освоил бронемобиль и провоевал на нем до конца шестнадцатого года, а в январе семнадцатого его пересадили на бронепоезд, в который он влюбился сразу и бесповоротно! Старенький, с четырьмя вагонами, построенный по заказу Генерального штаба еще в начале двадцатого века, крепко побитый пулями и минами, со стальными заплатками, закрывавшими пробоины, он походил на бывалого ратника, прошедшего через многие сражения, но не утратившего боевитости. В экипаже бронепоезда Отто Краузе провоевал до самого конца войны, бесстрашно выезжал на позицию французов, сея в их рядах панику, за что не однажды был отмечен командованием Железными крестами.

После завершения боевых действий бронепоезд длительное время стоял на железнодорожном вокзале в Мюнхене, заслужив право на отдых. Отто Краузе не однажды проведывал своего старинного боевого товарища. Захватив бутылку шнапса, он подолгу сидел на рельсах и, вспоминая годы, проведенные в его бронированном чреве, пил крепкий шнапс стопку за стопкой. То, что оставалось в бутылке, он разбрызгивал на вагоны и окроплял колеса (как бы тем самым угощал своего товарища), после чего возвращался в свою небольшую квартирку на окраине города.

В один из погожих дней Отто не обнаружил поезд-крепость на прежних путях. Поинтересовавшись у рабочих, куда именно его отогнали, он услышал невероятно трагическую новость – на переплавку. Ощущение было такое, как будто у него вырвали кусок мяса. Расколотив бутылку шнапса о рельсы, он, запрятав глубоко в себя горе, поплелся домой, чтобы более никогда сюда не возвращаться.

В тридцать четвертом, через год после прихода Гитлера к власти, по инициативе рейхспрезидента Пауля фон Гинденбурга[162], бывшего начальника Генерального штаба в годы Первой мировой войны, он, как и многие фронтовики, непосредственно принимавшие участие в боях, получил Почетный крест с мечами. Немногим позже был удостоен офицерского звания и назначен командиром бронепоезда Panzer Zug № 3, на котором во время военной кампании против Польши 1 сентября 1939 года атаковал приграничную польскую железнодорожную станцию Хойнице.

В течение двух последующих лет войска Третьего рейха разгромили Польшу, Данию, Норвегию, Люксембург, Нидерланды, Бельгию, Францию, Грецию, Югославию. Во время этих боев железнодорожный броневик Panzer Zug № 3 проявил себя наилучшим образом и вложил свой крохотный кирпичик в общую победу.

Уже три месяца шла война с Советским Союзом, однако обер-лейтенанта Отто Краузе не призывали. Воспользовавшись отпуском, он в сентябре вместе со своей семьей отправился на морское побережье Италии, планировал посетить еще и Сицилию, а после этого проведать родителей, проживавших в небольшом красивом поселке под Мюнхеном. Но неожиданно его вызвали телеграммой в Потсдам, в штаб дивизии. Пришлось немедленно сворачиваться и вылетать в Германию ближайшим рейсом.

Отто Краузе полагал, что сразу после прибытия в свою часть его немедленно отправят на фронт, но он, как ни странно, получил новое назначение…

Командир дивизии генерал-майор Петер Штутгарт посадил его в штабную машину и велел водителю отправляться на вокзал. Когда они высадились у запасных путей, генерал показал на могучий бронепоезд и объявил:

– Мы предлагаем вам стать командиром этого бронепоезда. – И, заметив некоторое волнение обер-лейтенанта, с улыбкой добавил: – Мы ценим ваш боевой опыт. Знаем, что вы воевали на бронепоезде еще в Первую мировую войну, а поэтому ждем от вас высоких результатов… Этот отремонтированный тяжелый бронепоезд наши передовые части отбили у Красной Армии на подступах к Днепропетровску в районе станции Елизарово.

Тогда в сражении участвовало сразу по четыре армированных поезда с немецкой и советской сторон. Развернувшееся сражение можно было назвать битвой гигантов. Бронированные титаны столкнулись в беспощадной дуэли. Ничего подобного не наблюдалось со времен Гомера: половина вагонов была уничтожена; артиллерийские залпы разнесли здание станции до основания; железнодорожные пути были разорваны на куски и разбросаны на несколько сотен метров вокруг; земля была перепахана взрывами и начинена осколками от снарядов и мин.

В той битве в значительной мере пострадала и гордость советского машиностроения – тяжелый бронепоезд «Волжанин»: две зенитные бронеплощадки были разбиты в результате артиллерийского обстрела; большая часть орудий уничтожена в результате прямого попадания, оставшиеся сильно пострадали. Состояние поезда-крепости оставалось удручающим. Но отказываться от флагмана советского машиностроения немцы не собирались. За месяц, колдуя над бронепоездом денно и нощно, немецкие механики сделали почти невозможное: сумели восстановить «Волжанин» в первоначальном виде, и теперь он, стоя под парами, дожидался очередного приказа. Вот только воевать ему предстояло уже против своих.

– Бронепоезд не похож ни на один из родов войск. В нем все по-особенному. Успехи во многом зависят от личного состава, – растроганно произнес Отто Краузе.

– Я это прекрасно понимаю, поэтому можете сами подбирать в экипаж людей. Обещаю, что сделаю все возможное, чтобы они попали под ваше командование.

– Я с радостью приму новое назначение, – с волнением в голосе проговорил Краузе.

– А я и не сомневался, – ответил довольный генерал-майор Штутгарт, широко улыбаясь.

Бронепоезд состоял из двух частей: боевой, предназначенной для ведений военных действий, и базы, включающей вагоны для начальствующего состава, вагона-канцелярии, вагона-клуба, вагона-кухни и нескольких вагонов для размещения личного состава поезда-крепости. Успешное сочетание столь разных частей способствовало высокой автономности бронепоезда. В нем было продумано буквально все: от толщины брони, закрывающей паровой котел и дымовую коробку, до формы подножки, которая не должна была выпирать слишком далеко. Немаловажным было и то, что база следовала за боевой частью, оставаясь вне досягаемости огня артиллерии противника. Железнодорожная бронемашина в течение очень продолжительного времени способна была сохранять высокую боевую активность и, что чрезвычайно важно, автономность.

Уже на следующий день отремонтированный бронепоезд выкрасили в маскировочный цвет, не осталось от прежнего названия и штриха. По-хозяйски, как и подобает командиру, обер-лейтенант Отто Краузе последующую неделю посвятил ревизии тяжелого бронепоезда. Сначала оценил внешний вид, показавшийся ему весьма боевым. Осмотрел две контрольные платформы, присоединенные спереди, – на них в аккуратном порядке лежали рельсы и шпалы, необходимые для ремонта железнодорожного полотна, а также материалы для защиты от минно-взрывных заграждений. Все было изготовлено добротно, не прицепишься; имелось все самое необходимое, чтобы достойно воевать с врагом.

В самом конце железнодорожной бронемашины имелись еще две прицепные платформы, на которых лежал строительный материал и прочая мелочь, которая может пригодиться во время незначительного ремонта.

Бронированный поезд имел весьма серьезное вооружение: обладал тремя закрытыми бронеплощадками и одной открытой зенитной бронеплощадкой, на которых были размещены четыре 100-мм пушки, четыре 120-мм миномета, две 88-мм зенитные пушки, 24 пулемета MG 42 и счетверенная зенитная установка, включавшая в себя четыре синхронизированных зенитных орудия 2 cm FlaK 38. С таким арсеналом можно весьма успешно воевать в глубине территории врага.

Кроме этого, бронепоезд имел два легких и три средних бронеавтомобиля, приспособленных для движения по железнодорожному пути. Весьма удобные для ведения разведки на глубину десяти-пятнадцати километров, а также в составе охранения броневого поезда на марше.

Внутреннее устройство бронепоезда Краузе посчитал весьма удобным: стены отделаны негорючим материалом; имелось все необходимое, чтобы солдаты могли в хороших условиях отдохнуть после дежурства и не уставать на марше. Он задержался в командирской боевой рубке, отметив, что в таких условиях можно комфортно отдыхать. Сопровождавшим его офицерам велел убрать с пола мягкий ковер, удобный диван заменить на жесткую кровать, а на стену повесить картину с альпийским пейзажем, который будет напоминать о родной Баварии.

Далее прошелся по всем боевым вагонам бронепоезда. Тщательно, порой с придирчивостью, он осмотрел закрытые бронеплощадки с вооружением, с башнями от тяжелых танков, способными вести круговой обстрел, поднялся на открытую зенитную бронеплощадку. Выявил несколько малозначительных недостатков и велел механикам устранить изъяны в ближайшие часы. Проверил два тяжелых пулемета, расстреляв четыре очереди в кирпичную стену, стоявшую напротив платформы; ненадолго остановился у зенитных установок, проверяя их исправность, и, убедившись, что они в полном порядке, велел принести мешки с песком для защиты орудий.

Состоянием железнодорожной бронемашины обер-лейтенант Краузе был доволен. Оставалось последнее – определиться с командой. Пользуясь расположением командования, выдавшего ему карт-бланш на привлечение личного состава, он начал с составления списка офицеров. За годы службы в вермахте и в Третьем рейхе у него образовался широкий круг знакомых из квалифицированных офицеров, проходивших службу как в танковых войсках, так и в артиллерии, со многими из них у него сложились отличные взаимоотношения. Каждый из них усилит подразделение и собственным примером покажет, как следует служить фюреру и Германии.

Ближе к вечеру список был оформлен: в него вошли офицеры, с кем он рассчитывал разделить командование. Подбор солдат Краузе тоже взял на себя. Особенно тщательно подбирал солдат для башенных расчетов и для отделений бортовых пулеметов, каждый из них имел опыт службы в бронепоезде.

Командир дивизии свое слово сдержал: менее чем через неделю все офицеры из списка поступили под командование обер-лейтенанта Отто Краузе.

Со своим личным составом он провоевал три года на различных участках фронта. Участвовал в наступлении на Москву, а под Гжатском пришлось вступить в бой сразу с двумя бронированными поездами, один из которых был уничтожен, а другой, встретившись на дуэльной дистанции, получил существенные повреждения и поспешил укрыться. Но и в его бронепоезд попали два снаряда, уничтожив артиллерийское отделение.

В мае 1942 года железнодорожный броневик под его командованием участвовал в создании Барвенковского котла. Операция получила кодовое название «Фредерикус»[163]. Тогда танковая армия Клейста нанесла сильнейший удар в тыл наступающим частям Красной Армии, в результате чего в плен попали сотни тысяч советских солдат.

В боях за Воронеж бронепоезд Отто Краузе участвовал в июне-июле 1942 года в операции «Блау», завершившейся благоприятным исходом: было уничтожено два десятка советских танков, примерно столько же артиллерийских орудий и подавлено множество огнеметных точек. Поезду-крепости приходилось разъезжать от одного участка фронта до другого и поддерживать наступающую пехоту шквальным огнем с бронеплощадок. Каким-то чудом бронепоезд выходил из сражений, не получив серьезных ранений: броня противостояла даже тем снарядам, которые должны были пробить вагоны навылет, однако, лишь срикошетив, они улетали в почерневшее небо, расчерченное снарядами и трассирующими минами. Вся броня поезда после тех боевых месяцев была расцарапана осколками от снарядов и мин… В марте 1943-го во время операции «Бюффель»[164] на Ржевском выступе бронепоезд получил серьезные повреждения: из строя вышел паровой котел; рулевая рубка раскололась от прямого падания; две броневые орудийные башни были пробиты, а две бронеплощадки получили по пробоине, уничтожив осколками и взрывной волной половину взвода.

Залечивать полученные раны бронепоезду пришлось долгих два месяца в ангарах железнодорожного вокзала в Берлине, после чего поезд-крепость с обновленным личным составом отправили уже в распоряжение группы армий «Север». Задач у бронированного поезда, несмотря на слабую фазу военных действий, оказалось немало. Следовало координировать усилия с гарнизоном города Елгава и с войсками второго эшелона; уничтожать противника в глубине, если он прорвется через передний край обороны; прикрывать железнодорожные узлы и станции от налетов вражеской авиации; разъезжать параллельно линии фронта на глубине десяти километров и поддерживать пехоту слаженным артиллерийским огнем.

Следуя по утвержденным маршрутам, Краузе не однажды встречался с советскими бронепоездами, с некоторыми из них пришлось вступать в бой. Он беспристрастно отмечал, о чем доложил вышестоящему начальству, что русские очень здорово продвинулись в конструкции железнодорожных броневиков. Особое значение уделялось усилению бронирования бронепоезда: теперь высококачественная броня монтировалась на цилиндрах, на рубках машиниста и командира. В последние месяцы ее толщина составляла почти 50 мм, – ровно такая объемность применяется на тяжелых танках. Столь же надежной броней укрепили бронированные площадки и артиллерийские башни, а на центральных отсеках поездов-крепостей и вовсе установили системы залпового огня с 24 направляющими. Противостоять такой махине, если придется вступить с ней в ближний бой, будет весьма непросто.

Экипажи русских бронепоездов значительно прибавили и в тактике боя. Поначалу они использовали поезда-крепости в обороне, а также в качестве подвижного огневого резерва командования. Сейчас, в случае необходимости они выдвигали бронированные поезда к самой линии боевого соприкосновения и мощными орудиями, расположенными на бронированных площадках, наносили чувствительные огневые удары по немецким позициям, после чего стремительно удалялись. Очень активно русские использовали бронепоезда и во время наступления пехоты – поддерживали ее из глубины тыла.

Месяц назад в битве за Ковель в артиллерийской дуэли поезд-крепость «Илья Муромец» уничтожил немецкий железнодорожный броневик «Адольф Гитлер», один из лучших в рейхе. Если русские пригонят в Латвию один из своих тяжелых железнодорожных броневиков, то одолеть его будет чрезвычайно сложно.

Глава 28

Ночь 29 июля 1944 года. Станция Элея «Приступить к уничтожению»

Бронепоезд под командованием обер-лейтенанта Отто Краузе прибыл на станцию Элея, через которую протекала речушка с одноименным названием. В русле реки промытыми костями проступали осколки белоснежного известняка. Речка была настолько узкой, что ее можно было без труда перейти вброд, но, чтобы не мочить понапрасну ноги, местные жители перебросили через протоку несколько небольших деревянных мостков, стоявших на каменных столбах. Некоторые мосты насчитывали не одну сотню лет.

В самом центре села выпирали оскольчатые потемневшие камни – во времена, канувшие в Лету, они служили фундаментом для роскошной усадьбы. Судя по количеству разрушенных строений, имение выстраивалось с размахом и служило хозяевам надежным убежищем на протяжении нескольких столетий. Ему бы процветать и далее, однако его история развивалась по наихудшей линии – в начале века хозяин разорился, имение сгорело, а то немногое, что еще оставалось, было разграблено, уничтожено или пришло в окончательный упадок. Сельчане растаскали даже камни с фундамента, которые пошли на укрепление дорог и строительство новых зданий, – в разных концах села можно было заприметить хижины, сложенные из крепких кирпичей с замысловатыми императорскими вензелями на красной шершавой поверхности.

Кругом царила сельская идиллия. На краю горизонта пробивалась полоска красного цвета, нарождался новый день. Во все стороны раскинулись сады, за которыми колышущимся морем произрастала пшеница. Ранние птахи пробудились и уверенно заявляли о себе звонкими голосами. Наверное, именно так должен выглядеть предбанник рая. Можно сколько угодно созерцать это благолепие, если не знать, что вскоре здесь развернется кровавая бойня. Русские находятся где-то неподалеку, а значит, уже не до красот.

Бронированный поезд затаился за длинными железнодорожными ангарами, где до войны находились складские помещения и ремонтные мастерские. Лишь локомотив, покрашенный в защитный темно-зеленый цвет, торчал наружу бронированным поцарапанным лбом.

Обер-лейтенант Краузе выглянул из командирской рубки. С обеих сторон тянулись дома с яблоневыми и вишневыми садами, едва не заползая огородами на железнодорожное полотно. Все дороги, включая проселочные, находились под усиленным наблюдением полевой жандармерии, местной полиции и военных подразделений. На шоссе выставлены дополнительные контрольно-наблюдательные пункты, на которых дежурная смена проверяла документы у водителей всех транспортных средств без исключения и пассажиров. Леса прочесывались местной полицией и добровольцами; усилилось военное патрулирование и в населенных пунктах. Несмотря на широкий спектр предпринятых мер, обнаружить русскую колонну пока не удавалось, но она где-то затаилась и выжидала. Такое напряжение не могло продолжаться бесконечно – безмолвие скоро должно лопнуть! Счет шел буквально на минуты.

Пошел четвертый час ночи, когда тревожно затрещала рация. Подняв трубку, обер-лейтенант Краузе произнес:

– «Крепость» слушает!

– Господин обер-лейтенант, докладывает дежурный третьего КПП железнодорожной станции Скайстгирис фельдфебель Бауэр. К разъезду подъезжает бронеколонна из восьми машин. Судя по всем признакам, она с русскими разведчиками, о чем нас уже предупреждали. В ее составе два полугусеничных бронетранспортера SdKfz 251/9, движущиеся в голове колонны. Три русских легких танка Т-70 с нашими опознавательными знаками идут в центре, а также три русских бронеавтомобиля БА-64 с нашими опознавательными знаками замыкают колонну. Приступаем к уничтожению!

Неожиданное сообщение. Русская бронеколонна двигалась с северо-западной стороны, а ведь ее появление ожидалось с юго-восточного направления. На грузовиках в эту часть территории, с ландшафтом, усложненным лесными массивами и рассеченным оврагами, вывезли для прочесывания уже три пехотных полка. А еще густонаселенные районы юго-востока усилили военными жандармами, которые объезжали на мотоциклах село за селом, деревню за деревней, хутор за хутором. Для патрулирования в крупных районных центрах привлекли 32-й добровольческий пехотный полк СС и местных полицейских. Проделали практически все, чтобы обнаружить и обезвредить русскую бронеколонну. Однако самым невероятным образом русская мобильная разведгруппа сумела просочиться через все выставленные посты, умудрилась свернуть на запад и вышла на шоссе с противоположной стороны, где ее никто не ожидал.

