Благословенный. Книга 7

Глава 1

Месть. Месть — вот о чём я думаю днями и ночами. Уничтожить. Взорвать. Сжечь. Стереть в порошок. Заставить всю Сибирь говорить по-французски. Войти в Париж и сжечь его ко всем чертям. Превратить Орлеан в развалины. Устроить в Парижском соборе казармы, в Реймсском — конюшню, а в аббатстве Сен-Дени — солдатский бордель. Вырубить все виноградники Шампани, засыпав их солью. Отдать Нормандию и Гиень обратно англичанам. Лорды конечно, те еще уроды, но они, по крайней мере, не убивали мою жену. Разорвать Францию на куски, возродив Бургундию, Аквитанию и Бретань.

Глядя в глаза окружающих меня людей, я вижу, — они чувствуют то же самое.

Да, я знаю что никто ни в чём не виноват. Случайная пуля. Уверен, никто даже не целился в нашу карету. Всё это так; и всё равно я жажду мести.

Не останавливаясь нигде, в четыре дня я прибыл в Эфрурт. Холодным январским днём состоялось погребение моей погибшей супруги. Стылое утро встретило нас пронизывающим холодом, мелкий снег патиной покрыл комья земли, выкинутой из свежевырытой могилы. Два батальона Староингерманландского полка выстроились шеренгами, обнажив головы, многие солдаты рыдали прямо в строю. Я не плакал — увы, с прошлой жизни я этого не умею. Никогда бы не подумал, что буду завидовать тем, кто не утратил способность изливать свое горе в слезах!

В день похорон появился Александр Васильевич: он верхом прискакал из Калиша. На него было страшно смотреть. Опущу душераздирающую сцену прощания Александра Васильевича с единственной дочерью: любое красноречие бессильно описать его горе. Юный Аркадий всячески поддерживал отца, хотя сам не мог сдержать слёз.

Подойдя вслед за Суворовым к гробу, я коснулся ледяных пальцев жены, поцеловал лоб и припорошенные снегом ресницы. Прощай, моя дорогая! Ты была доброй и верной супругой, прекрасной любовницей и нежной матерью. Ты ушла, оставив в сердце пустыню, и лишь два наших сына и незабвенный образ твой будут хранить твои черты в моей памяти, пока безжалостное время не доберется и до них… Впрочем, кто знает, вдруг мы ещё свидимся? Никто ведь не знает, что ждёт его за роковой чертою. Вот я один раз уже умер, а все равно еще жив…

Глухо застучали комья земли, упавшие на крышку гроба, прогрохотали ружейные залпы, и Наташа навсегда осталась в земле Тюрингии.

Делегация от местного бундесрата просила разрешить им поставить памятник, и я дал его.Английские газеты встретили известие о гибели русской императрицы от пули французского гусара с напускным сочувствием, за которым явственно ощущалась радость и предвкушение того, как два самых опасных врага Британии, наконец-то, сцепятся между собой. Парижская пресса, напротив, разразилась издевательскими комментариями, что делало всю ситуацию ещё более отвратительной. Что касается настроений в России, то они были совершенно единодушны: лягушатники должны получить по заслугам. Все, решительно все окружающие смотрели на меня, и в их глазах я видел одну невысказанную мысль: «Когда мы объявим войну?»

Но я медлил.

Прямо скажем: я не хотел этой войны. Строго говоря, нам с Францией совершенно нечего делить — общей границы у нас нет и никогда не будет, торговые интересы тоже, нельзя сказать, что очень сильно друг с другом пересекаются. И тем не менее, ледяные ветры политики с необратимостью колесницы Джаггернаута влекли наши державы к чудовищному столкновению. Забавно, но мне припомнилась хорошо знакомая по моему родному миру ситуация: Россия и Соединённые штаты находились в разных полушариях, не имели серьёзных коммерческих противоречий, и, тём не менее, прекраснейшим образом находили повод, чтобы поставить мир на грань ядерной войны. А затем, судя по всему, успешно эту грань перешли.

В военном отношении Франция представляла собою очень серьёзную величину. Десять лет непрерывной войны на континенте, давно действовавшая конскрипционная (то есть призывная) система набора армии позволили республиканцам создать мощнейшую военную машину, равной которой ещё не видел свет. Однако в процессе французы нажили себе очень много врагов, один из которых, разумеется — это Англия, богатейшая держава мира. Конечно, длительная война и большие потери во флоте серьёзно ослабили финансовый потенциал этой нации; и всё равно, кредит Сити и Сент-Джеймсского кабинета оставался на недосягаемой высоте. При этом из донесений наших лондонских агентов я достоверно знал, что англичане будут счастливы заключить с нами наступательный военный союз, направленный против Франции. Они мечтали об этом ещё со времён американской Войны за независимость. Похоже, теперь пришло время отыграть эту карту!

Собравшись с силами, диким усилием воли я заставил себя работать. Война требовала решений, а не скорби. Нужно было выбить из англичан максимум субсидий, а из немцев — максимум солдат.

Уже на следующий день я собирался на службу. Однако, прежде чем отдаться государственным делам, мне следовало посетить моих осиротевших мальчиков. Наташа уделяла им много внимания, постоянно нянчилась и играла с ними — теперь же, когда ее не стало, мне предстояло взять хотя бы честь ее роли на себя.

* * *

Встав на следующее утро, я поспешил к детям. В слабом, ещё не окрепшем после тревожных ночей свете утреннего солнца, проникавшем сквозь щели в тяжёлых портьерах, я медленно приблизился к резному детскому ложу. Под золотистыми, будто светлыми лучами заката, кудрями покоился мой сын, мой Саша, едва три года минувших от рожденья. Он дышал ровно, порою слегка вздрагивая во сне, точно чувствовал чью-то невидимую заботу.

Я смотрел на него долго, почти не моргая. В моей душе не то чтобы не находилось чувств — их было слишком много, но все они были приглушены непостижимой усталостью, что поселилась во мне после того ужасного случая с Наташей…

Её больше нет. Как часто я ловил себя на этом осознании, и всякий раз оно обрушивалось на меня, как разящий удар сабли. Неправдоподобно, немыслимо, невозможно! Как может быть, что её больше нет рядом?

За моей спиной возник шелест накрахмаленных юбок. Это неслышно возникла Прасковья Ивановна Гесслер, наша неизменная гувернантка, женщина строгая, но с чуткой и отзывчивой душой. Я не слышал её шагов, но внезапно ощутил её присутствие, и оно показалось мне чем-то надёжным, каким-то якорем в моём зыбком, рассыпающемся на куски мире.

— Ваше Величество, — мягко проговорила она, опустив голову. — Его Высочество скоро пробудится!

Я кивнул, но не двинулся с места. Удивительно, но я боялся. Как подойти к нему? Что говорить? Возможно ли объяснить ему то, чего и сам я не мог понять?

— Он многажды спрашивал о ней вчера, — продолжила гувернантка, и в голосе её слышалась та сдержанная боль, которую знал теперь каждый придворный. — Я отвечала ему, что матушка спит… спит далеко отсюда, но видит его во сне!

Я поднял взгляд на неё. Мне хотелось возразить, сказать, что это ложь, что мальчик должен знать правду, но слова застряли в горле. Что значила правда в сравнении с детской душой, ещё не знавшей подобного горя?

В этот миг Саша зашевелился; его ресницы дрогнули, он потянулся, приоткрыл глаза. Несколько мгновений он словно прислушивался к утреннему воздуху, затем его взор наткнулся на меня. Мальчик сел в постели, протёр кулачками глаза, а затем, улыбнувшись, протянул ко мне ручки.

Я почувствовал, как моё сердце болезненно сжалось, но я не отступил. Подойдя к нему, сел на край кровати и осторожно заключил его в объятия. Детские руки обвились вокруг моей шеи, маленькая головка уткнулась в моё плечо.

— Папа, — раздался тихий, сонный голос.

— Я здесь, Саша, — ответил я, и впервые за многие недели в этом слове не было ни страха, ни отчаяния, только тёплая, тягучая усталость.

Мальчик посмотрел на меня серьёзными, ясными глазами.

— А мама скоро вернётся?

Я закрыл глаза. Несколько мгновений не находил сил отвечать, но затем тихо произнёс:

— Она теперь всегда с нами, сынок. Она смотрит на нас с небес.

Саша задумчиво кивнул, будто принимая это объяснение. Он снова обнял меня, и я, неожиданно для себя, почувствовал, как детское тепло проникает сквозь ледяную скорлупу, что сковывала мою душу.

Глядя на него, я вдруг увидел себя в этом возрасте. Тот же золотистый свет, тот же невинный взгляд. В моём детстве тоже была своя разлука — бабушка Екатерина отняла меня у родителей, решив, что государственные интересы важнее семьи. Конечно, сам я не помнил этого, но где-то глубоко в подсознании реципиента я чувствовал отзвуки тоски по родителям. Тогда он тоже ждал, когда отец и мать вернутся, чтобы вновь почувствовать их голоса, их руки…

И теперь, когда Саша смотрел на меня с тем же доверием, что когда-то было в моих глазах, я понял — он не должен расти в одиночестве. В конце концов — когда-нибудь он будет наделен огромной властью. Возможно, это не будет «самодержавие», ведь я делаю все, чтобы оно исчезло, но и простым человеком ему явно не суждено стать. И исключительно важно, чтобы он вырос спокойным, уравновешенным, полностью психически здоровым человеком, а не сломленным отсутствием матери и невниманием отца неврастеником!

Прасковья Ивановна незаметно отошла, оставив нас вдвоём. В комнате вновь воцарилась тишина, но теперь она уже не была мёртвой и безысходной. Я сидел, держа сына в объятиях, и впервые с той роковой минуты, когда я услышал о смерти Наташи, я почувствовал, что жив.

А значит, есть ещё за что бороться.

Наконец, сына усадили завтракать, а сам я отправился на службу. Вызвав Сперанского, продиктовал ему ряд распоряжений. Прежде всего, надо было оценить силы, для чего в Эрфурт созывались наши ведущие военачальники, а также все послы в европейских государствах — из Парижа должен был приехать Морков, из Берлина — Колычов, из Вены- Разумовский. Нужно было выяснить положение дел и разработать линию поведения со всеми заинтересованными державами.

Особого внимания требовал Лондон. Посла в Англии в это время уже не было — Жеребцова была вынуждена покинуть Альбион после скандала с пленением прусского короля, а прежний посол, Семен Воронцов, после мятежа три года назад был отрешен от должности.

Верный своей привычке делать ставку на молодых и амбициозных чиновников, в поисках нового посла в Лондон я остановился на кандидатуре Петра Толстого — ещё довольно молодого, но подающего большие надежды дипломата. Разумеется, от него не стоило ждать эскапад, подобных тем, что прославили в Лондоне мадам Жеребцову; однако к серьёзной, методичной работе новый посланник в Англию был вполне готов. Вообще представители этого рода известны были дипломатическими талантами — скажем, при Петре Первом ближайший его сподвижник, Пётр Алексеевич Толстой, добился возврата в Россию царевича Алексея. Так что от Петра Алексеевича я ожидал компетентности и исполнительности на столь важном посту, каковым являлось руководство дипломатической службой в Лондоне.

Поэтому он стал одним из первых, кого я вызвал на инструктаж. Граф находился в это время в Потсдаме, и буквально через два дняуже предстал передо мною.

— Пётр Александрович, вам предстоит весьма ответственное дело. Вы знаете, что война с Францией уже практически решена; но англичанам следует представить всё совершенно иначе, и эта непростая миссия возлагается на вас. Вам следует дать понять в Лондоне, что я сломлен потерей и ударился в мистицизм, всей душой обратившись к религии. Поясните лорду Аддингтону, что в случившимся я увидел Фатум, перст Божий, и совершенно не склонен развязывать войну. Однако, если Англия согласиться финансировать нашу компанию, я смогу обещать выставить от союза Российской империи и германских земель ста пятидесяти, а может быть, даже двухсоттысячное войско. Этого будет достаточно, чтобы сломить силы Консулата и войти в Париж.

Граф дисциплинированно склонил голову.

— Наша цель — продолжал я — заключается в том, чтобы выбить из англичан как можно больше субсидий. Желаемая сумма — пятьсот тысяч фунтов за каждую тысячу выставленных нами штыков. Вы можете согласиться и на четыреста, но никак не менее! Если англичане желают решить свои континентальные проблемы — им придется раскошелиться.

Пётр Александрович уважительно покачал головой.

— При этом обратите внимание, что принадлежность этих солдат не должна быть определена как однозначно русские. Это важное условие!

— Что вы имеете в виду, Ваше Величество? — не понял тот.

— Я собираюсь набрать большую часть сил в немецких землях. Так вот: для английского правительства не должно иметь значение, русские это или немецкие штыки. Если они выставлены против Франции — значит, они должны быть оплачены. Другими словами, Лондону следует субсидировать не только чисто русские силы, но и союзников, которых мы привлечём в этот конфликт. Тут вам придётся проявить всю свою дипломатическую ловкость! Дополнительные инструкции вы получите позже — я составлю их и вышлю дипломатической почтой.

Граф откланялся.

— И передайте Воронцову — крикнул я находившемуся в дверях дипломату — что ему пора уже вернуться!

* * *

Нужно было оценить и положение дел в России. Страна переживала серьезные политические перемены. Ещё в прошлом году прошли выборы в Верховную Думу и в Сенат, и теперь должно было быть сформировано новое правительство. Согласно действующей Конституции, Верховная Дума должна была представить мне 3 кандидатуры на пост Канцлера. Но, поскольку сам я находился в Германии, и в этой предвоенной ситуации не мог тратить время на поездку в Петербург, пришлось вызвать их сюда.

Наибольшее число голосов на пост канцлера в Думе получила кандидатура Виктора Кочубея, занимавшего пост Генерал-прокурора Сената. Второе место оказалось у адмирала Мордвинова, бывшего до того председателем Верховной Думы. И наконец, третье место занял министр путей сообщения, Карл Фёдорович Модерах.

Все три кандидата казались весьма достойны канцлерской должности. Но Модерах, на мой взгляд, должен был оставаться на прежнем посту, ведь коммуникации в предстоящей войны были бы, пожалуй, важнейшим вопросом нашей победы. Поэтому я серьезно рассматривал только первые две кандидатуры, сочтя, однако, за благо вызвать в Эрфурт всех троих.

Как известно, война требует трёх вещей: денег, денег, и ещё раз денег. Конфликт с Францией не обещал быть лёгким, Поэтому в преддверии войны решил тщательно взвесить и оценить свои наличные силы. И прежде всего — в области военного производства и финансов. Поэтому, кроме вышеуказанных лиц, я вызвал к себе из Петербурга еще и министра промышленности Барклая-де-Толли, а также министра финансов — графа Александра Строганова.

Кроме того, мне совершенно необходимо было увидеть руководителя Экспедиции общественной безопасности — сведения его о происходящем во Франции имели первостатейное значение. Антон Антонович Скалон остался в Швейцарии, подготовить агентуру для работы под французской оккупацией. Слухи о вторжении в эту альпийскую республику подтвердились: корпус Массены уже вступил в кантоны Фрибур и Во.

Впрочем, даже по общедоступным данным было понятно, что Франция — противник очень и очень серьёзный. Опытнейшая, крепкая армия, обладающая к тому же огромными мобилизационными ресурсами. Вспоминая историю своего мира, я мог лишь поражаться мощи французской армии: после 20 лет почти непрерывной войны император Наполеон сумел собрать аж 600000 солдат для похода на Россию, продолжая при этом вести войну в Испании; после катастрофы 12 года, окончившейся почти полной гибелью Великой армии, собрал новую армию сопоставимых размеров, гонявшую союзников по Европе весь 1813 год! Затем эта новая армия опять же была почти полностью уничтожена в бою под Лейпцигом; и тут Наполеон вновь собрал армию, участвовавшую в кампании 1814 года!

Нет, французы — это определенно не пруссаки! Население под 40 миллионов, мощный промышленный потенциал, целая плеяда опытных военачальников, прекрасный, закалённый в боях офицерский корпус, отличный государственный аппарат, действующая на массы республиканская идеология — всё это очень-очень серьёзно! В прошлом году они в очередной раз победили Австрийскую империю, отбросив войска фельдмаршала Вурмзера из Ломбардии и взяв крепости Алессандрия и Верона. Именно поэтому войска генерала Моро оккупировали теперь Баварию, откуда и можно было ждать первого удара.

Что же, полагаю, Антон Антонович предоставит мне всю полноту информации, по крайней мере политическую и финансовую составляющую этого конфликта. А вот в области французской стратегии и тактики он, увы не силён. А между тем, знать своего врага — важнейшая из добродетелей любого полководца!

Мысль моя ртутным шариком забегала в голове, пытаясь найти решение.

Лазар Карно! Человек, создавший французскую армию, сделавший ее такой, какова она сейчас! Надо срочно вызвать его для совещания!

И последним на сегодняшний день распоряжением я вызвал бывшего французского военного министра в Эрфурт.

В конце концов, если он хочет получить хороший пост в международной организации — пусть постарается, чтобы она появилась на свет!

Глава 2

Следующие пару недель я чувствовал себя самым натуральным лицемером и завзятым интриганом. На все вопросы о грядущей войне с Францией я отвечал категорическим «нет», хотя прекрасно знал, что она неизбежна. То же говорили и мои дипломаты: так, посол в Северо-Германском союзе, Колычёв, получил самые строгие инструкции ни под каким видом не признавать возможности войны с Францией.

— Отвечайте всем, что император сражён своей потерей, но совершенно не собирается развязывать войну. Случившееся (я старательно обходил вопрос о том, что «случившееся» — это смерть моей жены) считается результатом трагической случайности. Это фатум, рок; никто в этом не виноват!

Всё дело в том, что я хотел подороже продать немцам союз с Российской империей.

Еще летом прошлого года я получил известие о том, что среди немцев зреет идея провозгласить меня своим императором. Поначалу меня эта новость даже огорчила: дело в том, что я-то надеялся контролировать немце через парламентские структуры Бундестага, и приложил огромные усилия для того чтобы заполучить в нём сильные позиции. Однако случилось всё совершено по-другому.

Общаюсь на конгрессе с представителями самых разных слоёв немецкого общества, я с некоторым удивлением понял что республиканские идеи не находят у немцев практически никакого отклика! Немцы — не французы; и, если последние охотно сплотились под своим триколором против «тиранов», управляющих большей частью Европы, то немцы видели свое будущее исключительно под властью какой-либо династии.

— Души добрых немцев успокоятся лишь тогда, когда они увидят свою страну под управлением монарха, которому смогут доверять, и который будет править ими с рассудительною строгостию! — напрямик высказался барон фон Штейн, обер-президент Северо-Германского союза, когда я пригласил его для подробного разговора. И затем этот длинноносый сукин сын без обиняков предложил мне корону Северо-Германской империи!

— Ваше Императорское Величество! Я уже все обсудил с высшими военными чинами. Бундеспрезидент Вильгельм не пользуется среди них популярностью; все считают его торгашом, недостойным высшего поста. Сейчас же, когда Франция показала зубы, немцам, как никогда прежде, надобен подходящий правитель: молодой, дерзкий, как буря, удачливый в военных делах и в то же время мечтательно-романтичный, способный увлечь наших юношей прекрасными проектами европейского будущего без войн, картинами всеобщего процветания и счастья! Кому, как не вам, Ваше Величество, возглавить нашу страну!

— Ну что же, я должен подумать, — произнёс я, пораженный таким напором. — Предложение чрезвычайно лестное, но следует учесть все последствия!

Что же…. Тот факт, что такая возможность существует, конечно же, радовал. Такого рода кульбиты вполне себе реальны для этого времени: чего стоит одна только история появления династии Бернадоттов в Швеции. Понятно, было бы глупо упускать такой шанс! Но привычка рассматривать любой вопрос с разных сторон и под разными углами зрения подсказывала мне, что не следует спешить.

Допустим, что я стану императором Германии. Это конечно крайне заманчиво, — объединить ресурсы двух таких мощных стран. Несомненно, после этого я мог бы считаться правителем всей Европы! Но могут быть и проблемы.

Первое что мне как историку приходит на память — это так называемая «Война за испанское наследство». Когда в 1700 году умер последний испанский король Карл II, между Англией и Австрией, с одно стороны. и Францией, с другой, разразился многолетний кровопролитнейший конфликт. Всё дело в том, что испанский трон должен был достаться или Габсбургам, или Бурбонам; и в том и в другом случае в Европе возникала суперимперия, доминирующая на континенте. В результате Война за испанские владения шла до тех пор, пока не придумали компромисс: трон получил француз, но с обязательством не объединять Францию и Испанию в одну империю. Если же я приму корону Германии — то, очень вероятно, стану врагом всей Европы! Это страшно не понравится Австрии: все прекрасно понимают, что Северо-Германский союз есть политический наследник этого королевства, а Вена всегда была на ножах с Берлином. Вряд ли в восторге будет Англия: они и так уже сильно опасаются нас, как самого мощного потенциального их противника на морях, а если у меня на руках будет корона Германии, пусть даже лишь северной ее чести — лорды сильно, скажем так… огорчатся.

Кроме того — будет ли это полезно моей стране? Ведь став правителем Германии, мне придётся неизбежно уделять внимание ее делам. А между тем в одной только России их просто невпроворот!

Ну и третий вопрос — как оказать содействие немецким заговорщикам? По словам барона Штейна и генерала Блюхера, в армейской среде вопрос можно было решить. Естественно, я тут же вспомнил про наших собственных заговорщиков с «профессором пфификологии» во главе. В свое время — буквально три года назад — барон Пален весьма недурно устроил заговор, сумев вовлечь в него самые широкие слои столичного офицерства. Отчего бы ему не блеснуть вновь своими талантами, тем более, что барон по результатам остался в живых, и даже, по неисчислимой и неисчерпаемой государевой милости, с имуществом и на свободе? Можно предположить, что этот завзятый интриган с удовольствием возьмётся помочь немецким заговорщикам, тем паче, и сам он — прибалтийский немец. Кстати, а почему бы не дать ему в помощь команду выживших заговорщиков — если поскрести по Петропавловкам и Шлиссельбургам, можно набрать как минимум офицерскую роту вполне грамотных господ, знающих военное дело, французский или немецкий языки, и в то же время вполне разбирающихся в таких делах как гвардейские заговоры. Не надо ходить к гадалке, чтобы понимать — немалое число их с радостью воспользуется возможностью реабилитации! Те, кто поумнее, могут содействовать барону Палену в организации и поддержке немецких инсургентов, а остальные — в штрафные части (кстати, надо бы срочно организовать их), и — на фронт…

Камнем преткновения была реакция президента Вильгельма. Если он жестко откажется от взаимодействия с новыми властями, основная масса провинциальных политиков Германии, скорее всего, займет пассивно-выжидательную или даже враждебную позицию. Это грозило расколом общества, а это — именно то, чего в охваченной вражеским нашествием стране изо всех сил хотелось бы избежать! Впрочем, возможно, именно здесь мне было, чего предложить своим доброжелателям. Ведь деньги бундеспрезидента, с таким трудом вырванные у Ротшильда, находились в моем распоряжении… Сумма в семнадцать с лишним миллионов талеров — это то, что могло бы раскрыть не одну дверь! Вовремя брошенная на весы, она могла бы решить исход дела!

Разумеется, я все обсудил с Волконским, со Сперанским и с Михаилом Илларионовичем. Все они высказались в духе «давайте провозгласим Ваше величество императором Германии, но прежде — заключим соглашение с Англией о субсидиях». Идея показалась мне здравой, и я дал заговорщикам отмашку действовать… но только после получения добрых вестей из Лондона.

А они все задерживались…

Интерлюдия. Малайзия, западный берег, «провинция Уэлсли».

Артур Уэлсли, бригадный генерал, с горечью наблюдал, как войска 33-го полка покидают берега Малайи.

Вот уже более пять лет служил он в колониях. Не имея денег на покупку офицерских патентов в королевской армии, Уэлсли вынужден был перейти на службу в Британскую Ост-Индскую компанию, офицеры которой на родине были печально знамениты развязностью манер и богатствами сомнительного происхождения. Тут он сделал быструю и блестящую карьеру, всего в 30 лет став уже бригадным генералом. Во время последней войны с майсурами* он командовал 33-м полком, а заодно — и всей армией союзного Хайдарабада, и прославился во время осады Серингапатама. Именно полковник Уэлсли обеспечил успех штурма резиденции Типу-султана, а затем, услышав, что султан Типу убит, лично появился у его тела и, проверив пульс, первым засвидетельствовал смерть этого злостного врага англичан. Вслед за этим он был назначен губернатором Серингапатама и Майсура — завидная должность, связанная с извлечением самых значительных барышей и не требующая рисковать собою в битвах.

Увы, счастье Артура было недолгим. Сначала его направили во главе 33 полка в Малайзию, закреплять власть на оккупированных территориях колоний Голландской Ост-Индской компании. Уэлсли безо всякого энтузиазма воспринял это назначение. Конечно, ни по широте карьерных перспектив, ни по уровню возможных доходов Малайзия ни в какой сравнение не шла с Индостаном! Впрочем, не имея привычки зря предаваться унынию, он развил на полуострове бурную деятельность: взорвал две голландские крепости, оставшиеся после капитуляции их гарнизонов в 1796 году, начал устройство новой колонии «провинция Уэлсли». И вот, новый приказ из Лондона: английские войска по договорённости с Петербургом должны очистить Малайзию, оставив за собою только остров Пинанг.

Уэлсли иронично скривился. Да, конечно, Сент-Джеймский дворец легко пошел на это, ведь столько еще голландских колоний остается неразграбленными! Теперь сэр Артур вместе с верным 33-м пехотным отправляется на Яву, с перспективой оккупировать все острова Индонезийского архипелага, на которых имеются голландские колонии или хотя бы фактории. Да, кажется, сделка выглядит выгодной… но как политики в Лондоне не замечают, что русские все прочнее устанавливают контроль над ключевыми точками мира? Мальта, Гибралтар, Сингапур… А еще ходят слухи об их активности на Огненной Земле и вблизи Мыса Доброй Надежды! И всё это — мощнейшие, неприступные крепости; а там, где никаких укреплений и в помине не было, русские тотчас же их устраивают. Несколько лет назад Сингапур был всего лишь поросший джунглями остров, а теперь в крепости Порт-Александрийск установлено более 60 орудий! И это притом, что в Пинанге их — два! Дав орудия на весь остров, буквально заваленный дорогостоящими товарами! И вот теперь, отступая из Малайзии, Уэлсли был совершено уверен, что русские закрепятся здесь основательно и надолго. Если не навсегда.

Впрочем, даже здесь и сейчас, находясь со связанными руками, талантливый Уэлсли сделал все от него зависящее, чтобы затруднить Медведю жизнь на полуострове Малакка. Его трудами с султанами Перака, Селангора и Риау были заключены соглашения, которыми Англия и Ост-Индская Компания признали независимость этих государств, а те предоставили англичанам права наиболее благоприятствуемой нации. Договоры эти несли сразу и антиголландскую направленность — они, вздумай царь по широте душевной вернуть Малакку голландцам, затруднили бы Нидерландам восстановление их влияния на полуострове; и, разумеется, в равной мере они были направлены и против русских.

«Попробуйте теперь поставить их в стойло» — со злорадством думал Уэлсли, обращая взор на юго-восток — туда, где в Малаккском проливе лежал остров Сингапур с процветающим свободным портом. «Султаны ни за что не согласятся добровольно покориться русским, а военной силы у них нет».

Уэлсли знал, что, несмотря на внушительные укрепления, численность сухопутных сил в Порт-Александрийске невелика. Русский царь ограничивает отпуск военных в тропические районы, опасаясь потерь от лихорадок и прочих болезней; кроме того, последние годы ему мешают войны в Европе. «Да, в этом отношении наша Ост-Индская компания даст русским сто очков форы» — с гордостью подумал сэр Артур. Конечно, туземные войска из Индостана не шли ни в какое сравнение с войсками метрополии, но зато прекрасно противостояли местным болезням и были дешевы и доступны. В конце концов, если выбирать, что иметь под рукою — полуроту из Эссекса или полк уроженцев Хайдарабада — нельзя не предпочесть последнего варианта.

«Всему своё время и место. В колониях нужны колониальные войска. Русские этого не понимают — тем хуже для них. Как знать, может быть, мы еще сюда вернемся. Ведь когда-то голландцы далеко опережали нас в проникновении в Азию — а теперь мы захватываем их колонии одну за другой! Так что, возможно, мы еще сюда вернёмся. Верь, Малайя — Юнион Джек еще взовьётся над тобой!»

Тем временем в столице королевства Сиам — городе Раттанакосин

Дождь. Опять дождь! Небо над Раттанакосином, ещё недавно голубое и солнечное, вдруг как будто закрылась кошмой из вязкого серого войлока. Облака сгустились в зловеще клубящиеся, сверкающие молниями тучи и затянули горизонт. А ведь до сезона дождей еще далеко!

Патер Грубер ждал аудиенции сиамского принца Нана, главнокомандующего армией и наследного принца этого воинственного государства. К счастью, правители Раттанакосина не были настолько церемонны, как китайские мандарины, и потому аудиенция была подготовлена без особых затруднений. Но, всё же — Восток есть Восток; за истекшие 2 года патер страшно устал от бесконечных разъездов по Индокитаю.

Принц, невысокий энергичный азиат лет 35, одетый в скромное «кхруи» из великолепного китайского шелка. Рядом, потупя глаза, в василькового цвета платье «фа син», стояла его миниатюрная супруга, щедро украшенная тяжелыми золотыми драгоценностями.

Сиам был абсолютной монархией, которой правил «чао» или, по европейски — король. Вторым после него был наследник престола, обладавший столь широкими полномочиями, что жители Запада неизменно называли его обладателя просто «вторым королем», несмотря на то, что он не обязательно был королевской крови. При этом у «второго короля» был свой двор, свои мандарины и своя маленькая армия, и его основными обязанностями были замещать короля на придворных церемониях в мирное время и командовать армией Сиама в военное время. Принц Нан же был почти что «первым» королём Сиама — престарелый король Рама все более отходил от дел.

За истекшие два года патер сделал многое, чтобы втереться в доверие принца. Поставки оружия, вербовка военных советников, информация о положении дел во Вьетнаме — ненадёжном союзнике тайцев, и в Бирме — у смертельного врага Раттанакосина. Теперь пришло время воспользоваться инвестициями…

— Итак, мой друг, — любезно улыбаясь, заговорил принц — вы хотите, чтобы армия Сиама ворвалась на Малаккский полуостров?

Патер тотчас же сделал сконфуженное лицо.

— Я совершенно этого не хочу, великий господин! Но подумайте сами — тамошние султанаты слабы, они только и ждут завоевания. И если это не сделает великий Раттанакосин, то следует ожидать того же от бирманцев!

— Вы дадите нам оружие?

— Продадим — сдержанно улыбнувшись, произнёс патер. — Продадим, мой друг. Пушки, ружья… что угодно!

— Но не умрёт ли моя армия с голоду? Снабжать продовольствием многочисленные войска в столь отдаленных местах крайне затруднительно…

— Мы можем помочь в этом. Морские перевозки вдоль полуострова позволять вам иметь неограниченные запасы продовольствия. Русские корабли из Сингапура окажут вам всё необходимое содействие. Вам только надо будет захватить одну или две удобные бухты! Ну и, конечно же, очень желательно, чтобы выступление состоялось до начала сезона дождей!

Лицо принца вдруг приняло холодное выражение.

— Мы уведомим вас о принятом решении.

Жена принца тотчас церемонно поклонилась, давая понять, что аудиенция закончена.

Патер нижайше поклонился, пряча в ладонях невольную улыбку. Он был уверен в результатах переговоров. В конце-концов, если не сиамцы, то правители Бирмы — кто-нибудь да ворвётся на полуостров!

И тогда наступит время протянуть несчастным малайцам руку помощи…

* * *

Патер не ошибся. Уже через два дня в королевстве Сиам был объявлен Великий поход на юг. Армия Раттанакосина, числом более 23 тысяч человек, под командованием принца Нана пришла в движение, втягиваясь через узкий Малаккский перешеек на полуостров Малайя. Трубя, вышагивали боевые слоны с фальконетами в наспинных башнях; быстро двигался корпус монсов**, маршировал корпус «японской» гвардии, набранный из ронинов, и снаряжённый точь-в-точь как японские самураи. Шагали, глотая пыль, солдаты тахаан — становый хребет армии Сиама; гомоня, гремели деревянными башмаками разношёрстные контингенты вассальных княжеств Чиенгмай, Лабонг, Лагонг, Нань и Пхра Луангпхабанг и Вьентьян на северо-востоке. Каждый нес на плече бамбуковую палку, на обоих концах которой был подвешен весь их багаж, кухонные принадлежности и рис на несколько дней, завязанный в мешок с небольшим количеством соли. Воду несли в бамбуковой веревке, висевшей на шее. Провизию, состоящую из риса, который после варки высушили на солнце, несли на себе в длинных мешках, также как и соль, сушеную рыбу, перец чили и другие мелкие припасы. Солдаты шли пешком, в то время как их офицеры ехали на пони или, если они имели достаточно высокий статус, на слонах. В авангарде шел небольшой отряд из приблизительно 300 человек, называемый «суа па», или «тигры из леса», разведуя местность и попутно наводя ужас на местное население.

И на султанаты Малайзии опустился страх.

* майсуры — государство на юге Индостана, разгромленное армией Британской Ост-Индской компании в 1799 году.

** монсы (моны) — этническая группа, живущая в Тайланде и Бирме, в средние века отличавшаяся воинственностью.

Глава 3

Совещание с военными было первоочередным в списке моих задач. Генерал-фельдмаршал Суворов и генерал Кутузов уже присутствовали в Эрфурте, через три дня приехали из Потсдама генерал Бонапарт и полковник Толь. На следующий день появился Лазар Карно — он также вынужден был бежать от наступающих французских войск. Я тотчас назначил с ними совещание, пригласив также представителей союзников — генералов Блюхера и престарелого фельдмаршала Калькрейта.

Речь пошла об организации сопротивления французам. По данным армейских шпионов, баварская армия Моро пока еще не покидала зимних квартир, но подготовка к весенней компании шла там полным ходом.

Сначала нам следовало обсудить вопросы материального снабжения армии, с тем, чтобы скорее отдать необходимые распоряжения гражданским властям и Германии, и России. Вопрос этот относился к списку самых острых. Я знал, что война с Францией неизбежна; эта страна не могла бы смириться с нашим господством в Северной Германии. Но ни я, ни мои военачальники и министры никак не могли предположить, что французы начнут ее так скоро — ведь они только что закончили тяжелую войну с Австрией! По всем признакам выходило, что мы сможем оттянуть конфликт на год или два; но, как оказалось, в дело вмешались какие-то посторонние неучтённые факторы. Министр иностранных дел Северо-Германского Союза граф фон дер Гольц клялся, что послание президента Вильгельма в адрес парижского Консулата не содержало решительно никаких оскорбительных заявлений. Разумеется, я мог поручить Строганову и Скалону разобраться в произошедшем, но, увы, на результат эту уже никак не влияло.

Так или иначе, война разразилась и застала нас «со спущенными штанами». Армия находилась в процессе переформирования: мы переходили с рекрутской системы набора на систему воинской повинности, которая должна была дать нам огромные человеческие ресурсы, но пока не была должным образом налажена. Силы Северо-Германского союза, несмотря на все усилия генерал-фельдмаршала Суворова, в прошлом году отправленного мною на переобучение бывших прусских полков, еще не оправились от нанесённых им поражений и не получили должной переподготовки. В общем, с людьми всё было крайне скверно; но ещё хуже обостряло дело с оружием.

Тульский завод переводился на производство новых моделей оружия — казнозарядных нарезных винтовок под пулю Минье. Ружья эти весьма хороши — стреляют в два раза быстрее и в три раза дальше обычного, но стоят в два с половиною раза дороже, а главное — производство их пока еще нисколько не налажено, выпущенного количества не хватит даже на батальон. Сестрорецкий завод три года назад начал производство другой модели — «двухпульных» ружей, коих произведено уже более двадцати тысяч. Сейчас ими перевооружена вся гвардия и часть гренадеров. Но, опять же — этого мало! Между тем, завод почти прекратил выпуск обычных ружей — а они крайне нужны!

Ещё имеется несколько тысяч дульнозарядных нарезных ружей — ими вооружены четыре полка егерей. Но, бросить их сейчас в бой — значит раскрыть секрет этого оружия перед всей Европой!

Стоит ли оно того? Нарезное оружие пока малораспространено в Европе. Стоит нам показать свои наработки — и всё изменится…

Перевооружение артиллерии тоже еще не закончено. На сегодняшний день нами отлито более 500 орудий нового типа, а нужно их полторы тысячи! Старая артиллерия соседствует в армии с новой, что не способствует её эффективности.

Поэтому обсуждение предстоящей войны я начал именно с вопроса снабжения войск.

Мы собрались в Потсдаме, во дворце Фридриха Великого. Присутствовали генералы Бонапарт, Кутузов, Блюхер, Тормасов, Толстой, фельдмаршалы Суворов и Калькрейт, а также гражданские чиновники: Румянцев, Сперанский, недавно прибывший из Петербурга министр промышленности Барклай-де-Толли (брат знаменитого генерала)

Первым делом обсудили нашу «оружейную драму». Иван Богданович с сожалением пояснил, что быстро нарастить производство ружей невозможно — иначе придется отказаться от перевооружения армии на новые образцы.

— Что же — решил я — раз так, оружие придётся закупить в Англии. Они могут поставить нам сто тысяч ружей в течение ближайших шести месяцев — их мы обратим на вооружение наших германских союзников.

По следующему вопросу — стоит ли раскрывать секрет наших нарезных стволов, генерал Бонапарт оказался вполне категоричен:

— Несколько тысяч даже очень хороших ружей не решат исход войны. Поверьте, мы справимся и так! Дайте этим егерям обычные ружья, и отправьте их в Резервную армию!

Остальные присутствующие поддержали мнение Николая Карловича.

Перешли к вооружению артиллерии. Большие надежды я возлагал на шрапнельные выстрелы. Они прекрасно показали себя в предыдущей войне, но производство из пока ещё оставалось очень ограниченным. Нашли решение и здесь:

— У нас есть некоторая замена шрапнельным снарядам — пояснил Бонапарт — это так называемая «стержневая картечь». Её производство несложно наладить прямо в Германии, — любая мастерская, способная производить добротные гвозди, справится и с этой работой. Стоит поторопиться разместить заказы на нее, имы непременно получим отличное вооружение, способное прекрасно работать против французских колонн! Если же мы привезём морем чугун и железо из Петербурга в Магдебург и Берлин, то сможем произвести из него огромное количество ядер, картечи, и прочих припасов. Оружейные мастерские в Магдебурге, Берлинский арсенал способны снабжать нас в потребном количестве всеми основными видами боеприпасов. Надобно пользоваться возможностями завоёванной страны!

Генералу Кутузову было поручено сделать доклад касательно театра боевых действий:

— Господа! В настоящий момент, когда превосходящие силы французов подступают к нам из Баварии, мы можем придерживаться лишь оборонительного образа действий. При этом, будучи стороной обороняющейся, для нас разумно было бы поставить между нами и неприятелем естественные преграды, способные сломить его наступательный порыв. Такими преградами является расстояние, климат и соединение русских и германских сил в глубине страны. Ни в коем случае нам не следует, выдвигаясь вперед, избавлять Моро от половины пути, переносить войну в благоприятный французам умеренный климат и доставлять им преимущество разбить наши войска по частям! Полагаю, нужно просто держаться всеми силами вместе за Эльбой, единственной преградой, которая могла остановить французов, препятствуя форсированию этой реки и стараясь при этом давать только бои местного значения, которые, ничего не погубив, придали бы немецким частям давно утерянные военные навыки. Затем, после перехода французамиЭльбы, нам следует отойти на Одер, а с Одера на Вислу, пока неприятель не понесёт существенных потерь от дезертирства и болезней, а у нашей армии — не произойдет накопление сил,. А вот когда произошло бы соединение ста пятидесяти тысяч немцев со ста пятьюдесятью тысячами русских на топких или ледяных, в зависимости от времени года, но всегда негостеприимных равнинах Польши, тогда для французов начались бы серьезные трудности!

Тут слово взял генерал Блюхер. Судя по всему, этому рубаке вариант «скифской войны» представлялся совершенно неприемлемым.

— Господа, при всех достоинствах плана генерала Кутузова прошу обратить внимание на его недостатки. Отступая, мы отдаём неприятелю на разграбление богатые территории, составляющие гордость нашей страны. Ничем кроме угрозы неспровоцированное отступление противно нашей чести и вызовет неблагоприятные последствия, как внутри, так и внешнеполитические. Кроме того, надо принять во внимание, что, отступая, нашим войскам придётся разорить местность, что произведет на обывателей крайне неблагоприятное впечатление.

В то же время, кроме Эльбы, у нас есть и другие естественные препятствия: это горы Тюрингского леса. Нам следует оставаться сплоченными за Тюрингским лесом, и на этой позиции ждать, когда Моро выйдет с той или другой стороны: через ущелья Франконии в Саксонию либо по Центральной Германской дороге на Веймар. В первом случае пруссакам, опирающимся правым крылом на Тюрингский лес и прикрытым с фронта Заале, оставалось лишь дать Наполеону продвинуться. Если бы он захотел атаковать их, прежде чем двигаться дальше, они противопоставили бы ему берега Заале, почти неприступные перед лицом армии в 45 тысяч человек. Если же он пойдёт на Эльбу, наши войска последуют за ним, по-прежнему прикрытые берегами Заале. Если же, напротив, Моро выберет Центральную Германскую дорогу, что, конечно же, менее вероятно, учитывая текущее место нахождения его войск, то ему предстоит столь долгий путь, что можно будет успеть собраться большой массой и выбрать участок, чтобы дать ему генеральное сражение, как только он выйдет из ущелий!

Началось бурное обсуждение. Силы наши были невелики: сейчас мы могли выставить против 85-ти тысячной армии Моро только 45 тысяч солдат, примерно поровну немцев и русских. Конечно, после отмобилизации и подтягивания сил из глубины страны наши силы существенно возрастут. Но было понятно, что французы тоже вряд ли ограничатся одной лишь Баварской армией. В войне против Австрии они выставляли три такие армии — Одну на Рейне, одну — на Дунае, и третью — в Италии. Теперь следовало ожидать чего-то подобного!

Это означало, что нам следует действовать оборонительно.

Конечно, если изначально не избирать линию Эльбы в качестве первого рубежа оборонительной войны, лучше всего встать за Тюрингским лесом, к чему и склонялся и генерал Бонапарт, и я сам. Однако у Бонапарта нашлось еще более смелое предложение:

— Заем же ждать, пока Моро преодолеет горы? Следует препятствовать ему в этом! У нас есть прекрасная возможность устроить завалы на горных дорогах, мины мгновенного действия и разного рода засады!

Идея мне понравилась:

— Несомненно в этом предложении есть свои выгоды. Мы сможем, прикрывшись армией и Тюрингским лесом, развернуть на Эльбе дополнительные силы. Нам надо выиграть время для оснащения новых сил Северо-Германского союза, переброски дополнительных полков из глубин Российской империи, получения оружия и субсидий из Англии.

Так и было решено. Итак, Первая армия, численностью 45 тысяч человек, из коих было 20 тысяч русских и 25 тысяч немецких союзников, при 216 орудиях, должна была сдерживать неприятеля в горах Тюрингского леса. Поскольку там было три пригодных для передвижения ущелья, армию разбили на три корпуса: первым должен командовать генерал Дохтуров, вторым — генерал Остерман-Толстой, третьим — генерал Каменский.

Возглавит Первую армию Михаил Илларионович Кутузов.

Вторая армия под командованием генерал-майора Бонапарта, численностью 48 тысяч человек, в составе трех корпусов, кавалерийской дивизии, артиллерийского и конно-артиллерийского полка — будет и основного ударного кулака наших сил. Северо-Германский легион в составе двух корпусов возглавит генерал Блюхер. Он будет прикрывать северный фланг, от Гамбурга до Магдебурга. И, наконец, Резервная армия под общим командованием генерала Тормасова, базирующаяся восточнее театра предстоящих боевых действий, в окрестностях Берлина, будет выполнять роль главного резерва и формировать надёжные маршевые подкрепления для двух полевых армий.

Я согласился со всеми предложениями. Однако, при подсчёте сил стало очевидно. что даже объединенный русско-немецкие силы численно уступают французам. Нужны подкрепления!

— Сколько войск нам надо перебросить из России?

Задавая это вопрос, я понимал, что он одновременно и преждевременен — ведь формально Российская Империя еще не вступила в войну с Францией. И в то же время он может почитаться как запоздалый — ведь даже при самых срочных отправках приказов войска из России очень нескоро прибудут в Центральную Германию.

— Чем больше, тем лучше! — категорично заявил Бонапарт.

— Но это повлечет расходы! — заметил Толь.

— Совсем нет! Наоборот — если войск окажется недостаточно, это приведет к огромным расходам!

— Как же так? — не понял Карл Фёдорович.

— Обрушив на французов все свои силы, мы в несколько месяцев сокрушим их, и избавимся от долгой войны. Это обойдётся дешевле, чем если мы будем воевать долгие годы, задействовав лишь часть своих сил! — пояснил Бонапарт.

— Несомненно, вы правы. Пишите приказ, Карл Фёдорович — перебросить в Германию всю нашу гвардию, двадцать пехотных и шесть кавалерийских полков. Также, собрать на Дону еще четыре полка и один полк с Кубани; собрать казачий полк из Тавриды. Можем ли мы найти где-то еще войск?

— У нас есть иррегулярные силы калмыков, башкир, и киргизов, — подсказал Тормасов. — Но их эффективность крайне мала!

— Немедленно переформировать башкирские и калмыцкие полки. Первых — в легкоконные, вторых — в уланские! Объявить военный призыв!

И я приказал сформировать из новобранцев двадцать новых полков, тридцать пять маршевых батальонов, шестьдесят семь эскадронов и сорок две батареи, используя все имеющиеся возможности. На укомплектование новых полков должны были пойти в основном уже служившие, опытные солдаты; новобранцев оставляли нести службу при крепостях и в гарнизонах, и лишь после обучения они должны были отправиться на войну.

Встал вопрос и об отмене имевшихся довоенных планов.

— Ваше Величество, не следует ли отменить экспедиции в Луизиану и на Южные острова? — осторожно спросил меня полковник Толь.

Генералы переглянулись — для них необходимость сбора всех сил на решающее направление была очевидной. А вот я далеко не был в этом уверен.

Экспедиция в Луизиану предназначалась для фактического занятия её обширной территории. Полтора года назад мы получили эту испанскую колонию в аренду, но до сих пор не приступили к ее планомерному освоению. Прежде всего, надо было закрепить ее военной силой; но в прошлом году этому помешала война с Пруссией. Теперь мы располагали подготовленной эскадрой, которой собирались отправить шесть полков экспедиционных сил; но новая война ставила на этих планах крест.

Я долго колебался, но затем решил:

— Отправьте туда два полка казаков без лошадей и полк пехоты, набранный в России из линейных батальонов. Еще один полк наберите из моряков — наш флот всё равно пока мало занят в войне. Думаю, этого будет достаточно на первое время.

Слово снова взял генерал Толь.

— После консультаций с бывшим французским военным министром Карно, после разговоров с рядом немецких офицеров, участвовавших в последних боях с французами, можно сделать некоторые выводы относительно тактики противостоящей нам армии. Можно заключить, что французы — серьёзный противник! Они очень умело и грамотно применяют рассыпной строй. Если в прошлую войну пруссаки поражали нас своими длинными линиями и быстрым, хоть и неточным залповым огнём, то французы действуют много гибче. Если надо они рассыпают целые батальоны в стрелковые цепи, залповый огонь по которым совершенно не действенен. Мы и сами так делали во время войны 99-го года, и применяли рассыпной строй с чрезвычайной успешностию! А для наступления французы применяют колонны, смело бросая их в рукопашную. Хороша у них и артиллерия: французские артиллеристы, как никто, умеют применять свои батареи к местности, чрезвычайно удачно расставляя их на поле боя

Что же — рассудительно произнёс Михаил Илларионович. — Тут надо крепко подумать. Французы применяют рассыпной строй; что можно ему противопоставить?

— Быстрые атаки лёгкой кавалерии могли бы быть губительными для их застрельщиков — быстро ответил Александр Васильевич. Мой тесть выглядел плохо — осунувшийся, круги под глазами — но, кажется, окунувшись в военное дело, он все же понемногу стал оживать.

— Значит, надо нашу атаку предварять ударом конницы. Причём проводить ее быстро, чтобы французские стрелки не успели убегать под защиту своих линейных батальонов. Кроме того, французские колонны, увидев нашу конницу, будут вынуждены перестраиваться в каре, что заставит их потерять время на перестроение. Если всё это время их будут расстреливать наши пушки и стрелки — они понесут серьезнейшие потери — поддержал его генерал Бонапарт.

— Хорошо. Но для такой атаки у нас очень мало сил. Всего два эскадрона на пехотную дивизию — это достаточно для разведки и аванпостной службы, но совершенно недостает для тех действий, о которых вы говорите! — заметил Михаил Илларионович.

— Может, дать в каждую дивизию по полку? — предложил Толь.

Поскольку вопрос касался изменения штатов, все посмотрели на меня.

Я задумался. Вообще я, конечно, не великий стратег и тем более — тактик. Но мы во время штабных совещаний в Таврическом дворце в своё время пришли к выводу, что пехоте кавалерию надо давать, но совсем немного, по-минимуму, а основные силы нашей конницы применять массированно. Теперь мне приходилось наступить на горло собственной песне. В идеале я вообще планировал создать нечто вроде «Первой Конной Армии» Будённого. Такая манера применения конницы давала нам значительные преимущества, но против французов, обладавший великолепной пехотой, следовало усилить наши пехотные полки.

Как это сделать? Действительно ввести в дивизии кавалерийские полки? Так мы потеряем сильное подвижное «кавалерийское крыло». Мне очень этого не хотелось.

— А может нам сделать так: во-первых, добавляем в каждую дивизию ещё по два эскадрона. Так на каждый пехотный полк будет приходиться по эскадрону. Но, по необходимости мы будем забирать эти эскадроны у пехоты и собирать их в полки, создавая таким образом сводные кавалерийские дивизии.

Предложение было принято.

— Также для усиления пехоты — взял слово Бонапарт — надобно ввести в ее состав полковую артиллерию. Раз французы наступают глубокими колоннами — надо валить их ядрами, что пробивают по двадцать рядов!

— Передайте пехоте трофейные шестифунтовые пушки: по батарее в каждую дивизию. — предложил Суворов. — У нас уже достаточно четверть — и полупудовых единорогов, для того чтобы насытить нашу полевую артиллерию современными орудиями. Кроме того, надо пополнить нашу конную артиллерию. В Пруссии и Вюртемберге много прекрасных конных заводов, где можно приобрести и верховых, и артиллерийских лошадей.

— Согласен! — кивнул я. — Прежде всего, надо усилить нашу конную артиллерию, а, во-вторых — пополнить ряды кирасиров и улан. Также надобно немедленно пополнить запасы колючей проволоки, так хорошо показавшей себя в прошлую войну, электрозапалов и фугасов.

— Но как мы будем противодействовать вражеской артиллерии? — тотчас спросил артиллерист Бонапарт. Я уже думал над этим вопросом, и имел по этому поводу некоторые идеи.

— Надо, во-первых, применять против нее нашу шрапнель. Удачный разрыв шрапнельной гранаты способен поразить расчёт вражеской батареи, сделав ее небоеспособной.Также хорошо должны работать против вражеской артиллерии разрывные удлиненные гранаты. Надобно также практиковать разработанные ранее для крепостной и осадной артиллерии методу стрельбы с закрытых позиций, с корректировкой по телеграфу. У нас есть несколько батарей, умеющих это делать — надобно пустить их в дело!

— Ваше величество, но это осадные батареи, их орудия очень тяжелы и неповоротливы, и вовсе неприменимы в полевых сражениях!

— Так дайте им более лёгкие орудия! Кроме того, что у нас с полевыми ракетными установками?

— Пока — лишь одна экспериментальная батарея, Ваше Величество — сообщил Толь, чьей памяти можно было лишь позавидовать.

— Незамедлительно снимайте установки с наших кораблей и ставьте на лафеты! — немедленно распорядился я. — И расчёты тоже укомплектуйте из корабельных экипажей!

— Право же, Ваше Величество, — взял слово фельдмаршал Калькрейт — стоит ли идти на такие жертвы? Я бы не стал предавать этим якобинцам слишком уж большой роли и значения! Французские военачальники, как известно, сделали себе имя на войнах с австрийцами. Но всем прекрасно известно, что войска императора Франца никогда не отличались ни умениями, ни мужеством. Они бежали даже от турок! Полагаю, мы с французами начнём разговаривать совсем другим языком!

— Не стоит предаваться иллюзиям! — тотчас же возразил Александр Васильевич. — Австрийцы — совсем не мальчики для битья. Слабые, трусливые, совсем неспособные — не создают империй! Не стоит свысока относиться к австрийцам только лишь оттого, что они потерпели несколько поражений. Они не трусы и не бестолочи — нет. Просто они столкнулись с очень сильными, и к тому же — «неудобными» им врагами! Нет, господа, не стоит думать, что Франция — это страна-выскочка, чьи успехи на поле боя случайны. Это очень сильные войска, сказавшие новое слово и в стратегии, и в тактике, и нам, чтобы одолеть их, надобно тоже придумать что-то новое! У нас есть, конечно, кое-какие технические новинки, но в целом пока их мало.

Под конец обсудили изменения нашей пехотной тактики. Все пришли к выводу, что надо усиливать такую разновидность пехоты, как гренадеры: в каждый батальон решили ввести войска, вооруженные гранатами. Гренадеры должны будут кидать гранаты через ряды собственной пехоты: для этого они должны идти в разреженных порядках в промежутке между третьей и четвёртой шеренгами войск. Первые четыре шеренги будут вести ружейный огонь, а через их головы будут кидать гранаты. Так наша пехота могла бы получить огневое превосходство над многочисленными французскими бригадами.

Однако выяснилось, что гранаты с чугунными корпусами для такой тактики не подходят! Дело в том, что при разрыва они дают слишком дальнобойные осколки, которые поражают в том числе и наши войска.

К счастью, оказалось, что генерал Бонапарт еще по опыту своей службы на Артиллерийском луге под Охтой знает решение этой проблемы:

— Делайте гранатные корпуса из стекла! Стеклянные осколки полетят не так далеко.А в качестве наполнителя подойдет бертолетова соль или селитра, пропитанная нефтью.

— Но куда же девать готовые гранаты с чугунными корпусами?

Тут меня осенило:

— Приделайте к ним деревянный хвост и выстреливайте их из ружейных стволов.

Так и сделали. Ручные чугунные гранаты переделали в ружейные. Запал остался прежний — терочный, но он теперь чтобы он сработал, кольцо зацеплялось перед выстрелом за мушку.Такие гранаты летели дальше — на 70–100 метров, и таким образом, взрывались так, что не поражали уже осколками наших пехотинцев. Теперь передние ряды вели ружейную перестрелку, а задние — выбрасывали ружейные гранаты. Так мы добились мощнейшего огневого воздействия на врага. Конечно, такая система не сработала бы против австрийцев или пруссаков, сражавшихся тонкими линиями, но зато прекрасно подействовала бы на французов с их глубокими батальонными колоннами.

Должна подействовать.

Совещание закончилось. Генералы, переговариваясь, разошлись по своим штабам и квартирам, и лишь Александр Васильевич остался со мною.

— Саша, друг мой, скажи — отчего ты не дал мне никакого назначения? Испытующе глядя мне прямо в глаза, с укором спросил тесть. — Ты ежели думаешь, что я нездоров, то брось скорее эти мысли! Я уж давно поправился.

— Александр Васильевич, что вы думаете про генерала Бонапарта? — не отвечая прямо, спросил его я.

Тень беспокойства отчётливо промелькнула в голубых глазах Суворова.

— Знатный полководец, хорошо командовал под Ружанами, да и в прочих битвах не сплоховал. Хорошо знает дело, трудолюбив, вверенные войска изучает вплоть до йоты. Однакож, есть у него недостаток: слишком самолюбив, и не любит выдвигать людей. У него даже самые лучшие генералы — на положении статистов. Сам воевать умеет, а других не хочет научить! — с ноткой осуждения произнёс Александр Васильевич.

— Вот! Вот в том-то и дело. А мне — да что «мне», России прежде всего — надо вырастить много добрых военачальников. Молодых, инициативных, грамотных. А то как получится — вы на покой скоро захотите, внуков нянчить, а Бонапарта, (не дай бог конечно) в любой момент может ядром убить, или он, скажем, от холеры помрёт — и что у нас останется? Нет, надо срочно, пока идёт война с первоклассным противником, готовить новых, толковых военачальников, что на долгие годы вперед будут руководить нашими войсками. И вот это-то я вам и поручаю! Вы назначаетесь моим спецпредставителем, с полномочиями заместителя Верховного главнокомандующего. А ко всем делам военного управления добавляется также кадровая задача: присмотреться и выучить лучших наших майоров, подполковников, бригадиров, генералов, составить на них досье — кто чего стоит, какие у них сильные и слабые стороны, чего от них ждать, куда применить… В общем, вы не соскучитесь!

