Павел Тома

Жизнь романа

Краткая история жанра

Искусство есть не изучение позитивной реальности, а искание идеальной истины.

Жорж Санд [1]

© Éditions Gallimard, Paris, 2003

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

Предисловие

Книга, которую я рекомендую вниманию публики, возникла из-за расхождений между моими литературными вкусами и общепринятыми представлениями об истории романа. Как читатель, я получаю бесконечное удовольствие от чтения таких старых произведений, как «Эфиопика», «Амадис Гальский» и «Астрея». И я не один их ценю – их горячо любили величайшие писатели прошлого: Сервантес, мадам де Севинье, Расин. Многие историки романа, напротив, считают эти произведения скучными и непродуманными и превозносят прогресс, якобы достигнутый за столетия реализмом – всё более точным, всё более глубоким и всё менее похожим на наивный схематизм, присущий предмодерным романам. Солнце правды, уверяют они, омывает своими лучами новейший роман, навсегда изгоняя ложь, распространяемую старыми романами.

Поверив в это на некоторое время, я в конце концов счел идею этой эпифании сомнительной. Ибо у истины всегда есть объект, и в данном случае мой вкус убеждал меня, что этот объект – человек и его земные приключения – изображался в предмодерных романах с поразительной силой. Правда, эти произведения в меньшей степени касались эмпирических подробностей человеческого существования, нежели идеалов, которые оно преследует, но в силу какой скрытой аксиомы я должен был отождествлять идеал с ложью, а эмпирическую точность – с истиной? Физики прекрасно понимают, что эксперименты никогда полностью не подтверждают математические формулы физических законов, и тем не менее никто из них не считает, что эти формулы ложные. Герои старых романов действительно являются предметом идеализации, но разве нельзя допустить, что эта идеализация может быть носителем истины? Более того, герои самых реалистичных новейших произведений зачастую сильно идеализированы.

Размышляя над этой ситуацией, я пришел к пониманию того, что история романа, отнюдь не сводимая к борьбе торжествующей истины и посрамленной лжи, на самом деле основана на вековечном диалоге между идеализированным изображением человеческого существования и сложностью его соотнесения с этим идеалом. Таким образом, история романа представляется мне длительным аксиологическим спором, который никогда не разрешается, но и не прекращается. Исходя из этой гипотезы, я заметил, что начиная с XVIII века новейший роман лишь частично отказался от старой идеализирующей тенденции, которую он подхватил и продолжил в надежде найти в эмпирическом мире приемлемое место для проявления идеала. Это наблюдение послужило отправной точкой для настоящей работы, план которой состоит в том, чтобы сначала показать, как в предмодерных повествовательных жанрах изображалось человеческое совершенство, а затем обсудить новейшие попытки представить его включение в мир повседневного опыта.

Вовсе не претендуя на исчерпывающий анализ и не стремясь предложить читателю эрудированный синтез, я ограничился размышлениями об основных тенденциях в истории романа. Поэтому я не настаивал на национальных традициях и вынужден был оставить в стороне многих замечательных авторов и многие произведения (особенно в краткой главе, посвященной ХХ веку) – авторов и произведения, которые внимательный читатель легко сможет вписать в общее построение. С другой стороны, на каждом этапе я останавливался по крайней мере на одном произведении, которое показалось мне характерным и в котором я анализировал, иногда подробно, действие и смысл. Если в истории, которую я рассказываю, будут слышны гегелевские отголоски, то это потому, что я намеренно выстроил ее вокруг нескольких фундаментальных понятий (человек, мир, моральная норма), а в силу выбранной темы она охватывает несколько веков и несколько стран. По словам Лонжепьера [2], великого защитника Древних в XVIII веке, ум, стремящийся понять изящную словесность, «принадлежит всем временам и всем векам. Он охватывает ее одним взглядом и, если можно так выразиться, единожды взглянув. Он легко вникает в разные вкусы, он знает, как воздать каждому по заслугам». Таков мой идеал; читатель сам оценит, насколько близко подошла к нему моя книга.

Я выражаю благодарность Принстонскому университету за предоставленный мне в 1997–1998 годах академический отпуск и декану факультета гуманитарных наук Чикагского университета Джанель Мюллер, которая в 2000–2001 годах сократила мою преподавательскую нагрузку. В эти периоды я смог закончить первый и предпоследний варианты этой книги. Гостеприимство Алена и Марии Безансон в их доме в Магала весной и летом 1998 года было незабываемым.

Курсы по истории романа, которые я читал в Принстонском университете в 1989–1995 годах, в Университете Париж-IV в 1997–1998 годах и в Чикагском университете в 2001 году, а также доклады, прочитанные в Высшей школе социальных наук, на вилле Жилле (Лион) и в Чикагском, Колумбийском, Калабрийском (Козенца), Дижонском, Иллинойском (Урбана-Шампейн), Индианском (Блумингтон) университетах, в университетах Макгилл, Париж-III, Париж-IV, в Стэнфордском и Йельском университетах, позволили мне в результате плодотворных дискуссий переформулировать или отказаться от целого ряда гипотез касательно этой темы.

Ниже приводится длинный список коллег и друзей, чья поддержка и критические замечания послужили основой для хода моих рассуждений. Хотя в этом предисловии я могу лишь назвать их имена, каждый из них знает, как я им признателен за внимательное слушание и проницательные рекомендации.

Я имел удовольствие обсуждать тему этой книги с Клодом Бремоном, Марком Фюмароли и Марселем Гоше – авторами, чья мысль направляла меня и чьи высказывания всегда служили для меня ценным источником новых суждений. В плане теоретических размышлений решающее значение имел обмен мнениями с Венсаном Декомбом, Шарлем Лармором, Пьером Мананом, Райнером Рохлицем и Жан-Мари Шеффером. Франко Моретти, прочитавший краткое содержание работы, великодушно сформулировал проницательные критические замечания, которые я учел при написании эпилога. Важными соображениями по истории предмодерной прозы я обязан Эммануэлю Бюри, Жилю Деклерку, Альбану Форчоне, Иву Эрсану, Роберту Холландеру, Дэвиду Квинту, Филиппу Селье и Роже Зуберу. Что касается романа Нового времени, то мои коллеги и друзья Антуан Компаньон, Кэрил Эмерсон, Джозеф Франк, Лайонел Госсман, Гэри Сол Морсон, Жак Нефс, Вирджил Немояну, Лакис Прогидис, Франсуа Рикар, Филипп Роже, Чезаре Сегре, Филипп Стюарт и Михай Замфир узнают в тексте плоды наших бесед. Режин Бордери, Гиомар Откер, Клод Жамин, Франсуаза Лавока и Сильви Торель-Кайето были восхитительными собеседниками, одновременно внимательными и безжалостными. Мне очень помогли советы и предложения, которые щедро высказывали во время наших встреч Аньес Антуан, Жан-Мари Апостолидес, Ора Авни, Мишель Божур, Мадлен Берто, Пьер Брюнель, Жан Дажан, Мария ди Баттиста, Пьер Форс, Андре Гийо, Филипп Амон, Владимир Крысински, Мариэлла ди Майо, Жиль Маркотт, Жан-Филипп Мати, Мишель Мюра, Нуччо Ордине, Франсуа Риголо, Дидье Суйе и Жан-Ив Тадье. Мои коллеги из Чикагского университета Элизабет Аманн, Питер Дембовски, Леон Касс, Джонатан Лир, Марк Лилла, Франсуаза Мельцер, Роберт Моррисси, Ларри Норман, Роберт Пиппин и Марио Сантана поддерживали меня своими замечательными советами. Владимир Берелович любезно взялся за стилистическую доработку рукописи. Я, вероятно, никогда не начал бы писать и не завершил бы эту книгу без доверия и дружеской поддержки Эрика Винье.

Я хотел бы выразить всем им свою искреннюю благодарность.

Принстон 1995 – Чикаго 2002

Введение

В последнее время много внимания уделялось состоянию романа – жанра, которому в наши дни трудно если не выжить, поскольку появляется всё больше и больше новых произведений, то хотя бы сохранить свою былую славу. Предназначаясь самой широкой публике и демонстрируя необычайную тематическую гибкость, в XIX веке роман обеспечил себе, благодаря триумфу социального и психологического реализма, позицию, считавшуюся незыблемой. Правда, другие формы литературы, особенно поэзия, и другие виды искусства, например музыка, могли, во имя изысканности и глубины, претендовать на естественное превосходство над романом, жанром, который в то время казался неизбежно запятнанным прозаичностью. В первой половине ХХ века, на почве, давно подготовленной романтиками и символистами и укрепленной подъемом модернизма, роман всё же нашел в себе силы ответить на этот вызов и обрести утонченность и богатство эмоций, вызываемых поэзией и музыкой. Благодаря эффектам письма и освоению обширных, ранее недоступных областей роман расширил сферу своего действия и занял завидное место в авангарде творческого прогресса.

Однако в конечном итоге это двойное движение в противоположных направлениях – сначала в сторону социально-психологического правдоподобия, а затем в сторону модернизма – обошлось очень дорого. По мере того как области, исследуемые романом, становились всё более туманными, а формальные изыски – всё более смелыми, масса читателей, отталкиваемая растущей сложностью элитарных романов, не решалась похоронить читабельность и компенсировала утрату тем, что стала обращаться к произведениям, которые ее всячески поддерживали. В результате произошла двойная специализация, как публики, так и производства, причем настолько, что разрыв между успехом произведений, рассчитанных на «широкую публику», и успехом «элитарных» романов становилось всё труднее преодолеть. Усугубляя последствия этого внутреннего раскола, появление смешанных жанров, одновременно повествовательных и визуальных, – кино, комиксов и телевидения – продолжает в наши дни завоевывать аудиторию, эффективно и с малыми затратами удовлетворяя потребности, которым когда-то соответствовал роман.