С фельдфебелем Гансом Бауэром обер-лейтенант Отто Краузе приятельствовал. Жены у обоих родом были из Верхней Силезии, так что общих тем для разговоров находилось немало. Проезжая мимо станции Скайтсгирис, где командиром 3-го КПП был фельдфебель, Отто нередко совершал кратковременную остановку, чтобы выкурить сигареты «Oberst», которые он предпочитал всем остальным; переговорить о разном, пошутить о былом и ехать по железным дорогам дальше.

Контрольно-пропускной пункт № 3 считался усиленным: кроме четверых караульных, положенных по штату, к нему было прикреплено отделение из 15-го латышского добровольческого пехотного батальона СС, охранявшее железнодорожную станцию и рельсовый путь. С бронированной колонной им не сладить, даже минуту боя не продержаться! КПП будет уничтожен первым же залпом из артиллерийских орудий! Если старину Ганса разорвет в клочья танковый снаряд, будет очень жаль – он умеет поднять настроение.

– Отставить! – громко произнес обер-лейтенант. – Никакой стрельбы! Сделайте вид, что вы ни о чем не подозреваете. Просто поднимите шлагбаум и дайте колонне возможность проследовать дальше. А уж мы их встретим надлежащим образом!

– Господин обер-лейтенант, весь личный состав контрольно-пропускного пункта настроен по-боевому. У нас имеются противотанковые ружья, и мы достойно отразим атаку.

«Как объяснить этому старому недотепе, что я просто спасаю его жизнь», – в раздражении подумал Краузе, а вслух сказал:

– Это приказ, никаких действий не предпринимать! Я отправлен группенфюрером СС Штреккенбахом, чтобы отыскать русскую колонну и уничтожить ее! Вам все понятно, господин фельдфебель?

– Так точно!

Переключив рацию на внутреннюю связь, обер-лейтенант громко скомандовал:

– Через полчаса к станции Элея подойдет русская бронеколонна из восьми машин. Всему личному составу бронепоезда приготовиться к бою! Пушечный залп по моей команде. Артиллерия первой бронебашни бьет по двум бронетранспортерам в начале колонны. Вторая разбивает хвост колонны из трех бронеавтомобилей. Третья лупит в самую середину, по трем легким танкам! Пулеметы добивают всех выскочивших из машин и тех, кому посчастливится уцелеть после первого залпа! Приказ ясен?

– Так точно, господин обер-лейтенант! – прозвучали поочередно утвердительные ответы со всех бронеплощадок.

Обер-лейтенант глянул на старинные часы из красного дерева, висевшие над его столом. Когда-то они принадлежали его деду Маркусу Краузе, капитану боевого корабля, служившему германскому императору и королю Пруссии Вильгельму II. На нем в 1888 году дед прибыл на тихоокеанский остров Науру, перешедший под протекторат Германии после подписания между Великобританией и Германией договора о разделе сфер влияния в западной части Тихого океана. Так что в какой-то степени часы ассоциировали победу в колониальной политике.

Стрелки на часах показывали ровно четыре часа утра. Не самое лучшее время для доклада начальству, однако группенфюрер СС Штреккенбах строго наказал звонить ему в любое время, как только будет обнаружена русская бронеколонна.

– Значит, так тому и быть! – вздохнул Отто и, повернувшись к двадцатилетнему радисту, скомандовал: – Соедини меня с группенфюрером СС Штреккенбахом!

– Слушаюсь, господин обер-лейтенант, – с готовностью отозвался радист и, повернув ручку, установил нужную волну.

– Я – «Крепость», вызываю «Город». Как слышите меня?

Группенфюрер СС отозвался почти сразу, словно дожидался именно этого звонка.

– Господин группенфюрер, докладывает командир бронепоезда номер PZ VIII обер-лейтенант Краузе. Обнаружилась русская бронеколонна на трассе Шауляй – Рига, в настоящее время она подходит к железнодорожной станции Скайстгирис. Личный состав бронепоезда готов к уничтожению бронеколонны.

– Хорошие новости, обер-лейтенант, – пребывая в хорошем настроении, ответил группенфюрер СС Штреккенбах. – Уверен, что вы не пропустите колонну дальше. В помощь бронепоезду я направляю роту пехоты и противотанковый взвод. Надеюсь, что часом позже вы доложите мне об уничтожении колонны русских.

– Так точно, господин группенфюрер! Можете не сомневаться, мы уничтожим ее! – браво отозвался Отто Краузе.

Глава 29

28-29 июля 1944 года «Уничтожить бронепоезд и двигаться дальше»

Бронеколонна съехала с основной дороги и углубилась в лес. Под широкими танковыми гусеницами злобно затрещали поваленные деревья, с шумом валился хлипкий сухостой. Через густые кроны могучих лип мрачно пробивался рассеивающийся тусклый свет. В лесу ощущалась стойкая влажность, от мягкого зеленого мха тянуло неприятной гнилостью. Липкая сырость пропитывала одежду, неприятно ложилась на лицо.

Отыскав неширокий распадок, со всех сторон стиснутый разросшимся смешанным лесом, бронеколонна расположилась в нем, развернувшись орудиями наружу. У машин выставили охрану в два кольца (ближнем и дальнем), для верности заминировали подходы.

Вызвав командиров отделения и заместителя роты техника-лейтенанта Чечулина, капитан Галуза выслушал каждого из них. Раненых немного, каждому оказана медицинская помощь. Подбит один бронетранспортер – худшего удалось избежать. Боеприпасов тоже достаточно – ими забиты все свободные места, вполне хватит на сутки беспрерывной стрельбы. Разведчики народ запасливый и патронами наполняли даже карманы.

Раскрыв карту местности, Галуза пояснил, прочертив кончиком карандаша небольшой круг:

– Немцы ищут нас вот здесь, на юго-востоке. Наверняка там уже прочесывают местность… Мы свернули на запад. Нас тут не ждут. Далее углубляться нам тоже нельзя, там за лесом тянутся села, и нас тотчас вычислят. Немного отдохнем здесь и в три часа ночи выезжаем. Планы прежние: заходим на окраину Елгавы и закрепляемся в домах. Держим круговую оборону и ждем подхода нашей механизированной бригады. Боеприпасов у нас должно хватить. Вопросы имеются?

На какой-то момент повисла пауза. Капитан Галуза заметил, как в глазах разведчиков промелькнуло сомнение, а командир второго отделения старший сержант Нелюбин, самый возрастной в разведроте, так и вовсе отвернулся.

– Нелюбин, ты что-то хотел сказать? Поделись своими раздумьями, здесь все свои, не осудят.

– Товарищ капитан, думаю, что я выскажу общее мнение, но все-таки хотелось бы знать, а действительно ли наши части успеют подойти? – заговорил старший сержант. – Ведь ушли мы далеко, километров на восемьдесят. Я даже не припомню случаев, чтобы кто-то так далеко уходил… Нам бы точно знать, будет нам подмога или нет.

– Что это тебе даст, Нелюбин?

– Воевать всегда легче с надеждой, да и помирать тоже… Если знаешь, что наши подойдут да всыплют немцам по первое число! А к смерти мы привычные, если требуется, так помрем. Задаром свою жизнь отдавать не станем.

– Вы хотите от меня честного ответа? – спросил Григорий. – Так вот я вам честно и скажу…. Обязательно будут! По-другому никак нельзя… Я вот едва ли не каждый час с полковником Стародубцевым разговариваю. Сергей Васильевич уверяет меня, что по нашим следам идет, что обязательно вовремя прибудет. Только вы не хуже меня знаете, что на войне всякое случается… А вдруг он где-то задержится, что тогда? Вдруг где-то сами увязнут в бою. А если его бригада в окружение попадет, да еще в такое, что им просто не до нас будет? Или вдруг отступать придется… А что, если нас отправили для того, чтобы мы оттянули на себя основные силы немцев, а главный наш удар в другом месте будет, где брешь обнаружится? На моей памяти и такое случалось… Надо быть готовым ко всему. Если потребуется умереть, чтобы этих гадов с нашей земли выгнать, значит, так тому и быть. Но, прежде чем помереть, каждый из нас за собой десяток фрицев в могилу должен забрать! Раскисать не следует.

– Мы и не раскисаем, товарищ капитан, и ни о чем не сожалеем, – добродушно ответил старший сержант Нелюбин. – Никто нас в этот рейд насильно не гнал, добровольно пошли. И знали, на что идем. Спасибо за откровенность, товарищ капитан.

– Все, разговор закончен! Верю, что будет именно так, как и планировалось. Идем дальше! Вопросы есть?

Глаза бойцов повеселели. Простая правда лучше, чем какая-то искушенная ложь.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться, – произнес командир взвода разведчиков лейтенант Чечулин.

– Что там у тебя?

– Разрешите мне возглавить колонну. Бронеавтомобиль быстрее идет, чем бронетранспортеры. Будет удобнее, если я буду ехать на значительном расстоянии от всей колонны, и, если что-то неладное произойдет, я успею вам сообщить.

– Хорошо, – не сразу согласился капитан Галуза, – но только не сейчас, а сразу после КПП. Со мной едет Шварценберг, а уж он умеет договариваться со своими. Сейчас организуйте питание, а потом нам нужно хотя бы немного отдохнуть…. Что-то мне подсказывает, что нас ожидает очень непростой день.

– Есть, организовать питание, – ответил приободренный Иван Чечулин.

Оставшись в одиночестве, Григорий прочитал письмо от матери, пришедшее накануне выезда. Она рассказывала о самых обыкновенных вещах: о хмурой погоде, что портится день ото дня; о сапогах, что промокли в сильнейший ливень; о картошке, что удалось купить за хорошую цену. И он вдруг осознал, что эти простые на первый взгляд вещи и есть для него самое ценное.

С души как-то отлегло. Даже дурные предчувствия, что мучили его весь прошедший день, как-то понемногу рассосались. Он вышел из кузова, обошел ближние и дальние посты и, удостоверившись, что все в порядке, вернулся в бронетранспортер, лег на лавку, укрылся шинелью и тотчас уснул.

Перед самым выездом капитан Галуза связался по рации с командиром бригады Стародубцевым. Тот уверил, что передовая группа танковой бригады под командованием подполковника Соколова уже выдвинулась. Идут скрытно, чтобы не напороться на какое-нибудь подразделение и не выдать себя боестолкновением. Как только разведчики подойдут к Елгаве, так тотчас к городу будут подтянуты остальные силы. Его боевитый голос внушал здоровый оптимизм. Верилось, что так оно и будет и что бригада сумеет пробиться через многие преграды.

Выехали точно в назначенное время. До Елгавы было недалеко, и каждый из разведчиков понимал, что это последний отрезок долгого пути. Далее следует закрепиться и ждать подхода Стародубцева.

Немцы, водители бронетранспортеров, тоже выглядели сосредоточеннее, нежели в начале пути. Зорко вглядывались в дорогу, посматривали по сторонам и сумели доказать, что неплохо владеют техникой. Недоверие, с каким их встретили поначалу разведчики, улетучилось. За прошедшие двое суток они успели убедить даже самых неверующих, что являются полноценными участниками разведгруппы и на них можно положиться. Хотя, с другой стороны, от их умения водить сложную бронетехнику зависела их собственная судьба.

Бронеколонна выехала на шоссе и на максимальной скорости направилась в сторону Елгавы. Уже приближаясь к железнодорожной станции Скайстгирис, Галуза достал из футляра широкоугольный цейсовский десятикратный бинокль и навел его на контрольно-наблюдательный пункт, подле которого стояло несколько вооруженных автоматчиков. Бинокль трофейный, когда-то принадлежал майору из штаба армии. Карты, находившиеся при нем, передали командованию, а бинокль Галуза оставил себе в качестве трофея. Вполне разумное разделение. Биноклем он дорожил и понимал, что оптика вещь крайне капризная и хрупкая, а потому старался его оберегать и носил всегда в футляре.

Лица у караульных выглядели невозмутимыми. Такое поведение вполне объяснимо: парни находились в глубоком тылу, чувствовали себя в полнейшей безопасности и благодарили бога, что находятся далеко от фронтовой полосы.

Включив рацию, Григорий предупредил:

– Всему личному составу приготовиться… Проезжаем железнодорожную станцию. Огонь открывать в крайней необходимости или после моей команды.

Повернувшись к майору Шварценбергу, он приказал:

– Будешь ты разговаривать, майор, у тебя это здорово получается!

– Не беспокойтесь, господин капитан, я умею говорить с постовыми.

Колонна дисциплинированно остановилась перед опущенным шлагбаумом. Возрастной фельдфебель, держа автомат наготове, шагнул к головному бронетранспортеру и, поприветствовав вскинутой вверх рукой, поинтересовался:

– Куда направляетесь?

– Движемся в Елгаву. Полночи гонялись за русскими, углубившимися на нашу территорию. Однако они где-то затаились.

– Это не те самые, что захватили Ионишкис? – поинтересовался фельдфебель.

– Они самые, – охотно подтвердил Шварценберг. – Наделали они шороху! Вижу, и до вас новость докатилась.

– Плохие вести расходятся быстро.

– В Ионишкисе гарнизон был почти в пять тысяч солдат и полицейских, но им каким-то невообразимым образом удалось его разгромить. Сейчас город находится в руках русских. Но это ненадолго. К городу уже подтягиваются наши части. В ближайшие часы мы выбьем русских из Ионишкиса и отыщем диверсантов.

– Не смею вас задерживать, господин майор. Желаю удачи!

– Спасибо, она нам очень нужна.

– Поднять шлагбаум!

Заграждение дрогнуло, а потом медленно, будто бы нехотя, поползло вверх.

Вскинув руку, фельдфебель, стоя навытяжку, провожал бронированную колонну и ушел только после того, когда заставу миновал последний бронемобиль.

* * *

Бронеавтомобиль лейтенанта Чечулина тотчас вырвался вперед и далее ехал впереди колонны метров за пятьдесят. На дорожном отрезке после шлагбаума не встретилось ни единого путника, ни одной машины. Свет фар уверенно раздвигал темноту, позволяя спешащей бронетехнике продвигаться дальше.

Станция Элея будто бы вынырнула из ночи покатой крышей из-за высоких кустов, а потом блеснули рельсы двумя параллельными прямыми, пересекающимися где-то в туманной бесконечности. Прямую дорогу на две неравные части разрезал каменный мост на толстых опорах, сложенный из песчаных спрессованных глыб, таких же древних, как каменные берега реки и как вода, протекающая между ними. Проехав мост, Чечулин устремился дальше.

Бронепоезд, отстоявший от дороги метров за двести, лейтенант заметил не сразу – темная поверхность брони на фоне соседнего серого здания выглядела практически незаметно. Брюхо локомотива скрывали высокие кущи, густо разросшиеся вдоль железнодорожного полотна. Только пристально всмотревшись в черноту, можно было различить на фоне неба высокие башни с плоскими крышами, возвышающиеся над вагонами, и задиристо торчащие жерла орудий. Вне всякого сомнения, бронепоезд поджидал колонну, выбрав для засады наиболее благоприятную позицию: пулеметы и артиллерийские орудия были направлены на мост и дорогу. От черного бронированного чудовища исходила смертельная угроза. Врагу было известно о приближении колонны, и первый броневик они пропустили намеренно, чтобы дать возможность другим машинам выехать на шоссе, где их можно будет расстреливать, как мишени в тире.

Через секунду-другую на мосту должна появиться машина командира, и лейтенант Чечулин, срывая голосовые связки, закричал по рации:

– Командир, с правой стороны бронепоезд!

* * *

Бронемобиль, идущий первым, лихо промчался по мосту, едва притормозив. Бронетранспортер капитана Галузы, напротив, проявляя максимальную осторожность, сбавил скорость перед переправой, после чего водитель въехал на каменное покрытие.

Внезапно в рации раздался отчаянный голос лейтенанта Чечулина:

– Командир, с правой стороны бронепоезд!

– Гони, что есть силы! – закричал Григорий, надеясь уйти от расстрела зенитками.

Гусеничные траки, простучав по перекрытиям моста, выкатились на черную асфальтовую полоску. У самого здания, спрятавшись в его глубокой тени, стоял бронепоезд – настоящий зверь в засаде, поджидавший свою добычу.

Короткие стволы зениток пришли в горизонтальное движение, хищно выцеливая появившийся на дороге бронетранспортер. Башенные орудия терпеливо выжидали следующую цель.

Слева от Галузы майор вермахта, с перекошенным, рыхлым, словно печеный картофель, лицом, что-то громко выкрикивал по-немецки. Бронетранспортер, проехав мост на большой скорости, мчался по дороге, пытаясь уйти из-под артиллерийского удара. С первой башни броневого поезда истошно заревел немецкий шестиствольный миномет «Ванюша», полыхнув красными языками пламени. Бронетранспортер швырнуло от сильного удара, и Григорий Галуза тотчас провалился в ночь. Сколько он так пролежал, понять было сложно, но что не вечность, это точно. Когда открыл глаза, то увидел, что лежит на примятой траве. Бронетранспортер, в котором они ехали, перевернулся на бок. В правом борту кузова – дыра, расплавленная по краям, через которую просматривался кусок просветлевшего неба и рой трассирующих снарядов и пуль. Между бронеколонной и бронепоездом завязался непримиримый бой. Кругом что-то взрывалось и громыхало…

Внутри живота родилась острая, пронизывающая боль, разрывавшая его на части. Не было возможности даже пошевелиться. «Ничего хорошего, прямо надо сказать», – стиснул зубы Галуза. Грохот непрекращающихся обстрелов безжалостно трепал барабанные перепонки. В полушаге с разорванным на груди кителем, через который обильно просачивалась кровь, лежал бездыханный майор Шварценберг. Водитель Марк, свесившись с кресла, был расстрелян в упор – у него не было ни единого шанса уцелеть. Голова была неестественно запрокинута назад, а глаза, безучастные к происходящему, смотрели через разорванную броню на верхушку близстоящего дерева. Сержант Косых, посеченный осколками, лежал в стороне и тоже не подавал признаков жизни. На обочине лежал еще один убитый – паренек лет двадцати, пришедший в разведроту неделю назад. Его не должно было быть в этот раз, но он так настойчиво просился в рейд с опытными разведчиками, что Галуза не смог ему отказать. Пуля угодила под самый край его каски, прямо в выпуклый лоб, и кровь залила его открытые глаза и узкую переносицу.