Глава 4

Большая тёмно-коричневая карета, горделиво украшенная гербом в виде черного орла и переплетенными вензелями прусской королевской четы, быстро катилась по мощёному мелким щебнем шоссе, ведущему из Берлина в Эрфурт. С первого взгляда любой сколько-нибудь разбирающееся в деле человек непременно признал бы в этой карете первоклассный экипаж. Однако многочисленные царапины и потёртости неопровержимо свидетельствовали, что карета видала лучшие времена, а слой дорожной грязи, покрывавшей её кузов почти до окошек, наглядно демонстрировал, что экипаж проделал долгий и тяжелый путь.

Внутри нее находилось две молодых привлекательных женщины, мужчина средних лет и пожилая дама. Вслед за каретой шёл на рысях эскадрон гвардейского кавалергардского полка, от топота гигантских коней которого, казалось, содрогалась сама земля.

— Скажи мне, Тереза — взглянув в окно, произнесла одна из молодых дам — Не находишь ли ты, что всё вокруг выглядит необычайно печальным? Казалось бы — это всё та же Померания, какой я знаю и люблю ее с давних пор; и всё же, как будто тень печали и тревоги легла на эти чудесные поля, склоны холмов и ручьи!

— Я думаю, ты права, Луиза! С тех пор как ваше прекрасное королевство разрушено, весь Восток Германии кажется мне каким-то… потерянным! — отвечала Тереза.

— Вашему Величеству и Вашему Высочеству только лишь кажется так, — не согласилась с ними пожилая дама. — Личное горе ваших династий застилает вам разум, а на самом деле бюргером глубоко безразличны страдания венценосных особ!

— Увы, баронесса, вы как всегда, правы, и глубине души я не могу не признать этого! — отвечала Луиза. — И всё же, как горестно видеть всё вокруг под властью чужеземцев!

— Не думайте об этом Ваше Величество! Сегодня это единственный рецепт, могущий почитаться действенным! — отвечал ей господин, благообразная физиономия которого при этом изобразила сострадание.

— Ах, видит Бог, я была бы рада хоть на мгновение оставить эти мысли. Не стоит мне лишь обратить голову назад и увидеть наш конвой, как они возвращаются снова и снова!

Вдруг карета замедлила ход, а затем и вовсе остановилась.

— Что случилось? — высунувшись в окно кареты, спросил господин у пожилого, одетого в потёртую прусскую ливрею кучера.

— Впереди отряд солдат, они загораживают путь! — разведя руками, отвечал тот.

— Господи! И никто не заботился о том, чтобы выслать вперёд форейторов, расчищающих дорогу? О да! Я слышала, что в России во всех делах царит свойственный этому народу беспорядок, но никак не ожидала что он так быстро придёт и к нам тоже! — сварливо заявила баронесса фон Фосс.

— Ах, София, право, вам не стоит говорить такое вслух! Если мы хотим добиться от императора Александра хоть каких-то уступок, нам следует щадить его самолюбие! — отвечала принцесса Тереза.

Вы правы, моя дорогая! — с чувством произнесла Луиза, кладя руку на локоть сестры. — Нас ждут тяжёлые переговоры, и следует быть мудрыми, аки змей, дабы вырвать из пасти Северного сфинкса то, что принадлежит нам по праву…

Тем временем карета вновь тронулась медленно проезжая вдоль бесконечно-длинной колонны сошедших на обочину солдат.

— Кто это? Русские? — близоруко прищурившись, спросила Тереза.

— Нет, Ваше Высочество, это, судя по всему, один из полков так называемого «ландвера» который барон Штейн устроил во всех провинциях своего самовольно провозглашенного государства! — присмотревшись, ответил их спутник.

— Это у них такие мундиры? Право, не отличить от русских! — с явственно слышимым презрением в голосе воскликнула баронесса фон Фосс.

— Это довольно разумно: так союзные войска не будут путать друг друга на поле битвы!

— Возможно. Но как же это унизительно — носить мундир своего врага! Видел бы это великий Фридрих! — горестно воскликнула королева Луиза. — Дорогой Карл — тотчас, без перехода, обратилась она к единственному в их компании мужчине — давайте ещё раз повторим наши доводы и аргументы!

— Ваше Величество, — приосанившись, произнёс тот. — Я убедил Ваше Величество принять участие в этой миссии, далеко не будучи уверенным в её успехе. Император Александр славится парадоксальностью своего ума — не зря он произвёл такое впечатление на господина Канта! Я сам, признаться не могу понять, как в одном человеке тяга к законности и порядку уживается с целым сомном самых вздорных якобинских идей! Право, невозможно предугадать, какие доводы способны влиять на него, а какие они будут иметь никакой силы; но всё же, нам следует попытаться…. Итак…

И господин с молодыми дамами пустился в пространные рассуждения о законности королевских династий и недопустимости разрушения существующих общественных устоев. Впрочем, господин этот, бывший ни кем иным, как главным министром и советником потерпевшего крушение прусского короля, по имени Карл Август фон Гарденберг. Именно он рекомендовал королеве Луизе добиться аудиенции с императором Александром, и всю дорогу от Кенигсберга до Берлина готовил её к беседе. Теперь, когда Эрфурт уже был так близок, он решил повторить урок, советуя проявлять любезность и говорить прежде всего как супруга и мать, избегая подчёркнуто политических тем, в то время как баронесса фон Фосс, не видя в этом разговоре ничего для себя интересного, подоткнула поудобнее подушки, которыми путешественники, сберегая бока, обложились со всех сторон, и задремала.

Впрочем, часа через два ей пришлось проснуться от восклицания одной из своих молодых спутниц:

— Ах, вот и Эрфурт! Путешествие показалось мне необычайно долгим!

Действительно, сначала потянулись бесконечно-длинные пригороды, а затем показался сам город, полосатый шлагбаум и будки часовых при въезде.

У заставы путешественниц уже встречало несколько высокопоставленных русских военных и чиновников Северо-Германского Союза.

Дверцы кареты открылась, внутрь заглянул полноватый длинноносый господин.

— Королева Луиза! Принцесса Тереза! Счастлив вновь видеть вас! — воскликнул он с энтузиазмом, которого явно не испытывал.

Молодые дамы, увидев его, дружно надули губки. Не дождавшись никакого ответа с их стороны, господин перевёл взгляд на другую сторону кареты, где сидели пожилая женщина и господин.

— Баронесса Фосс, боже! В Ваши годы не стоит совершать столь длительных и поспешных вояжей! — тотчас произнёс встречающий, завидев пожилую даму. Бросив же взгляд на Гарденберга, длинноносый тотчас смешался и едва лишь кивнул, очевидно, не ожидая от общения с ним ничего хорошего. Впрочем, баронесса фон Фосс тоже оказалась не склонной к конструктивному диалогу.

— Вы, должно быть, не поверите мне, барон Штейн, — сварливо прошипела старая карга — но я действительно всегда считала, что буду совершать лишь переезды от Берлина до Потсдама и обратно! Однако не по своей воле мне пришлось ехать теперь сюда от самого Кёнигсберга!

Герр Гарденберг и вовсе не удостоил барона ответом. На несколько секунд воцарилась общее молчание, прерванное той, которую назвали «прусской королевой». Глядя на длинноносого барона с особенным выражением лица, на котором читалась смесь разочарования и презрения, Луиза произнесла тоном, в котором гордость встречалась с чувством самопожертвования:

— Доложите Вашему императору, что Луиза, королева Прусская и Тереза, княгиня Турн-унд-Таксис, прибыли и ожидают аудиенции!

* * *

Нет, у меня не было решительно никакого желания встречаться с двумя этими дамами. Грядущая война поглощала моё время всё без остатка, к тому же надо было уделять время детям и государственным делам — как в Германии, так и в России. Кроме того, одна из дамочек представилась прусской королевой, в то время как я совершенно определённо дал понять, что никакого королевства Пруссия более не существует. Очевидно было, что Луиза прибыла с целью смягчить условия мирного договора для царственного дома Пруссии после катастрофического поражения в войне.

Моя же позиция заключалась в том, что раз Пруссия прекратила существование, то и никаких переговоров теперь быть не может. Королева прибыла в сопровождении Карла Августа Гарденберга и своей сестры Терезы, вышедшей замуж за князя Тур-унд-Таксис. Последнему я тоже имел несчастье отдавить ногу, причём даже не в связи с германским урегулированием.

Дело в том, что эти самые Турн-унд-Таксисы от века обладали имперской привилегией на содержание общегерманской почты. Обязанности свои они исполняли довольно посредственно, хотя услуги их были лучше, а цены ниже, чем можно было бы ожидать от многовековой монополии. Так или иначе, но теперь их привилегия пошла прахом: усилиями графа Николая Румянцева устраивали теперь общеевропейскую почтовую компанию, призванную принести в казну Российской империи известные барыши, а заодно навеки похоронить бизнес Турн-унд-Таксисов.

Тем не менее, законы галантности, принятые в этом веке, не позволяли мне просто отослать этих дам обратно в Кёнигсберг, даже не удостоив аудиенции. Здесь это сочли бы оскорбительным — примерно как в XXI веке высморкаться в гостях в занавеску. Поэтому уже вечером я передал через адъютанта Волконского самое любезное приглашение на ужин.

Королеве шел 25-й год. Она явилась в сопровождении сестры Терезы Турн-Унд-Таксис и баронессы Фосс, одетая в белое платье из крепа, украшенное серебряной нитью. Несмотря на усталость после долгой поездки и нервное напряжение, выглядела она просто прекрасно.

— Сударыня… поклонился я ей — когда вы вошли, я было подумал, что это ангел спустился с небес!

Обычно мои комплименты вполне адекватно действуют на женщин. Это понятно — я молод, красив, статен как Геркулес и строен как Апполон. К тому же «мое величество» — вероятно, самый могущественный мужчина на всём земном шаре, а трагическая гибель супруги еще и набрасывает на мою фигуру мрачный и таинственный ореол. Такое комбо смертельно действует на впечатлительные, живые натуры; однако, подняв глаза на Луизу, я увидел лишь, что она покраснела от досады. А всё потому, что я не назвал ее «Ваше Величество»!

— Однако, чем же я могу служить вам? — произнёс я, решив побыстрее перевести разговор в практическую плоскость. — Вы с вашим супругом столь гордо игнорировали меня, даже объявили войну — что же привело вас теперь?

Заметно волнуясь, то и дело оглядываясь то на свою сестру, то на баронессу фон Фосс, королева начала свою обличительную речь:

— Император, вы видите пред собою несчастнейшую женщину! Ещё недавно я была хозяйкой чудесных дворцов, матерью обширного семейства, признанной всеми державами Европы королевой Прусского королевства. И что же теперь? Наше королевство опустошено и расчленено; семья пленена интригами вашей шпионки Жеребцовой. Король, мой августейший супруг, подвергся угрозам от вашего графа Орлова и принужден был отречься от престола. Это чудовищное преступление вопиет к небесам! Как вы, наследственный правитель огромной империи, известный милосердием и галантностью, могли поступить так с нашей фамилией?

— Позвольте, позвольте, мадам! — прервал я это словесный поток. — Давайте восстановим историю событий. Ваша страна напала на нашу. Мы защищались, и так успешно, что сумели вас одолеть и полностью покорить. Что говорили в таком случае древние? «Горе побеждённым!». Мы лишь сделали с вами то, что вы не смогли сделать с нами. При этом, бывшие ваши подданные, видя очевидное банкротство политики Гогенцоллернов, получили возможность самим решать свою судьбу. Разве это не справедливо?

Луиза закусила губу от досады.

— Но позвольте — ведь разрушая прусское королевство, вы тем самым подвергаете сомнению и свою собственную власть! Ведь, если как вы утверждаете, у королей нет никаких наследственных прав и власть их зависит лишь от воли их подданных — значит, это суждение в полной мере относится и к Российской Империи! Разве не хотели бы вы передать трон одному из своих сыновей?

Я мысленно вздохнул: этот аргумент я слышал уже много раз ещё в прошлом году во время Общегерманского конгресса. У меня всё больше и больше складывалось впечатление, что я разговариваю с ручным попугаем герра Гарденберга…

— Нет, не хотел бы. И знаете, почему? Выбор своего предназначения — это изысканнейшее из наслаждений, самый драгоценный дар, какой только может быть у любого человека! Увы, королевские семьи его лишены: родившийся первенцем должен стать королём, не так ли? Определённо, мои сыновья не будут бедняками — и хватит с них. А возносить его сразу на высочайшую ступень государственной иерархии — значит лишать его счастья служить Отечеству на предыдущих, не сталь высоких постах. Кроме того не стоит забывать о такой прелестной штучке как гильотина. Если вы полагаете, что в такой дремучей стране, как Россия, или же в такой упорядоченной, как Германия это невозможно, то я сильно вас разочарую. Про французов тоже ещё недавно все говорили, что они до корней волос монархисты. Но это не помешало им свергнуть своего монарха и даже покушаться на его жизнь!

Луиза в отчаянии оглянулась на сестру. Возможно, ее взгляд придал ей сил продолжать наш спор.

— Император, но я вызываю к вашему милосердию! Моя семья полностью лишилась каких-либо доходов. Мы совершенно разорены! Семья моей сестры, княгини Турн-унд-Таксис, тоже испытывает невыносимые лишения. Власти Северо-Германского союза конфисковали почти всех их лошадей, а почта, сотни лет находившаяся в ведении этой благородной семьи, переходит ныне в управление вашего Меркурианского общества!

— Теперь идёт война, и лошади крайне нужны для армейских обозов. Несомненно, князь получит соответствующую компенсацию. Что касается почтовой деятельности — никто не воспрещает князю продолжать ее на прежних основаниях. В Союзе принята свободная конкуренция. Так что князь может совершенно спокойно соперничать с Обществом Меркурий, или же напротив слить своё дело с этой компанией, получив соответствующее количество его акций.

В глазах княгини Терезы я заметил огонёк некоторого интереса к такому предложению. Зато королева Луиза просто расплакалась.

— Боже мой! Неужели вы лишены всяческих чувств? Разве не любили вы свою жену? Разве не страдали вы, когда она погибла? Неужели вы испытав такой удар судьбы можете желать сколь гибельных последствий для других династий? Как мне быть? Посмотрите на меня! Я несчастнейшее существо на всём свете! Климат Пруссии отвратительнее, чем это можно выразить. Моё здоровье полностью разрушено!

Тут я почувствовал, как кровь забурлила в жилах. Упоминание о гибели Наташи больно ранило меня, поэтому я ответил, наверное, резче чем следовало бы:

— Сударыня, мне неудобно про это говорить, но… Но вам стоило бы поменьше рожать. Тогда ваше здоровье было бы крепче! Что касается Вест-Пруссии, то я видел там философа Канта, подходящего к рубежу восьмидесяти лет. И это несмотря на то, что в обычае этой страны употреблять в пищу такую дрянь, как жареные вороны! Вас еще не угощали подобным образом? Жуткая гадость, не советую даже пробовать! А еще вы явно не были в Сибири. Вот где климат — так климат! А ведь там тоже живут люди…

При упоминании Сибири Луиза страшно побледнела, и я сразу понял, что допустил бестактность.

«Ну вот. Завтра же все будут рассказывать, как император Александр пугал бедную женщину ссылкой в Сибирь!» — корил себя я, заметив, как растерянно переглядываются королева Луиза с княгиней Терезой.

— Ваше Величество, люди живут и в пустынях, и в жаре Борнео, и даже на краю света, среди вечных льдов — однако это не значит, что я должна или готова повторять их подвиги! — вся покраснев от гнева, произнесла Луиза. — Что же касается моих детей — рожая их, я исполняю свой долг перед Отечеством и супругом. Право же, не стоит считать меня легкомысленной самкой!

— Сударыня я ещё раз говорю вам — с досадой отвечал я — или Европа (и вы в том числе) примите мою точку зрения на государственное устройство современных держав, или равнина Германии будут залиты кровью её сынов и дочерей, а гильотина или её будущий аналог будет работать у вас без передышки. Или я, или якобинцы — другого выбора у вас нет! Возможно, вы этого сейчас не понимаете, но поверьте: когда это станет очевидно для всех и каждого -будет уже поздно! К тому времени вы обнаружите себя стоящей на эшафоте в окружёнии тысяч своих бывших подданных, с ненавистью выкрикивающих одно только слово: смерть!

Вот что вам действительно стоило сделать — так это предотвратить ту несчастную войну 99-го года, когда ради английских денег ваша страна оказалась низвергнута в прах. Ведь мы не нападали на вас — вы сами позвали казаков в Берлин, а жолнежей — в Познань, Варшаву и Лодзь! Вот объясните мне, как же Пруссия позволила себе такую неосторожность напасть на Россию, да еще и в то время, когда мы ничем не угрожали вам?

— Увы, Ваше Величество… Я не принимала такого решения. Война — это мужские дела.

— Но вы говорите здесь от лица всего дома Гогенцоллернов! Именно поэтому я могу требовать от Вас ответа!

Лицо Луизы приняло упрямое выражение.

— Что же, Ваше Величество! Если говорить от имени нации — скажу одно: с лава Фридриха Великого ввела нас в заблуждение по поводу наших средств!

Услышав такое, я окончательно взбеленился.

— Чёрт побери! Что вы такое несете? Средства — это одно, а намерения — другое. Вот я сейчас могу свернуть вам шею, и мне за это ничего не будет. Но у меня нет такого намерения. Вы что, действительно считаете, что для нападения на другую страну достаточно лишь способности вашей стороны одержать над ней победу? Раз так, то, пожалуй, Россия может в несколько лет сделаться хозяйкой всей Европы! Понимаете ли вы это? Понимаете ли вы, что если бы не ваше нападение на мою страну, я находился бы сейчас в Петербурге, занимаясь совсем другими делами, а моя жена…. Моя жена была бы жива! И вот теперь, когда мертва она, мертвы десятки тысяч русских, поляков и сотни тысяч пруссаков, (и всё это лишь потому, что вы сочли себя способными победить Россию) и вот теперь вы мне заявляете «Ах, ну раз мы проиграли — так давайте передвинем границу на 10 вёрст и будем вести дела как обычно!» Нет! Нет и еще раз — нет! Пруссия напала на Россию — и все, Пруссии более не существует! Иное стало бы оскорблением для сотен тысяч погибших в этой войне!

И поверьте мне, французам повезло в том, что они объявили войну Северной Германии, а не России. Напади они прямо на нас — я не сложил бы оружие до полного уничтожения их государственности!

Кажется, я говорил это слишком эмоционально. Кажется, на глазах моих даже выступили слёзы…

Луиза покинула меня, уткнувшись в носовой платок. Тереза посматривала в мою сторону с некоторым изумлением и даже сочувствием; баронесса фон Фосс кинула напоследок истинно змеиный взгляд.

Но что-то подсказывало мне: разговор этот — совсем не последний…

Глава 5

Тем временем стали подтягиваться мои гражданские министры и дипломаты. Первым приехали Иван Богданович Барклай-де-Толли, министр промышленности, и Александр Строганов, министр финансов. Последний, как оказалось, находился в Потсдаме, и, узнав о моем прибытии в Эрфурт, безо всякого вызова поспешил навстречу.

Граф Александр Сергеевич Строганов был старейшим членом моего кабинета — ему шел уже седьмой десяток. В прошлое царствование он запомнился большими расходами, делаемыми из любви к искусствам и меценатства, и в то же время — исключительным умением вести дела. Екатерина Великая, представляя его австрийскому императору, когда-то изволила пошутить: «вот человек, что весь век свой хлопочет, как бы ему разориться, да никак не может в сём преуспеть».

Тем не менее, подробный его отчёт показал, что дела наши обстоят очень и очень неоднозначно.

Прежде всего, в империи снизились налоговые поступления. Более 800 тысяч крестьян в последние три года переселились из своих родных мест в Тавриду, Новороссию, Поволжье и предгорья Северного Кавказа. Все эти переселенцы, естественно, уже не платили подушную подать по месту своего прежнего жительства, а на новых землях для них действовали налоговые послабления. Более того, свободный режим перемещения привёл к тому, что многие крестьяне покидали деревни ради подработки в городах, да так и пропадали там, исчезая из поля зрения фискальных органов. Конечно, в рамках волости действовала «круговая порука» на уплату подушных податей, но практически это влекло лишь рост недоимок.Это был крайне тревожный знак. Конечно, недоимки случались и ранее — когда я пришел к власти в конце 1796 года, только по подушным платежам пришлось простить 7 миллионов недоимки. Но то, что в мирное время казалось лишь досадным недоразумением, во время войны с первоклассной европейской державой становилось совершенно недопустимо!

— Пусть волости конфискуют у таких крестьян земельные наделы, выводят их отдельным клином и продают с торгов! — рассвирепев, приказал я.

— Ваше Величество — втянув голову в плечи, сконфуженно произнёс АлександрСергеевич, — но по действующему Основному закону такого рода решения есть привилегия Верховной Думы и Правительствующего Сената!

Чёрт. Я и забыл, что теперь законы такого рода надо проводить через представительные органы. Сам себе создал этакий геморрой, сам об него и спотыкаюсь….

— Инициируйте процедуру принятия законопроекта! — недовольно отрезал я. — Что у нас далее?

Оказалось, последний год, к тому же, сильно сократились таможенные поступления: после вступления в силу договора с Англией о беспошлинной торговле большая часть товаров поступала в Империю без какого-либо обложения. И это, в свою очередь, проделало изрядную дыру в бюджете.

Конечно, последние годы мы получили немалые средства за счёт удачных сделок с Англией, доходов от чайной монополии и многого другого. Поступила нам и часть прусской контрибуции. Но всё это разовые суммы, они растворяются без следа в общем потоке расходов. Большая же часть контрибуционных денег теперь обращена на формирование армии Северо- Германского союза; а часть суммы была по политическим причинам прощена. Это всё означало, что новых поступлений из Германии ожидать не приходилось.

Спасало нас теперь только одно: уральское золото. Налаженная несколько лет назад добыча россыпного, «песошного» золота нарастала с каждым годом и в 1800 году составила уже более тысячи четырёхсот пудов; это, без малого, двенадцать миллионов рублей. Немало добыли в Калифорнии, но эти средства до Петербурга никогда не доходили — они были задействованы в торговле с Китаем, а еще применялись для финансирования наших тихоокеанских проектов.

Итак, с финансами дела обстояли сильно «не очень», а война с Францией не обещала быть ни быстрой, ни лёгкой.

Ещё через две недели в Эрфурт в одном экипаже прибыли господа Кочубей, Модерах, и адмирал Мордвинов.

Адмиралбыл вызван мною первым. Не откладывая дела в долгий ящик, я сообщил, что именно его вижу на посту канцлера.

С Николаем Семеновичем я уже был знаком по своим делам в качестве президента Морской Коллегии, и знал его как вполне толкового администратора и военачальника. Конечно, оставалось только гадать, каков он будет в качестве главы правительства; ведь такой должности он никогда ещё не отправлял. Впрочем, рассуждал он очень грамотно и дельно: как мне донесли, именно пылкими речами либеральной направленности адмиралу и удалось убедить наших свежеиспечённых «парламентариев» в своей дееспособности как потенциального канцлера Империи. Причём в некоторыхотношениях он казался даже более смелым и заходил дальше, чем я сам!

Так или иначе, а встреча с кандидатом на должность главы правительства была, конечно же, приоритетной задачей, и уже на следующий день после его появления в Эрфурте я вызвал Мордвинова для собеседования.

— С благополучным прибытием! — приветствовал я его. — Скажите, какую задачу вы на посту канцлера видите наиболее неотложной и важной?

Николай Семенович прежде всего самым верноподданным образом поклонился, затем, собравшись с мыслями, стал излагать свои соображения, давно, видимо, им обдумываемые.

— Прежде всего, надобно всячески защитить личные права и свободы подданных Вашего Величества. Человек без личной свободы всегда малодеятелен. Начатые реформы, столь благотворно повлиявшие на низшие слои населения, должны быть продолжены. Такоже, человек без непоколебимых прав собственности всегда нерадив. Надобно твёрдо соблюдать гражданские права, но притом, никакоеправо не получает твердого основания, как с приобретением богатства, личной свободы и обеспечения личной собственности. И здесь, Ваше Величество, весьма важна надёжная их защита! У нас же ныне число судебных дел, ждущих разрешения, не токмо не уменьшилось, но еще более возросло!

— Как так? — поразился я. — Уж мы создали и Высший суд, и суды присяжных, а воз и ныне там?

— Полагаю, Ваше величество, что дело упирается в запутанность самого русского законодательства. Ведь и в гражданской, и в сфере уголовного судопроизводства все основывается на Уложении 1649 года, к коему за истёкшие полтораста лет присовокупили бесчисленное множество манифестов и указов, часто весьма противоречащих друг другу! Судам трудно разобраться в деле, пользуясь таким нескладным законодательным материалом. Законы должны быть просты и легкоупотребимы — сие знали и говорили еще древние греки!

Да…. Как говаривал Пётр I, от старых блох трудно избавиться! Что же, пора принимать решительные меры!

— Николай Семенович, давайте поступим так: я даю вам Сперанского, и вы в ближайший год создаете проект Гражданского уложения, а на следующий год — Уложение о наказаниях уголовных и исправительных. Как только эти законы выйдут, утверждаем их в Верховной Думе, в Сенате, вводим в действие, и все старые, запутанные законы, какие только не есть — отменяем напрочь!

В глазах Мордвинова мелькнул испуг — такой решительности он, видимо, не ожидал — но возражений не последовало.

— Ладно, с законодательной сферой понятно. Давайте перейдём к экономическим делам. Какие меры вы намерены принять в первую очередь?

— Полагаю, Ваше Величество, что первое богатство государства должно состоять в числе народа. Правительству надобно всячески способствовать преумножению населения, но притом — придумывать способы к его изобильному прокормлению и к обеспечению будущего его благосостояния, ибо приумножение народа полезно токмо тогда, если каждый доволен своим бытием и жизнь его не подвержена нищете, наготе, гладу! Притом, благосостояние частное есть начало и основание общественного. Надобно дать народу возможности обогащаться, и тем возвышать общее благо. Когда капиталы обратятся на общеполезные предприятия, когда все то, что доныне большею частию мы у чуждых народов заимствовать принуждены, производимо будет внутри пределов наших, тогда токмо взойдет Россия на степень предназначенного ей совершенства, и тогда лишь сможет она ступить в сравнение с теми державами Европы, кои в течение веков и с великими усилиями успели сего достигнуть. Ныне мы достигли многого на сём пути, и надобно нам продолжать всячески развивать богатства частные. Правительство, которое в богатстве частном усматривает и свое процветание, дает полную свободу промышленности всякого рода, достигает богатства и изобилия в казенных доходах, ибо из богатого источника возможно почерпать многое! У нас же теперь дела с преумножением богатства весьма нехороши…

— Отчего же? — угрюмо спросил я.

Мордвинов доложил, что в последние годы весьма ухудшилось положение дворянства. Мало кто из них сумел приспособиться к новым условиям, и большая их часть по-прежнему жила с доходов от поместий, ныне сильно уменьшившихся. Правда, возникло несколько неожиданных последствий: так, за отсутствием средств дворяне стали активнее поступать на службу, и на военную, и на гражданскую государственную, и даже на частную — в нарождающиеся, разного рода, купеческие и промышленные компании. Многие начали понимать, что сколь-нибудь значимые средства можно добыть лишь в промышленности, торговле и финансах, и начали отдавать сыновей на технические факультеты Московского, а также недавно появившихся Северо-Западного, Харьковского и Казанского университетов, в Санкт-Петербургское Коммерческое училище; многие, наслушавшись бывалых моряков, поступали в Морской корпус и школу гражданских моряков в Английском дворце. Ну и, наконец, растущая и победоносная армия поглощала немалое число молодых дворян, традиционно склонных к этому почётному в обществе занятию.

— И что вы планируете сделать для возрождения дворянского благополучия? Вернуть крепостное право не предлагайте — такого я не допущу!

Николай Семенович возмущенно замотал головой.

— Ваше Величество! Нет никакой необходимости прибегать к столь отчаянным мерам! Частная польза и частное обогащение суть основание всеобщего процветания! Главной обязанностью своею, как канцлера я вижу сохранение капиталов в целости их. Истребление одного частного капитала влечет за собой не только разорение и бедность многих частных людей, но и причиняет невозвратимую потерю и для государственного казначейства! Надобно всецело преумножать капиталы, устроить для них частные банки и разного рода сберегательные кассы! А из капиталов надобно ссужать тех, кто восхочет открыть разного рода промышленные заведения. Взирая на всю обширную площадь России, простирающуюся от города Архангельского до Астрахани, от западной границы до восточной, нельзя ни под каким видом оспорить, чтобы на ней не было множества мест таких, где фабрики с удобством и величайшими выгодами заведены быть могут! Дворянам лишь нужно более времени, дабы осознать, куда им надобно теперь прилагать свои усилия!

Итак, со слов Мордвинова выходило, что он сохранит мою экономическую политику. Меня это более чем устраивало.

— Хорошо, приготовьте законопроект касательно банков и иных финансовых заведений. Особое внимание обратите на механизм взыскания просроченных долгов. У нас уже много денег было роздано зря — нужно прекратить эти злоупотребления!

Затем мы переговорили о кандидатурах министров. Румянцев и Модерах сохраняли свои места, причём оба они становились вице-канцлерами — заместителями Николая Семёновича. На место главы «Общества Меркурий» Николай Семенович прочил Александра Николаевича Радищева, занимавшего доселе место начальника Департамента Таможенного дела в Министерстве Коммерции.

— Нет, Радищева я предназначил на другое место — пояснил я Мордвинову. — Как вы, должно быть, знаете, сейчас мы приступаем к присоединению в наши владения полуострова Малакка, Новой Голландии, которую теперь следует называть «Южная Земля» — Австралия, и Луизианы. В Малайе, как вы знаете, имеются обширные оловянные копи — следует заняться расширением этих промыслов. Также, имеется прекрасная возможность устроить там хлопковые плантации, выращивать сахарный тростник, кофе и индиго. Последнее особенно важно — этот краситель идёт на покраску мундиров наших солдат. Губернатору Муловскому даны на сей счёт необходимые указания.

Далее мы заговорили про наши заморские колониальные приобретения. Здесь нам предстояло сделать три важные вещи: во-первых, как уже сказано, оккупировать территорию полуострова Малакка, передаваемую нам англичанами согласно прошлогодних мирных соглашений. Во-вторых, утвердиться в Луизиане, и, в третьих, пора было заняться Австралией.

Австралия — целый материк, требующий изучения. Нам следует устроить поселения на южном берегу, в самом благоприятном климате, (предположительно там, где в известном мне мире располагался Мельбурн) и исследовать как побережье, так и глубины этого континента. Для этой цели нанят немецкий путешественник и естествоиспытатель Александр фон Гумбольт. Он должен прибыть теперь в Сингапур, куда для путешествия по австралийским пустыням направлены персидские верблюды и погонщики-парсы.

Что же касаемо до Луизианы, принятой в аренду от Испании (соглашение это держалось в тайне, так что официальной процедуры ещё даже не состоялось), то в это недавнее наше приобретение мы собирались силами Добровольного флота организовать перевозку эмигрантов из Европы. Высадив в Новом Орлеане, мы будем отправлять их пароходами вверх по Миссисипи, принимая плату за перевозку маисом, пшеницею и хлопком, которые мигранты вырастят на новых землях. Губернатором Луизианы я собираюсь назначить Радищева.

— Кого же можно поставить на почтовое ведомство? — осведомился Мордвинов.

— Со дня на день я жду приезда в Эрфурт Семена Романовича Воронцова. Он, как вы знаете, освобожден от обязанностей посла в Лондоне, и ныне свободен для назначений. Вот ему-то и предложите сей пост!

— Да. Семен Романович, я уверен, прекрасно справится.

— Кстати, Александра Романовича, я полагаю, тоже можно вернуть из ссылки. Кстати, где он ее отбывает?

— В своих Костромских имениях, Ваше Величество!

— Предложите ему возглавить Западно-Сибирское наместничество. Да, и чем теперь занят Александр Александрович Саблуков? Он мог бы возглавить компанию «Русский Дом», а то Николай Петрович Румянцев уже разрывается на куски!

Саблуков этот был примечательной фигурой. В так и не состоявшееся царствование Павла I он должен был поспорить с императором по поводу окраски мундиров, за что оказался в опале. Конечно, теперь уже трудно сказать, кто там был прав, а кто- нет, но сам факт того что Александр Александрович, отстаивая свое мнение, осмелился спорить с императором, определенно, говорил в его пользу!

— Он возглавляет Департамент Землемерия, Ваше Величество!

— Эта должность явно мала ему. Давайте назначим его на «Русского дома»

— Будет исполнено, Ваше Величество! А кого следует назначить на место директора — распорядителя Добровольного флота?

— Адмирал Пустошкин, определенно, справится с этой задачей.

Затем мы обсудили предстоящую совместную работу. Я ещё в том году я хотел поехать на Урал, дабы своими глазами ознакомиться с работой местной горный промышленности. Но если в прошлом году мне помешала война с Пруссией и Конгресс, то в этот раз от поездки пришлось отказаться из-за нависшей над нами угрозы войны с Францией.

Наконец Мордвинов раскланялся, а я некоторое время печально размышлял о случившемся. Как же не вовремя случилась эта война! У нас были все предпосылки для успешнейшего роста промышленности: огромная германская контрибуция и золото Урала должны были подстегнуть и заводское, и дорожное строительство, и многое-многое другое. А теперь мы вместо этого вынуждены вновь воевать, сжигая деньги в топке военных расходов… Я уж не говорю о гибели Наташи. Чёрт бы побрал этих выскочку Жубера и старого сукина сына Сийеса!

Глава 6

— Да откроют они нам, наконец?

Ранним утром у дома Уильяма Питта-младшего остановилась прекрасная, на резиновом ходу коляска, откуда вышли четыре джентльмена. Немногочисленые зеваки, для которых подобные визиты к дому бывшего влиятельного премьер-министра были далеко не в новость, тут же узнали среди них лорда Гренвилла — родственника сэра Уильяма — и восходящую звезду английской политики, лорда Каслри; причём первый, в течение десяти минут названивавший в дверной звонок, уже начинал терять терпение.

Наконец за дверью явственно загремели ключи — на вызов колокольчика явился Сидней, бессменный камердинер Уильяма Питта-младшего. Одетый в старомодный сюртук, напудренный парик с тупеем, он буквально олицетворял собою респектабельность доброй старой Англии времен королевы Анны.

— Любезный, — нервно произнёс лорд Гренвилл — мы с лордом Каслри прибыли к твоему хозяину по срочному делу. Будь добр, поторопи его, ибо дело не терпит отлагательств!

Дворецкий окинув взглядом ранних визитёров, обещал тотчас же доложить, и, неодобрительно покачивая головой с видом «ну господа, вы же знаете сами, что явились слишком рано» отправился к своему патрону.

Уильям Питт уже проснулся и сидел на оттоманке в атласном тёмно-синем шлафроке. Рядом на изящном письменном столике, изрядно потемневшем от постоянно засыхавших на нём потёков красного вина, стояло и лежало несколько пустых бутылок из-под портвейна и хереса, очевидно, опустошённые прошлым вечером. При виде этого зрелища Сидней мысленно вздохнул: никогда не отличавшийся трезвеннической жизнью сэр Уильям последние месяцы перешел все границы, иной раз опустошая по восемь бутылок в день. «Этак он, пожалуй, перейдёт на джин, и кончит, как большинство лондонских бедняков — преждевременной и жалкой смертью» — подумал камердинер, но, убирая остатки вчерашней невоздержанности хозяина, разумеется, не произнёс ни слова.

— К вам лорд Гренвилл, сэр! С ним лорд Каслри и еще два джентльмена, сэр!

Питт устало потёр узкой ладонью воспалённые, с глубокими коричневыми тенями глаза.

— Что за господа? — тяжело подняв голову, спросил он, сделав это голосом человека, которому проще умереть, чем выйти к гостям. Сидней понял, что вопрос касается незнакомых ему гостей — ведь лорды Гренвилл и Каслри были прекрасно известны Питту.

— Не знаю, сэр! — сдержанно отвечал камердинер. — По виду — иностранцы, сэр!

Тяжело вздохнув, сэр Уильям поджал губы, явно мысленно пытаясь смириться с необходимостью вставать и вести умные речи

— Сидней, отправляйтесь к визитёрам и сообщите, что я приму их в гостиной через четверть часа. Затем подайте мне горячей воды для умывания и мой тёмно-зелёный сюртук.

Умывшись и одевшись, мистер Питт разительно применился. Его высокая, неуклюжая костлявая фигура казалось, выросла вдруг до самого потолка и теперь дышала достоинством; резким движением сэр Уильям вздёрнул голову, натягивая на лицо маску холодного высокомерия. Пройдя в гостиную и устроившись в кресло у камина, он скованно, но благосклонно кивнул Сиднею.

— Проси джентльменов войти! — произнёс он тоном, которым можно было бы заморозить Северное море.

Вскоре визитёры предстали перед бывшим премьер-министром.

Лорд Гренвилл, двоюродный брат Уильяма Питта, как и тот, с юности занимавший место в Палате Общин, уже успел побывать ее спикером и даже министром иностранных дел; но, несмотря на родство с Питтом, старался занимать независимую позицию.Это позволило ему занять в новом правительстве Аддингтона место министра внутренних дел; но, разумеется, он сохранял контакт с о своим опальным родственником. Лорд Каслри, тоже довольно молодой политик, сделавший имя на ирландском урегулировании и вполне преданный Питту, — настолько, что они считался почти родственниками; но еще двое — полноватый господин в одежде, характерной для континентальной Европы ихудощавый немолодой субъект с обширными залысинами — были Питту незнакомы; а ведь он знал всех, или почти всех в Англии, кто имел хоть какой-то вес и значение!

Впрочем, секрет вскоре раскрылся.

— Сэр Уильям, эти господа прибыли к нам с континента. Господин Гаугвиц — бывший первый министр низложенного прусского короля Фридриха- Вильгельма; герр Гарденберг — бывший полномочный министр в земле Ансбах — представил незнакомцев лорд Каслри.

— Чем обязан, господа? — холодно произнёс Питт, окидывая посетителей отчуждённым, надменным взглядом.

— Уильям, — произнёс лорд Гренвилл, оглянувшись на своих товарищей — положение просто отчаянное! Как вы знаете, Аддингтон убедил Его Величество подписать союзный договор с Россией, согласно которого мы выплатим этой империи двадцать миллионов фунтов в течение ближайших шести месяцев, и еще шестьдесят миллионов — до конца этого года. Это чудовищная сумма; и мы обязаны будем отдать ее человеку, безжалостно потопившему наш флот всего лишь полтора года назад!

Пока Гренвилл рассказывал эти новости, лорд Каслри постоянно посматривал на бывшего премьер-министра. Питт казался высокомерным и совершенно безучастным. Впрочем, сэр Роберт, не один год деля с ним парламентскую скамью, прекрасно знал, что он всегда выглядит так, когда речь идёт о политике.

— И среди уважаемых членов Палаты Общин, и в среде наших друзей в Сити крепнет убеждение, что союз с Россией — это последнее, что следовало сделать Англии! — продолжал между тем Гренвилл. — Их торговые привилегии разрушают нашу торговлю: печально известная компания «Русский дом», что, по слухам, принадлежит самому царю, и уже ставшая причиной разорения множества торговцев, под видом русских завозит в Лондон множество товаров, выпущенных в третьих странах и даже во Франции! Наши расходы на поддержание их вооружённых сил огромны и совершенно не соответствуют возможностям нашего казначейства. Все опасаются неизбежности введения новых налогов; завтра в Палате Общин обсуждается правительственный законопроект о налогообложении всех городских строений, имеющих более восьми окон, но ходят упорные слухи, что этим дело не обойдется… Нам не хватает вас, Уильям, вашего здравомыслия и веского слова на заседаниях! Вы должны поддержать нашу борьбу против этого чудовищного, противоестественного альянса льва и медведя!

Сэр Уильям лишь холодно пожал плечами.

— Я не склонен судить за этот союз Аддингтона. Не стоит заблуждаться, господа — наша страна отчаянно нуждался в русской поддержке против Франции. Ни я, ни кто-то другой в Палате Общин не представляем себе, каким еще способом может быть разбит галльский Молох! Теперь, когда Австрия разгромлена французами и на Апеннинах и в Баварии и подписала унизительный мир, а Пруссия уничтожена русскими вплоть до того, что королевская семья оказалась в их плену, в Европе просто нет иной силы, которую можно было бы противопоставить Парижу. Тут, господа, я полностью согласен с премьером Аддингтоном. Чёрт побери, да я и сам бы с удовольствием подписал с русскими союзный договор — ведь если хочешь победить чёрта, надобно самому стать чёртом! Но, с другой стороны, решительно никто в Англии не заинтересован в том, чтобы одна гегемонистская страна сменила другую, или чтобы Россия была наделена ролью арбитра Европы!

Лорд Каслри беспокойно оглянулся на немцев и перешел на французский — очевидно, пруссаки не знали английского и не могли понимать, о чем идёт речь.

— Сэр Уильям, вы не слышали, должно быть, последних новостей из Германии. Как вы знаете, еще в прошлом году русские сформировали из остатков прусских и саксонский сил армию, горделиво величав ее «Вооружённые Силы Северо-германского союза». Тотчас после создания на обломках Королевства Прусского этого скороспелого и странного государственного образования были произведены дополнительные воинские наборы; и ныне, как говорят, силы Союза насчитывают более ста тысяч солдат, проходящих самую тщательную и скорую переподготовку под началом известного своею опытностью и военными дарованиями графа Суворофф. Так вот, по данным наших источников, в среде этих военных созрел заговор в пользу императора Александра! Они желают отрешить от власти бундеспрезидента Вильгельма, не пользующегося никаким доверием в военной среде, и предложить Александру возглавить Северогерманские земли, провозгласив Германскую империю! Господа Гаугвиц и Гарденберг, уведомленные доброжелателями об этом чудовищном плане, поспешили связаться с нами, и тотчас прибыли в Лондон. Прошу вас, господа!

Немцы переглянулись, перебросившись между собой парой фраз по-немецки. Затем герр Гарденберг, откашлявшись, произнёс:

— До меня дошли сведения от бывших офицеров Королевской прусской армии, в среде которых еще сохраняется верность нашему вероломно плененному королю, о том, что среди чиновников и офицеров Северо-германского союза распространяются разговоры о неспособности президента Вильгельма и необходимости устроения дел в Союзе «на более прочном монархическом основании». При этом император Александр называется в качестве лучшего кандидата на верховную власть. Центром заговора является обер-президент барон фон Штейн, как известно –второй человек в иерархии Союза. Неизвестно, является ли вся комбинация плодом раздумий самого барона Штейна, или это результат интриг русского посланника Колычова, но сейчас важно другое: заговор этот весьма близок к кульминации. Как только последуют первые военные неудачи — а они несомненно будут, ведь в деле участвует сильнейшая в мире французская армия под командованием самого Моро — как заговорщики тут же выступят и поставят русского царя германским императором!

Питт слушал Гарденберга с безучастным видом; в продолжение всего разговора ни один мускул не дрогнул на его лице. Наступило молчание.

— Последствия этих событий — вмешался в разговор министр Гаугвниц — легко предсказуемы. После более чем вероятного поражения Франции ваша страна столкнётся с ещё более чудовищным монстром, — объединенной Русско-немецкой империей, под началом несомненно талантливого, но совершенно непредсказуемого человека! Прошлогодний Германский Конгресс показал, что этот молодой монарх сочетает в себе как высокое человеколюбие, так и истинно якобинскую беспринципность; с его благословения сотни князей и тысячи имперских дворян лишились своих владений! Теперь эти несчастные влекут самое жалкое существование, перемещаясь от одного двора к другому и нигде не находя сочувствия своим несчастьям. Австрия бессильна после прошлогодних поражений и лишь в ярости наблюдает, как новые власти Германии разрушают остатки имперских учреждений; Пруссия повержена в прах, Франция поражена революционным безумием, остальные просто бессильны… У них есть лишь одна надежда — на Англию; но союз вашей страны с Россией лишает нас и этого последнего шанса на справедливость!

Напрасно посетители пытались прочесть что-либо на каменном лице бывшего премьер-министра — казалось, булыжники мостовой были более красноречивы, чем этот надменный субъект.

«Как же он высокомерен, — с сожалением подумал лорд Гренвилл. — И в то же время — какой выдающийся ум!»

— Не желаете ли выпить кларету? — наконец вымолвил Питт, с видом, будто он только что вспомнил о своих обязанностях гостеприимного хозяина, и теперь с крайней неохотой пытается быть любезен.

— Благодарю, но, кажется, для вин еще слишком рано. Как полагаете, Роберт? — спросил Гренвилл, беспокойно оглядываясь на Каслри.

Немцы тоже с недоуменным видом отказались от вина. «В этом Лондоне одни пьяницы и торгаши» — явственно читалось на их благообразных респектабельных физиономиях.

— Знаете, Уильям, а я, пожалуй, не отказался бы! — вдруг заявил Роберт Каслри, понимающе улыбнувшись Питту.

Сидней, в почтительном полупоклоне ожидавший распоряжений, тотчас же бросился к буфету, откуда извлёк большой богемского стекла графин, полный рубиновой жидкости.

Питт и Каслри приложились к бокалам — первый выпил всё д дна, другой лишь слегка пригубил. По бледному лицу бывшего премьер-министра разлился румянец, в глазах появился блеск.

— Господа — наконец негромко произнес он. — На самом деле я полагаю, что ситуация очень скоро обернётся в нашу пользу. Провидение явно на вашей стороне! Война между столь мощными континентальными державами с очевидностью не может быть ни простой, ни быстрой. Рано или поздно, как это обычно бывает, когда в схватке сходятся два равных по силам противника, они истощат друг друга. И в этот момент, господа, на сцену вновь выступит Австрия!

Услышав это, немцы недоумённо переглянулись.

— Но, герр Питт, Австрия слаба… — начал было возражать Гаугвиц, но Питт ледяным взглядом прервал его.

— Да, Австрия сейчас слаба, но теперь, когда один ее сосед повержен, а два других, судя по всему сцепятся в смертельной схватке, у неё появится время накопить силы. Мы все здесь прекрасно понимаем, что в Вене в равной степени ненавидят и ту, и другую сторону нынешнего конфликта. Французы уже дважды наносили австриякам поражения, лишив их владений в Италии. Русский царь, столь неуклюже вмешавшийся во внутригерманскую политику, вызвал справедливый гнев Венского кабинета, неосмотрительно разрушив Священную римскую Империю германской нации. Кроме того, пропагандируемая им политическая система крайне губительна для Австрийского дома, чьи владения составлены из столь разнородных земель! Налейте ещё, Сидней!

Камердинер дисциплинированно вновь наполнил бокалы.

— Пока две стороны — продолжил Питт, с удовольствием пропустив несколько глотков — уничтожают и истощают друг друга, Австрия будет копить силы. Полагаю, мы поможем им, предоставив некоторое денежное воспомоществование… А затем наши державы — Англия и Австрия — выдвинем воюющим совместный ультиматум: заключить мир при нашем посредничестве и на наших условиях! Страна, которая не согласится с этим требованием, будет атакована во фланг возрождёнными австрийскими силами. Поскольку Австрии в это время будет у нас на полном содержании, условия мирного договора (а значит, и всё послевоенное устройство Европы) будет целиком и полностью продиктовано нами. Конечно, если в это благословенное время премьер-министром буду я, а не мистер Аддингтон, результаты будут намного более впечатляющими… хотя, думаю, в такой ситуации даже Генри вполне справиться!

Услышав это, гости вздохнули с облегчением; англичане заулыбались, и даже каменные лица немцев несколько разгладились. Если мистер Питт видит выход из ситуации — значит, всё совсем не безнадежно!

Поговорив ещё некоторое время посетителей удалились. И Питт остался один — наедине с Сиднеем и графином кларета. Лёгкая змеиная улыбка играла на его бледном челе; чувствуя как по телу разливается тепло, сэр Уильям размышлял о будущем, причём впервые за долгое время он делал это с заметным удовольствием.

'Генри не сможет выплачивать субсидию русским, не прибегая к экстраординарным налогам — с холодным злорадством думал он. — Казна истощена предыдущими расходами на военные действия; кроме того полным ходом идёт восстановление Королевского флота, столь сильно пострадавшего во время той несчастной экспедиции в Балтику. Сити уже больше не даёт короне взаймы на прежних условиях, и Аддингтон вынужден будет ввести подоходный налог! Это неминуемо обрушит его популярность среди торговцев. А потом, когда русские победят — а они, вернее всего, победят — газеты зададутся вопросом: как же случилось так, что на английские деньги и с английской помощью на Континенте возникла гигантская двуединая монархия, мощи которой совершенно нечего противопоставить? Как только Франция падёт, мы вновь окажемся в состоянии войны с Россией, ведь она чудовищно усилится, разрушая остатки европейского равновесия! В Палате Общин разразиться грандиозный скандал; кабинет Аддингтона падёт, и тогда король вновь обратится ко мне… Я снова стану премьер-министром, и вот тогда-то комбинация с Австрией будет более чем уместна! Мы пообещаем им Валахию, Молдавию, да что там — все Балканы — лишь бы они разгромили ослабленных русских. Очевидно, придётся привлечь и остатки французских сил; впрочем, когда у власти окажется Людовик XVII, это будет более чем возможно! Союз Австрии, Англии и Франции, дополненный внутренней оппозицией в среде германского дворянства, сможет отбросить Россию обратно, к ее историческим границам, тем, что были двести лет назад…

Лишь бы мосье Талейран выполнил то, что обещал и за что ему давно уже было заплачено…

* * *

Через несколько дней до Питта дошло известие, что русский посол Толстой добился успеха: Российская империя обязалась выставить 120 000 солдат, а Англия — выплатить 40 млн. фунтов за первый год и по 12 миллионов — каждый следующий год войны, если за год с Францией не удастся сладить и дальнейшее финансирование окажется необходимо. Но текст соглашения до поры оставался секретным.

Русские чего-то ждали.

Глава 7

Интерлюдия

В сумрачном кабинете Министерства иностранных дел, где густой табачный дым смешивался с ароматами старых пергаментов и дорогих чернил, министр Шарль-Морис де Талейран-Перигор в задумчивости водил пальцами по позолоченному краю письменного стола. Напротив него, почтительно склонив голову, сидел его верный секретарь, месье Шарль Арнье, чья стройная фигура казалась почти призрачной в свете дрожащих свечей.

— Месье Арнье, — голос Талейрана был мягок, но исполнен того ледяного оттенка, который его подчинённые давно научились распознавать как грозный признак грядущей бури, — мы стоим на грани великого перелома. Северо-Германский союз оказался куда крепче, чем предполагали наши консулы. А Жубер… Ах, бедный Жубер. Он хороший солдат, но не государственный муж.

Арнье кивнул, записывая каждое слово своего господина. На министра Талейрана очень нечасто снисходили такие моменты откровенности; и Шарль Арнье очень ценил их.Он знал, что эти беседы порой предвосхищали грядущие перемены, иногда — грандиозные и.

— Вы полагаете, месье, что поражение неизбежно? — осторожно спросил он.

Талейран чуть усмехнулся, его усталые глаза на мгновение сверкнули весельем.

— О, неизбежность — это лишь удобный термин для тех, кто не умеет играть в шахматы, — сказал он, разминая пальцы, словно перед очередным ходом. — Но я вижу фигуры на доске и могу сказать: текущий режим обречён. Коалиция из Англии, Северо-Германского союза и России, с возможным присоединением к ним Австрии, не оставит Франции выбора. Власть Консулата слишком слаба, его поддержка основана на надеждах публики на военный успех. Из всех трёх фигур — Сиёес, Роже-Дюко, Жубер — популярной может считаться лишь военный консул; двое других давно уже зарекомендовали себя как беспринципные интриганы. Жубер же — признанный любимчик публики, талантливый, хоть и несколько безрассудный военачальник, пострадавший от политических интриг. Стоит случиться первым поражениям, и популярность молодого генерала начнёт таять с каждым днём. И когда Жубер падёт, а Сийес попытается сохранить власть… тогда Франция вспомнит о законном правителе и вновь воззовёт к нему!

Арнье замер. Эти слова были сказаны с такой уверенностью, что он почувствовал пробежавший по спине холод.

— Вы говорите сейчас о Людовике XVII? — осторожно, почти шёпотом произнёс он.

Талейран медленно кивнул, взяв в руки бокал с янтарным токаем, но даже не пригубив его.

— Французы достаточно долго жили под властью людей, ослеплённых революционными иллюзиями. Народ устал от всех этих войн, казней, гильотин… Все хотят порядка, стабильности и законности. Париж ждёт. Англия ждет. Австрия ждет. А я… Я лишь скромный посредник в великой игре! Да, мой друг; Франция устала, Франции нужен король. И пусть народ пока еще не понимает, чего он на самом деле желает, но ведь для этого и нужны мы, его слуги, что дальновидно и осторожно подведут баранов к нужному стойлу!

— Но, месье… консулы не сдадутся без боя. Кроме того — что скажет армия?..

Талейран усмехнулся. Похоже, он откровенно наслаждался ситуацией.

— Армия присягнёт тому, кто даст ей снабжение и славу. А у короля и того, и другого будет больше, чем у этих бывших революционеров. Вы — самый мой доверенный сотрудник, Шарль, и я буду с вами откровенен: я думаю, что пора уже начинать переговоры.

— Именно сейчас? — удивился Шарль. Нет, конечно, он не сомневался в прозорливости своего патрона, но, несмотря на долгую службу, секретарю министра всё ещё оставались непонятны истоки его решений.

Министр, наконец, отпил глоток из бокала и покровительственно улыбнулся.

— Именно сейчас! Именно сейчас, мой дорогой Шарль! Хвала небесам, неудачливый Людовик «Вето», крупнейшим достижением которого стал побег из Парижа (ума не приложу, как у него это вообще получилось?) отправился на небеса. Никакой силою на Земле мы не смогли бы вернуть на трон Людовика XVI, но вот его сын — это совсем другое дело! Его сын молод, красив, умён; несчастья его семьи научили его осмотрительности и умению находить компромиссы. А самое главное — он не таскает за собою отцовскую неудачливость, как каторжник в Кайенне волочит за собой пушечное ядро на цепи! Осталось лишь сделать один-единственный шаг; правда, он самый опасный — не имея достаточной ловкости или удачи, он может привести нас на гильотину. Но, поскольку я намерен привлечь к этому делу вас, мой мальчик, я уверен в успехе: вы ни разу еще не подводили меня! Вскоре вы инкогнито отправитесь в Вену с письмом для молодого человека, что вскоре станет нашим монархом, а также подробными инструкциями о том, как следует вести переговоры. Ваше вознаграждение будет более чем щедрым; при новом режиме вы будете минимум графом; я — герцогом и пэром Франции. Уверен, нас ждёт успех; Жубер падёт, и Париж вскоре вновь услышит Vive le roi!

Шарль раскланялся; министр Талейран остался за столом, с наслаждением потягивая драгоценный токай и улыбаясь ему вслед своей фирменной, загадочной улыбкой. Будущее Франции уже было определено в его мыслях — оставалось только сделать так, чтобы оно стало неизбежностью.

* * *

Тем временем, в ожидании вестей из Лондона я продолжал работать с прибывшими из Петербурга чиновниками. С министром промышленности, Иваном Богдановичем Баклаем-де-Толли, мы очень подробно обсудили возможности нарастить военное производство. Военно-технический аспект оснащения нашей армии был крайне неоднозначен. Перевооружение еще не закончилось, а некоторые вещи даже не начинались. Новое казнозарядное ружьё под пулю Минье ещё не было пущено в производство, не говоря уже про освоение его войсками. В полевой артиллерии у нас всё было отлично — тут постарались и я, и генерал Бонапарт, и наши небесталанные предшественники. Но французская артиллерия тоже была превосходна: система Грибоваля, внедрённая еще в королевской армии, была дополнена огромным боевым опытом и разного рода изобретениями французских изобретателей- энтузиастов. Впрочем, самые серьёзные инновации коснулись французской корабельной артиллерии: в разное время мы продали или передали им технологию свинцовых ядер, удлинённых оперённых разрывных бомб, очень похожих на миномётные мины, привязных бомбомётов, и начинённых белым фосфором ракет.Французской же армии эти нововведения почти не коснулись. Особенно радовало, что французы не имели информации о конструкции шрапнельных снарядов, успешно примененных нами под Гибралтаром. Пожалуй, именно на эту конструкцию и стоило сделать главную ставку.

Поэтому по прибытии Барклая-Де Толли я немедленно устроил ряд военно-технических совещаний, где поставил задачу перед промышленностью резко увеличить производство шрапнельных снарядов. Также в моё отсутствие в России был разработан ещё ряд очень интересных военных новинок. По рассмотрении их некоторые были срочно запущены в производство, другие, как водится, отклонены. Так, было решено срочно налаживать производство некоторых типов ракет, ручных и орудийных гранат, колючей проволоки и фугасов с электрозапалом.

В разговорах с Иваном Богдановичем пришлось затронуть и невоенную сферу. Война войной, но экономикой тоже приходилось заниматься. Соглашение с Англией открыло для англичан русский рынок, но в то же время и рынок Англии, как и всех её колоний, тоже оказался совершенно доступен для наших товаров. Теперь вопрос встаёт совершенно бескомпромиссно — кто кого — и я не намерен был проигрывать.