Распад читательской аудитории, разрыв между авангардным письмом и успешным романом, конкуренция со стороны визуальных повествовательных искусств – на эти грозные вызовы поступило три вида ответов. Литературные критики, как правило, твердо отстаивали модернитет, понимаемый как формальное экспериментирование: согласно знаменитой сентенции, описание приключений, безвозвратно устаревшее, должно отныне уступить место приключению описаний. Роман либо окажется на острие формалистического авангарда, либо его не будет. Более чутко реагируя на текущие предпочтения образованной публики, некоторые из лучших современных романистов избегают массового отождествления искусства романа с экспериментальным письмом и остаются верны традиции читабельности. Наконец, убежденные в том, что элитарный роман, как и все элитарные виды искусства, отжил свое, любители массового искусства предпочитают легкое потребление романов массового спроса, комиксов, приключенческих фильмов и телесериалов.

Защитники авангарда выражают предпочтения значительной части интеллектуальной элиты, сторонники читабельности пользуются благосклонностью искушенных читателей, а любители массового искусства опираются на цифры продаж, поэтому каждая из этих точек зрения имеет свою легитимность в мире современной литературы. Можно признать, что спор между ними вряд ли достигнет окончательного завершения. Однако его значение по-прежнему велико, поскольку вслух или втихомолку участники спора, отстаивая стилистическую изысканность, человеческую правду или легкие удовольствия, задаются важнейшими вопросами: является ли роман искусством? и если «да», то что это за искусство, какова его генеалогия и судьба?

Искусство правдоподобия

Является ли роман искусством? Если использовать этот термин в его ремесленном значении, то ответ известен заранее. Будь то разумный выбор целей и средств, верный глаз или искусность приемов, искусство романиста, как и искусство мореплавателя и стратега, создает счастливый союз между талантом отдельного человека и знаниями о ремесле, принятыми в ту или иную эпоху. Успех этих искусств заключается в такте, практической мудрости и знании правильных формул, как инстинктивных, так и интеллектуальных.

Если же использовать термин «искусство» в более узком смысле – как деятельность, оторванную от практической жизни и посвященную созданию красоты, то ответ становится более проблематичным. В этом втором значении термин «искусство» означает миссию более высокого порядка – миссию, которую с незапамятных времен выполняли архитектура, изобразительное искусство, поэзия и музыка. Поэтому вопрос «Является ли роман искусством?» вскоре приобретает сравнительную форму и становится вопросом «Участвует ли роман в миссии искусства так же, как изобразительное искусство, поэзия и музыка?». Следует признать, что ответ на этот вопрос не известен заранее, вернее, он долгое время не был известен.

На заре своего существования роман практически не задавался вопросом о своей творческой миссии, и отсутствие этого вопроса само по себе было весьма симптоматичным. Повествовательный жанр, изобретенный сравнительно поздно, возникший на границах мира высокой культуры, лишенный дворянских грамот, которыми гордились его старшие брат и сестра – эпос и трагедия, роман не слишком стремился занять свое место среди словесных искусств, а тем более среди искусств как таковых. Поначалу он довольствовался тем, что терпеливо вырабатывал свое мастерство, которое хотя и не было до конца объяснено, тем не менее было определенным и производило известный эффект. Более того, в отличие от настоящих произведений изящной словесности, подчинявшихся четким нормам и писаным законам, роман долгое время игнорировался специалистами, обходился молчанием или едва упоминался, чуть ли не с извинениями, в трактатах по поэтике и риторике. Это упущение способствовало теоретической беспечности нового жанра и усугубляло его скромность.

Длительное отсутствие писаного закона – отсутствие, которое ни в коей мере не помешало роману процветать и со временем занять доминирующее положение в изящной словесности, – способствовало формированию внутри жанра недолговечной традиции рефлексии ограниченного характера. В отсутствие унаследованного кода роман смог воспользоваться всем богатством повествовательных форм, существовавших на протяжении его эволюции. Таким образом, до XVIII века сила романа заключалась не столько в наборе четких правил, сколько в активности и разнообразии практик, которым он следовал. На протяжении XVI и XVII веков множество его поджанров – от идеализированных приключенческих историй (любовный роман, рыцарский роман) до сатирических повествований (плутовской роман, комическая новелла), пройдя через пастораль, дидактическое повествование, элегическую повесть и трагическую новеллу, – образовывали созвездие, которое всегда чутко реагировало как на прецеденты, так и на новые обстоятельства. Роман всегда демонстрировал удивительную способность приспосабливаться к множеству обстоятельств и к разнообразным потребностям своих читателей, которых он умел заставить попеременно мечтать, плакать, смеяться и думать. Правила этой практики, чаще всего негласно заложенные в самих произведениях, в редких случаях приобретали форму не трактатов или догматических рассуждений, а предисловий и комментариев к новым произведениям, подобно правовой мысли в странах обычного права, которая выражается не в кодексах, а в преамбулах и глоссах, прилагаемых к отдельным вердиктам. Поскольку роман не подчинялся четко сформулированным теориям, внешним по отношению к практике, ему не пришлось бездумно подражать устаревшим произведениям, которым такие теории неизбежно придают роль образцов, и хотя романистам всегда приходилось регулярно противостоять давлению великих успехов прошлого, сила примера никогда не становилась непреодолимой благодаря престижу писаного закона.

Именно выбор управлять собой в соответствии с обычным порядком позволил роману успешно осуществить три глубокие трансформации, которые он пережил на протяжении своей истории.

Хотя эти преобразования проходили мирно благодаря практической инициативе писателей, они тем не менее оказали значительное влияние: первое, которое в XVIII веке уравняло шансы на романное величие, распределив его по всем социальным и этническим категориям, радикально нарушило баланс предмодерных повествовательных поджанров; второе, породившее в начале XIX века социально-исторический реализм, надолго унифицировало жанр романа; третье, приведшее к модернизму в конце ХIХ – начале ХХ века, переформулировало эстетические цели жанра. Однако эти мутации романа отнюдь не отбросили прошлое, а явились продолжением медленного пути, пройденного обычной практикой в течение нескольких поколений, и установили свои новые нормативные требования на уже заложенном этой практикой фундаменте.

В соответствии с новыми нормами уверенность романа в себе значительно возросла, когда в XVIII и XIX веках предметом его изучения стала моральная сила личности и ее укорененность в окружающем мире, после чего несколько снизилась с развитием модернизма. До XVIII века, когда люди еще оценивали совершенство искусств по строгости соблюдаемых правил, у романа не было причин завидовать литературным жанрам, считавшимся высшими, в данном случае эпосу и трагедии, тем более что жизнеспособность этих жанров постепенно подрывалась на виду у всех из-за нормативных ограничений, которые с ними были связаны. Когда роман развивался в обычном режиме, система поджанров шла рука об руку с разнообразием изобретений, богатством тематического регистра и способностью быстро приспосабливаться к желаниям публики. В предмодерной изящной словесности, основанной на иерархии жанров, не подверженной изменениям, роман не стремился к благородству, которое, в общем, оставалось обремененным обязанностями и тяготами. Он расцветал в радости своей молодости.

Уже к концу XVII века роман начал отдаляться от той счастливой эпохи, бо́льшая часть произведений которой сегодня несправедливо называется «старыми романами». Они отнюдь не были старыми, но многие читатели и писатели уже разучились восторгаться неиссякаемой энергией странствующих рыцарей, всемогуществом галантных героев, утонченностью пасторальных добродетелей. Благородное отдаление от вымышленных миров, созданных «старыми романами», богатство выдумки, приукрашивание страстей, обходительность рассуждений – словом, привычка придавать жизни идеальный характер – все эти победы поэзии и воображения над прозаической конкретикой повседневности постепенно были преданы забвению. Чтобы оправдать это забвение, сетовали на их неправдоподобие, забывая, что оно отвечало глубокой потребности мужчин и женщин выйти за пределы «здесь и сейчас» и освободиться от тисков настоящего хотя бы символически и на время.

После длительного периода проб и ошибок, по причинам, которые будут подробно рассмотрены ниже, роман XVIII века вернул своих читателей к настоящему, представив этот упадок воображения как победу здравого смысла; он напомнил им, что они живут в этой, а не в другой, более прекрасной и великодушной вселенной, и представил это подчинение эмпирическому порядку как моральный прогресс. Взяв за эталон правдоподобие, роман всё более сознательно и решительно отделялся от остальной литературы (которая рано или поздно должна была последовать его примеру) и, конечно, от старых романов, проникнутых идеализмом. Правда, эта траектория имела множество поворотов, старые романы впадали в немилость медленно и постепенно; но правда и то, что в XIX веке, когда мы наконец оценили важность пройденного пути, мы сказали, что новый подход действительно дискредитировал, если не уничтожил, старые методы, основанные на неправдоподобии.

Убедившись в глубокой взаимосвязи между этой трансформацией и наступлением мира модерна, роман обрел огромную уверенность в себе и своей исторической миссии, тем более что в этот же самый период мы перестали верить во внутреннее превосходство так называемых благородных жанров над остальными. В век равных возможностей и постоянного перераспределения почестей отмечалось превосходство великих литературных достижений над посредственными произведениями, и все жанры получили право на создание шедевров. Поскольку отныне в счет шли только реальные успехи, независимо от жанра, а искусство романа состояло в том, чтобы запечатлеть правду нового времени, этот жанр энергично отстаивал свои права на продвижение в сфере искусств. С этого момента вопрос об искусстве романа заключался не просто в том, обладает ли роман достоинством истинного искусства (ведь он его только что завоевал), а в том, как обеспечить свое превосходство внутри изящной словесности: как, иными словами, создавать романы, которые были бы подлинными шедеврами?