Рация валялась поблизости на дороге, а голос, исходивший из ее металлического нутра, упрямо боролся с сопутствующими помехами и, стараясь перекричать шум нарастающего боя, упорно вызывал «Вятку». Портативная радиостанция самым непостижимым образом сумела уцелеть в образовавшемся хаосе. На землю ее опрокинула ударная волна, не сумев принести значительного ущерба, а безжизненное тело сержанта Косых спасительным щитом приняло на себя ударную волну. На впалых щеках темно-малиновой размазанной помадой застыла кровь.

– «Вятка», «Вятка», я – «Волга», как слышите меня?! Отзовитесь! «Вятка», «Вятка», ответьте!

Некоторое время Галуза лежал неподвижно, прислушиваясь к своему обессиленному телу. Потянулся было к телефонной трубке и тотчас почувствовал, как сильнейшие приступы боли отозвались в каждой клетке его тела. Трудно было даже понять, что именно болело, он весь представлял собой одну сплошную рану. А еще раскалывалась голова. Заглушая стон, рвавшийся наружу, Григорий крепко стиснул челюсти, переключил портативную радиостанцию на прием и проговорил:

– «Волга», я – «Вятка», как слышите меня?

– Наконец-то! Слава богу, ты живой! – взволнованно проговорил Стародубцев.

– Живой, товарищ подполковник, – прошелестел губами Галуза, опасаясь причинить себе новую боль.

– Слышу грохот, доложить обстановку!

– Ведем бой у станции Элея с немецким бронепоездом. Есть убитые и раненые. Постараемся выполнить боевую задачу и добраться до Елгавы.

– Добро! – с некоторым облегчением произнес Стародубцев. – Идем к вам на помощь. Конец связи.

Глава 30

29 июля 1944 года. До Елгавы пятнадцать минут…

– Уходи! Уходи! – кричал Иван Чечулин водителю. – Прячься за деревья!

Пряча бронеавтомобиль от огневого удара, водитель прибавил скорость и свернул в липовую аллею. Прозвучавший залп укутал бронепоезд в густой едкий дым. В деревья, стоявшие строем, словно на параде, с опозданием ударили три снаряда. Ободрав густые кроны, они с хищным воем разлетелись по полю. Воткнувшись в землю, словно собираясь пробить ее насквозь, они подняли к небу килограммы спрессованной земли, разворотили ее каменное нутро и оставили после себя глубокие дымящиеся воронки.

Техник-лейтенант Чечулин увидел, как артиллерийский снаряд, ударившись в борт командирского бронетранспортера, прошил его насквозь и, ткнувшись в землю, подкинул его взрывной волной. Покореженная и побитая броневая машина с грохотом упала на землю. Из нее в разные стороны разлетелись люди, вооружение, боеприпасы и прогоревший хлам, который минуту назад можно было назвать обмундированием.

Внутри лейтенанта все похолодело. Вряд ли после такого сильного взрыва кто-то сумел уцелеть. Оставалось подобрать трупы и двигаться дальше.

Ход бронированной колонны замедлился. С бронеавтомобилей, прощупывая темноту, ударили трассирующие очереди, харкающим лаем застучали пулеметы; пули, ударяясь в бронированную поверхность бронепоезда, разбивались на мельчайшие осколки.

Бронемобилям, имеющим всего два пулемета, с бронированной махиной не совладать. Можно сколько угодно покусывать да сердить, вот только особого вреда бронепоезду это не принесет. Оставалось лишь уповать на удачу.

– Бейте по командирской рубке! – кричал лейтенант в рацию. – Этот гад не должен уйти!

Пулеметы зачастили, залаяли; пули остервенело стучали по толстой брони; зло цокали противотанковые пули. Осторожно, опасаясь очередного выстрела, вперед выдвинулись бронетранспортер с бронеавтомобилем. Не самая смертоносная техника, но даже такому гиганту, как бронепоезд, может доставить немало неприятностей. Длинно полоснул пулеметными очередями бронеавтомобиль; затараторила двухсотмиллиметровая автоматическая пушка бронетранспортера, но снаряды отскакивали от толстой брони бронепоезда, не причиняя никакого вреда бронированным вагонам.

– Миронов и Назаров, бегом подскочили к командирскому бронетранспортеру.

– Посмотрите, что с командиром. Вытащите его из-под огня! Если живой – к Кондрашову!

– Есть! – отозвались оба, проворно спрыгнув на землю.

Треском и слабым голосом напомнила о себе рация:

– Я – «Первый», «Второй» отзовись!

– «Второй» слушает! Вы живой, товарищ капитан?

– Живой. Остальные убиты.

– Я отправил к вам бойцов, они выведут вас с поля боя.

– Прими командование на себя. Уничтожь бронепоезд, и двигаемся дальше! Задача остается прежней, мы должны зацепиться за Елгаву.

– Есть, уничтожить бронепоезд и двигаться дальше на Елгаву! – бодро отозвался заместитель командира роты.

Ивану Чечулину хотелось добавить что-то ободряющее, но подходящих слов не отыскалось. Понимал, что командир роты серьезно ранен.

Грохот боя усиливался. Колонна расползлась: бронеавтомобили прятались за кусты и деревья; танки – за строения. Бронепоезд, не жалея патронов, поливал раскаленным свинцом густую растительность; с бронеплатформ слаженно лупила артиллерия.

– Второму экипажу бить по открытым бронированным площадкам с минами! Стяните брезент с бронетранспортера и шарахайте в них!

– Сделаем, – ответил старшина Ракита, пробившись через эфирные помехи.

– «Четвертый» и «Пятый», слушай мою команду! – обратился лейтенант к командирам танков. – Обходите бронепоезд с противоположной стороны. Будьте осторожнее, не попадите под боковую артиллерию. «Четвертый» бьет по паровому котлу, «Пятый» – по топке. «Шестой», постарайся подойди к бронепоезду поближе под небольшим углом и бей по пушке, что впереди! Расколошматить ее вдребезги, Рябинкин!

– Сделаю, товарищ лейтенант! – через шумы эфира пробился голос командира танка.

Бронепоезд слегка подвинулся вперед, осветил пространство сильными прожекторами. Из башен прозвучали длинные очереди из крупнокалиберного пулемета по подкравшемуся бронетранспортеру. Часто и злобно закаркали зенитки, взрывая колесами бронетранспортера землю. В воздух с шипением, разбрасывая вокруг себя искры, взлетели сигнальные ракеты. Зависнув на куполе неба, они ярко осветили окрестность, заглянули в дальние уголки.

В этот самый момент танки подобрались почти вплотную к бронепоезду и, затаившись за деревьями, навели прицелы на локомотив. Два выстрела слились воедино. Толстая броня мужественно выдержала сильнейший удар. Отрикошетившие снаряды взметнулись вверх и рассыпались на фоне просветлевшего неба. За первым выстрелом громыхнуло еще два. Первый выстрел, пробив броню, взорвал паровой котел, выстреливший мощной раскаленной струей; второй бронебойный снаряд расколотил кожух и огненную коробку топки, выпустив наружу сгоревшее топливо. Огонь, пробившийся в будку, тотчас сжег машиниста и его помощника и через щели, образовавшиеся в броне, с громким свистом вырвался наружу, приковывая взоры противоборствующих сторон. Стало ясно, что бронепоезд серьезно ранен и более не способен двигаться. Но он продолжал неистово сражаться: из окошек в чреве бронепоезда раздавались автоматные очереди, в истерике колотили тяжелые пулеметы, а артиллерия, находящаяся на бронеплощадках, внимательно выискивала подходящую цель. Из середины бронепоезда бабахнула пушка. На какую-то секунду в воздухе завис звук пушечного выстрела, а потом, затихая, растворился среди городских строений.

Открытая площадка уже была уничтожена минометным огнем. Пушка замолчала, молотила только зенитка, не давая возможности приблизиться.

У моста в борт бронеавтомобиля осколочно-фугасным снарядом ударило зенитное орудие. Опрокинувшись набок, машина пустила кверху небольшой черный дымок, разраставшийся с каждой секундой, через который пробивались языки пламени. Огонь охватил покореженное железо, ярко освещая каменный мост, узкую, равнодушную к происходящему речушку, едва плетущуюся вниз по склону.

Из бронеавтомобиля, объятый факельным огнем, выскочил ефрейтор Балакирев. Пробежав несколько метров, он рухнул на берег и уже не поднимался, безучастный к огню, пожирающему его спину.

Бронепоезд, не умолкая ни на секунду, обстреливал рассеянную колонну. Легкий танк перебрался через реку и, прячась за густыми кустами, подобрался к нему. Оставалось лишь точнее прицелиться, чтобы разнести ствол торчавшей наружу пушки. Но тут в башню угодил снаряд, и Иван Чечулин, увидев, что танк сильно тряхнуло, невольно стиснул челюсти, осознавая, какие разрушения произошли внутри машины.

Вдруг радиостанция заговорила голосом командира экипажа Рябинкина:

– Лейтенант, механик-водитель убит. Осколками его… Меня прикрыл. Внутри полыхает. Все люки перекособочило, не выбраться! Похоже, что мне кранты, отвоевался!

– Игорь, выходи через аварийный люк! Не медли! – крикнул Чечулин.

– С ним тоже непорядок, заблокировало сиденьем механика-водителя. Ты уж матушке моей черкни пару строк, что не зазря помер.

– Игорь, попробуй разблокировать люк, – как можно спокойнее произнес Чечулин. – Сиденье должно отодвинуться.

– Боюсь, что не успею, тут огонь всюду броню лижет, к снарядам подбирается, шандарахнуть должно! От меня ничего не останется, даже хоронить не придется. Не поминай лихом!

Остановившийся было танк вновь завелся, угрожающе загрохотал и с громким рокотом, объятый пламенем, от которого исходил тяжелый смолянистый дым, на большой скорости устремился на таран застывшего бронепоезда.

– Вот тебе, гад! – услышал лейтенант последние слова Рябинкина.

От удара бронированная площадка с грохотом сошла с рельс, боковая сторона покоробилась, а прогремевший взрыв сорвал крышу с вагона, уничтожив пулеметчиков. Тотчас сдетонировал соседний броневагон с боеприпасами, покалечив соседние. В яркой вспышке лейтенант Чечулин рассмотрел в десантном вагоне бронепоезда помятую дверь, покореженную во время танкового тарана.

– Рота, слушай мою команду! – выкрикнул в рацию лейтенант. – Второй экипаж бьет по сломанной двери в первом десантном вагоне, четвертый танковый экипаж стреляет по бронированной площадке второго вагона. Остальные экипажи пулеметным и автоматным огнем подавляют все огневые точки в амбразурах десантных вагонов.

– Есть! – нестройным хором отозвались командиры экипажей.

– После танкового выстрела десантная группа идет за мной на захват бронепоезда! Остальные экипажи поддерживают нас пулеметным и автоматным огнем! – кричал в трубку Чечулин.

Стрельба распалилась. Пулеметные выстрелы не прекращались ни на секунду. Совсем рядом заколотилась о преграду автоматная очередь, будто кто-то огромный с невероятной силой швырнул горсть свинца в броневой лист. Трудно было говорить, казалось, что его не слышат, но через шквал и артиллерийский огонь пробивались голоса командиров экипажей, готовых его поддержать.

Громыхнули танковые выстрелы. Катушечный подкалиберный снаряд ударился в бронированную дверь. Корпус снаряда с баллистическим колпачком смялся в лепешку, а сердечник, устремившись дальше, пробил бронированную дверь, вырвал ее с корнем и поразил осколками стрелков, находившихся в тамбуре.

– Вперед! – выкрикнул Иван Чечулин и, выпрыгнув из бронеавтомобиля, устремился прямо в темное жерло бронепоезда. Главное, не дать немцам опомниться. Действовать дерзко, внезапно! За ним, не отставая ни на шаг, побежала десантная группа. Он даже слышал их тяжелое дыхание; грубую ругань, помогающую преодолеть накативший страх и встречную ожесточенную стрельбу. Пули сочно цокали по бронированной поверхности бронепоезда; над открытыми площадками разрывались мины, поражая уцелевших.

До бронепоезда осталось метров двадцать. В действительности – вечность! Преодолеть их суждено было не каждому. Будто бы споткнувшись, упал рядовой Глебов, бежавший первым. Ему уже не подняться, это навсегда. Не замечая гибель товарища, пригибаясь и продолжая палить по стволам, торчащим из чрева бронепоезда, разведчики подскочили к покореженной металлической лестнице, и Чечулин умело и привычно бросил в дверной проем гранату.

Внутри глухо громыхнуло. Вскочив в тамбур, он увидел, как прямо на него шагнул рослый немецкий капитан. Короткая очередь в грудь отшвырнула немца в стальную стену.

– Отделение Гурьева – со мной, остальные в другую сторону! – приказал лейтенант.

Легко перепрыгнув через упавшего немца, он громко затопал по вагону. Тут прямо на него из-за бронированного закутка вышел майор. Глаза его широко расширились – то ли от удивления, то ли от накатившего ужаса, рука потянулась к кобуре, висевшей на поясе, – и это было последнее движение в его жизни. Две пули в голову навсегда запечатлели его изумление.

Слева, приникнув к смотровым щелям, несколько немецких пехотинцев усиленно стреляли по целям. Швырнув в них гранату, лейтенант спрятался за бронированное перекрытие, в которое сильно ударила горсть тяжелых осколков, и устремился дальше к бронированной площадке, откуда назойливо, не зная передыха, колотило зенитное орудие. К нему на верхнюю площадку вел узкий металлический подъем. Держа на прицеле подходы к лестнице, Чечулин прошел наверх, в самую башню. В просторном задымленном помещении, заполненном пустыми гильзами, валявшимися на полу, ящиками со снарядами, расставленными по углам, была установлена автоматическая зенитная пушка. На платформе пять человек меняли перегретый ствол. Они даже не обратили внимания на поднявшегося к ним советского офицера. Длинной очередью Чечулин скосил всех пятерых. У прицела кто-то зашевелился, не иначе как заряжающий, короткой очередью лейтенант добил и его.

На другом конце бронированного поезда шел напряженный бой. Дважды в вагоне громко разрывались гранаты. Взрывная волна мелкой дрожью докатилась до бронированной площадки… и вдруг наступила пугающая тишина. Ничего не происходило, не было слышно даже шороха.

Неужели все закончилось? С минуту Чечулин выжидал, потом спустился к подошедшим разведчикам.

– Пройдем по бронепоезду, посмотрим, что там, – сказал он бойцам, заряжая автомат очередной обоймой, и, держа его наготове, зашагал по вагону.

Теперь, оказавшись внутри бронепоезда, можно было оценить масштаб причиненного ущерба. Это снаружи могло показаться, что бронепоезд несокрушимый, в действительности все выглядело совсем иначе: во многих местах стены броневагона напоминали решето. Через дыры, большие и малые, просматривались потрепанное здание железнодорожной станции; росшие поодаль деревья; река, бронетранспортеры, с направленным на башни вооружением. Между деревьями стояли два танка, дупла которых терпеливо выискивали цель. Похоже, что мишень не отыскивалась. Разведчики, находившиеся снаружи, уже понимали, что бронепоезд убит окончательно, и медленно приблизились к обездвиженной громадине, готовые в любую секунду или залечь в земную неровность, или оскалиться автоматной очередью.

Зашли в вагон для личного состава. Примерно такая же удручающая картина. Внутри от взрывов разорвавшихся снарядов тотальные разрушения: полати для отдыха расщеплены и поломаны; на полу валяется какое-то истлевшее тряпье, в котором отдаленно угадывалось обмундирование и постельное белье. Здесь же расколоченная взрывной волной мебель и перетертая в труху кухонная посуда. Везде грязно и замусорено. Хотя иного ожидать было трудно – через все отсеки прошел жестокий и продолжительный бой.

Всюду, куда ни глянь, трупы: лежащие и сидящие с неестественными для обычного человека позами, с вывернутыми под самыми непостижимыми и нелепыми углами конечностями. Лица убитых оставались безмятежными, равнодушными ко всему происходящему, даже где-то благосклонными – они смирились со своей участью и не держали зла на уцелевших.

Прошли в штаб бронепоезда. Картина столь же удручающая: шкафы, комоды, стулья расколочены взрывами, тяжелый стол перевернут вверх дном, и его поломанные ножки беспомощно взирали на продавленный и дырявый потолок. Четыре офицера, остававшиеся в штабе, лежали на полу, изрешеченные осколками. Вызовом всеобщему хаосу на противоположной стене висела слегка запыленная белая занавеска. Чечулин подошел к ней и отдернул в сторону. На стене – картина: альпийский пейзаж, горы, вершины которых были покрыты снегом. Возможно, она принадлежала кому-то из офицеров, которому должна была напоминать в далекой и дикой России об оставленной родине.

Прошли к артиллерийской бронеплощадке, принесшей немало неприятностей бронеколонне. Артиллерийская башня, самоуверенно возвышающаяся над бронепоездом, снаружи выглядела непробиваемой и, вращаясь, наводила на всякого, кто на нее взирал, едва ли не животный ужас. А сейчас, побитая и покореженная, она представляла собой печальное зрелище: лафеты погнуты, стволы пушек искривлены, приборы наведения расколочены. Внутри помещения устойчивый запах паровой гари.