В этой сфере мы уже добились заметных успехов. Производимые в Петербурге паровые двигатели во всё бо́льших количествах поступали в Англию; экспорт их особенно вырос после истечения срока действия патентов Уатта. Как оказалось, в прошедшем 1800 году заводы Бёрда и Балтийский завод продали паровых машин за границу больше, чем на внутрироссийском рынке. Недавно запущенные консервные производства снабжали моряков всего мира превосходными, качественными продуктами долгого срока хранения: консервированным мясом, рыбой, и даже фруктами. Очень быстро расширялся сбыт текстильных изделий: причём кроме фабрики Грачёва здесь отметились и другие частные производители,

Следующим предметом, с которым я хотел выйти на мировой рынок, было… пиво. Вообще в Европе этот напиток поставлялся на экспорт чуть ли не с 15-го века, но в бочках. Затем, лет сто назад, англичане начали продавать крепкое пиво (портер) в бутылках. Я решил выйти на рынок с бутылочным пивом — достаточно редким напитком. Все составляющие в общем-то для этого имелись — технология пастеризации была разработана, жестяную пробку из белой (покрытой оловом) жести вполне можно было отработать. Но вот дешевая бутылка оставалась пока недоступным предметом.

До сих пор стекло тут получали методом дутья. Очень долго, трудозатратно, и, в конце концов, дорого. Надо лить бутылки в формы, упростив технологию и увеличив производительность. Но камнем преткновения оказалась нестабильность исходного сырья.

Стекло делают из кварцевого песка и поташа. И то и другое — природное сырьё с нестабильным химическим составом. Песок из одного карьера будет хоть немного, но отличаться от песка из другого. И для массового производства это проблема: стекольный расплав должен вести себя всегда одинаково, иначе пойдёт брак.

Но, допустим, с песком как-то можно решить. Брать всё из одного карьера, и вся недолга. А вот с поташом так нельзя.

Поташ получают из древесной золы. И тут всё совсем плохо: сырьё не только природное, но еще и органическое! Тут стабильности химического состава никак не получить: если песок ещё можно брать из одного карьера, пока тот не исчерпается, то не возьмёшь же золу от одного дерева! А поташ — важнейший реактив для стекла! И вот, выходит, что химический состав самого важного компонента нормализовать невозможно…

Выход, понятно, есть. В 20 веке вместо поташа стали использовать кальцинированную соду, и тотчас же появилась автоматизированная линия по производству бутылок. Но получить соду мы не можем: нет необходимых реактивов. Тут нужно получать массовым образом аммиак, а это пока недостижимо. И, несмотря на то, что маркиз де Пюисегюр вытащил из моей головы уже, кажется, всё что только возможно, но с аммиаком нас ожидала неудача — моих знаний школьного учителя оказалось недостаточно, чтобы получить внятный техпроцесс для его синтеза.

Так что проект покорения Европы русским пивом (а вместе с ним и «кислыми щами») пока оказался нереализуем. И всё же я видел в этом перспективы — только надо было тряхнут ресурсы наших новых колониальных владений…

Карл Фёдорович Модерах был вызван последним. Он уже знал, что на должность канцлера мною предпочтён Мордвинов, и кажется, не испытывал по этому поводу никаких затруднений. Много важнее для него было то, что место министра транспорта сохранилось за ним.

Модерах представил мне разработанный совместно с Главным заводским и промышленным штабом план десятилетнего развития транспорта. Изюминкой его было появление масштабных железнодорожных проектов, причем — не на конной, а уже на паровой тяге! Ещё три года назад нас появились действующие модели паровозов. Один из вариантов — конструкции алтайского инженера Фролова — уже несколько месяцев катается по замкнутому кольцевому пути вокруг комплекса Балтийских заводов, и демонстрирует неплохую надёжность. Конечно, то и дело что-то в нём ломается, но эти дефекты тотчас же изучаются Кулибиным и другими механиками Технического центра и в конструкцию незамедлительно вносятся изменения, усиливающие её слабые места.

Я с интересом осмотрел чертежи этого паровоза. Он представлял собою уже не прежнюю ярмарочную игрушку годную лишь для того чтобы катать публику по кругу — нет, его мощностей хватало для перевозки двух дюжин тяжело груженых вагонов. К сожалению, котёл и теплообменники пришлось делать медными — железные бесшовные трубки делать у нас пока не умели, а обычные, выполненные кузнечной сваркой, не имели должной надёжности. Впрочем, я был уверен, что мы эту проблему вскорости решим.

Ещё в прошлом году, а поручил Румянцеву и Барклаю-Де-Толли, а также губернаторам подготовить свои соображения — где в ближайшее время возникнет избыток или недостаток различных товаров, и какие пути откуда и куда следует в первую очередь проложить. Запросам этим я придал наивысший приоритет, то есть рассмотреть их должны были немедленно.

Через некоторое время мне стали поступать ответы. К моему удивлению многие губернаторы довольно скептически относились к железнодорожному и пароходному транспорту. Один написал, что устройство железных дорог и проходов по их дороговизне потребует иностранных кредитов, а потому должно быть признано вредным; другой считал, что зимний санный путь вполне успешно справляется с подавляющей частью наших перевозок, а летом у нас открываются неплохие водные пути. Но самыми забавными мне показались утверждения, что железные дороги разрушительно повлияют на народную нравственность, приучив население к роскоши и праздности, как это уже произошло с высшими сословиями.

Тем не менее, несмотря на огромное количество чепухи, определенную информацию всё-таки удалось получить; и Главный заводской и промышленный штаб принялся её обрабатывать. В результате у нас сложилась чёткое понимание что необходимо дорога от Москвы на Урал из Москвы в Одессу, и из Петербурга в Москву.

Последнее уже была частично готова: мы воспользовались старой трассировкой проведённой ещё Петром I. Теперь разрабатывался её проект, согласно которого в России должен был появиться ещё два чугунных моста: на этот раз — через реку Волхов, и через Волгу в районе Твери. Ширина колеи оставалась прежней, широкой, чтобы можно было впрячь двух лошадей рядом; первое время движения должно было быть смешанным: и паровозами, и на конной тяге.

Две другие железные дороги представлялись делом далёкого будущего. Их устройство требовало огромного количества металла предварительного строительства мощнейших прокатных производств, опыта в устройстве ферменных и подвесных большепролётных мостов, и многого, многого другого. Тем не менее, я собирался пройти этот путь и при своей жизни увидеть обе эти магистрали, проехав по ним из конца в конец.

Прокат рельсов уже был налажен на двух казённых и одном частом заводе на Урале.Для изготовления паровозов недавно был заложен большой завод в Перми. Денег на его устройство, правда, было немного, но я очень надеялся на репарации от бывших прусских земель. Кстати, заодно был заложен механический завод в Воткинске, чьей продукцией должны стать станки и современнейшее буровое оборудование, а также большой оружейный завод в Ижевске. С последним пунктом, кстати, очень многие были несогласны, предлагая вместо новых заводов расширять старые — в Сестрорецке и Туле. Несомненно, в этом был свой резон — когда имеется уже действующее производство со сложившимися, отработанными производственными цепочками, с технологиями и специалистами, расширить его намного проще, чем создавать что-то новое с нуля в чистом поле. Но здесь я опять же с хроноаборигенами не согласился.

Во-первых, я прекрасно помнил про такую вещь как авиация. Хотя бы часть военных производств следа было вывести в те края, где их даже в далёкой перспективе не сможет достать стратегическая авиация неприятеля. Когда-нибудь, вероятно, туда же — вглубь страны — придётся переносить и столицу.

А во-вторых, как я успел убедиться, долгие оружейные традиции имеют и свои недостатки. Производство оружия в Туле зародилось ещё при Иване Грозном, и с тех пор там сложились не промышленные, а скорее ремесленнические традиции. Уже веками очень большую долю вооружений в Туле производили кустари, из-за чего здесь сложились свои традиции, свой менталитет; совершенно несовместимый с крупномасштабным, часто автоматизированным промышленным производством, что должно было появиться уже в недалёком будущем. Всё это заставляло меня задуматься о необходимости дублировать важнейшие военные производства на востоке нашей страны.

Однако вернёмся к транспортному плану господина Модераха. Он в числе прочего включал в себя и план нового подрыва днепровских порогов. Попытки проделать в порогах надёжный фарватер предпринимались еще Потёмкиным, однако успехом они не увенчались. Как только появился динамит, мы повторили попытки, и теперь плоскодонные баржи более-менее успешно проходят по всему протяжению русла этой длинной, столь многое значащей в истории моего народа реки.Однако сейчас появилось новое чудо-юдо: пароходы «река-море», способные взять зерно под Кременчугом и доставить его в Севастополь, Варну или Галац. Для них желательно было расширить и углубить существующие проходы; и вот министр представил свои на сей счёт соображения.

Однако у меня было своё видение будущего этой водной артерии, намного превосходящее по широте и охвату представления «хроноаборигенов»!

— Всё это хорошо, что вы подготовили, Карл Фёдорович! Действительно, судоходство по Днепру надобно развивать. Однако же, давайте рассмотрим иной вариант: а что, если пороги не ломать, а использовать? Ведь нам нужен мост через Днепр, — он понадобится для прохода через него железной дороги; может быть, стоит насыпать дамбу через крайний порог, и, подняв уровень воды, просто утопить все мели и узости, что находятся выше по течению?

От неожиданности и смелости такой идеи Карл Фёдорович поначалу не нашёлся даже, что и ответить.

— Вашше Величествоф, но этто то же что стрелятт из пушка по воробьям! — наконец произнёс он.

— Стрелять из пушки по воробьям иногда полезно. От громкого резкого звука целая стая их может упасть замертво! Это много удобнее и быстрее, чем гоняться за этакой мелюзгой поодиночке… Всё завит от масштаба! Вы принесли мне хорошие планы развития нашей транспортной системы, но надобно их проработать с иными ведомствами. Мы ведь не зря создали Главный заводской и промышленный штаб. Необходимо согласовать планы развития нашей страны во всех его проявлениях и взаимосвязях, предусмотреть даже то, что сейчас кажется невозможным. Мост через Днепр — это уже ближайшее будущее; так отчего нам не сделать плотину, способную разом утопить все пороги, напоить степи, дать мощности заводам, и, самое главное — соединить берега неразрывно-прочной связью?

— Фы прафвы, Ваше величестоф! — чопорно ответил Модерах. — Но запрос в министрерств очень долго рассматривает мой коллег…

— Да, вы правы, волокита — это такой болото, в котором могут умереть любые самые благие начинания. Мы устроим так: во-первых присвоим этому проекту наивысший административный приоритет, чтобы все документы на сей счёт рассматривали незамедлительным образом. Я сам буду его контролировать…

— Простит меня, Ваше Величестоф, но как вы контролироватт…. Это относится к гражданский управлений!

Ччёёрртт! Я опять забыл: по новой Конституции это дело, как и почти все остальные сферы государственного управления, находится в ведении канцлера. А у меня останутся только внешняя политика и военные дела…

— Ничего — тут же нашёлся я. — Транспортная система государства так или иначе касается до нужд военного управления: ведь переброска войск есть наиважнейшее дело, относящееся к безопасности государства. Так что, Карл Фёдорович, я вполне смогу курировать эти вопросы по своей линии…

Тем не менее, после некоторых подсчётов выяснилось, что увы, ввиду военных расходов железную дорогу Петербург-Москва тоже приходится отложить.Вообще, после укладки железной дороги до озера Эльтон, завершившейся аккурат в прошлом году, и окончания постройки большей части межзаводских железных дорог на Урале я собирался сразу же начинать постройку дороги Петербург-Москва. Уже были накоплены известный опыт работы, созданы соответствующие механизмы: паровые дробилки для балластного щебня, паровой гусеничный бульдозер, паровой каток, и даже шли уже работы по созданию парового экскаватора. Мне очень хотелось, чтобы строительные бригады, получившие такой ценный опыт, не распускались, а сразу же были брошены на строительство новой дороги. Неизвестно, удастся ли потом собрать этих людей в одну команду! Однако расходы обещали быть запредельными, и от постройки дороги Петербург-Москва пришлось пока отказаться.

— Попробуйте найти заказ в Англии! — предложил я Модераху — Пусть наши подрядчики пока сделают какие-то пути за счёт иностранцев, а когда у нас вновь появятся средства, возобновим строительство.

В любом случае это лучше, чем простаивать без дела. А как только закончится война, мы немедленно возобновим строительство…

Впрочем, уже на следующий день поступили сведения, что Пётр Алексеевич Толстой, наш новый посол в Лондоне, преуспел в переговорах с Сент-Джеймсским двором. Ему удалось договориться на 40 миллионов фунтов военной субсидии в текущем году, и по 12 миллионов на каждый последующий год, если в ближайшее время нам не удастся добиться победы. Эта сумма, в рублях составлявшая почти 340 миллионов, равнялась трём нашим годовым бюджетам, и в значительной степени должна была поправить наши дела.

Глава 8

Донесение наместника Тихоокеанского края Николая Резанова

Довожу до сведения Вашего Величества, что наш союзник, король Сандвичевых островов Камеамеа Первый, совершив поход на остров Кауаи, одержал победу и преуспел в объединении островов под единой своей властию.

Со времен достопамятного соглашения 1799 года, когда король Камеамеа перешел под покровительство Вашего императорского Величества, он все добивался от меня военной помощи для завоевания западных островов Сандвичевого архипелага — Кауаи и Ниихаи. Правители сиих владений единственные не признавали власть Камеамеа, и покорение сих инсургентов давно уже составляло для Его Королевского Величества некую idée fixe. Затруднение состояло в трудностях навигации, — несмотря на бесстрашие канаков, их каноэ крайне затруднительно было бы преодолеть обширные, покрытые океанскими волнами пространства и под огнём туземцев Кауаи Надобно сказать, что король Камеамеа еще в 1796 году предпринял попытку высадки на Кауаи, однако мятеж, поднятый на Большом острове его родным братом вынудил Его Королевское Величество прервать вторжение.

Согласно пожеланиям Вашего Императорского Величества я должен был оказать Его Королевскому Величеству необходимую помощь в вооружениях и транспортировке войск. Однакож, спервоначалу эта задача оказалась весьма сложной. Наместник Муловский на прошение мое предоставить оружие и офицеров для экзерциции солдат из армии Камеамеа ответил отказом. У директора Баранова я сумел получить четыреста ружей и два легких орудия — более ничего он предоставить не мог. Между тем Его Величество Камеамеа просил у меня четыре тысячи пятьсот ружей и две орудийные батареи, а также желал устроить в Гонолулу большую верфь, дабы выстроить суда, способные переправить его войска на Кауаи. Из Петербурга, из Военной коллегии, на просьбу выслать мне потребное число ружей также ответили отказом, поскольку разразившаяся в то время война с Пруссией и Англией требовала напряжения всех сил. Лишь в конце прошлого года дошло до меня два транспорта — Гонец и Угадай — привезшие наконец 3000 трофейных прусских мушкетов и дюжину 6-ти фунтовых орудий. Между тем Его Королевское Величество весьма торопил меня и с субсидией вооружением, и особливо — с устройством верфи, справедливо указывая, что от ее устроения до спуска на воду судов пройдёт весьма знатное время, в которое правитель Кауайский может закупить вооружения у английских, голландских или бостонских торговцев.

Оказавшись в столь стесненных условиях, я вынужден был принят самостоятельные меры к вооружению нашего союзника. Надобно сказать, что склоны гор островов Сандвичевого архипелага весьма густо поросли лесами благоуханного сандалового дерева. Древесина сиих древ весьма ценится в Японии и Китае на всевозможные поделки, и торг ею приносит заметные барыши. Приняв это в соображение, я выстроил маршрут для негоциации: приняв в Калифорнии груз хлеба и кож, мы перевозили его на Сандвичевы острова; здесь, разгрузившись, суда наши принимали груз сандалового дерева, и отвозили его в Кантон. Продав китайским торговцам древесину, грузились в Кантоне чаем, переправляли сей груз в Сингапур, с тем, чтобы приобресть в Порт-Александрийске кокосовое масло, бомбейский ситец, разные европейские товары, в том числе — оружие, а также инструмент и все предметы для корабельного такелажа. Сей груз поступал затем на Оаху, где усилиями моряков из русской китобойной флотилии была устроена и верфь, и пакгаузы, и цейхгауз для сохранения вооружений.

Всю осень и зиму армия Его Королевского Величества провела в экзерцициях, обучаясь под началом подполковника Евстифеева и капитана Сорокина европейкой военной премудрости. Его Королевское Величество подготовил четыре полка по шестьсот солдат, и еще две тысячи войска оставалось в резерве для гарнизонной службы по принадлежащим Его Величеству островам. Спущено было на воду две сотни больших каноэ, подобных нашим канонерским лодкам, и четыре вооружённых карронадами транспорта. Однакож, не имея полной уверенности в успехе предприятия, Его Величество просил меня оказать прямую военную поддержку высадке его армии на Кауаи.

Посовещавшись с капитан-командором Ратмановым, я нашел просьбу сию вполне удовлетворимой, взамен получив концессию на все сандаловые леса Кауаи и договор о беспошлинном ввозе любого товара на Сандвичевы острова. Наконец, когда прибыли в мое ведение транспорты с прусским оружием, и я передал королю необходимые вооружения, назначено было выступление.

И вот 6-го дня марта месяца сего года, дождавшись попутного ветра, разномастная наша флотилия отбыла в направлении Кауаи. Возглавил весь флот фрегат «Атаман» под командою капитан-командора Ратманова, при котором находился и сам Его Величество Камеамеа Первый. С ним направил я бриг «Наяда», а также два торговых клипера и три шхуны, вооружив их карронадами; за ними шли шхуны и каноэ канаков. Войско Камеамеа всё в каноэ не уместилося, потому по просьбе Его Величества я выделил дополнительно еще 6 китобойных судов, приняв на каждое по 80 канакских воинов. Такой перегруз в иное время грозил бы скверными последствиями, но, благодарение Господу, погоды стояли солнечные, и мы в два дня благополучно достигли берегов мятежного острова.

С приближением нашим к Кауаи враждебные канаки тотчас же сели в многочисленные свои каноэ и «москитый флот» сей буквально покрыл прибрежные воды острова. Завязалась схватка: пушки «Атамана» картечью сметали утлые лодчонки туземцев. Его Величество, стоючи на палубе, весьма переживал за ход боя. Вплоть до того доходило, что король самолично хватался за банник, вырывая его из рук наших канониров. Как подоспели каноэ с канаками Его Величества, тотчас же закипели вокруг нас абордажные схватки, причём много ружей оказалось утоплено: воины Его Величества в горячке битвы, сделав один лишь выстрел, не затрудняясь перезаряжанием, бросали их в воду и кидались в рукопашную, круша кауайцев дубинами и топорами.

Так или иначе, в четверть часа «наши» канаки одолели «ненаших», и, очистив акваторию, начали высадку на сам остров. С превеликим трудом свезли на низкий берег и пушки, две утопив в водах. Из благополучно переправленных орудий составил две батареи, одну из коих возглавил капитан Сорокин, другую — лейтенант Андриевский. Собрав канониров, едва успели они развернуть орудия, как на них набросились со всех сторон двести или триста канаков, собравшихся с окрестных селений. Нимало не сконфузясь, наши батареи открыли картечный огонь с самой близкой дистанции, меж тем как шхуны «Надежда» и «Окунь», подошедши ближе, поддержали их огнём своих карронад. Тут подоспели на помощь воины короля Камеамеа, и враг был отброшен.

До вечера производилась выгрузка солдат и вооружений. На следующий день предпринята была экспедиция на остров. Его Величество Камеамеа самолично возглавил поход, мы же с капитан-командором остались в неведении на судах, волнуясь за судьбы соотечественников, находящихся под командованием туземного короля. Тот, хоть и обладает широтой души и известным добродушием, всё же не вполне еще отошел от кровожадных обычаев своих предков.

Впрочем, волнения наши оказались напрасны. По третий день получили мы известие что король Камеамеа одержал полную и безоговорочную победу. Король Кауаи, именем Камакахелаи, принужден был оставить свою столицу, город Ваимеа, и бежать с остатками своих воинов в горы.

Узнав о благополучном исходе боя, я высадился на берег, дабы осмотреть местность. Остров Кауаи, надо признать, весьма примечателен.Это первый из Сандвичевых островов, где высадились европейцы. Знаменитый капитан Кук появился здесь двадцать три года назад. Уже отсюда направился он на Большой остров, где и был убит туземцами.

Вскоре нам подали невысоких местных лошадей, и мы отправились в городок Ваймеа. Сам остров Кауаи весьма холмист, и весь порос сандаловым деревом, и я возблагодарил судьбу за столь выгодное приобретение. Среди леса попадаются тут и там поля маиса, банановые рощи, и плантации ананасов, коих произрастает тут превеликое множество. Вскоре стали попадаться скромные, крытые банановым листом хижины туземцев. Местные жители, видимо, не стеснялись любопытными чужими взорами, предоставляя кому угодно смотреть сквозь раскрытые двери на то, что делалось внутри. Целые семьи темнокожих канаков сидели живописными группами у порога или лежали, не стесняясь костюмами, на циновках внутри домов. Матери слишком откровенно кормили грудных детей или искали насекомых в головах более взрослых ребятишек, а то и в курчавой, покрытой жестковатыми, черными, как смоль, волосами, голове почтенного хозяина. В одном месте оказались мы возле большого сарая, привлеченные звуками музыки, не особенно гармоничной, с быстрым все учащающимся темпом, громко и резко раздававшимися в предвечерней тишине. Тут мы стали свидетелями обычного занятия туземцев: исполнения местных танцев. Огромная толпа канаков и каначек наполняла сарай, окружив тесным кольцом танцующих. Среди них мы увидали молодую каначку, обмотанную кусками яркой ткани. Она стояла неподвижно на одном месте, но все ее тело изгибалось направо и налево, взад и вперед, причем голова почти касалась земли; движения танцовщицы становились все быстрее и быстрее; канаки-музыканты все учащали темп на своих маленьких, похожих на балалайки инструментах, которым аккомпанировала флейта; наконец, туловище танцовщицы совсем закружилось в стремительном движении, и вдруг звуки сразу оборвались, а танцевавшая каначка встала неподвижная, не шелохнувшись. Пот градом катил с ее лица, глаза как-то дико блестели. Зрители высоко оценили ее искусство: темнокожая публика разразилась громкими криками восторга. Толмач сказал нам, что это — местный танец, знаменитый на весь Тихий Океан «уле-уле».

Заночевали мы во дворце бывшего правителя острова. Наутро Его Королевское Величество, обеспокоенный ходом боёв с остатками армии короля Камакахелаи, просил нас принять участие в Королевском совете. Гористая местность, где укрывались разбитые силы бывшего короля, числом около двух тысяч, не думали сдаваться, в то время как доставить туда тяжелые прусские шестифунтовки оказалось весьма затруднительным. Приняв в соображение эти обстоятельства, я предложил Его Королевскому Величеству вложить в ножны меч и достать перо, сиречь применить меры дипломатического характера. Его Королевское величество был столь добр, что просил меня выступить посредником на переговорах.

Вскоре посланы были парламентеры, под грохот барабанов уведомившие туземного короля о прибытии парламентеров. Встреча наша состоялась у горного обрыва, на самых аванпостах позиций уроженцев Кауаи.

Король Камакахелаи оказался весьма пожилым человеком, одетым в просторный роскошный плащ и набедренную повязку. Многочисленные шрамы на теле и лице его свидетельствовали, что этот, когда-то великий, воин видел в жизни немало сражений, и, по обычаям диких, всегда стоял во главе своих воинов. Переговоры длились долго и увенчались полным успехом. Потерпевший поражение государь согласился признать верховную власть Камеамеа, в обмен на сохранение некоторых прав на родном острове. Камнем преткновения стала армия Камакахелаи. Камеамеа ни за что не желал ее сохранения, в то время как правитель Кауаи не имел возможности никуда ее деть — ведь с острова для этих людей нет никакого пути! Тут я, воспользовавшись предоставленными Вашим Императорским величеством широкими полномочиями, предложил следующее: часть войска поверженного государя могла бы найти службу матросами и гарпунёрами на нашей китобойной флотилии, других после обучения можно принять в качестве наемников для охраны наших факторий в Сингапуре, Брунее и иных отдаленных крах Тихого океана. Надобно сказать, что канаки весьма сметливы и воинственны, и при должном руководстве способны составить крепкое и дисциплинированное войско.

В конце концов, соглашение было достигнуто, составлено на французском языке и подписано приложением рук.

Таким образом, в нашем распоряжении имеется почти две тысячи воинов из местных племен, Король Камеамеа рад был бы отправить этих новообретенных своих подданных куда-нибудь подалее. Поэтому, если будет желание Вашего Императорского Величества завербовать их на службу, обучить и пустить в дело где-нибудь в Новой Голландии или Малайе, то теперь самое время сделать это!

Также, доношу до сведения Вашего Императорского Величества, что китобойный промысел у нас весьма успешен. Имеется сейчас тридцать три корабля постройки Охотских верфей, четыре — Калифорнийской постройки, и семнадцать — спущенных на воду в Сингапуре. Сингапурские самые добрые, выстроены из тикового леса, имеют добрые обводы и такелаж на манильской веревке. Калифорнийские покамест — самые скверные, поелику добрых мастеров у губернатора Ростопчина не имеется. В этот год планируем забить не менее двух тысяч голов; жир топим в бочки, мясо по возможности сбываем в Японию. Имеется сильный недостаток морских офицеров, потому подумываю я об организации тут Навигатской школы, дабы учить местных моряков на шкиперов китобойных судов.Такоже недостаёт и простых матросов. Нанимаем на промысел канаков, китайцев, малайцев и филиппинцев, из гарпунёров лучшие — канаки и чукчи.

Господин Паллас, согласно вашего указания, принялся за опыты в бухте Оаху по выращиванию плантационного жемчуга. Ему доставлено несколько семей японских ныряльщиков, устроены пригодные помещения, выделен подходящий участок побережья. О результатах сиих опытов судить весьма преждевременно, однако сейчас уже можно сказать, что ежели это дело вообще в силах человеческих, то никто не сможет выполнить его лучше, чем господин Паллас.

Губернатор Ростопчин докладывает, что золотые прииски Сакраменто дали в прошлый год сто сорок пудов, нынешний год обещает намыть пятьсот пудов. Кроме двух паровых драг, начаты работы и на сухопутных участках, только губернатор опасается, что слух о калифорнийском золоте, несмотря на все усилия, вскоре разнесется по всему свету. В отвращение себе несчастья губернатор просит выслать еще хотя бы два эскадрона казаков, невзирая даже на разразившуюся в Европе новую войну.

В Также, близ Порт-Румянцев заложили первые посадки конопли на канат и на гашиш. Сбыт последнего в Китай первостатейный, а выделкой занимаются нанятые прошлый год персы.Тот год привезли в залив Св. Франциска шесть семей калашей, и была устроена успешная охота на калифорнийских каланов.

Засим остаюсь верноподданный Вашего Императорского Величества, наместник Северо-Тихоокеанский

Н. Р е з а н о в.

Прочитав донесение, я задумался. Похоже, стоит выслать Рязанову пушки и другие необходимые ресурсы для устройства на острове Оаху крепости, дабы контролировать орудийным огнём ее Жемчужную бухту. С китобоями ему трудно будет помочь — людей не хватает во всех сферах, и этот промысел — не исключение, но досадное правило. Впрочем, если активнее набирать местных жителей — и камчадалов, и чукч, и нивхов, и айнов, жителей Гавайев и конечно же, китайцев — то мы сможем выйти из положения. И, наконец, заслуживает всяческого поощрения его инициатива найма туземцев для формирования колониальных гарнизонов. Русские солдаты крайне тяжело переносят климат тропических мест, часто гибнут от местных болезней. Их надо отправлять в местности с умеренным климатом. А гарнизоны на Малакке, в Сингапуре и прочих подобных местах надо набирать из местных или хотя бы привычных к климату людей. Конечно, найти таких, кто бы при достаточной степени адаптации к климату был бы еще и способен к военному дело — задача не из лёгких. Но все равно какой-то аналог «сипаев» или «гурхов» нам просто необходим! А еще один важный момент — мне уже нужен какой-то штаб, Комитет по дела заморских территорий уже не справляется. Пожалуй. пота открывать целое Министерство по делам колоний, что сможет заняться планированием всего многообразия предстоящих задач. Сам я уже с этим не справляюсь — слишком много задач тут встает, да к тому же все эти войны…

Глава 9

Здание Генерального штаба Северо-Германского союза, занимавшее тесный особняк на окраине Эрфурта, в этот поздний час было буквально переполнено высокопоставленными военными. Явился номинальный главнокомандующий — фельдмаршал Калькрейт; от русского командования в штабе появился генерал-аншеф Михаил Кутузов. В зале буквально рябило от золотого шитья мундиров и эполет, блеска драгоценных камней орденов и мягкого отсвета шелковых орденских лент.

Даже стороннему наблюдателю с первого взгляда было бы ясно, что предстоит не простое штабное заседание. Среди роскошных генеральских мундиров встречались и полковничьи, и даже капитанские эполеты, кавалеристы соседствовали с сапёрами, артиллеристы — с фельджандармерией. Но особенно удивительным был присутствие на совещании обер-президента Союза, барона фон Штейна. По старой прусской традиции, гражданские чиновники не допускались на Военный совет. Впрочем, все присутствующие кожей чувствовали, что происходит что-то необычное и пугающее. В кабинете командующего с самого начала воцарилась атмосфера таинственности. Генералы бросали друг на друга многозначительные взгляды, а их двусмысленные, полные недомолвок речи совсем не походили на обычное прямое общение военных людей.

Наконец, фельдмаршал Калькрейт на правах главнокомандующего вооруженных сил Северо-Германского союза открыл заседание. Правда, и это было сделано в крайне необычной форме.

— Господа — негромко произнёс он — сегодня наша встреча носит, скажем так, неформальный характер. Протокол не ведется, и я прямо предупреждаю — ничто из произнесенного в этом кабинете, даже если это покажется вам необычным и даже пугающим, ни при каких обстоятельствах не должно покинуть этих стен! Положение отчаянное: мы находимся на пороге французского вторжения, и любые, даже самые отчаянные меры теперь будут хороши, если они повлекут за собою спасение нашей несчастной Германии! Итак, командующий Первой армией генерал Блюхер введет вас в курс дела.

Вслед за этим вступлением генерал Блюхер выступил вперед. Мрачно оглядев присутствующих, он пригладил роскошные усы, и, агрессивно выдвинув нижнюю челюсть, буквально заглядывая в глаза каждому из присутствовавших офицеров, начал свою речь:

— Господа! Как справедливо указал его превосходительство, положение складывается отчаянное. Противник овладел Майнингеном и, не встречая ровно никакого сопротивления, движется к Шмалькальдену! Наши власти демонстрируют неслыханную некомпетентность! Вы слышали — уже начата эвакуация Касселя, как будто французы движутся в совершенной пустоте!

Ропот возмущения пробежал среди присутствующих.

— Война была объявлена три месяца назад, — с горечью продолжал генерал, — и что же сделано за это время? Войска не сконцентрированы, магазины пусты, силы наши разбросаны от моря до Рудных гор! Два года назад мы, право же, лучше были готовы к войне с Россией, но потерпели тяжкое поражение — что же будет сегодня? Все положительные перемены в армии можно связать лишь с действиями фельдмаршала Суворова, столь тщательно подготовившего наши войска! На сегодняшний день сложилось мнение, причем, не только у меня, но и у большинства высших офицеров нашей армии — бывший курфюрст Гессена совершенно неспособен руководить Германией. Нам нужен совершенно другой человек, и немедленно!

Шепот изумления пробежал по залу. Одни офицеры — те, кого еще не посвящали в заговор — казались поражены такими речами, произнесенными столь высокопоставленным лицом; другие же выглядели удовлетворёнными и одновременно встревоженными, как люди, долго ожидавшие какого-то важного события и, наконец, услышавшие колокольный звон истории.

— Между тем, господа, — подал голос фельдмаршал — французы настроены решительно. Есть данные, что они готовят к выступлению вторую армию, численностью не уступающую прежней. Мы же готовы к войне даже хуже, чем в 99-м году! Мздоимство и неисполнительность, характеризующие систему снабжения президента Вильгельма, перешло всякие границы!

— Вы правы! — прозвучал голос командующего 10-м фузилерным полком полковника Нейдхарда фон Гнейзенау. — Ждать больше нельзя. Я готов вывести свои войска перед зданием Бундестага и потребовать от депутатов провозглашения империи с императором Александром во главе. Пора заканчивать эту комедию с менялой во главе правительства!

— Постойте, постойте, полковник! — вдруг воскликнул полковник Йорк. — Вы слишком торопите события. Любое большое дело требует организованности и средств. Пока мы не видим ни того, ни другого!

Поднялся шум. Наблюдая эту картину смятения в рядах недавнего врага, Михаил Илларионович удовлетворенно откинулся на спинку кресла. Все шло так, как и было задумано: долгая и тонкая работа по внедрению в среду германского офицерства необходимости появления новой правящей династии дает свои плоды. Пришло время перевести всё в практическую плоскость, а значит — представить новую козырную фигуру!

— Господа, позвольте высказать вам свое мнение, — произнёс он, светски улыбаясь немецкому генералитету. — Прежде всего, по поводу денежного обеспечения нашего общего дела: сообщаю вам, что император Александр распорядился выделить два миллиона талеров из средств «прусской» контрибуции на воспомоществование столь благородному замыслу. Поверьте, никто не будет обижен: при успехе дела все вы получите серьезные денежные пожалования. Что же касается организации — позвольте внести здесь и мою скромную лепту! Напомню, в нашей стране не так давно произошло несколько попыток свержения государственной власти, предотвращенных лишь исключительным искусством тайной полиции императора Александра. Один из участников этого дела сейчас выступит перед вами… Прошу вас, барон!

И перед собранием немецких офицеров предстал никто иной, как… Пётр Пален.

— Господа! — дружелюбно улыбнувшись собравшимся, произнёс он. По неискоренимой своей привычке, Пётр Алексеевич старался с первых же минут обаять всех присутствующих. — Все немецкие офицеры известны своей верностью присяге, соединенной с простительной неопытностью в политических интригах. Приказом императора я направлен к вам, дабы удалить сей досадный пробел в ваших познаниях. Итак, разрешите же мне поделиться опытом устройства заговоров, которые сам император остроумно называет «оранжевой революцией». Прежде всего, следует определиться, какие полки будут участвовать в деле, и переместить их ближе к столице. Разумеется, это должны быть те воинские части, в коих недовольство существующим положением достигло наивысшей точки. Поскольку главнокомандующий войсками участвует в деле, у вас не должно тут возникнуть каких-либо никаких препятствий.

Фельдмаршал Калькрейт при этих словах очень выразительно кивнул.

— Далее, необходимо устроить встречи с офицерами этих полков. Спервоначалу надобно разговаривать с ними по одному, с участием хорошего знакомого этого офицера и высокопоставленного, прославленного в боях генерала — таковых у вас найдётся немало. Друг офицера в непринужденной обстановке объяснит ему суть наших планов, а высокопоставленный генерал одним присутствием своим придаст словам должные значение и вес. Притом надобно всячески выпячивать выгоды предложения: раскрывать бедственное положение Отечества, угрожаемого нашествием безбожных французов, намекать на личные выгоды, превозносить в самых превосходных выражениях добродетели императора Александра, не страшась никаких преувеличений. Встречу желательно сопровождать возлияниями горячительных напитков, дабы развязать воображение и язык кандидата. В пример следует привести успехи англичан, воспоследовавшие сразу, как только они пригласили на трон представителя Оранской династии. Стоит напомнить, что русский царь по крови и образованию своему — совсем не варвар, что и бабка, и мать его были суть немецкие принцессы, а воспитатель — гражданин Швейцарии. Как только офицер согласится, надобно, чтобы он дал характеристики другим офицерам своего полка, указав, кто будет склонен принять предложение участвовать в деле, а кого будет сложно уговорить.

— Президент Вильгельм совершенно непопулярен в войсках — заметил Блюхер. — Очень сомнительно, что хоть кто-нибудь выступит в его защиту!

— Прекрасно, просто прекрасно! — расцвел Пётр Алексеевич. — Однако, предположим, что таковые офицеры найдутся. В таком случае, надобно сначала завербовать как можно больше «уступчивых» офицеров полка, и за день до выступления пригласить «упрямца» на встречу, где будут присутствовать сразу множество наших сторонников. Наверное, хором они уговорят строптивца; если же нет, его придется препроводить на гауптвахту с тем чтобы выпустить уже после переворота. Я сам буду участвовать в переговорах, а кроме того, со мною приехало два десятка русских офицеров немецкого происхождения, участвовавших в нашем тайном обществе, и способных подсказать, как вести разговоры с колеблющимися.

— Итак, господа, — подвёл итоги фельдмаршал Калькрейт, — я отправляю серию приказов о передислокации наших полков и дивизий. Ненадёжные части будут удалены на фронт боевых действий, а самые верные из участвующих в деле — наоборот, подтянуты в Эрфурт.

— Да, генерал, — вдруг вновь вмешался в разговор полковник Йорк — но что же сам президент Вильгельм? Вдруг он пожелает сопротивляться антиконституционному перевороту? Далеко не все полки нашей армии охвачены этим патриотическим порывом — многие просто не смогут осознать дух событий, и покорно поплетутся на спасение бездарной клики этого торгаша-гешефтмахера!

— Господин Штейн берет это на себя! — слегка улыбнувшись, произнёс Блюхер. Длинноносый обер-президент тотчас же встал и слегка поклонился присутствующим. Со стороны это выглядело, как будто гигантский, наряженный в вицмундир тукан долбанул воздух массивным клювом.

Совещание было закончено. Генерал Блюхер устало потёр глаза, подошёл к окну и долго вглядывался в горизонт, туда, где заходящее солнце окрашивало небо во все оттенки тревожного лихорадочного багрянца.

* * *

Одиннадцать дней спустя.

Батальон 10-гопехотного полка выстроился перед зданием ратуши Эрфурта, временным пристанищем правительства Северо-Германского Союза. Полковник Йорк, генерал Блюхер и обер-президент Штейн в сопровождении еще нескольких вооружённых офицеров быстрым шагом взошли на второй этаж и буквально ворвались в зал заседаний.

— Что это, господа? Откуда тут вооруженные люди Это мятеж? Обер-президент Штейн, я требую объяснений!

— Господа! — обратился барон Штейн к побледневшим членам правительства. — Ситуация требует решительных и быстрых действий! Если теперь ничего не предпринять, Германия потеряет свободу и навсегда попадёт в руки французов. Поэтому мы требуем немедленного провозглашения империи во главе с императором Александром!

Первый статс-секретарь фон Краузе, бледный как мел, приподнялся с кресла, с видом, будто он не верит своим ушам.

— Простите, обер-президент, но как же вы можете участвовать в этом? Вы, кого избрал своим напарником сам президент Вильгельм?

— Президент Вильгельм вчера подал прошение об отставке. Вот оно! — Штейн высоко поднял над головой измятую бумагу и потряс ею, наслаждаясь изумлением членов правительства.

За два дня до выступления.

Президент Северо-Германского Союза Вильгельм находился в прескверном настроении. Всё пошло куда-то не туда! В свое время, принимая на себя роль правителя нового Союза, он рассчитывал на превосходные деловые перспективы, открывающие объединение северной части страны. Он заранее предвкушал все комбинации, которые можно было бы реализовать в новых условиях: тут и гешефт на военных поставках, и откаты за строительство шоссе, мостов и общественных зданий, и почта, и таможенные сборы, и торговля… Увы, большая часть этих планов оказалась несостоятельной: за военными подрядами зорко следили русские инспектора, назначенные для того лишь, чтобы ни один лишний талер не пошел куда-либо иначе чем на выплату гигантской контрибуции; торговлю и почту подмяли под себя русские компании. А тут еще эта война, в возникновении которой все почему-то обвиняют именно бундеспрезидента! Да, это правда — Вильгельм страстно желал, дабы французы поскорее покинули Франкфурт. Ведь там зарыты его сокровища! Но даже ради этой сладкой для него цели он ни за что не стал бы оскорблять французского военного консула! Что именно случилось в Париже — достоверно неизвестно, но так или иначе, Жубер сделал вид, что оскорблён, и Совет Старейшин Французской республики торжественно объявил войну. И вот — всё рухнуло: Баварская армия Моро пришла в движение, и по всей Германии воцарилась паника. Теперь уже не до Франкфурта — сохранить бы Берлин!

Визит обер-президента застал его врасплох. Барон Штейн ворвался к нему без доклада, что последнее время превратилось у него в разновидность дурной привычки.

— Вы слышали, ваше превосходительство? — отчаянно жестикулируя, воскликнул долгоносый заместитель, потрясая небрежно смятой пачкой свежих газет. — Французы ввели в Вестфалию новую армию под началом самого консула Жубера! Теперь против нас действуют почти сто шестьдесят тысяч французов!

Вильгельм в ужасе прикрыл глаза. Боже, за что всё это?

Барон тотчас присел рядом, доверительно положил руку ему на колено.

— Вы видите, что обстановка накалилась. Зачем вам все это, курфюрст? Вы всегда были больше деловой человек, грюндер, чем политик — так оставайтесь же им, придерживайтесь того рода занятий, что наиболее вам по душе! К чему вам все эти войны и неприятности?

Вильгельм печально покачал головой.

— Да, герр Штейн, вы совершено правы. Я с радостью бы занимался тем же, что и прежде. Как жаль, что, это более невозможно!

— Но отчего же?

— Увы, после существенных потерь, причинённых французским вторжением, у меня совершенно нет средств на проведение деловых операций. Я практически разорён!

— Ну, тут я вас успокою. Вспомните те средства, что ваш неисправный банкир, Мейер Ротшильд, закопал у себя в саду во Франкфурте!

— К глубочайшему моему сожалению, банкир не торопится их вернуть, и мне, признаться, нечего ему предъявить — этот негодяй отговаривается тем, что мой Франкфурт по сию пору находится в руках французов!

— Ну, это ни в коей мере не беда! — рассмеялся барон. — Император Александр благородно выкупил этот долг у вашего банкира, приняв его на себя. Он готов выплатить вам всю сумму, составляющую пятнадцать миллионов талеров, периодическими платежами в течение пяти лет. Также вы можете принять участие в крайне выгодных предприятиях императора — скажем, в планируемом к возведению в Берлине комплексе магазинов «Русский дом» и в грандиозной общеевропейской почтовой компании, обещающей самые твёрдые и надёжные прибыли.

Вильгельм, услышав столь утешительные для него вести, настолько расчувствовался, что даже пустил слезу. Пятнадцать миллионов! Боже, благодарю тебя!

— Конечно, — продолжал барон Штейн, — вам придётся подать в отставку с поста бундеспрезидента. Ведь этот пост совершенно несовместим с какой-либо негоциацией! Кроме того, чувство благодарности в отношении вашего благодетеля — императора Александра — требует некоторых ответных шагов…

— Что вы имеете в виду? — благодушно спросил Вильгельм Кассельский

— Есть очень значительная группа господ… не скрою, все или почти все они имеют связи в масонской среде… так вот, среди этих господ последнее время циркулирует мнение, что во имя укрепления нашей государственности нам необходимо установить монархическую систему власти.

— Вы? Вы, герр Штейн, говорите теперь про монархию? — пораженный Вильгельм даже привстал с кресел. — Но не вы ли на Конгрессе столь пылко воспевали добродетели республики?

— Да, я республиканец до мозга костей! — гордо ответил барон. — Но надобно смотреть правде в глаза — наши добрые немцы, увы, не понимают преимуществ свободы, добродетельности республиканского строя, и не желают умирать за столь эфемерное понятие, как «Германия»! Слишком долго они жили под властью князей, привыкли к ней настолько глубоко, что этого не вытравить никакими Конгрессами и речами. И теперь, когда враг стоит на пороге нашего дома, им нужен король, властитель, вождь, тот, кто поведет их за собой, высоко воздев к небесам знамя нашей нации! Увы, ни вы, ни я не сможем побудить их проливать свою кровь, жертвовать своими сынами, отправляя их на поля сражений, под ненасытные жёрла французских орудий! Нет. Им надобен тот, что воспламенит сердца, вдохнёт надежду в души и, при необходимости, приведёт сотни эскадронов казаков, диких калмыков и башкир, сотни полков самой дисциплинированной, железной пехоты, скроет поля Европы в дыму от тысяч блистающих бронзой орудий!

— Вы говорите про… царя? — благоговейным шепотом произнёс президент.

— Да, про него. И он согласен дать начало династии германских императоров.

С этими словами Штейн положил перед бывшим курфюрстом две бумаги.

— Вот это — договор о переуступке долга. Как я и говорил вам, ранее, вам выплатят 15 миллионов талеров в течение ближайших пяти лет. А это — прошение об отставке. Это — связанная сделка; вам следует подписать оба документа или не подписывать ничего. Подумайте, помолитесь, и примите верное решение, отвечающее и собственным интересам, и потребностям Германии. И помните — времени мало; французы уже приближаются к Тюрингии, возможно, через неделю они уже будут в Эрфурте. Такой шанс выпадает нечасто; Германия не может его упустить!

Утром следующего дня бундеспрезидент Вильгельм подписал оба документа.

* * *

— Господа! — командир 10-го полка, полковник Йорк, обвёл тяжелым взором присутствующих. — В связи с добровольной отставкой бундеспрезидента вы все потеряли полномочия. Извольте покинуть помещение, передав дела Временному правительству!

— Но, господа… Раз так — теперь должны состоятся повторные выборы! — растерянно проблеял фон Краузе.

— Вы в своём уме, советник? — иронично усмехнувшись, спросил его Йорк. — Идёт война! Мы не может позволить себе подобное соплежуйство! Бюргеры и поэты уже выбрали нам тупого болвана, у нас нет времени, чтобы снова исправлять их глупые ошибки! Нет, господа, мы берем дело в свои руки! Где тут выход на балкон? Обер-президент, прошу вас!

Барон Штейн, смерив Краузе презрительным взглядом, в сопровождении Блюхера и нескольких офицеров проследовал на балкон. Внизу уже выстроились два батальона 10-го полка, и собралась настоящая толпа зевак.

Извлекая из-за обшлага подготовленную заранее декларацию, обер-президент Северо-Германского союза окинул взглядом запруженную народом площадь и, перекрикивая порывы ветра, выкрикнул:

— Дамы и господа! Идя навстречу чаяниям народа Германии, сегодня, 12 апреля 1801 года, сим объявляю об учреждении Северо-Германской империи, во главе с императором Александром Романовым-Гольштейн-Готторп! Завтра в ратуше принимается присяга гражданских лиц на верность новому суверену новой Германии. Армия примет присягу немедленно!

Через четверть часа полковник Йорк тут же, прямо на площади, начал приводить к присяге свой 10-й фузилерный полк. Город охватила настоящая праздничная лихорадка: офицеры подбрасывали вверх свои двууголки, угощали своих солдат шнапсом и пивом, цивильная публика радостными возгласами приветствовала военных. Тут и там попадались молодые чиновники и студенты, размахивающие откупоренными бутылками шампанского. Все радовались появлению новой власти, обещавшей утратившей веру в сове военное превосходство Германии покровительство энергичного и сильного государства. Даже те из немцев, что искренне ненавидели Россию, были теперь охвачены своеобразным очарованием грандиозных геополитических перемен: им казалось, что ужасающий демон, вышедший из самых глубин ледяного Ада, дабы пожрать их прекрасный фатерлянд, вдруг дружелюбно им ощерился и протянул когтистую лапу помощи. Теперь уже галльский петух казался им не так страшен!

Одновременно по всей стране происходил захват всех ключевых позиций — административных зданий, крепостей, мостов через Одер и Эльбу. Выступлений против переворота практически не было — даже если кто-то из офицеров Северо-Германского союза и был недоволен переменами, глядя на ликующих сослуживцев, благоразумно держал своё мнение при себе.

Глава 10

Весну 1801 года Париж встречал в приподнятом настроении. Как это часто бывает в ситуации, когда нация по своей инициативе начала считающуюся справедливой войну, парижане были искренне уверены в грядущем успехе. Марширующие к Рейну войсковые колонны осыпали цветами, одаряли корзинами с хлебом и пузатыми бутылками вина. В салонах Парижа гадали, где остановится победоносная армия Моро — в Берлине или Варшаве: у мадам Рекамье склонялись к Варшаве, у мадам Богарнэ — что Моро непременно достигнет Немана и Буга, а в клубе Пантеона шли ещё дальше, ожидая вскоре увидеть французские легионы на берегах Невы.

В Люксембургском дворце, где временно разместилось верховное командование, шли бесконечные заседания, посвященные будущему вступлению в конфликт России. Новость о возникновении русско-германской унии мало повлияла на военное планирование французских стратегов: вступление в войну России и ранее полагали очень вероятным, теперь же оно просто стало неизбежностью. Никто не делал из произошедшего трагедии. Конечно, русские войска — это неприятно. Но сколько их в Германии? Сорок тысяч? Пятьдесят? Это слишком мало, чтобы сыграть решающую роль, а армия самого Северо-Германского союза, где превалировал бывшие прусские офицеры и солдаты, не вызывала особого уважения. Война 99-го года явственно показала, что со времен Фридриха Великого немцы сильно сдали. Никто не сомневался, что закалённые 18 годами непрерывной войны французы в хлам разнесут новорожденную армию этого нескладного государствоподобного образования.

Сегодняшний день, однако, стал особенным: консул Жубер объявил о желании самолично возглавить Резервную армию, спешно формируемую для поддержки Моро. Соответственно, предстояло составить и утвердить военные планы, чем занимался генерал Никола Сульт. И вот сегодня составленный им план заслушивался французским генералитетом с самим консулом во главе.

Огромный кабинет был полон высокопоставленных военных, блиставших золотом позументов, золотым шитьём на широких трехцветных офицерских шарфах и обшлагах рукавов. Здесь не было и следа той чопорной холодности, что характеризует формальные заседания немцев: напротив, французы то и дело шутили, соревнуясь в остроумии, смеялись и отвлекались на посторонние темы. Впрочем, генералу Сульту, казалось, шум в зале нисколько не мешал.

— Положение Северной и Центральной Германии — читал он по заранее подготовленной бумаге — определяется прежде всего её реками. Эльба, первая из рек Германии, есть главное вместилище немецкого могущества, прикрывающая ее стена и средство передвижения, перевозящее изобильную продукцию этой обширной страны. В своем верхнем течении она орошает сельские земли Саксонии, пересекает Дрезден и омывает подножие некогда саксонской, а теперь северогерманской крепости Торгау. Затем она проходит через середину бывших прусских владений, обвивает ее главную крепость Магдебург, защищает крупнейший немецкий город — Берлин, и, наконец, перед впадением в Северное море образует порт богатого города Гамбурга, который ввозит в Германию по водам этой реки товары со всего мира.

Таким образом, чтобы воевать с Северо-Германским союзом, следует дойти до Эльбы и перейти ее, подобно тому, как следует спуститься вдоль Дуная, чтобы воевать с Австрией. Как только удается преодолеть Эльбу, оборона Германии окажется уничтоженной, ибо мы отберём у Союза Саксонию, которая наверняка воспользуется случаем чтобы вернуть свою независимость; оккупируемМагдебург, а Берлин остается без защиты. Кроме того, овладев бассейном Эльбы, мы захватим основные торговые пути немцев, совершенно погубив их могущество!

Однако, чтобы выйти на эту северную равнину, где течёт Эльба и находятся главные политические центры Германского союза, нужно пройти через гористую местность, образующую центр Германии, либо обогнуть ее с севера, через Вестфалию, между горами и Северным морем.

Местность, закрывающая вход в Пруссию, состоит из длинной и широкой группы лесистых высот, которая с одной стороны связана с Богемией, а с другой доходит до равнин Вестфалии, среди которых заканчивается, вырастая ненадолго в вершины Гарца, столь богатые металлами. Эта гористая группа, разделяющая воды Рейна и Эльбы, покрытая густыми лесами, называется «Тюрингский Лес». Именно эти горы, невысокие, но труднопроходимые, отделяют наши войска в Баварии и Франконии, возглавляемые генералом Моро, от сил неприятеля в Тюрингии и Саксонии.

Жубер, слушая Сульта, нахмурился. Всегда считая Центральную Германию обширной равниной, где препятствие для передвижения войск создают только обширные реки, он пытался теперь сопоставить свои преставления с излагаемым Сультом планом компании.

— Через указанные горы, — продолжал генерал — можно пройти по трем ущельям, и затем спуститься в Саксонию, следуя по долине реки Заале. Таков первый путь. Севернее от этих лесистых вершин пролегает второй. Чтобы следовать по нему, нужно подняться по Майну к Ганау, там пройти через долину Верры через Кассель, оставить справа Тюрингский лес, спуститься на равнину Тюрингии и Саксонии и прийти на берега Эльбы. Этот путь называется Великой Германской дорогой, дорогой из Франкфурта в Лейпциг.

Наконец, третий путь идет в обход гористого центра Германии ещё севернее, через Вестфальскую равнину.

Чтобы пройти по нему, нужно следовать течению Рейна до Везеля, перейди его и двигаться через Вестфалию и Ганновер, оставляя горы справа, а море слева. Таким образом проходят в обратном порядке Эмс, Везер и, наконец, Эльбу, ставшую в этой части своего течения одной из самых многоводных рек Европы.

— И каким путем следует двигаться нашей Баварской армии? — спросил Жубер, осознавая, что делает это более резким тоном, чем он хотел этого.

— Я предложил бы Моро совершить маневр, огибая горы с севера! — отвечал Никола Сульт. — Это позволит ему достичь цели, не отвлекаясь на препятствия, характерные для горного рельефа…

— Вздор — холодно перебил его консул. — Из всех способов попасть на северную равнину наилучшим, несомненно, является первый путь, ведущий к истокам Заале через горы Тюрингского леса и ущелья Франконии!

Резко встав, консул Жубер принялся расхаживает по кабинету, и, рубя рукою воздух, излагать свои давно и всесторонне обдуманные соображения:

— Прежде всего, Баварская армия Моро, численностью 85 тысяч человек, сейчас находится в Баварии и Верхней Франконии. Если отправить ее к северу, то ей, чтобы добраться до Вестфалии, придется проделать двойной, а то и тройной путь, а значит — одной только протяженностью движения полностью раскрыть наши замыслы неприятелю. Кроме того, по пути Моро повстречает многочисленные реки: Эмс, Везер, Эльбу и будет вынужден переправляться через них в нижней части течения, где они становятся грозными препятствиями. Так и м образом, он может либо идти по «центральной германской дороге» через Франкфурт, Кассель и Веймар слева от Тюрингского леса; либо пробиться напрямую через Тюрингский леси выйти в долину Заале. Удар через горы, конечно, сопряжен с трудностями, но зато явится полной неожиданностью для неприятеля. Как стало известно от наших шпионов, армия Северо-Германского Союза малочисленна и не готова к войне, а русских в Саксонии пока еще очень мало. Ворвавшись в Саксонию, Моро сможет разгромить слабые вражеские войска, и вскоре взять Эрфурт — столицу Союза — и Лейпциг, где находятся основные военные магазины немцев. В результате последующее сопротивление противника окажется невозможным — сколько бы не собрали они подкреплений, первоначальное поражение приведет их к хроническому недостатку сил!

И, повернувшись к Сульту, консул произнёс:

— Генерал, подготовьте для Моро соответствующие указания!

Месье Никола оставалось лишь дисциплинированно склонить голову.

Генералы, сдержанно переговариваясь, принялись обсуждать новый план войны. Жубер же, опустившись в консульское кресло, задумался.

«Прекрасно. Пока Моро будет возиться с русско-немецкой армией, я, возглавив Армию Резерва, ускоренным маршем обойду Тюрингские горы с юга и ворвусь в в тыл вражеским войскам. Именно мне льстивая пресса припишет все лавры нашей победы. Сейчас, когда военная победа неотделима от политического веса, ни в коем случае нельзя отдавать Моро возможность снова прославиться! Именно я должен победить русских — кто там у них будет? Суворов? Бонапарт? Неважно — именно консул должен одержать победу, дабы французы забыли про битву при Гогенлиндене и ее героя… Отныне у Франции будет только один военный авторитет — ее правитель. А там, глядишь, и „консул-электор“ Сийес будет вынужден отойти на задний план, ослепленный блеском сабель моих офицеров! Итак, решено — я возглавляю решительный натиск на немцев. Ничто меня не остановит. Ни русские штыки, ни английские деньги. Ничто!».

Через два дня консул Жубер, простившись с молодой женой, отбыл в Страсбург, в расположение Армии Резерва.

* * *

Министр Фуше отодвинул от себя ворох бумаг — донесения агентов, поступившие за последние две недели, и потёр усталые глаза. Сквозь тяжелые портьеры уже пробивался рассвет, а ему еще не пришлось приклонить головы — дело не терпело отлагательств.

Он родился в Ла-Пельрене, близ Нанта — города моряков, где соль въедается в кожу, а горизонт с детства манит призраками далёких жарких стран и странствий, обещая сказочные приключения и богатства. С младых ногтей юный Фуше не мечтал о славе, зато внимательно и вдумчиво изучал её природу. Его острый ум, его скрытный нрав с ранних лет убедили его находиться в тени: сначала в аудиториях иезуитов, потом — в коридорах власти. Как и его смертельный враг — Талейран — он получил духовное образование и был предназначен церкви, но грохот Революции заглушил звон колоколов свистом лезвия гильотины, и молодой Жозеф, вовремя правильно сориентировавшись, выбрал не молитву, а политику.