Для создания таких произведений, как писали корифеи социального и психологического реализма на протяжении всего XIX века, романист должен был совершенствовать свое ремесло, проливая образцовый свет на правду современности: для начала он должен был наделить всех людей моральной силой, ранее присущей исключительным героям, а затем скрупулезно подчинить выдумку эмпирическому наблюдению, а язык – строгости. Техника наблюдения могла перекликаться как с повседневными заботами людей, выраженными в банальных разговорах, так и с объективностью науки, и, действительно, проза XIX века одновременно участвовала и в том, и в другом. Стиль, в свою очередь, основывался на рациональном использовании как разговорного языка, так Гражданского кодекса. На смену убеждениям старых романов о свободе, силе и великодушии – качествам, демократично, но со всё более очевидной сдержанностью перераспределенным романом XVIII и XIX веков, – должно было прийти беспристрастное размышление о реальных достоинствах и недостатках человека, о его конкретных взаимоотношениях с обществом и природой. Писатель был призван подчеркнуть силу индивидуальной перспективы, утвердить укорененность реальных мужчин и женщин в их наследственной и социальной среде. Задача романного шедевра отныне состояла в том, чтобы связать отдельного человека с объективностью мира.

Произведения, блестяще справившиеся с этой задачей, выходили на всех языках, и их огромный успех остался в памяти жанра. Под их влиянием история повествовательной прозы ретроспективно разделилась на два взаимоисключающих этапа: век романической лжи, подверженный заблуждениям и суевериям, и новый век, враг тьмы и поборник истинного метода романа. Как всегда в таких случаях, мы колебались между абсолютным отрицанием прошлого и благодарным восстановлением небольшой семьи предшественников [3]. Это восстановление было тем более легким, что корни социального и психологического реализма действительно уходили в предмодерный роман.

Однако труднее было признать, что идеализм рыцарского романа, героического романа и пасторали продолжал сохраняться и в условиях нового режима. Вопреки всем ожиданиям этот идеализм оказался очень живучим: повествовательные произведения, рассчитанные на массовое потребление, продолжали удовлетворять потребность представить себе мир лучший, чем тот, который нас окружает, более того, достаточно было внимательно присмотреться к наиболее успешным романам XVIII и XIX веков, чтобы понять, что, в соответствии с прагматической и привычной природой жанра, они несли в себе следы неправдоподобия, присущего старым методам. Все великие романисты XIX века читали и долго размышляли над «Новой Элоизой», произведением, в значительной степени обязанным старым героическим и пасторальным романам. Достаточно было стряхнуть пыль с князя Мышкина, чтобы сквозь его черты проступила скрытая фигура Амадиса Гальского; достаточно было провести губкой по портрету Доротеи, героини «Мидлмарча» Джордж Элиот, чтобы засияло великолепие персонажей эллинистического романа.

Роман в школе поэзии

С другой стороны, вопрос о том, как создавать романы, которые были бы настоящими гениальными произведениями, с самого начала породил ответ, конкурирующий с принципом равенства и правдоподобия. Хотя он получил достаточную поддержку среди романистов лишь во второй половине XIX века, а под знаменем модернизма закрепился только в начале XX века, этот другой ответ уже давно был сформулирован представителями немецкого романтизма [4]. Романтики трактовали наступление эпохи модерна не как победу объективности над заблуждением и суеверием, а как революцию, по сути, поэтическую, призванную освободить субъекта и открыть ему доступ в глубины мира. Задача современной художественной системы, как они полагали, состояла в том, чтобы покончить с ограничениями ремесла и способствовать свободе творца; а поскольку, по их мнению, сила каждого искусства напрямую зависела от индивидуального гения художников, а не от сложившейся техники ремесла, то будущие шедевры они рассматривали как творения, которые благодаря свободному гению их автора будут реализовывать сущность искусства в постоянно обновляющемся виде. Они требовали, чтобы роман присоединился к этой революции и, вместо того чтобы унижаться перед лицом эмпирической реальности, вобрал в себя уроки лирической поэзии – бесспорной движущей силы зарождающегося великого движения. При таком изменении направления роман был призван оторваться от прозаического подражания человеческой деятельности и стать достойным воссоздания первозданного духовного единства поэзии. Благодаря своей пресловутой гибкости с того момента, когда жила реализма стала иссякать, роман охотно прошел школу поэзии и, как обычно, добился прекрасных результатов, особенно в первой половине ХХ века. Такая захватывающая перемена тем не менее имела важные теоретические и практические последствия.

Поэзии (в том благородном смысле, который придавали этой деятельности романтики) в принципе суждено было стать высшим выражением сущности мира, поэтому романисты, стремившиеся ей подражать, испытывали определенный стыд за свое прежнее ремесленное мастерство и убеждали себя в том, что придумывать ладно скроенные сюжеты, изображать стремления и несовершенства человека, предлагать читателю честные нравственные и социальные уроки – это, пожалуй, недостаточно возвышенные цели. Серьезно относясь к новой программе, талантливые романисты первой половины ХХ века поставили перед собой задачу передать поэтическое единство мира, задачу, по сути, неблагодарную и к которой их ничто не готовило.

Ибо речь шла уже не о том, чтобы предложить читателю яркую, даже образцовую, картину четко выделенного фрагмента социальной жизни, а о том, чтобы заставить его почувствовать безмолвную тайну мира, воплощенную в совершенстве текста. Не теряя при этом ни близости к разговорной речи, ни точности, заимствованной из Гражданского кодекса, стиль перестал быть вспомогательным элементом, функция которого сводилась к адекватному усилению сообщения; теперь от него ждали самостоятельного сияния, независимого от породившего его повествования. Доведенное до крайности стремление к самодостаточному формальному успеху породило мираж «Книги ни о чем», которая, по часто цитируемому выражению Флобера, «держалась бы сама по себе, внутренней силой своего стиля, как земля держится в воздухе без всякой опоры» [5]. Совершенство стиля стало самоцелью, а анекдот, по крайней мере в принципе, был сведен к тому, чтобы служить поводом для письма.

Учение романтизма, усвоенное модернизмом, также настаивало на главенстве субъективности. Поэтическое единство мира, безмолвно выражаемое формальной силой произведений, должно было раскрыться только в тайне внутренней жизни. А поскольку душа поэта призвана быть и зеркалом, и живым источником мира, то считалось, что самый короткий и скромный субъективный опыт хранит столько же вечных драгоценностей, сколько небесный свод. Таким образом, главной задачей искусства, в том числе и искусства романа, стала задача взять из жизни и посредством магии формы показать совместное рождение субъекта и мира. Преображенная культом субъективности, «Книга ни о чем» в мгновение ока стала «Книгой обо всём» [6].

Естественно, творцы и критики считали, что связь с миром произведения, задуманного и написанного в соответствии с этими заповедями, может оставаться миметической лишь на поверхностном и вспомогательном уровне. Авторы великих модернистских романов, конечно, продолжали выдумывать персонажей и рассказывать об их злоключениях, но эти выдумки и эти рассказы в принципе не должны были играть никакой другой роли, кроме мотива (в том смысле, в каком этот термин используется в живописи), то есть простой отправной точки для создания произведения, эффект которого возникал бы прежде всего из силы формы и энергии ее субъективных резонансов.

Несмотря на способность к адаптации, огромные резервы доброй воли и незабываемое качество произведений, созданных по новому методу, романисты, призванные решать столь обременительные и далекие от привычек своего ремесла задачи, вряд ли могли не испытывать двойственный дискомфорт. С одной стороны, практиков, которые, будучи привязанными к традиции, не до конца перешли на новую поэтику, постепенно вытесняли за пределы хорошего вкуса, притом что они не понимали и не принимали резонов подобной немилости. С другой стороны, у некоторых новаторов, действительно принявших эгиду поэзии, – при взгляде на шедевры, созданные модернизмом, – возникало неясное сомнение: не упустили ли они из рук добычу, предпочтя самость миру и стиль материи. Это сомнение усиливалось уверенностью в том, что мистика Уникальной книги, художественного письма и примата субъективности порождала культ редких творений, которые поднимались до ее уровня, но эти счастливые исключения по определению должны были сильно выделяться из массы романов. Но, в отличие от эпоса, который уникален по своей природе, роман не может жить исключениями. Это жанр, присущий большому количеству произведений.

Чтобы утешить многочисленных собратьев по перу, чьи усилия не привели к чуду шедевра, наиболее верные приверженцы поэтического выбора, в том числе и Морис Бланшо, объясняли, что искусство романа по своей природе было искусством криводушия и неизбежного провала. И хотя в современном производстве модернистских произведений действительно присутствовала определенная доля криводушия, это криводушие, отнюдь не воплощавшее отношения писателя с поэтическим Абсолютом, в значительной степени было обусловлено решениями практического характера: среди художественных произведений, созданных согласно заветам современной поэзии, шансы на одобрение публики имели только те, авторов которых по-прежнему интересовал мотив, а именно герои и их приключения. Но именно интерес к мотиву был сильной стороной романа задолго до возникновения поэтической модели, когда его искусство заключалось во внимательном наблюдении за миром и построении правдоподобных повествований. И поскольку во многих модернистских романах стилистическая живость и внимание к субъективному опыту всё же сосуществовали с наблюдением за миром, с построением ярких сюжетов и изобретением колоритных персонажей, было ясно, что искусство романа не в полной мере восприняло поэтическую революцию.

Как господство правдоподобия в XVIII и XIX веках не исключило раз и навсегда идеализм старых романов, так и модернизм, понимаемый как попытка объединить культ формы и культ субъективности, не мог сам по себе объяснить принципы, на которых строились великие романы ХХ века. И если революционность позиций модернизма заставила его минимизировать вес обычаев и мудрость привычек правдоподобия, то практика модернистского романа, исподволь восстанавливая равновесие, продолжала следовать этим обычаям и этой мудрости, украшая их самыми изысканными формалистическими и субъективными прикрасами. Чтобы убедиться в этом, достаточно немного поскрести эстетизм Пруста, и вы сразу же увидите сен-симоновские и бальзаковские основы; если не обращать внимания на провокации Селина, вы сразу же услышите почтенные отголоски плутовского романа.