– Крепко мы поработали, – удовлетворенно высказался сержант. – Никого в живых не осталось. Я думал, что мы вовек его не разобьем.

– Рябинкин нам помог, на таран пошел… Громыхнуло крепко! В соседних вагонах тоже ведь сдетонировало. Да и танки болванками по бронепоезду били, вот осколки и разлетались. А еще взрывы, – сдержанно высказался Чечулин и добавил: – Выходим. Нам еще до Елгавы ехать нужно.

Вышли через дверь прямиком в утреннюю свежесть. Лица остудил холодный ветер, усиливающийся с каждой минутой. Он разодрал в клочья тучи, безжалостно расшвырял их по сторонам, открыв между сгустками облаков вселенскую даль.

– Какого монстра положили! – в восхищении посмотрел сержант Григорян на разбитый бронепоезд.

– Что с капитаном? – спросил лейтенант у сержанта Кондрашова.

Призванный на фронт с четвертого курса медицинского института, сержант Игорь Кондрашов в роте состоял фельдшером. В действительности же он проводил все врачебные и медсестринские манипуляции: устанавливал диагноз, если требовалось, проводил самостоятельное лечение. Иметь в разведроте человека, хоть как-то разбирающегося в медицине, это всегда большой плюс.

– Много чего набирается… Но самое скверное, это ранение в живот. Кишечник наружу вывалился. Вправлять его обратно в рану я не стал, не положено… Закрыл кишечник стерильными бинтами, смоченными водой, обработал кожу вокруг раны антисептиком и наложил стерильную повязку. Сейчас капитан на берегу под деревом лежит, там ему будет спокойно… Попросил его не вставать – хотя какое там вставать… Но он сумел подняться, хотел боем руководить… Насилу снова уложил, – пожаловался сержант.

– Гвозди бы делать из таких людей… Что он, боли, что ли, не чувствует? – изумился Чечулин.

– Сейчас он – одна сплошная боль! Удивлен не менее вас, товарищ лейтенант. Капитан сознание должен потерять, а он еще воевать пытается. При таком ранении нельзя ни пить, ни есть, обезболивающие тоже нельзя давать.

– Охранение с раненым выставили? Мало ли…

– Так точно! – браво отозвался Кондрашов.

– Покажи, куда командира определил. Заберем с собой убитых и раненых, и в дорогу!

Стало совсем светло. Григорий Галуза лежал под разросшимся кустом сирени. Лицо бледное, безжизненное, посиневшие губы скривились от боли. Неожиданно на его ладонь опустилась желто-фиолетовая бабочка с длинными черными усиками. Прогонять ее не хотелось – не иначе как к добру.

– Как чувствуете себя, товарищ капитан? – спросил Чечулин.

– Вот что, лейтенант, – негромко, четко выговаривая каждое слово, произнес командир разведроты, – давай без этих долгих предисловий. Грузи меня в бронетранспортер, и на Елгаву!

– Вам нужно лежать только на спине, – подсказал сержант-медик.

– Разберусь, не маленький, – неодобрительно буркнул Галуза.

Разведчики бережно подняли командира роты и понесли в уцелевший бронетранспортер. На пути повстречали двух убитых немцев. Взрывной волной с них сорвало одежду, обожгло лица. Рядом со свежевырытым окопом дымилась воронка, пропахшая гарью. В воздухе продолжали висеть пылеватые частицы, и Григорий почувствовал во рту неприятный вкус земли.

Положив на пол бронетранспортера шинель, уложили на нее Галузу. По тому, как болезненно кривилось лицо капитана, было понятно, что всякое движение причиняло ему немилосердное страдание.

– Как вы, товарищ капитан?

– Хреново, Ваня… Бывали времена и получше, – пошевелил обескровленными губами Григорий.

Через многие помехи и сильный треск в рации пробился голос подполковника Стародубцева.

– «Вятка», я – «Волга», что там у вас? Доложить обстановку! С Галузой все в порядке?

– «Волга», говорит «Вятка», – ответил лейтенант Чечулин. – Дорогу на Елгаву в районе станции Элея бронеколонне перекрыл немецкий бронепоезд. Пришлось вступить в схватку. Вражеский бронепоезд уничтожен. В бою мы понесли потери в технике и в людях. Немцы подбили бронетранспортер и бронемобиль. У нас убито пять человек, четверо легко ранены. Капитан Галуза получил тяжелое ранение в живот, сейчас вместо него лейтенант Чечулин. Продолжаем двигаться в сторону Елгавы. Танковый экипаж сержанта Рябинкина пошел на смертельный таран бронепоезда, чем переломил ход сражения. Им было уничтожено несколько вагонов, в том числе броневагон с боеприпасами. Экипаж погиб и достоин самой высокой награды.

– Славный был боец, я с ним лично был знаком, – печальным голосом протянул командир бригады. – О наградах поговорим потом, лично представление напишу! А сейчас выполняем поставленную задачу… Мы тоже немного подзадержались в дороге. Пришлось вступить в бой с противотанковой ротой. Противника уничтожили и теперь движемся за вами следом, – объявил подполковник Стародубцев. – Конец связи.

– Чего мы тут стоим? – хмуро посмотрел Галуза на Чечулина. – Чаи, что ли, распивать будем? Трогай вперед! На предельной скорости!

– У вас тяжелая рана, товарищ капитан, не могу на предельной, – возразил лейтенант, – всего растрясет! Мало ли…

– Рано ты меня хоронишь, лейтенант! Выкарабкаюсь. Там, наверху, моя свеча еще не погашена. Быстрее нужно отсюда сваливать! Через десять минут здесь от фрицев тесно станет!

– Загружайся! – выкрикнул лейтенант и, глянув на разбитый бронепоезд, добавил: – Теперь нас точно ничто не остановит.

Колонна двинулась дальше. Старшина Ракита, оставшийся за водителя, старательно объезжал ямы, порой наезжал на неровности, создавая небольшую тряску, и капитан Галуза, стиснув зубы, смиренно принимал страдания.

Внезапно закапал мелкий дождь. Если уж он не был слепым, так уж точно с повязкой на глазах. За какие-то несколько минут он успел размочалить дорогу, превратив ее в сплошную грязь, и забрался туда, где, казалось, его быть не должно, – под брезентовый полог в кузове бронетранспортера, где на расстеленной шинели лежал капитан Галуза. Дождь порой капал на его лоб, щеки, собираясь в струйки, заливался за шиворот, но капитан старался не шевелиться, чтобы не причинить себе еще большую боль.

– Ваня, дай закурить, – попросил он.

Чечулин ловко скрутил цигарку, распалил табак неглубокой затяжкой и сунул ее в бледные губы Галузы. Григорий вдохнул дым глубоко, заполняя им легкие, так что тонкая бумага вспыхнула крохотным синим пламенем. Подержал табачный дурман в себе и, прикрыв глаза, выдул тонкую струйку. Из-под брезента на свежий воздух осторожно просачивался махорочный дым и тотчас исчезал, рассеянный встречным ветром. Лицо капитана ожило, слегка порозовело, стало заметно, что ему значительно полегчало.

Дальше дорога пошла ровнее – выбрались на шоссе. До Елгавы ехать минут тридцать или все сорок. Как бы там ни было – это рукой подать! Для бронетранспортера, это вообще не расстояние.

Лейтенант Чечулин, не отрываясь от перископа, всматривался в дорогу. О разгроме бронепоезда уже донесли самым высшим чинам, и немцы предпримут попытку остановить колонну на подступах к городу.

Ожидания оправдались сполна: километрах в трех показалась немецкая автоколонна с пехотой.

Иван включил радиопередатчик. Модулятор задал параметры волны, усилилась мощь излучаемого сигнала, в наушниках возник треск.

– Внимание! На дороге прямо к нам навстречу движется немецкая автоколонна. До них около трех километров. Иду на перехват, – сообщил в эфир лейтенант. – «Коробочки»[165], угостите фрицев всем, что есть!

– Есть, угостить! – задорно ответил командир четвертого экипажа легких танков.

– У меня для них хороший гостинец припасен, – в тон ему весело ответил командир второго танка. – Сейчас мы их порадуем!

– Ваня, помоги подняться, – вдруг попросил Галуза.

– Товарищ капитан, нельзя вам вставать, – запротестовал лейтенант. – У вас ведь только повязка.

– Ничего, я осторожненько.

Чечулин бережно поднял капитана под руки, и тот, проклиная свое бессилие, превозмогая усиливающуюся боль, приник глазами к перископу. Немного повернул внешний корпус, и плоские зеркала услужливо подкинули ему увеличенную картинку: колонна автомобилей, состоящая из восьми грузовиков, словно не замечая опасности, двигалась прямо на них. Первым в колонне ехал трехтонный грузовик Henschel 33D1, кузов которого был укрыт брезентовым тентом. За ним две тяжелые дизельные полноприводные машины – Büssing-NAG 4500S-1, а далее следовали пять полноприводных высокобортных грузовика Klöckner-Deutz-Magirus A3000.

Два легких танка громко, в течение одной минуты, выстрелили по колонне десятью осколочными снарядами прямой наводкой. Первые три снаряда улетели далеко в поле, брызнув у серого, запыленного горизонта комьями земли; остальные с едва заметным запозданием ударили по движущейся колонне. Грузовик, двигавшийся в голове, высоко подлетел от взрывной волны, разбросав немецкую пехоту по обе стороны дороги. Следующие два снаряда угодили в центр колонны, повредив кузовы трех грузовиков и покалечив перед и задние мосты.

– Так их, гадов! – мстительно произнес Галуза, продолжая в перископ наблюдать за действиями противника.

Немецкая автоколонна тотчас встала, перекрыв неширокое шоссе. Из фургонов, вооруженные противотанковыми ружьями и штурмовыми винтовками, расторопно повыпрыгивала на обочину целая рота немецких солдат. Прячась за неровности и кочки, пехотинцы заняли поперек дороги позиции, усилив их «косторезами».

Громыхнуло еще четыре прицельных танковых выстрела. Снаряды разорвались в конце колонны: осколками побили высокобортный грузовик; будто бы игрушку перевернули трехтонку, замыкающую колонну, а тяжелый полноприводный Büssing объяло сильным пламенем, быстро перекинувшимся на кабину. Громко хлопнул разорвавшийся бензобак, усилив горение. Со всех сторон истерично зачастили пулеметы. Прицельно и короткими очередями били автоматы.

С бронемобилей по остановившейся колонне грузовиков остервенело голосили пулеметы. Немецкая пехота, умело укрываясь от беглого пулеметного огня, рассредоточивалась по взрыхленному полю, короткими перебежками брала бронеколонну в полукруг. Главная их цель – танки. Галуза видел, как противотанковые ружья бьют по танкам с дальнего расстояния, но тяжелые бронебойно-зажигательные пули отрекошечивали от лобовой брони, разбиваясь на крохотные кусочки. У двух немцев, державшихся поближе, Галуза заприметил советские противотанковые ружья. Страсть немцев к противотанковому ружью Дегтярева понятна[166] – прицельная дальность в два раза выше немецкого и пробиваемость брони поэффективнее.

Капитан повернул перископ и увидел, что к трем предпоследним грузовикам прицеплены противотанковые пушки. Подле кузова образовалась деловая возня: сейчас немцы развернут орудия и станут обстреливать остановившуюся бронеколонну прямой наводкой. Нужно прорываться!

Похоже, что о том же самом думал и техник-лейтенант Чечулин. Отложив в сторону бинокль, он громким голосом заговорил:

– Слушай мою команду! Идем на прорыв! Моя машина идет первой, далее следуют экипажи по очередности! Двигаемся на предельной скорости, смотреть по сторонам! Расстреливаем все, что представляет опасность! До Елгавы пятнадцать минут ходу! Вперед, славяне!

Двигатели бронеавтомобилей, перекрывая грохот боя, заревели разом. Галуза, не отрываясь, смотрел на немецких артиллеристов. Расчеты уже отцепили от грузовиков противотанковые пушки, оттолкали их под прикрытие бугров. Уверенными, привычными движениями артиллерийский расчет приводил пушки в боевое положение: установили станины лафета, наводчики выискивали подобающую цель, а подносчики волокли к орудию ящики со снарядами. Легкому танку мощный 50-мм патрон не выдержать.

Командирский бронетранспортер тронулся. По броне рассерженно забарабанили пули. Передними колесами броневик съехал в яму, отчего кузов крепко тряхнуло. Натужно заработал двигатель, вытаскивая многотонную машину на дорогу. Впереди, вцепившись в башенный пулемет, боец, крепко и громко матерясь, выцеливал врага и стрелял в него короткими очередями.

Бронемашина, оторвавшись от колонны на значительное расстояние, торопилась по трассе Шауляй – Рига в сторону Елгавы. Впереди – грузовик, мешавший движению, за ним – артиллерийская прислуга. Поравнявшись с автомобилем, водитель бронетранспортера умело боднул трехтонку бронированным углом, заставив ее отскочить в сторону. Презирая свистящие вблизи пули, лейтенант высунулся из кузова. В этот момент перепугался даже раскаленный свинец и облетел стороной торчащую наружу голову. Но везение не может быть долгим. Судьба не любит, когда ее проверяют на прочность.

В руках Ивана – по «лимонке». Что-то зло выкрикнув перекошенным ртом, лейтенант размахнулся и швырнул гранату в пушкарей, приготовившихся к выстрелу, следом метнул вторую – в грузовик, перегородивший путь, и тотчас спрятался за бронированные борта. Первый взрыв начинил артиллеристов кусками раскаленного чугуна; второй подвинул грузовик, освободив часть пути. Шаркнув бронированным бортом по кузову грузовика, бронетранспортер устремился по освобожденной дороге, увлекая за собой бронеколонну.

До Елгавы оставалось пятнадцать минут на предельной скорости.

Глава 31

29 июля 1944 года. Елгава «Вместе до Берлина топать»

Елгава хорошо просматривалась издалека при десятикратном увеличении: из-за стройного ряда добротных строений виднелось трехэтажное вытянутое здание с конической башенкой по самому центру, в верхней части которой были установлены городские часы большого диаметра. Стрелки на часах показывали половину пятого утра.

Город казался вымершим, но реальность была иной. О том, что бронепоезд уничтожен, а моторизованная рота не сумела удержать бронеколонну, немецкое командование уже было оповещено и готовило разведгруппе «горячий» прием.

Из леса по колонне пальнула артиллерийская батарея. Один за другим разорвалось два снаряда, не достигнув цели. Потом жахнуло третье оружие – уже перелет! В ножницы берут, следующий снаряд накроет колонну.

– Прибавить скорость! – прокричал по рации лейтенант Чечулин, прекрасно осознавая, что колонна движется на предельной скорости, больше некуда! Того и гляди моторы разлетятся на бесформенные куски раскаленного металла. Но каким-то неведомым образом бронемашины сумели нарастить обороты и увеличили скорость.

На дороге у въезда в город стояла узкая будка КПП из красного кирпича; рядом по обе стороны – невысокие стены из песка, на которых были установлены два пулемета. Бронеколонну пулеметные расчеты встретили боевито – длинными очередями из тяжелых пулеметов. По броне зацокали тяжелые пули. Им в ответ зачастила 75-миллиметровая пушка с бронетранспортера и танковые пулеметы Дегтярева с бронемобилей. Мелкими осколками брызнула будка, похоронив под обломками двух укрывшихся караульных. Немного запоздало, влившись в слаженный оркестр, к стрельбе подключились легкие танки, разметав несколькими снарядами песчаные стены.

Пригнувшись, пулеметный расчет разбежался в разные стороны. С брони автомобилей заработали пулеметы, пуская в них короткие, точные очереди. До укрытия не добежали какой-то метр – выгнувшись от ударов пуль, уткнулись лицами в глинозем и слились с темной земляной поверхностью.

Поломав станковый пулемет гусеницами, бронемобильная колонна лихо въехала на окраину города. Впереди на перекрестке, укрывшись за бетонное ограждение, дважды по колонне пугливо пальнула зенитка. На следующем перекрестке, спрятавшись в глубоком окопе, в сторону приближающейся бронеколонны угрожающе повернулась башня танка-разведчика «Леопард»[167].

– Сворачивай! – выкрикнул лейтенант.

Бронетранспортер юркнул в узкий переулок и ощутил, как в лобовую бронированную плиту ударили две противотанковые пули. Прозвучал танковый выстрел, за ним еще один. Бронеавтомобиль, следовавший вторым, загорелся и, проехав с десяток метров, застыл почерневшим памятником у старинного особняка. От подбитой машины вверх потянулась тонкая черная струйка тяжелого дыма. Оставшийся боезапас, рванувший в броневике, разорвал его на части: башня отлетела на противоположную сторону улицы, а корпус мячиком завертелся в воздухе, сбрасывая с себя колеса.

По кузову головного бронетранспортера остервенело и сочно чиркал пулеметный и автоматный свинец, пытаясь добраться до нутра.

Два легких танка, не сбавляя скорости, ударили залпом по зенитке, укрывшейся за бетонированным ограждением. Стена взорвалась спресованными осколками и пылью, поразив спрятавшихся за ней артиллеристов. Колонна выехала на короткую улицу, засаженную каштанами и застроенную двухэтажными каменными домами. Бой шел со всех сторон: с флангов палила артиллерия, поначалу беспорядочно, потом слаженно и взахлеб; горласто лупили в лобовые бронеплиты пулеметы; сверху, истошно свистя, на крышу башен танков и бронемобилей летели мины и осколки. Выпущенное железо стремилось остановить и уничтожить, сровнять с землей и закопать. Броня мужественно встретила испытания.

– Вам нас не взять, – скрежетал зубами лейтенант. – Десанту занять все дома на улице, вести круговую оборону. Бронемашинам занять позиции в начале и в конце улицы, не давать немцам покоя, лупить их всюду, где достанете!

Командирский бронетранспортер подкатил к двухэтажному дому из красного кирпича с коричневой черепицей. Разведчики погрузили Галузу на носилки и под прикрытием броневика осторожно спустились по дряхлым поскрипывающим ступеням в глубокий подвал и поставили носилки на дощатый потемневший пол.