Конечно же, Фуше никогда не был пламенным революционером. Он редко выступал в Конвенте, предпочитая, как и аббат Сийес, плести интриги в кулуарах Тюильри. И так случилось, что к его тихому голосу всё чаще прислушивались. Он не пел псалмов и благодарственных гимнов — он составлял списки тех, кому суждено отправиться на гильотину. Когда Робеспьер направил его в Лион, это стало приговором этому богатому южному городу: под его надзором рушились семьи, бесследно исчезали благородные фамилии, улицы тонули в крови, а над площадями витал запах пороха и гари. Нет, он не был якобинцем, но в жестокости, безжалостности к врагам Революции далеко превзошел их всех. Он не считал погибших — он вычёркивал их. Но, если бы Иосиф Виссарионович Джугашвили вдруг реинкарнировал в одного из вождей Конвента — даже он не смог бы направить в Лион грозное послание «Уймись, дурак!».

Ибо Фуше был умён. И он всегда знал, когда следует исчезнуть, и когда — вернуться. Несмотря на ужасную репутацию Лионского палача, Фуше уцелел при падении Робеспьера, потому что слишком хорошо знал, что из себя представляют эти республиканские деятели. Добродетели Революции, которые проповедовал Робеспьер, были слишком утомительны для широких масс. Фуше предпочитал знание, порядок… и страх.

И именно поэтому после окончания эпохи террора он не только остался на своём месте, но и открыл для себя новую эпоху процветания и успеха: он оказался нужным новой власти даже более, чем прежней. Как оказалось, Фуше обладал редким даром собирать и анализировать всевозможные сведения, создав для этого настоящую шпионскую сеть. Он слушал всех — в трактирах, в гостиных, в салонах, в спальнях. Он был нигде и везде: его не было видно, но все знали, что Фуше внимательно наблюдает за всём, что происходит в Париже, и все боялись его. И именно в этом заключалась его сила: Фуше все видел и знал. Без гнева. Без страсти.

Зато с пониманием.

Падение Директории, появление Консулата он встретил без восторга, но с интересом. Вступив в заговор с Сийесом, Фуше не прогадал, и вскоре стал при новом правительстве министром полиции, обладающим огромными полномочиями и солидным бюджетом. Франция притихла. Газеты писали о нём с опаской, враги — с уважением, а друзья… Друзей у него не было.

И теперь, сидя в тиши кабинета на острове Сите, господин министр внимательно изучал донесения секретных агентов, касающиеся деятельности некоего господина Строганофф.

Персонаж, судя по всему, был преинтересный. Несколько лет подряд он ошивался в сначала в Национальном собрании, затем — в Конвенте, появлялся в разных якобинских и жирондистских клубах. Два года назад он занялся налаживанием торговых связей в интересах русской компании «Русский дом», курировал ныне замороженное в связи с войной строительство гигантского магазина в Париже.

Казалось бы, вполне себе заурядный представитель русской аристократии, последнее время вслед за своим царём просто помешавшийся на поставках колониальных товаров и торговле. Казалось бы, если бы ни одно «но».

В Лондоне, где на Рождество такой магазин, по слухам, был с большим шумом и помпой открыт, его строительство, в числе прочих, курировала русская авантюристка мадам Жеребцова, столь явно скомпрометировавшая себя в ситуации с пленением прусского короля Фридриха-Вильгельма. Другими словами, в Англии делами «Русского Дома» занималась шпионка царя Александра.

И тут же встаёт интересный вопрос — если такое случилось в Англии, отчего того же не могло произойти и во Франции?

Казалось бы, вопрос элементарный, ответ на него напрашивался сам собою. Но пока еще господина Строганофф никто в Париже и пальцем не тронул. Нет, господин Фуше не был идиотом, и вопросы такого рода он задавал себе уже очень давно. Но запрос на искоренение во Франции русского шпионажа поступил ему только сейчас…

Министр без труда вызвал в памяти воспоминания о своей недавней встречи с консулом Жубером.

— Мосье Фуше, я отправляюсь на войну в Германию. Консулат принял согласованное решение, поддержанное Советом Старейшин, открыть в этом году кампанию по уничтожению Северо-Германского союза, угрожающего безопасности нашей границы на Рейне. Вы, вероятно, знаете, что на стороне Германии с огромной вероятностью может выступить и Россия. Это обстоятельство заставляет нас быть особенно осторожными. Увы, наше правительство пока еще не смогло обеспечить себе достаточно прочного положения.

— О, да, консул, ситуация внушает тревогу! — подтвердил Фуше. — Заговоры множатся — и роялистские, и якобинские. Мои агенты сообщали, что в Париже был замечен вождь шуанов Жорж Кадудаль.

— Вандеей и ее вожаками я займусь потом, когда смогу одолеть угрозу с Востока — поморщившись, произнёс консул Жубер. — Сейчас вам следует сосредоточиться на бывших прусских и, особенно — на русских шпионах.

— Я занимаюсь этим постоянно! Под особый надзор помещен бывший посол Берлина Луккезини и русский посол Морков; кроме того, наше внимание вызывает еще несколько очень сомнительных русских господ; среди них граф Алексей Орлофф, столь знаменитый в прошлое царствование, а также связанный с ними аристократ Строганофф.

— Прекрасно. Я рассчитываю на вас, месье! — резко прервал разговор военный консул. — Конечно, вам не следует упускать из виду и господ из Вандеи, они могут быть очень опасны. Когда я вернусь из Германии, мы сможем заняться и ими тоже, но сейчас самое важное — это немцы и русские… Пожалуй даже, прежде всего — русские!

Воспоминания развеялись, и министр почувствовал, как на него наваливается усталость. Давала о себе знать проведенная без сна ночь.

«Надо сейчас хотя бы пару часов поспать», — подумал Фуше, развязывая галстук и опускаясь на изящную кушетку в колониальном стиле. «А потом надо будет вплотную заняться господами Строгановым и Орловым»

Глава 11

Итак, французское наступление, начавшееся с первых же дней весны, спровоцировало в новорожденном Северо-Германском союзе острый внутриполитический кризис, разрешившийся столь неожиданным (но не для меня) образом. Период напряженного ожидания кончился, и все завертелось: буквально на третий день после принесения присяги чиновниками и ландратами основных земель Союза мы огласили наш договор с Англией, согласно которого Франции была объявлена война.

Понятно было, что теперь все внимание мне придется сосредоточить на разразившемся конфликте. Однако, прежде чем погрузиться в чисто военное планирование, мне предстояла еще одна чисто политическая встреча — с представителями польской элиты.

Было очевидно, что от позиции поляков зависело очень многое. Польша — это тыл нашей армии. Следовало понять заранее: будем ли мы спокойно получать из Польши продовольствие и снаряжение, или кто-то ударит нам в спину. Кроме того, польская армия, насчитывавшая в то время уже около 50 тысяч штыков, была весомой гирей на весах нашего противостояния французам.

Итак, я вызвал на встречу президента Речи Посполитой Тадеуша Костюшко. Для ускорения дела было решено провести переговоры в приграничном городишке Гляйвиц. Трясясь туда по скверной силезской дороге, я прикидывал наши шансы на достижение договорённостей.

В целом последние месяцы наши отношения с поляками складывались напряженно, и постепенно они ухудшались. Согласно нашего договора с Костюшко, русско-польская граница определялась путём плебисцита — голосования жителей поветов и староств, то есть уездов. Голосование должно было быть всеобщим; большинством голосов определялось, отойдёт тот или иной повет (уезд), а Польше или останется у России. Однако, если в результате голосования повет окажется со всех сторон окружён территорией другого государства, он должен был перейти к этому государству, а жителям его предоставлена возможность переселения.

Польские помещики, разумеется, вовсю выкручивали хлопам руки, чтобы они голосовали «как надо». Я же делал ставку на крестьян: множество панов, не сумевших подтвердить документально своё шляхетство, были лишены владений, а земли розданы крестьянам за очень скромную плату. Это вызвало среди поляков бурю возмущения: они всюду говорили о «подкупе» мною русинских избирателей. Ради победы на плебисците польским эмиссарам пришлось согласится с произошедшим, и даже обещать крестьянам, что в случае возврата земель под власть Польши никакого пересмотра результатов раздела панских земель не будет. Впрочем, никто им, разумеется, не поверил.

Летом 1800 г началось голосование по поветам. Результат его для поляков был шокирующим: не только белорусские, украинские и русинские территории подавляющим большинством голосовали за то, чтобы остаться в России, но и многие этнически польские и католические земли тоже желали оказаться в Российской империи! Похоже, возврата того бардака, что творился на этих землях последние 100 лет, решительно никто из крестьян не желал.

Поляки сразу же заговорили о подлогах и фальсификациях; и вскоре мне поступили сведения, что генерал Домбровский направил в Париж своих доверенных офицеров. Цель этого визита была неизвестна, но догадаться оказалось несложно — разумеется, поляки прощупывали почву относительно военного союза против России. Не могу сказать, что это стало для меня неожиданностью, но всё же я рассчитывал на более спокойное и мирное решение вопроса.

Итак, восточная граница между Российской Империей и Речью Посполитой пролегла по линии Западный Буг — Неман. С северными и западными границами у поляков тоже не заладилось.

В начале русско-прусской войны 1799 года я собирался передать полякам Кенигсберг всю восточную Пруссию, а также Померанию и Силезию. Но при проведении плебисцита вдруг возникла проблема: жители Кенигсберга наотрез отказались переходить под власть Варшавы, заявив, что лучше станут русскими подданными, чем окажутся в составе Польши! Этого я совершенно не хотел: мои планы входило, прежде всего, ослабление Пруссии, от которой должен был остаться лишь Бранденбург, Передняя Померания и Анхальт, а, во вторых, навсегда поссорить будущую единую Германию с поляками, передав им восточные немецкие территории.

Однако, когда дело дошло до устроения бывших прусских земель, я очень скоро понял, что «дружить с немцами» все-таки выгоднее чем «дружить с поляками». Возможности и перспективы сотрудничества с двумя этими нациями были совершенно несопоставимы. Поэтому Костюшко и компании на западе пришлось ограничиться восстановлением границ 1772 года, да и то в сильно урезанном виде — ведь тех земель, что захапала Австрия, им никто не вернул.

В общем, предыстория у нас «так себе». Всё, на что я мог надеяться — это наши личные контакты с Костюшко, с которым мы до сей поры находили общий язык.

Тадеуш подъехал к Гляйвицу почти одновременно со мною. Переговоры состоялись в доме местного ландмана — ничего лучшего в этой дыре не нашлось.

Костюшко выглядел плохо — хуже, чем в заключении в залах Мраморного дворца. Государственные заботы явно не пошли ему на пользу!

— Вы здоровы, Тадеуш? — участливо спросил я его.

— Я — да, а вот про мою страну я не могу сказать того же, — печально отвечал тот. — Ваше величество, Польша разрывается на куски противоположными политическими силами, способными уничтожить даже те слабые ростки нашей государственности, что сумели мы начадит за истекший год. Я в полном отчаянии и готов уже сложить свои полномочия! Лишь глубокое уважение перед Вашим Величеством удержало меня от этого шага — я счёл бы себя бесчестным человеком, если бы, прежде чем пойти на столь роковой шаг, хотя бы не спросил вашего совета. Ведь столько сделали для меня и для моей страны!

При слове «отставка» я насторожился. Этого только мне не хватало! Уход Костюшко стал бы сильнейшим дестабилизирующим фактором, способным буквально обвалит ситуацию в этой, и так нестабильной стране. А мне нужна пусть слабая, но устойчивая и, главное, платежеспособная Польша.

— Давайте не будем горячиться! Расскажите, что вас гнетет, и может быть, мы сможем найти выход! — участливым тоном предложил я.

Последний год поляки активно формировали свои органы власти. Здесь, как ни странно мы с французами совершенно сошлись в отношении будущего польского Основного закона и Гражданского уложения: республика получила самые либеральные и демократические гражданские законы в мире. Польша провозглашалась республикой с президентом во главе. Устанавливался двухпалатный парламент: Сенат и Сейм. В сенат избирали от 4 до 10 человек от каждой провинции (провинций было всего 10 — Великая Польша, Малая Польша, Силезия, Поморие, Мазурия (бывшая Пруссия), Мазовия, Червона Рутения, Галичина, Полесье и Подляшье); ; В Сейм каждый повет посылал по делегату. Два эти органа назначали верховную исполнительную власть: Сенат выдвигал кандидатуру президента, Сейм его выбирал. Разумеется никакого «либерум вето» в Сейме и в помине не было — там был установлен вполне работоспособный принцип принятия решений большинством голосов от числа избранных делегатов.

Надо сказать что эта гипердемократическая по меркам того времени конституция вызвала резкое неудовольствие магнатов. Особую боль польским панам доставляли выборы делегатов Сейма, проводившиеся всеми свободными гражданами, проживавшими в повете. Костюшко включил эти условия в конституцию по моей настоятельной рекомендации:

— Поверьте, Тадеуш, пока в политической жизни страны будут господствовать магнаты, вы не построите нормального государства! Нужно переходить уже на поддержку широких слоев населения!

А ещё полякам очень не нравилось предусмотренное их новой конституцией равенство религий, сословий, новая судебная система, способ формировании бюджета, распределение налогового бремени… в общем, не нравилось всё. Президент Костюшко оказался под огнём критики со всех сторон, и положение его как никогда было неустойчиво.

Да, договориться будет непросто. Т все же стоит попытаться!

— Вы знаете, Тадеуш, что мне пришлось вступить в войну с Францией. Этого требовала и моя честь, и интересы общеевропейской стабильности. Не скрою, это тяжелая ситуация — Франция чрезвычайно опасный противник. Поэтому я вынужден обратиться к вам, как к старому союзнику. Нам нужна военная поддержка и денежные субсидии. Смею рассчитывать хотя бы на 25 тысяч ваших войск, а также на 10 миллионов талеров финансовой поддержки!

Костюшко казался смущенным.

— Ваше Величество, но наша казна крайне истощена! Мы только-только наладили налоговые сборы, да еще и вынуждены платить по старым долгам…

— Голландцам? А ведь я предупреждал вас — нельзя было объявлять о «возрождении» Речи Посполитой! Теперь вы оказались в скверном положении: с долгом в 43 миллиона талеров, а главное — с грузом политических амбиций, которые способны утянуть вас на дно! Впрочем, если вы объявите войну Франции — а голландцы, как вам известно, союзники англичан — то сможете отказаться от выплат, а кроме того, получить некоторые субсидии от англичан. Кроме того, у Голландии, как вы помните, много колоний — приобретя одну или две из них, вы могли бы здорово поправить свои дела!

При речи о колониях в зрачках Костюшко зажегся огонёк интереса.

— Да, заморские владения нам бы не помешали.

— Как насчёт Мартиники? Отличный остров, приносит французам неплохой доход от торговли сахаром и индиго. Мы можем захватить его для вас!

— Я согласен, Ваше Величество. Я согласился бы и без Мартиники, но увы — денежных средств мы выделить не сможем. Но вы можете рассчитывать на наши вооруженные силы!

— Всё ли в порядке в ваших войсках? Я слышал самые скверные толки относительно некоторых ваших полков. Ходят слухи, что в вашей армии крепнут профранцузские настроения?

— Многие возлагают на Францию надежды в отношении возврата наших восточных земель!

— Навряд ли это возможно. Давайте порассуждаем отвлеченно, даже забыв сейчас, что вы — польский президент, а я — русский царь. Скажите мне, когда Польша и Литва в наивысшей степени продвинулись на Восток? В 14 веке. В то время, когда у России имелись очень серьезные проблемы на Востоке. Золотая Орда, всё такое. Возможно, вы про это слышали. Так вот, сейчас этих проблем нет — возникновения второй Золотой Орды уже не предвидятся. Более того, мы теперь владеем всеми ресурсами, что были когда-то у этого могучего государства. Поэтому, мы не отдадим вам наших западных губерний — для этого нет никаких геополитических предпосылок.

— Многие надеются на Францию…

— Мы всегда сможем предложить Франции больше, чем вы. Кроме того, уверены ли вы во французах? Вряд ли они готовы умирать за поместья магнатов, за право обирать белорусских крестьян…

Тадеуш досадливо покачал головой.

— Вы правы, Ваше Величество. Только немногие способны принять вашу правоту!

* * *

— Эжен, забаррикадируйте двери на второй этаж!

Грохот пистолетных выстрелов покрыл голос графа Строганова. Комната наполнилась поднимавшимся с лестницы пороховым дымом. Вслед за выстрелами раздались гулкие звуки ударов — полицейские ломали толстенную входную дверь.

— Нам нужно продержаться хотя бы десять минут! — выкрикнул молодой граф вниз, в лестничный проём, где держали оборону два его человека. — Мне нужно время, чтобы избавиться от бумаг!

Все секретные папки уже были брошены возле камина. Торопливо отодвинув экран, граф резким движением разодрал картон, покрывавший верхнюю палку, сунул кипу исписанных мелким почерком листов в засыпанную пеплом и чиркнул спичкой. Пока синеватое пламя лениво побежало по уничтожаемым документам, граф также спешно срывал обложки с других папок и тотчас же отправлял их в камин.

Внизу вновь раздались выстрелы — это Савинов и Видок перезарядили свои пистолеты.На несколько мгновений всё смолкло, а затем внизу раздались крики и проклятия — видимо, одна из пуль защитников особняка достигла цели.

Граф обернулся — огонь охватил уже все бумаги, гл в глубине каминной топки слипшиеся листы, обгорев и обуглившись снаружи, покрылись пеплом и не желали гореть дальше. Молодой человек схватил кочергу и начал шурудить в камине, обжигая лицо и руки разгорающимся пламенем. Сноп искр полетел ему прямо в лицо, обжигая кожу, но Александр продолжал яростно ворошить в пламени кочергой, когда в комнату уже ворвались агенты полиции.

* * *

Камера, куда поместили Павла Александровича, несла в себе как будто патину от сотен и тысяч побывавших в ней узников. Грубо заштукатуренные стены все были исчерканы разнообразными надписями философского, библейского или эротического содержания. Но независимо от их содержания, от этих надписей так и веяло безнадёжностью.«Как хорошо, что Алексей Григорьевич задержался в Лондоне!» — невольно подумал он. ' По крайней мере один из нас сможет продолжить нашу деятельность. Восстановив связи с агентурой!'

Конечно, случившееся — это провал. Но кто знает — чем все обернется дальше? Прямых улик против него нет — все сгорело в камине. Ближайшие помощники — Эжен Видок, Василий Савинов, Александр Чернышев — смогли скрыться подземным ходом, еще два года назад вырытым в соседний квартал. Что ждет его теперь?

Засов камеры загремел внезапно и звонко, как пистолетный выстрел.

— Собирайся! — панибратски сказал вошедший в тесное помещение седоусый капрал Национальной гвардии. — Министр Фуше хочет видеть тебя!

* * *

Министр, элегантный как сторонник монархии, сидел за гигантским столом бразильского дерева, на котором лежала пухлая папка с бумагами. Увидев вошедшего, он поднял глаза и учтиво улыбнулся.

— Гражданин Очер? Присаживайтесь. Ведь вы «Очер», не так ли? Именно под таким именем вы записались в Якобинский клуб?

Строганов кивнул.

— Это случилось в те времена, когда имя якобинцев еще не покрылось позором многочисленных казней и самого свирепого террора. Полагаю, имя гражданина Очер соседствовало с другим именем — гражданина Фуше? — с вызовом произнёс Павел Александрович.

Фуше на мгновение смешался. Нечасто ему так открыто и смело (да еще и крайне неучтиво, учитывая требования текущего момента и сложившиеся реалии) припоминали его былую приверженность делу Революции.

— Чем вы занимались в клубе? — нахмурившись, спросил Фуше.

— Это было так давно, что я уже и всё позабыл! — простодушно улыбаясь, произнёс Павел Александрович. Даже не могу толком припомнить, встречались ли в этом месте мы с вами….

— Определенно — нет! — отрезал Фуше. Разговор ему положительно не нравился. А почему так происходило — он не мог понять.

— Чем вы заняты в Париже, месье?

— Я осуществлял контроль за постройкой здания магазина компании «Русский Дом», подобного тому, что было недавно открыто в Париже — без запинки ответил Павел Александрович.

— Однако, вы занимались еще кое-чем… Министр открыл лежащую перед ним папку, и, небрежно перебирая листы, стал просматривать донесении агентов.

— Так, десятого плювиоза вы встречались с министром Талейраном. Встреча произошла в кабинете клуба «Кродонэтьен», то рядом с каминным залом. Вы разговаривали приватно почти полтора часа. О чём был ваш разговор?

— Право, не помню. Кажется, я был в тот вечер сильно навеселе! — криво улыбаясь, произнёс молодой человек.

— Вот как? Допустим. Однако, второго вантоза, всего несколько дней назад, вы виделись с главным суперинтендантом Резервной армии, гражданином Жантилье.— На приёме у принцессы Боргезе. Разговаривали минут пятнадцать. Припоминаете?

— Право, не очень, — Павел Александрович смущенно развел руками. В то день я сильно проигрался и был страшно расстроен!

— Да, это так. Представьте себе, про это тоже есть записи! — любезно улыбнувшись. Фуше поднял в руке несколько бумаг. — Вы чрезвычайно часто проигрываете крупные суммы. Намного чаще, чем мог бы позволить себе гражданин Очер! Не так ли, моншер Сроганофф?

Юноша сделал вид, что страшно растерян.

— Увы, это так. Да, вы совершенно правы, министр — я граф Строганов, наследник крупного состояния. Так случилось, что я, попав в вашу страну в разгар революции, решил записаться в якобинский клуб. Но немыслимо было бы пытаться делать это под аристократической фамилией! Поэтому я принял имя Поль Очер. Затем начался мрачный год террора, и я, дабы не оказаться на гильотине, был вынужден везде представляться по именем Очера. С тех пор в Париже меня знают именно так. Я не счёл нужным менять это имя, дабы избежать излишних объяснений с кредиторами и влиятельными друзьями.Впрочем, сейчас, когда ваша прекрасная страна под властью пресвященных консулов стала оплотом законности и порядка, я готов вновь принять свое истинное имя!

— Отлично! Однако скажите мне вот что. Всего лишь два дня назад вы посещали салон мадам Рекамье. Там вы разговаривали с мадам Де Сталь, известной противницей консула Жубера. Там вы о чем-то общались тет-а-тет сграфом д’Альбером, которого многие считают английским шпионом, и знаменитой интриганкой баронессой де Шатильон. Не кажется ли вам, что это — крайне странный выбор круга общения для русского аристократа, увлекающегося постройкой магазинов в Париже?

Строганов лишь пожал плечами.

— В салоне Рекамье можно встретить кого угодно.

Фуше покачал головой.

— Далее, за день до этого в казино на рю Реюньон вы играли в карты с генералом Сервье. Игра шла до трёх часов ночи. Вы проиграли шестнадцать тысяч франков. При этом Сервье рассказал вам всё — полный состав Резервной армии, к которой он принадлежит, перечень и численность частей и соединений, порядок движения и цели назначения выдвигаемых колонн…

Фуше налил себе вина и медленно сделал глоток.

— Почему вас интересовали столь странные темы? Не цены на известь и камень, не поставки кирпича или стекла, как можно было бы ожидать от лица, строящего магазин, а движение воинских колонн?

— Я все объяснил генералу — со спокойным достоинством ответил юноша. Меня интересовала возможность получить подряд на снабжение армии.

— И что, получилось договориться?

— Увы, нет. Такое случается — с вашим интендантством не всегда получается договориться, если вы понимаете, о чем я! — улыбнувшись, ответил русский.

Наконец Фуше начал догадываться, что именно так ему не нравится в разговоре с графом Строганофф. Попав в Министерство Полиции, тот совершенно не выказывает страха.

И как же так получается, что пойманный шпион совершенно ничего не боится? Может быть, русский надеется на своего императора, или кичится графским титулом? Но ведь совершено понятно — здесь ему никто и ничто не поможет!

Фуше нахмурился.

— Это еще не все, сударь. Вот ваше письмо в Неаполь. Датировано шестым вантозом сего года.

Фуше раскрыл лист. Бумага пахла лавандой. Строганофф писал чётко, сухо, сжато.

«Сведения о переговорах Т с некоторыми жителями Вены пока туманны. Т осторожен. Настроения в правительстве двойственные. Надеюсь, получить детали в ближайшие дни.»

Фуше задумчиво провёл пальцем по строке.

— Деталей чего вы не знали? Или знали, но не писали?

Фуше убрал письмо и ласково улыбнулся.

— Моншер Строганов, — голос его был мягок, но в нём слышалась сталь. — Какую интригу вы сплели в моём городе?

Павле Александрович медленно сел, чувствуя, как в груди отозвалась боль. Он посмотрел на министра, но промолчал.

Фуше вздохнул и сел напротив, на изящный венский стул.

— Вам не нужно говорить. Я знаю, кто вы. Знаю, для кого работаете. Вопрос лишь в том, насколько вы мне полезны.

Строганов усмехнулся.

— Вы меня казните? Или передадите первому консулу?

Фуше лениво махнул рукой.

— Оставьте эти страхи! Мне не нужна ваша кровь. В конце концов, какое удовольствие — увидеть вашу голову, отделенную от тела лезвием гильотины? Мне нужна информация, сведения о происходящем в России. Ведь вы располагаете ею, не так ли? Поверьте, мы могли бы быть полезны друг другу!

Юноша пожал плечами.

— Право, министр, я не понимаю, о чем речь!

Фуше помрачнел. Клиент явно не желал сотрудничать. Что же, не в первый раз…

— Сударь, я повторяю вам — мы знаем всё! Вероятно, вы еще не поняли до конца всю, всю тяжесть вашего положения. Но ничего — у вас будет время узнать его.

Вызвав звонком национальных гвардейцев, дежуривших у дверей, Фуше скомандовал:

— В камеру его!

Строганова увели, а Фуше остался сидеть за столом, задумчиво играя маленьким позолоченным ножом для разрезания бумаги.

«Судя по всему, это самый 'Строганофф — Очер» — чертовски упрямый сукин сын! Конечно, есть способы развязать ему язык, но все они, увы, грубоваты. Возможно, стоит просто подождать, когда русский поймёт всю глубину своего падения и безнадёжность положения. Время для этого есть. А кроме того, не помешало бы дождаться первых результатов боевых столкновений на просторах Германских равнин… Кто знает, с чем вернется оттуда Жубер, и вернется ли он вообще!

Глава 12

— Он прибыл!

— Кто «он»?

— Гумбольт прибыл в Порт-Александрийск!

— Гумбольт?

Григорий Иванович Муловский, губернатор крепости Порт-Александрийск и наместник всех Российских владений в Южных морях, напряг память, вспоминая, откуда он уже слышал это имя.

Адъютант Татаринов, одетый в колониальный мундир из легкой хлопчатой ткани, почтительно пояснил,

— Гумбольт, ваше превосходительство — это тот господин, что был нанят в Венесуэле для организации исследовательской экспедиции вглубь Новой Голландии!

Муловский поморщился. Поход в Новую Голландию, названной императором странным именем «Австралия», был для генерал-губернатора и головная боль, и любимая мозоль, и тяжкий крест одновременно. Только-только русские адаптировались к условиям тропического острова Сингапур. Только-только были устроены пакгаузы, мол, портовые укрепления, батареи и верфи. Только-только — несколько лет как — строятся торговые суда, бригии фрегаты, и лишь совсем недавно началось строительство линейных кораблей. Подрастают плантации проклятых гевеев, выпившие у губернатора столько крови. В прошлом году началась экспансия на Малайский полуостров: англичане покинули эту территорию согласно договорённостям в Петербурге, и русские с Сингапура начали давить на эту территорию, поглощая султанаты. И вот — новая напасть — осваивать целый континент! А людей уже два года как не присылали — то война, то снова война…

Задумавшись, наместник не сразу заметил, что адъютант протягивает ему запечатанный сургучными печатями.

— Ваше превосходительство, инструкции для Гумбольта были присланы вот в этом пакете!

Взвесив на руке пухлый конверт, Муловский чуть помедлил, раздумывая, а затем решительно сломал печати.

— Так, давайте посмотрим, что тут ему поручается…

Некоторое время наместник внимательно изучал документ, затем, нахмурившись, с досадой бросил его на стол.

— Чёрт побери! Тут указано, что его должны ожидать караван верблюдов и погонщики! Так вот зачем нам привезли этих персов!

— Персы? — не понял адъютант.

— Те самые, которых полгода назад привезли из Керамшахра с караваном двугорбых верблюдов. Увы, верблюды уже издохли, а персы — живы.

— Так что же мне делать?

Муловский задумался, затем переглянулся с Татариновым.

— Третьего дня от нас отбывает шхуна в Бенгалию. Я поручу им купить верблюдов там. А Гумбольт пока пусть отправляется в Новую Зеландию*, в датскую колонию. Там найдёт себе проводников, а затем пусть совершает, колико можно, путешествия на лошадях. Эта часть Новой Голландии в большей степени орошаема дождями, чем внутренние ее области, и там он сможет путешествовать на лошадях вместо верблюдов. А вот когда мы добудем ему верблюдов, тогда пусть отправляется в пустыню. Хотя, как говорят, там и без пустынь множество предметов для интереснейших исследований!

Татаринов дисциплинированно кивнул, хотя по виду его было понятно, что он озадачен.

— Так, ну а где же мы ему возьмём лошадей?

— О, с этим все много проще, чем с верблюдами! Должно прибыть намедни два барка с лошадьми из Калифорнии. Прекрасные там, в Новой Испании, жеребцы — как раз придутся впору для дальней экспедиции!

Татаринов, однако, все еще сомневался.

— Ваше Превосходительство, у меня прямо сердце не на месте. Как-то неблагородно мы поступаем с сиим юношей, лишая его законного количества верблюдов! — сконфуженно сообщил он Муловскому.

— Ах, оставьте, Пётр Семенович! — отмахнулся Муловский. — Австралия большая — полвека пройдёт, пока он изъездит ту часть, что доступна с лошадей. Вы же пойдёте в натуральную пустыню, а значит, вам верблюды важнее. Кроме того, господин Миранда давно просил добыть ему верблюдов для селитренных разработок в Чили, где надобно транспортировать по пустыне большие массы добываемой в горах селитры. А мы с таким трудом привезли сюда этих верблюдов — ведь половина дорогою передохла! — и теперь ни а что ни про что отдалим их этому выскочке? Нет уж! Берите себе дюжину, и езжайте в Калифорнию согласно распоряжений Его Императорского Величества!

Первое письмо Александра фон Гумбольта Вильгельму фон Гумбольту.

'Дорогой Вилли, как ты должно быть уже знаешь, я внял твоему совету и поступил на русскую службу. Не без труда и приключений я все же сумел пересечь бесконечные равнины Мексики и оказался в Акапулько. Прибыв здесь на первый корабль до Порт-Александрийска, я направился в Сингапур, куда и прибыл 10-го марта 1801 года.

Шхуна шла из Калифорнии с заходом на Сандвичевы острова и в Кантон. Капитан, господин Крузенштерн, несмотря на молодость, выглядел весьма опытным моряком. Он рассказал, что шхуна клиперного типа была построена в Охотске, и назначалась для трансокеанской торговли. Герр Иоганн, услышав, что я отправляюсь в длительное путешествие, рассказал, что давно уже мечтает совершить исследовательскую экспедицию в Южные моря, и питает надежду уже в следующем году сменить негоциацию на поиск новых земель на славу Российской империи.

Доставив пшеницу и кожи на Сандвичевы острова, шхуна ушла затем в Шанхай с грузом сандалового дерева. Сандал чрезвычайно ценится в Китае, и, по словам капитана Крузенштерна, сии плавания приносят огромные прибыли.

Порт Шанхая показался мне настоящим столпотворением. Город сей расположен в устье большой реки Янцзы, совершено запруженной мелкими лодками. Небогатые китайцы буквально живут тут на реке, иной раз месяцами не сходя на землю.

Разгрузившись в Шанхае и приняв тут груз чая, мы отбыли в Порт-Александрийск. Плавание наше протекало чрезвычайно споро благодаря исключительным ходовым качествам судов класса «клипер» и несомненному искусству капитана.

Наконец, после двадцатидневного плавания, в девять часов вечера наша шхуна вошла в Малаккский пролив. Чудная картина открылась перед глазами! Стояла ночь, взошла луна. Наша шхуна беззвучно скользила между островами, освещенными серебристым светом. Кругом стояла тишина лишь плеск волн за кормой и свист ветра в снастях. Вода сверкала по бокам и сзади шхуны брильянтовыми лентами; сверху на нас смотрели мириады звезд, и между ними особенно хорошо было созвездие Южного Креста. Ах, такого никогда не увидишь в Германии!

К утру мы подошли к самому Порт-Александрийску. С берега тотчас понеслось к шхуне несколько малайских лодок. Памятуя о недоброй пиратской славе этих мест, я было перепугался, предполагая что это — знаменитые пиратские «прао», но герр Крузенштерн любезно пояснил мне, что, с тех пор как русские утвердились в проливе, пиратство пошло здесь на спад, и приближающиеся к нам лодки принадлежат всего лишь торговцам провизией и фруктами. В подтверждение этих слов капитан разрешил замедлить ход, взяв рифы на парусах.

Осмелев, я стал смотреть, что такое привезли эти азиатские «негоцианты». Шоколадный полуголый малаец, красиво сложенный, с шапкой черных, как смоль, жестких курчавых волос, предложил нам купить манго, апельсины, ананасы и живых кур, и отчаянно при этом торговался, не желая уступать. Я знал, что уже вскоре смогу купить все в порту много дешевле, но после долгого сиденья на солонине не смог утерпеть и потратил пару талеров на это невинное развлечение. Действительно, жареные куры за обедом показались всем необыкновенным лакомством, а чудные сочные ананасы — превосходным десертом.

Целый день шхуна продолжала маневрировать в проливе между островов; наконец, мы повернули в залив, и уже в сумерки бросили якорь на рейде, верстах в пяти от города Порт — Александрийск.

Но что ж такое Сингапур? Я еще не сказал ничего об этом. Это островок, в несколько миль величиной, лежащий у оконечности Малаккского полуострова, под 1°30' северной широты, следовательно, у самого экватора. Он приобретен русскими всего десять лет назад, в 1790 году, у одного из малаккских султанов — султаната Риау-Джохор. В то время это был совершенно бесплодный островок, не имевший в глазах малайцев какой-либо ценности.

Теперь же нынешний Сингапур, в торговом отношении, принято сравнивать с древней Венецией. На мой вкус, это слишком слабое сравнение, совсем не лестное для Сингапура. Что такое капиталы времен Венецианской республики пред нынешними? Что такое положение Венеции в тесном Средиземном море, перед положением Сингапура между Индиею, Китаем, Малаккским полуостровом, Новой Голландией, Сиамом, Кохинхиной и Бирманской империей, которые все шлют продукты свои в Сингапур и оттуда в Европу? А чего не везут теперь из Европы сюда? Что такое, наконец, так называемая тогдашняя роскошь перед нынешним комфортом? Нет, Венеция положительно не может служить тут примером!

Сойдя на берег, мы оказались в центре оживлённого портового города. Стая шоколадных людей, голых до чресл, с яркими цветными поясами и в зеленых тюрбанах на головах, бросилась ко мне, жестами предлагая отнести мой багажв нужное мне место. Впрочем, большинство местных жителей вовсе не склонны носить костюм Адама: обычно малайцы одеты в полосатую кобайо (нечто вроде кофточки) и соронго (кусок материи, обмотанный вокруг бедер, красивыми складками ниспадающий до самых стоп). Такая одежда — обычный костюм и мужчин и женщин. Вместо табака почти все они постоянно жуют «бетель», вследствие чего рты туземцев, с их толстыми губами и выкрашенными черными зубами, кажутся как будто окровавленными. Если прибавить к этому приплюснутый нос, плоское, скуластое, почти без растительности лицо и темные апатичные глаза, то в общем получится наружность весьма непривлекательная.

Благодаря тому что зной спадал, у пристани было людно и оживленно. Малайцы, метисы и китайцы в кофточках и легких шароварах толпились здесь, продавая зелень и фрукты матросам с купеческих судов. Китайцы разгуливали с большими коробами, полными всевозможных товаров, которые они носили на коромыслах, перекинутых через плечи. Это — разносчики-коробейники, которых здесь множество, и все они — китайцы, у которых в руках вся мелкая уличная торговля. Малаец слишком ленив, неподвижен и горд, чтобы заниматься торговлей, и предпочитает по возможности менее работать, довольствуясь самым малым. Тут же бродили и женщины с распущенными волосами и со специфическим запахом кокосового масла, которым они умащивают и свою шевелюру, и свое тело.

Теперь Сингапур — порто-франко и признанное складочное место в торговле между Востоком и Западом Тут, кажется, все подчинено торговым интересам. Сингапур — один из всемирных рынков, куда пока еще стекается все, что нужно и не нужно, что полезно и вредно человеку. Здесь русское железо соседствует с манчестерскими тканями, калифорнийские кожи и хлеб, — с турецкой опийной отравой и персидским гашишем. Немцы, французы, англичане, американцы, армяне, персияне, индусы, аннамцы, китайцы — все приехало сюда продать и купить: других потребностей и целей здесь нет. В порту всегда разгружается по меньшей мере два или три десятка судов, так что любой негоциант может обрести тут разнообразнейшие товары, притом по самой сходной цене. Впрочем, мой дрогой брат, задача всемирной торговли и состоит в том, чтоб удешевить все предметы, сделать доступными везде и всюду те средства и удобства, к которым человек привык у себя дома. Это разумно и справедливо; и смешно сомневаться в будущем успехе. Дело вполовину уже и сделано. Куда европеец только занесет ногу, везде вы там под знаменем безопасности, обилия, спокойствия и того благосостояния, которым вы наслаждаетесь дома, так что, уверен, скоро я смогу пригласить тебя в комфортабельный вояж по Востоку.

Уверен, не пройдет и полувека, как люди грядущих поколений, читая описание кругосветного путешествия, будут поражаться, сколько лишений приходилось преодолевать нам в наших странствиях. Как же так! — будут восклицать они — путешественник прошлого проходил сквозь строй лишений, нужд, питался соленым мясом, пил воду, зажав нос, дрался с дикими. А теперь? Вы едва являетесь в порт к индийцам, к китайцам, к диким — вас окружают лодки, как окружили они здесь нас: прачка — китаец или индиец, берет ваше тонкое белье, крахмалит, моет, как в Париже, Лондоне или в Петербурге; является портной, с длинной косой, в кофте и шароварах, или в тюрбане и саронге, показывает образчики сукон, материй, снимает мерку и шьет европейский костюм; съедете на берег — жители не разбегаются в стороны, а встречают толпой, не затем, чтоб драться, а чтоб предложить карету, носилки, проводить в гостиницу. Там тот же мягкий бифштекс, тот же лафит, херес и чистая постель, как в Европе'.

Впрочем, я размечтался. Самого меня ждут пустыни Новой Голландии, или, как назвал ее губернатор Муловский, — «Австралии». Губернатор даст мне аудиенцию на следующий день по высадке моей на берег. Когда малайцы принесли мои вещи в дом губернатора- это пожалуй единственное во всем городе здание в европейском стиле — мне отвели прекрасную большую, полутемную, чисто выбеленную комнату, с двумя окнами, выходившими в сад, удобную, комфортабельно убранную, с большой кроватью под пологом (мустикеркой) для защиты от москитов; плетеная циновка во всю комнату сияла своей чистой желтизной. Итак, в Порт-Александрийске я устроился просто великолепно!

Поскольку губернатор в этот день в отъезде и аудиенция мне назначена лишь на следующий день, я решил прогуляться по городу. Сингапур примечателен огромным базаром, верфями, большой крепостью и многочисленным, чрезвычайно пёстрым населением, разбитым на национальные кварталы. Здесь множество индусов, малайцев, арабов, голландцев и англичан; то и дело попадались мне торгаши-китайцы с коробами на плечах и с большими бумажными фонарями, укрепленными на высокой бамбуковой палке. Они шли не спеша, тихо позванивая в колокольчики, давая знать о себе и предупреждая о своих мирных намерениях. На перекрестках стояли освещенные палатки из зелени с фруктами и прохладительным питьем, и шоколадные продавцы-малайцы дремали у своих лавчонок. Статус порто-франко, мудро установленный императором Александром в этом порту, названному его именем, способствует похвальной национальной и религиозной терпимости: буддийские кумирни тут соседствуют с католическим храмом, а мечеть — с капищем языческих богов.

Наняв рикшу и проехав сначала по всем кварталам — по малайскому, индийскому и китайскому, зажимая частенько нос, я велел остановиться сначала перед буддийской кумирней. Прислужник-индиец отпер нам калитку, и мы вошли на чистый, вымощенный каменными плитами, большой двор. Весь двор усажен по стенам банановыми, пальмовыми и мускатными деревьями. Посреди двора стояла главная кумирня — довольно обширное, открытое со всех сторон здание, под тремя или четырьмя кровлями, все с загнутыми углами. Сколько позолоты, резьбы, мишурных украшений, поддельных камней и какое безвкусие в этой восточной пестроте! Китайцы и индийцы, кажется, сообща приложили каждый свой вкус к постройке и украшениям здания: оттого никак нельзя, глядя на эту груду камней, мишурного золота, полинялых тканей, с примесью живых цветов, составить себе идею о стиле здания и украшений. Внутри кумирни помещались три ниши с идолами; кругом крытая галерея. Резная работа всюду: на перилах, на стенах; даже гранитные, поддерживающие крышу столбы тоже изваяны грубо и представляют животных. Между идолами стоит Будда, с своими двумя прислужниками, и какая-то богиня, еще два другие идола — все с чудовищно-безобразными лицами. На коленях перед жертвенником стоял бонза: ударяя палочкой в маленький, круглый барабан, он нараспев, немного в нос читал по книге свои молитвы. Тут же, в часовне, сидело около стола несколько китайцев и шили что-то, не обращая ни малейшего внимания на монаха.

Из буддийской кумирни мы поехали в индийское капище, к поклонникам Брамы. Через довольно высокую башню из диких, грубо отесанных камней, входишь на просторный, обсаженный деревьями двор. Прямо крытая галерея, на столбах, ведет в капище. Но едва мы сделали несколько шагов, нас остановил индиец, читавший нараспев книгу, и молча указал нам на сапоги, предлагая или снять их, или не ходить дальше. Мы остановились и издали смотрели в кумирню, но там нечего было смотреть: те же три ниши, что у буддистов, с позолоченными идолами, но без пестроты, украшенными только живыми цветами. В галерее, вне часовни, стоял деревянный конь, похожий на наших балаганных коньков, но в натуральную величину, весь расписанный, с разными привесками и украшениями, назначенный для торжественных процессий, как объяснил нам кое-как индиец.

Мы пошли назад; индиец принялся опять вопить по книге, а другие два уселись на пятки слушать; четвертый вынес нам из ниши роз на блюде. Мы заглянули по соседству и в малайскую мечеть, но, посмотрев на голые стены и не заметив ничего примечательного, удалился.

Впрочем, я заболтался. О своем визите к губернатору и его следствиях расскажу в другом письме.

Всегда твой брат АЛЕКС.

Дано в Порт-Александрийске, 20 марта 1801 года'

Новая Зеландия — здесь — Новый Южный Уэльс, переданный датчанам и переименованный ими в Новую Зеландию

Глава 13

Итак, жребий брошен. Последние сообщения, поступившие от Строганова перед его арестом, недвусмысленно свидетельствовали, что Баварская армия Моро будет пробиваться через горы Тюрингского леса. Армия Кутузова, немедленно придя в движение, втягивалась в ущелья, занимая пригодные для движения войск дефиле. Адъютанты как угорелые носились туда-сюда, выбирая места для обороны проходов. По ту сторону Тюрингского леса был направлен казачий полк, призванный вступить в соприкосновение с французским авангардом и доносить командующему о его передвижениях.

Пётр Степанович Котляревский, молодой, но уже в капитанском чине адъютант генерала Дохтурова, руководил устройством очередной — уже третьей по счёту — засады на дороге из Фульды на Айзенах. Здесь проход между гор был шире, чем где-либо еще, и потому ожидался особенно сильный натиск французов. Дорога уже была перекрыта рвом. Солдаты пилили лес, натягивали между деревьев колючую проволоку, копали окопы; сапёры протягивали провода для фугасов, инициируемых электрозапалами.

— Так, господа, вот здесь устраиваем лесной завал, здесь и вот тут — батарейные редуты. Так, а что они там делают?

И, придерживая на боку шпагу, Котляровский торопливо побежал в сторону лесорубов.

— Поручик, — задыхаясь от бега, на ходу еще крикнул он руководившему вырубкой пехотному командиру — скажите людям, чтобы не срубали вот это и вот это вот дерево!

— Зачем же, капитан? — удивился тот.

— На них поместим осколочные фугасы. Новое изобретение, прямиком из Петербурга.

— Отчего же нельзя поместить их на земле?

— С дерева дальше разлёт осколков!

— Ну, как изволите! — все еще недоумевая, отвечал поручик и пошёл отдавать необходимые распоряжения. Несмотря на то, что поручик был старше 19-ти летнего Котляревского, он несколько робел этого адъютанта: сам государь император распорядился перевести его с Кавказа в Германию, дал внеочередной чин и определил в штаб 1-го корпуса генерала Дохтурова. Вся армия недоумевала — откуда государь вообще услышал про этого безвестного поручика. Впрочем, это удивление — ничто, если вспомнить про возвышение никому неведомого корсиканского эмигранта Бонапарта, оказавшегося, несмотря на всеобщее презрение и скептицизм, талантливым военачальником…

Между тем солдаты и русских, и немецких полков споро делали свое дело, иногда только отвлекаясь чтобы выкурить трубочку-другую, добродушно делясь друг с другом табачком.

— Эвона как! — поражались русские солдаты, впервые увидев заснеженные вершины Тюрингских гор — Всё тут, не как у людей! У нас, вона, по весне-то на пригорке снег скоро тает, а в лощине долго лежит; а здесь-то, в земле немецкой, всё шиворот-навыворот! Внизу снега уж нет, а на горках всё белым-бело!

Вдруг среди разгорячённых работою солдат, раздевшихся несмотря на прохладное утро, до исподнего, пронёсся шум.

— Генерал! Генерал на осмотр приехал. Сам Дмитрий Сергеевич!

Генерал Дохтуров, невысокий сорокалетний крепыш, действительно, появился среди своих работавших людей. Не имевший какого-то бравого вида, он очень по-простому разъезжал всюду на невысокой своей лошадке, затевая тут и там разговоры, будто добрый помещик среди занятых жнивой поселян. Удивительно, но этого неказистый с виду военачальник пользовался, по слухам, большим доверием и любовью государя.

— Вы чуть свет на ногах, Пётр Степанович? А я вас в штабе обыскался! — завидев адъютанта, незлобиво попенял он.

— Распоряжаюсь саперными работами, Ваше Превосходительство! — бодро отвечал Котляревский.

— Правильно делаете, капитан. Изъявляю свое вам удовольствие! Только вы прежние обращения бросьте — ныне надобно по-простому: «генерал», даже без «господина»! Не слышали у себя там, на Кавказе?

— Простите, генерал. Старая привычка!

— Да что вы, Бога ради! Пустое, капитан! Просто время теперь такое — церемонии все побоку, главное — дело делай, а государь непременно заметит! Кстати — как идут дела с укреплением позиций?

— Полагаю сегодня кончат, Ваш… генерал!

— Славно. Французы на подходе, завтра войдут в Тюрингский лес, и пойдёт тут потеха… По данным шпионов нашего Главного штаба, противник будет пытаться преодолеть Тюрингский лес напрямую, по горным дорогам!

Котляревский знал, что дорог через Тюрингский лес оказалось всего три. Они прихотливо вились вдоль невысоких, поросших еловым лесом гор, то ныряя в ущелья, то прижимаясь к склонам, то горделиво возносясь прямо на середину хребтов. Одна вела от Шмалькальдена, где уже появились французы, до Вальтерхаузена, другая — от Зуля, где уже видели французские разъезды, до Гераберга; третья от Шлойзингена до Ильменау, и четвёртая — от Айсфельда до Зальфельда.

— А известно ли точно, какими дорогами пойдёт неприятель? — осведомился он у Дмитрия Сергеевича.

— Определённо — всеми! У Моро восемьдесят пять тысяч войска, артиллерия и обозы — ему понадобится непременно все три дороги, да и то будет очень тяжело проникнуть. Но два пути из четырёх крайне неудобны для артиллерии, поэтому основной натиск ожидается через два ущелья: от Айсфельда и от Зуля.

— Пётр Степанович, надобно найти местных проводников, дабы показали все тропы, провести как можно более полную рекогносцировку. В этот проход они подойдут в последнюю очередь, однако надобно быть готовыми ко всему! Закончите здесь — организуйте тыловые позиции, чтобы в случае чего было куда отступить. Если надо — три, четыре, пять линий устраиваем!

Генерал поехал дальше, а капитан Котляревский остался с работающими солдатами, тревожно вглядываясь в петляющую ленту горной дороги, откуда, еще незримые, но всё равно реальные, накатывались на возводимые им позиции колонны французских солдат.

К счастью, стрелковый батальон Тюрингского полка был набран почти полностью из местных жителей, прекрасно знающих эти места. Вскоре Дохтурову показали десятки лесных тропинок, по которым можно было двигаться параллельно дороге. И к исходу следующего дня ловушка для Моро была готова…

* * *

— Тадеуш, это неприемлемо!

Генрих Домбровский, заместитель главнокомандующего и шеф 1-й бригады польской инфантерии, колючим взглядом впился в лицо Костюшко. Лицо Домбровского с перекатывающимися желваками побагровело от гнева.

— Пан президент, я намерен поставить вопрос ребром. Мы не должны помогать русским. Мы в этой войне выступаем не на той стороне. Это ошибка, что мы находимся в союзе с русскими. Действительный наш друг — это Франция!

Президент Костюшко побледнел. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза — президент республики и командующий ее вооруженных сил. Наконец президент произнёс:

— Генрих, но ведь русский император исполнил главное свое обещание. Смотри — наша государственность восстала из пепла, над Бельведерским дворцом реет двухцветный флаг, а польские граждане получили более гражданских свобод, чем у них было когда-нибудь было!

— Пан президент, да, все это так. Но разве ты не видишь, что все это — чуждые нам установления. Нам навязали Конституцию, нам навязали законы, нам также навяжут и границы… Мы пляшем под дудку Петербурга, посылаем им солдат для войны с нашими старыми союзниками — французами, в то время как царь открыто предпочитает нам немцев. После того, как он стал императором Германии, никаких сомнений уже не может быть, что именно Польша оплатит банкет в честь его возложения на него Железной короны!

С каждым словом Костюшко все больше мрачнел. Нет, с этим народом совершенно невозможно договориться, а уж тем более — управлять им!

— Вспомни, — продолжал между тем Домбровский — ведь два года назад нам обещали Померанию и Силезию. После тяжкой войны мы одержали победу; и что же? Где Померания? Где Силезия? Где Восточная Пруссия? Вместо этого нам искусно навязали плебисцит. И вот, плебисцит прошел: результаты его ужасны! На западе нам удалось лишь подтвердить старые свои границы. Ни Померании, ни Силезии. А на Востоке…

— Если бы мы в свое время проводили немного иную политику в отношении православного населения, результат был бы иной! И я много раз говорил это Сенату! — тоже побагровев, вдруг взорвался Костюшко.

— Ты прекрасно знаешь, — мы не могли этого. Поощрять «православие» — это поощрять русские претензии. Нам надо было ополячить Всходние Кресы, и вся наша вина лишь в том, что мы недостаточно энергично делали это. Теперь уже поздно; но у нас еще есть шанс!

— О чем ты?

Домбровский вплотную подошел к Костюшко и проникновенно взглянул ему в глаза.

— Если мы теперь устроим восстание, подобное тому, что сделано было в 94-м, и ударим в тыл русским армиям — нас ждет несомненный успех! Французы с Запада, а мы с Востока — это прекрасная комбинация, которая поставит императора Александра в безвыходное положение!

— Вообще-то, Генрих, мы и сами находимся в точно такой же позиции — резонно заметил Костюшко. — Россия с Востока, Северо-Германский союз — с Запада. Даже после поражения они никуда не денутся. И однажды, когда французам будет уже не до нас, последует новый раздел Польши — без предупреждения, без объявления войны… Опираться в своих расчётах на Францию — это наша национальная утопия, притом утопия довольно опасная. Россия никуда и никогда не денется — она всегда будет нависать над нами, и если наши отношения не будут хотя бы нейтральными — мы никогда не сможем чувствовать себя в безопасности. Россия есть Россия, даже в самом плохом состоянии она будет много сильнее нас. Чтобы выжить, нам придется всячески заискивать перед нашими западными друзьями, обещать им всяческие преференции и награды. Но беда в том, что Россия всегда сможет пообещать им больше нашего… Нет, Генрих, как бы заманчив не был твой план, в долгосрочной перспективе он неминуемо влечет нас к катастрофе.

К тому же я верю императору Александру. Он искренне желает устроить мир в Европе на самых твёрдых основаниях. Его план, оглашенный в Швейцарии в прошлом году, дарует надежду на справедливое и спокойное будущее без войн и насилий, и если мы оттолкнём его нашим предательством, то нам в этом будущем уже не найдётся места.

— Как будет угодно, пан президент — холодно заявил Генрих Домбровский и покинул кабинет Костюшко.

Через несколько дней жителей Варшавы разбудили ружейные выстрелы. Вскоре стало известно, что генерал Домбровский с рядом воинских частей, всего числом в 10 000 сабель и штыков, пользуясь отсутствием президента Костюшко, поднял мятеж против законной власти. Центр заговора находился в расквартированном в Варшаве Мазовецком полку, входящем в возглавляемую Домбровским пехотную бригаду. Президент Костюшко пришлось бежать из города под защиту верных ему частей.

Несколько дней мятежники были хозяевами Варшавы. Но на исходе первой недели восстания с запада, от Торуня, подошла оставшаяся верной Костюшко бригада Понятовского. Вскоре выяснилось, что два других пехотных формирования — бригады Чарторыйского и Огиньского — также остались верны правительству. Однако в кавалерийской бригаде произошел раскол: четыре уланских полка покинули свои квартиры и присоединились к восставшим.

Узнав о восстании, Костюшко спешно возвратился в Польшу, везде рассылая свои воззвания. Домбровский, видя, что соотношение сил складывается не в его пользу, покинул Варшаву и, перейдя границу, укрылся на австрийской части польских земель.

Два дня Домбровский в нерешительности стоял лагерем на Висле, а затем прямо по австрийским владениям двинулся на соединение с французскими войсками.

* * *

Известие о мятеже в польской армии дошло до меня почти одновременно с новостями из Тюрингского леса, где на узких горных дорогах уже начались бои, и крайне встревожило наш Главный штаб. Мало того, что эти силы (примерно 8–9 тысяч штыков и три с половиной тысячи сабель) могли серьезно усилить армию Моро — так еще они могли бы, при благоприятных условиях, зайти в тыл 1-й армии Кутузова!

Немедленно устроили совещание — что делать с мятежными поляками Домбровского. Первое, что приходило на ум — договориться с австрийцами, чтобы они сами уничтожили вторгшиеся на их территорию иностранные войска. И я немедленно вызывал их посланника — графа Штадиона.

Мой старый знакомый граф Кобенцль в это время был назначен императором Францем канцлером Австрийской империи; послом Венского двора в Петербурге являлся некий Карл Иозеф Штадион, граф фон Вартхаузен.Мы с ним увиделись в первый раз: он приехал в Эрфурт сразу, как только в Петербурге распространилась весть, что я намерен задержаться в Германии.

Как только этот тип, льстиво улыбаясь, появился на пороге моего кабинета, я понял — этот будет изворачиваться, лгать и юлить, делая это с истинно австрийским искусством. Тем не менее, попытаться договориться стоило. Всё-таки, Австрийская империя — это не кот начхал.

— Господин Штадион, рад видеть вас, хотя повод нашей встречи вызывает тревогу. Вы, должно быть, извещены, что польские войска под началом некоего Домбровского, поднявшие мятеж и объявившие себя союзниками Франции, вторглись на вашу территорию и движутся теперь на соединение с французами. Уверен, ваша армия уничтожит этих инсургентов — но не пора ли вам достояно ответить на это оскорбление, объявив Франции войну?

— Увы, Ваше Величество, — нижайше кланяясь всей совей долговязой фигурой, проговорил Штадион — но эта возможность, вероятнее всего, упущена. Мир с Франциею заключён; и пусть мой государь крайне недоволен его итогами, но вряд ли он так скоро пойдёт на нарушение его условий!

Как я заметил, австрийский посланник, отвечая мне, придерживался старого екатерининского этикета: он склонял голову и опускал взгляд, когда я говори что-то ему, так, будто он был моим подчинённым. Мне всегда это страшно не нравилось: такое поведение послов выглядело очень лицемерно и льстиво.

— Прошу вас, сударь, не прячьте лицо, когда мы с вами разговариваем! При нашем дворе принят иной этикет: не стоит изображать себя Персеем, не смеющим взглянуть в лицо Медузе!

Карл Иозеф, не без труда переборов себя, поднял на меня свой взгляд, и уже не опускал его.