Вымышленное прошлое романа

С выживанием прошлого в настоящем тем не менее было трудно смириться. Как романы XVIII и XIX веков считали, что окончательно изжили предшествовавшие им повествовательные формы, так и модернизм предстал как необратимое преодоление памяти романа. И как в случае с эгалитарным идеализмом в XVIII веке и социальным реализмом в XIX, успешная смена режима сделала практически невозможным понимание предшествовавшего ему состояния вещей. В таких ситуациях одинаково велик соблазн преувеличить разницу между новой системой и прежним состоянием мира, который в ретроспективе приобретает неправдоподобную однородность, или, наоборот, спроецировать в прошлое трансформационный импульс, его предпочтения и фобии. Прошлое в этом случае становится либо местом отвратительной инаковости, либо местом самой обнадеживающей идентичности, населенной исключительно врагами или предшественниками. Мнения сюрреалистов и русских формалистов о великом романе второй половины XIX века являются яркой иллюстрацией этих двух взаимодополняющих взглядов.

Сюрреалисты разыграли карту возмущенного неприятия прошлого. Знаменитыми остались слова Андре Бретона: «Вслед за судом над материалистической точкой зрения следует устроить суд над точкой зрения реалистической. < … > Реалистическая точка зрения, вдохновлявшаяся – от святого Фомы до Анатоля Франса – позитивизмом, представляется мне глубоко враждебной любому интеллектуальному и нравственному порыву. Она внушает мне чувство ужаса, ибо представляет собой плод всяческой посредственности, ненависти и плотского самодовольства» [7]. Обилие и легкость так называемых реалистических романов, описательная техника, психология персонажей и мотивация в свою очередь подлежат осуждению во имя чудесного, во имя магического изобретения, лирического поиска «изнанки реальности».

Русские формалисты, столь же привязанные к поэтическому модернизму, как и французские сюрреалисты, инстинктивно пошли по противоположному пути и с умилением обнаружили в литературном прошлом вечное повторение и провозглашение собственных проектов. История литературы, утверждали русские формалисты, всегда была историей технических новаций, а самым типичным успехом в истории жанра был «Тристрам Шенди» Стерна, произведение, в котором неиссякаемый пыл рассказчика выражается в стиле, насыщенном формальными чарами. (Этот парадокс имел долгую жизнь; он был поддержан еще Фридрихом Шлегелем и впоследствии станет одним из общих мест модернистской критики.) Но настоящей находкой русских критиков-формалистов стало ретроспективное выдвижение социального и психологического реализма, и в частности творчества Толстого, чья проза благодаря теории Виктора Шкловского была возведена в ранг предтеч формализма. Использование яркой материальной детали, с помощью которой роман XIX века напоминал читателю об объективности мира, получило название «остранение». Эффект этого технического приема, пояснял Шкловский, состоит в том, чтобы вызвать неожиданность восприятия: яркая деталь обновляет представление читателя о самых знакомых действиях и предметах, заставляя его увидеть их как бы впервые. Этот прием неожиданности, так похожий на формальные игры модернизма, был описан Шкловским и как вершина реалистической точности, и как вечный закон стилистической рельефности [8]. Другими словами, писательская игра постоянно изобретает мир заново.

Таким образом, отказ от прошлого не исключает присвоения хороших предков или эпизодической мобилизации ушедших идеалов под знаменем нового художественного и идеологического выбора. Генеалогия романа, излюбленного модернизмом, выстраивалась в обратном направлении, исходя из специфических для этого течения критериев: бунт против господствующих норм («Дон Кихот»), формальное своеобразие («Пантагрюэль», «Франсион», «Тристрам Шенди», «Жак-фаталист», «Моби Дик»), наличие рефлексии над субъективностью («Принцесса Клевская», «Вильгельм Мейстер»). В соответствии с этими критериями предпочтение, естественно, отдавалось ироничным, зловещим, порой незавершенным текстам, то есть тем, которые наиболее близко перекликались с модернистскими практиками. Роман задним числом был объявлен антагонистическим, бунтарским жанром, который всегда создавал исподтишка иллюзию правдоподобия, чтобы указывать на более глубокую правду и сомнение. В результате прошлое романа стало ареной вечной борьбы волнительных, гипнотических, не поддающихся классификации произведений с тиранией повествовательной банальности.

Ретроспективный выбор предков часто принимает форму списков рекомендуемых авторов и названий – списков, подчиняющихся скорее восхитительному ощущению родства, чем ясности концепта. Так что путаница между исключительными произведениями и произведениями-исключениями не обошла стороной и пантеон модернистов. Тот же Бретон, который порицал реализм, выражал безграничное восхищение готическим романом Мэтью Льюиса «Монах» (1796), названным «образцом точности и бесхитростного величия…» [9]. Почему выбрано такое примитивное и плохо написанное произведение, как «Монах»? Потому что, по мнению Бретона, в этом тексте воплотилось чудесное, которое «одно только способно оплодотворять произведения, принадлежащие к такому низкому жанру, как роман, и в более широком смысле – любые произведения, излагающие ту или иную историю». Другими словами, избыток неправдоподобия, переименованный в «чудесное», был бы единственным способом спасти романы от банальности, присущей жанрам, повествующим о действиях, и именно потому, что, оцениваемый по критериям реалистического романа конца XIX века, «Монах» резко контрастирует с идеалом, выдвигаемым этими критериями, он в результате становится достоин сюрреалистического почитания.

Было бы бесполезно протестовать против подобной путаницы и утверждать, что значение «Монаха» нельзя оценивать без учета исторических проблем, характерных для готического романа. В дальнейшем мы увидим, что в данном конкретном случае Бретон был инстинктивно прав, хотя и не имел достаточно дифференцированного критического языка, чтобы обосновать свое предпочтение. Такой протест был бы напрасным, потому что если модернизм преувеличивал значение необычных произведений или, как в случае с «Монахом», сознательно делал необычный выбор, то критики, защищающие великое реалистическое прошлое, с симметричной слепотой искали шедевры среди показательных произведений. В эссе с симптоматичным названием «Великая традиция» английский критик Ф. Р. Ливис составляет весьма эксклюзивный список гениев английского романа, ограниченный именами Джейн Остин, Джордж Элиот, Генри Джеймса и Джозефа Конрада [10]. Сразу бросается в глаза полемическая направленность и несправедливость выбора, поскольку нельзя понять развитие английского романа в XIX веке, если не расширить список именами Вальтера Скотта, Чарльза Диккенса и Уильяма Теккерея, к которым следует добавить имена Мэри Шелли, Шарлотты и Эмили Бронте, Энтони Троллопа и Томаса Харди. Но столь же очевидно, что если бы цель операции заключалась в том, чтобы обозначить четыре имени показательных английских романистов для украшения огромного фронтона здания в стиле Второй империи, то выбор Ливиса был бы удовлетворительным.

Цель этой книги

Подведем итоги. Ставка, которую сделал модернистский роман, – ставка, последствия которой до сих пор ощущает роман современный, заключалась в том, чтобы порвать с прошлым жанра и принять художественный идеал, основанный на культе формы и субъективности, – одним словом, стать литературой. Благодаря прагматической и привычной традиции романа риски такой ставки были снижены в силу негласной памяти о методах, которые ей предшествовали. Точно так же как эгалитарный идеализм XVIII века и социальный реализм XIX века продолжали находиться под влиянием негласной памяти о старых идеалистических романах, так и модернизм никогда не забывал уроков реалистического ремесла. Таким образом, прошлое романа продолжало влиять на его практику, но так, чтобы взаимодействие творческих мутаций и практических оснований ремесла всегда оставалось нераскрытым, а истинность этого влияния всегда была очевидной для всех заинтересованных участников.

Цель данной книги – вывести на свет это взаимодействие и эту истину. Предлагаемая мною история романа дистанцируется от волюнтаристской и избирательной памяти, которая в разное время служила полемическим потребностям новых течений. Напротив, я попытаюсь выделить привычный характер прошлого романа и подчеркнуть, что в основе сменяющих друг друга волн, которые отличают его развитие, лежат то подъемы, то отливы прошлого.

Какой метод использовался? Прежде всего, следует с осторожностью относиться к спискам гениев и шедевров. Фиксируя первое движение памяти, эти списки приводят имена героев и великих деяний, которые очевидны для того или иного человека, для того или иного течения. Пристрастные и мимолетные, списки тем не менее полезны тем, что в них зафиксированы поиски и даже изобретение предков, а также сменяющие друг друга предпочтения в обучении и памяти просвещенной публики. Кроме того, они содержат зачатки теоретического вопроса. Например, творческий гений, который они прославляют, проявляется попеременно то в виде исключения, то в виде показательного примера. Это чередование поднимает следующую проблему: какие произведения действительно имели значение в истории романа – те, которые получили известность благодаря своей исключительной новизне (как хотел бы нас убедить модернизм), или те, которые, наоборот, образцово воплотили в себе практику жанра в свое время?

Начало списка также имеет значение, поскольку ставит вопрос об инаугурационном моменте жанра, а значит, и о его происхождении. Произведение, выбранное для обозначения начал жанра, варьируется в зависимости от необходимости различных оснований, но в большинстве имеющихся списков смысл решения остается неизменным и подчеркивает, в соответствии с ретроактивными интересами современного романа, победу повествовательной правды над идеализирующей ложью. Среди названий, которые сторонники правдоподобия ставят у истоков романа, – плутовская повесть «Ласарильо с Тормеса» повествует о тяготах жизни, лишенной героизма и благородства, «Дон Кихот» откровенно высмеивает старые романические и идеалистические жанры и предвещает разочарование в мире, «Принцесса Клевская» выступает против великих романов барокко и основывает психологический реализм, «Молль Флендерс» и «Памела» описывают современного индивида, его морализаторские рассуждения и пристрастие к материальным благам. Критики, присуждающие пальму истины роману XIX века, вынуждены настаивать не столько на инаугурационном моменте социального реализма, сколько на его зрелости и совершенстве его достижений (романы Бальзака, Диккенса, Достоевского, Толстого), но они ни на минуту не сомневаются ни в глубоком разрыве, отделяющем современный роман от его античных, средневековых и барочных предшественников, ни в прогрессе, который представляет собой современный роман по сравнению с ними.