– Только бережно, – предупреждал Чечулин, всматриваясь в посеревшее лицо капитана, по которому крупными каплями стекал пот. Григорий Галуза чувствовал всякое неосторожное движение, и боль, пробегавшая по его телу, болезненно отзывалась на его мертвеющем лице.

На самом дне подвала звуки автоматных очередей были едва слышны, а разрывы снарядов казались глухими и совершенно не опасными. В действительности же все выглядело иначе: первый танковый выстрел, выпущенный по дому, разнес парадный фасад, ранив при этом бойца, находившегося неподалеку; второй разорвавшийся снаряд снес черепичную крышу, обрушив на головы десанта перекрытие; третий разнес крыльцо, разбросав каменные осколки по всему двору и серьезно ранив старшину Ракиту.

– Лейтенант, оставь мне гранату, – попросил Галуза. – Мало ли что… Живым я им не дамся.

На лице Чечулина отразилось сомнение, но уже в следующую секунду он уверенно отстегнул от ремня ручную гранату РГД-33[168] и вложил ее в ладонь Галузе.

– Товарищ капитан, только не спешите ставить ее на боевой взвод.

– Не учи, – хмуро обронил Галуза, сжимая пальцами гладкую рукоятку гранаты. – Идите… Разберусь!

– Твердохлебов, ты остаешься вместе с капитаном, – приказал лейтенант.

– Есть! – ответил сержант.

Разведчики быстро поднялись по лестнице. Дверь распахнулась, впустив в подвал громкие звуки боя: взрывы снарядов; надоедливый стрекот пулеметов; громкие команды; бабаханье артиллерии. Потом разом все затихло, когда тяжелая дверь, провернувшись на петлицах, закрыла подвал.

Бронетранспортеры и легкие танки не стояли на месте, без конца передвигались, атаковали в самых неожиданных местах, выезжали на соседние улицы, где продолжали выискивать цель; прячась за здания, устраивали засады и не давали возможности пехоте приблизиться. Поразив цель, стараясь не попасть под встречный огонь артиллерии, тотчас меняли позицию.

Откуда-то с верхних этажей по броневику старшего сержанта Нелюбина коротко стеганул свинцовый град. Башня угрожающе повернулась, осмотрелась, и тяжелый пулемет грозно лупанул длинной очередью по окнам.

Капитану Галузе становилось все хуже: он впадал в забытье, через короткое время приходил в себя и просил у Твердохлебова хотя бы глоток воды.

Бронетранспортер, защищая командира, стоял прямо перед дверью подвала, за которой находился раненый командир роты. За пулеметом в башне, крепко стиснув челюсти, сидел лейтенант Чечулин и выцеливал наседающих немцев.

Бой то приближался – стрельба становилась громче и ожесточеннее (в такие минуты Галуза пытался подняться, чтобы помочь отряду, и Твердохлебову стоило немалого труда, чтобы уложить капитана обратно); то неожиданно отступал, и тогда разрывы гранат звучали приглушенно, автоматные выстрелы казались далекими.

Разведрота крепко зацепилась за окраину. Через прикрытую дверь доносились громкие команды Чечулина, руководившего боем. Но силы были неравны. Такой интенсивный бой не мог продолжаться бесконечно. Можно продержаться два часа или даже три, пока не закончатся патроны, а дальше… только рукопашная!

– Потерпите, товарищ капитан, я сейчас, – проговорил Твердохлебов. Выскочив за дверь, он сразу окунулся в эпицентр боя.

Стреляли отовсюду – и слева, и справа. Рвались снаряды, убивая бойцов, стоявших поблизости. Дважды у самой головы Твердохлебова просвистели пули, заставив отвесить земле глубокий поклон. Вопреки развернувшейся битве, на небе появились облака, подсвеченные солнцем, и принялись строить веселые рожицы. Сержант, приоткрыв дверь бронетранспортера, ввалился внутрь. В кузове двое легкораненых продолжали вести бой. В башне за пулеметом находился лейтенант. На его голове – потемневшая от пыли повязка, через которую обильно просачивалась кровь. На какой-то момент он прервался, поменял раскаленный ствол пулемета на остывший, поправил сползающую ленту и, заметив Твердохлебова, строго спросил:

– Ты почему здесь? Ты должен быть с капитаном!

– Товарищ лейтенант, не могу я там сидеть, когда тут такая стрельба идет!

Ответить лейтенант не успел. Рация, включенная на прием, напомнила о своем существовании вспыхнувшей лампой.

Поднявшись со стула, Чечулин под аккомпанемент цокающего свинца по башне и борту бронетранспортера, доковылял до рации и приладил к голове наушники.

– «Вятка», это «Волга»! Почему не отвечаете? Что у вас происходит? – послышался взволнованный голос подполковника Стародубцева.

– «Волга», это «Вятка»! Говорит «Второй», «Первый» тяжело ранен. Находимся на окраине Елгавы. Ведем бой с немцами. Нам нужна помощь! В строю осталось четырнадцать бойцов, пятеро из которых ранены. Долго мы не простоим, заканчиваются боеприпасы. Где вы?

– Мы в нескольких минутах от вас. Слышим стрельбу! Начинаем артобстрел, опасаемся, что вы попадете под огонь. Назовите точное место, где вы находитесь.

– Мы находимся в трехстах метрах от городской ратуши, тридцать градусов западнее. Занимаем самую окраину.

– Вас понял. Держитесь! Мы начинаем!

Лейтенант с облегчением снял наушники.

Ждать пришлось недолго. Бабахнуло так, что показалось, будто о землю расшиблось упавшее небо. Танковые залпы следовали один за другим, разрушая постройки. Рухнула водонапорная башня, похоронив под собой немецкий артиллерийский расчет, занявший позицию у ее стен.

Приникнув к перископу, лейтенант наблюдал, как средние танки Т-34, поднявшие пылевую завесу на поле, быстро продвигались к окраине. Башни, угрожающе поворачиваясь в разные стороны, умело отыскивали цели, стреляли на ходу из пушек; беспрестанно тарахтели танковые пулеметы, свинцом и взрывами пробивали себе дорогу в город.

Головной танк бригады, первым выдвинувшийся в город, точным выстрелом из пушки обрушил угол дома, где располагался немецкий противотанковый расчет; пулеметным огнем расстрелял окна второго этажа, заприметив снайпера; снес ограду, оказавшуюся на его пути, и двинулся в середину города, расчищая дорогу штурмовой пехоте. Стреляли гвардейские минометы[169], поддерживая огнем напирающую штурмовую пехоту и затрудняя немцам выход из населенного пункта.

К двухэтажному дому из красного камня с остатками коричневой черепицы подъехал тяжелый танк КВ-2 с яркими звездами на башне. На нем не было никаких дополнительных обозначений, но каждый танкист знал, что это командирский танк. Верхний люк открылся, и из него уверенно выбрался подполковник Стародубцев.

– Где капитан Галуза? Куда героя запрятали?

– Товарищ подполковник, разрешите доложить, – вышел вперед лейтенант Чечулин. – Капитан Галуза ранен, мы действительно спрятали его в подвале, иначе не удержишь!

– А у тебя что с головой? – показал подполковник на повязку, через которую просачивалась кровь.

– Ерунда, зацепило немного.

– Показывай командира!

Через покосившуюся дверь прошли в дом, спустились в прохладный подвал, где на носилках лежал капитан Галуза. Через широкие бинты на животе алой акварелью проступала свежая кровь. За последние часы Григорий совсем ослабел. Глаза лихорадочно поблескивали, губы растрескались. Увидев вошедших, он слегка приподнял голову и негромко проговорил:

– Товарищ подполковник, разрешите…

– Отставить разговоры! Силы побереги. Что же ты, герой, захворал-то? Ладно, подлечим тебя. Будешь как новенький!

Стародубцев повернулся к Чечулину:

– Капитана быстро в полевой госпиталь! И поосторожнее там!

– Есть, в полевой госпиталь! – приложив ладонь к окровавленным бинтам, ответил лейтенант.

– И сам покажись! Пока не подлечитесь, я вас не жду! А там по полной программе стружку снимать буду, нам еще с вами вместе до Берлина топать!

Глава 32

1 августа 1944 года. Ставка «Кто эти герои?»

Командующий 1-м Прибалтийским фронтом генерал армии Иван Христофорович Баграмян вошел в кабинет Верховного главнокомандующего и бодро поприветствовал его с мягким армянским акцентом:

– Здравия желаю, товарищ Сталин!

Иосиф Виссарионович подошел к Баграмяну, продолжающему стоять в дверях, и, протянув для приветствия руку, произнес:

– Здравствуйте, товарищ Баграмян. Давайте присядем, – указал Верховный на длинный стол, на котором лежала большая оперативная карта 1-го Прибалтийского фронта. На краю стола в обыкновенном стакане торчало несколько простых карандашей, рядом – небольшая стопка чистых листов.

Через час должно было состояться совещание Ставки по поводу стратегической наступательной Прибалтийской операции, которую планировалось начать в середине сентября 1944 года. В ней будут задействованы четыре фронта и Краснознаменный Балтийский флот. Действия советских фронтов в Прибалтике будет координировать и осуществлять маршал Василевский[170]. На этом совещании с докладом должен был выступить генерал армии Баграмян. Но Сталин пригласил его для беседы на полчаса раньше, чтобы поговорить об операциях, проведенных 1-м Прибалтийским фронтом.

– Спасибо, товарищ Сталин, – произнес Баграмян, присаживаясь на удобный стул с высокой спинкой.

– В последнее время, товарищ Баграмян, 1-й Прибалтийский фронт проявил себя особенно успешно. В результате завершения Витебско-Оршанской операции были освобождены многие районные центры Витебской области. Вы же подготовили и начали Полоцкую операцию, завершившуюся весьма удачно! Овладели мощным полоцким узлом обороны, коммуникациями немцев. Но самое главное, войскам представилась возможность наступать по обоим берегам Западной Двины в направлении на Двинск. Особенно удачной для вас получилась Шауляйская операция, в результате которой подразделения 1-го Прибалтийского фронта освободили значительные территории Латвии и Литвы, что позволило выйти к Рижскому заливу. Вы же на этом не остановились и пошли дальше… Мне сообщили, что 51-я армия уже взяла Елгаву? Это так?

– Именно так, товарищ Сталин.

– Ставка высоко оценила все ваше руководство, и было решено за успешную организацию действий войск 1-го Прибалтийского фронта во время Белорусской стратегической операции присвоить вам звание Героя Советского Союза.

– Служу Советскому Союзу! – поднявшись, произнес генерал армии Баграмян.

– Садись, Иван Христофорович, – мягко разрешил Верховный главнокомандующий.

Перед самым вылетом в Москву Баграмяну предоставили список на утверждение высоких наград офицерам и бойцам с кратким описанием их подвигов. В первых двух строчках фигурировали два разведчика, о которых Ивану Христофоровичу хотелось рассказать товарищу Сталину лично. Возможно, что в этом случае процесс присуждения награды произойдет без всяких излишних проволочек. Сейчас представился подходящий случай.

– Товарищ Сталин, особенно мне бы хотелось отметить разведгруппу под командованием гвардии капитана Григория Галузы. Его группа из двадцати пяти человек на трех бронеавтомобилях БА-64, трех танках Т-80 и трех немецких бронетранспортерах SdKfz-251, переодевшись в немецкую форму, сумели освободить город Ионишкис, отстоявший от линии фронта на сорок километров и имевший гарнизон численностью около пяти тысяч человек. В самом городе захватили пять танков «Тигр», три тягача, пушку и 5 мотоциклов. Взяли в плен не менее одного батальона латышских карателей из 15-й добровольческой пехотной дивизии СС. Преследуя отступающего противника, настигли колонну машин с пехотой и огнем из пулемета уничтожили семнадцать машин и до шестидесяти человек противника. На станции Элея разведгруппа уничтожила бронепоезд, который должен был их задержать. К сожалению, в этом бою был тяжело ранен капитан Галуза. Командование разведгруппой принял на себя гвардии техник-лейтенант Иван Чечулин. Он пробился через автоколонну противника, которая должны была уничтожить разведотряд. При этом лично сам гранатами взорвал три автомобиля. Будучи раненным, продолжал руководить боем. Разведчики прошли еще сорок километров до города Елгавы и, укрепившись на окраине города, держались там до подхода танковой бригады подполковника Стародубцева.

Иосиф Виссарионович поднял со стола пачку папирос «Герцеговина Флор», вытащил три папиросы и высыпал табак в курительную трубку. Некоторое время он держал ее в руках, слушая Баграмяна, а когда тот закончил говорить, запалил табак от зажженной спички и пыхнул клубом дыма.

– Капитан Галуза и лейтенант Чечулин настоящие герои, – охотно согласился он. – И какую награду, вы полагаете, они заслуживают?

– Уверен, что было бы справедливо присвоить им звание Героя Советского Союза.

– Думаю, что Президиум Верховного Совета поддержит ваше предложение, – кивнул Сталин. – Но мне интересно знать, кто были водителями немецких бронетранспортеров. Насколько мне известно, это очень непростая машина в управлении.

– Ими управляли трое немцев, – ответил Баграмян. – Бронетранспортеры разведчики отбили во время наступления перед самым выходом в тыл противника. Искать водителей, которые могли бы хорошо управлять этой техникой, времени не было, пришлось поговорить с пленными водителями.

– И они согласились? – Иосиф Виссарионович поднял удивленные глаза на Баграмяна.

– Товарищ Сталин, у разведчиков имеются свои безотказные методы, чтобы быть убедительными.

– И как сложилась судьба этих немцев?

– Они погибли в бою с бронепоездом.

– Жаль, – с легкой грустью протянул Иосиф Виссарионович. – Война не будет продолжаться вечно, они могли быть нам полезны при построении новой Германии. Составьте список на награждение, я хочу с ним познакомиться пообстоятельнее.

– Слушаюсь, товарищ Сталин, – живо произнес Баграмян, доставая из папки напечатанный список.

Дверь неслышно распахнулась, и вошел личный помощник Сталина Александр Поскребышев. Остановившись у стола, негромко произнес:

– Товарищ Сталин, члены Ставки уже собрались, что им сообщить?

Иосиф Виссарионович посмотрел на часы – разговор затянулся на лишние четыре минуты.

Чрезвычайный орган высшего военного управления страны на протяжении всего времени боевых действий оставался в Москве, хотя поначалу рассматривались варианты переезда Ставки куда-нибудь в более безопасное место. Однако Верховный главнокомандующий решил, что Главный военный совет Красной Армии должен находиться непременно в столице.

На протяжении всех боевых действий члены Ставки Верховного Главнокомандования собирались в кремлевском кабинете Сталина. Лишь с началом бомбежек на короткое время Ставка переместилась на улицу Кирова[171], в одноэтажное старинное здание с красивым мезонином и со стилизованными колоннами на фасаде.

До революции усадьба принадлежала московскому предпринимателю Козьме Солдатенкову[172], и о размещении в ее стенах Ставки Верховного Главнокомандования и Государственного комитета обороны знал лишь ограниченный круг людей – здание входило в число самых засекреченных объектов. Такой выбор Ставки был далеко не случаен: близ особняка находилась станция метро «Кировская»[173], где было подготовлено бомбоубежище для членов Политбюро ЦК ВКП.

Теперь Ставка вновь собиралась в большом и уютном кабинете Верховного главнокомандующего.

– Маршал Василевский подошел?

– Да, товарищ Сталин.

– Зови всех в кабинет, – едва кивнул Иосиф Виссарионович и посмотрел на Баграмяна: – На заседание Ставки я пригласил еще и координатора Прибалтийской стратегической операции маршала Василевского. Ему будет интересно услышать ваше мнение о готовящейся операции.

Глава 33

29 августа 1945 года. Возвращение

Григория Галузу выписали из госпиталя Вильнюса через месяц. Медики раскрыли его, словно устрицу, выпотрошили из нутра все ненужное и, перекрестясь, зашили то, что осталось. На удивление врачей, рана заживала быстро, хотя с такими ранениями валяются в госпитале по полгода. Израненное тело хотело жить дальше, а потому спешило на сотрудничество с эскулапами.

По выходе из больницы Григорию Григорьевичу дали десять дней отпуска.

– Куда решил съездить? – спросил у капитана Галузы главврач Гаврилов, полковник медицинской службы.

– Сначала закончу одно незавершенное дельце, а там уже и домой, – ответил Галуза.

– Тогда счастливой дороги! – пожелал главврач и поставил печать на справке об убытии из госпиталя. – Живучий ты, однако, парень! Признаюсь откровенно, ты нас всех удивил. Хотя, с другой стороны… осколок ничего не распорол. Так что тебе крепко повезло!

– А разве может быть по-другому, товарищ полковник? – энергично ответил Григорий. – На том и стоим!

До Шауляя, отстоявшего от Вильнюса на сто девяносто километров, Галуза добирался на попутках. Признав в нем человека бывалого, а еще и возвращавшегося из госпиталя, закрыв глаза на строгие инструкции «не подвозить попутчиков», водители с удовольствием его подсаживали. Уже через пять часов, что для военного времени совсем немного, Григорий был на месте.

Нина, как и прежде, работала в эвакуационном госпитале, до войны в этом помещении была школа – одно из немногих зданий, уцелевших во время боевых действий, – и классы переоборудовали под палаты. Открыв дверь, Григорий почувствовал, как в нос ударил запах крови и гноя, замешанный на лекарствах. Прямо у входа лежали двое больных, с ног до головы перевязанные бинтами, поэтому чем-то напоминавшие коконы.

Нина переходила от одного раненого к другому, что-то спрашивала, внимательно выслушивала ответы, повернувшись к медсестрам, которые неотлучно следовали за ней, давала рекомендации. Почувствовав направленный в ее сторону взгляд, она обернулась и, увидев Галузу, стоявшего у входа, вдруг замерла. Из широко распахнутых глаз по ее раскрасневшимся щекам покатились слезы.