— Вы говорите мне, что момент упущен. Но мне достоверно известно, что ваши армии почти восстановились после прошлогодних поражений. Конечно, французы — сильный противник, но ведь австрийские войска обладают немалым опытом войны с ними. Приняв участие в войне, вы можете вернуть себе Италию! Разве оно не стоит того?

Штадион с деланной грустью развёл руками.

— Император Франц крайне разочарован позицией, занятой Вашим Величеством по вопросу о легитимности Священной Римской Империи! По сути вещей, Ваше Величество, выдвинув инициативу со сбором общегерманского Конгресса, лишили моего государя имперской короны!

— Ну так провозгласите Австрийскую империю, — очень недипломатично ответил я. Зачем вам держаться за этот давно истлевший политический труп? Неужели вы думаете извлечь их этой формальности хоть какую –то пользу? Напрасные надежды; закопайте уже мертвеца и смотрите в будущее! Задайтесь вопросом: кем вы, австрияки, видите себя в семье германских народов? Антикварами? Хранителями седой старины? Сие, конечно, почётно, но весьма малополезно! Присутствующий на встрече канцлер Мордвинов, услыша такие речи, тихонько охнул и схватился за голову.

Штадион заметно помрачнел; любезная улыбка сошла с его лица.

— Ваше Величество настойчиво выталкивает нас из семьи германских народов! Вот то, что граф Кобенцль увидел на вашем, так называемом «Конгрессе»!

— Герр Штадион, вы явно не представляете моих намерений, рассматривая их в искаженном свете. В действительности я полностью на вашей стороне, по крайней мере в части Южной Германии. Давайте разделим активы: вы получаете Юг, я — Север. Бавария, Вюртемберг, Баден — всё это должно стать достойным украшением империи Габсбургов!

На этих словах австрийский посланник заметно оживился.

— Вы считаете возможным включение этих владений в состав Австрийской империи?

— Я бы скорее видел их самостоятельной конфедерацией под властью принца из династии Габсбургов, но, по большому счёту, мне всё равно! — откликнулся я, от души радуясь про себя, что австрийский посланник наконец-то позитивно реагирует хоть на какие-то мои предложения. — Если вы пожелаете присоединить их к империи — пожалуйста!

— Ваше Величество излагает грандиозные замыслы, от которых кружится голова. Но я, право, не уполномочен обсуждать столь далеко идущие планы! — наконец произнёс австрияк.

— Ничего, я готов принять специального посланника императора Франца. Кстати, если его будет сопровождать тот юноша, Клемент Меттерних, я буду только рад! — поднимаясь, произнёс я. — Но самое главное — уничтожьте этих поляков! Иначе мне самому придется заняться этим!

Мы расстались довольные друг другом. Теперь я знал, на чем можно сыграть в отношениях с Венским двором. Австрия непременно заинтересуется возможностью получить столь богатые области, как Ломбардия и Южная Германия; а то обстоятельство, что при этом будет наказана нанёсшая его войскам столько поражений Франция, должно будет особенно польстить самолюбию императора Франца. Чем больше я думал, тем твёрже приходил к убеждению, что союз с Австрией мне просто необходим. Что не говори, Австрия — могучая империя, только-только потерпевшая от французов досадное поражение. Такого монстра, как Франция, необходимо бить толпой!

Глава 14

Генерал Моро не был новичком в горной войне: ему довелось участвовать и во вторжении в Швейцарию, и в боях на Апеннинах. Но всё же, со столь грамотным и разноплановым сопротивлением ему еще сталкиваться не приходилось. Вся его армия на время передвижения была разбита на три колонны, продвигавшиеся каждая своею дорогою. Предполагалось, что на преодоление теснины Тюрингского леса потребуется два дня марша. И вот, два дня давно минуло, а горы не пройдены и на половину! По донесениям, колонна Каффарелли вместо назначенных двенадцати прошла лишь три лье пути, колонна Лефевра — четыре лье, а войска Бараге-д’Илье и Бессьера практически не продвинулись вообще! Это было неслыханно, невозможно; и Моро потребовал объяснений, вызвав начальников колонн себе в Главную квартиру. Несмотря на громкое название — «главная квартира», по факту это была тесная и бедная горная хижина тюрингских углежогов. И в обычное-то время едва вмещающая обширное семейство бедного кёлера*, теперь она была переполнена французскими военными, собранными на военный совет.

Моро, понимавший, что ему предстоит дать отчет перед военным консулом, был сумрачен и задумчив. Впрочем, всегда корректно относившийся к подчиненным, генерал и теперь держал себя в рамках, прекрасно понимая, что от Жубера подобного обращения ждать не стоит. Совещание задерживалось: в бедной хижине для генералитета Баварской армии не нашлось довольно стульев и лавок. Пришлось ждать, когда из ближайшей к штабу 18-й полубригады притащат полдюжины барабанов.

— Господа командующие колоннами! — начал Моро, когда последние офицеры смогли присесть. — Консул Жубер утвердил план нашего движения на Эрфурт и в дальнейшем — на Лейпциг, исходя из предположения, что мы в два дня пройдём теснины Тюрингского леса. Но вот уже на исходе пятый день боёв, а ни одна наша колонна всё еще не вышла на равнину! Генерал Лефевр, соблаговолите доложить обстановку на вашем участке фронта!

Франсуа Лефевр, невысокий черноволосый генерал, самый старший из всех командующих колоннами, заговорил, эксцентрично взмахивая руками:

— Мы уже третий день не можем сдвинуться с места! Русско-германские войска отрезают наши передовые отряды и уничтожают сапёров! На каждое лье пути устроено по два-три лесных завала, охраняемые от поджогов; чтобы преодолеть их, приходится идти в штыковую! Немецкие егеря постоянно заходят нам в тыл и непрерывно обстреливают со склонов гор, оставаясь недоступны для нашего ответного огня. Русские постоянно применяют фугасы на электрошнуре, причём особенно большие потери причиняют нам заряды, подвешиваемые на деревьях. Взрываясь, они все окрестности засыпают мелкой картечью, поражая сразу десятки наших солдат. А позавчера мы наткнулись на большой люнет, устроенный посреди дороги в узком месте, и не можем преодолеть его. Дорога перед люнетом простреливается и с укрепления, и со склонов ближайших гор. Там установлены десятки орудий! Не в человеческих силах пробиться сквозь это ущелье!

Выступивший следом генерал Каффарелли, командовавший 2-й колонной, красноречиво развёл руками:

— Положение дел на нашей дороге ничуть не лучше, чем у генерала Лефевра. Вчера наши подошли к очередному завалу и начали его разбирать руками, поскольку сжигать их слишком долго. Но, когда работа была совершенно уже закончена, под стволами и ветками открылся зарядный ящик, который тут же взорвался, убив и ранив больше тридцати человек! У следующего завала история повторилась; и теперь солдаты отказываются разбирать завалы и даже боятся близко подходить к ним! Мне приходится выставлять артиллерию и разбивать эти брёвна ядрами или поджигать их брандкугелями! Вчера мы прошли полтора лье, сегодня не пройдено еще и одного!

Слово взял генерал Бараге-д’Илье. Этот всегда оптимистично настроенный здоровяк теперь был мрачен, как северная ночь.

— Наше продвижение также идёт крайне тяжело. Русские то и дело совершают нападения, обстреливая наши войска со склонов гор. Вчера они взорвали четыре фугаса, вызвав камнепад; погибло много наших солдат, и почти полдня пришлось потратить на преодоление завала. Русские сапёры то и дело подрывают такие заряды на склонах, заваливая путь оползнями, а когда наши солдаты начинают разбирать их, подвергают их обстрелу. По условиям местности мы не можем развернуться! Я попытался отрядить на склоны гор стрелков, но они тут же столкнулись с нападениями из засад. Мы несём существенные потери от этих беспорядочных схваток в лесах! Сегодня немецкая артиллерия, установленная на вершине холма, обстреливала продольными выстрелами нашу колонну, следующую по дороге. Полковник Жермен, командующий авангардом, послал вперёд вольтижёров, но те наткнулись на странное заграждение, выполненное из колючей проволоки. Перерубить ее саблями и тесаками оказалось невозможно. Преодолеть это заграждение удалось лишь после того, как пушки немцев посекли эту проволоку собственной картечью. При этом погибло и было ранено более ста сорока человек. Вражеские егеря постоянно обстреливают нас с горных круч, заходят в тыл и атакуют обозы. Вчера был подорван артиллерийский парк 17-й полубригады, на воздух взлетело шест зарядных ящиков, четыре орудия повреждены и теперь нуждаются в замене лафетов. Таким образом мы не сумеем пройти этот лес и за месяц!

Слушая всё это, Моро чувствовал как в нём нарастает раздражение и гнев. Чёрт побери! Его закалённые в боях войска ведут себя, как неумелые дети!

— Каковы ваши предложения? — сдерживая себя, спросил он командующих колонн.

— Возможно, нам следует выдвинуть вперед артиллерию, и уничтожать вражеские баррикады ядрами? — предположил Кафарелли.

— И как вы «уничтожите ядрами» завал? — иронично спросил Бараге-д’Илье. — Кроме того, противник постоянно пытается держаться сверху — так высоко, что мы не можем навести туда артиллерию!

— Может, выдвинуть вперед гаубицы или мортиры? — предположил адъютант Моро, майор Пьер-Мари Любен.

— У нас нет мортир, сударь. Осадный парк остался в Баварии. Что касается гаубиц-попробуйте. Бомбы, фугасы, Зевсовы перуны — применяйте что угодно, но ради Высшего существа, пробейтесь на ту сторону! — раздражённо выкрикнул Моро и закрыл заседание.

* * *

О неудаче Моро скоро стало известно в штаб-квартире французской Резервной армии, по вступлении в Германию переименованной в «Вестфальскую».

Жубер был вне себя от гнева. Хотя он предполагал и даже надеялся, что Баварская армия столкнётся с трудностями при пересечении Тюрингского леса, высокие потери, понесенные ею, озадачили и разозлили военного консула.

— Моро возится в этом Тюрингском лесу, как скарабей в навозе! Зря я назначил его командующим Баварской армии, он слишком осторожен. Какие могут быть варианты действий, господа?

Начальник штаба, генерал Сульт расстелил перед патроном подробную карту театра боевых действий.

— Полагаю, русско-немецкие войска создали плотные заслоны на лесных дорогах Тюрингии. Не желая умножать потери, Моро движется очень медленно. Однако, даже после преодоления Тюрингского леса войска Моро окажутся перед серьёзной преградой — рекой Заале, с быстрым течением и исключительно крутыми, обрывистыми берегами. Кроме прочих неудобств, это создаёт и проблемы в снабжении — ведь горная местность бедна продовольствием, а значит, генералу Моро приходится расходовать запасные рационы, опустошая свой совсем небольшой обоз!

Жубер в гневе грохнуло кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула, перо из неё выпало, замарав карту безобразными кляксами.

— Что же с этим делать? Чёрт побери, мы теряем темп! Перемещаясь таким черепашьим шагом, мы окажемся в Берлине лишь на следующий год! Генерал Сульт, каковы ваши соображения?

— Консул, у нашей Вестфальской армии есть возможность обойти Тюрингский лес севернее, через Кассель, или южнее, через Мюнхберг и Хоф. Правда, в последнем случае нам придётся волей-неволей нарушить границы Богемии…

— Ничего страшного — отрезал военный консул. — Австрийцы и пикнуть не посмеют! Но скажите, мосье, какой путь для нас предпочтительнее?

— Полагаю, если нашей целью является Эрфурт, то лучше обходить горы с севера, через Кассель!

— Нет! — категорично ответил Бартелеми Жубер. — Об этом не может быть и речи! Сначала надо уничтожить армию Кутузова, сдерживающую генерал Моро в тюрингских горах. — Кроме того, необходимо преодолеть второй рубеж их обороны — реку Заале.

— Тогда лучше идти с юга! — посоветовал Сульт. — Кроме всего прочего, там у нас появится возможность усилить войска за счёт отряда польских ренегатов, продвигающегося сейчас где-то по холмам Моравии!

Генералы склонились над картой, изучая дороги и рельеф предстоящего театра боевых действий. Наконец, Бартелеми Жубер удовлетворённо разогнулся и окинул присутствующих взглядом, в котором читалось решимость и воля. Он составил совё мнение о происходящем и теперь готов был его огласить присутствующим.

— Если мы обойдём противника с юга, то сможем занять восточные берега Заале и отрезать операционные линии Кутузова. Конечно, он может попытаться отступить по западному берегу Заале в сторону Иены. Но здесь уже стоит поторопиться генералу Моро! Мосье Сульт, пишите диспозицию для Баварской армии: «Военный консул Жубер приказывает генералу Моро оставить в горах заслоны и перегруппировать свою армию на левый фланг, обойдя заслоны противника и создать давление на армию Кутузова в общем направлении на Арнштадт и Эрфурт. Когда Вестфальская армия обойдёт русских с юга, им не останется ничего другого, как только отступить. Генералу Моро следует немедленно начать преследование, с тем, чтобы не позволить противнику закрепиться на берегах Заале или отступить вглубь страны. Надо навязать Кутузову сражение, рассеять его арьергарды, принудить оставить все подходящие оборонительные позиции».

Сульт, записав приказ, поднял голову, ожидая новых указаний консула.

— Сил у Моро более чем достаточно. Сорок тысяч Кутузова не смогут противостоять восьмидесяти тысячам Баварской армии! Если же старик промешкает в горных проходах — тем лучше; Моро следует тогда совершить маневр на Кассель, а мы обойдём противника с юга. Армия Кутузова будет прижата к горам и раздавлена!

* * *

Бонапарт и Толь внимательно изучали полученные сведения о движении неприятеля.

— Не могу нарадоваться на действия дивизии генерала Платова! Казаки — великолепные лёгкие всадники, если не принимать во внимание чрезмерную любовь к добыче… Зато от захваченных ими пленных поступает огромное количество самых разнообразных сведений о неприятеле — вот, к примеру, пришли известия, что вчера французы большой массою войск обошли Тюрингский лес с юга и теперь выдвигаются на север, в общем направлении на Иену. Захваченные пленные утверждают, что принадлежат не к Баварской армии генерала Моро, а к Вестфальской армии под командованием самого Военного консула — Бартелеми Жубера!

— Месье Карно, что из себя представляет Жубер как военный?

Лазар Карно задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Я сам никогда не разговаривал с ним — я был военным министром, а он — безвестным капитаном, когда мне пришлось бежать из Франции. Но есть немало людей. общавшихся с ним при тех или иных обстоятельствах. Я собрал немало сведений о нём от эмигрантов «последней волны», в частности — от генерала Пишегрю. Бартелеми Катрин Жубер — очень смелый и решительный военный, сочетает глазомер и расчёт; однако он склонен переоценивать свои силы и не всегда прислушивается к дельным советам опытных генералов. От него стоит ожидать решительных действий, в том числе — смелых маршей вглубь нашей территории.

— А куда двигаются эти войска?

— Судя по направлению движения передовых колонн, а также учтя данные о плане войны, поступившие к нам ранее от графа Строганова, можно предположить, что Вестфальская армия двинется в обход нашего левого фланга, с тем, чтобы обойти Тюрингский лес с юга и выйти в тыл обороняющей его армии Кутузова!

— Ну что же — подвёл я итог — раз французы бросают вперед свою резервную армию, нам тоже пора развернуть мобилизованные силы. И надо уже разобраться с Домбровским. Надо что-то делать, иначе он уже в самое ближайшее время сможет соединится с Жубером!

* * *

С нашего разговора с австрийским посланником прошло уже боле недели, однако польский корпус Домбровского всё также спокойно двигался через австрийские владения. Судя по донесениям нашей разведки, они прошли через всю Австрийскую Польшу и теперь бодро маршировали по Богемии.

Пришлось устроить срочное совещание, посвященное этому польскому маневру.

— Домбровский продолжает беспрепятственно идти на соединение с французами! Похоже, части его корпуса двигаются через Богемию!

— Неужели император Франц оставить это без последствий? — поразился Карл Толь.

Генерал Бонапарт пожал плечами.

— Этого следовало ожидать. Австрия всегда отстаёт на один шаг — на одно войско, на одну войну, на одну ноту протеста… Нам самим надо разбить Домбровского до того, как он успеет соединиться с Моро!

— Но успеем ли мы? Противник уже прошел большую часть пути!

— Если мы сформируем подвижное крыло, как репетировали это на маневрах, то сможем перехватить их в предгорьях Судет. Соблаговолите приказать составить из сил Резервной армии сильное подвижное соединение и направить его через границу!

— Но что скажут австрийцы? — с сомнением произнёс Карл Федорович. — Может быть, проконсультироваться с нашими дипломатами?

— Я знаю, что скажут дипломаты. «Это недопустимо и непременно повлечет войну с Австрией» — устало произнёс я. — Но что поделать — нам надо рисковать. Нельзя допустить, чтобы наш левый фланг обошли! Поэтому приказываю собрать все имеющиеся в наличии подвижные силы и бросить их против Домбровского. Свести кавалерийские полки в четыре бригады: первую должен возглавить полковник Кульнёв — (кстати, надо ему присвоить очередной чин), вторую — полковник Мюрат, с присвоением бригадирского чина, третью — бригадир Шепелев, четвёртую — атаман Войска Донского генерал-лейтенант Платов. Он же возглавит весь корпус. Придать ему всю наличную конную артиллерию. Карл Фёдорович, сколько егерей мы сможем посадить на повозки?

— Полагаю, два полка, Ваше Величество!

— На сборы даю двое суток. Атаману Платову выслать вперед разведку, дабы знать, где именно следует перехватить поляков. Пленных не брать. Уничтожьте их! И вот еще что — генерал-фельдмаршал Суворов будет сопровождать наш конный корпус в качестве моего представителя.

Совещание было закончено. Генералы расходились, шепотом переговариваясь друг с другом. Всех интересовал один и тот же вопрос — кто такие Шепелев, Мюрат и Кульнёв?

Я не зря назвал именно эти фамилии. Все трое были перспективнейшими кавалерийскими военачальниками.

Якова Петровича Кульнёва я знал как известнейшего командира. Он обратил на себя внимание Суворова, когда первым ворвался в укрепления варшавской Праги в 1794 году и отвагой способствовал победе русских войск над польскими повстанцами. За этот бой Суворов повысил его до ротмистра, а спустя неделю и до майора. В этом звании Кульнёв застрял на долгих 13 лет, пока вновь ему не выдался повод отличиться..В 1807 г. под Фридландом он совершил два подвига. Разительным ударом сначала спас русскую армию от окружения, уведя за собой силы противника. А затем в течение нескольких суток без сна прикрывал отход наших войск, нанося беспокоящие удары французам. Особенно отличился Кульнёв в Русско-Шведскую войну 1807–1809 года. Тогда он возглавил беспрецедентный по смелости поход через Ботнический залив, вызвав в Швеции государственный переворот и вынудив Стокгольм к капитуляции. Погиб Кульнёв в кампанию 1812 года, в боях под Дриссой.

Зная эту фамилию еще по книгам о войне 1812 года, я не позволил этому гиганту-рубаке засидеться в майорах. Их него, определенно, вырастет нечто вроде Будённого… если, конечно, он не сложит свою голову ранее.

Дмитрий Дмитриевич Шепелев был во многом противоположностью Кульнёва. Также, как и Яков Петрович, Шепелев прославился при штурме Праги. Но, в отличие от старого холостяка Кульнёва, Дмитрий Дмитриевич очень выгодно женился и прожил долгую жизнь. В войну 12 года командовал гвардейской кавалерией, покрывшей себя славою на полях России и Европы. Ну а Мюрат — без комментариев. Под надзором Александра Васильевича эти герои должны вырасти до больших кавалерийских начальников!

Два дня спустя корпус Платова в составе четырех кавалерийских бригад, конноартиллерийского полка и двух егерских полков, для ускорения передвижения посаженных на повозки, отправился на перехват поляков.

* кёлер — углежог.

Глава 15

Четыре дня спустя.

— Генерал — фельдмаршал, наши разъезды обнаружили неприятеля!

Платов докладывал Суворову результаты проведенной его казаками рекогносцировки.

— Поляки идут тремя группами, движущимися на расстоянии трёх-четырех вёрст друг от друга. Авангард сейчас находится в районе городка Краварже, основные силы — у селения Соснова, а арьергард — в местечке Закупы. На их пути находится река Лаба, которую они могут пересечь по каменному мосту в городе Усти-на-Лабе.

— Как бы вы действовали, господа? — хитро улыбаясь, спросил Александр Васильевич.

Военный совет был устроен им в основном в педагогических целях. Сам он сразу же определился с наилучшим способом атаки, но важно было показать своим молодым подшефным, как грамотно принимать командное решение.

Кульнёв и Мюрат — два гиганта, с саблями, нормальному человеку достававшим идо плеча, являли разительный контраст с невысокими Платовым и Шепелевым.

Первым следовало высказаться Кульнёву — он считался здесь самым «младшим». Откашлявшись и заметно волнуясь, добродушный гигант доложил свои соображения:

— Предлагаю следующий порядок атаки: надо разбить силы на две части, по две бригады в каждом отряде. Один отряд атакует польский авангард, второй — арьергард. Атака должны быть внезапной и произведена одновременно, по расчёту времени. Затем, соединив силы всех четырех бригад, мы атакуем основные силы противника. Так мы проведем атаку точь-в-точь также, как была одержана победа в битве при Рымнике!

— Значит, — подытожил Суворов, — Яков Петрович предлагает симметричную атаку: сначала разгромить фланги, затем обрушиться на центр позиции Домбровского. А вы что скажете, Аким Петрович?

Иоахим Мюрат присоединился к мнению Якова Петровича.

— Однако, должно заметить, что конно-артиллерийский полк у нас в наличии только один. А это значит, что мы не имеем возможности должным образом атаковать сразу два польских отряда — ведь мы можем сосредоточить артиллерийский огонь только по одному из них!

— Что же делать?

— Полагаю, атаковать надо только авангард. Против арьергарда выслать один казачий полк, чтобы связать его боем. Казаки должны имитировать атаки, чтобы поляки стояли на месте в каре, не имея возможности прийти на помощь ни авангарду, ни основным силам.

— То есть вы предлагаете ассиметричную атаку — один основной удар, один — отвлекающий внимание, дабы рассеять силы неприятеля на разные направления Понятно, очень хорошо. Дмитрий Дмитриевич, ваше мнение?

— Я бы попробовал воспользоваться теми возможностями, что дает нам река. Дождаться перехода на левый берег авангарда и разгромить его, блокировав мост. Затем действовать по обстановке — если основные силы повернут назад, догнать и уничтожить. Если попробуют прорваться — впустить половину на левый берег и разгромить ее.

— То есть последовательное уничтожение. А вы, Матвей Иванович?

— Я предлагаю дождаться когда первые два отряда неприятеля перейдут Лабу и затем внезапным броском захватить и сжечь мост. Тем самым мы оставим арьергард поляков вне битвы. Затем следует заманить авангард в засаду и уничтожить внезапной атакой на марше. Основные их силы расстрелять артиллерией, окружить и принудить к сдаче. А уже затем вернуться и уничтожить арьергард. Реку можно будет переплыть вплавь, пушки переправить паромом выше по течению, в селении Мельник. Впрочем, льщу себя надеждою, что при уничтожении авангарда и главных сил арьергард, не желая себе подобной участи, может сдаться без боя.

— Вы высказали дельное предложение, Матвей Иванович! — отчески улыбнулся ему Суворов. — Только вот незадача: никак невозможно сжигать принадлежащий австрийцам мост! Сами знаете — мы и так здесь на птичьих правах, а уж крушить имущество богемских обывателей нам никто не позволял. Потому полагаю самым сообразным план бригадира Кульнёва. Однако же, если вы, Матвей Иванович, сумеете устроить внезапную атаку польского арьергарда на марше, изрубив их до того, как они сумеют выстроит каре — буте вам честь и хвала! Итак, Кульнёв и Мюрат — берут врага за голову, вы с Шепелевым хватаете поляков за ноги, а сходимся мы на туловище!

* * *

— Полковник, уланы полка Каминьского доложили, что видели казачьи разъезды по дороге на Усти-на-Лабе!

Полковник Гржегож Пржибышевский изумлённо поднял голову, уставившись на уланского хорунжего Новака. Его полк, шедший в авангарде корпуса Домбровского и только что совершивший большой утренний переход, теперь вкушал заслуженный обеденный отдых. Сам полковник, сидя в коляске, обедал в окружении адъютантов и батальонных командиров. Кругом были разложены белоснежные салфетки, серебро из поместья Пржибышевских, а сервского фарфора тарелки комично контрастировали с наполнявшей их простой пищей. Окружавшие полковника офицеры, только что весело гомонившие, вдруг притихли. Такого никто не ожидал!

— Как это возможно? Может быть, их спутали с венграми или кроатами? –растеряно спросил полковник Делонг, зашедший из соседнего полка «на огонёк».

— Пан полковник, это были русские! Я их ни с кем не перепутаю! — убежденно произнёс Новак. — Донские мохнатые лошади, пики, папахи набекрень — это были казаки!

Полковник Пржибышевский секунду помедлил, осознавая, что его полку навряд ли суждено соединиться с французами; что сегодняшний день, вернее всего, закончится битвой, из которой мало кто выйдет живым.

— Срочно поднимай полк в ружьё. Надо готовиться к бою! Адъютант!

Юный поручик Стрельбицкий, бледнея, вытянулся во фрунт.

— Немедленно скачите к Домбровскому, предупредите о нападении. Сообщите, что я займу оборону и буду ожидать поддержки от наших основных сил.

Спешно собравшись и найдя ближайшие возвышенности, польские полки заняли оборону. Два полка — Пржебышевского и Делонга — встали в каре, разместив на фасах четырехфунтовые орудия.

* * *

Яков Петрович Кульнёв, командующей 1-й сводной кавалерийской бригадой, прибыл к занятым поляками холмам в два часа пополудни. Оценив ситуацию, и увидев, что поляки заметили их и изготовились к бою, он решил начать дело с артиллерийской подготовки. В центре была поставлена артиллерийская рота майора Маркова. Выдвинув двенадцать четвертьпудовых единорогов на расстояние в сто сажен до вражеских каре, он приказал обстрелять поляков картечью. Две шестиорудийные батареи, встав таким образом, чтобы вести перекрестный огонь, сорок минут расстреливали скучившуюся на холме польскую пехоту, приведя ее в совершенное расстройство. Ужасные потери заставили поляков дрогнуть. Тем временемКазанский драгунский полк, спешившись и рассыпавшись по местности, открыл по полякам батальный огонь. Поляки отвечали, но их огонь по укрывавшимся за деревьями и оградами драгунам почти не причинял тем урона.

Пользуясь шумом от перестрелки, с тыла к полякам зашел Сумской гусарский полк. Первым дивизионом* Сумского гусарского полка командовал майор Пётр Петрович Пален, прямой потомок нашего рижского озорника, барона Петра Алексеевича Палена. Будучи сыном «репрессированного» вельможи, Пётр Петрович буквально рвался в бой, дабы выделиться храбростью и тем защитить фамильную честь. Потому он, решив не ждать подхода основных сил и самостоятельно атаковать противника, распределил свои эскадроны по фронту и приказал бросить коней «в карьер».

Стремительная атака закончилась полным успехом. Сумские гусары, оказавшись на вершине холма, бросились рубить деморализованных поляков. Казанские драгуны, увидев происходящее, немедленно вновь оседлали коней и атаковали врага во фронт. А затем с фланга на холм хлынула бригада Мюрата: Нижегородский драгунский, Дерптский драгунский и Гродненский гусарский полки.

Сломленные поляки, после четвертьчасового сопротивления, начали разбегаться. Каре Пржибышевского сложило оружие, каре Делонга было изрублено полностью.

Заслышав орудийные залпы, основные силы Домбровского, всполошившись, стали выстраивать боевой порядок.

Тем временем силы 3-й бригады Шепелева и сводного казачьего отряда Платова спешили навстречу польскому арьергарду. Бригада Шепелева, из Ольвиопольского гусарского, Владимирского драгунского и Чугуевского уланского полков была направлена в обход левого фланга противника. На правый фланг двинулся сам Платов с тремя своими казачьими полками.

* * *

Арьергард под началом бригадного генерала Криштофовича, заслышав отдалённые залпы и не имея сведений, решил спешить на помощь ведущему бой авангарду. Три полка, пополненных косинёрами, ускоренным маршем двинулись по дороге от Усти-на-Лабе до Ржегловице. Колонны растянулись вдоль лесистой долины реки, теряя отстающих, когда из зарослей на них с гиканьем бросились казаки.

Затрещали выстрелы, закрутился бешеный водоворот боя. Казаки кололи пехотинцев пиками, рубили шашками и саблями. В вихре пыли невозможно было понять, где свой, а где чужой. Два передовых полка арьергарда были рассеяны, не сумев оказать сколь-нибудь серьезного сопротивления: слишком силён был шок от внезапной атаки во время марша по нейтральной территории Австрийской империи.

Генерал Криштофович попытался построить замыкающий полк в каре. Выстроив плотный порядок, поляки начали огрызаться, штыками отгоняя казачьи наскоки. Пришло время вступить в бой силам бригадира Шепелева.

Сначала на польское каре нахлынули гусары. Гарцуя вокруг пехотинцев, расстреливая их из карабинов и тромблонов, они подняли вокруг каре настоящие тучи пыли. Пришло время для решающего удара. Шепелев бросил в бой свой подшефный полк — Владимирских драгунов.

— Полковник, врубитесь в вон тот угол их построения! Впереди — гренадервы! — напутствовал он атакующих, и масса коней и людей ринулась в бой.

Первыми каре ударил эскадрон конных гренадеров. Пользуясь поднятой гусарами пылью, они подскакали к углу каре почти вплотную. Каждый нёс тяжелую бомбу, снаряженную восемью фунтами студенистого динамита.

Разогнавшись до карьера, гренадёры швыряли чёрные округлые бомбы в серо-синие ряды поляков, не забыв выдернуть перед броском чеку тёрочного запала. Ускорение, заданное разогнанными до галопа конями, умноженное массой этих увесистых бомб, заставляло их после броска по инерции нестись вперед, весело подпрыгивая на кочках и шипя дистанционной трубкой, пока, вращаясь, они не подкатывались прямо к ногам польских солдат.

Что тут началось… Чудовищной силы взрывы рвали на части тела жолнежей, секли их осколками и мелкой шрапнелью. Гренадерский эскадрон обрушил на узких участок обороняющейся пехоты целый град из десятков таких гранат, так что угол каре был буквально сметен ударами многочисленных взрывов.

И в этот пролом, блистая на весеннем солнце обнажёнными палашами, тотчас же вломились пять эскадронов Владимирского драгунского полка.

Началась ужасающая бойня. Драгуны рубили врага, не давая «пардону» — еще перед началом похода их предупредили, что «предателей супротив присяги» в плен брать не следует. Более восьмисот пехотинцев, изрубленных и истоптанных конями пало на месте. Сам генерал Криштофович, укрывавшийся в середине каре, разделил судьбу своих солдат.

Домбровский, услышав шум боя теперь со стороны арьергарда, отправил на помощь Криштофовичу два полка под началом полковника Манцевича, а сам, не зная, что полки Пржибышевского и Делонга уже уничтожены решил с основными силами отправиться на помощь авангарду. Пройдя две версты, возле селении Студенице Манцевич вступил в перестрелку с казаками Платова. Матвей Иванович, ощенив ситуацию, приказал полку Иловайского зайти с левого, а полку Груздева — с правого фланга.

Полковник Манцевич, завидев, что отряд его обходят с обоих флангов, не решился принять бой и отошел назад, к селению Ржегловице. Две стрелковые роты, оставленные Манцевичем в селении Студенице прикрывать отход основных сил, были окружены и сложили оружие. Уланский полковник Смилга со своей кавалерией пытался выручить эти роты, но был опрокинут атакой Чугуевского уланского полка. Манцевич благополучно отвёл основную часть своего войска к Ржегловице, однако не нашел тут основных сил Домбровского: они к тому времени ушли в противоположную сторону, на помощь авангарду. На прежнем месте Манцевич сумел застать лишь отставшую артиллерийскую батарею.

Казаки, между тем, наседали. Не имея более возможности более отступать, Манцевич решил обороняться. Войска он расположил вправо от селения. Впереди стояла артиллерия, — 6 четырехфунтовых пушек — а за ней встала его измученная мотаниями туда-сюда пехота.

Кульнёв и Мюрат между тем, добив остатки авангарда, столкнулись с основными силами Домбровского. Польский военачальник, завидев впереди русскую кавалерию, развернул свои силы поперек дороги, в середине построение поставив их в линии, а на флангах — в каре. Кульнёв и Мюрат, подойдя к этой позиции, были встречены огнем 20 орудий и вынуждены были остановиться. Пользуясь этим, Манцевич сумел соединился с Домбровским. Теперь остатки польского корпуса заняли круговую оборону: четыре полка Домбровского противостояли бригадам Кульнева и Мюрата, два полка Манцевича — Шепелеву и Платову. Полковник Радзивилл с 3-мя уланскими полками расположился на флангах, чтобы прикрыть войска от казаков. Перестрелка у селения продолжалась около 2 часов. День заканчивался, темнело, и поляки уже рассчитывали провести ночь в Ржегловице, с тем, чтобы утром попытаться прорваться на запад, но тут русские, подтянув конно-артиллерийский полк, открыли огонь брандкуглями и подожгли селение.

Не имея возможности удерживать более эту позицию, в сгущающейся темноте весенней ночи поляки стали отходить на север, пытаясь уйти на высокие, поросшие лесом холмы. Русские немедленно атаковали. Барон Пален, с перевязанной головой возглавивший атаку своих гусар, опрокинул уланов первого полка Радзивилла. Тот, собрав два других полка в одну массу, попытался с левого фланга ударить по русскому крылу. Но его уланы были атакованы кавалерией Мюрата и их опрокинули. Тем временем Чугуевский уланский полк, поддержанный казаками, ударил по тылу польской линии. Польские пехотинцы были опрокинуты. На поле боя появились русские егеря: спешившись с повозок. они тотчас перестроились в две колонны и ринулись на врага. Конно-артиллерийский полк, пользуясь отсветами от пламени пожаров, открыл сильный картечный огонь, за которым последовала атака Кульнёва во фланг Домбровского, буквально разметавшая Мазовецкий пехотный полк.

Домбровский понял, что его отряд обречен. Приказав Радзивиллу собрать своих уланов и уходить, он чудовищными усилиями выстроил остатки своих измученных 12-ти часовым боем людей в одно, неправильной формы каре, и принял последний бой. Поляки уже знали, что русские не берут пленных, и собрались подороже продать свои жизни.

Сначала каре долго со всех сторон расстреливали артиллерией. Спешившиеся драгуны вели ружейный огонь, целясь в темноте на вспышки выстрелов. Затем, блистая в лунном свете блеском палашей, вперед хлынули драгуны Нижегородского полка, поддержанные с одного фланга казаками, а с другого — гусарами, и через полчаса всё было кончено.

Несмотря на указание не брать пленных, добряк Кульнёв все же сохранил жизнь шести сотням последних защитников Ржегловице. Поутру их посадили в повозки, на которых приехали русские егеря, и под конвоем отправили в Дрезден. Егерям же пришлось оседлать трофейных польских лошадей, в изобилии носившихся по полю. И всё же, несмотря на этот акт гуманизма, поле к северу от селения Ржигловице местные крестьяне с тех пор называли Polský hřbitov — Польское кладбище.

* — кавалерийский дивизион — 3 эскадрона, около 360 сабель.

Глава 16

Малаккский полуостров. Март-апрель 1801 г.

Буквально через несколько дней после начала войны начались большие перемены. Сведения о походе армии Сиама на юг достигли правителей Малакки.

В страхе перед нашествием султаны Малайзии бросились в объятия России. Султанаты Кедах, Келантан, Патани и Тренгану присягнули на верность императору Александру, султаны Перака, Селангора и Риау согласились уступить свои владения в обмен на княжеские титулы в Российской Империи, сопровождаемые существенными денежными пожертвованиями. Наместник Муловский немедленно приказал направить на полуостров полк наемников из Аннама, недавно набранных специально для действия в южных колониальных владениях.

А патеру Груберу был направлен приказ — остановить наступление сиамцев: ведь задачи его уже были выполнены…

* * *

— Как это — остановить наступление?

Принц Нан был взбешен. Ноздри его свирепо раздувались, лицо потемнело от гнева.

— Войска его Святейшества короля Рамы предприняли крупнейшее наступление! Мы собрали для него мощнейшую армию — сильнейшую за многие годы! Двадцать две тысячи пешего войска, 540 слонов!

Патер бросился к ногам принца, театрально раздирая на себе одежды.

— Но, Ваше Высочество! Султаны Малайзии уже признали власть нашего императора! Отныне они находятся под покровительством великой Российской империи!

— То есть эти Малаккские трусы, пожиратели ящериц и змей, видишь ли, присягнули русскому королю, а мы теперь должны отступить?

— Ваше Высочество, но нельзя же воевать с подданными своего союзника! Даже султан Кедаха, Всегда лебезивший перед англичанами, теперь присягнул нам на верность!

— Султан Кедаха — тупой варан! Он может заключать союзы с кем ему угодно, но когда армия Раттанакосина вступить в его султанат, все его договоры отправят в жаровню, а самого его посадят на бамбуковые колья!

— И всё же, Ваше Высочество, не стоит искушать судьбу!

— Не надо учить крокодила плавать! Я сам знаю, когда мне отступить! — закричал принц Нан, топая ногами и совершенно теряя обычно присущую буддистам выдержку.

Аудиенция закончилась неудачей. Впрочем, патер прекрасно понимал, что такой исход очень вероятен. И поэтому, он тотчас же отправил голубя с вестью в Рангун.

Когда правители Бирмы, соседнего, крайне недружественного Раттанокосину государства, узнали, что армия Сиама почти в полном составе ушла на юг, на далёкий Малаккский полуостров, они тотчас же напали на его западные границы. В Раттанокосине началась паника, Ведь бирманцы издавна были заклятыми врагами Сиама. К тому же, в Малакке они вдруг встретили вьетнамские войска, прекрасно вооруженные европейскими пушками и ружьями.

И симацам пришлось отступить.

Затем, после долгих переговоров с наместником Муловским, было достигнуто соглашение о разграничении сфер влияния в Малайзии. Почти весь полуостров оказался под властью русского императора. Король Сиама довольствовался лишь несколькими территориями на севере полуострова, в том числе — стратегически важным для тайцев островом Пхукет, власть над которым, впрочем, ещё предстояло отстоять в тяжёлой борьбе с Бирманской империей.

* * *

Эрфурт,Тюрингия, апрель 1801 г.

Будучи по образованию историком, я неплохо помнил ход развития компании Наполеона против Пруссии в 1806 году. Как известно, ключевым событием этой войны стало сражение под Иеной и Ауэрштеттом, в котором пруссаки потерпели сокрушительное поражение. Но признаться, когда я изучал эту войну, листая страницы книг, то и понятия не имел, что все события и населённые пункты, фигурирующие в этой истории, появились в ней совсем не случайно. Так, самый первый бой французов и пруссаков не зря состоялся именно у селения Заальсфельд. Сейчас же, когда Баварская армия Моро застряла в боях в теснинах Тюрингского леса, консул Жубер совершенно логично повёл возглавляемую им Вестфальскую армию в обход, пытаясь обогнуть южный фланг позиции Кутузова. И здесь французы не могли не наткнуться на этот городишко, скромно притулившийся у единственной на многие вёрсты вокруг переправы!

* * *

— Да, консул, именно Заальсфельд! Это небольшой городок в отрогах Франконских гор. Вот, извольте видеть…

Генерал Сульт услужливо расстелил перед консулом карту, указывая на нужный пункт.

— Там, знаете ли, имеется деревянный мост через реку Заале; перейдя его, мы выйдем в тыл армии Кутузова. Нам во что бы то ни стало надо захватить город вместе с этим мостом целым и неповреждённым: иначе Кутузов сможет отступить, спрятавшись за рекой Заале. В последнем случае, мы сможем нагнать его только возле Иены, где имеются два каменных моста!

— Неужели мы не сможем устроить наплавные мосты? Заале — не такая уж и широкая река! — недовольно спросил Жубер, поднимая голову от карты.

Генерал Сульт сконфуженно развёл руками.

— Консул, сапёры утверждают, что это невозможно. Течение слишком быстрое, а берега слишком обрывисты.

— Ну, значит, Заальсфельд! Генерал Ланн обладает нравом гусара и сердцем льва — полагаю, он сумеет с наскока овладеть этим городишком!

«И головой осла» — подумал про себя недолюбливавший Ланна начальник штаба, удовлетворённо кивая. На самом деле, он уже спланировал движение таким образом, что именно у этого пункта должна была оказаться левая французская колонна сразу по выходе из городка Графенталь.

Действительно, дойдя до Графенталя 21-го марта, уже утром 22-го Ланн направил свой корпус на Заальфельд. Он прибыл туда за один переход, очень ранним утром 23-го числа. Французские офицеры Вестфальской армии, еще не видевшие неприятеля, с любопытством вглядывались в открывшиеся перед ними дали. Лесистые откосы, окаймляющие Заале, в этом месте удаляются от ее русла, оставив на берегу болотистую равнину, посреди которой и возвышается небольшой городок Заальфельд. Именно там, по данным кавалеристов, находились передовые аванпосты смешанного русско-немецкого корпуса.

Подойдя к периметру высот, с которых начинается спуск к Заальфельду, Ланн заметил перед городом силы русских. Разведка — гусары полка генерала Нивьера — доложила, что в городке стоит корпус генерала Остермана-Толстого примерно в 7 тысяч пехотинцев и 2 тысячи всадников.

— Отлично! Русские занимают совершенно непригодную для боя позицию! Их левый фланг, состоящий из пехоты, опирался на город и реку, а правый фланг, состоящий из кавалерии, простирался на равнине. Прямо над ним нависали высоты, откуда французская артиллерия могла обстреливать его картечью, а позади него протекал заболоченный ручей Шварц, который довольно трудно перейти. Таким образом, отступление принца было обеспечено весьма дурно.

Генерал Ланн немедленно собрал военный совет. У него не было еще под рукой ни корпуса Ожеро, маршировавшего следом, ни даже целиком его собственного корпуса. Все его силы сводились сейчас к дивизии Сюше, 21-й гренадёрской полубригаде генерала Альбера и двум полкам легкой кавалерии, 9-му и 10-му гусарским. Тем не менее, помня о приказе непременно захватить мост, надеясь на опыт и революционный пыл своих солдат, он тотчас начал атаку. Прежде всего, Ланн расположил свою артиллерию на высотах, доминирующих над позициями Остермана, и принялся интенсивно их обстреливать.

Затем он бросил на свой левый фланг часть дивизии Сюше, с приказом сбить русских с занимаемых ими позиций, оттеснить от моста, прижать к реке и уничтожить. В то же время оба гусарских полка бросились в безоглядную атаку: 9-й гусарский должен был снести и рассеять казачьи разъезды, в то время как 10-й призван был ворваться в город, пробиться к мосту и овладеть им, не дав русским сапёрам возможности поджечь его.

Генерал Нивьер оказался на высоте. Он атаковал казаков со всей стремительностью, свойственный лёгкой кавалерии. Обернувшись у гусарам, он показал им саблю, взятую обратным хватом, призывая не рубить, а колоть врага — колотые раны были более смертоносны — и, бросив коня в галоп, возглавил атаку 9-го полка.

Казаки не приняли боя: завидев плотную массу французской кавалерии, они тотчас бросились наутёк. В погоне за ними французы вскоре оказались на улицах городка, а затем — и на мосту. Деревянный настил гулко загрохотал под копытами гусарских коней; задача была выполнена!

Ланн, понимания всю значимость этого пункта, тотчас направил туда полубригаду гренадеров Альбера, приказав ему захватить Заальсфельд, и удержать мост любой ценой. Тем временем, русские стрелки, укрывавшиеся в постройках и ригах вдоль берега, открыли по французским гренадёрам смертоносной точности огонь с тылу. Тогда Ланн приказал основной массе своей пехоты спуститься на равнину и оттеснить неприятельскую пехоту, сбросив ее в реку.

Генерал Нивьер, увидев, что к захваченному его гусарами мосту идут гренадёры Альбера, а основные силы дивизии Сюше напирают на русских стрелков, вновь преисполнился свойственной ему отваги.

— К нам идут на помощь гренадёры! Похоже, компания нами выиграна, ребята — мы взяли ключевой пункт! — воскликнул генерал, обращаясь к своим людям.

— Да здравствует Республика! Да здравствует генерал Нивьер! — раздались вокруг нестройные, но полные энтузиазма крики гусар.

— Но мы еще можем умножить нашу славу! Посмотрите — вот нам, на другом берегу, стоят русские пушки. Они могут помешать переправе нашей пехоты. Атакуем их! Строимся на другом берегу и — марш-марш!

Под градом русской картечи проведя по мосту оба своих полка, Нивьер повёл их прямо на батареи. Второй эскадрон 10-го полка, с места перейдя в карьер, первым бросился в атаку, и…

Затем начался сущий кошмар. Кони, будто бы натыкаясь на непредвиденную преграду, спотыкались и падали, гусары на полном скаку вылетали из седла. Дикое ржание калечащихся коней перемежалось криками людей и свистом картечи; Оказалось, что противоположный берег весь окутан заграждениями из прочной колючей проволоки. Невидимая издали, она оказалась непреодолима для кавалерии: при попытке перерубить ее ударами сабель проволока пружинила, но оставалась невредимой. Откуда не возьмись появились русские стрелки; они начали расстреливать гусар, а затем даже пошли в штыковую атаку, сбрасывая французских гренадёров в реку.

Генерал Альбер, видя, что гусары Нивьера оказались в сложном положении, бросился поторапливать своих гренадёров, дабы быстрее перейти простреливаемый картечью мост.

Но тут случилось непредвиденное.

Когда большая часть полубригады уже была на другом берегу, на мосту блеснуло пламя и раздался страшный грохот. В небо взметнулись доски и обрывки цепей; когда дым над рекой рассеялся, оказалось, что большая часть моста взорвана, а остатки охвачены пламенем!

Два гусарских полка и полубригада Альбера оказались отрезаны на другом берегу Заале, там. где господствовали русские! Тотчас же окресные холмы орасыветились вспышками орудийных залпов: доселе невидимые батареи на склонах холмов начали обстрел окружённых французов.

Тем временем пехота Ланна начала теснить русскую пехоту, оставшуюся на правом берегу. Однако русские, вопреки обыкновению, не вступили в рукопашный бой: отстреливаясь, они подбегали к реке, доставали укрытые у берега лодки и переплывали на тот берег. Оказалось, что гусары неправильно определили количество противостоящих им русских стрелков: на самом деле их едва ли насчитывалось более, чем пара батальонов. Командовавший стрелками генерал Остерман-Толстой энергично и умело сражался за берег, пользуясь всеми особенностями местности: рассеянными тут и там рощами, лужами, разлившимися в результате последних дождливых дней. Он то прятал, то показывал своих солдат, то рассредоточивал их для стрельбы, то выставлял ощетинившуюся штыками массу. Доблестные стрелки, несмотря на численное меньшинство, упорно сопротивлялись, а затем организованно отступили на другой берег.

В результате французские пехотные полубригады дивизии Сюше уткнулись в крутой берег реки и остановились, то время как русская артиллерия, поставленная на возвышенностях за рекой Заале, прямо перед фронтом французов, вовсю истребляла их, осыпая картечью.

Даже если бы Ланн и не имел какого-либо военного опыта, которого у него было, право, не занимать, даже тогда он бы понял, что в сложившемся положении не смог бы принять никакого верного решения. Река была непреодолима; мост взорван, все лодки русские стрелки, переправляясь, угнали на другую сторону. Его люди вели перестрелку через реку, но несли при этом страшные потери от огня русских орудий. Находясь на позициях, устроенных на высоких холмах за рекой, и до поры остававшихся невидимыми, русские вели шквальный огонь картечью, полностью исключая возможность починить взорванную переправу. Попытка устроить собственную батарею не удалась: ещё на подходе русские обстреляли ее какой-то особенной, дальнобойной картечью, убив большую часть лошадей. Теперь генерал Ланн мог лишь бессильно наблюдать, как русские уничтожают на том берегу гусар двух его полков и полубригаду генерала Альбера.

Ланн был в бешенстве: он готов был сам броситься в реку и плыть на другой берег. Адъютанты пытались насильно увезти его от реки, но всё было тщетно. Наконец, в два часа пополудни картечная пуля поразила генерала в бедро.

К вечеру сопротивление на левом берегу прекратилось. Французы отвели войска от правого берега, Сюше принял командование корпусом.

А генерал Ланн, надежда французской армии, один из лучших ее умов, умер на рассвете от гангрены крови.

* * *

В тот же день, ещё не зная о результатах сражения у Заальсфельда, Военный консул принимал доклад генерала Лепаджери, посыльного командующего Баварской армией.Сведения от Моро были неутешительны: Баварская армия всё ещё пыталась проломить заслоны Кутузова в горах Тюрингского леса.

— Генерал Моро всё ещё возится в Тюрингском лесу? Это мило! Он там что вообще делает? Ловит белок?

Адъютант генерала нахмурился. Заносчивость военного консула была широко известна, но всё же Лепаджери не ожидал такого неуважительного отношения к своему командиру.

— Передайте командующему Баварской армией, что я намерен обойти войска Кутузова с юга. Ему же надлежит, оставив, скалистых проходах тюрингских гор крепкие заслоны против возможного фронтального нападения русской армии, двигаться на север. Там ему надлежит взять Кассель. Затем повернуть на восток, с тем чтобы окружить. Кутузова с северо- запада. Мы окружим его, с юга и востока.

Генерал Лепаджери пытался возражать:

— Консул, но если мы пойдём на Кассель, то потеряем много времени. Это очень долгий и размашистый обходной маневр, который большей части наших корпусов придётся провести в отсутствие дорог. Намного разумнее приложить еще усилия и проломить оборону русских. На двух из четырёх направлений мы уже почти прошли горы….

— Я не намерен это обсуждать, генерал. Вы молодцы. Передайте генералу Моро моё удовольствие. Но обстоятельства изменились: мы обходим левый фланг врага, и я хочу, чтобы вы обошли его правый фланг!

Лепаджери ничего не оставалось, кроме как раскланяться.

Оставшись один, Жубер задумался. То, что Моро так и не смог продвинуться, конечно, сильно затягивало кампанию. Однако, с другой стороны, это были хорошие новости: раз Кутузов до сих пор не отступил из Тюрингского леса. Значит, в нём он и будет окружён! Кроме того, полководческие таланты Военного Консула будут выгодно оттенены нераспорядительностью прославленного, когда-то, генерала…

Глава 15

— Он прибыл!

— Кто «он»?

— Гумбольт прибыл в Порт-Александрийск.

— Гумбольт?

Григорий Иванович Муловский, губернатор крепости Порт-Александрийск и наместник всех Российских владений в Южных морях, напряг память, вспоминая, откуда он уже слышал это имя.

Адъютант Татаринов, одетый в колониальный мундир из легкой хлопчатой ткани, почтительно пояснил,

— Гумбольт, ваше превосходительство — это тот господин, что был нанят в Венесуэле для организации исследовательской экспедиции вглубь Новой Голландии!

Муловский поморщился. Поход в Новую Голландию, названной императором странным именем «Австралия», был для генерал-губернатора и головная боль, и любимая мозоль, и тяжкий крест одновременно. Только-только русские адаптировались к условиям тропического острова Сингапур. Только-только были устроены пакгаузы, мол, портовые укрепления, батареи и верфи. Только-только — несколько лет как — строятся торговые суда, бригии фрегаты, и лишь совсем недавно началось строительство линейных кораблей. Подрастают плантации проклятых гевеев, выпившие у губернатора столько крови. В прошлом году началась экспансия на Малайский полуостров: англичане покинули эту территорию согласно договорённостям в Петербурге, и русские с Сингапура начали давить на эту территорию, поглощая султанаты. И вот — новая напасть — осваивать целый континент! А людей уже два года как не присылали — то война, то снова война…

Задумавшись, наместник не сразу заметил, что адъютант протягивает ему запечатанный сургучными печатями.

— Ваше превосходительство, инструкции для герра Гумбольта были присланы вот в этом пакете!

Взвесив на руке пухлый конверт, Муловский чуть помедлил, раздумывая, а затем решительно сломал печати.

— Так, давайте посмотрим, что тут ему поручается…

Некоторое время наместник внимательно изучал документ, затем, нахмурившись, с досадой бросил его на стол.

— Чёрт побери! Тут указано, что его должны ожидать караван верблюдов и погонщики! Так вот зачем нам привезли этих персов!

— Персы? — не понял адъютант.

— Те самые, которых полгода назад привезли из Керамшахра с караваном двугорбых верблюдов. Увы, ни тех ни других у нас уже нет — большую часть я отправил дону Миранде в пустыню Атакама, а последняя дюжина назначена вам для путешествия в Южную Калифорнию.

— Так что же нам делать с этим Гумбольтом?

Муловский задумался, затем переглянулся с Татариновым.

— Третьего дня от нас отбывает шхуна в Бенгалию. Я поручу им купить верблюдов там. А герр Гумбольт пока пусть отправляется в Новую Зеландию*, в датскую колонию. Там найдёт себе проводников, а затем пусть совершает, колико можно, путешествия на лошадях. Эта часть Новой Голландии в большей степени орошаема дождями, чем внутренние ее области, и там он сможет путешествовать на лошадях вместо верблюдов. А вот когда мы добудем ему верблюдов, тогда пусть отправляется в пустыню. Хотя, как говорят, там и без пустынь множество предметов для интереснейших исследований!

Татаринов дисциплинированно кивнул, хотя по виду его было понятно, что он весьма смущен происходящим.

— Так, ну а где же мы ему возьмём лошадей?

— О, с этим все много проще, чем с верблюдами! Должно прибыть намедни два барка с лошадьми из Калифорнии. Прекрасные там, в Новой Испании, жеребцы — как раз придутся впору для дальней экспедиции!

Татаринов, однако, все еще сомневался.

— Ваше Превосходительство, у меня прямо сердце не на месте. Как-то неблагородно мы поступаем с сиим юношей, лишая его законного количества верблюдов! — сконфуженно сообщил он Муловскому.

— Ах, оставьте, Пётр Семенович! — отмахнулся Муловский. — Австралия большая — полвека пройдёт, пока он изъездит ту часть, что доступна с лошадей. Вы же пойдёте в натуральную пустыню, а значит, вам верблюды важнее. Кроме того, господин Миранда давно просил добыть ему верблюдов для селитренных разработок в Чили, где надобно транспортировать по пустыне большие массы добываемой в горах селитры. А мы с таким трудом привезли сюда этих верблюдов — ведь половина дорогою передохла! — и теперь ни а что ни про что отдадим их этому выскочке? Нет уж! Всё, решено: берите себе дюжину, и ближайшим клипером отправляйтеся в Калифорнию согласно распоряжений Его Императорского Величества!

Первое письмо Александра фон Гумбольта Вильгельму фон Гумбольту.

'Дорогой Вилли, как ты должно быть уже знаешь, я внял твоему совету и поступил на русскую службу. Не без труда и приключений я все же сумел пересечь бесконечные равнины Мексики и оказался в Акапулько. Прибыв здесь на первый корабль до Порт-Александрийска, я направился в Сингапур, куда и прибыл 10-го марта 1801 года.

Шхуна шла из Калифорнии с заходом на Сандвичевы острова и в Кантон. Капитан, господин Крузенштерн, несмотря на молодость, выглядел весьма опытным моряком. Он рассказал, что шхуна клиперного типа была построена в Охотске, и назначалась для трансокеанской торговли. Герр Иоганн, услышав, что я отправляюсь в длительное путешествие, рассказал, что давно уже мечтает совершить исследовательскую экспедицию в Южные моря, и питает надежду уже в следующем году сменить негоциацию на поиск новых земель на славу Российской империи.

Доставив пшеницу и кожи на Сандвичевы острова, шхуна ушла затем в Шанхай с грузом сандалового дерева. Сандал чрезвычайно ценится в Китае, и, по словам капитана Крузенштерна, сии плавания приносят огромные прибыли.

Порт Шанхая показался мне настоящим столпотворением. Город сей расположен в устье большой реки Янцзы, совершено запруженной мелкими лодками. Небогатые китайцы буквально живут тут на реке, иной раз месяцами не сходя на землю.

Разгрузившись в Шанхае и приняв тут груз чая, мы отбыли в Порт-Александрийск. Плавание наше протекало чрезвычайно споро благодаря исключительным ходовым качествам судов класса «клипер» и несомненному искусству капитана.

Наконец, после двадцатидневного плавания, в девять часов вечера наша шхуна вошла в Малаккский пролив. Чудная картина открылась перед глазами! Стояла ночь, взошла луна. Наша шхуна беззвучно скользила между островами, освещенными серебристым светом. Кругом стояла тишина лишь плеск волн за кормой и свист ветра в снастях. Вода сверкала по бокам и сзади шхуны брильянтовыми лентами; сверху на нас смотрели мириады звезд, и между ними особенно хорошо было созвездие Южного Креста. Ах, такого никогда не увидишь в Германии!

К утру мы подошли к самому Порт-Александрийску. С берега тотчас понеслось к шхуне несколько малайских лодок. Памятуя о недоброй пиратской славе этих мест, я было перепугался, предполагая что это — знаменитые пиратские «прао», но герр Крузенштерн любезно пояснил мне, что, с тех пор как русские утвердились в проливе, пиратство пошло здесь на спад, и приближающиеся к нам лодки принадлежат всего лишь торговцам провизией и фруктами. В подтверждение этих слов капитан разрешил замедлить ход, взяв рифы на парусах.