Историческое видение, имплицитно угадываемое в списках гениев и шедевров, в еще большей степени развивается в рамках того, что я назову естественной историей видов романа. Родившись во второй половине XIX века под влиянием позитивистской истории литературы и доминировавших в то время биологических моделей, естественная история романа ставит почти что исчерпывающее знание источников и текстов на службу четко сформулированным гипотезам относительно эволюции жанра. Ее исходным постулатом является то, что литературные жанры, подобно биологическим видам, развиваются и трансформируются друг в друга в процессе конкуренции, мутации и скрещивания. Так, Эдвин Роде, первый «естественный» историк античного романа, считал, что греческие романы возникли в результате скрещения позднего эпоса, путевых записок и биографии [11]. Он, несомненно, ошибался в своих атрибуциях, но тем не менее его рассуждения следовали плодотворной методологии, точки зрения которой я буду придерживаться при изучении соперничества и слияния повествовательных видов.

Большими достижениями естественной истории романа стали временной размах и родовое разнообразие. История французского романа Анри Куле дает обширный обзор и отличается богатством документации и точностью оценок, касающихся развития различных поджанров романа – рыцарского романа, героического романа в традиции Гелиодора, пасторального романа, плутовского, аналитического романа и т. д. [12] Каждый из этих поджанров стал также предметом ценных специальных исследований. Исторический размах этих работ тем более примечателен, что история литературы была и остается связанной узами деления на периоды, на «века», а в последнее время и на эпистемы, внутреннюю согласованность и взаимную несовместимость которых специалисты склонны преувеличивать. Забытая в палеонтологии, идея катаклизма, придуманная Жоффруа Сент-Илером, по-прежнему актуальна в истории литературы.

Естественные истории романа, как правило, избегают этого предвзятого отношения хотя, к сожалению, в большинстве случаев остаются в ловушке предубеждения против предмодерных романов, в частности против великих романов XVII века. К достоинствам этих историй следует отнести проницательность, с которой они апеллируют к внелитературным замечаниям: позитивизм, одинаково сурово осуждаемый социологами и эстетами, обладает огромной заслугой в создании правдоподобных исторических гипотез и их доказательстве. Не претендуя, конечно, на ученость, соперничающую с естественными историями, я попытаюсь подражать их интересу к долговременной истории.

Продолжая и углубляя результаты естественной истории видов романа, другой тип размышлений сосредоточился на истории романных техник; эта дисциплина, возникновение которой связано с формальными исследованиями, проводившимися искусствоведами в конце XIX и в начале XX века, несомненно, отчасти обязана своим престижем модернистскому интересу к форме. Один из наиболее известных примеров успеха такого рода рефлексии – эссе Михаила Бахтина «Формы времени и хронотопа в романе» – заимствует широту исторического видения у естественной истории романа (в данном случае у Эдвина Роде) [13]. Заслуга Бахтина состоит в том, что он рассмотрел историю романных приемов в масштабе тысячелетий и пришел к выводу, что современным формам жанра предшествовала немалая предыстория, включающая не только повествовательную прозу до Рабле (произведения этого автора стали для Бахтина эпифанией романа Нового времени), но и биографические и философские сочинения, включая «Сравнительные жизнеописания» Плутарха и диалоги Платона. Опираясь на работы учеников Дильтея, от которого он унаследовал увлечение исторической морфологией культуры, Бахтин стремился определить формальные признаки, соответствующие различным этапам развития романа. Критик отмечает, например, что в эллинистическом романе (который он называет «романом испытания») действие происходит в абстрактном времени и пространстве, – лишенном определенных черт, – что характеры персонажей неизменны, а последовательность эпизодов не имеет внятной причинно-следственной мотивации. Формальная наивность этих черт, по мнению Бахтина, будет полностью преодолена только в реалистическом романе XIX века, единственном, которому удалось достоверно представить время и пространство во всём богатстве их конкретных детерминаций, психологического взросления персонажей и причинно-следственной последовательности эпизодов. Сразу видно, что описанная русским критиком последовательность техник устанавливает исторический разрыв между, с одной стороны, новейшим реалистическим романом, объектом которого является конкретная правда времени, пространства, причинности и человеческой психологии, и, с другой стороны, «предысторией» романа, пестрящей произведениями, наполненными жизненной силой, но абстрактными, неправдоподобными и потому несовершенными. Эта схема принимает историческую предвзятость новейшего романа и, порицая лживую изобретательность предмодерных романов, восторгается скрупулезной дотошностью реалистического изображения.

Поразительная точность бахтинских описаний, конечно, не зависит от того, какое ценностное суждение лежит в их основе. Недостатки теории Бахтина кроются в другом. Во-первых, при всей своей насыщенности и точности, его описание эллинистических романов остается слепым к интимной логике их повествовательной вселенной. В репрезентативных искусствах формы обычно несут в себе содержание, которое делает их понятными и актуальными; поэтому недостаточно отметить в эллинистическом романе абстракцию времени и пространства, психологическую ригидность персонажей и произвольность эпизодов, не задумываясь при этом о художественной целесообразности этих особенностей. Суждение о несовершенстве этих романов справедливо лишь в том случае, если можно показать, что данные формальные признаки плохо служат воплощению заключенной в них идеи. Однако Бахтин редко задается в ясных выражениях вопросом о том, какую мысль передают интересующие его формы.

Во-вторых, бахтинская история техники романа лишь вскользь касается причин, сделавших возможным подъем социального реализма, и не задается вопросом, почему в конце концов восхитительная конкретность и правда романов ХIХ века пришли на смену удручающей абстракции и неправдоподобию прошлого. Этот вопрос имеет определенную актуальность, поскольку если естественные истории романа остаются чувствительными к социальной и культурной среде литературы и часто высказывают внелитературные исторические объяснения, то история романных техник довольствуется, по крайней мере на первых порах, наблюдением за формальными особенностями произведений, изолируя их от социальных или когнитивных факторов, которые могли их породить. Такая изоляция, вполне оправданная в качестве временного варианта, в долгосрочной перспективе оказывается проблематичной. Формальная воля, проявляемая искусством, вполне может быть связана с неотъемлемой свободой человеческого духа, как с поразительной твердостью утверждали в XIX веке немецкие историки культуры; но не менее верно и то, что эта свобода не изобретает формы по своему усмотрению, вдали от обыденной жизни.

Для объяснения движения романных форм и полагая, что ему удастся избежать социологического редукционизма, столь распространенного в его время, Бахтин выдвинул гипотезу, которая была одновременно и социальной, и художественной. Он постулирует двойное существование феодальной идеологии, которая должна была свести к минимуму значимость пространственных и временных категорий, и противоположной ей антиидеологической и народной силы, выражающей себя в фольклоре, фарсе, пародии и сатире. На примере таких произведений, как «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле и «Дон Кихот» Сервантеса, русский критик утверждает, что комическое завоевало роман, придав ему новую сатирическую и нетрадиционную направленность, что, в свою очередь, вело путями, детали которых еще предстоит установить, к появлению современного социалистического реализма.

К сожалению, эта гипотеза не развита во всех своих импликациях, и именно в сравнении с ее неясностью приобретает свое значение работа Йена Уотта о становлении английского романа. Основная работа Уотта The Rise of the Novel («Происхождение романа») является примером третьего способа рассмотрения развития жанра – весьма плодотворной социальной истории романа, которая изучает связи между повествовательной прозой и ее социальным и культурным окружением [14]. Уотт связывает приемы, используемые теми, кого он считает первыми английскими реалистами (Дефо и Ричардсон), с привычками чтения и статусом писателей в XVIII веке, а также с развитием индивидуализма и философского эмпиризма. По мнению Уотта, завоевание эмпирической истины в английском романе XVIII века не сводится к медленному развитию комических литературных жанров. Будучи частью более общего и в высшей степени серьезного движения, реалистический роман сопровождал тройной подъем – современной рыночной экономики, индивидуалистической этики и современной теории познания.

Уотт намеревается одновременно объяснить и тематический сдвиг, вызванный произведениями Дефо и Ричардсона, и то, как эти произведения реформируют технику отображения действительности. Что касается тематики Дефо, Уотт обращает особое внимание на повсеместные экономические мотивы, присущие этому автору, герои которого не перестают подсчитывать свои материальные приобретения, независимо от того, добыты ли они в одиночестве и честным трудом, как в «Робинзоне Крузо», или в обществе, притом самыми гнусными способами, как в «Молль Флендерс». Эта тематика перекликается с одновременным триумфом кальвинистской морали и экономическим индивидуализмом; она также сигнализирует о том, что отныне писатель, отлученный от своих прежних покровителей и подчиненный требованиям рынка, обязан говорить о вещах, которые интересуют их новую буржуазную и анонимную публику.

Что касается техники репрезентации, то Уотт отмечает, что в романах Дефо и Ричардсона голос неизменно принадлежит самим персонажам, причем эти персонажи в своих речах очень внимательны к деталям, как будто они обязаны вновь и вновь доказывать свою достоверность. Называя этот процесс «формальным реализмом», дабы отличать его от реализма в философском смысле, Уотт определяет, что цель этой техники заключается в том, чтобы выдавать «то, что происходит, за подлинный рассказ о реальном опыте людей» [15]. Формальный реализм, претендующий на приближение к чувственной точности индивидуального жизненного опыта, сближается с эмпиризмом Локка и, в более широком смысле, с эмпиризмом современной науки.