– Подождите, я сейчас, – сказала Нина раненому и подошла к улыбающемуся Григорию.

Она осознавала, что сейчас на нее направлены взгляды всех присутствующих. Сестры и раненые оценивали каждый ее жест, наблюдали за каждым ее движением, поэтому не самое подходящее время, чтобы кидаться на шею к любимому. А товарищеское рукопожатие будет выглядеть и вовсе неуместным. Вот потому и стояли они некоторое время в молчании, глядя друг на друга.

Сейчас Ноябрина не походила на ту женщину, которую Григорий держал в объятиях. Была сдержанной, даже немного суховатой, но он знал, что, не будь этого казенного помещения с кучей наблюдателей, она бросилась бы ему на шею с пылкостью, на которую способна только любящая женщина.

Ведь и в прежние годы он не был обделен женским вниманием. Ему даже казалось, что кого-то он любил. Во всяком случае, было немало поводов, чтобы мучиться от бессонницы. Женщины умеют пользоваться мужскими слабостями. Но только теперь он понял, насколько прошлое было несерьезно. Он как слепой блуждал в мрачных потемках, а любовь, оказывается, находилась совсем неподалеку.

– Ты был ранен? – дрогнувшим голосом спросила Нина.

– Да так, немного зацепило.

– Мне бы хотелось верить в это, но я догадываюсь, что ранение было серьезным. Ты надолго?

– Нет. Мне нужно навестить отца и мать. А перед тобой у меня один долг.

– Какой? – удивилась она.

Вытащив из кармана женские часики, Григорий протянул их Нине:

– Я обещал вернуть их тебе.

– Спасибо… Но это был повод, чтобы вновь увидеть тебя. И неважно какого… Главное, чтобы ты был живым. Накануне твоего ухода у меня было дурное предчувствие

– Поедешь со мной? – неожиданно спросил Григорий.

– Куда? – опешила Нина.

– К моим родителям. Я бы хотел представить им тебя как свою невесту.

– Не ожидала… Но именно сейчас это совершенно невозможно. У нас нехватка врачей, я не могу отлучиться даже на несколько часов. Наплыв раненых. Давай сделаем так… Когда повидаешь своих родителей и вернешься, мы обо всем поговорим. А то вдруг тебя там ждет невеста, и мое появление будет совсем неуместно, – улыбнулась Нина.

– Ты опять все шутишь, – хмуро произнес Галуза, – а мне совсем не до смеха.

– Так нужно. Нам следует обо всем подумать.

– Хорошо, пусть так и будет. Но я хочу сказать, что не могу без тебя.

Поправ условности, Григорий на глазах всей палаты крепко обнял Нину.

Она слегка подалась вперед, на какой-то миг сделавшись той ласковой и теплой женщиной, какую он не мог позабыть все это время, и Григорий ощутил на своих плечах прикосновение ее прохладных ладоней…

Но волшебство тут же пропало, когда Нина произнесла прохладным голосом:

– Мне надо идти, Гриша. Меня ждут раненые.

– Давно тебе хотел сказать…

– Говори, сейчас самое время, – насторожилась девушка.

– Мне бы хотелось называть тебя Ноябрина. Это имя мне нравится больше. Ты не будешь возражать?

– Разве я посмею? – улыбнулась она.

Освободившись от объятий, Нина вернулась к медсестрам и как ни в чем не бывало продолжила осмотр раненых.

Постояв еще минуту, Григорий вышел из госпиталя. На улице свежо, лето понемногу уходило. Пока еще не осень, но ее близкое присутствие ощущалось в пожелтевших кронах.

Завтра все должно быть по-другому…

Послесловие

За героический рейд разведгруппы, проведенный в тылах немцев с 27 по 29 июля 1944 года, гвардии капитану Галузе Григорию Григорьевичу было присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта1945 года.

После излечения тяжелого ранения, полученного 29 июля 1944 года, Григорий Григорьевич Галуза вернулся в строй. В 1961 году майор Галуза вышел в запас. Долгое время жил и работал в Москве, затем переехал на новое местожительство в город Балашиха Московской области. Скончался Галуза Григорий Григорьевич в возрасте 88 лет, 8 декабря 2006 года. Похоронен герой на Николо-Архангельском кладбище в Балашихе.

Командир взвода легких бронемашин отдельной разведывательной роты 9-й гвардейской механизированной бригады 1-го Прибалтийского фронта техник-лейтенант Иван Павлович Чечулин был представлен к присвоению звания Героя Советского Союза 29 июля 1944 года.

Погиб на юго-западе Латвии в городе Приекуле 2 февраля 1945 года. Похоронен на братском воинском кладбище в поселке Вайнеде Лиепайского района Латвии.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта 1945 года за мужество и героизм гвардии технику-лейтенанту Чечулину Ивану Павловичу было присвоено звание Героя Советского Союза.

Подполковник Сергей Васильевич Стародубцев был удостоен звания полковника и награжден четвертым орденом «Красной Звезды». Участвовал в Венской операции. С августа 1947 года – помощник начальника штаба БТ и МВ 1-й Отдельной Краснознаменной армии. В декабре 1948 года был уволен в запас (по болезни).

После доукомплектования дивизии латышскими служащими Имперской службы труда[174] в начале января 1945 года 15-й гренадерская дивизия СС была придана группе армий «Висла». Дивизия использовалась в Западной Пруссии, а также в Померании, где отличилась особой жестокостью. В ходе Висло-Одерской операции в конце января 1945 года 15-я гренадерская дивизия СС вновь понесла жестокие потери от войсковых соединений Красной Армии.

Во время одного из боев командир дивизии оберфюрер Херберт фон Обвурцер покончил с собой у поселка Дроточек при захвате его машины разведотрядом 16-го гвардейского отдельного мотоциклетного батальона. 30 января 1945 года был посмертно произведен в бригаденфюреры СС. За героическую операцию по его ликвидации командиру советского разведотряда гвардии майору Дикуну Григорию Васильевичу было присвоено звание Героя Советского Союза.

Фридрих Август Еккельн, обергруппенфюрер СС и генерал полиции, высший руководитель СС и полиции рейхскомиссариатов «Украина» и «Остланд», прослывший как самый жестокий каратель на территории СССР, 2 мая 1945 года во время боев в Берлине был взят в плен советскими войсками. На судебном процессе в Риге, проходившем в январе 1946 года, за военные преступления Еккельн был приговорен военным трибуналом Прибалтийского военного округа к смертной казни. 3 февраля 1946 года вместе с другими военными преступниками он был публично повешен в Риге. По рассказам милиции, охранявшей место казни, к повешенным подбегали люди и били тела палками, а с трупа Еккельна сдернули штаны.

Командир 19-й добровольческой пехотной дивизии СС (2-й латышской) группенфюрер СС и генерал-лейтенант войск СС Бруно Генрих Хуго Штреккенбах был захвачен в плен Красной Армией 10 мая 1945 года в Курляндии. 18 февраля 1952 года военный трибунал в Москве приговорил Штреккенбаха к 25 годам заключения в исправительно-трудовых лагерях. Оставался военнопленным до 9 октября 1955 года. Наказание отбывал во Владимирском централе, в тюрьме для особо опасных преступников. 10 октября 1955 года был освобожден и отправлен в ФРГ. С 1955 года Бруно Штреккенбах проживал в Гамбурге и работал торговым представителем и прокуристом на машинной фабрике. В 1969 году вышел на пенсию. После возвращения из СССР гамбургской прокуратурой было проведено предварительное расследование о его деятельности на территориях Литвы, Латвии и Польши, однако оно было прекращено в сентябре 1956 года.

30 июня 1973 года Бруно Штреккенбаху было предъявлено обвинение в убийстве не менее миллиона человек. Страдавший серьезной болезнью сердца, он заявил о своей непричастности к преступлениям. 20 сентября 1974 года Ганзейский апелляционный суд подтвердил диагноз и перенес начало судебного разбирательства на неопределенный срок. Бруно Штреккенбах, не ответив за свою роль в нацистском режиме, умер 28 октября 1977 года в Гамбурге в возрасте 75 лет.

Сноски

1

Белорусская наступательная операция «Багратион» – стратегическая наступательная операция Рабоче-крестьянской Красной Армии (РККА) Вооруженных сил СССР против нацистской Германии, проводившаяся с 23 июня по 29 августа 1944 года в ходе Великой Отечественной войны (1941–1945). – (Здесь и далее примечания автора.)

2

Яков Григорьевич Крейзер (4 ноября 1905 г., Воронеж – 29 ноября 1969 г., Москва) – советский военачальник, генерал армии (1962), Герой Советского Союза (1941). Член ЦРК КПСС (1961–1966). Командующий 51-й армией с августа 1943 года по август 1945 года.

3

Иван Христофорович Баграмян (2 декабря1897 г., Елизаветпольская губерния – 21 сентября1982 г., Москва). Советский полководец и государственный деятель, Маршал Советского Союза (1955), дважды Герой Советского Союза (1944, 1977). Заместитель министра обороны СССР (1955, 1956, 1958–1968). Баграмян командовал армиями и фронтами в Великой Отечественной войне. Член ЦК КПСС (1941–1982).

4

MG 42 – немецкий единый пулемет периода Второй мировой войны. Разработан фирмой Metall-und Lackwar enfabrik Johannes Großfuß в 1942 году. За высокую скорострельность среди советских фронтовиков и союзников получил прозвище «косторез».

5

Витьба – река в Витебском районе, левый приток Западной Двины. Длина – 33 километра. На реке, при ее впадении в Западную Двину, находится город Витебск (от наименования реки Витьба и произошло название этого города).

6

Лучоса (Лучеса; устар. Лучеса; бел. Лучоса) – река в Белоруссии, левый приток Западной Двины. Берет начало из озера Зеленского, протекает в Витебском и Лиозненском районах Витебской области, впадает в Западную Двину в пределах города Витебска.

7

Группа армий «Север» – оперативно-стратегическое объединение войск вермахта во Второй мировой войне на северном участке Восточного фронта в 1941–1945 годах.

8

Дивизия «Великая Германия» – тактическое соединение сухопутных войск нацистской Германии. Формирование, созданное на базе караульного батальона, за период своего существования было развернуто в танковый корпус.

9

«Бергхоф» (нем. Berghof – «горный двор») – в 1928–1945 годах резиденция Адольфа Гитлера в долине Берхтесгадена в Баварских Альпах. Построен в 1916 году, до перестройки в 1936 году носил название «Дом Вахенфельд» и принадлежал вдове коммерческого советника Винтера из Букстехуде, девичья фамилия которой была Вахенфельд.

10

«Вольфшанце» (нем. Wolfsschanze – «волчье логово») – главная ставка фюрера и командный комплекс Верховного командования вооруженными силами Германии в лесу Герлиц, недалеко от города Растенбурга, расположенного в Восточной Пруссии.

11

Браунау-ам-Инн – город в Австрии, в федеральной земле Верхняя Австрия, известен прежде всего тем, что здесь был рожден Адольф Гитлер.

12

Оберзальцберг – название местности поселения происходит от месторождений каменной соли на территории бывшего княжества-пробства Берхтесгаден.

13

Дитрих Эккарт (23 марта1868 г., Ноймаркт – 26 декабря 1923 г., Берхтесгаден) – немецкий журналист, драматург, поэт и политик. Один из основателей Немецкой рабочей партии, позже преобразованной в НСДАП. Оказал сильнейшее влияние на Адольфа Гитлера в начальный период нацистского движения. Являлся участником так называемого «Пивного путча» 1923 года. После путча был арестован и помещен в Ландсбергскую тюрьму вместе с Гитлером и другими руководителями партии. Из-за болезни был освобожден. Умер от сердечного приступа.

14

Рудольф Гесс (1894–1987) – немецкий государственный и политический деятель, член НСДАП, заместитель Гитлера по партии (1933–1941). Рейхсляйтер (1933). Обергруппенфюрер СС и обергруппенфюрер СА. Один из главных немецких военных преступников, приговоренный на Нюрнбергском процессе к пожизненному заключению.

15

Ландсбергское исправительное учреждение – исправительное учреждение в городе Ландсберг-ам-Лех в Баварии. Тюрьма Ландсберг известна тем, что в ней отбывали наказание Адольф Гитлер и Рудольф Гесс, осужденные за «Пивной путч», а также содержались многие нацистские преступники.

16

Построен в 1916 году. Носил название «Дом Вахенфельд» и принадлежал вдове коммерческого советника Винтера из Букстехуде, девичья фамилия которой была Вахенфельд.

17

Мартин Людвиг Борман (17 июня 1900, Хальберштадт, Саксония-Анхальт – 2 мая 1945, Берлин) – немецкий государственный и политический деятель, начальник Партийной канцелярии НСДАП (1941–1945), личный секретарь фюрера (1943–1945), рейхсминистр по делам партии (30 апреля – 2 мая 1945), начальник Штаба заместителя фюрера (1933–1941), рейхсляйтер (1933–1945). К концу Второй мировой войны приобрел значительное влияние как личный секретарь, контролируя потоки информации и доступ к Адольфу Гитлеру.

18

Дахау – концентрационный лагерь на территории Германии, близ одноименного города Дахау, в Баварии. В нем проводились многочисленные эксперименты над людьми.

19

Операция «Барбаросса» – вторжение нацистской Германии и ее союзников в Советский Союз, начавшееся в воскресенье, 22 июня 1941 года.

20

Адольф Хойзингер (4 августа1897 г. – 30 ноября 1982 г.) – немецкий военачальник, генерал-лейтенант. Во время Второй мировой войны являлся начальником оперативного отдела генерального штаба сухопутных войск нацистской Германии.

21

Рудольф Шмундт (нем. Rudolf Schmundt; 13 августа1896 г., Мец – 1 октября1944 г., Растенбург) – потомственный военный, генерал пехоты вермахта, участник Первой и Второй мировых войн.

22

Мазурское поозерье – озерное плато на северо-востоке Восточной Пруссии, формирующее юго-восточную часть Балтийской гряды между нижним течением реки Висла и средней частью бассейна реки Неман.

23

Курт Цейтцлер (9 июня1895 г., Хайдеблик – 25 сентября1963 г., Ашау-им-Кимгау) – немецкий генерал-полковник, участник Второй мировой войны. В 1942–1944 годах – начальник штаба сухопутных войск.

24

Группа армий «Центр» – одна из групп армий Вооруженных сил нацистской Германии (вермахта) во время Второй мировой войны.

25

Иван Данилович Черняховский (29 июня1907 г., Оксанино, Уманский уезд, Киевская губерния, Российская империя – 18 февраля 1945 г., Мельзак, Восточная Пруссия, Германия) – советский военачальник, командующий армией и фронтом во время Великой Отечественной войны, дважды Герой Советского Союза (1943, 1944). Генерал армии (1944).

26

Константин Константинович Рокоссовский (21 декабря1896 г., Великие Луки, Псковская губерния, – 3 августа 1968 г., Москва) – советский и польский военачальник, дважды Герой Советского Союза (1944, 1945). Кавалер ордена Победа (1945). Единственный в истории СССР маршал двух стран: Маршал Советского Союза (1944) и Маршал Польши (1949).

27

Иван Ефимович Петров (30 сентября 1896 г., Трубчевск, Орловская губерния – 7 апреля 1958 г., Москва) – советский военачальник, участник Гражданской и Великой Отечественной войн, генерал армии (09.10.1943, 26.10.1944). Герой Советского Союза (29.05.1945).

28

Эрнст Вильгельм Бернгард Буш (6 июля 1885 г., Эссен – 17 июля 1945 г., Олдершот, Ноттингемшир) – немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал (1943) вермахта. Кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями.

29

Операция «Полярная Звезда» (февраль – апрель 1943 года) – ряд наступательных операций советских войск Северо-Западного фронта, Особой группы генерал-полковника М.С. Хозина, Ленинградского и Волховского фронтов в ходе Великой Отечественной войны.

30

Шауляйская операция – фронтовая операция советских войск в период с 5 по 31 июля 1944 года; часть второго этапа стратегической Белорусской наступательной операции.

31

Отто Мориц Вальтер Модель (24 января 1891 г., Гентин, Саксония, Королевство Пруссия, Германская империя, – 21 апреля 1945 г., Ратинген, Дюссельдорф, гитлеровская Германия) – немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал. Среди немецких военачальников считался специалистом по оборонной войне. Отличался зверствами против мирного населения на оккупированных территориях.

32

Теодор Гилберт Морелль (22 июля 1886 г., Трайс-Мюнценберг, Германия – 26 мая 1948 г., Тегернзе, американская зона оккупации Германии) – личный врач Адольфа Гитлера с 1936 по 1945 год.

33

Соответствует воинскому званию сержант в РККА.

34

Николай Георгиевич Ханников (16 декабря 1896 г. или 16 декабря 1896, Орловская губерния – 29 апреля 1948 г., Москва) – начальник особых отделов и управлений контрразведки фронтов Великой Отечественной войны и военных округов, генерал-лейтенант (1944).

35

Абвер – орган военной разведки и контрразведки Германской империи, Веймарской республики и нацистской Германии; в 1921–1944 годах входил в состав Верховного командования вермахта.

36

Вильгельм Франц Канарис (1 января 1887 г. – 9 апреля 1945 г.) – немецкий военный деятель, адмирал, начальник службы военной разведки и контрразведки в нацистской Германии (1935–1944). Казнен нацистами 9 апреля 1945 года за государственную измену.

37

Главное управление имперской безопасности – руководящий орган политической разведки и полиции безопасности нацистской Германии, входил в состав СС.

38

Генрих Луитпольд Гиммлер (7 октября 1900 г., Мюнхен – 23 мая 1945 г., Люнебург, Нижняя Саксония) – немецкий политический и военный деятель, один из главных деятелей нацистской Германии, НСДАП и рейхсфюрер СС (1929–1945). Занимал должности рейхсминистра внутренних дел (1943–1945), рейхсляйтера (1933), начальника РСХА (1942–1943). Гиммлер, будучи одной из наиболее влиятельных фигур нацистской Германии, причастен к совершению нацистских преступлений.