Осмелев, я стал смотреть, что такое привезли эти азиатские «негоцианты». Шоколадный полуголый малаец, красиво сложенный, с шапкой черных, как смоль, жестких курчавых волос, предложил нам купить манго, апельсины, ананасы и живых кур, и отчаянно при этом торговался, не желая уступать. Я знал, что уже вскоре смогу купить все в порту много дешевле, но после долгого сиденья на солонине не смог утерпеть и потратил пару талеров на это невинное развлечение. Действительно, жареные куры за обедом показались всем необыкновенным лакомством, а чудные сочные ананасы — превосходным десертом.

Целый день шхуна продолжала маневрировать в проливе между островов; наконец, мы повернули в залив, и уже в сумерки бросили якорь на рейде, верстах в пяти от города Порт — Александрийск.

Но что ж такое Сингапур? Я еще не сказал ничего об этом. Это островок, в несколько миль величиной, лежащий у оконечности Малаккского полуострова, под 1°30' северной широты, следовательно, у самого экватора. Он приобретен русскими всего десять лет назад, в 1790 году, у одного из малаккских султанов — султаната Риау-Джохор. В то время это был совершенно бесплодный островок, не имевший в глазах малайцев какой-либо ценности.

Теперь же нынешний Сингапур, в торговом отношении, принято сравнивать с древней Венецией. На мой вкус, это слишком слабое сравнение, совсем не лестное для Сингапура. Что такое капиталы времен Венецианской республики пред нынешними? Что такое положение Венеции в тесном Средиземном море, перед положением Сингапура между Индиею, Китаем, Малаккским полуостровом, Новой Голландией, Сиамом, Кохинхиной и Бирманской империей, которые все шлют продукты свои в Сингапур и оттуда в Европу? А чего не везут теперь из Европы сюда? Что такое, наконец, так называемая тогдашняя роскошь перед нынешним комфортом? Нет, Венеция положительно не может служить тут примером!

Сойдя на берег, мы оказались в центре оживлённого портового города. Стая шоколадных людей, голых до чресл, с яркими цветными поясами и в зеленых тюрбанах на головах, бросилась ко мне, жестами предлагая отнести мой багажв нужное мне место. Впрочем, большинство местных жителей вовсе не склонны носить костюм Адама: обычно малайцы одеты в полосатую кобайо (нечто вроде кофточки) и соронго (кусок материи, обмотанный вокруг бедер, красивыми складками ниспадающий до самых стоп). Такая одежда — обычный костюм и мужчин и женщин. Вместо табака почти все они постоянно жуют «бетель», вследствие чего рты туземцев, с их толстыми губами и выкрашенными черными зубами, кажутся как будто окровавленными. Если прибавить к этому приплюснутый нос, плоское, скуластое, почти без растительности лицо и темные апатичные глаза, то в общем получится наружность весьма непривлекательная.

Благодаря тому что зной спадал, у пристани было людно и оживленно. Малайцы, метисы и китайцы в кофточках и легких шароварах толпились здесь, продавая зелень и фрукты матросам с купеческих судов. Китайцы разгуливали с большими коробами, полными всевозможных товаров, которые они носили на коромыслах, перекинутых через плечи. Это — разносчики-коробейники, которых здесь множество, и все они — китайцы, у которых в руках вся мелкая уличная торговля. Малаец слишком ленив, неподвижен и горд, чтобы заниматься торговлей, и предпочитает по возможности менее работать, довольствуясь самым малым. Тут же бродили и женщины с распущенными волосами и со специфическим запахом кокосового масла, которым они умащивают и свою шевелюру, и свое тело.

Теперь Сингапур — порто-франко и признанное складочное место в торговле между Востоком и Западом Тут, кажется, все подчинено торговым интересам. Сингапур — один из всемирных рынков, куда пока еще стекается все, что нужно и не нужно, что полезно и вредно человеку. Здесь русское железо соседствует с манчестерскими тканями, калифорнийские кожи и хлеб, — с турецкой опийной отравой и персидским гашишем. Немцы, французы, англичане, американцы, армяне, персияне, индусы, аннамцы, китайцы — все приехало сюда продать и купить: других потребностей и целей здесь нет. В порту всегда разгружается по меньшей мере два или три десятка судов, так что любой негоциант может обрести тут разнообразнейшие товары, притом по самой сходной цене. Впрочем, мой дрогой брат, задача всемирной торговли и состоит в том, чтоб удешевить все предметы, сделать доступными везде и всюду те средства и удобства, к которым человек привык у себя дома. Это разумно и справедливо; и смешно сомневаться в будущем успехе. Дело вполовину уже и сделано. Куда европеец только занесет ногу, везде вы там под знаменем безопасности, обилия, спокойствия и того благосостояния, которым вы наслаждаетесь дома, так что, уверен, скоро я смогу пригласить тебя в комфортабельный вояж по Востоку.

Уверен, не пройдет и полувека, как люди грядущих поколений, читая описание кругосветного путешествия, будут поражаться, сколько лишений приходилось преодолевать нам в наших странствиях. Как же так! — будут восклицать они — путешественник прошлого проходил сквозь строй лишений, нужд, питался соленым мясом, пил воду, зажав нос, дрался с дикими. А теперь? Вы едва являетесь в порт к индийцам, к китайцам, к диким — вас окружают лодки, как окружили они здесь нас: прачка — китаец или индиец, берет ваше тонкое белье, крахмалит, моет, как в Париже, Лондоне или в Петербурге; является портной, с длинной косой, в кофте и шароварах, или в тюрбане и саронге, показывает образчики сукон, материй, снимает мерку и шьет европейский костюм; съедете на берег — жители не разбегаются в стороны, а встречают толпой, не затем, чтоб драться, а чтоб предложить карету, носилки, проводить в гостиницу. Там тот же мягкий бифштекс, тот же лафит, херес и чистая постель, как в Европе'.

Впрочем, я размечтался. Самого меня ждут пустыни Новой Голландии, или, как назвал ее губернатор Муловский, — «Австралии». Губернатор даст мне аудиенцию на следующий день по высадке моей на берег. Когда малайцы принесли мои вещи в дом губернатора- это пожалуй единственное во всем городе здание в европейском стиле — мне отвели прекрасную большую, полутемную, чисто выбеленную комнату, с двумя окнами, выходившими в сад, удобную, комфортабельно убранную, с большой кроватью под пологом (мустикеркой) для защиты от москитов; плетеная циновка во всю комнату сияла своей чистой желтизной. Итак, в Порт-Александрийске я устроился просто великолепно!

Поскольку губернатор в этот день в отъезде и аудиенция мне назначена лишь на следующий день, я решил прогуляться по городу. Сингапур примечателен огромным базаром, верфями, большой крепостью и многочисленным, чрезвычайно пёстрым населением, разбитым на национальные кварталы. Здесь множество индусов, малайцев, арабов, голландцев и англичан; то и дело попадались мне торгаши-китайцы с коробами на плечах и с большими бумажными фонарями, укрепленными на высокой бамбуковой палке. Они шли не спеша, тихо позванивая в колокольчики, давая знать о себе и предупреждая о своих мирных намерениях. На перекрестках стояли освещенные палатки из зелени с фруктами и прохладительным питьем, и шоколадные продавцы-малайцы дремали у своих лавчонок. Статус порто-франко, мудро установленный императором Александром в этом порту, названному его именем, способствует похвальной национальной и религиозной терпимости: буддийские кумирни тут соседствуют с католическим храмом, а мечеть — с капищем языческих богов.

Наняв рикшу и проехав сначала по всем кварталам — по малайскому, индийскому и китайскому, зажимая частенько нос, я велел остановиться сначала перед буддийской кумирней. Прислужник-индиец отпер нам калитку, и мы вошли на чистый, вымощенный каменными плитами, большой двор. Весь двор усажен по стенам банановыми, пальмовыми и мускатными деревьями. Посреди двора стояла главная кумирня — довольно обширное, открытое со всех сторон здание, под тремя или четырьмя кровлями, все с загнутыми углами. Сколько позолоты, резьбы, мишурных украшений, поддельных камней и какое безвкусие в этой восточной пестроте! Китайцы и индийцы, кажется, сообща приложили каждый свой вкус к постройке и украшениям здания: оттого никак нельзя, глядя на эту груду камней, мишурного золота, полинялых тканей, с примесью живых цветов, составить себе идею о стиле здания и украшений. Внутри кумирни помещались три ниши с идолами; кругом крытая галерея. Резная работа всюду: на перилах, на стенах; даже гранитные, поддерживающие крышу столбы тоже изваяны грубо и представляют животных. Между идолами стоит Будда, с своими двумя прислужниками, и какая-то богиня, еще два другие идола — все с чудовищно-безобразными лицами. На коленях перед жертвенником стоял бонза: ударяя палочкой в маленький, круглый барабан, он нараспев, немного в нос читал по книге свои молитвы. Тут же, в часовне, сидело около стола несколько китайцев и шили что-то, не обращая ни малейшего внимания на монаха.

Из буддийской кумирни мы поехали в индийское капище, к поклонникам Брамы. Через довольно высокую башню из диких, грубо отесанных камней, входишь на просторный, обсаженный деревьями двор. Прямо крытая галерея, на столбах, ведет в капище. Но едва мы сделали несколько шагов, нас остановил индиец, читавший нараспев книгу, и молча указал нам на сапоги, предлагая или снять их, или не ходить дальше. Мы остановились и издали смотрели в кумирню, но там нечего было смотреть: те же три ниши, что у буддистов, с позолоченными идолами, но без пестроты, украшенными только живыми цветами. В галерее, вне часовни, стоял деревянный конь, похожий на наших балаганных коньков, но в натуральную величину, весь расписанный, с разными привесками и украшениями, назначенный для торжественных процессий, как объяснил нам кое-как индиец.

Мы пошли назад; индиец принялся опять вопить по книге, а другие два уселись на пятки слушать; четвертый вынес нам из ниши роз на блюде. Мы заглянули по соседству и в малайскую мечеть, но, посмотрев на голые стены и не заметив ничего примечательного, удалился.

Впрочем, я заболтался. О своем визите к губернатору и его следствиях расскажу в другом письме. Передавай поклоны супруге твоей Каролине и милым детям. Как твои дела? Преуспел ли ты в политических водоворотах, что бушуют в Германии последний год? Пиши в Порт-Александрийск, мне передадут письмо с оказией.

Всегда твой

любящий брат А л е к с а н д р.

Глава 18

Ленивое солнце Луизианы золотило мутные воды Миссисипи и черепичные крыши города, смешавшие в себе французскую легкость, испанскую гордость и неуловимый, особенный дух — дух Нового Света. В порту царило необычное внимание. Огромный флот под Андреевским флагом, прибывший из далекого Кронштадта через штормовую Атлантику, занял почти всю местную гавань. Мощные линейные корабли и грузовые транспорты соседствовали с плоскодонными речными судами и пирогами индейцев. Шла разгрузка — на берег спускали пушки, ящики с припасами, сходили толпы людей в странной северной одежде — солдаты, казаки в высоких папахах, мастеровые в косоворотках, переселенцы с семьями, — а еще нечто совершенно невиданное, приковывавшее всеобщее внимание.

Дон Космо Дамиан Чурукка-и-Элорса, капитан 1-го ранга Испанской Армады, прославленный мореплаватель исследователь и учёный, стоял на набережной Нью-Орлеана, скрестив руки на груди, и со профессиональным интересом, смешанным с нескрываемым изумлением, наблюдал за происходящим. Огромные, неуклюжие виды механизмы из меди и железа — котлы, цилиндры, маховики, какие-то валы и шестерни — осторожно выгружались из чрева русского корабля на специально построенные сходни. Это были паровые машины, движущая сила будущей навигации по Миссисипи.

Космо, отдавший морю всю свою жизнь, прошедший от Кадиса до Манилы и Сан-Франциско, считавший себя знатоком всего, что связано с флотом и мореплаванием, чувствовал себя сейчас почти мальчишкой перед лицом этого технического чуда. Корабли, бороздящие моря без парусов, против ветра и стихии, силой огня и пара? Любому бывалому мореплавателю даже мысль об этом казалась противоестественным кощунством. Однако, вот они, эти «двигатели», здесь, наяву; внушительные, массивные, пахнущие маслом и металлом. И руководил их разгрузкой не кто иной, как его бывший соотечественник, некогда блестящий испанский инженер, нынешний русский подданный и кавалер орденов Святой Анны и Святого Владимира — дон Августин де Бетанкур-и-Молина.

— Дон Августин, — не выдержав, обратился Чурукка к Бетанкуру, когда тот на минуту оторвался от руководства работами. — Не будете ли вы так любезны просветлять меня, бывшего соотечественника, относительно всех этих хитроумных устройств? Признаюсь, мой разум отказывается это постичь: как эти механизмы могут двигать корабли по морю?

Бетанкур, заслышав родную речь, обернулся, и на его лице, обычно многозначительно и строго, появилась теплая улыбка.

— О, дон Космо! С превеликим удовольствием! Сочту за честь объяснение сути настоящей машины такому прославленному мореходу, как вы. Вот, обратите внимание, — он подвел Чурукку поближе к одному из огромных медных агрегатов, окутанному сетевой трубок. — Это сердце машины — котёл. Данная модель — «водотрубная», последняя разработка наших петербургских инженеров. Видите эти тонкие трубки, обвивающие трубку? По ним циркулирует вода. Жар огня превращает ее в пар высокого давления. Этот пар находится вот в этих цилиндрах….

Рассказывая, Бетанкур одновременно демонстрировал Чурукке все детали необычно машины.

— Он выполнен в виде трех массивных чугунных цилиндров разного диаметра, соединенных трубами и клапанами сложной структуры. — Это называется «машины тройного расширения», или «компаунд». Гениальное изобретение! Сначала перегретый пар попадает в самый маленький цилиндр, толкая поршень. Затем, немного потеряв силу, но все еще сохраняя полную готовность, он проходит во второй, средний цилиндр. Больший диаметр поршня позволяет ему производить ту же работу. И наконец, уже значительно остывший пар приводит к самому большому снижению давления в цилиндре, делая последнее усилие. После этого отработанный пар уходит в конденсатор — холодильник, охлаждаемый забортной водой, снова превращается в воду и насосом возвращается в котёл. Таким образом, мы используем мощность пара наиболее эффективно!

Бетанкур увлекся собственным рассказом, его глаза горели неподдельным азартом. Инженер показывал то на массивные шатуны, передающие движение поршней на коленчатый вал, то на тяжелый маховик, придающий плавности изначально неравномерному ходу, то на искусно выточенные зубчатые колеса редуктора, которые будут вращать гребной вал или колеса. Дон Чурукка слушал, затаив дыхание, с трудом представляя, как эта сложная, дышащая паром и огнем конструкции оживет и приведет в движение судно. Он, привыкший к строгой простоте паруса и каната, был поражен сложностью и мощью этого механического чудовища.

— Таково вкратце устройство этого механизма! — закончил Бетанкур. — Теперь нам надобно на местных верфях, которые мы уже начали строить, собрать вокруг этого «двигателя» корпус парохода. И можно будет открывать регулярную навигацию по Миссисипи! Представляете, дон Космо, суд будет идти вверх по течению так же легко, как и вниз! Это перевернет всю торговлю в этой стране!

— Воистину, грандиозный замысел, — пробормотал Чурукка, все еще пребывая под впечатлением. — Но позвольте спросить, дон Августин… отчего ваш император, правитель этой северной державы, решил обратить столь пристальное внимание на эту далекую реку, на эту Луизиану, которая все еще недавно находилась под властью испанской короны?

Бетанкур усмехнулся.

— Ах, дон Космо! Его Величество Александр Павлович — человек неуемной энергии и удивительного, парадоксального предвидения! Еще в прошлом году я спокойно возглавлял свое любимое детище — Северо-Западный университет в Стрельне под Петербургом. Вы не представляете, сколь удивительно это место! Право, я искренне завидую юношам, что там учатся: никакого богословия, никакой мертвой латыни — только точные науки: математика, физика, химия, механика, навигация! И преподают лучшие умы мира — мои друзья Бертолле, Лавуазье, великие Лаплас и Волластон! А какие перспективы открываются перед выпускниками! Вы женаты, дон Космо?

Я всю жизнь провёл в море, а там, как вы, очевидно, осведомлены, если и встречаются женщины, то не из тех, на ком стоило бы жениться! — с грустной улыбкой отвечал дон Чурукка.

— Жаль, право слово! Но если всё же встретите даму сердца, и Господь пошлёт вам потомство, очень советую отправить их в это учебное заведение. Там принимают и иностранцев тоже, причём, совершенно недорого!

При этих словах Бетанкура в памяти Космо вдруг всплыла та девочка, дочь коменданта форта Сан-Франциско, которую он отнёс в лодку сквозь волны океанского прибоя. Да, дон Космо не раз уже подумывал обзавестись семейством, но когда ты находишься на краю Земли на королевской службе, рассчитывать можно разве что на «брак» с индианкой.

— … и я бы с удовольствием оставался на этом посту и далее, но тут министр Румянцев предложил мне возглавить новую компанию, призванную заниматься перевозкой грузов с помощью паровой энергии по крупнейшим рекам мира. В планах императора Александра устройство навигации на Миссисипи, Рейне, Эльбе, Дунае, Темзе и Ниле; а когда появятся надёжные образцы океанских паровых судов…

— Так вы проектируете и такие корабли⁈ — изумленно воскликнул Чурукка. Мысль о паровом судне, идущем через Атлантику, казалась попросту фантастической!

— О да, — просто ответил Бетанкур. — Технически в этом нет ничего невозможного. Паровые машины уже достаточно надежны, А основные механизмы — винты, паровые машины, вспомогательные механизмы — принципиально не отличаются от применяемых в речном флоте. Основная сложность — организация «угольных станций» по всему маршруту для пополнения запасов топлива. Но император мыслит широко. Он хочет не просто перевозить грузы — он желает захватить мировые рынки перевозок!

— Но отчего же русский император желает возить грузы по всему миру? Разве в России мало рек, на которых эти «пароходы» не были бы лишними?

— Он мыслит далеко вперед. Прежде всего, его желание захватить рынки перевозок по всему миру. Во-вторых, в планах императора устроить немецкое государство в верховьях Миссисипи, чтобы каждый немец мог совершено спокойно эмигрировать при желании в дружественную страну, где его будут окружать такие же, как он сам, немецкоязычные люди. Дать возможность тысячам немцев, недовольных войн и выходцам из других стран Европы, эмигрировать сюда, в дружественную страну, где они смогут жить среди своих, говорить на родном языке, строить новую жизнь под покровительством России.

Чурукка выслушала и перед его мысленным взором вставила произведение поистине имперского размаха. Этот русский царь мыслил континентами и океанами, изменениями и поколениями. Рядом с этим величием его собственной Испании, когда-то владычицы полумира казались угасающими, дряхлеющими.

— Дон Августин, — тихо спросил он, глядя в глаза бывшему соотечественнику. — Скажите честно, вы не жалеете, что покинули Испанию и перешли на русскую службу?

Лицо Бетанкура стало руководителем.

— Дон Космо! Буду с вами откровенен. На русской службе передо мной открылись горизонты, о которых я и мечтать не мог на родине. Ощущение, что ты стоишь на переднем крае науки, техники, промышленности, что ты участвуешь в создании чего-то великого, нового — это невозможно передать словами! Увы, в нашей Испании это невозможно. Церковь, фавориты, вечная косность, наша испанская гордость и неспособность принять перемены, бушующие в мире, — все это душат любую инициативу, любую свежую мысль в зародыше!

Он помолчал, потом продолжает тише, с горечью в голосе:

— Мне тяжело это говорить, дон Космо, но Испания в ее нынешнем виде — это колосс на глиняных ногах, тело, которое уже начало разлагаться. Эту великую когда-то империю уже не спасти. По всей Америке зреют семена бунта, жаждущие независимости. Дряхлая монархия не сможет противостоять течению времени, тому таинственному року, что влечет вперед народы и государства, вознося до небес одних и бросая в бездну других. Однако можно сохранить жизнеспособные ее части. И теперь я уполномочен обратиться к вам с предложением…

Дон Космо на этих словах ощутил небывалое доселе волнение.

— Такой человек, как вы — глядя в глаза бывшему соотечественнику, произнёс Бетанкур — не должен гнить на рутинной службе. Вы можете выступить в качестве нового спасителя своей родины, но для этого, как ни печально, придётся вам совершить измену её неспособным властям. Решайтесь! Вы незаурядный человек, и сможете переменить и свою судьбу, и участь вашей родины.

Дон Чурукка слушал, не веря своим ушам.

— Император Александр — продолжал Бетанкур — не случайно просил Мадридский двор назначить именно вас, прославленного исследователя и патриота, для формальной передачи Луизианы в аренду России. Он ценит людей ума и чести. Я уполномочен предложить вам перейти на службу Российской империи. Вам будет предложена высокая должность здесь, в Луизиане, — заместителя генерал-губернатора Радищева.

Услышав это, Чурукка отшатнулся, как будто от удара.

— Перейти на русскую службу⁈ Изменить присяге⁈ Дон Августо, как вы можете⁈ Мое сердце принадлежит Испании! Я верен короне!

— Знаю, дон Космо, — мягко сказал Бетанкур. — Но подумайте: что есть истинная верность? Слепое служение монарху, которое возглавляет страну к стране? Или попытаться спасти свою родину, свой народ, даже если для этой борьбы придется сокрушить обветшавшую власть? Вы можете стать новым Эль-Сидом для испанской Америки. Сохранить здесь порядок, язык, веру и просвещение, пока Испания остается в тисках фаворитов и отживших феодальных порядков. Да, формально это будет измена. Но, возможно, это единственный способ сохранить честь и будущее Испании здесь, в Новом Свете. И именно отсюда, из новых земель, в старый свет придет тот свет, что выведет Испанию из дрёмы и поведет ее вновь к вершинам прогресса! Решайтесь, дон Космо! Вы незаурядный человек. Вы можете изменить свою судьбу и часть вашей родины. Император Александр дает вам этот шанс.

Бетанкура позвали рабочих, и он, извинившись, отошел. А Космо Дамиан Чурукка остался один на набережной Нового Орлеана, среди шума порта и запаха далекого моря. Слова Бетанкура жгли его душу. Измена… или спасение? Служение умирающей империи… или шанс построить что-то новое под чужим флагом, но во имя своей родины? Вопрос чести, весь вопрос выбора стоял перед ним в своей мучительной остроте. А рядом лязгали цепями, спускаясь на американскую землю паровые машины — символы новой, непонятной и неостановимой силы, меняющей мир.

* * *

Пока дон Космо Чурукка терзал вопросы чести и выбора, а Августин Бетанкур руководил выгрузкой паровых машин, в губернаторском дворце Нового Орлеана, еще недавно служившим резиденцией испанских правительств, развернулась жёсткая дипломатическая партия.

Новый генерал-губернатор Луизианы, Александр Николаевич Радищев, человек видевший и сибирскую ссылку, и золочёные дворцы Санкт-Петербурга, принимал весьма важного гостя — Джона Маршалла, государственного секретаря США.

Маршалл, высокий, сухой, с проницательным взглядом юриста и твердой складкой губ, прибыл в Новый Орлеан на фрегат «Гудзон» с инспекционной поездкой по южным территориям США и подтверждения прежних договоренностей с испанской администрацией Луизианы. Внезапная смена власти в этом ключевом регионе застала его врасплох. Присутствие мощной русской эскадры в порту, высадка войск и начало строительства укреплений вызывали у президента госсекретаря нескрываемую тревогу.

Кабинет, где проходила встреча, нес отпечаток вкуса прежних хозяева — кругом виднелась тяжелая резная мебель, потускневшее золото на рамах портретов испанских королей; но на столе перед Радищевым уже лежали русские карты и документы с двуглавым орлом. Сэм Радищев, одетый в строгий темно-зеленый мундир тайного советника, держался приветливо и спокойно, но в его манерах чувствовалась уверенность человека, олицетворяющего великую державу.

— Господин Маршалл, — начал Радищев на хорошем английском языке, который он изучал еще в Лейпцигском университете, — рад приветствовать вас на земле Луизианы, ныне находящейся под протекторатом Его Императора Величества Александра Павловича. Мы рады вашему визиту и готовы обсудить любые вопросы, представляющие интерес для нашей державы!

Маршалл вежливо поклонился, внимательно изучая собеседника. Радищев… Его история дошла до Бостона и Филадельфии! Автор крамольного «Путешествие из Петербурга в Москву», ссыльный бунтовщик, помилованный новым царем и теперь — губернатор этой отдалённой территории. Странные повороты судьбы случаются в этой варварской России…

— Господин Радищев, — начал госсекретарь самым любезным тоном, — не скрою, появление здесь российского флота и войск оказалось для моего правительства крайне неожиданным! Ранее, как вам должно быть известно, мы заключили с испанскими властями Луизианы взаимовыгодное соглашение, гарантирующее нашим гражданам свободу передвижения по реке Миссисипи. Особый интерес для нас представляет собой беспрепятственный доступ к порту Новой Орлеаны для экспорта товаров из западных наших территорий. По соглашению с Мадридским двором, заключенному в 1795 году, и известному как «Договор Пинкни», мы пользовались правом «депозита», то есть беспошлинного хранения и перевалки наших товаров в Новом Орлеане сроком на три года, с ежегодным продлением срока его действия. Мы надеемся, что Российская Империя, как правопреемница Испании в этих регионах, подтвердит нерушимость этого соглашения!

Радищев внимательно выслушал, слегка постукивая пальцами по столу.

— Господин Маршалл, Российская Империя с уважением относится к ранее заключенным договорам. Мы понимаем важность Миссисипи как торгового пути для вашей молодой и динамично развивающейся нации. Свобода навигации по реке для американских судов будет сохранена. Однако что касается прав «депозита» и беспошлинной торговли в Новом Орлеане… здесь условия несколько изменяются.

Маршалл напрягся. Этого он и опасался.

— Каким же образом, господин губернатор?

— Мы предлагаем простую и, на наш взгляд, справедливую систему, — мягко продолжил Радищев. — За право пользования портовой инфраструктурой Нового Орлеана и гарантии безопасности ваших товаров на наших складах американские торговцы будут уплачивать пошлины. Непосредственно товаром. Конкретно — хлопком, который составляет основу экспорта из этого региона. Каждый десятый тюк, следующий через порт Нового Орлеана, должен быть оплачен в виде торговых пошлин и отправлен в Россию для нужд нашей растущей текстильной промышленности…

Лицо Маршалла окаменело.

— Десятина⁈ Господин Радищев, это неприемлемо! Это грабительские условия! Мы не для того боролись за свою независимость, чтобы теперь стать данниками европейского монархического режима! Соединенные Штаты не потерпят такого посягательства на свободу торговли!

Радищев сочувственно улыбнулся, и в его глазах мелькнула ирония.

— Господин Маршалл, позвольте заметить, что Российская Империя ныне — конституционное государство. У нас есть парламент — Верховная Дума и Сенат, избираемые народами. Права и свободы граждан гарантируются Конституцией, утвержденной Его Величеством. И, кстати, в отличие от некоторых штатов вашей республики, у нас нет рабства. Никакого. Крепостное право было отменено императором Александром в первый же день его правления. Так что, кто из нас больший «монархический режим», еще вопрос.

Маршалл нахмурился еще сильнее. Упоминание о рабстве было больной темой для американской дипломатии. Известия о проведении конституционных реформ в России, хотя и дошло до Вашингтона, но было воспринято со скепсисом; и, тем не менее, аргумент Радищева был неожиданным и неприятным.

— Впрочем, — Александр Николаевич счел за лучшее сменить тон, — мы не настаиваем именно на такой форме оплаты. Есть и другой вариант, возможно, более удобный для вас. Как я уже сказал, России нужен хлопок. Много тюков. Английский рынок открыт перед нами, и текстильная промышленность развивается бурными темпами. Мы готовы полностью зачесть пошлины за пользование портами Нового Орлеана, если Соединенные Штаты предоставят нам долгосрочную концессию на землях, пригодных для его выращивания — скажем, на территориях Алабамы или Джорджии, в районах, граничащих с испанской Флоридой. Нам необходимо гарантированное производство порядка ста тысяч тюков ежегодно. Если вы сумеете обеспечить нам такую концессию и наладить его культивацию — разумеется, без использования рабского труда,, — то порт Нового Орлеана будет полностью открыт для вашей беспошлинной торговли. Мы даже готовы заплатить вам льготные тарифы на перевозку ваших товаров нашими будущими пароходами вверх по Миссисипи и ее притокам.

Маршалл был ошеломлен. Концессия на американской земле? Русские плантации появляются в Алабаме? Это стало бы еще более оскорбительно, чем десятина.

— Господин губернатор, — сухо ответил он, — такой вопрос выходит далеко за рамки моей компетенции. Это требует обсуждения в Конгрессе и согласования с властями соответствующих штатов. Я не могу дать вам никакого ответа по этому предложению.

— Разумеется, — с готовностью согласился Радишев. — Я вас нисколько не тороплю. Для проведения необходимых консультаций обсудите все в ваших законодательных органах. Мы готовы дождаться вашего ответа. И хочу заверить вас, господин Маршалл, — он вновь улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой, — Россия пришла в Луизиану не для конфронтации. Мы ориентированы на долгосрочное и взаимовыгодное сотрудничество с вашей державой. Мы видим в вас не соперником, соседом и надежным партнером в освоении этого континента. Надеюсь, президент Джефферсон и Конгресс разделяют это мнение. А пока… условия пользования портом остаются прежними — десятый тюк превращается в пошлину.

Переговоры были окончены. Маршалл откланялся, сохраняя внешнее спокойствие, но внутри у него все кипело. Эти русские… Они играли по-крупному. И их предложения, сколь бы неприемлемыми, они ни казались на первый взгляд, несли себе в зерно опасной логики.

Позже, вернувшись на борт фрегата «Гудзон», госсекретарь остался наедине с капитаном корабля Стэнли на шканцах. Вечерний бриз с Миссисипи шевелил флаги на мачтах русских кораблей, стоявших на рейде. С берега доносились стук топоров и лязг металла — русские построили свою крепость и собрали свои паровые машины.

— Как вы предлагаете, Джон, — спросил капитан Стэнли, наблюдая за кипучей на берегу, — какие-то изменения с приходом сюда этих русских? Или все остается по-прежнему, как в испанцах?

Джон Маршалл долго молчал, его скользил по мощным линейным кораблям, по рядам солдат, по фигурам землемеров, размечающих контуры бастионов, по загадочным паровым механизмам, ожидающим своей очереди на берегу. Он видел системность, размах, основательность во всем, что делают эти северные пришельцы.

— Нет, Стэнли, — наконец произнес он тихо, но твердо. — По-прежнему уже не будет. Эти ребята — не испанцы. Они пришли сюда всерьез и надолго. И относится к делу очень, очень основательно. Боюсь, нам предстоят непростые времена на Миссисипи.

* * *

Подробный отчет Радищева из Новой Орлеаны прибыл в Эрфурт спустя полтора месяца, преодолев долгий путь через Атлантику и захватив войной Европу. Я внимательно изучил его депеши, сводки Бетанкура о начале работ по сборке паровых и строительству верфей, донесения командующего экспедиционным корпусом о размещении войск и возведении фортификаций. Все шло по плану, даже с некоторым опережением графики. Но именно отчет о переговорах Радищева с руководителем госсекретаря Джоном Маршаллом заставил меня подумать всерьез.

Маршалл, как и ожидалось, вызвал серьезное неудовольствие новыми пошлинными правилами в Новом Орлеане. Десятина хлопком — это, конечно, своего рода пробный «шар», намеренно устанавливающий жесткие условия, чтобы сделать американцев более сговорчивыми во втором, главном предложении — о концессии на хлопковых плантациях в Алабаме или Джорджии. Реакция Маршалла на оба предложения была резко отрицательной. В Бостоне сразу же заговорили мантру «Америка для американцев», откровенно Но было ясно: Соединенные Штаты Америки, эта молодая, амбициозная, быстро развивающаяся республика, увидевшая наши взгляды в Луизиане, позволила их интересам.

И, честно говоря, они были правы.

Я никогда не считал жизненно необходимым будущее наших отношений с САСШ. Конфронтация была неизбежна. Не сейчас, возможно, не через десять лет, но логика геополитики, неумолимая, как движение тектонических плит, вела нас к столкновению. Две огромные, расширяющиеся державы на одном континенте не могли вечно сосуществовать в мире, особенно когда их интересы пересекались в таких ключевых точках, как бассейн Миссисипи или тихоокеанское побережье.

Но я не хотел этой конфронтации. Во всяком случае, не в том виде, как она разворачивалась в моем родном XXI веке, грозя всему миру тотальным уничтожением. Моя цель была иной: не победа Америки в будущей войне, а сделать так, чтобы эта война стала невозможной или, в крайнем случае, не столь разрушительной. Ослабить сопротивление врагу, ограничить его экспансию, создать противовесы его влиянию — вот моя стратегия.

Именно для этого еще в прошлом году, во время Цюрихского конгресса, я, через подконтрольную прессу и доверенных лиц, запустил идею, которая поначалу казалась многим утопической и даже эксцентричной. Идею создания в Новом Свете «колоний-дублеров» каждой для крупной европейкой нации. Не просто фактории или военные базы, а полноценные переселенческие колонии, куда можно было бы устремиться излишки населения Европы, ищущие лучшую долю. Германия в верховьях Миссисипи, возможно, Новая Франция где-то в районе Великих Озеров или Огайо, Новая Скандинавия на севере… Своеобразная «Америка в миниатюре», но не единая, а лоскутная, состоящая из анклавов, сохраняющая связь со своими метрополиями.

Основная, хоть и не афишируемая, цель этого проекта была проста: перехватить, перенаправить поток европейских мигрантов, которым в моем мире жизненно необходим неудержимый рост условий США. Лишить САСШ главный ресурс их экспансии — люди. Меньше иммигрантов — более медленное заселение Запада, ослабление давление на наши владения в Луизиане и Калифорнии. Меньше людей — меньшая экономическая и военная мощь в будущем.

Забавно, что изначально эта идея зародилась совершенно в других условиях: когда Россия и Франция еще были союзниками. Давным-давно я предложил Сийесу переселить немцев с берега Рейна в Новый Свет, чтобы Франция могла спокойно закрепить за собой эту границу, заметно ослабив Германию — самого опасного нашего соперника в будущем. Теперь, когда ситуация резко изменилась, я сам стал еще и германским императором, проект не был свернут, лишь изменилась риторика. Отныне переселение немцев в Луизиану подавалось как мое благодеяние новым подданным, как способ решить их социальные проблемы и дать им новую родину под скипетром Романовых-Гольштейн-Готторпов. Но глубинная цель сохраняется прежней — ослабление САСШ.

Надо сказать, идея «Европы в Америке» вызвала огромный резонанс. В европейских столицах — от Стокгольма до Неаполя, от Берлина до Лиссабона — возникли бурные дебаты. Перспектива масштабного заморского «филиала», колонии, не требующей больших затрат на завоевание и освоение, казалась невероятно соблазнительной даже для самых маленьких и не требовала сильного удержания флота.

Зато в соединениях США разразилась настоящая буря негодования! Американцы мгновенно поняли суть моего маневра. Газеты Бостона, Филадельфии, Нью-Йорка пестрели гневными заголовками: «Европейские тираны лезут в американские дела!», «Америка для американцев!». Они быстро осознали, что реализация моего плана отрежет их от главного источника роста — иммиграции — и поставит крест на их мечту о «явном предначертании» — экспансии от океана до океана.

Особым болезненным заболеванием для американцев был вопрос контроля над Новым Орлеаном и Миссисипи. Этот порт был маленькими воротами для вывоза продукции всей любви Среднего Запада. Потеря свободного доступа к морю приведет к удушению фермеров Огайо, Кентукки, и Теннесси.

Однако пока американское возмущение выливалось лишь в газетные статьи и гневные высказывания в Конгрессе. Реальных рычагов давления в России в САСШ не было. Армия — слабая и малочисленная. Флот — несколько отличных фрегатов, но не способный кабриолет мощи даже испанской, не говоря уже о русской или британской эскадре. Они могли только протестовать и надеяться, что европейские дела отвлекут русского короля от его американских проектов.

Но я не собирался отступать. Наоборот, решил ковать железо, пока горячо. Нужно было не только развивать наши колонии, но и активно внедрять внутреннюю политику САСШ, используя их собственные противоречия.

В Америке уже существует пусть и небольшая, но растущая партия нативистов — противников неограниченной иммиграции, опасающихся размывания «американских ценностей» и конкуренции на рынке труда. Почему бы не оказать эту поддержку через наших агентов негласную финансовую и информационную поддержку? Пусть они громче кричат о «засилье инородцев», требуют ограничения на въезд. Это будет играть с нами на руку, тормозя приток населения в США.

Но главный внутренний раскол Америки — рабство! Противоречия между промышленным Севером и рабовладельческим Югом уже были очевидны. Нужно было подливать масло в этот огонь. Внимательно наблюдая за действиями будущих аболиционистов на Севере, одновременно намекая южным плантаторам на возможность сохранения их «особого уклада» в случае большей сговорчивости с Россией И все для той же цели — не допустить превращения САСШ в чудовищную по военной и финансовой мощи сверхдержаву, какой она стала в моем мире.

Да, это была опасная игра. Игра на чужом поле, полная риска. Но альтернатива казалась мне еще хуже.

Глава 19

Вот уже 2 недели граф Строганов томился в одиночной камере следственной тюрьмы в здании Министерства полиции на острове Ситэ. Со свойственной молодым людям гибкостью он уже успел привыкнуть к скверной пище и грубости охраны. Каждый день здесь был похож на предыдущий; но сегодняшнее утро обещало нечто особенное.

Министр полиции хочет видеть вас сегодня. Приведите себя в порядок, месье! Время ключами проворчал капрал Грегье, седоусый инвалид Национальной гвардии, помнивший еще поля и холмы Вальми.*

Действительно, после обеда за ним пришли. Министр фуша всё также сидел за своим необъятно огромным столом в полутемном, тщательно задрапированным тяжёлыми, дорогой ткани портьерами кабинете. Заслышав шаги арестанта, министр поднял голову и ласково ему улыбнулся, жестом приглашая сесть.

— Рад видеть вас, сударь! Как протекает ваше заключение?

— Чудесно, просто чудесно! Ни разу ещё мне не приходилось жить в бесплатном отеле! — усмехнулся Павел Александрович.

— Наш предыдущий разговор, граф, — хмурясь, проговорил Фуше, — был неправильно начат и скверно завершён. Право же, я сожалею об этом; ведь более всего мне хотелось бы стать вашим другом. Знаете, у меня есть идея: давайте забудем всё это и начнём разговор, скажем так, с «чистого листа». Ведь мы же оба — просвещённые, здравомыслящие люди, Ну а тот факт, что в прошлом оба мы состояли в якобинском клубе — должно сблизить нас, побудить ещё лучше понимать друг друга! Вы со мной согласны, месье?

— Как и мой император, я всецело стою за дружбу наших народов и всеобщее взаимопонимание! — Дипломатично ответил юноша, гадая в душе, каких ещё гадостей приготовил ему министр за истекшие две недели.

— Прекрасно! Так считайте же себя моим гостем! Хотите вина? Какое вино вы предпочитаете в это время суток? У меня есть прекрасное Шабли, достойное мозельское, бургундское…

— Простите, но неужели в этом подлунном мире существует приличное мозельское вино? — иронически приподняв бровь, спросил Павел Александрович.

— Кто знает, месье, кто знает… — туманно отозвался министр. — В действительности громкие марки нечего не стоят, всё это — дело вкуса, а о вкусах, знаете ли, не спорят. Некоторые предпочитают рейнвейн — странный выбор, на мой взгляд. Все знают, что виноделы Рейнской долины решительно ни на что не способны! Другое дело — вины Австрийской империи. Я знаком с немалым числом любителей токая, (по слухам, в их число их входит и наш министр Талейран). Могу его понять — чудесный, богатый вкус! Тем более что в Вене осело немало французских эмигрантов, великолепно разбирающихся в хороших винах…

Павел Строганов сдержанно улыбнулся: он сразу же понял игру министра и решил поддержать ее.

— Право же, в наше время любителю хорошего вина нужно прежде всего запастись достойными денежными средствами! Тоже касается меня — уверяю вас, я равнодушен и к рейнвейну, и к токаю; не назовёшь меня и любителем портера.

— Неужели вы пьёте водку? — притворно ужаснулся Фуше.

— Что вы, что вы — просто я столь длительный срок проживая в вашей прекрасной стране, стал совершенно разделять вкусы её уроженцев, и теперь предпочитаю всему старое доброе Жевре-Шамбертен!

— Увы, месье, у меня есть другие сведения. Похоже вы на самом деле предпочитаете вину плебейское пиво! Так, например в конце прошлого года вы совершили деловую поездку в Гессен. Что вы там делали, месье?

Строганов надменно ухмыльнулся. К этому вопросу он был готов.

— Да, действительно, в тот год я совершил поездку во Франкфурт, равно как и ещё более двух десятков различных вояжей. По поручению господина Моркова я занимался там закупкой тканей и галантерейных товаров для магазина «Русский дом».

— И вы преуспели во Франкфурте?

— Увы, нет: война сильно повредила деловой жизни в этом городе!

— Однако вы успели встретиться там с несколькими французскими высокопоставленными офицерами! Скажите — с какой целью вы сделали это?

— Право, не помню. Возможно, мы просто играли в карты!

Глаза министра сузились, отчего благообразная внешность его вдруг приобрела зловещие черты.

— В карты вы, конечно, играли. Но при этом вели очень интересные разговоры, компрометирующие высшее военное руководство французской армии. Не соблаговолите пояснить, почему вас, уважаемого коммерсанта, вдруг заинтересовал вопрос, столь далёкий от обычных предметов вашего профессионального интереса? Напомню, речь шла о некоем утерянном имуществе гессенского курфюрста.

— Отчего же вы считаете, что негоциант не может интересоваться чужим имуществом? — любезнейшим образом улыбнулся юноша. — Курфюрст Вильгельм известен своим тонким вкусом. Наверняка среди его вещей имелось немало самых занятных штуковин, которыми можно было бы украсить интерьер любого дворца! Признаюсь, меня крайне интересовала возможность приобрести что-нибудь эдакое из его имущества. Картины, фарфор, серебро — ну, вы понимаете. Когда-то, на заре карьеры, я прикупил немало различных безделушек из интерьеров Тюильри — ах, какие вещицы там попадались!

Жозеф Фуше, поняв, что одним издеваются, потемнел от гнева.

— Сударь, вам следует научиться быть со мной откровенным! Иначе ваше пребывание в стенах нашего Министерства может очень сильно затянуться. Я бы даже сказал — фатально затянуться! Где месье Орлофф?

«Гм. Они не поймали его. Значит Алексей Григорьевич благополучно достиг границы и теперь, вероятно, находится в княжестве Эвер. Интересно, смог ли он разгадать интригу Талейрана?» — промелькнула в голове юноши быстрая мысль.

— Право, не знаю! — ответил он вслух.

— Довольно!

Фуше резко встал и дёрнул за шнур звонка.

— Наш русский друг, кажется, готов злоупотребить нашим гостеприимством! — сообщил он капралу Национальной гвардии, явившемуся на вызов. — Отправьте его в самую скверную из наших камер!

И презрительно ухмыляющегося Павла Александровича увели.

* * *

Исход боёв за Заасфельд вызвал в стане французов уныние. Гибель Ланна произвела на всех самое гнетущее впечатление — генерал был очень популярен среди солдат, известен и любим всеми, кому приходилось бывать под его началом. Кроме того, это был очень лояльный, доверенный военачальник, сыгравший немалую роль во время последнего переворота, приведшего к власти троицу консулов. Несмотря на антипатию к покойному, Жубер близко к сердцу принял его гибель, но еще неприятнее было крушение плана ударить во фланг и тыл Кутузова. С уничтожением моста у Заасфельда нечего было и пытаться преодолеть Заале, чьи берега оказались слишком обрывисты, а течение слишком быстро для наведения понтонной переправы.

Второго апреля обоз Главной квартиры консула достиг берегов Заале. Выйдя из коляски, Жубер мрачно осматривал обширную долину, в которой прихотливо вилась узкая лента реки. Намётанным глазом военного консул тотчас же отметил, что левый берег, на котором находился лагерь русско-германских сил, представляет собой обрывистые высоты, подножие которых омывалось рекой, а вершины покрыты продолжением Тюрингского леса. Да, для обороняющегося не существует участка более выгодного для генерального сражения, чем левый берег Заале в ее верхнем течении!

И всё же врождённое упрямство заставляло консула еще и еще раз обращаться к ранее задуманному плану. Ударить в тыл неприятеля — как же это заманчиво!

— Так сможете вы форсировать реку? — мрачно спросил он стоявшего рядом полковника Савари, командовавшего сапёрами корпуса Ожеро. Тот отрицательно покачал головой.

— Консул, у неё очень крутые берега, отсутствуют броды, а сама река очень успешно охраняется значительными силами русских и немецких войск. Лесистый берег скрывает их перемещения — вот мы сейчас спокойно стоим здесь, а на нас, возможно, уже нацелены из леса заряженные картечью пушки! Именно так погибла большая часть корпуса Ланна. А самое сложное — это сильное течение. В горах еще продолжается весеннее таяние снегов, и стремительный напор воды сносит любые блокшивы и понтоны!

Жубер пробежался взглядом по распускавшейся зелени окаймлявших реку вековых дубов и грязно выругался.

— Но это же означает что мы не может выполнить первоначальный план и окружить русских в горах Тюрингского леса! Мы не можем выйти им в тыл! Проклятая река! А что в Заасфельде? Мост нельзя починить?

— Консул, наши атаки у Заальфельда не дали результата: русские сожгли мост, и разместили на склонах окрестных гор сильные артиллерийские батареи, не позволяя сапёрам восстановить переправу — отвечал генерал Ожеро.

Ещё раз с сожалением окинув взглядом противоположный берег — такой близкий, и такой недоступный — Жубер, наконец, выкинул первоначальные замыслы из головы и обратится к окружавшим его офицерам:

— Где мы можем встретить постоянную переправу? Каменный мост, который невозможно сжечь?

— Боюсь, что ближайший такой пункт — это Иена! — тут же проговорил отвечавший за штабное планирование Сульт.

— Так далеко? А есть ли что-либо ближе?

— Увы, консул, но помимо Йены и Наумбурга, существует лишь три места, где можно перейти Заале, — Лобштедт, Дорнбург и Камбург, удаленные на расстояние двух лье друг от друга и весьма удобные для обороны. Но Иена — самый близкий к нам пункт! Там отличный каменный мост — навряд ли немцы позволят русским его уничтожить!

Консул задумался. Иена… а почему бы нет? Чем глубже его войска проникнут во вражескую территорию, тем больше у него будет шансов обойти левый фланг русско-немецких войск, опередить их на Эльбе, отделить от Саксонии, лишив их ее ресурсов и солдат. Затем можно было бы перейти Эльбу в верхней части течения, где она легче всего для перехода, а может быть даже — завладеть Дрезденом с его прекрасным каменным мостом! Продолжая движение, можно будет завладеть Берлином и, наконец, опередить русских и немцев на Одере, где, кроме всего прочего, можно будет получить помощь со стороны поляков. По крайней мере, так обещает принц Радзивилл!

Поляки появились в расположении Вестфальской армии два дня назад. После всех неудач это стало подбодрившими армию долгожданными добрыми вестями — при движении в долине Заале к Вестфальской армии присоединилось три неполных полка польских уланов во главе с принцем Радзивиллом. Поляки наперебой рассказывали о внезапном и жестоком нападении, коему подверглись при движении по нейтральной территории, ставшем причиною гибели многих соратников, и горели желанием вновь броситься в бой. Пять минут переговорив с польским командующим, Жубер понял, что в военном отношении этот молодой аристократ представляет собою полный ноль, а может быть, даже отрицательную величину. Высокий чин был в буквальном смысле куплен отцом юноши, за свой счёт снарядившем два уланских полка с условием, что сын его станет командующим кавалерийской бригады. Но, как бы то не было, тысяча сабель — есть тысяча сабель: сведя три неполных полка в два полнокровных, Жубер получил в своё распоряжение превосходную лёгкую кавалерию.

В конце концов Жубер принял решение.

— Что же, господа — мы начинаем движение в направлении Иены. Пусть Моро возится с Кутузовым, а мы тем временем овладеем всей Центральной Германией, разобьём немногочисленную армию Северо-Германского союза и их русских наймитов. После этого нам ничего уже не будет страшно — даже если из России подойдут новые силы, без немцев их будет недостаточно, чтобы победить нашу армию!

— Консул, по сведениям наших шпионов в Эрфурте, немцы провозгласили Северо-германскую империю, с императором Александром во главе. Теперь Российская и Северогерманская империи — это практически единое государство! — напомнил ему генерал Сульт.

— В военном отношении это ничего не меняет, генерал! — сверкая глазами, строго заявил Жубер. — От того, что «союз» переименовали в «империю», у императора Александра не добавилось штыков, а у его генералов — не прибавилось мозгов. Этот противоестественный династический союз говорит лишь о том, что этих людей надо остановить, пока они не зашли слишком далеко! Я верю в нашу армию — ничто нас не остановит!

* * *

Через несколько дней Вестфальская армия достигла Иены. Город прекрасно просматривался с окрестных высоких холмов. Здесь действительно имелся отличный, широкий каменный мост. Но увы, к этому мосту прилагалось мощное предмостное укрепление и тяжёлые батареи на другом берегу, ощетинившиеся жёрлами орудий поддержки. Сразу же стало понятно, что бои под Иеной не станут лёгкой прогулкой.

Жубер приказал устроить напротив предмостного укрепления русских свои батареи и начинать перестрелку, а сам стал ожидать подхода отставших колонн и разведывательных сведений. Данные о противнике не радовали. Противоположный берег занимала Вторая русско-германская армия под началом молодого генерала Бонапарта, общей численностью не менее 50 тысяч солдат — весьма грозная сила на такой позиции, как Заале от Йены до Наумбурга. Выставив крупные подразделения перед главными переходами, а основную массу несколько сзади, на центральной позиции, эта армия была в состоянии дать французам опасное для них сражение и если не вырвать победу, то, по крайней мере, оспорить ее настолько, чтобы сделать своё отступление легким, а исход войны — неопределенным.

Не решаясь принять самоличное решение, Жубер собрал военный совет. После долгого марша из Западной Франции Вестфальская армия была не в лучшем состоянии. Армия была лишена 10 тысяч человек авангарда генерала Удино, посланного в разведку в направлении Наумбурга; она понесла потери в 5–6 тысяч убитыми, пленными и беглецами в боях при Заальфельде, но оставалось еще 64 тысячи в составе 6-ти корпусов генералов Ожеро, Вандамма, Груши, Перрена, Сен-Сира и Брюна. Учитывая высочайшие качества французских солдат и офицеров, превосходную артиллерию, эти цифры можно было бы смело умножать на два. И военный совет постановил начать генеральное сражение.

День первый.

Где-то в районе переправы продолжался артиллерийский бой; склоны окрестных холмов озарялись вспышками, а через некоторое время отдалённый раскатистый гром орудийного залпа раскалывал вечернюю тишину. Французы отвечали; их ядра вспахивали поля вокруг Иены, пробивали крыши домов и стены кирхок. В городе то и дело слышался звон стекла и крики людей, кое-где начались пожары.

Генерал Тучков внимательно вглядывался в темнеющий горизонт, пытаясь обнаружить признаки готовящейся ночной атаки. Конечно, ночные штурмы, опасные различными неожиданностями, редко бывают удачны, а потому непопулярны среди европейских генералов. Однако от французов можно ожидать всякого — такой сорвиголова, как Жубер, способен на любые безумства!

— Полковник, доложите, готовы ли ваши люди к отражению штурма? — наконец спросил он, обернувшись к полковнику Костенецкому, командовавшему бастионной артиллерией.

— Николай Алексеевич, с начала дня из вверенных мне канонирской команды выбыло пять человек. Одно орудие повреждено и отправлено в тыл. Ядер и гранат осталось половину боекомплекта. Картечных выстрелов почти не имеется, осталось пять или шесть на ствол.

— За ночь надобно пополнить боезапас! Как полагаете, пойдут они в ближайшее время на штурм?

— Навряд ли: канонада стихает, видны бивуачные огни. Должно быть, с утра пойдут, Николай Алексеевич.

Тут разговор их прервал запыхавшийся адъютант.

— Генерал, командующий едет к нам! Он уже на мосту!

Тучков оглянулся на каменный мост, проложенный от Иены на правый берег. Действительно, по мосту двигалась небольшая кавалькада. Передний всадник, скромно одетый невысокий господин на серой арабской лошади, завидев офицеров, пришпорил ее и подъехав вплотную, небрежно откозыряв, спросил:

— Как обстоят дела? Доложите обстановку, генерал!

Тучков и Костенецкий подняли руки в воинском приветствии. Это, действительно, оказался генерал Бонапарт.

Николай Алексеевич, отдав честь, сообщил:

— Неприятель с раннего утра предпринимает попытки овладеть переправой и преодолеть реку Заале. Сегодня были предприняты четыре атаки на наш бастион и люнеты, все они отбиты с большим ущербом для неприятеля. С четвёртого часа пополудни противник прекратил атаки, устроил напротив наших укреплений четыре батареи и теперь пытается сбить нашу артиллерию с позиций, ведя шквальный огонь из более чем шестидесяти орудий. Мы использовали двенадцать фугасов и потратили почти всю картечь.

— В каком состоянии предпольные заграждения из колючей проволоки?

— В скверном. Те, что установлены на высоких кольях, повреждены выстрелами и холодным оружием. Те, что уложены в ров, частью засыпало мосле взрывов фугасов, частью — завалены телами французов!

Не теряя времени, Бонапарт резво вскочил на бруствер, пытаясь рассмотреть в полутьме состояние проволочных заграждений. Бастион был окружён ими в два ряда: простой проволочный забор в двадцати саженях от бастиона и несколько спутанных спиралей, проложенных на дне окружавшего бастион неглубокого рва. Последнее было особенно эффективно: оказавшиеся во рву солдаты практически не имели шансов преодолеть его, неминуемо запутываясь среди гибких и острых железных шипов. Однако, действительно, трупы солдат, сброшенные сверху взрывами фугасов и гранат колья и туры во многих местах промяли спирали, превращая непреодолимое препятствие в обычную канаву.

— Расчистите всё это! — недовольно воскликнул командующий.

— Люди устали, генерал! Бой длился весь день! — заметил на это Тучков.

— Через два часа вас сменит дивизия Буксгевдена. Завтра укрепление атакуют свежие силы французов, а значит, их должны встретить полнокровные полки нашей армии. Через час сапёры привезут новые фугасы. А пока — не ослабляйте наблюдения. Атака может последовать неожиданно!

* * *

— Повторите еще раз, генерал. Вы не можете взять переправу?

Консул Жубер, конечно, был готов к тяжелому форсированию реки. Но то обстоятельство, что за целый день корпус Ожеро не смог взять даже предмостного укрепления, совершенно не укладывалось в голове.

— Слишком интенсивный огонь, консул. Русские укрепления поддерживаются мощными батареями с противоположного берега. Когда наши колонны приближаются к бастиону, русские взрывают картечные фугасы, причиняющие чудовищный ущерб нашим солдатам.

— Значит, удвоим усилия. Корпус Перрена завтра поддержит усилия Ожеро! Я сам поведу его!

— Консул, стоит ли продолжать атаки? — с сомнением произнёс генерал Никола Сульт. — Мы видим, что Иена сильно укреплена. Может быть, стоит поискать другие переправы?

Генералы склонились над картой. Через четверть часа Бартелеми Жубер, распрямившись, ткнул пальцем в расстеленный перед ним чертеж.

— Вот оно. Посмотрите на этот пункт! Здесь, сегодня ночью мы обойдём позиции русских. Корпус генерала Сен-Сира, скрытно пройдя за холмами Таутенбург-вальде на север, выйдет в окрестностях городка Камбург и внезапной атакой захватит переправу.Как только будет достигнут успех, наши силы будут переброшены через реку, и мы отрежем русских в Иене от сообщения с Дрезденом, выйдя им в тыл.

— Но ближайшая переправа находится в городе Дорнбург. Он лежит много ближе, чем Камбург! — возразил Сен-Сир.

— Вот именно, генерал, что «ближе» — хмыкнул консул. — Если мы перейдём реку там, русские наверняка успеют перебросить силы от Иены и помешать нам. Нет, именно в Камбурге нас ждёт безопасная переправа.Подготовьте ваш корпус к маневру!

* * *

На следующий день французы не возобновили атак. Продолжалась вялая перестрелка, несколько раз французские вольтижёры подбирались довольно близко к бастиону, пытаясь поразить прислугу ружейным огнём, но настоящего, массированного штурма всё не было, и это встревожило Бонапарта. Вновь и вновь он требовал донесений полевой разведки. Похоже, неприятель решил форсировать реку Заале ниже по течению. Это было ожидаемо, и требовало немедленных решений. Уже не было смысла держать войска возле Иены — надо было отступать на север. Но вот куда? Где именно Жубер решил форсировать реку? Дорнбург, Камбург или Наумбург?