Теория Уотта убедительно доказывает, что инновации в технике романа находятся в тесной зависимости от эволюции социальной структуры (рыночная экономика, новый статус писателя и читателя) и от эволюции религиозной и интеллектуальной надстроек (кальвинизм, эмпиризм). Но именно потому, что эти взаимосвязи так ярко проявляются в случае Дефо и Ричардсона, а также потому, что силы социального и интеллектуального прогресса, соответствующие нововведениям обоих авторов, в конце концов одержали верх над противоборствующими силами, Уотт не удерживается от соблазна увидеть в реализме Дефо и Ричардсона единственный плодотворный путь в истории современного английского романа. Генри Филдинг же, автор, враждебный формальному реализму и большой критик его ричардсоновского воплощения, не внес, по мнению Уотта, «столь непосредственного вклада, как Ричардсон, в подъем романа» [16]. Здесь кроется главная опасность, грозящая даже самым точным социокультурным объяснениям художественного творчества, – опасность распространения на судьбу искусства истин, которые неоспоримы только в применении к судьбе общества или мысли. Формальный реализм может быть частью прогрессивного и победоносного созвездия, но его предполагаемый «ретроградный» соперник – иронический реализм Филдинга, непосредственно вдохновлявший творчество Джейн Остин, Стендаля и Теккерея, отголоски которого отчетливо слышны у Вальтера Скотта и Диккенса, на самом деле оказал не менее решающее влияние на подъем романа XIX века.

Я позаимствую из истории повествовательных техник ее заботу об искусстве романа, рассматриваемого в его формальной специфике, то есть в его собственном способе репрезентации мира. Однако, в отличие от Бахтина, я буду исходить из принципа, что выбор техники наглядно показывает организацию вымышленных вселенных, созданных в произведении, и поэтому я постараюсь в каждом случае связать формальные приемы с выражаемым ими содержанием. Что касается социальной истории романа, то, хотя я и учитываю связь между эволюцией жанра и судьбами общества, мои соображения останутся менее детальными, чем у Уотта и многих критиков и историков, которые в последние десятилетия провели важные исследования связей между романом и важными моментами политической, экономической и культурной жизни. Благодаря этим исследованиям мы сегодня имеем подробное представление о литературных последствиях географических открытий, колониальных империй, промышленной революции, изменений в структуре семьи, признания прав женщин и меньшинств, создания глобального рынка. Мой собственный проект, не отрицая важности этих знаний, преследует другую цель. Он заключается в том, чтобы понять эволюцию романа в долгосрочной перспективе, внутреннюю логику его становления и диалог, который его представители вели друг с другом на протяжении веков, а не настаивать на весьма показательных связях, которые этот жанр поддерживал с внелитературными явлениями в каждый момент своего существования. Я также убежден, что мой проект может быть полезен тем, кто изучает влияние социальных и интеллектуальных факторов на художественные явления, в данном случае на роман, поскольку это влияние было бы полезно связать с внутренней динамикой эволюции художественных явлений.

Ибо я убежден, что судьба социальных и интеллектуальных сил не воспроизводится как таковая в эволюции художественных форм, которые должны им соответствовать, а скорее эти силы способствуют обновлению искусства косвенным и, так сказать, окольным путем. Подобно тому как общая экологическая атмосфера региона, а не конкретный изгиб реки или конкретное солнечное затмение делает возможным развитие того или иного вида растений, но сама по себе не определяет его органическую форму, так и социальные и культурные факторы оказывают свое влияние на искусство через общий культурный климат, а не через череду разовых событий. Среди критиков, отстаивавших эту точку зрения на историю романа, наиболее известен Георг Лукач, чья ранняя работа «Теория романа» является одним из последних достижений того, что я буду называть спекулятивной историей романа [17]. Этот четвертый тип исторической рефлексии отличается не столько исчерпывающей полнотой обзора – прерогативой естественной и социальной истории романа – и не столько пониманием форм – областью истории техники, – сколько вниманием к внутреннему созреванию жанра.

Лукач, как хороший ученик Гегеля, постулирует, что динамика этого созревания неуловима при простом рассмотрении массы фактически созданных произведений и не идентифицируется только формальными и тематическими новациями, но воплощает движение концепта, внутренняя напряженность которого порождает видимую историю романа. По мнению Лукача, концепт, лежащий в основе эпического жанра, ядро его специфики следует искать не в плане стиля и формальных приемов, а в изобретении; он заключен в фиктивной репрезентации отношений между индивидом и миром. Главное внутреннее напряжение, разделяющее это ядро, противопоставляет величие индивида и величие мира (здесь слышны отголоски и аристотелевской поэтики, и гегелевского прочтения античной трагедии): когда окружающий мир – общая цивилизация эпохи в терминологии Лукача – единодушно воспринимается как хорошо интегрированный, доминирующим эпическим жанром становится эпос.

Роман занимает место эпоса в те времена, когда мир становится проблематичным, его смысл перестает быть очевидным. По мнению молодого Лукача, роман описывает ситуацию человека, живущего в мире, но не населяющего его в полном смысле этого слова. В романе вселенная, рассматриваемая сама по себе, несовершенна, и в конечном счете герой отвечает на это несовершенство смирением. Таким образом, жизнь героя романа не вписывается без остатка в окружающий мир; она имеет смысл только по отношению к тому идеальному миру, к которому стремится протагонист, но единственная реальность этого идеального мира – та, которую придает ему индивидуальный опыт героя. Персонажи, идеал которых не соответствует реальности мира, называются «проблемными героями». В этом общем описании можно узнать сюжет «Дон Кихота» (где идеал странствующего рыцарства существует только в безумном сознании главного героя), а также многих романтических повествований – «Вильгельма Мейстера» Гёте, «Гипериона» Гёльдерлина, даже «Евгении Гранде» Бальзака.

В модели Лукача диалектика проблемного героя развивается в три этапа, каждый из которых порождает свой тип конфликта в романе. Когда идеальный мир, воплощающий устремления героя, оказывается более узким, чем реальный, а вдобавок герой не в состоянии осознать дистанцию между ними, в результате получается абстрактный идеализм. В романах, заимствующих такую формы (в первую очередь в «Дон Кихоте»), герой не понимает причины своих неизбежных неудач, поскольку узость его поля зрения не позволяет ему воспринимать реальность конкретного мира. Если же идеал героя, напротив, шире, чем реальный мир, то результатом становится романтическое разочарование. В данном случае герой прекрасно осознает дистанцию, отделяющую его идеал от окружающего мира, но у него нет ни сил, ни средств преодолеть это расстояние. Обломов, герой Гончарова, который изо дня в день валяется на кровати, мечтая и не решаясь на поступок, олицетворяет второй момент диалектики романа. В третьем, заключительном, моменте проблемный герой, руководствуясь своим идеалом, примиряется с конкретной социальной действительностью: примерами такого рода могут служить «Вильгельм Мейстер» и в более общем плане Bildungsroman (роман воспитания).

Интерес эссе Лукача заключается в его стремлении закрепить размышление о романе в единстве концепта, прежде чем противопоставить его множественности эмпирического. Руководствуясь требованиями этого единства, Лукач убедительно решает вопрос о соотношении общества и культурных жанров, приписывая окружающей цивилизации роль создателя исходных условий для подъема романного жанра, но оставляя за самим жанром задачу развития его внутренних возможностей, рост которых не зависит непосредственно от капризов социальной жизни. История, которую он рассказывает, – это история автономного культурного жанра, а не эпифеномена коммерческих и интеллектуальных движений. Наконец, венгерский критик смело выдвигает авантюрные абстрактные категории, примеры которых, зачастую неожиданные, не очень легко подчиняются привычной хронологии. Три произведения, призванные проиллюстрировать диалектику жанра, – «Дон Кихот», «Обломов» и «Вильгельм Мейстер» – образуют своеобразную и провокационную историческую последовательность.

Но столь же поразительны и недоработки полученной системы. Отметим самый очевидный недостаток: диалектика проблемного героя, весьма актуальная для романа начала XIX века, сама по себе никак не может пролить свет на обширную продукцию, как предшествовавшую, так и последующую. Почти полное отсутствие примеров, предшествующих «Вильгельму Мейстеру» (ибо, надо сказать, чисто романтический «Дон Кихот» Лукача имеет лишь смутное сходство с романом Сервантеса), столь же симптоматично, как и трудности критика с включением в свою схему большого реализма конца XIX века, особенно творчества Толстого. Ни абстрактный идеализм, ни романтическое разочарование, ни их синтез не исчерпывают всей сложности отношений между персонажами и миром, которые рисуют романы Толстого. Решение молодого Лукача заключается в том, чтобы приблизить их к эпосу, но этот маневр остается чисто словесным. Ибо, даже если, когда речь идет о выборе между внешней причинностью и автономией жанра, Лукач отдает предпочтение внутреннему развитию романа, он, по сути, не уделяет достаточного внимания ни решениям, принимаемым самими писателями, ни конкретным художественным проблемам, порождающим эти решения. Если бы он это сделал, то понял бы, что искусство Толстого, отнюдь не означающее возврата к эпосу, напротив, достигает одной из вершин социального и психологического реализма: это искусство состоит в том, чтобы рассказать о том, как социальный мир во всей его невыносимой искусственности почти наглухо заточает большинство героев, лишая их всякого намека на героизм и предоставляя им в лучшем случае тщетную свободу понимания своего удела. В случае же редких протагонистов, вырвавшихся из тисков окружающей искусственности, их личность, далеко не героическая, скорее отличается наивностью, неловкостью и, несомненно, непреднамеренной трудностью уживаться с другими. Чудо Толстого заключается в том, что, несмотря на пессимизм этого ви́ дения, мир, о котором рассказывается, всё время воспринимается не иначе, как естественное обиталище мужчин и женщин, так что идея персонажа, противопоставляющего свою одинокую силу совокупности мироздания, не имеет абсолютно никакого смысла. Настоящий исторический вопрос заключается не в том, вернулся ли Толстой к эпосу, а в том, как воссоздать диалог между вымышленными мирами, предложенными предшественниками Толстого, и толстовским мировидением.