39

Расположена в городе Баутцен. С 1933 года стала официальным следственным филиалом, куда направляли всех приговоренных. Позднее этот комплекс использовался для политзаключенных и военнопленных.

40

Елгава – населенный пункт известен с 1226 года, замок Ливонского ордена основан в 1265 году. В это время он получил свое первое, немецкое название – Митау, в русском и польском написании – Елгава. Город Елгава в 1642–1795 годах являлся столицей Курляндского герцогства, в 1795–1918 годах – главный город Курляндской губернии России.

41

Стародубцев Сергей Васильевич (родился 5 июня 1903 г. в Екатеринославе), полковник (август 1944). Русский. В РККА с августа 1921 года. Участвовал в Польском походе (1939). Великая Отечественная война (со 2 июля 1941 г.). Ранен в 1941 году. Дважды контужен в 1942 году. Командир 9-й гвардейской механизированной бригады.

42

В 1776–1796 годах и в 1802–1926 годах – Екатеринослав, в 1796–1802 годах – Новороссийск, в 1926–2016 годах – Днепропетровск.

43

Галуза Григорий Григорьевич (21 января 1918 года, село Деброво – 8 декабря 2006 г.). Похоронен на Николо-Архангельском кладбище в Москве, подполковник. Командир разведывательной роты 9-й гвардейской механизированной бригады 3-го гвардейского механизированного корпуса 1-го Прибалтийского фронта.

44

Георг Александр Хансен (1904–1944) – сотрудник германской военной разведки; полковник (c 1943 года). После ликвидации абвера 12 февраля 1944 года назначен начальником Военного управления РСХА. Участник заговора против Гитлера, в июле 1944 года был арестован, а Военное управление ликвидировано. 10 августа 1944 года приговорен народной судебной палатой к смертной казни. Повешен 8 сентября 1944 года в берлинской тюрьме Плетцензее.

45

Вернер Эдуард Фриц фон Бломберг (2 сентября 1878 г., Старгард, Западно-Поморское воеводство – 14 марта 1946 г., Нюрнберг, Американская зона оккупации Германии) – немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал (20 апреля 1936 года), в 1933–1938 годах министр имперской обороны (с 1935 года – имперского военного министерства) Германии.

46

Вернер Фрайхерр фон Фрич (4 августа 1880 г., Бенрат – 22 сентября 1939 г., предместье Варшавы Прага) – генерал-полковник вермахта, второй (после Вильгельма Фрица фон Реттига) генерал немецкой армии, погибший во Второй мировой войне. Был главнокомандующим сухопутными силами с февраля 1934-го по февраль 1938-го, но был вынужден подать в отставку из-за ложного обвинения в гомосексуальности. Его изгнание стало важным шагом в установлении Адольфом Гитлером более жесткого контроля над вооруженными силами. Чуть больше года спустя, перед началом Второй мировой войны, Фрич стал шефом 12-го артиллерийского полка и был убит на фронте.

47

Хеннинг Герман Роберт Карл фон Тресков (10 января 1901 г., имение Вартенберг под Магдебургом – 21 июля 1944 г., Острув, близ Белостока, Польша) – генерал-майор немецкой армии (1944), один из активных участников заговора против Гитлера.

48

Фабиан фон Шлабрендорф (1 июля 1907 г., Галле – 3 сентября 1980 г., Висбаден) – немецкий военный и юрист, участник заговора 20 июля.

49

Барон Рудольф-Кристоф фон Герсдорф (27 марта 1905 г., Любин, Нижнесилезское воеводство – 27 января1980 г., Мюнхен) – активный участник немецкого «Движения Сопротивления» и планов покушения на Гитлера.

50

Соответствует званию капитана в РККА.

51

Гауптман Аксель фон Буше – убежденный противник нацистского режима, происходил из старинной прусской семьи с давними военными традициями.

52

Альбрехт Риттер Мерц фон Квирнхайм (25 марта 1905 г., Мюнхен – 21 июля1944 г., Берлин) – полковник германской армии. Активный участник выступления военных против Адольфа Гитлера 20 июля 1944 года.

53

Клаус Филипп Мария Шенк граф фон Штауффенберг (15 ноября 1907 г., Йеттинген – 21 июля 1944 г., Берлин) – полковник вермахта, один из основных участников заговора 20 июля, осуществивший покушение на Гитлера 20 июля 1944 года.

54

Карл Фридрих Герделер (31 июля 1884 г., Шнейдемюле, провинция Позен (ныне Пила в Польше) – 2 февраля 1945 г., Берлин) – германский политический деятель, один из руководителей консервативного крыла антигитлеровского заговора.

55

Юлиус Лебер (16 ноября 1891 г., Бисхейм, Эльзас – 5 января 1945 г., Берлин) – немецкий политический деятель, социал-демократ. Участник антинацистского Сопротивления в Германии, один из лидеров «левого крыла» заговора против Адольфа Гитлера.

56

Вильгельм Лейшнер (15 июня 1890 г., Байрейт – 29 сентября 1944 г., Берлин) – немецкий политический и профсоюзный деятель, социал-демократ, участник заговора против Адольфа Гитлера.

57

Лаврентий Павлович Берия (29 марта 1899 г., Мерхеули, Кутаисская губерния – 23 декабря 1953 г., Москва) – советский государственный и партийный деятель, генеральный комиссар государственной безопасности (1941), Маршал Советского Союза (1945), Герой Социалистического Труда (1943 г.), лишенный этих званий в 1953 году.

58

Государственный комитет обороны (ГКО) – чрезвычайный высший государственный орган управления в Советском Союзе, действовавший в 1941–1945 годах, во время Великой Отечественной войны, обладавший всей полнотой военной, политической и хозяйственной власти.

59

Ядерный (атомный) реактор – устройство, предназначенное для организации управляемой, самоподдерживающейся цепной реакции деления, сопровождающейся выделением энергии.

60

Игорь Васильевич Курчатов (21 января 1903 г., Симский Завод – 7 февраля 1960 г., Барвиха, Московская область) – советский физик, «отец» советской атомной бомбы. Основатель и первый директор Института атомной энергии (1943–1960). Главный научный руководитель атомного проекта в СССР, один из основоположников использования ядерной энергии в мирных целях.

61

Петр Леонидович Капица (8 июля 1894 г., Кронштадт – 8 апреля 1984 г., Москва) – советский физик, инженер и инноватор, нобелевский лауреат. Академик АН СССР.

62

Лев Давидович Ландау (22 января 1908 г. – 1 апреля 1968 г., Москва) – советский физик-теоретик, основатель научной школы, академик АН СССР. Лауреат Нобелевской премии по физике 1962 года. Один из крупнейших физиков XX века.

63

Михаил Георгиевич Первухин (14 октября 1904 г., Юрюзанский Завод – 22 июля 1978 г., Москва) – советский государственный, политический и военный деятель. Первый заместитель Председателя Совета Министров СССР (1955–1957), член Президиума ЦК КПСС (1952–1957), генерал-лейтенант инженерно-технической службы.

64

Илья Ильич Малышев (1 августа 1904 г. – 23 апреля 1973 г., Москва) – советский геолог и государственный деятель, руководитель Министерства геологии СССР (1946–1949).

65

Вальтер Генрих Альфред Герман фон Браухич (4 октября 1881 г., Берлин – 18 октября 1948, Гамбург) – генерал-фельдмаршал немецкой армии с 1940-го.

66

Франц Гальдер (30 июня 1884, Вюрцбург, Бавария – 2 апреля 1972 г., Ашау-им-Кимгау, Бавария) – военный деятель Германии, генерал-полковник.

67

Заговорщики в армии, в военной разведке и Министерстве иностранных дел. Они планировали осуществить государственный переворот начиная с 1938 года, и затем организовали несколько покушений на убийство Гитлера. Последнее покушение было в 1944 году и соединено с попыткой государственного переворота.

68

Клаус Филипп Мария Шенк граф фон Штауффенберг (15 ноября 1907 г., Йеттинген – 21 июля 1944 г., Берлин) – полковник вермахта, один из основных участников заговора 20 июля, осуществивший покушение на Гитлера 20 июля 1944 года.

69

Вюртембергский дом, или дом Вюртемберг, – название нескольких ветвей (линий) швабского королевского дома, имеющего свои корни в окружении Салической династии. Владетельный дом Вюртембергов впервые появился на исторической арене в XI веке и сформировался в период XI–XII веков. Правили Вюртемберги с конца XII века до 1918 года.

70

Вильгельм II (Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский, 27 января 1859 г., Дворец кронпринцев, Берлин – 4 июня 1941 г., Дорн (усадьба), Нидерланды) – последний германский император (кайзер) и король Пруссии (1888–1918) из династии Гогенцоллернов, старший сын Фридриха III и британской принцессы Виктории Саксен-Кобург-Готской.

71

Эрвин Йоханнес Ойген Роммель (15 ноября 1891 г., Хайденхайм-на-Бренце – 14 октября 1944 г., Херрлинген, Германия) – немецкий военачальник, генерал-фельдмаршал (1942) и командир войск Оси в Северной Африке.

72

Берхтесгаден – община в Германии, в земле Бавария.

73

Фридрих Ольбрихт (4 октября 1888 г., Лайсниг – 21 июля 1944 г., Берлин) – генерал пехоты германской армии (1940). Один из лидеров выступления военных против Адольфа Гитлера 20 июля 1944 года.

74

Операция «Валькирия», также известная как заговор 20 июля и заговор генералов, – заговор германского Сопротивления, прежде всего старших и высших офицеров вермахта, с целью убийства Адольфа Гитлера, государственного переворота и свержения нацистского правительства.

75

Фридрих Фромм (8 октября 1888 г., Шарлоттенбург – 12 марта 1945 г., Бранденбург-на-Хафеле) – немецкий военный деятель, генерал-полковник. Командующий армией резерва (1939–1944).

76

Эрих Курт Рихард Гепнер (14 сентября 1886 г. – 8 августа 1944 г.) – немецкий военачальник времен Второй мировой войны. Генерал-полковник (1940). Во время вторжения в СССР командовал 4-й танковой группой. Во время битвы за Москву отстранен от командования и отправлен в отставку. Казнен в 1944 году за участие в заговоре 20 июля.

77

Эрих Фельгибель (4 октября 1886 г., Пепельвитц, Королевство Пруссия – 4 сентября 1944 г., Берлин) – генерал войск связи вермахта, участник заговора 20 июля против Гитлера.

78

Людвиг Август Теодор Бек (29 июня 1880 г., Бибрих, Пруссия – 20 июля 1944 г., Берлин) – генерал-полковник германской армии (1938). Начальник Генерального штаба сухопутных войск в 1935–1938 годах. Лидер выступления военных против Адольфа Гитлера 20 июля 1944 года.

79

Йоб-Вильгельм Георг Эрдман Эрвин фон Вицлебен (4 декабря 1881 г., Бреслау, Пруссия – 8 августа 1944 г., Плетцензее) – немецкий военачальник (с 1940 г. – генерал-фельдмаршал). Видный деятель антинацистской оппозиции, участник заговора 20 июля, за участие в котором был казнен.

80

Ближняя дача (другое название – Кунцевская дача) – правительственная резиденция, располагалась недалеко от села Волынское вблизи бывшего города Кунцево.

81

Так между собой называли И.В. Сталина в его ближнем кругу.

82

Николай Сидорович Власик (22 мая 1896 г., Бабиничи, Слонимский уезд, Гродненская губерния, Российская империя – 18 июня 1967 г., Москва) – сотрудник органов государственной безопасности СССР. Начальник охраны И.В. Сталина (1931–1952). Генерал-лейтенант (1945).

83

Личная охрана И.В. Сталина; личная охрана членов Политбюро ЦК ВКП(б) и Правительства.

84

Договор, заключенный в 1938 году, о передаче Чехословакией Германии Судетской области.

85

Шауляйская операция – фронтовая операция советских войск в период с 5 по 31 июля 1944 года; часть второго этапа стратегической Белорусской наступательной операции.

86

Карл-Генрих фон Штюльпнагель (2 января 1886 г. – 30 августа 1944 г.) – немецкий военный деятель, генерал пехоты (1939). Участник военных преступлений. Участник антигитлеровского заговора 20 июля 1944 года. Повешен 30 августа 1944 года.

87

Эдуард Вагнер (1 апреля 1894 г. – 23 июля 1944 г.) – немецкий генерал артиллерии, генерал-квартирмейстер сухопутных войск и участник заговора 20 июля.

88

Фриц Линдеман, (11 апреля 1894 г., Берлин, Германия – 22 сентября 1944 г., Берлин) – немецкий офицер, генерал артиллерии, начальник артиллерийско-технического управления. Участник заговора против Адольфа Гитлера.

89

Соответствует званию майора в РККА.

90

Отто Гюнше (24 сентября 1917 г., Йена, Саксен-Веймар-Эйзенах – 2 октября 2003 г., Ломар, Северный Рейн – Вестфалия) – офицер СС; штурмбаннфюрер СС (1944).

91

Гюнтер Кортен (26 июля 1898 г., Кельн, Рейнланд – 22 июля 1944 г., Растенбург, Восточная Пруссия) – один из высших командиров люфтваффе, начальник Генерального штаба люфтваффе (1943–1944).

92

Карл-Йеско фон Путткамер (24 марта 1900 г., Франкфурт-на-Одере – 4 марта 1981 г., Нойрид) – военно-морской деятель, руководящий сотрудник ОКМ, контр-адмирал (1943).

93

Райнер Штагель (нем. Reiner Stahel; 15 января 1892 г. – 30 ноября 1955 г.) – немецкий офицер, участник Первой и Второй мировых войн, генерал-лейтенант. Кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями и мечами. Умер в советском плену.

94

Арьергард – тыловая часть колонны, защищающая авангард, выходящий из боевых действий.

95

7-я добровольческая горнопехотная дивизия СС «Принц Ойген», изначально Добровольческая дивизия СС «Принц Ойген», – соединение войск СС, сформированное в октябре 1942 года преимущественно из фольксдойче (этнических немцев) оккупированного сербского Баната. Названа в честь принца Евгения Савойского, военачальника Габсбургской монархии.

96

Вильгельм Бодевин Йоханн Густав Кейтель (22 сентября 1882 г., Хельмшероде, Герцогство Брауншвейг, Германская империя – 16 октября 1946 г., Нюрнбергская тюрьма) – немецкий военный деятель, начальник Верховного командования вооруженных сил нацистской Германии (1938–1945), генерал-фельдмаршал (1940). Международным военным трибуналом в Нюрнберге признан виновным в преступных действиях против мира, военных преступлениях и преступлениях против человечности и, как один из главных военных преступников, казнен через повешение 16 октября 1946 года.

97

Вальтер Буле (26 октября 1894 г., Хайльбронн – 28 декабря 1959 г., Штутгарт) – немецкий военный деятель, генерал пехоты. Имел личную связь с Гитлером и, как убежденный нацист, стал его доверенным информатором.

98

Хайнц Брандт (11 марта1907 г., Шарлоттенбург – 21 июля 1944 г., Растенбург) – немецкий штабной офицер времен Второй мировой войны, олимпийский чемпион в командном первенстве по конкуру на летних Олимпийских играх 1936 года в Берлине, скончался после взрыва во время неудачного покушения на Гитлера.

99

Ганс Карл фон Хассельбах (Гассельбах) (2 ноября 1903 г., Берлин – 21 декабря 1981 г., Пуллах) – штурмбаннфюрер СС (21 июня 1943 г.), один из личных врачей Адольфа Гитлера.

100

Теодор Гилберт Морелль (22 июля 1886 г., Трайс-Мюнценберг, Германия – 26 мая 1948 г., Тегернзе, американская зона оккупации Германии) – личный врач Адольфа Гитлера в 1936–1945 годах. После того как Морелль помог Гитлеру с проблемами желудочно-кишечного тракта, Гитлер назначил его своим личным врачом. В документах Морелля Гитлер значился как «Пациент А».

101

Соответствует званию подполковника в РККА.

102

Хайнц Линге (23 марта 1913 г., Бремен – 9 марта 1980 г., Гамбург) – камердинер Адольфа Гитлера, оберштурмбаннфюрер СС. Линге служил камердинером в рейхсканцелярии в Берлине и «Волчьем логове» в Растенбурге.

103

Ганс Раттенхубер (30 апреля1897 г., Оберхахинг близ Мюнхена – 30 июня 1957 г., Мюнхен) – группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции и войск СС.

104

Соответствует званию генерал-лейтенанта в РККА.

105

Соответствует званию капитана в РККА.

106

Четвертая Московская конференция, также известная как второй визит Черчилля в Москву, проходила с 9 по 19 октября 1944 года между основными союзниками во Второй мировой войне. Главными представителями СССР на конференции были советский вождь И. Сталин и министр иностранных дел СССР В. Молотов. Основными представителями Великобритании были премьер-министр У. Черчилль и британский министр иностранных дел Э. Иден.

107

Ханс Гюнтер Адольф Фердинанд фон Клюге (30 октября 1882 г., Позен, Германская империя, ныне Познань, Польша – 19 августа 1944 г., Вишистская Франция) – генерал-фельдмаршал. С 18 декабря 1941 года командующий группой армий «Центр». Со 2 июля 1944 года командующий Западным фронтом.

108

Фердинанд Шернер (12 июня 1892 г., Мюнхен, Королевство Бавария, Германская империя – 2 июля 1973 г., Мюнхен, Бавария, ФРГ) – последний по дате присвоения звания генерал-фельдмаршал армии нацистской Германии.

109

Карл Фрайхерр фон Тюнген (26 июня 1893 года, Майнц – 24 октября 1944 года, Бранденбург-на-Гафеле) – генерал-лейтенант, командир 18-й танковой дивизии (06.04.1943).