Бонапарт досадливо поморщился. Как же он не любил оборонительные бои! В наступлении ты сам навязываешь противнику свою волю, определяя, где и когда состоится решающая схватка. Но находясь в обороне, даже на таком превосходном рубеже, как река Заале, постоянно приходится быть готовым к внезапному маневру противника. Так что же предпримет Жубер? Дорнбург, Камбург или Наумбург?

— Какие будут распоряжения, командующий? — почтительно осведомился прибывший для ознакомлении с ближайшими боевыми планами генерал Милорадович.

— Разведка. Разведка и еще раз разведка. Господа, сражение — это как театральная пьеса, с началом, серединой и концом. Вчера мы видели первый акт — завтра нас ждёт главное действие. Сейчас главное — понять, на какой именно сцене решили сыграть французы.

Потекли напряженные минуты ожидания. Каждый из трёх мостов по-своему хорош. Дорнбург лежит ближе всего к Иене, а подходы к нему прикрыты обширными дубравами. Французы могут в течение двух часов скрытно приблизиться к этому населенному пункту и уже начать переправу. Но в таком случае наблюдатели в Дорнбурге, вероятно, уже доложили бы об этом.

Камбург лежит среди открытых полей, и приближение французской армии было бы заметно издали. Но эту переправу удерживать сложнее всего. В этом месте река делает изгиб, так что городок будто бы стоит на широком мысу. Поставив по берегам сильные батареи, можно обстреливать его с трёх сторон. Такой удар невозможно отразить.

И, наконец, Наумбург, в 30 верстах севернее Иены. Пройдя в этот населенный пункт, Жубер может попытаться выйти Второй армии в тыл. Такой маневр вполне отвечает его амбициозной натуре, но что именно выберет Военный консул французов — остается только гадать.

Сколько случаев знает военная история, когда обороняющийся оказывается обманут маневрами нападающего, или, что еще чаще, обманывается сам, приписывая тому мысли и намерения, совершенно тому не свойственные! Только надёжная разведка может развеять «туман войны» и дать определенные сведения о планах неприятеля.Возможно, корпуса и не успели бы к началу битвы. Но у армии Бонапарта имелась техническая новинка — вышки наблюдения и солнечный телеграф. Ещё месяц назад военные связисты русской императорской армии установили на холмах на правом берегу реки восемь деревянных десятисаженных вышек, разместив на них наблюдателей и гелиографы. Теперь по этой линии можно было наблюдать за движением французских колонн и объявить сбор всех сил на нужном пункте.

К полудню казачьи разъезды, действующие в лесу возле Дорнбурга, сообщили, что французы, не повернув к переправе, двигаются дальше. Бонапарт немедленно отдал приказ выдвигаться на север, оставив в Иене и на предмостном укреплении только лёгкое охранение. Войска, уже готовые к маршу, тотчас же пошли вперед.

В два часа дня с вышки возле Камбурга сообщили, что заметили на юго-востоке большие облака пыли. Сомнений уже не было — именно этот город Жубер избрал основным пунктом для переправы,

— «Значит, завтрашний день может стать решающим. Надо отдать соответствующие распоряжения!».

— Прикажите корпусам спешить на соединение с главными силами в район севернее Иены!

Через четверть часа выполненный азбукой Морзе приказ ушёл в войска, а еще через четверть часа начался сбор всех частей к участку реки Заале, протекающему в двадцати верстах севернее старинного университетского города Иена.

* Вальми — сражение 20 сентября 1792 года, первая победа французской Национальной Гвардии.

Глава 20

Генерал Бонапарт осматривал место предстоящей битвы. Обрывистые берега Заале, привольно петлявшей в по-весеннему зеленеющей долине, казались умиротворенно спящими в утренней дымке, но генерал прекрасно знал, что это впечатление обманчиво. Где-то там, за холмами, французская армия форсированным маршем продвигалась к переправам через реку, надеясь прорваться на левый берег и выйти в тыл удерживающим Иену корпусам Буксгевдена и Тучкова. Впрочем, навряд ли противник мог догадываться, что Иена уже оставлена, а все силы русской армии спешат теперь на север, готовясь опрокинуть противника в реку.

* * *

Тем временем, в двух лье восточнее, вражеский военачальник Бартелеми Жубер с волнением следил за тем, как корпус генерала Вандамма пересекает реку Заале по мосту у крохотного тюрингского городка Камбург. На там берегу уже кипел бой; сначала 33-ю полубригаду Дезье, первой пересёкшую доселе непреодолимую для Вестфальской армии водную преграду, атаковали «черные гусары», затем появились северогерманские войска корпуса генерала Лестока.

«Ничего страшного. Похоже, у немцев здесь нет существенных сил, а русские тут вообще отсутствуют. Эти сосискоеды не устоят перед опытными войсками Вандамма!» — думал он, наблюдая, как мост пересекают батареи 6-ти фунтовых орудий. 'Надо перебросить как можно больше сил. Тогда мы сможем, пожалуй, окружить силы Лестока и полностью разгромить его корпус!

— Консул!

Жубер оглянулся. К нему спешил командовавший 3-м корпусом генерал Сен-Сир.

Жубер не любил этого выскочку, считая того соперником своей военной славы. Даже бесценный опыт, выказанный Сен-Сиром на полях сражений, позволивший ему приобрести славу непревзойдённого тактика, не могли поколебать его мнения на сей счёт. Но на войне следовало забыть о личных предпочтениях и предубеждениях, что Жубер с переменным успехом и пытался сделать.

— Слушаю вас, Лоран!

— Консул, польский легион выразил желание переправиться через реку вплавь! — сообщил генерал, почтительно отдавая честь.

Поляки, пришедшие через австрийские владения, были включены в состав корпуса Сен-Сира. Их было немного — чуть более тысячи — и они настойчиво требовали выделить их в отдельный «легион» под командованием своего генерала, князя Антония Радзивилла. Однако Жубер, посмеявшись над их претенциозностью, включил польские части в состав корпуса Сен-Сира, существенно усилив тем самым его кавалерийскую составляющую. Правда сам командующий корпусом был совершенно иного мнения, почитая войска Радзивилла почти бесполезными из-за крайне низкого уровня дисциплины.

— Ну что же, с равнодушием произнёс Жубер — раз хотят, пусть переправляются!

— Виват! — также восторженно кричали поляки, расстраивая фронт и давя друг друга, для того чтобы увидеть его. Жубер осмотрел реку, слез с лошади и сел на бревно, лежавшее на берегу. По бессловесному знаку ему подали трубу, он положил ее на спину подбежавшего счастливого пажа и стал смотреть на ту сторону. Потом он углубился в рассматриванье листа карты, разложенного между бревнами. Не поднимая головы, он сказал что-то, и двое его адъютантов поскакали к польским уланам.— Что? Что он сказал? — слышалось в рядах польских улан, когда один адъютант подскакал к ним. Было приказано, отыскав брод, перейти на ту сторону. Польский уланский полковник, красивый молодой человек, раскрасневшись и путаясь в словах от волнения, спросил у адъютанта, позволено ли ему будет переплыть со своими уланами реку, не отыскивая брода. Он с очевидным страхом за отказ, как мальчик, который просит позволения сесть на лошадь, просил, чтобы ему позволили переплыть реку в глазах императора. Адъютант сказал, что, вероятно, император не будет недоволен этим излишним усердием. Как только адъютант сказал это, молодой офицер со счастливым лицом и сияющими глазами, подняв кверху саблю, прокричал: «Виват!» — и, скомандовав уланам следовать за собой, дал шпоры лошади и подскакал к реке. Злобно толкнув замявшуюся под ним лошадь, он смело бухнулся в воду, направляясь к быстрине течения. Сотни уланов поскакали за ним. Было холодно и жутко на середине и на быстрине течения. Первоначальный энтузиазм быстро сошёл на нет; уланы цеплялись друг за друга, сваливались с лошадей, лошади некоторые тонули, тонули и люди, остальные старались плыть кто на седле, кто держась за гриву. Те, кто только еще спускался в воду, кричали «виват», те же, что уже доплыли до половины, кричали от ужаса или молились, поминая через слово «матку боску ченстоховску». И всё же, поляки упорно старались плыть вперед, на ту сторону и, несмотря на то, что за полверсты была переправа, гордились тем, что они плывут и тонут в этой реке под взглядами человека, разговаривавшего о чём-то с начальником штаба и даже не смотревшего на то, что они делали. Когда вернувшийся адъютант, выбрав удобную минуту, позволил себе обратить внимание императора на преданность поляков к его особе, Жубер, разряженный как петух, в великолепном, широком трёхцветом шарфе на поясе, встал и, подозвав к себе генерала Сульта, стал ходить с ним взад и вперед по берегу, отдавая приказания и изредка недовольно взглядывая на тонувших улан, чьи вопли сбивали его с мысли. В конце концов, Жубер поехал далее по линии движения, торопя другие колонны на переправу. Человек сорок улан потонуло в реке, большинство прибилось назад к этому берегу. Полковник и несколько человек переплыли реку и с трудом вылезли на тот берег. Но как только они вылезли в тесно облепивших, стекающих ручьями мокрых мундирах, в которых теперь им предстояло провести весь нежаркий весенний день и идти в бой, как тотчас же вновь обнажили сабли и закричали: «Виват!», восторженно глядя на то место, где стоял Жубер, но где его уже не было, и в ту минуту почитали себя счастливыми.

* * *

Командующий Второй Армией генерал-поручик Бонапарт смотрел вниз, где в долине реки раскинулся небольшой городишко Камбург. Несколько десятков островерхих домов с кирпично-красными черепичными крышами, какой-то средневековый замок, паривший над весенней дымкой сине-зеленый медный шпиль кирхи — вот и весь городок. Однако, он занимал оба берега реки, и поэтому французы, переходившие сейчас Заале по мосту Камбурга, были малоуязвимы для ядер и картечи: их обстрелу мешали городские дома.

Русские и немецкие батарее и были устроены наверху, на гребне холма, у подножия которого и находился Камбург. Пехотные части из немецкого корпуса генерала Лестока устроились за гребнем холмов, чтобы не нести особых потерь от ответного огня французов.

Завязался бой. Корпус Лестока уверенно отражал атаки французов. То выстраиваясь в линию, то вставая в каре, он хладнокровно подпускал противника на самую близкую дистанцию, а затем расстреливал его беглым батальным огнём. Огонь французских батарей, сосредоточенных на другом берегу, был малодейственен: отразив очередную атаку французов, немцы снова уходили за холм, укрываясь от огня противника.

Жубер, к своему изумлению, понял, что оказался вовлеченным во все более ожесточающуюся битву, рассчитанную на измор, против все прибывающих русско-германских войск. Естественной его реакцией было немедленно ввести в дело новые и новые корпуса, протиснув их на плацдарм дабы удержать свое начальное превосходство и добиться победы, пока шансы окончательно не пропали. Как раз этого и желал генерал Бонапарт — постепенного перемалывания сил противника. И военный консул торопливо гнал свои войска через узкий мост у Камбурга, надеясь создать-таки численный перевес и преодолеть сопротивление немецких корпусов, одержав победу на левом берегу Заале.

* * *

Шёл третий час боя, а французы так и не сумели вырваться с плацдарма у Камбурга.

Генерал Бонапарт с удовлетворением наблюдал за тем, как сине-белая змея французских войск непрерывной лентой вливается через мост на левый берег Заале. Всё происходило именно так, как он того желал. Французская армия, ограниченная пропускной способностью узкого моста, слишком медленно накапливала силы и не могла сломить ограниченные силы немцев.

«Жубер, наверняка, твердит сейчас себе: 'ну вот еще чуть-чуть, еще немножечко,… переброшу еще одну полубригаду, еще одну батарею, и победа будет за мною!» разумеется, бедняга понятия не имел что именно в это самое время на помощь немцам спешит сразу несколько русских соединений русских: дивизия Остермана-Толстого и Каменского с юга, из Первой армии Кутузова, корпуса Милорадовича и Эссена — с севера, из армии Суворова. И, наконец, сюда же, оставив в Иене лишь небольшие заслоны, подтягиваются дивизии Буксгевдена и Тучкова…

Так… Похоже, уже добрая половина французской армии перешла на левый берег. Пора действовать!'

Именно этого и желал генерал Бонапарт. Заманить французов на левый берег, а затем в нужный момент разорвать их армию на две части — одна окажется с одной стороны реки, другая половина — с противоположной; и вскоре обе части Вестфальской армии окажутся обречены: одна половина будет разгромлена сегодня, другая — чуть погодя…

Тем временем всё новые дивизии французов переправлялись и оказывались на поле боя, формируя единую линию.Нарастало наивысшее напряжение фронтального боя — по мере того, как все больше пехотных дивизий, поддерживаемых дивизионной артиллерией, и кавалерийских сил вступало в дело, от редкого грохота пушек и щелканья мушкетного огня бой разгорелся до постоянного, неумолчного грохота залпов и взрывов. К часу дня, несмотря на ужасающий огонь немецких батарей, Жуберу удалось собрать на плацдарме силы двух корпусов — Сен-Сира и Перрена. Генерал Бонапарт, внимательно наблюдавший за полем боя, старавшийся почувствовать ход сражения, понять его «нерв», пришел к выводу, что наступило время усилить наши линии, и на поле боя появился направленный для подкрепления сил сражающихся второй немецкий корпус под началом генерала Йорка.

В начале второго Жубер решил самолично переместится на плацдарм. Одну из колонн — 18-ю полубригаду генерала Мену — остановили перед мостом, и консул, стремительно проскакав по выщербленному немецкими ядрами мосту, оказался на левом берегу Заале.

Его взору открылось ужасное зрелище.

Город был сильно поврежден обстрелом, тут и там пылали пожары. Узкие улицы были буквально завалены обрушившимися стенами — битым кирпичом, изломанными балками, кучами штукатурки и глины. Трупы солдат лежали столь часто, что в некоторых местах конь Жубера не находил, куда поставить копыто.

Плацдарм подвергался ужасающему обстрелу. Немецкие батареи были лишены многих видов

Шёл третий час боя, а французы так и не сумели вырваться с плацдарма у Камбурга.

Генерал Бонапарт с удовлетворением наблюдал за тем, как сине-белая змея французских войск непрерывной лентой вливается через мост на левый берег Заале. Всё происходило именно так, как он того желал. Французская армия, ограниченная пропускной способностью узкого моста, слишком медленно накапливала силы и не могла сломить ограниченные силы немцев.

«Жубер, наверняка, твердит сейчас себе: 'ну вот еще чуть-чуть, еще немножечко,… переброшу еще одну полубригаду, еще одну батарею, и победа будет за мною!» разумеется, бедняга понятия не имел что именно в это самое время на помощь немцам спешит сразу несколько русских соединений русских: дивизия Остермана-Толстого и Каменского с юга, из Первой армии Кутузова, корпуса Милорадовича и Эссена — с севера, из армии Суворова. И, наконец, сюда же, оставив в Иене лишь небольшие заслоны, подтягиваются дивизии Буксгевдена и Тучкова…

Так… Похоже, уже добрая половина французской армии перешла на левый берег. Пора действовать!'

Именно этого и желал генерал Бонапарт. Заманить французов на левый берег, а затем в нужный момент разорвать их армию на две части — одна окажется с одной стороны реки, другая половина — с противоположной; и вскоре обе части Вестфальской армии окажутся обречены: одна половина будет разгромлена сегодня, другая — чуть погодя…

Тем временем всё новые дивизии французов переправлялись и оказывались на поле боя, формируя единую линию.Нарастало наивысшее напряжение фронтального боя — по мере того, как все больше пехотных дивизий, поддерживаемых дивизионной артиллерией, и кавалерийских сил вступало в дело, от редкого грохота пушек и щелканья мушкетного огня бой разгорелся до постоянного, неумолчного грохота залпов и взрывов. К часу дня, несмотря на ужасающий огонь немецких батарей, Жуберу удалось собрать на плацдарме силы двух корпусов — Сен-Сира и Перрена. Генерал Бонапарт, внимательно наблюдавший за полем боя, старавшийся почувствовать ход сражения, понять его «нерв», пришел к выводу, что наступило время усилить наши линии, и на поле боя появился направленный для подкрепления сил сражающихся второй немецкий корпус под началом генерала Йорка.

В начале второго Жубер решил самолично переместится на плацдарм. Одну из колонн — 18-ю полубригаду генерала Мену — остановили перед мостом, и консул, стремительно проскакав по выщербленному немецкими ядрами мосту, оказался на левом берегу Заале.

Его взору открылось ужасное зрелище.

Город был сильно поврежден обстрелом, тут и там пылали пожары. Узкие улицы были буквально завалены обрушившимися стенами — битым кирпичом, изломанными балками, кучами штукатурки и глины. Трупы солдат лежали столь часто, что в некоторых местах конь Жубера не находил, куда поставить копыто.

Плацдарм подвергался ужасающему обстрелу. Немецкие батареи были лишены многих

боеприпасов, имевшихся у русских, но на этом тесном, в полторы квадратных версты, целиком открытом пространстве французские войска были столь плотно расположены, что даже обычные ядра и картечь производили страшное опустошение.

Завидев консула, к нему тотчас же подскакал бледный генерал Сен-Сир. Мундир его был порван, лицо — забрызгано кровью.

— Консул, нам надо решительно, всеми силами атаковать неприятеля и сбросить его с холмов! Вражеская артиллерия буквально избивает нас!

Впрочем, и для самого Жубера с первых шагов по левому берегу Заале это стало совершенно очевидно.

— Стройте колонны и со всей стремительностью идите в бой. Я направлю вам конную артиллерию и кирасир. Пробейте их фронт! Надо расширить плацдарм, тут нет места, чтобы развернуться всей армии!

Вскоре на плацдарм прибыли две роты конной артиллерии и восемнадцать драгунских и кирасирских эскадронов. Сен-Сир почти весь свой корпус выстроил единой гигантской колонной, по фронту поставив шестьдесят орудий, а кавалерию разместив на флангах. Однако, несмотря на мощную канонаду выставленных вперед французских батарей, немецкая артиллерия не смолкала. Плотные французские колонны, выстраиваемые сразу за артиллерией, поражались немецкими ядрами, направленными против французской артиллерии, неся ужасные потери. Жубер в бешенстве наблюдал за происходящим, изо всех сил стискивая кулаки.

— Чёрт побери, сделайте что-нибудь с этими пушками! Заставьте их замолчать! — выкрикнул он адъютанту, и тот, взяв с места в карьер, понёсся к колонне Сен-Сира.

Генерал Сен-Сир и сам понимал, что вражеские батареи надо принудить к молчанию. Он решил выслать вперед стрелков, чтобы те своим огнём выбили бы орудийную прислугу немцев. Многочисленные вольтижёры бросились вперед, осыпая батареи Лестока и Иорка градом пуль. На этот случай у русско-немецкой армии имелся стандартный ответ — атака лёгкой конницы. Два немецких гусарских полка ринулись вниз, разя не успевших убежать французских стрелков. Сен-Сир буквально застонал, видя как рубят его людей.

— Кавалерия, вперед! Разгоните их! — приказал он.

Наконец, по сигналу эскадроны ринулись вперед, заставив немцев Лестока и Иорка перестроиться из стрелковых линий в каре. Тяжелые лошади с трудом несли кирасир вверх по склонам холмов. Некоторое время из-за перестроения огонь немцев оказался дезорганизован, но затем все шестьдесят пушек и все тринадцать каре стали громить кирасиров чуть не в упор. Неустрашимый генерал Мену даже произвёл немецкой батарее, военный салют, вскинув вверх сияющую на весеннем солнце саблю.

Вся летучая немецкая кавалерия вскачь вернулась в каре. Кирасиры не остановились ни на один миг. Чудовищный град картечи сократил их ряды, но не лишил мужества. Они были из породы тех людей, которые, истекая кровью, лишь крепче стискивают зубы.

Кирасиры ринулись на немецкое каре. Они неслись на всем скаку, отпустив узды, с саблями в зубах, пистолетами в руках, — вот какова была атака.

В сражениях есть моменты, когда душа человека закаляется до того, что он превращается в статую, когда тело становится гранитом. Германские батальоны под бешеной атакой не дрогнули.

Тогда наступило нечто страшное.

Все союзные каре были атакованы сразу; бешеный вихрь окутал их. Однако, эта хладнокровная пехота не зря полгода обучалась самим Суворовым: и батальоны оставались непоколебимой. Первый ряд, опустившись на одно колено, встречал кирасиров в штыки, второй ряд расстреливал их; за вторым рядом канониры заряжали пушки, фронт каре раздвигался, пропускал залп картечи и закрывался снова. Кирасиры отвечали, разя палашами и давя людей копытами лошадей. Их гигантские кони взвивались на дыбы, перескакивали через ряды, через штыки и падали, как колоссы, среди этих четырех живых стен. Ядра делали бреши среди кирасиров, кирасиры бешеным натиском пробивали бреши в каре. Целые ряды людей исчезали, раздавленные лошадьми; в ответ штыки вонзались в брюхо кентавров. Каре, терзаемые этой бешеной кавалерией, смыкались, но не подавались, производя опустошения в рядах атакующих своими неистощимыми запасами картечи. Казалось, каждое каре было вулканом, охваченным облаком; лава боролась с молнией и громом.

Наконец, натиск ослабел. Правое крайнее каре, более всего подверженное атаке, было истреблено почти полностью. Кирасиры, сравнительно немногочисленные, внезапно почувствовали, что их атакуют. С левого фланга на них неслась бригада Кульнёва, с правого — разряженный как петух Мюрат во главе своего Нижегородского драгунского полка. Мгновение, другое… и вот три силы столкнулись!

То была ужасающая свалка в тучах пыли и песка; какое-то бешенство, головокружительный вихрь храбрости, ураган сабель, как молнии сверкающих среди всеобщего смятения.

Эта борьба длилась почти час. Французской кавалерией было выполнено десять атак. Под Кульнёвым убили двух лошадей. Половина кирасиров осталась на плато: каре немцев продолжали держаться, но тут подоспела гигантская пехотная колонна Сен-Сира с польскими уланами и егерями генерала Лефевра-Денуэтта. Французские гренадеры пошли в штыковую, сбив немцев с гребня холмов, и, наконец-то, холмы к западу от Камбурга были взяты. Французские кирасиры дивизии д’Эспаля яростно рубили отступавшую пехоту Иорка и Лестока. В этой страшной сумятице они набрасывались на русских гусар, сцепляясь с ними врукопашную, не выпуская палашей из рук. Немецкие каре отступали, но продолжали держаться.

Продолжающиеся атаки поставили немецкие корпуса на грань поражения. Гренадёры Сен-Сира смяли центр немецких позиций. Генерал Бонапарт невольно любовался ими, показывая Аркадию Суворову и говоря: «Изумительно!» — вот его подлинные слова.

К четырём часам пополудни положение русско-немецкой армии ухудшилось. Французы уже уничтожили семь немецких каре из двенадцати, захватили и заклепали шестьдесят пушек, отняли у немецких полков шесть знамен, которые были принесены находившемуся в Камбурге военному консулу тремя кирасирами и тремя егерями конной гвардии.

Обе стороны почувствовали, что в сражении наступил кризис. Французская артиллерия, в большинстве находившаяся за рекой, уже не могла поддерживать огнём наступление, и Жубер, приостановив переброску на левый берег пехоты, приказал батареям сняться с места и передвинуться ближе к своим наступающим войскам. Генерал Бонапарт, видя истощение немецкий корпусов, решил ввести в бой русские резервы: вторую пехотную дивизию Эссена и четвертую — Милорадовича.

До захода солнца оставалось еще четыре часа. За это время должно было решиться — кто из сторон одержит победу.

Глава 21

Солнце клонилось к закату, а исход боя всё еще был неясен. Эта странная битва была как бы поединком между двумя остервенелыми ранеными, которые, каждый со своей стороны нападая и отбиваясь непрерывно, истекают кровью. Кто падет первый? Обе стороны словно пустили корни в эту каменистую почву.

Ослабление русско-германской армии казалось непоправимым. Потери были ужасны. Иорк, на левом крыле, требовал подкреплений, однако все резервы уже были введены в дело. «Их нет, — отвечал адъютантам Иорка бледный, но решительный Николай Карлович. Вы спрашиваете меня, что же делать? Пусть ваш генерал даст себя убить — и ему больше не придется ломать над этим голову!» Буквально через несколько минут прибыл адъютант Лестока и потребовал у Бонапарта пехоты, на что тот воскликнул: «Пехоты! А где я ее возьму! Не могу же я ее создать!»

Однако французская армия страдала еще сильнее. Бешеный натиск прямо на немецкие батареи, непрерывно изрыгавшие в лицо французам чугун и свинец, сыграл свою роль: корпус Сен-Сира понёс чудовищные потери. От некоторых полков остался лишь пустая оболочка, каркас. Бывало, что несколько человек, скучившихся вокруг знамени, обозначали место такого-то полка; многими батальонами командовали капитаны или поручики. Дивизия Альтена, и до того уже сильно пострадавшая у Иены, была почти истреблена; неустрашимые бельгийцы бригады Кюрье усеяли своими телами ржаное поле вдоль дороги на Ауэрштедт. Пожары в Камбурге и перерывы в переброске войск, вызванные необходимостью пропустить на левый берег артиллерию, привели к недостатку сил: и теперь исход боя, пришедшего к шаткому равновесию, буквально висел на волоске.

* * *

63-й Угличский фузилерный полк держался из последних сил. Его стрелковый батальон, цепью рассыпанный перед фронтом русских сил, уже дважды возвращался в тыл, расстреляв все свои боезапасы. Линейный батальон, колонною стоявший на холме, не сделал меж тем ещё ни одного выстрела, понеся уже серьёзные потери от ядер французской артиллерии.

Порутчик Епишев внимательно вглядывался в неприятельские позиции, пытаясь предугадать, как дальше пойдёт ход сражения. Отсюда, с возвышавшихся над долинную реки Заале холмов, прекрасно просматривалась вся французская позиция, и если бы не дым, густое пеленою окутывавший все поле сражения, поручик мог бы составить полное представление о ходе развёртывания всей Вюртембергской армии Жубера.

Французские пехотные колонны одна за другой мохнатыми гусеницами переваливались через неширокую реку, совершенно запрудивединственный на 10 вёрст окрест каменный мост. Перейдя за реку, они под непрерывным обстрелом русской артиллерии пытались развернуться, перестроившись из походных в боевые колонны. Было понятно, что как только у них накопится достаточно сил Жубер непременно перейдёт в наступление чтобы отбросить русские силы от берега реки; но непонятно было, когда именно это произойдет.

Между тем командир и вышестоящий начальник Епишева, аапитан Семёнов, наблюдавший картину боя через подзорную трубу повернулся к поручику и протянул ему свой наблюдательный прибор:

— Поручик, что скажите?

— Полагаю, капитан, уже в ближайшем будущем можно ждать атаку. Им там уже тесно у реки; а ведь им надобно переводить ещё много сил! — ответил Епишев, глядя, не отрываясь в даль, в долину за рекою, где грозно шевелились колонны многочисленных войск в синих мундирах.

— Как же их много!

— Говорят, девяносто тысяч!

Перестрелка меж тем продолжалось ещё минут двадцать. Вдруг офицеры увидели, как французские колонны, построившиеся внизу, в двух оружейных выстрелах от них, дрогнули и медленно поползли в гору.

— Ну вот, поручик дошло дело и до нас! Извольте скомандовать людям вставать и заряжать оружие. Скоро пойдём в контратаку!

Французы медленно приближались. Поручик уже ясно различал их перевязи, белые лацканы, красные воротники, блестящие на солнце колеблющиеся в такт шагам штыки.

— Славно идут, — сказал Епишев, просто для того лишь, чтобы хоть что-то сказать, сам подумавпро себя, что пора уже и им идти в контратаку

Капитан Семёнов, однако же, не давал нового приказания и всё так же молча стоял перед нашими рядами.

Между тем остатки нашего стрелкового батальона, из цепи распавшиеся, как это обычно бывает, в неровные кучки, подались за спину линейного батальона и начали строиться в резервную колонну.

Вдруг между французами треснул один выстрел, другой, третий… и по всем расстроившимся неприятельским рядам разнесся дым и затрещала пальба. Несколько человек наших упало, в том числе и из роты Епишева.

— Открыть огонь! — отрывисто скомандовал капитан Семёнов.

— Батальный огонь! — тут же передал команду Епишев, и унтер-офицеры засуетились, торопливо выкрикивая «Наводи… Целься… Залп!»

Весь фронт линейного батальона Угличского полка тотчас же потонул в пороховом дыму, сквозь который прорезывались вспышки выстрелов. Епишев тотчас поспешил к рядам своих людей, по которым то там, то здесь быстро щелкали выстрелы, заглушая говор и командные крики. Весь воздух вокруг тотчас же затянуло пороховым дымом. Уже через пару залпов лица солдат все были закопчены порохом и. Иные оживленно забивали пули шомполами, другие подсыпали на полки, доставали заряды из сумок, третьи стреляли. В кого они стреляли, уже скоро не стало видно от порохового дыма, слишком медленно уносимого ветром. В ответ впереди, шагах в семидесяти, так же расцветали вспышками выстрелов ряды французов, и тотчас же как будто кнутом стегали по нашим рядам; над головами то и дело слышались душераздирающие звуки жужжанья и свистения перелетающих выше цели французских пуль.

Несмотря на такой не очень прицельный огонь, потери угличан множились. То один, то другой наш солдат падал как подкошенный, или просто выходил из рядов, зажимая кровоточащую рану. Одного с окровавленною головой, без кивера, двое солдат потащили под руки. Он хрипел и плевал. Пуля попала, видно, в рот или в щеку. Другой, бодро шел один, без ружья, громко охая и махая от свежей боли рукою, из которой кровь лилась, как из склянки, на его шинель. Лицо его казалось больше испуганным, чем страдающим. несколько человек, которые лежали; им встретилась толпа солдат, в числе которых были и не раненые. Солдаты шли в гору, тяжело дыша, и, несмотря на вид генерала,. Впереди, в дыму, уже были видны ряды серых шинелей, и Заметив, что все больше солдат, в том числе и не раненых, под предлогом помощи своим раненым товарищам стали покидать ряды, Епишев с криком побежал за ними, требуя, чтоб они воротились Солдаты шли толпой, громко разговаривали и махали руками.

Французы напирали, и были уже в полусотне шагов от нашего фронта. И вдруг где-то на фланге раздался мерзкий, какой-то неземной вой, поднялись тучи дыма и пыли, и как будто бы огненные стрелы, срываясь с многоствольных станков, понеслись в ряды французов. Епишев пару мгновений оставался в недоумении; но тут он вспомнил, что это — ракеты, одну батарею которых месяц назад им придали на дивизию, и действия коих ни он, ни его солдаты еще не разу не видели.

Несколько мгновений угличские линейцы смотрели, как зачарованные, на эти страшные штуки; затем, совершенно забыв про стрельбу, разразились криками восторга.

И действительно — тут было на что посмотреть! С треском, шипением и воем огненные снаряды вылетали из трубчатых направляющих и неслись к французскому батальону — какие прямо врезались в ряды солдат в белых панталонахи синих мундирах, опрокидывая их и затем взрываясь в глубине, а иные начинали крутиться как бешеные, разбрасывая искры, воя и взрыхляя землю.

Французы явно были не готовы к такому развитию событий: в их рядах раздались панические крики, и стройная колонна солдат превратившихся вдруг в испуганную толпу, бросилась бежать, провожаемые смехом и язвительными выкриками наших солдат

— Продолжать огонь! — покраснев от гнева, заорал капитан Семёнов. — Поручик, призовите к порядку своих людей!

— Продолжать огонь! Давай, ребята, не зевай! — закричал Епишев, торопливо проходя по рядам своей роты. Одного солдата он, ухватив за ворот, поставил в строй, другого пихнул в бок, выравнивая ряд, третьему, зло ощерившись, показал эфес сабли, — и мало-помалу солдаты выправились, а выстрелы снова затрещали.

— Поручик, у нас мало патронов! — вдруг услышал он голос унтер- офицера Скворцова.

— В обоз, взять немедля! — тут же прокричал Епишев, пугливо оглядываясь в сторону французов, откуда уже накатывался новый вражеский полк.

Увидев, что противник бежал, командовавший стрелковым батальоном капитан Татищев снова цепью выдвинул своих торопливо набивших патронные сумки людей вперёд, туда, где уже виднелись зеленые эполеты французских вольтижёров. Не делая в бое большого перерыва, Жубер кидал одного за другим свои полки на прорыв, и вот уже впереди выросли мохнатые шапки французских гренадеров.

Епишев нахмурился. Угличцы вели жаркий бой уже второй час, и явно не смогли бы выдержать удар свежих войск противника. Кроме того, линейцы еще не успели пополнить боезапас: двуколка с патронами только-только подъехала к их рядам.

«Похоже, сейчас нас сомнут» — мелькнула у поручика мысль.

Вдруг он увидел, что к ним подъезжает адъютант командующего корпусом.

— Извольте отвести своих людей влево, сейчас тут пройдёт полк гренадеров! — перекрывая шум боя, срывающимся голосом отчаянно прокричал ему молоденький поручик с белым аксельбантом на груди, низко склонившись с лошади.

Епишев оглянулся, пытаясь сквозь пороховой дым разглядеть происходящее в тылу Угличского полка. Там, действительно, показался прямоугольник солдат в высоких островерхих шапках — это были Фанагориййские гренадеры, шефом которых был сам граф генерал-фельдмаршал Суворов.

Густой лес сверкающих на солнце штыков, колыхавшийся над гренадерской колонной, казался чудовищным Бирнамским лесом, ожившим и двинувшимся на врага. Уже слышен был тяжелый, грузный шаг, отбиваемый в ногу всею массой людей. «Левой… левой… левой…», казалось, внутренне приговаривал весь полк через каждый шаг, и по этому такту неумолимо, с однообразно-строгими лицами двигалась стена солдатских фигур, отягченных ранцами и ружьями, Засвистел воздух, и французское ядро, пролетев над головой Епишева ударилось в колонну фанагорийцев. «Сомкнись!» послышался хриплый голос ротного командира. Солдаты дугой обходили что-то в том месте, куда упало ядро, и старый кавалер, фланговый унтер-офицер, замешкавшись около убитых, перепрыгнул через тела павших товарищей, торопливо догнал свой ряд, и, помешкав, переменил ногу, попадая в шаг.

Голова французской колонны, с офицерами впереди, показалась из-за гребня холма. Уже видно было, как колышутся их знамёна, различимы были красные эполеты — признак французских гренадеров.

Наша колонна приближалась к французской. Не дойдя семидесяти шагов, фанагорийцы открыли огонь. Первые четыре шеренги начали расстреливать подходящего неприятеля: две первые встали на колено, две задние стреляли стоя. Заряжание они производили на новый манер: не пользуясь шомполом, просто вкладывали пулю в ствол и резким ударом приклада о землю досылали ее. Поручик понял, что, в отличие от Угличского пехотного полка, стреляющего старыми чугунными боеприпасами, фанагорийцы снаряжены новыми, пустотелыми свинцовыми пулями, не требующими при их заряжании использования пыжа. Скорострельность при таком виде стрельбы повышалась вдвое, и французские гренадеры шли на фанагорийцев, осыпаемые настоящим градом свинца. Французы отвечали батальным огнём, но огонь их был много слабее русского.

Тем временем задние ряды наших гренадер снарядили свои ружья гранатами. Достав с пояса небольшие, с чугунным граненым корпусом гранаты на длинном тонком древке, они засовывали их в ружейные дула, взводили курки и, уперев приклад в землю и подперев ногою, наклоняли под определенным углом.

Офицеры, стоя сбоку линий, взглядом прикидывали расстояние до вражеской колонны и передавали солдатам, какой прицел им надо взять.

— На сто шагов! Залпом! Пли! — прозвучал наконец приказ; один из офицеров взмахнул шпагой, и гренадеры задних рядов произвели недружный залп.

Сотни гранат взмыли в воздух и по широкой дуге полетели во вражеские ряды. Несколько секунд спустя град трёхфунтовых гранат обрушился на врага. Затрещали взрывы, из рядов французских гренадёров раздались крики ужаса. Несколько секунд спустя французская полубригада оказалась совершенно обескровлена: половина состава выбыла из строя, от неё остался лишь каркас виде передних рядов гренадеров, падающих от страшного русского огня и то и дело смыкающих ряды, в то время как внутренние шеренги зияли громадными брешами.

— В штыки! -крикнул вдруг командующий полком офицер.

— Ура! — отозвались фанагорийцы, и, ломая ряды, устремились вперёд. Противостоящий французский полк, понесший столь тяжкие потери при гранатном обстреле, оказался сломлен и, не приняв штыкового боя, бежал.

Примерно в это время ряд штыков сверкнул вдалеке на высотах по дороге от Иены.

Тогда и наступил перелом в этой исполинской драме.

* * *

— Корпуса Буксгевдена и Тучкова подошли на правый фланг и готовы атаковать! — сообщил Бонапарту подскакавший на взмыленном коне адъютант. Невысокий корсиканец удовлетворённо кивнул.

Войска, снятые с позиции под Иеной, теперь подошли на помощь сражающимся у Камбурга силам Бонапарта. А с севера, от Наумбурга, спешил подвижный корпус под началом генерал-фельдмаршала Суворова. Теперь командующему Бонапарту предстояло организовать решающий удар по истощённым боем силам французов, бросив в дело только что прибывшие на поле боя свежие силы.

Такие маневры многократно проводились в ходе командных учений, проводившихся еще до русско-прусской войны 1799 года. Так как очевидно, что для такого движения скорость решает все, основная часть этой операции возлагалась на соединения, взятые из кавалерийского резерва с поддержкой конной артиллерии, хотя в решающем ударе участвовали также и мощные пехотные колонны. Обычно командование такой

критической операцией поручалось наиболее доверенным и опытным военачальникам, поскольку все зависело от появления этих войск точно в нужном месте и в нужный момент, дабы результаты этого вмешательства стали решающими.

Бонапарт много раз продумывал, когда и как наносить по врагу решающий удар. Для максимального эффекта это не должно случиться раньше, чем противник введет все или

большую часть своих резервов во фронтальное сражение. Этот точный расчет момента фланговой атаки требовал величайшего умения, ведь нужно было увидеть тот момент, когда все войска противника уже вступили в бой (а это было очень нелегко из-за клубившихся облаков порохового дыма, заволакивавшего сцену боя), в то время как генералам нужно было удерживать свои рвущиеся в бой войска «на поводке», чтобы не дать врагу раньше времени увидеть их подход.

И теперь, когда к русскому главнокомандующему подходили три свежих корпуса, наступило время для нанесения этого разящего удара.

— Сколько времени потребуется Тучкову, чтобы атаковать врага? — спросил он Аркадия Суворова, глядя при этом на часы.

— Не более десяти минут, генерал!

— Хорошо, через четверть часа, в пять часов вечера, пусть наносит удар в левый фланг Жубера!

Аркадий немедленно понёсся к Тучкову. Наступил момент, генерал Бонапарт дал условный сигнал: в небо взлетели три красные ракеты, а, тридцать пушек выстрелили одновременно по два выстрела с условленным интервалом.

Корпус Тучкова с полчаса отдыхавший после долгого марша, пришел в движение, и внезапный грохот пушек на доселе безопасном фланге вынудил Жубера в тревоге оглянуться назад. В подзорные трубы взволнованных штабных офицеров ясно виделись подымающиеся к небу клубы пыли и дыма, все ближе подходившие с левого фланга. Нельзя было не обратить внимание на эту угрозу своим коммуникациям и путям отхода. Жубер тут же устроил импровизированный военный совет. Французский командующий мог принять одно из двух действий: или приказать немедленный общий отход, чтобы выскользнуть из ловушки, прежде чем она закроется за его армией, или же бросить в дело резервы.

Впрочем, об отступлении не могло быть и речи: по условному сигналу Бонапарта в этот момент началась генеральная фронтальная атака против всех секторов боевой линии противника, которая по времени совпадала с фланговым ударом.

Таким образом, для Жубера оставался единственный выход: изыскать где-то дополнительные силы, чтобы образовать новую боевую линию под прямым углом к своей главной позиции, дабы обратиться фронтом к новому наступлению и защитить свой фланг. Таковым был корпус генерала Вандамма. Корпус Груши еще оставался на противоположном берегу, а корпус Удино — спешил от Наумбурга, безнадежно опаздывая на битву.

На лице генерала Бонапарта играла едва заметная улыбка. Противник реагировал на его действия именно так, как тот задумал! Теперь можно было приступать к разрушению целостности боевой линии врага и окончательному его уничтожению практически с полной гарантией успеха. Он знал, что теперь начинает развертываться «второй акт» боевой драмы — решающая атака. Его войска должны были

провести внезапный наступательный бой свежими войсками против ослабленного

участка изогнувшейся боевой линии противника, используя достаточное количество

солдат для прорыва и разрыва неприятельской армии на две несвязанные части.

И здесь расчет времени имел первостепенное значение. Теперь в сражении наступало такое время, когда генерал Бонапарт, держа часы в руке, буквально следил за минутной стрелкой. Он знал: есть момент в бою, когда самый малый маневр становится решающим и приносит победу; одна капля заставляет перелиться воду через край. Вот и наступил, наконец, момент «спустить гончих с поводка». Ввысь устремилась сигнальная ракета. По этому сигналу массированные батареи гвардейского резерва галопом сорвались с места и, пронесясь к рубежу в 300 сажен до противника, с невероятной быстротой начали простреливать картечью брешь в его боевом порядке. Под этот громовой смертоносный аккомпанемент 50-ти орудий пехотные колонны под дробь барабанов ринулись в атаку.

Корпус Буксгевдена, состоявший из Гренадёрской дивизии, драгунского и кирасирского полков, считался в русской армии «ударным». Половина гренадёр (все, кто стоял в первой линии) были вооружены новыми двухпульными ружьями, прекрасно действующими на близкой дистанции. По своей боевой мощи он вполне соответствовал Гвардейскому Корпусу — русской гвардии, спешившей сейчас к берегам Эльбы из Петербурга.

Задачей корпуса было проломить ослабленные линии французов и пробиться до самого моста, тотчас же заблокировав его, ужасающим анфиладным огнём сметя с него всё живое и прекратив всякое по нему передвижение — и не позволив перекинуть по нему новые резервы, и предотвратив отступление отрезанных корпусов Сен-Сира и Вандамма с кирасирской дивизией д’Эспаля обратно на правый берег.

Не сумев прорвать правый фланг русско-немецких войск, неприятель предпринял мощную атаку на левый фланг на равнине западнее Камбурга, которая казалась удобной для кавалерийской атаки. Жубер располагал здесь более чем 12 тысячами всадников против 5–6 тысяч всадников Бонапарта под началом генерала Депрерадовича. Пытаясь компенсировать меньшую численность правильными диспозициями, тот развернул на равнине длинную цепь кирасиров, а на фланге, за деревней Шмидехаузен, поставил в резерв драгун, полк конных егерей карабинеров и конно-артиллерийский дивизион. Покончив с диспозициями, Депрерадович возглавил развернутую линию своих кирасиров и двинулся на русскую конницу, будто собираясь ее атаковать, затем, внезапно круто развернувшись, стал рысью уходить от неприятельских эскадронов. Так он заманивал их за собой до тех пор, пока они, миновав Шмидехаузен, не подставили свой фланг войскам, спрятанным за этой деревней. Тогда, остановившись и повернув обратно, он направил своих кирасиров на русскую кавалерию, атаковал ее, опрокинул, вновь погнал мимо Шмидехаузена, откуда на нее посыпался град картечи и обрушились затаившиеся в засаде драгуны и конные егеря, которые окончательно разметали ее. Но столкновения конных войск никогда не бывают смертоносны настолько, чтобы не суметь возобновиться. Французская кавалерия вновь атаковала, и, всякий раз повторяя тот же маневр, генерал Депрерадович заманивал ее за Шмидехаузен, подвергая атаке с фланга и сзади, как только она проходила мимо деревни. После нескольких схваток равнина осталась за русскими, усеянная убитыми солдатами и лошадьми.

Так сопротивление, оказанное пехоте французов на поле западнее Камбурга и атаки с фланга на кавалерию у деревни Шмидехаузен, позволяли удержать позиции до подхода подкреплений.

Все до последнего солдата считали целью сражения сбросить французов в реку. Но нужно было знать, как за это взяться, чтобы добиться нужного результата и сделать его по возможности значительным. Нужно было захватить решающий пункт в глубине долины Заале, где располагались основные силы французской армии,, а именно — мост в Камбурге, единственный путь к отступлению французской армии, и Наполеон решил направить все свои усилия на этот город. Перед корпусом Буксгевдена он поставил трудную и славную задачу: ринуться в эту пучину, любой ценой захватить город, несмотря на отчаянное сопротивление, которое не преминут оказать французы, и отобрать у них мост, перекрыв им всякий путь к спасению. На время этих мощных действий на левом фланге Бонапарт решил приостановить все усилия на правом, занять французскую армию отвлекающим боем и энергично потеснить ее лишь тогда, когда справа будет захвачен мост и ее можно будет верно направить на безвыходный путь.

Глава 22

Наступил момент для решающего удара. Скрытно подведя эту грозную силу к линии боя, генерал Бонапарт приказал выстроить корпус Буксгевденаодним большим каре: при этом пушки резерва занимали передний фас, гренадёрская дивизия, выстроившись батальонными колоннами, образовала центр построения, а кирасирские эскадроны встали на флангах и замыкали тыл.

Быстрым шагом колонны русских гренадёров бросились в штыковой бой. В поддержку пехоты кавалерия стремительно набросилась на противника, вынуждая его перестраиваться в каре, тем самым уменьшая численность стреляющих из мушкетов по подступающим гренадёрам. Батареи конной артиллерии выдвинули вперед свои пушки и начинали расстреливать в упор столь удобные цели. В результате этой массированной атаки на уже ослабленные боем линии противника во французском фронте вскоре образовывалась большая брешь.

«Вот оно! Момент истины! После проделывания бреши во вражеском фронте равновесие нарушается, и все остальное уже не помогает» — блеснула мысль в голове Николая Карловича.

Этот момент был настолько важен для успеха всего сражения, что для его достижения Бонапарт, всегда старавшийся сберечь своих людей, теперь был готов нести самые тяжелые потери, бросая в бой одну часть за другой. В раскрывшийся проём вслед за гренадёрами он тут же выслал конницу Мюрата и Кульнёва, а за ним — две батареи тяжелых 24-х фунтовых единорогов. Поддерживающие соединения подходили, чтобы расширить брешь, в то время как русские кирасиры перестроившись после своих атак, при поддержке драгунов и гусар, с громом неслась вперед с мелькающими вверх-вниз палашами и саблями, развивая успех прорыва, преследуя противника, пока под таким напором не рушилась вся линия фронта.

После прорыва фронта битва была выиграна.

Начался третий акт драмы на Заале.

* * *

Консул Жубер в бессильном бешенстве наблюдал, как русские войска, прорвав фронт корпуса Вандамма, прорываются к мосту. Русская артиллерия продольными выстрелами тотчас же очистила мост от французов: огромное количество пехотинцев и вольтижёров погибло, остальные, теряя оружие и амуницию, бросились в реку.

— Пельтье! — воскликнул он, обращаясь к своему адьютанту. — Приказываю дивизии Сюше пройти по мосту на тот берег и оказать помощь Сен-Сиру и Вандамму! Отправляйтесь к ним немедленно!

Адъютант поспешил к грозной, шевелящей блестящими примкнутыми штыками колонне Сюше. Не прошло и пары минут, как колонна дрогнула, и сверкая на солнце гранями штыков, потянулась к мосту.

Дальнейшее напоминало страшный сон. Не успели пехотинцы достичь и середины моста, как с другого берега грянули залпы. Ядра русских пронзали колонну насквозь, разбрасывая тела, как кегли, сбрасывая их в воду.

— Чёрт побери! где наша артиллерия! Лемуан, передайте мой приказ артиллерии корпуса Ланна: пусть встанут у моста и возьмут противоположный берег под обстрел!

Прогремел новый залп, и вода у моста вскипела от картечных пуль. Раздались крики; десятки солдат посыпались в воды Заале, тотчас же окрасившиеся в бордовый цвет.Тем не менее, солдаты дивизии Сюше героически продолжали маршировать по мосту на тот берег. Навстречу им устремились гренадёры в русских мундирах.

— Уничтожьте их картечью! Постройте перед мостом всю артиллерию, пусть она превратит их пехоту в кровавый фарш! Подавите артиллерию врага! — в бешенстве выкрикивал Военный Консул.

— Невозможно! Там наши войска перемешаны с неприятелем! — воскликнул адъютант.

— Тогда я сам поведу людей в атаку! — проревел Жубер, выхватывая шпагу.

Началась неразбериха. Жубер порывался вести в бой колонну 13-й полубригады, и даже схватил ее знамя. Офицеры штаба все, как один, уговаривали его одуматься; Военный консул был непоколебим. Но тут сама судьба разрешила спор: пока Жубер стоял прямо посреди моста, окруженный офицерами штаба, русские произвели новый артиллерийский залп. Картечная пуля, пронзив тело стоящего перед ним командира бригады, генерала Делануи, поразила Жубера в плечо. Офицеры тотчас же вынесли истекающего кровью командующего из боя.

На этом попытки французов деблокировать мост были прекращены.

Увидев, что Камбург захвачен и мост через Заале блокирован, Бонапарт выдвинул кавалерию Кульнёва и Шепелева на правый фланг французской армии, лишенной теперь всяких средств к отступлению. Командовавший этим флангом генерал Перрен, заметив опасность, пытался предотвратить ее, атаковав русских дивизией Мортье и кавалерией Фриана Но гренадеры Тучкова устояли против этой атаки, а Шепелев выставил две конно-артиллерийские батареи нанеся бессчетные потери интенсивным картечным огнём своей артиллерией.

Наконец, спеша воспользоваться остатками дня, Бонапарт выдвинул всю линию вперед. Пехота, кавалерия и артиллерия одновременно пришли в движение, тесня деморализованных французов. Увидев, что Камбург уже захвачен русскими, попытался отбить его и направил одну колонну к воротам города. Колонна вступила в город, отбросив солдат полубригад Дюпона и Нея. Новый бой разгорелся среди несчастного города, пожираемого пламенем. Французы оставили его за собой, оттеснив корпус Горчакова на запертую со всех сторон равнину, служившую полем поля. Бесстрашно защищавшаяся пехота Сен-Сира, не желая сдаваться, бросилась к реке. Увы, Заале не имела тут бродов, а потому почти все они утонули в реке. Вся артиллерия, которую Жубер успел перебросить на левый фланг, — 221 орудие — осталась в руках русских. Одна колонна с крайнего правого фланга русских, под командованием генерала Ламберта, с частью кавалерии, спаслась бегством по берегу Заале. Ночная тьма и неизбежная сумятица победы облегчили ей отступление, и колонне удалось ускользнуть.

Тьма скрыла отступление французской армии. Потери оказались чудовищны. Лишь два корпуса из семи оказались нетронуты, остальные были почти полностью уничтожены. Польские уланы, с таким воодушевлением вступавшие в бой, повернули коней и бежали по направлению к Баварии, сея панику до самого Мюнхена. Обоз, фургоны, полные раненых, толпы нонкомбатантов запрудили дороги на юг. Коляска со страдающим от раны Военным консулом плыла в этом людском море, и никто не знал, где им предстоит остановиться на ночлег.

* * *

Второе письмо А. Гумбольта. Порт-Александрийск, Сингапур, 12 марта 1801 года.

Итак, дорогой Вилли, я обещал рассказать о встрече с губернатором, полновластным правителем этих райских мест. Господин Муловский — еще молодой человек, ему всего 43 года, то есть во главе Порт-Александрийска он встал в возрасте Спасителя. Теперь он руководит огромным наместничеством, поименованным в официальных российских документах как «Южные Заморские владения» и делит Тихий океан с господином Рязановым, что руководит «Северными заморскими владениями» Российской империи. Ранее между г. г Рязановым и Муловским имели место быть разного рода недоразумения по поводу сфер их полномочий, недавно лишь разрешенные императором. Первым делом

Затем губернатор пригласил меня отобедать. Явилась супруга губернатора — прелестная малайка, дочь одного из владетелей Малакки, султана Кедаха, пришедшего под покровительство Российской Империи. К моему изумлению, она недурно разговаривает по-французски, и даже принялась изучать русский язык, в чём немало преуспела. Я был удостоен беседы. 'Мой отец, султан Кедаха, до появления тут русской фактории был вынужден отдаться под покровительство англичан. Увы, это не принесло ему счастья. Теперь он поступил под покровительство императора Александра, чему залог — наш брак с Григорием Ивановичем.

Оказалось, еще за несколько лет до появления в этих водах экспедиции Муловского Британская Ост-Индская Компания уже пыталась проникнуть в эти края. Султан Кедаха, * только-только вступивший тогда на трон после длительного периода междоусобиц, боявшийся сиамского вторжения, поддался на приманку англичан, обещавших, что они защитят Кедах. В обмен они пожелали получить во владение остров Пинанг, расположенном близ побережья Кедаха. Ост-Индская компания обязывалась защищать Кедах, платить его султану ежегодно 30 тысяч талеров и снабжать Кедах оружием.

Захватив и укрепив остров, Ост-Индская компания ожидаемо нарушила соглашение с Кедахом. Уже в следующем году английские власти отказались помочь султану против надвигавшейся угрозы со стороны Сиама и уменьшили размеры денежной компенсации.

Обманутый султан пытался бороться и собрал флот, чтобы изгнать англичан с острова. Однако англичане внезапно напали на кедахский флот в устье реки Праи и разгромили его, заставив правителя Кедаха подписать новое соглашение, в котором уже ничего не говорилось об обязательствах Ост-Индской компании, а компенсация за Пинанг уменьшалась до 6 тысяч талеров в год.

Далее, в прошлом году Англия приобрела у Кедаха за 4 тыс. долл. в год прибрежную полосу напротив Пинанга, которая была названа Провинцией Уэлсли. Делая сие приобретение, англичане желали получить контроль над обеими сторонами пролива, отделяющего Пинанг от полуострова. Султан Кедаха наивно полагал, что, отдав жадным иноземцам часть территории султаната, он побудит их оказать ему помощь против Сиама, однако ему снова пришлось испытать разочарование.

Теперь по соглашению с Россией англичане покидают Малайю, в том числе и Провинцию Уэлсли. Губернатор Муловский был страшно занят обретением сиих новых владений России, и потому, увы, отнёсся к моей миссии весьма прохладно. Вторжение Сиама, иначе называемого Раттанокосин, заставило правителей Малайи прибегнуть к его покровительству, что сразу же потребовало от России демонстрации силы. В Порт- Александрийске начата была высадка аннамских наемников, числом, как говорят, более двух тысяч, направляемых для поддержания порядка в Малакку и Кедах. Я видел этих солдат на пристани: невысокие, как все азиаты, в лёгкой бумажной одежде, вооружённые тяжелыми русскими ружьями. Среди них лишь несколько русских и немецких офицеров, остальные — их соотечественники-аннамцы. Как уверяет губернатор, этот отряд обходится дешевле, а действует в джунглях лучше любой европейской армии. Войска эти предназначены для тропических владений, а на Южный континент будут посланы войска, набранные среди туземцев Сандвичевых островов, а также уроженцы русских степей, известные как «кассаки». Должно быть, Вилли, ты видел этих «кассаков» в действии и можешь сам оценить их боеспособность, я же со своей стороны могу лишь поддержать отправку в страну, известную своими обширными пространствами людей, привычных к такому ландшафту

Губернатор вручил мне инструкции, давно ужеполученные им и сберегаемые до моего появления. При этом случился казус. Из содержания письма императора Александра следовало, что мне надлежит взять с собою тридцать верблюдов, десять помощников-парсов и несколько русских офицеров, и, высадившись на южном побережье континента «Австралия» осуществить его исследование и картографирование. Попутно мне следовало осуществлять поиск удобоизвлекаемых полезных ископаемых, действуя, главным образом, путём опроса местных жителей. Для этого мне надлежит постоянно носить с собою самородок золота, необработанный алмаз и несколько образцов разных руд, чтобы при встрече с туземцами показывать эти ценимые европейцами, но совершенно ничего не стоящими в глазах дикарей предметы и выспрашивать, не знают ли они мест, где может найтись изобилие такого рода вещей. Способ сей, как ты понимаешь, весьма ненадёжен, ибо дикари видят лишь то, что прямо лежит на земле: никто из них даже не пытался когда-либо вырыть яму хотя бы на фут в глубину. Кроме того, даже самое ограниченное общение требовало проводников, знакомых с местными диалектами, чего у Муловского не оказалось. Впрочем, губернатор тотчас же вызвал капитана Беллинсгаузена, заведовавшего морской частью экспедиции, и посоветовавшись с ним, с чисто русским легкомыслием решил, что мне ничего не стоит найти таковых прямо на месте, в Австралии. Мои сомнения на сей счёт оставлены были безо всякого внимания.

Сложнее оказался вопрос с верблюдами и их погонщиками. Ничего подобного запасено не было, хотя из письма императора недвусмысленно следовало, что таковые должны были быть уже в наличие. На мое недоумение губернатор успокоил меня, обещав выделить лошадей и уверяя, что южная и восточная части континента не настолько пустынны, чтобы мне могли понадобиться верблюды. Действительно, люди и лошади мне были выделены, и третьего мая сего года экспедиция в составе твоего брата, моего заместителя — господина −090-, еще двух русских офицеров, шестерых малайцев, и дюжины лошадей отправились в путь на клипере «Гонец» под командованием лейтенанта Беллинсгаузена.