Отталкиваясь от спекулятивной истории романа, я попытаюсь предложить концепты, которые аналогичны в какой-то мере тем, что в ней задействованы, а именно те, область применения которых позволяет охватывать большие отрезки времени и не исключает ни хронологических пересечений, ни хронологических отклонений. Разница будет заключаться в том, что, вместо того чтобы рассматривать всю историю романа в рамках одного понятия, я буду использовать целое семейство концептов, эволюцию и взаимодействие которых я попытаюсь раскрыть под влиянием естественной истории жанра. Следуя примеру Лукача, я возьму за критерий фактуру сочинения, а не стилистические и дискурсивные особенности, которые ее выражают: я считаю, как и он, что тип сюжета, природа персонажей и место действия представляют собой подлинное творческое ядро повествовательных жанров. Наконец, полагая, подобно Лукачу, что жанры сами творят свою историю, я также приму как данность принцип, согласно которому жизнь литературных и художественных жанров не определяется заранее неким невидимым двигателем Истории, но в конечном счете зависит от бесчисленных решений, принимаемых самими писателями. А якобы безличные силы литературной истории суть не что иное, как общий результат этих решений.

* * *

Но мне, возможно, скажут, ваш проект истории, как вы его анонсируете, не только обходит стороной вопрос о рождении романа, но и избегает столкновения с большой трудностью в изучении этого жанра, которая заключается в его определении. С одной стороны, вы вроде бы согласны с теми, кто считает, что современный роман родился в результате бунта против идеалистических и неправдоподобных «старых романов»: остается выяснить, где впервые вспыхнул этот бунт – в Италии XIV века с новеллами Боккаччо, в Испании XVI века с плутовским романом или в начале XVII века (с «Дон Кихотом»), и не была ли его родиной скорее Франция XVII века, родина аналитического романа и «Принцессы Клевской», или, наконец, не начался ли его реальный подъем в Англии в XVIII веке с Дефо и Ричардсоном, распространившись затем по всей Европе в первой половине XIX века. С другой стороны, не внося ни малейшего вклада в разрешение этого спора, вы, похоже, хотите сказать, что вера в отказ от «старых романов» во имя реалистических принципов – это ошибка исторической перспективы. Но прежде чем судить о стране и о веке, породивших модерный роман, необходимо решить, включает ли история романа историю художественных произведений, принадлежащих к старой идеалистической и неправдоподобной фактуре.

Возможно, четкое определение жанра помогло бы вам разрешить этот вопрос, но, утверждая, что роман подчиняется некоему прагматичному и неуловимому обычному закону, вы, похоже, становитесь на сторону тех, кто, отчаявшись найти определение столь необычайно гибкого жанра, приходит к выводу, что роман обладает неограниченным формальным и тематическим разнообразием. Для многих критиков, в том числе Михаила Бахтина и Марты Робер [18], отличительной чертой романа является его бесконечная пластичность или даже отсутствие какой-либо отличительной черты. Можно ли создать историю объекта, не имеющего определения?

Я отвечу на эти возможные возражения, приняв гипотезу, согласно которой истоки модерного романа лежат в полемическом диалоге со «старыми романами», но при этом отмечу, что этот диалог, отнюдь не открытый и не закрытый почти чудесным появлением одного-единственного инаугурационного произведения, продолжался по крайней мере два столетия и оставил свой след как в испанских плутовских повестях, «Дон Кихоте», французском аналитическом романе, так и в английском романе XVIII века. Отмечу также, что на протяжении всего этого периода «старые романы» продолжали пользоваться огромным успехом, о чем свидетельствуют не только читательские воспоминания писателей, наиболее решительно выступавших против старого метода сочинительства, но также и анналы книгопечатания, в частности «Всеобщая библиотека романов» – обширный репертуар, появившийся накануне революции и содержащий для пользования образованной публики почти все эллинистические, рыцарские, пасторальные и галантные романы. В результате новаторские произведения, которым начиная с XIX века социальный реализм и модернизм ретроспективно приписывают статус родоначальников, долгое время соседствовали с произведениями, считающимися предмодерными. Такое сосуществование, включавшее, конечно, и живое соперничество, не могло не способствовать обмену идеями и художественными приемами. Действительно, внимательное изучение так называемых модерных романов показывает, что, с одной стороны, они во многом расходятся со своими идеалистическими и неправдоподобными предшественниками, а с другой – постоянно у них заимствуют сюжетные повороты, типы персонажей и даже идеи организации вымышленной вселенной. Одним словом, подъем модерного романа невозможно понять без изучения того романного наследия, которое он осуждает – и которое он продолжает сохранять, никогда в этом не признаваясь. По этой причине я буду изучать становление современной повествовательной прозы, уделяя внимание как созданию новых формул, так и их зависимости от существующих повествовательных традиций.

Облегчит ли нашу задачу предварительное определение жанра? Но прежде всего, возможно ли подвести гигантское многообразие романов под один концепт? Полиморфный, ироничный (т. е. свободно дистанцирующийся от самого себя), легко адаптирующийся, способный выразить любое содержание в постоянно обновляющихся формах, разве роман не является одновременно неисчерпаемым и неопределимым? Риторические преимущества такой точки зрения очевидны: авторизованный представитель освободительного прозаизма, воплощающего модернитет, роман, как и состояние общества, которое он выражает, будет демонстрировать отсутствие определения и беспредельную тягу к изменению – ключевые качества, как нам говорят, человека эпохи модерна. Конечно, идея охарактеризовать роман с точки зрения его пластичности не лишена потенциала; однако мне представляется весьма подозрительным упор на его «неисчерпаемом» или даже «неопределимом» характере. Если верно, что культурные понятия обычно не могут быть предметом строгих и неизменных определений – просто потому, что в культурной жизни нельзя исключить возможность инноваций, – нет никаких оснований считать, что роман получил в качестве некоей особой милости от истории культуры абсолютную неопределенность.

Поэтому я отвергаю гипотезу о бесконечной пластичности романа, не стремясь при этом сразу же заменить ее формальным определением. Какими бы полезными они ни были, когда речь идет о постижении отличительных черт романа в тот или иной период, подобные определения слишком легко порождают контрпримеры. Прекрасное предложение «роман – это вымышленное повествование в прозе, создающее впечатление реального рассказа, в котором есть персонажи, действия и фабула» [19] исключает и «Евгения Онегина» Пушкина, роман в стихах, и «Смерть Вергилия» Германа Броха, и «Шум и ярость» Фолкнера – произведения, которые никак не создают впечатления реального рассказа. Поэтому я буду следовать примеру тех, кто неформально и привычно использует термин «роман», включая в него не те произведения, которые отвечают какому-либо предварительному определению, а те, которые на протяжении веков прославлялись и читались как романы.

Во французском языке этот термин, первоначально обозначавший средневековые повествования на местном наречии (в стихах и прозе), относился к эллинистическим романам, как только они были заново открыты в XVI веке, а также к другим повествованиям определенного объема – пасторальные, героические и аллегорические романы. В итальянском языке термин romanzo применяется не только ко всем античным, средневековым и современным романам, но и к героическим и комическим поэмам, созданным Боярдо, Ариосто и Пульчи [20]. До недавнего времени в английском языке для этой области использовался термин romance, а термином novel назывались произведения, сочиненные начиная с XVIII века в соответствии с новейшей фактурой, основанной на правдоподобии. Однако уже некоторое время американские исследователи отказываются от термина romance, когда речь идет о греческих и латинских прозаических повествованиях, и используют novel для обозначения как античных и барочных романов, так и их новейших преемников, на манер французского термина roman. Эта терминологическая эволюция, несомненно, свидетельствует о новой готовности признать хронологическую широту истории романа. Недавно вышедшая работа Маргарет Дуди открыто и убедительно отстаивает эту точку зрения [21]. Следует также отметить, что во французском языке, как и в итальянском и испанском, термин «новелла» соотносится со сравнительно небольшим повествованием, отличающимся более простой фабулой, чем у собственно романов. По причинам, которые станут понятны позже, я счел нужным включить новеллу в число повествовательных поджанров, которые внесли свой вклад в развитие современного романа. С другой стороны, я исключил из рассмотрения те нехудожественные произведения, которые естественные историки романа и под их влиянием Бахтин включили – зачастую причудливым образом – в генеалогию романа: старые путевые заметки, биографии, философские диалоги. Хотя в романе иногда использовались формальные приемы, присутствующие в этих типах текстов, я полагаю, что эти случайные заимствования не оказали глубокого влияния на развитие жанра. Не предлагая определения stricto sensu, я надеюсь показать, что литературные объекты, обычно называемые романами, можно разделить на небольшое количество подтипов, общую историю, соперничество и взаимовлияние которых я попытаюсь реконструировать.

Мои доводы

Успех повествовательного произведения – его красота, как сказали бы в прежние времена, – обусловлен конвергенцией вымышленной вселенной и формальных приемов, с помощью которых она изображается. Учитывая, что повествовательные произведения вообще и романы в частности не просто описывают реальность, а всегда в той или иной степени заново ее изобретают, чтобы лучше ее понять, разница между произведениями не может проистекать исключительно из того, как они представляют вселенную читателю (абстрактное и наивное воображение у архаичных авторов, искусная конкретизация у авторов XIX века, избыток формальных приемов у модернистов). Чтобы понять и оценить смысл романа, недостаточно рассмотреть литературную технику, использованную автором; интерес каждого произведения заключается в том, что он предлагает, в зависимости от эпохи, поджанра, а иногда и гения автора, некую содержательную гипотезу о природе и устройстве человеческого мира. И так же как в пластических искусствах идея воплощается в чувственной материи, здесь гипотезы об устройстве мира воплощаются в событийной материи, которая, таким образом, остается непонятной сама по себе, без связи с одушевляющей ее мыслью.