110

Уманско-Ботошанская операция (5 марта – 17 апреля, или 6 мая, 1944 года) – фронтовая наступательная операция советских войск 2-го Украинского фронта в Великой Отечественной войне. Составная часть Днепровско-Карпатской стратегической операции. Завершилась почти полным разгромом 8-й немецкой армии. Советские войска освободили юго-западные районы Правобережной Украины, часть Молдавской ССР, перешли государственную границу СССР и вступили на территорию Румынии.

111

Иван Павлович Чечулин (19 сентября 1918 г. – 2 февраля 1945 г.) – командир взвода легких бронемашин отдельной разведывательной роты 9-й гвардейской механизированной бригады 3-го гвардейского механизированного корпуса 1-го Прибалтийского фронта, гвардии техник-лейтенант, Герой Советского Союза.

112

БА-64 – советский легкий бронеавтомобиль периода Второй мировой войны. БА-64 первый советский серийный полноприводный бронеавтомобиль, принятый на вооружение в СССР в годы войны, а также стал последним советским бронеавтомобилем классического типа.

113

Т-80 – советский легкий танк периода Великой Отечественной войны, средство боевой разведки и поддержки боя пехоты. Разработан летом-осенью 1942 года. В декабре 1942 года Т-80 был принят на вооружение Рабоче-крестьянской Красной Армии.

114

7,62-мм пистолет-пулемет образца 1941 года системы Шпагина (ППШ) – советский пистолет-пулемет, разработанный в 1940 году конструктором Г.С. Шпагиным под патрон 7,62×25 мм ТТ и принятый на вооружение Красной Армии 21 декабря 1940 г. ППШ наряду с ППС-43 являлся основным пистолетом-пулеметом РККА в Великой Отечественной войне.

115

Андрей Иванович Еременко (14 октября 1892 г., слобода Марковка, Старобельский уезд, Харьковская губерния – 19 ноября1970 г., Москва) – советский военачальник, командующий армиями и фронтами во время Великой Отечественной войны, Маршал Советского Союза (1955), Герой Советского Союза (1944).

116

Фронтовое письмо, которое обычно складывали треугольником.

117

Соответствует званию капитана в РККА.

118

Оберст-лейтенант (нем.) – подполковник РККА.

119

Соответствует званию старшего сержанта в РККА.

120

Ионишкис (русское название Янишки) – город на севере Литвы, на границе с Латвией; административный центр Ионишкского района и Ионишкского староства.

121

Муса (устар. Мусса), или Муша, – река в северной части Литвы и южной части Латвии. Длина реки – 164 км.

122

MG 42 (нем. Maschinengewehr 42) – немецкий единый пулемет периода Второй мировой войны. Разработан в 1942 году.

123

Соответствует младшему сержанту в РККА.

124

Соответствует званию генерал-полковника в РККА.

125

Фридрих Август Еккельн (1895 г., Хорнберг, Фрайбург – 1946 г., Рига) – обергруппенфюрер СС и генерал полиции, высший руководитель СС и полиции рейхскомиссариатов «Украина» и «Остланд». Руководил широкомасштабным уничтожением русских, белорусов, евреев в Прибалтике, Белоруссии и на Украине. Публично повешен в 1946 году в Риге после судебного процесса.

126

Операция «Зимнее волшебство», нем. Operation Winterzauber (16 февраля 1943 г. – 31 марта 1943 г.) – карательная антипартизанская и полицейская операция германских оккупационных войск, проведенная на территориях Белорусской ССР и РСФСР. Отличительной чертой являлось осуществление многочисленных крайне жестоких расправ вооруженных формирований немецкой оккупационной администрации (именно из коллаборационистских формирований) с мирным населением. Операция проводилась с использованием украинских, латышских, литовских полицейских батальонов в качестве основных исполнителей при поддержке айнзацгрупполиции безопасности и службы безопасности.

127

Конрад Калейс (26 июня 1913 г., Рига – 8 ноября 2001 г., Мельбурн) – латышский военный преступник, участник массовых убийств советских граждан на оккупированных территориях в годы Второй мировой войны.

128

15-я добровольческая пехотная дивизия СС была сформирована в начале 1943 года из Латышского легиона СС. Дивизия воевала с 1943 года на северном участке Восточного фронта и весной 1945 года отступила в Германию. Разведывательный батальон дивизии оборонял от наступавших частей Красной Армии в апреле 1945 года правительственный район в Берлине, в то время как основная часть военнослужащих дивизии сдалась в плен в Шверине американским войскам.

129

Херберт фон Обвурцер (нем. Herbert von Obwurzer, 23 июня 1888 года, Вилтен, Тироль, Австро-Венгрия – 26 января 1945 года, возможно, Накель, Западная Пруссия) – оберфюрер СС. Покончил с собой при захвате его машины разведотрядом.

130

Белостокская операция (5–27 июля 1944 года) – фронтовая наступательная операция, часть крупномасштабного стратегического наступления Рабоче-крестьянской Красной Армии «Багратион» в ходе летнего наступления 1944 года, проведенная в Западной Белоруссии и Восточной Польше. Итогами операции стали освобождение районов Западной Белоруссии, переход границы Польши и выход на подступы к границе Восточной Пруссии.

131

2-й Белорусский фронт – оперативно-стратегическое объединение в вооруженных силах СССР во время Великой Отечественной войны. Фронт действовал в 1944–1945 годах в Белоруссии, Польше и Восточной Пруссии.

132

Австрийский национал-социализм – пангерманское движение, которое было сформировано в начале XX века. Движение приняло конкретную форму 15 ноября 1903 года, когда в Австрии была основана Немецкая рабочая партия со своим секретариатом, дислоцированным в городе Аусиг. На партийном съезде в Вене в мае 1918-го поменяла свое название на Немецкую национал-социалистическую рабочую партию и провозгласила Программу Немецкой национал-социалистической партии в Австрии. После 1930 года большинство бывших членов ДНСАП стали сторонниками немецкой НСДАП во главе с Адольфом Гитлером и были одними из тех, кто способствовал аншлюсу с Германией.

133

Штандартенфюрер соответствовал чину полковника и должности командира полка.

134

Промежуточное звание между званиями старших офицеров и генералов.

135

Баронесса Нина фон Лерхенфельд (1913 г., Ковно (ныне Каунас) – 2 апреля 2006 г. Кирхлаутер, Германия) родилась в семье дипломата барона фон Лерхенфельда и его жены Анны. Жена графа Клауса Шенк фон Штауффенберга.

136

Оптика премиум-класса. Бинокли с широкоугольными окулярами и просветленной оптикой. Практически 100 % военных оптических приборов Третьего рейха несли на себе маркировку «Karl Zeiss».

137

Латышские полицейские батальоны сформированы военными оккупационными учреждениями из местных жителей во время Второй мировой войны на территории оккупированной Латвии, а также из вспомогательной полиции Латвии: бывших айзсаргов, добровольцев, и в результате мобилизации.

138

19-я добровольческая пехотная дивизия СС (2-я латышская) – тактическое соединение войск СС нацистской Германии. Принимала участие в военных действиях на территории Псковской области и всех пяти битвах на территории Курляндии; после капитуляции солдаты в основном сдались в советский плен.

139

7,62-мм ручной пулемет Дегтярева (РПД, индекс ГРАУ – 56-Р-327) – советский ручной пулемет, разработанный в 1944 году под 7,62-мм патрон обр. 1943 г.

140

Курземе – историческая область Латвии, входившая в состав владений Ливонского ордена, Речи Посполитой, Российской империи. С 1562 по 1795 год – составная часть герцогства Курляндия и Семигалия.

141

Соответствует званию младшего лейтенанта в РККА.

142

Соответствует званию старшего сержанта в РККА.

143

Соответствует званию капитана в РККА.

144

Соответствует званию старшего лейтенанта в РККА.

145

T-34 – советский средний танк периода Великой Отечественной войны, выпускался серийно с 1940 года. В течение 1942–1947 годов – основной танк РККА и ВС СССР до первой половины 1944 года, до поступления в войска его модификации Т-34-85. Самый массовый танк Второй мировой войны и послевоенного времени. Был разработан конструкторским бюро танкового отдела Харьковского завода № 183 как танк А-32, главный конструктор танка – Михаил Ильич Кошкин.

146

ИС-1, ИС-2 – тяжелые танки «Иосиф Сталин» (ИС).

147

Mauser 98k – магазинная винтовка (в немецких источниках: Karabiner 98k, Kar98k или K98k), официально принятая на вооружение в 1935 году. Являлась основным и наиболее массовым стрелковым оружием вермахта во время Второй мировой войны.

148

Так точно, господин капитан (нем.).

149

Противотанковое ружье (ПТР) – огнестрельное ручное оружие, характеризующееся большой дульной энергией пули и предназначенное для поражения танков и бронетехники противника.

150

Lebensborn – «Источник жизни» (нем.).

151

Гитлерюгенд – молодежная организация НСДАП. Членами союза были только юноши, для девушек существовал отдельный Союз немецких девушек. Организация гитлерюгенд была основана 3–4 июля1926 года в Веймаре как национал-социалистическое молодежное движение. Запрещена в 1945 году в процессе денацификации.

152

Обергефольгшафтсфюрер (гитлерюгенд) – в германских сухопутных силах соответствует званию обер-лейтенанта.

153

12-я танковая дивизия СС «Гитлерюгенд» – тактическое соединение войск СС нацистской Германии, использовавшееся на Западном и Восточном фронтах. Большинство военнослужащих дивизии составляли члены нацистской молодежной организации гитлерюгенд.

154

Волдемар Рейнхолд (23 июня 1903 г., Бауска – 4 июля 1986 г., Рига) – оберштурмбаннфюрер, командир Латышского добровольческого легиона СС. Кавалер Рыцарского креста, Железного креста. Был осужден на 25 лет, но освобожден после 15 лет заключения. Умер в 1986 году в Риге.

155

Николай Галдиньш (10 сентября 1902, Рига – 5 октября 1945 г., Ленинград) – ваффен-оберштурмбаннфюрер Латышского добровольческого легиона СС. Кавалер Рыцарского креста, Железного креста. После капитуляции германских войск в Курляндии попал в советский плен. Советским судом приговорен к смертной казни, приговор исполнен 5 октября в Ленинграде.

156

Бруно Генрих Хуго Штреккенбах (1902 г., Гамбург, Германская империя – 1977 г., Гамбург, ФРГ) – группенфюрер СС, генерал-лейтенант войск СС и полиции, командир айнзацгруппы 1 в Польше, начальник 1-го управления Главного управления имперской безопасности, командир 8-й кавалерийской дивизии СС «Флориан Гайер» и 19-й латышской добровольческой пехотной дивизии СС. Военный преступник. Проводил геноцид русского и еврейского населения.

157

Группа армий «Север» (нем. Heeresgruppe Nord, Группа сухопутных войск «Норд») – оперативно-стратегическое объединение войск вермахта во Второй мировой войне на северном участке Восточного фронта в 1941–1945 годах.

158

Фердинанд Шернер (1892 г., Мюнхен, Королевство Бавария, Германская империя – 1973 г., Мюнхен, Бавария, ФРГ) – генерал-фельдмаршал нацистской Германии. 15 мая 1945 года взят в плен американскими войсками. Передан советскому командованию в мае 1945 года. Содержался в Бутырской, Лефортовской и Владимирской тюрьмах. 7 января 1955 года был отпущен в ФРГ. В 1957 году мюнхенским судом был приговорен к 4,5 годам лишения свободы за вынесенные расстрельные приговоры подчиненным ему немецким солдатам за трусость и другие проступки. Впоследствии жил в безвестности в Мюнхене, умер в 1973 году.

159

Добеле (латыш. Dobeleо файле; до 1918 года – Доблен, нем. Doblen) – административный центр Добельского края Латвии.

160

Элея – село в Латвии. Расположено в южной части Латвии, у границы с Литвой, на берегу реки Элея.

161

Альт-Ауце (ранее Альт-Ауц), сейчас Ауце, – город на юге Латвии, административный центр бывшего Ауцского края.

162

Пауль Людвиг Ганс Антон фон Бенекендорф унд фон Гинденбург (2 октября 1847 г., Познань – 2 августа 1934 г., Огородзенец) – немецкий военный, государственный и политический деятель. Видный командующий Первой мировой войны: главнокомандующий на Восточном фронте против Российской империи (1914–1916), начальник Генерального штаба (1916–1919). Прусский генерал-фельдмаршал (2 ноября 1914 г.). Рейхспрезидент Германии (1925–1934).

163

Харьковская операция 1942 года – крупное сражение Великой Отечественной войны. Наступление советских войск началось как попытка стратегического наступления. Немцы, со своей стороны, сами намеревались срезать барвенковский выступ, запланировав на 18 мая операцию под кодовым названием «Фредерикус». Операция завершилась окружением и практически полным уничтожением наступавших сил Красной Армии.

164

Операция «Бюффель» (нем. буйвол, также «Бюффельбевегунг» – «Движение буйвола» и «Бюффельштеллюнг» – «Позиция буйвола») (1–30 марта 1943 года) – операция германских войск во Второй мировой войне по эвакуации 9-й и части 4-й армии из Ржевского выступа. Составная часть Ржевской битвы в Великой Отечественной войне.

165

Танки.

166

Противотанковое однозарядное ружье образца 1941 года системы Дегтярева (ПТРД) – советское противотанковое ружье, разработанное группой А.А. Дементьева в КБ Дегтярева. Предназначалось для борьбы со средними и легкими танками и бронемашинами на расстояниях до 500 метров. Также из ружья мог вестись огонь по дотам, дзотам и огневым точкам, прикрытым броней, на расстояниях до 800 м и по самолетам на расстояниях до 500 м.

167

Разведывательный немецкий легкий танк времен Второй мировой войны. Танк для ведения разведки боем. Время постройки 1 сентября 1942 года.

168

РГД-33 (индекс ГРАУ – 57-Г-712) – советская ручная граната, разработанная в 1933 году на основе гранаты Рдултовского образца 1914/30 года, использовавшейся во время Первой мировой войны. РГД-33 (без оборонительной рубашки) – оружие времен Второй мировой войны.

169

Гвардейские реактивные минометы – общее обозначение советских боевых машин реактивной артиллерии периода Великой Отечественной войны, известные как «Катюши».

170

Александр Михайлович Василевский (30 сентября 1895 г., село Новая Гольчиха, Кинешемский уезд, Костромская губерния, Российская империя – 5 декабря 1977 г., Москва, СССР) – советский полководец, Маршал Советского Союза (1943), начальник Генерального штаба, член Ставки Верховного Главнокомандования, главнокомандующий Главным командованием советских войск на Дальнем Востоке, министр Вооруженных сил СССР и военный министр СССР.

171

Современный адрес: Мясницкая ул., дом 37, строение 1. Находится на территории Красносельского района Центрального округа г. Москвы.

172

Козьма Терентьевич Солдатенков (1818 г., Московская губерния – 1901 г., Кунцево, ныне в черте Москвы) – московский предприниматель, коммерции советник, текстильный фабрикант и крупный книгоиздатель.

173

Ныне станция «Чистые пруды».

174

Имперская служба труда – национал-социалистическая организация, существовавшая в нацистской Германии в 1933–1945 годах. С июня 1935 года каждый немецкий юноша должен был проходить шестимесячную трудовую повинность, предшествовавшую военной службе. Имперская служба труда была составной частью экономики нацистской Германии и частью воспитания в духе национал-социализма.

Content

Евгений Сухов
Балтийская гроза

Часть первая Операция «Гренадер»

Глава 1 9 июля 1944 года. Цель – выход к морю

Глава 2 Начало июля 1944 года. Переезд в «Вольфшанце»

Глава 3 9 июля 1944 года. Совещание в ставке

Глава 4 12 июля 1944 года «Я могу быть полезен»

Глава 5 15 июля 1944 года. Подходящая кандидатура

Глава 6 16 июля 1944 года. Витебск. Операция «Гренадер»

Глава 7 17 июля 1944 года «Привезите его в Москву!»

Глава 8 17 июля 1944 года. Москва. Неожиданная удача

Глава 9 18 июля 1944 года. Москва. Разговор с народным комиссаром

Глава 10 18 июля 1944 года. Москва. Разговор со Сталиным

Глава 11 20 июля 1944 года. Восточная ставка Гитлера. «Полковника Штауффенберга арестовать»

Глава 12 24 июля. Ближняя дача. Провальный заговор

Глава 13 25 июля 1944 года. Москва. Неожиданное предложение

Часть II Дорога на Елгаву

Глава 14 25 июля 1944 года. Новое задание – оперативная разведка

Глава 15 25 июля 1944 года. Новое пополнение

Глава 16 26 июля 1944 года. Разведчику без примет нельзя

Глава 17 27 июля 1944 года «Скажи, что я приходил»

Глава 18 27–28 июля 1944 года «Надеемся на добрый прием»

Глава 19 28 июля 1944 года. На фронте нужен каждый снаряд

Глава 20 28 июля 1944 года. Город Ионишкис. Неожиданный подарок

Глава 21 28 июля 1944 года. Ионишкис в огне

Глава 22 28 июля 1944 года. Вдоволь нахлебался!

Глава 23 28 июля 1944 года. Полевая кухня

Глава 24 28 июля. Западня

Глава 25 29 июля 1944 года «Откуда в городе русские?»

Глава 26 29 июля 1944 года «Бронепоезд к бою!»

Глава 27 Конец июля 1944 года. Заманчивое предложение

Глава 28 Ночь 29 июля 1944 года. Станция Элея «Приступить к уничтожению»

Глава 29 28-29 июля 1944 года «Уничтожить бронепоезд и двигаться дальше»

Глава 30 29 июля 1944 года. До Елгавы пятнадцать минут…

Глава 31 29 июля 1944 года. Елгава «Вместе до Берлина топать»

Глава 32 1 августа 1944 года. Ставка «Кто эти герои?»

Глава 33 29 августа 1945 года. Возвращение

Послесловие

Сноски