Вопрос с туземцами благополучно разрешился, когда мы зайдя в датскую колонию Новая Зеландия*, приняли на борт двух туземцев, немного умеющих изъясняться по-английски. Вопрос с верблюдами, кстати, тоже разъяснился: герр Фабиан по секрету сообщил мне, что эти животные вместе с погонщиками прибыли в Сингапур еще прошлою зимою, однако, из –за влажного климата стали страдать и чахнуть. Видя это, губернатор Муловский, не желая отвечать за их гибель, своею волею отправил и тех и других от себя подальше: две дюжины направили в Чили на транспортировку по пустыне добываемой в тех краях самородной селитры, а еще дюжину отправили вместе с адъютантом губернатора, господином Татариновым, в Калифорнию, на исследование южной, пустынной ея части. Так я оказался без причитающихся мне верблюдов. Впрочем, капитан уверил меня, что новую партию верблюдов с погонщиками смогут доставить из Аравии или с Индостана уже в следующий год, минуя вредный для их здоровья климат Сингапура.

Датская колония «Новая Зеландия» ранее называлась «Новый Южный Уэльс» и принадлежала англичанам. Она была передана датчанам в качестве компенсации за нападение на них английского флота во время Балтийской войны 1799 года. Тем не менее, я не сумел увидеть тут ни одного датчанина: всё население этого бедного края составляли несколько тысяч английских каторжников и их потомки. Когда Лондон передал датчанам это владение, то забрал своих солдат и офицеров, а датчане не прислали новых, так что несчастные колонисты, брошенные на произвол судьбы, влачат ныне самое жалкое существование. Ныне предмет вывоза из Новой Зеландии — местное дерево и шкуры животных, называемых тут «кенгуру», а самая большая ценность — спиртные напитки и женщины. Ром здесь — главная валюта и средство платежа за всё, и тот, кто владеет бочкою рома, считается местным богачом и хозяином округи. Все местные богачи составили себе состояние одинаковым образом — они покупали вскладчину бочонок или бочку рома у проплывавших в тех краях торговцев (обычно — у шкиперов военных судов, сбывавших казённый напиток), а затем в розницу распродавали его остальным колонистам. Ромом здесь совершаются сделки, приобретаются поместья, оплачивается труд батраков, покупаются должности и жены. Увы, нравственность здесь не в чести. После долгого восьмимесячного плавания при раздельном содержании, сходя на берег, каторжане и каторжанки устраивают такой разврат, что его неспособна пресечь даже вооруженная охрана.

Хотя местные почти полностью являются каторжанами, не стоит представлять их себе несчастными. Ремесленная работа в этой отдалённой части мира в превеликой цене, так что многие сколачивают целые состояния, работая, как у себя в Англии, кузнецами или бочарами.

Тут, в Колонии Новая Зеландия, мы впервые нашли туземцев. Вряд ли можно найти хоть где-нибудь во всём мире людей более примитивных. Все формы быта, присущие аборигенам, столь архаичны, что дают возможность на их примере представить себе первобытное прошлое всего человечества. Возможно, что именно здесь, в Австралии, лежит ключ к разгадке нашего прошлого. Основа их хозяйства — охота на местного гигантского длиннохвостого зайца, именуемого ими «кенгуру». Орудия их самые примитивные — дротики и метательные дубинки, называемые «бумеранг». Несмотря на холодные ночи, единственной одеждой аборигенов служит набедренная повязка, причем многие племена не носят и ее. Когда нам привели двух туземцев, немного умеющих говорить по-английски, те на предложение сменить свой костюм Адама на что-то более приличное отвечал: «Зачем одежда⁈ У меня всё в полном порядке, мне нечего прятать».

Объясняясь частично жестами, частично словами, я объяснил туземцам, что хочу отправиться в путешествие и желаю, чтобы они последовали за мною как переводчики. Те были не против, и мы вскоре договорились о всех условиях. Однако, по словам аборигенов, у каждого племени тут свой язык, Обычно абориген владеет тремя и более языками: кроме родного он свободно говорит и на языках своих непосредственных соседей. Это обстоятельство, конечно, не могло меня удовлетворить, но выбирать не приходилось.

Необычен их семейный уклад. У женщин, независимо от возраста, существует обыкновение выходить замуж за мужчин старше сорока лет. Всё дело в том, что к сорока годам туземец достигает высшей ступени охотничьего искусства и может наилучшим способом обеспечить семью. Вообще, «распределение» жен у аборигенов чрезвычайно своеобразно. Старикам достаются молодые девушки, а юношам — старые вдовы. Сильные молодые жены могли охотиться и содержать своих старых мужей, а молодые мужчины сами способны прокормить семью. Естественно, что молодые туземцы этим недовольны, но обычай их весьма строг.

Наконец, закончив дела, мы вновь взошли на борт «Гонца» и отправились к южному побережью. Помню как сейчас высадку на южном побережье. Оказалось, что юг — далеко не всегда синоним жары! Ледяной ветер гнал по обширному пляжу песок, а я стучал зубами и не мог понять, какого черта меня занесло в эту безлюдную, наводящую тоску страну, где на сотни миль вокруг не считая туземцев нет ни одного человеческого существа. Напомню, Вилли, что июнь в Южном полушарии — разгар местной зимы.

Капитан Фабиан фон Беллинсгаузен, молодой энергичный моряк, родом из остзейцев, служивший ранее под началом известного на Тихом океане командора Ратманова, с коим я познакомился на Сандвичевых островах, произвел исследование южного берега Австралии и обнаружил несколько превосходных бухт. Одна из них особенно привлекла наше внимание — в ней прямо посередине находится огромный остров, прекрасно подходящий для устройства тут крепости. «Это прямо Новый Сингапур» — как высказался капитан. Однако, после бурного обсуждения. Решено сделать центром поселения другую бухту. расположенную западнее, поскольку там есть ведущая вглубь континента река.

Пока команда и солдаты устраивали казармы и форт, я объезжал окрестности, удовлетворяя свой зуд натуралиста.Здесь обитают огромное количество неизвестных науке кустарниковых орхидей и сотни видов птиц. К важным видам, обитающим на острове, относятся: королевский перепел, оранжевобрюхий попугай, малая крачка, белобрюхий орлан, болотный сцинк, длинноносый потору. Полагаю, впереди меня ждёт еще более захватывающие наблюдения и открытия.

Итак, дорогой брат, завтра я отправлюсь в долгое путешествие из ниоткуда в никуда, исследуя девственно-дикие просторы этого столь мало известного цивилизации континента. Ближайшая моя задача — исследовать земли к югу от датской колонии, произвести их картографирование и обеспечить демаркацию границы с колонией Новая Зеландия. Впереди меня ждут многочисленные препятствия, опасности и, несомненно, внезапные встречи с местным населением. Не стоит только зубоскалить по поводу приключений с прекрасными туземками. Еслимужчины тут выглядят чудовищно, то женщины — редкостные, ослепительные, дивного безобразия ведьмы!

Итак, жди следующего письма после завершения первого моего путешествия.

* — имеется в виду датская колония в Австралии, бывший Новый Южный Уэльс.

Глава 23

Павел Александрович с тоскою смотрел на лучи солнца, пробивающиеся через прочные дубовые жалюзи. Дни тянулись один за другим, но ничего, вроде бы, не происходило. Правда, последние дни его содержание во внутренней тюрьме Министерства полиции заметно улучшилось: позавчера ему подали отличное консоме из пулярки, вчера ввечеру — бутылку шампанского. К чему было это изменение режима, к чему оно — к добру или нет — об этом Строганов мог только гадать.

Шум отпираемого замка заставил узника с сожалением оторваться от лицезрения солнечных лучей.

— Собирайтесь, мосье! — недружелюбно бросил всегдашний пожилой капрал, с мрачным видом вошедший в камеру. — Министр желает вас видеть. И возьмите свои вещи!

Гадая, что бы это значило, Павел Александрович подхватил своё немудреное имущество и зашагал вслед за конвоирами.

Фуше ждал его в уже знакомом Строганову кабинете. Однако, в этот раз министр был сама любезность: ему только что поступили сведения о разгроме французской армии под Иеной.

— Рад видеть вас, граф! Позвольте принести вам самые искренние свои сожаления за это страшное недоразумение! Всё разъяснилось: вы решительно ни в чём не виноваты!

И Фуше с самой искренней улыбкой подал Строганову руку.

— Давайте расстанемся друзьями! Видите ли, я знаю, что у вас есть определенная, очень тесная связь с императором Александром. И прямо скажем, именно это меня очень интересует! Давайте поступим так: я освобожу вас и снабжу паспортом нейтральной страны до Гамбурга. А вы в обмен на эту небольшую услугу передадите императору Александру от меня небольшое послание. Не скрою: я бы хотел установить с ним некую связь. И очень надеюсь найти в этом стремлении некое понимание с вашей стороны.

Затем министр вручил Павлу Александровичу запечатанный пакет и проводил до порога кабинета, буквально отчески напутствовав его:

— Я дам вам надёжное сопровождение, с ним вы доедите до нейтральной теперь Дании. И позвольте заверить вас в своём совершеннейшем почтении!

Уходя, Павел Александрович понимал: министр Фуше решил затеять самостоятельно игру и выбрал его в качестве, с одной стороны, некоего аванса императору Александру, ну а с другой — в виде очень надёжного доверенного письмоводителя. И это еще более утвердило его в мысли, что Талейран налаживает связи французскими монархистами обосновавшимися в Вене, причём, судя по всему, бывший епископ в этом деле весьма преуспел.

'Талеран явно обскакал всех остальных. Именно с ним разговаривают доверенные лица Людовика XVII. В противном случае Фуше налаживал бы связи не с русским двором, а с венскими монархистами. Но судя по всему это хлебное место занято, и министру полиции приходится искать теперь альтернативные варианты, подбирая себе иных, менее авторитетных покровителей.

Ну что же — игра продолжается!

* * *

Победа под Йеной и Камбургом принесла триумф русско-немецкому командованию. Французская армия, считавшаяся непобедимой, была отброшена от берегов Заале, понеся тяжелейшие потери. Сам военный консул Жубер, едва избежав плена, увел жалкие ошмётки своей Вестфальской армии на запад, в Рейну. Однако, наше стратегическое положение оставалось непростым. Армия Моро, так и не сумевшая пробиться через заслоны Кутузова в Тюрингском лесу, оставила эти бесплодные попытки. По последним донесениям, Моро, оставив в горах лишь незначительные заставы, двинулся, на север, в направлении Касселя — в обход Тюрингского леса. Очевидно, он намеревался усилиться отступающими войсками Жубера а затем обойти наш правый фланг и нанести удар по коммуникациям, ведущим к Магдебургу и Берлину.

Что же, почивать на лаврах после недавней победы было бы верхом безрассудства: необходимо было срочно решать, как действовать дальше. Поэтому я вновь собрал Военный совет в том самом просторном зале Штаба в Эрфурте, дворца, где еще недавно мы планировали оборонительные действия против Жубера.

Лица генералов были теперь иными: печать усталости от недавних тяжелых боев и блеск победы в глазах. Даже Александр Васильевич выглядел заметно лучше — военные успехи всегда были для него лучшим лекарством. Присутствовали все ключевые фигуры: Кутузов, Бонапарт, Блюхер, Калькрейт, Тормасов, Толь, прибыли и командиры корпусов, отличившиеся под Йеной и Камбургом. От Северо-Германского союза вновь явился барон Штейн — мой новый статус германского императора потребовал его участия при обеспечении судьбы этих земель.

Карл Федорович Толь, наш неутомимый начальник штаба, развернул на огромном столе свежие карты и четким, уверенным голосом доложил обстановку:

— Ваше Императорское Величество, господа генералы. Военный консул армии Жубера, потерпевший чувственное поражение на реке Заале, вступает в борьбу с западом, предположительно к Майну, а затем к Рейну. Потери ее велики, боевой дух подорван. Армия генерала Моро, оставив попытку прорваться через Тюрингский лес, совершает обходной маневр через Гессен в направлении на Кассель. Ее силы объединяются в семьдесят-семьдесят пять тысяч человек, и она сохраняет боеспособность. Наш отряд под командованием генерала Платова успешно разгромил польский отряд мятежника Домбровского, который пытался объединиться с французами.

— Итак, господа, — обвел я взглядом присутствующих, — враг отброшен, но не разбит окончательно. Более того, маневр Моро ставит перед нами новые задачи и угрозы. Каковы будут ваши предложения?

Первым, по праву понёсшего самые значительные потери союзника, взял слово генерал Блюхер. Лицо его было сурово, седые усы воинственно топорщились.

— Ваше Величество! Полагаю, мы должны немедленно сконцентрировать все силы против Моро! Этот якобинец движется по нашим землям, угрожает Касселю, Эрфурту, а в перспективе, и самому Берлину! Нельзя позволить ему хозяйничать в Северной Германии! Необходимо встретить его и дать встречное сражение, пока он не соединился с остатками армии Жубера!

Фельдмаршал Калькрейт поддержал выступление Блюхера:

— Господа, полностью подписываюсь под этим мнением. Главная угроза сейчас — армия Моро. Нужно разбить ее, пока она, совершая фланговый манёвр, находится вдали от своей операционной базы!

Нельзя не признать — в их словах несомненно была логика. Защита собственной территории, уничтожение наиболее боеспособной армии противника — классический подход. Однако я видел, как нетерпеливо ерзает на стуле Бонапарт: глаза его горели знакомым огнем гениального риска.

— Ваше Величество, господа, позвольте высказать иное мнение! — голос Николая Карловича был резок и четок. — Противостоять Моро сейчас — значит играть по его правилам. Мы будем втянуты в маневренную войну на нашем правом фланге, в то время как Жубер получит передышку, отступит во Францию, получит подкрепления. Мы рискуем увязнуть в боях в Гессене, теряя время и изматывая армию.

— Но что же вы предлагаете, генерал? — с легкой иронией спросил Калькрейт. — Оставить Моро без внимания?

— Отнюдь! — Бонапарт порывисто вскочил и упругим шагом подошел к карте. — Поставить против Моро достаточный заслон под командованием генерала Блюхера и фельдмаршала Калькрейта. А основные силы, особенно наше подвижное крыло — кавалерию, конную артиллерию, легкую пехоту на повозках — направить на запад! Внезапным, стремительным маршем — вот сюда! — и его палец ткнул в точку на карте юго-западнее недавних боевых действий. — Франкфурт-на-Майне!

В зале повисла тишина. Предложение было дерзким и неожиданным.

— Франкфурт? — переспросил Кутузов, поправляя повязку на незрячем глазу. — Но зачем, Николай Карлович?

— Затем Михаил Илларионович, что там, в районе Франкфурта и Майнца, находятся главные магазины, склады и арсеналы противостоящих нам французских армий! — Глаза Бонапарта сверкали. — Они создали эти базы весь прошлый год, готовясь к войне! Там — провиант, фураж, порох, ядра, и подкрепления! Уничтожив эти запасы, мы буквально перережем им глотку, лишая снабжения и отступающую армию Жубера, и маневрирующую армию Моро! Это парализует их силы! Представьте себе: Жубер отходит, рассчитывая на отдых и пополнение запасов, а находит лишь пепелище! Моро стоит в Касселе, а его тылы разгромлены, операционные линии перерезаны, нет ни хлеба, ни патронов! Это будет катастрофа для них; катастрофа, что позволит нам закончить эту компанию одним ударом!

По залу пронёсся тревожный шепот. Идея была поистине великолепна в своей простоте и дерзости. Ударить не по армиям, а по их основе — по логистике. Вспоминая истории войн в моем мире, я прекрасно помнил, что уязвимым местом любой военной машины являются недостаточное снабжение сил, ушедших вглубь чужой страны. Одна компания 12 года чего стоит…

— Однако, это рискованно! — возразил Блюхер. — Мы оставляем Моро практически без присмотра! А если он повернет на Берлин?

— Это невозможно! — отрезал Бонапарт. — Услышав об ударе по Франкфурту, он будет вынужден спасти свои коммуникации, повернув на юго-запад. Мы выиграем время и инициативу! Риск есть, но военного плана без риска не бывает. Потенциальная выгода же неизмеримо больше: мы можем закончить войну через несколько недель, и при этом практически без потерь!

Генералы зашумели, обсуждая смелый план. Кутузов задумчиво поглаживал подбородок. Суворов одобрительно хмыкал — ему явно импонировала изощренность и дерзость плана корсиканца. Немцы возражали, опасаясь за свою землю.

Я слушал их споры, но решение уже созрело в моей голове. План Бонапарта был рискован, но он обещал почти бескровную и решительную победу. А я жаждал именно этого. Я никогда не хотел этой войны, поскорее закончить эту войну, вызванной интригами и начатой гибелью Наташи. Удар по Франкфурту, сердцу их военной машины в Германии, казался самым верным способом достижения этого. К тому же, мое «послезнание» напоминало, кто такой господин Бонапарт и что именно такие смелые, нестандартные маневры часто приносят успех великим полководцам.

— Господа, — я поднял руку, призывая к тишине. — Я выслушал все мнения. План генерала Бонапарта дерзок, но он дает нам шанс на решительную и полную победу. Я одобряю его.

По залу пробежал вздох облегчения. Решение было принято.

— Генерал Блюхер, фельдмаршал Калькрейт, — обратился я к немецкому командующему, — на вас возлагается задача по обеспечению обороны армии Моро. Используйте все доступные силы Северо-германской империи, маневрируйте, запутывайте его, не отдавайте инициативу, не позволяйте ему свободно продвигаться на восток. Генерал Бонапарт, вам поручается возглавить экспедиционный корпус для рейда во Франкфурте. Вы выступили под своим командованием всем кавалерийским корпусом генерала Платова, включая конную артиллерию, а также лучшие егерские полки из резерва, посаженные для скорости на повозки. Действуйте быстро и решительно. Ваша цель — уничтожение французских складов и магазинов в районе Франкфурта и Майнца, а также везде. где это будет возможно по обстановке. Михаил Илларионович, вашим силам поручено развить успех, направив Первую Армию следом за силами Бонапарта, прикрывая его тыл и в случае необходимости обеспечивая отход.

Я обвел взглядом лица генералов. На одних читалось волнение, на других — решительность, на третьих — сомнение. Но приказ был отдан.

— Время не ждет, господа. Приступайте к выполнению. Да поможет нам Бог!

* * *

Третье письмо Александра фон Гумбольта.

Мой дражайший, мой несравненный брат Вилли!

Пишу тебе из сих отдаленнейших пределов обитаемого мира, куда занесла меня воля Провидения и власть моего августейшего покровителя, русского (а теперь, по слухам, и немецкого тоже) императора Александра.

Мне не хватает слов описать, что за земля предстала нашим взорам! Ты помнишь, сколь я сетовал на сингапурский зной, но высадка наша пришлась на разгар здешней зимы (июнь и июль), и пронизывающие ветры с юга, несущие ледяное дыхание Антарктики, заставили нас кутаться во все теплое платье. Берег поначалу показался унылым и негостеприимным: низкие холмы, поросшие серовато-зеленым, незнакомым кустарником, песчаные дюны и холодное, седое море. Первые дни команда под руководством неутомимого Беллинсгаузена и приданного мне для содействия и охраны поручика Александра Семеновича Одинцова занималась возведением временного форта и жилья из местного дерева — могучих, но странных деревьев с облезающей корой и вечнозеленой, пахучей листвой *, а я, верный своему призванию, немедля приступил к рекогносцировкам.

Какое изумление, какой восторг натуралиста охватывает меня всякий раз, когда я углубляюсь в сии девственные леса! Все здесь отлично от того, что мы знаем в Европе или даже в Америках. Воздух напоен терпким, бальзамическим ароматом эвкалиптов, коих здесь произрастает несметное множество видов — от исполинов, чьи вершины теряются в небесах, до скромных кустарников. Под их сенью раскинулся мир невиданных прежде растений: древовидные папоротники, словно пришедшие из доисторических времен, акации с нежными перистыми листьями и яркими шаровидными соцветиями, причудливые банксии с соцветиями, похожими на щетки для чистки ламповых стекол, и мириады кустарниковых орхидей, чья хрупкая красота поражает воображение. Даже в зимние месяцы, когда природа, казалось бы, должна замереть, земля сия полна жизни и скрытых чудес.

Фауна же сего континента поистине бросает вызов всякому разумению! Главные его обитатели — сумчатые млекопитающие, существа столь необычной организации, что одно их изучение займет годы. Мы часто наблюдаем стремительных «кенгуру», передвигающихся огромными скачками на мощных задних ногах, используя хвост как опору и балансир. Есть и меньшие их родичи, проворные валлаби, прячущиеся в густых зарослях. Ночами же из лесной чащи доносятся странные крики и шорохи — то выходят на охоту ночные сумчатые, поссумы, и неуклюжие, похожие на маленьких медведей зверьки *, что питаются исключительно листьями «эвкалиптов». Птичий мир поражает буйством красок и голосов: стаи крикливых какаду и разноцветных попугаев то и дело проносятся над головой, а по утрам воздух оглашается громогласным, почти человеческим хохотом птицы-кукабарры. Ах, Вильгельм, если бы ты мог видеть это своими глазами!

Не менее усердно я предаюсь и геологическим изысканиям, помня о поручении Его Величества. Ландшафт здесь весьма разнообразен: прибрежные равнины сменяются холмистыми грядами, прорезанными долинами рек, а вдали на севере виднеются синеватые контуры горной цепи.*** Я обследовал выходы скальных пород — граниты, песчаники, сланцы, — отмечая их структуру и залегание. При каждом удобном случае я обращаюсь к нашим проводникам-туземцам, Кимбе и Ватарреа, коих мы взяли на борт в колонии Новая Зеландия [6]. Это молодые люди из племен, обитавших близ английской колонии, и они немного изъясняются по-английски, что облегчает общение, хотя их знания географии весьма ограничены пределами родных земель. Я показываю им принесенные из Сингапура образцы руд и самородок золота, вопрошая через поручика Одинцова, который немного владеет английским, не встречали ли они подобных камней или блестящего металла в своих странствиях.

Увы, пока их ответы туманны и неопределенны. Они узнают некоторые железные руды, но указывают на них как на материал для изготовления охры, коей они раскрашивают свои тела. Золото же и прочие благородные металлы, похоже, не привлекают их внимания вовсе. «Желтый камень», — говорят они, пожимая плечами, — «Много в ручьях, но зачем он? Не годится для копья». Тем не менее, я не оставляю надежды. Их познания в местных травах, чтении звериных следов и умении выживать в сих диких краях неоценимы. Вместе с нами идут и шестеро малайцев — Али, Хасан и другие, нанятые еще в Порт-Александрийске; они присматривают за лошадьми, разбивают лагерь и исполняют прочую черновую работу, проявляя удивительную сноровку и выносливость.

Не все наши встречи с коренными жителями протекают мирно. Несколько недель назад, продвигаясь вверх по течению одной из рек, мы наткнулись на крупное стойбище племени, враждебно настроенного к пришельцам. Кимба и Ватарреа тотчас узнали в них воинов, что два года назад (в 1799 году, как они пояснили) поднимали оружие против англичан в колонии Новая Зеландия. Память о тех столкновениях и, должно быть, о жестокостях, чинимых колонистами, жива в них до сих пор. Представь наше положение, Вильгельм! Полсотни воинов, раскрашенных охрой и белой глиной, вооруженных длинными копьями с зазубренными наконечниками и странными метательными дубинами — бумерангами, окружили наш небольшой отряд. Их крики были полны угрозы, глаза метали молнии.

В этот критический момент хладнокровие поручика Одинцова и выучка его немногочисленных матросов спасли нас от неминуемой гибели. Он приказал своим людям встать в каре и взять ружья на изготовку, но не стрелять без команды. Сам же, вместе со мной и нашими проводниками, вышел вперед с поднятыми руками, демонстрируя мирные намерения. Кимба и Ватарреа, преодолев страх, вступили в долгие переговоры на своем наречии, перемежая слова жестами. Я же, наблюдая за дикарями, не мог не восхищаться их гордой осанкой, дикой энергией и той первобытной силой, что сквозила в каждом их движении. Я вновь показывал им наши руды и золото, но их внимание привлекли лишь яркие стеклянные бусы и кусок красной ткани, которые Одинцов предусмотрительно захватил для подобных случаев. После обмена этими безделушками на несколько искусно сделанных копий и бумерангов (кои я непременно привезу тебе!), напряжение спало, и нам позволили продолжить путь, взяв с нас обещание не возвращаться в их земли. Этот случай лишний раз убедил меня, сколь важно проявлять осторожность и уважение к обычаям сих народов, чье доверие так легко потерять и так трудно обрести.

Сейчас, когда лето вступает в свои права, природа расцветает новыми красками. Дни становятся длиннее и теплее, хотя ночи все еще прохладны. Мы картографировали значительную часть побережья и долину главной реки, продвинувшись вглубь континента почти на двести миль. Собран богатейший гербарий, сделаны многочисленные зарисовки и измерения. Впереди — неизведанные просторы, новые реки и горы, встречи с иными племенами.

Завершаю сие длинное послание, мой дорогой брат, с надеждой, что оно застанет тебя в добром здравии и благополучии. Передай мои нижайшие поклоны Каролине и детям. Мысленно я часто переношусь в наш тихий Тегель, но дух исследователя влечет меня все дальше, в неизведанное. Будь спокоен за меня, Провидение и предусмотрительность моих русских спутников хранят нас.

Твой навеки преданный брат и друг,

Александр.

* — Описание эвкалиптов.

** — Вероятно, коалы или вомбаты.

*** — Большой Водораздельный хребет.

Глава 24

Итак, жребий был брошен. Решение, принятое на Военном совете, — дерзкое, рискованное, и… требующее немедленного исполнения. Пока генералы Блюхер и Калькрейт с лучшими немецкими полками выдвигались на север, пытаясь маневрами связать наступающие силы армии Моро, в Эрфурте и его окрестностях кипела лихорадочная, но совершенно секретная подготовка.

По моему приказу и под личным наблюдением генерала Бонапарта, которому я доверил реализовать собственный смелый план, спешно сформировалась ударная подвижная группа. Костяком стал ее кавалерийский корпус атамана Платова, уже показавший свою высочайшую эффективность в недавнем разгроме польских мятежников. Четыре бригады — Кульнева, Мюрата, Шепелева и казачья бригада самого Матвея Ивановича, были переформированы в дивизии четырехполкового состава и составили авангард нашего ударного объединения. Им были приданы все наличные полки конной артиллерии — гроза вражеской пехоты, а также четыре отборных егерских и два гренадерских полка, посаженных на реквизированных у местных бюргеров крестьянские повозки, которые на марше почти не отставали от стремительного продвигавшейся конницы. Вторым эшелоном шли восемь немецких конных полков и четыре посаженых на повозки пехотных полка. Итого — 27 тысяч сабель, 16 тысяч штыков при 172 орудиях.

Название этому летучему соединению родилось само собой, в пылу штабных обсуждений — «Конная Армия». Нечто новое, невиданное доселе — не просто масса кавалерии для фланговых ударов или дозорной службы, но самостоятельная оперативная единица, способная действовать в глубоком тылу врага, и как острый нож, вспарывать его брюхо.

Задача стояла предельно ясная: пройдя еще недавно с таким трудом обороняемыми ущельями Тюрингского леса, ворваться в незащищенные тылы французских армий, обрушиться на их коммуникации, уничтожить склады, магазины, арсеналы в районе Франкфурта-на-Майне и Майнца, посеять панику и хаос, парализовать снабжение вражеских армий.

Прощание с Бонапартом было недолгим. Он был собран, энергичен, глаза его горели предвкушением великого дела. Он явно не испытывал и тени сомнения в успехе предстоящего рейда.

— Ваше Величество, — сказал он, пожимая мне руку, — мы не подведем. Франция получит удар, от которого не скоро оправится.

— Действуйте, генерал. Быстрота и внезапность — ваши главные союзники. И да хранит вас Бог и святой Николай, ваш покровитель.

Через несколько часов после нашего разговора «Конная Армия» выступил из лагерей вокруг Эрфурта. Это было впечатляющее зрелище: тысячи всадников — кирасиры и драгуны Кульнёва и Мюрата, пестрые гусары и уланы Шепелева, бородатые, ощетинившиеся пиками казаки Платова — нескончаемым потоком текли они на запад. Между эскадронами громыхали орудия конной артиллерии, а замыкали колонну подпрыгивающие на ухабах повозки с егерями, крепко державших свои штуцера.

Скорость марша была просто невероятной. Проходя теми же ущельями Тюрингского леса, где всю неделю назад шли ожесточенные бои, наши кавалеристы теперь лишь слегка придерживали коней. Слабые французские заслоны, оставленные армией Моро, были сметены почти без сопротивления. Казачьи разъезды Платова, шедшие в авангарде, безжалостно кололи пиками и рубили растерявшиеся французские пикеты, брали «языков», захватывая обозы, отставшие от основных колонн Моро.

Вырвавшись из тесноты оперативного пространства Гессенских границ, «Конная Армия» разделилась на четыре потока, каждый со своей стороны, но объединенные общий план Бонапарта. Цель — Франкфурт и его окрестности.

Первые ощутили на себе мощнейший удар тыловых частей армии Моро, еще не успевшие уйти далеко на север. Дивизии Мюрата и Кульнёва, совершив стремительный ночной марш, на рассвете обрушилась на большой французский лагерь недалеко от города Фульда. Там располагался крупный интендантский склад, и располагались маршевые батальоны армии Моро.

Атака была полной неожиданностью. Казанские и Нижегородские драгуны ворвались в лагерь, сметая растерянную охрану. Застигнутые врасплох французские пехотинцы, едва успевшие схватить ружье, были изрублены и рассеяны. Конная артиллерия с ходу открыла огонь по магазинам и складам. Вскоре весь лагерь превратился в ревущее море огня. Горели пакгаузы с провиантом, тюки с обмундированием. Взлетели в воздух зарядные ящики и повозки с патронами. Кульнёв, не задерживаясь, повел свою дивизию дальше на запад, оставив позади лишь дымящиеся руины и панику.

Оттуда дивизии Мюрата и Кульнёва стремительно двинулась к Франкфурту. Мюрат первым подошел к городу. Этот гасконец, жаждавший славы не меньше своего прославленного шурина, действовал с обескураживающей дерзостью. Он не стал тратить время на осаду или штурм: воспользовавшись утренним туманом, его дерптские драгуны и гродненские гусары ворвались в предместья, где располагались основные французские магазины — огромные склады провианта, фуража и боеприпасов, снабжавшие обе армии.

Охрана оказалась совершенно не готова к подобному повороту событий. После короткой, но яростной схватки склады были захвачены. Мюрат приказал не грабить, а уничтожать. Солдаты топорами проламывали донца у бочек с вином и спиртом, поджигали горы сухарей и штабеля мешков с мукой, взрывали пороховые погреба. Вскоре над Франкфуртом поднялся гигантский столб дыма, видимый за десятки миль. Гарнизон города, запершись за стенами, не смел и носа высунуть, парализованный страхом и масштабом разразившейся катастрофы. Уничтожив все, что можно было уничтожить, Мюрат так же стремительно увел свою дивизию прочь, растворившись в утренней дымке.

Бригадир Шепелев со своими Ольвиопольскими гусарами и Чугуевскими уланами действовал южнее, в районе Мангейма. Его целью были арсеналы, склады и ремонтные мастерские. Уланы вихрем ворвались в артиллерийский парк, захватив там десятки орудий. Здесь не обошлось без боя — местный комендант попытался организовать оборону, собрав разрозненные команды и маршевые батальоны. Но стремительная атака русских гусар, поддержанная огнем приданной конной батареи, быстро решила исход дела. Шепелев, оставив за собой хаос и разрушение, двинулся дальше, на соединение с силами Мюрата.

А дальше всех на запад прорвались казаки Платова. Для них это была родная стихия — война в тылу врага. Расходуясь веером, летучие казачьи массы громили мелкие гарнизоны, перехватывали курьеров с депешами, нападали на транспорты, сеяли панику, появляясь там, где их совсем не ждали. Платов, верный своей казачьей натуре, не столько уничтожал, сколько захватывал. В его обозе вскоре скопилось огромное количество трофеев: повозки с офицерским багажом, казенные деньги, дорогое оружие, мануфактура, и, конечно же, целые табуны лошадей. Но главной его целью были мосты через Рейн. Достигнув великой реки, казаки сожгли несколько наведенных французами понтонных переправ, серьезно затруднив сообщение между армией Жубера и гарнизонами на левом берегу. Вид бородатых всадников в папахах на берегах Рейна вызвал настоящий ужас в прирейнских городах.

Результаты рейда превзошли все ожидания. Тылы французских армий были полностью дезорганизованы, склады уничтожены, коммуникации нарушены, резервы рассеяны. Армия Жубера, отступавшая после разгрома на Заале, спешно бежала за Рейн. Моро, получив известие о катастрофе в своем тылу, был вынужден прекратить свой марш-маневр на север и резко повернуть на запад, к Майнцу, чтобы спасти то, что еще можно было спасти, и сохранить свои операционные линии.

В Эрфурте я получал донесения о ходе операции, читая их с нескрываемым мрачным удовольствием. План Бонапарта сработал блестяще. «Конная Армия» сорвала наступление французов, понеся при этом минимальные потери. Учитывая, что в бою при Камбурге основную тяжесть сражения пришлось вынести немецким союзникам, мы могли определенно утверждать, что компания 1801 года была выиграна «на чужой территории, малой кровью».

И от этого на душе стало чуточку легче, хотя пустота, оставленная уходом Наташи, по-прежнему зияла во мне незаживающей раной.

Четвертое письмо Александра фон Гумбольта брату Вильгельму.

Форт Св. Елизаветы, Залив Доброй Надежды, Австралия

Февраля 5-го дня, 1802 год.

Мой горячо любимый брат Вильгельм!

Год первый наших австралийских странствий завершился, и пока «Гонец» готовится к плаванию в Порт-Александрийск с депешами и собранными мною образцами, спешу поделиться с тобою, мой дорогой Вилли, размышлениями и итогами, кои накопились за сии месяцы, проведенные в сердце сего удивительного, но сурового континента. Если предыдущее мое письмо было полно восторгов натуралиста пред невиданными формами флоры и фауны, то ныне мысли мои все чаще обращаются к вопросам более прозаическим, но не менее важным для будущего сей земли под скипетром Императора Александра — к возможностям ее хозяйственного освоения и, конечно же, к поискам сокровищ, сокрытых в ее недрах.

Первые месяцы, проведенные здесь, убедили меня в огромном потенциале сего края. Пусть прибрежные земли порой кажутся сухими и поросшими жестким кустарником, но в долинах рек, кои мы исследовали, почвы зачастую плодородны. Я наблюдал обширные пространства, покрытые густой травой, идеально подходящие для разведения скота — овец, чья шерсть столь ценится в Европе, и крупного рогатого скота. Климат, хоть и переменчивый, с жарким летом и прохладной, ветреной зимой, вполне благоприятен для возделывания многих европейских культур. Поручик Одинцов, человек практический и наблюдательный, уже предрекает, что со временем здесь раскинутся обширные поля пшеницы и виноградники, не уступающие рейнским. Лесные ресурсы также значительны — эвкалипты, при всей их экзотичности, дают прочную древесину, годную для строительства и судоверфей. Главное препятствие, как мне видится, — это нерегулярность осадков и необходимость создания систем ирригации для обеспечения стабильных урожаев вдали от рек.

Но главное мое устремление, как ты знаешь, Вилли, связано с геологией и поиском полезных ископаемых. Скрупулезно изучая горные породы, я отмечал признаки присутствия различных металлов. Железные руды встречаются довольно часто, хотя и не всегда высокого качества. Обнаружены были и выходы пород, содержащих медь. Однако основной моей целью, согласно предписаниям из Санкт-Петербурга, оставался поиск золота и иных благородных металлов. Мои постоянные расспросы туземцев с демонстрацией образцов поначалу не давали никаких результатов. Для них блестящий самородок был не более чем любопытной безделушкой, не идущей ни в какое сравнение с острым каменным наконечником для копья или куском съедобного корня.

Наши проводники, Кимба и Ватарреа, несмотря на всю их пользу в отыскании пути и дичи, в вопросах минералогии были обескураживающе невежественны. Более того, их представления о мире и земле разительно отличаются от наших. Их вселенная населена духами предков, а ландшафт испещрен невидимыми для нас тропами и «запретными землями». Это места особой силы, где, по их верованиям, духи предков выходят на связь с живыми во время сновидений или особых ритуалов. Такие территории — скалы причудливой формы, древние деревья, определенные водоемы — для них священны, и ступать на них без должного почтения или в неподходящее время строжайше запрещено. Не раз нам приходилось делать значительные крюки, огибая такие «земли сновидений» (Dreaming places, как они пытались объяснить нам через Одинцова), ибо Кимба и Ватарреа категорически отказывались вести нас напрямик, ссылаясь на гнев духов, который мог обрушиться не только на них, но и на нас, чужаков. Признаюсь, Вильгельм, сие суеверие порой сильно замедляло наше продвижение, но я счел за благо не перечить им — и из уважения к их культуре, сколь бы примитивной она ни казалась, и ради сохранения их доверия, без коего наша экспедиция была бы обречена.

И вот, когда я уже почти отчаялся получить от туземцев хоть какую-то полезную информацию о золоте, случилось событие, перевернувшее ход наших поисков. Мы разбили лагерь в предгорьях синеватой горной цепи, что виднелась на севере от нашего форта. Однажды вечером, когда мы с Одинцовым обсуждали план дальнейшего маршрута, к нашему костру подошли Кимба и Ватарреа. Вид у них был необычно взволнованный. После долгих и путаных объяснений, перемежаемых жестами, Ватарреа протянул мне… самородок! О, Вильгельм, это был не тот маленький образец, что я носил с собой, а увесистый кусок чистого, ярко-желтого золота размером с голубиное яйцо! Сердце мое забилось так, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Я едва совладал с собой, чтобы сохранить внешнее спокойствие ученого.

«Где? Где вы нашли это?» — вопрошал я через Одинцова, стараясь говорить как можно ровнее.

Их ответ был, как всегда, туманен. Они указали куда-то на северо-восток, в сторону самых высоких пиков, бормоча что-то о «ручье, где спят радужные змеи» и о «месте, где земля блестит после дождя». Они пояснили, что нашли этот камень случайно несколько дней назад во время охоты и принесли его, вспомнив мой настойчивый интерес к подобным «блестяшкам». Казалось, они не придавали своей находке особой ценности, но были горды тем, что смогли угодить мне.

Следующие дни превратились в лихорадочный поиск. Мы свернули лагерь и двинулись в указанном направлении. Путь был нелегок: каменистые ущелья, густые заросли колючего кустарника, переправы через быстрые горные ручьи. Кимба и Ватарреа вели нас, ориентируясь по едва заметным приметам, но часто сами сбивались, спорили между собой, указывая в разные стороны. Несколько раз они приводили нас к ручьям, где мы находили лишь обычную гальку или крупицы слюды, блестевшие на солнце. Напряжение нарастало. Матросы роптали, малайцы молча исполняли свою работу, а поручик Одинцов сохранял невозмутимость, но и в его глазах я видел сомнение. Лишь я один, подстегиваемый азартом геолога и предчувствием великого открытия, настаивал на продолжении поисков.

И вот, на исходе четвертого дня, когда мы уже были готовы повернуть назад, Ватарреа вдруг остановился у небольшого, заваленного камнями ручья, стекавшего с крутого склона величественной горы, чья вершина терялась в облаках. Он указал на промытую недавним дождем землю у самой воды. Я бросился туда, опустился на колени, забыв о своем достоинстве барона и ученого. Руки мои дрожали, когда я зачерпнул горсть влажного песка и гравия. Промыв его в подставленной каске, я увидел их — мелкие, но отчетливые золотые чешуйки! А затем, чуть выше по склону, под корнями вывороченного дерева, я заметил жилу белого кварца, испещренную видимыми вкраплениями золота!

Это была победа, Вильгельм! Неописуемый триумф! Мы нашли его! Источник золота, которое, я уверен, сулит Российской Империи несметные богатства и укрепит ее владычество над сим континентом. В порыве благодарности Провидению и в честь нашего августейшего монарха, я тут же нарек сию величественную гору, у подножия которой нам улыбнулась удача, пиком Александра! Поручик Одинцов приказал дать троекратный ружейный залп, эхо которого прогремело по ущельям, возвещая начало новой эры для Австралии.

Теперь, дорогой брат, перед нами стоят новые задачи: детальное исследование месторождения, оценка его запасов и организация добычи. Но это уже дело будущего. А пока я испытываю глубочайшее удовлетворение от того, что первый год наших трудов увенчался столь значительным успехом, оправдав доверие Императора и открыв блестящие перспективы для сей новой жемчужины в его короне.

Вновь и вновь благодарю небеса за тот счастливый день, когда я внял твоему совету и поступил на русскую службу. Нет никаких сомнений, что я уже одной этой экспедицией я увековечил свое имя, а в будущем году меня ждут новые путешествия. Уверен, эти благодатные южные земли столь обширны, что странствия мои здесь никогда не закончатся. Уже сейчас я с грустной и понимающей улыбкой предвижу, какие споры будущие ученые мужи устроят по поводу вопроса, чтим же именем названа золотоносная гора — моим или моего августейшего нанимателя…

Обнимаю тебя крепко, поздравляю с наступающим Рождеством, а заодно и с грядущим праздником Пасхи (очевидно, пока это письмо дойдёт до вас, она уже непременно наступит) и прошу передать мои самые теплые чувства Каролине и племянникам.

Всегда твой преданный брат,

А л е к с а н д р.

Глава 25

Николай Андреевич Татаринов, лейтенант Российского Императорского флота и адъютант генерал-губернатора Русской Америки Григория Ивановича Муловского, зябко поежился на своем высоком верблюжьем седле. Холодный ветер пустыни пробирал до костей сквозь непривычную теплую одежду — суконный мундир и толстую волчью доху поверх него. Он беспокойно оглядел растянувшийся по унылой равнине караван: десяток солдат Тихоокеанского полка, кутающихся в шинели, дюжина смуглых погонщиков-парсов в своих цветастых тюрбанах, и высокая, нелепая фигура Петра Симона Палласа, знаменитого натуралиста и академика, скрючившегося словно вопросительный знак на своем дромадере. Все вроде бы были на месте, и все в порядке, но напряжение не отпускало. Эта чужая, враждебная земля таила неведомые опасности.

Как же здесь было холодно! После долгих лет службы в тропическом Сингапуре, где воздух был густым и влажным, а температура редко опускалась ниже +30 по Цельсию, зимний климат Южной Калифорнии стал для Татаринова настоящим шоком. Он никак не ожидал встретить здесь, на широте Средиземноморья, пронизывающий ледяной ветер и ночные заморозки.

Но холод был не единственной проблемой. Сама пустыня, расстилавшаяся вокруг до самого горизонта, казалась враждебной и мертвой. Зимнее солнце висело низко, его бледный свет заливал все холодным, серебристым сиянием, подчеркивая резкие, иссиня-черные тени от камней и редких колючих кустарников. Воздух был кристально чист и резок, лишенный летнего марева, и далекие зубчатые горы на горизонте казались вырезанными из фиолетового картона с безжалостной четкостью. Земля, испещренная трещинами, за ночь покрывалась твердой коркой, а по утрам в низинах и под скалами искрился иней, словно соль, рассыпанная на раны этого древнего ландшафта. Голые, черные ветви кустарников переплетались в причудливые узоры на фоне блеклого неба, напоминая скелеты неведомых существ, застывших в ледяном сне.

А верблюды… О, эти корабли пустыни, заботливо доставленные сюда по приказу Муловского из Аравии, оказались сущим наказанием! И ладно бы это были двугорбые бактрианы, известные своим флегматичным нравом. Нет, экспедиции достались высокие, нервные одногорбые дромадеры, чья восточная хитрость сочеталась с невероятным упрямством и коварством.

Татаринов, моряк до мозга костей, никогда не отличался талантами наездника. А эти аравийские бестии, казалось, чувствовали его неуверенность и всячески ею пользовались. У них был излюбленный прием: завидев низко нависающий сук или густые ветви, верблюд старался пройти под ними так, чтобы содрать седока со спины. Или вдруг это исчадие аравийских джиннов ложилось на землю и начинало кататься, пытаясь раздавить незадачливого всадника. Лейтенанту не раз приходилось проявлять чудеса ловкости, чтобы удержаться в седле, или же, напротив, вовремя из него выпрыгнуть…

Особенно трудно было отделить своего верблюда от каравана для разведки пути. Эти животные обладали невероятно сильным стадным инстинктом. Одиночество воспринималось ими как смертельная угроза, и они пускались на любые хитрости — от ослиного упрямства до откровенного обмана, — лишь бы вернуться к своим сородичам Увести несколько верблюдов было несложно, но заставить одного отделиться от стада — задача, сравнимая с победой в сражении.

К довершению всеобщего счастья, управлять ими с помощью обычных поводьев оказалось почти невозможно. Мощная шея и вечная жвачка во рту делали применение удил бессмысленным. Погонщики-парсы, поначалу пытавшиеся что-то объяснить жестами, в конце концов, махнули рукой и самовольно изготовили для верблюдов традиционную упряжь — носовой повод. В одну из ноздрей животного продевался деревянный или костяной колышек, к которому привязывалась крепкая веревка. Дергая за нее, погонщик причинял верблюду боль, заставляя повиноваться. Жестоко, но, как оказалось, эффективно. После заживления раны носовой повод доставлял верблюду не больше неудобств, чем удила лошади.

Кормежка тоже стала проблемой. Местные колючки верблюдам не понравились, а попытки полакомиться сочными на вид кактусами закончились плачевно — иглы застревали в губах и языке, вызывая воспаление. Приходилось заготавливать сено, буквально выдирая руками из сухой земли жалкие пучки травы. Все это страшно замедляло движение.

Но самым тяжелым испытанием стало недавнее наводнение. Как это часто бывает в пустыне, после долгих недель засухи внезапно разразился ливень невиданной силы. Ночью вода хлынула с холмов мутными, бурлящими потоками, превращая равнину в грязное месиво. Верблюды начали поскальзываться на размокшей глине, падать, рискуя переломать ноги. Их широкие, плоские копыта оказались совершенно не приспособлены для передвижения по грязи. С огромным трудом экспедиции удалось выбраться на пологий холм, пробираясь по колено в воде. К утру верблюды, напуганные стихией, исчезли. Лишь через несколько дней поисков Петру Симону Палласу, обладавшему чутьем ищейки, удалось отыскать их следы. Животные забились на вершину другого холма, лишившись остатков разума и дрожа от страха. Пришлось потратить еще день, чтобы собрать их и успокоить.

— Как думаете, Пётр Семенович, далеко ли еще? — не выдержав, спросил Татаринов у Палласа, когда караван снова медленно двинулся вперед по подсыхающей земле.

Немецкий академик на мгновение придержал своего дромадера, близоруко моргая из-под очков с толстыми круглыми стеклами. Его лицо, обычно бесстрастное, выражало теперь сосредоточенность ученого, неизменно вызывавшую в экспансивном Татаринове приступы тихого бешенства.

— Секстант показывает, что мы находимся в искомом квадрате, Николай Андреевич! По моим расчетам, цель близка. А вот найдем ли мы то, что ищем, и когда именно — одному Богу известно! Не теряйте терпения, господин лейтенант! Великие открытия требуют великого терпения.

Татаринов мрачно уставился вперед, на однообразный пейзаж из камней и колючек. Неужели придется торчать в этой проклятой пустыне еще несколько недель? Или месяцев? Мысли о тепле и комфорте губернаторского дома в Форт-Румянцев или даже о влажной жаре Сингапура казались теперь несбыточной мечтой. Боже, помоги грешным рабам твоим отыскать-таки это злосчастное озеро!

И вдруг… Впереди, там, где земля чуть понижалась, блеснула на солнце тонкая голубая полоска.

— Посмотрите-ка, Пётр Семенович! — в волнении воскликнул Татаринов, указывая вперед. — Это вода… или снова мираж?

Паллас привстал в стременах, напряженно вглядываясь вдаль сквозь свои очки. Несколько долгих мгновений он молчал, потом в его голосе зазвучали торжествующие нотки:

— Навряд ли мираж, Николай Андреевич! Слишком холодно сейчас для этих оптических обманов природы! И если там действительно озеро, то оно, скорее всего, соленое. Видите? По берегам ни единого зеленого пятнышка!

— Эй вы! Живее! Шевелись! — крикнул Татаринов погонщикам и солдатам, обернувшись в седле.

Увы, его призыв мало повлиял на темп движения каравана. Верблюды продолжали брести своим размеренным, неспешным шагом, который, верно, сам Аллах отмерил им при сотворении мира. Татаринов буквально изнывал от нетерпения, мысленно проклиная и Муловского, навязавшего ему этих горбатых упрямцев вместо резвых лошадей, и собственную судьбу, забросившую его на край света в поисках какой-то «соды».

Но всему приходит конец. Спустя пару часов медленного, но неуклонного движения, путники наконец достигли цели. Перед ними расстилалась обширная водная гладь — огромное озеро, окаймленное с дальнего берега невысокими, выжженными солнцем горами. Как и предсказывал Паллас, вокруг не было почти никакой растительности, а береговая линия была покрыта толстым слоем белой, сверкающей на солнце соли. Зрелище было одновременно и величественным, и каким-то неземным, почти лунным.

Подъехав к самой кромке воды, Паллас с неожиданной для его возраста и комплекции ловкостью соскользнул с верблюда и тут же принялся распаковывать свои походные сундучки с реактивами, колбами и пробирками. Верблюды, почуяв воду, нерешительно забрели в озеро по брюхо, пытаясь пить, но тут же отплевывались, фыркая и с недоумением глядя на эту странную жидкость — выглядящую, как самая вкусная вода, но соленую и горькую на вкус.

Татаринов же с нетерпением наблюдал за священнодействием Палласа. Академик набирал воду в пробирки, добавлял какие-то порошки и жидкости, нагревал на спиртовке, нюхал, пробовал на язык (к ужасу Татаринова), и постоянно записывал что-то в свою пухлую тетрадь.

— Ну что? Это оно? — нетерпеливо спрашивал лейтенант каждые пять минут.

— Терпение, сударь, терпение! — невозмутимо отвечал флегматичный немец. — Наука не терпит суеты. Еще несколько опытов для полной уверенности…

Лишь когда низкое зимнее солнце коснулось багровым краем зубчатых вершин на западе, Паллас наконец оторвался от своих пробирок и реторт. Он снял очки, протер их чистым платком, водрузил обратно на нос и, повернувшись к Татаринову, торжественно произнес:

— Поздравляю, Николай Андреевич! Можете отправлять депешу генерал-губернатору. Все мои анализы подтверждают первоначальные данные. Это оно. Уникальное природное месторождение… Не просто соль, не просто сода… Это кальциевая сода! Природная кристаллическая сода, почти чистый карбонат натрия! Находка исключительной важности!

Татаринов возликовал. Внутри все пело! Мысленно он уже видел себя в Петербурге, получающим из рук Государя Императора знак ордена Святого Владимира, примерял новый эполет с капитанскими звездочками, пересчитывал щедрые наградные… Блестяще! Просто блестяще! Миссия выполнена!

Сведения, полученные в Петербурге — то ли от каких-то безвестных испанских миссионеров, то ли через агентуру — оказались верными. Здесь, в этой Богом забытой калифорнийской пустыне, лениво плескало свои соленые воды озеро, единственное в мире (как тогда считалось) содержащее огромные запасы природной кальцинированной соды в виде минерала трона. Татаринов смутно понимал, что это вещество крайне важно для русской промышленности. Паллас вкратце объяснил ему: чистая сода необходима для производства качественного стекла. Оконные стекла без зеленоватого оттенка, дешевая литая бутылка для пива и вина — все это даст огромные выгоды и толчок развитию целых отраслей. А поскольку дешевый промышленный способ получения соды (аммиачный метод Сольве) появится еще только через десятилетия, это озеро сулило России фактическую монополию на мировом рынке стекла и соды.

Оставалось только застолбить это место, организовать добычу и наладить вывоз драгоценного сырья. Но это уже была задача для других. Его, лейтенанта Татаринова, миссия здесь была окончена. Успешно окончена. Можно было возвращаться. И пусть снова будут упрямые верблюды, холодные ночи и скудная пища — теперь все это казалось мелочью по сравнению с достигнутым результатом.

ЭПИЛОГ

Годы, последовавшие за бурей 1801-го, пронеслись с калейдоскопической быстротой, оставляя за собой шлейф свершений и новых забот. Война с Францией, начавшаяся со столь трагической для меня ноты, завершилась на удивление скоро и решительно. Дерзкий рейд Бонапарта на Франкфурт, поддержанный стремительными действиями «Конной Армии», парализовал французскую военную машину в Германии. Лишенная снабжения, армия Жубера фактически перестала существовать как организованная сила, а Моро, видя крах своего тыла, был вынужден спешно отступать к Рейну, теряя людей и артиллерию под ударами наших и союзных германских войск.

Франция, истощенная десятилетием войн и внутренними неурядицами, не смогла оправиться от этого удара. Жуберу удалось вернуться в Париж и удержать власть, но Консулат буквально балансировал на краю пропасти. Интриги Талейрана, поддержанные усталостью нации и давлением коалиции, привели к резкому росту популярности Бурбонов. Тем более, что у династии имелся весьма привлекательный претендент — молодой Людовик XVII. Не могу сказать, что я питал к симпатию к Бурбонам, но ослабленная, занятая внутренними проблемами Франция была бы мне на руку. Европа получила бы передышку, а Россия — возможность сосредоточиться на внутренних делах и освоении новых горизонтов. И, что было важно для меня лично, — виновники, пусть и косвенные, гибели Наташи были наказаны самой судьбой. Хотя, конечно же, это не могло залечить рану в моем сердце.

Мое воцарение на престоле Северо-Германской империи, случившееся в разгар войны, стало свершившимся фактом, пусть и со скрипом, но принятым Европой. Объединение ресурсов России и Северной Германии дало мощный толчок развитию обеих стран, хотя и потребовало от меня удвоенного внимания и сил. Управление столь обширными и разнородными владениями оказалось делом крайне непростым…

В самой России продолжались начатые мной преобразования. Отмена крепостного права, хоть и вызвала поначалу брожение и недовольство части дворянства, постепенно начала приносить свои плоды. Крестьяне, получившие личную свободу и право владеть землей, стали активнее осваивать новые территории, переселяться в Сибирь и на юг. Появился рынок свободной рабочей силы, столь необходимый для растущей промышленности. Конституционный механизм — с избираемыми Думой и Сенатом, с ответственным перед ними правительством во главе с канцлером Мордвиновым — работал, пусть и не без трений. Бюрократия, конечно, никуда не делась, коррупция тоже немало нам досаждала, но абсолютизм медленно, но верно уступал место более современным формам правления.

Промышленность и торговля переживали настоящий бум. Паровые машины Бёрда и Балтийского завода находили сбыт не только в России, но и в Англии, и в Германии. Наши консервы, текстиль, металл шли на экспорт во все уголки мира. Русский торговый флот, пополняемый пароходами и быстроходными клиперами, смело конкурировал с британским на океанских маршрутах. Открытие месторождения кальцинированной соды в Калифорнии обещало революцию в стекольной промышленности и на долгие годы обеспечило нам монополию на мировом рынке.

Наши корабли бороздили океаны, исследуя неведомые земли. Экспедиции Крузенштерна, Лисянского, Головнина и других мореплавателей уточняли карты Тихого океана, налаживали контакты с туземными правителями. В далекой Австралии, на берегах залива Карпентария и на Тасмании появились первые русские фактории и исследовательские базы — пока скромные, но закладывающие основу для будущего присутствия на этом южном континенте. Наше проникновение в Русскую Америку шло полным ходом — Рязанов и его команда активно осваивали Аляску и прилегающие острова, Муловский — Австралию, а форт Румянцев в Калифорнии стал важным опорным пунктом.

В Луизиане Радищев и Бетанкур развернули кипучую деятельность. Первые пароходы уже готовились начать навигацию по Миссисипи, открывая доступ к богатствам американского континента. Началась реализация пилотного проекта по переселению немцев в верховья реки — сотни семей из разорённой войнами Германии искали новую родину под русским флагом. Отношения с Соединенными Штатами оставались сложными, полными взаимного недоверия, но открытой конфронтации пока удавалось избегать, хотя я и продолжал свою тайную игру по разжиганию их внутренних противоречий. А тем временем отряд Франсиско Миранды, тайно сформированный в Новом Орлеане, готовился к дерзкому походу, целью которого были мексиканские серебряные рудники, а в перспективе — вся Латинская Америка.

Мир менялся на глазах, и Россия в этом меняющемся мире занимала все более весомое место. Империя росла, крепла, модернизировалась. Задачи стояли грандиозные, работы было невпроворот. Пустота в душе, оставленная гибелью Наташи, так и не заполнилась, но горе постепенно притупилось, уступив место привычной деловой лихорадке и осознанию огромной ответственности. Я был императором двух империй, архитектором нового мира, и времени на скорбь просто не оставалось. Нужно было работать. Строить. Двигаться вперед. И стараться не повторять ошибок прошлого — ни своего, ни того, другого мира, из которого я пришел.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Благословенный. Книга 7

Content

Благословенный. Книга 7

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 15

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Nota bene