Эта мысль разворачивается на нескольких уровнях, первый из которых, имеющий своим объектом место человека в мире, взятое в его наибольшей общности, возникает на горизонте господствующего в каждую эпоху антропологического воображения. Именно на этом уровне роман, как до него эпос и трагедия, размышляет о роли божественного в человеческом мире и о взаимоотношениях человека с себе подобными; но если в эпосе герои принадлежат душой и телом своим поселениям, а в трагедии судьба героев заранее определена, то в романе персонаж отделен от окружающего мира, и его приключения открывают нам непредвиденность последнего. Благодаря разрыву между главным героем и окружающей средой роман стал первым жанром, поставившим вопрос о генезисе индивида и становлении общего порядка. Прежде всего, он с непревзойденной остротой ставит аксиологический вопрос о том, является ли нравственный идеал частью мирового порядка: ведь если он является его частью, то как получается, что мир, по крайней мере внешне, так далек от него, а если он чужд миру, то как получается, что его нормативная ценность столь очевидно навязывается индивиду? В романе, жанре, рассматривающем человека через его приверженность идеалу, постановка аксиологического вопроса равносильна вопросу о том, должен ли человек для защиты идеала сопротивляться миру, погружаться в него, чтобы восстановить в нем моральный порядок, или, наконец, попытаться исправить свою собственную хрупкость, то есть может ли человек населять тот мир, в котором он появился на свет. Именно в связи с этими вопросами история романа отдает предпочтение любви и образованию пар: если в эпосе и трагедии связь между человеком и его близкими считается само собой разумеющейся, то роман, говоря о любви, размышляет о становлении этой связи в ее самой интимной межличностной форме.

В рамках этой фундаментальной антропологии, предложенной романом, мы можем отметить как удивительную устойчивость его проблематики, так и историческую эволюцию воображаемых им вселенных. Уже в эллинистическом романе были заложены основные ориентиры для антропологии романа: разрыв между героем и враждебным ему огромным миром, несводимость главного героя к случайности его судьбы, спасительная роль любви. Этот каркас сохранится, но на более конкретном уровне изобретения старые вымышленные вселенные станут порой в ходе истории объектом яростной критики, что приведет к переосмыслению социальной антропологии, передаваемой романом [22]. Памела, героиня Ричардсона, воплощает в себе идеальную добродетель принцесс греческих романов, но в облике персонажа, принадлежащего к самому скромному социальному положению.

Метод репрезентации, принятый различными эпохами и жанрами, зависит как от характера фундаментальных антропологических гипотез, так и от того, какой вес они имеют по отношению к соображениям социального порядка. Именно поэтому в каждую эпоху роман вступает в отношения с горизонтом внелитературной рефлексии, которая, отнюдь не будучи заданной заранее, в действительности сама является итогом дискуссий, результаты которых никогда не принимаются на веру. Говоря проще, можно было бы сказать, что роман – это первый жанр, в котором мироздание предстает как единство, превосходящее множественность человеческих сообществ. Метод идеализации эллинистического романа отражает, как мы увидим, раскрытие этого единства. Опять-таки упрощая, можно отметить, что настойчивое стремление к единству человеческого рода лучше всего выражается через идеализированное представление, тогда как интерес к социальной погруженности человека чаще всего выражается через метод конкретных материальных деталей.

Конвергенции между мыслью романа и формами, которые она заимствует, в предмодерной литературе способствует примат идеи, которая безраздельно господствует над представленными эмпирическими данными. В результате возник ряд узкоспециализированных повествовательных жанров, одни из которых (эллинистический роман, рыцарская повесть, пастораль) выводят на сцену непобедимых или, по крайней мере, достойных восхищения героев, отстаивающих нравственные нормы в мире, где нет порядка, а другие (плутовской роман, элегическая повесть и новелла) раскрывают неустранимое несовершенство человека. В XVI и XVII веках диалог между идеализацией и обличением человека принимает форму мирного противостояния этих поджанров.

Роман XVIII и XIX веков, возникая на основе слияния старых повествовательных образцов, напротив, стремился к синтезу воплощенных в них точек зрения и, таким образом, к сочетанию идеализирующего ви́дения с наблюдением за несовершенством человека. Делая акцент на правдоподобии, роман XVIII века ставит вопрос о том, является ли индивид источником морального закона и хозяином своих поступков. Затем роман XIX века приходит к выводу, что в конечном счете человек определяет себя не столько по отношению к моральной норме, сколько по отношению к породившей его среде. Для доказательства этого тезиса роман заменяет главенство концепта скрупулезным наблюдением за материальным и социальным миром, эмпатическим исследованием индивидуального сознания. Таким образом, жанр приобретает новую широту и эффективность, но при этом теряет свою тематическую и формальную гибкость.

На заре XX века модернистский бунт направлен как против попытки заключить человека в тюрьму окружающей среды, так и против метода наблюдения и эмпатии. Небывалый разрыв отделяет отныне реальность, ставшую таинственной и вызывающую глубокое беспокойство, от человека, освобожденного от нормативных забот и задуманного как объект неудержимой чувственной и языковой активности. Эта эволюция придает роману новую формальную гибкость, не меняя при этом извечного объекта его интереса – отдельного человека, испытывающего трудности в обитании в этом мире.

Часть первая

Трансцендентность нормы

Глава I

Предмодерный идеализм

Пара-вне-мира. Эллинистический роман

Возникновение романа возможно только в мире, открывшем для себя свое единство, свободу человеческого я и бесконечную силу единого божества. Эти открытия и вызванные ими огромные потрясения в устройстве мира, в понимании моральных норм и в индивидуальной психике породили в предмодерном антропологическом воображении три отчетливые фигуры: отшельник, избранный народ и влюбленная пара, судьба которых предопределена.

Персонаж отшельника, как убедительно показал Луи Дюмон, воплощает первую попытку заставить человеческое сообщество принять как внешнюю по отношению к видимой вселенной природу божественного, так и существование такого типа индивида, который, обнаружив идеал, бесконечно превышающий социальные ограничения, решается освободиться от них, чтобы следовать ему [23]. Аскет покидает общество, чтобы подчиниться требованиям божества, и, отказавшись от благ этого мира – богатства и потомства, – вступает в союз с невидимой, но бесконечно превосходящей силой. То, что он приобретает в виде престижа и косвенного влияния, с лихвой компенсирует потерю земных благ: освободившись от ограничений, налагаемых сообществом, аскет обретает статус индивидуума-вне-мира и черпает свою новую автономию непосредственно от Бога, который им владеет и защищает его. Существует множество исторических воплощений этой роли, наиболее известны те, что зародились в Индии. Более того, именно индийский аскетизм породил самый известный в мире рассказ об индивидуальном отречении от мира – легенду о Будде, преобразованную и христианизированную в виде истории о Варлааме и Иоасафе.

Если открытие божественного открывает аскету суетность жизни среди людей, то в случае с избранным народом божество, обещая свою поддержку Аврааму, прародителю нации, наоборот, придает совместной жизни сплоченность и устойчивость, не имеющие себе равных. Анализируя историю Авраама, молодой Гегель подчеркивает одиночество и отрешенность, иначе говоря, внеземную природу человека из Ура [24]. Чужой на земле, привязанный к своей уникальности и противопоставленный миру, Авраам вступает в союз с Богом, столь же далеким от природы. Жертвоприношение единственного сына Исаака действительно принимает форму аскетического отречения, благодаря которому человек-вне-мира, отказываясь от права на потомство и отдавая себя в руки своего Бога, принимает бесконечно более высокую норму, чем та, которая управляет миром. Но если в конце гибели мира наградой аскету становится индивидуальная независимость от сообщества, то жертва Авраама приводит к статусу индивидуума-вне-мира не одного человека, а целый народ, который становится избранным. Это избрание превозносит в коллективном масштабе привилегию внемирности и наделяет потомков Авраама, взятых в целом, исключительностью и символической неуязвимостью, обычно присущей только аскетам и отшельникам. История, рассказанная в Библии, – это история народа, единство и сплоченность которого навсегда гарантированы союзом с Яхве, так как вся община принимает отношения, по сути сугубо индивидуальные, которые люди устанавливают с трансцендентным божеством.

В эллинистическом романе появляется третья фигура союза людей с божеством – пара, избранная богами и предопределенная для счастья. Подобно отшельнику и прародителю избранного народа, предопределенная пара остается чужой для окружающего мира. Лишь разделенная любовь направляет жизнь молодых героев, помогая им пройти через длинный ряд испытаний, отражающих несправедливость окружающего мира.

В конце концов хитросплетения фортуны терпят крах, и священная свадьба, завершающая повествование, подчеркивает необычность судьбы главных героев. Оторванные от мира, герои эллинистического романа не достигают аскетического совершенства или изоляции настоящих отшельников, поскольку по окончании испытаний они не отказываются от права вернуться к обычной жизни и иметь потомство. Но и эта интеграция не отменяет индивидуальной связи с божеством-покровителем, как и в случае с избранным народом. Являясь промежуточным случаем между, с одной стороны, беатификацией индивидуума-вне-мира и, с другой стороны, божественным избранием, выделяющим целый народ, фигура пары-вне-мира представляет собой попытку примирить через добродетельную любовь требование аскетизма, сформулированное трансцендентным божеством, и призыв к совместной жизни.

Хотя эллинистические романы, написанные, вероятно, между II и IV веком, были продуктом той эпохи, когда монотеистическая мысль, отнюдь не являясь новшеством, уже давно победила философию и добилась значительного прогресса в религиозной жизни Римской империи, литературное изображение Вселенной, управляемой единым внешним божеством, конечно, оставалось необычным в глазах публики, привыкшей находить в повествовательных произведениях отголоски древнего политеизма. (Не этим ли объясняется относительно скромное распространение эллинистических романов в рамках породившей их культуры?) За три четверти тысячелетия до этого эпос получил и сохранил отпечаток верований во множественность богов. Бессмертные были вездесущи, они сражались вместе с героями, давали им советы и оскорбляли их, переодевались в девственниц и стариков, принимали облик отсутствующих детей.

В «Илиаде» Афина Паллада и Афродита меряются силами через греческих и троянских воинов. В написанной много позже, всего за несколько столетий до первых романов, «Энеиде», произведении нарочито архаизирующем, конфликт между Энеем и карфагенянами накладывается на конфликт, в котором Венера сражается с Юноной. Смешиваясь с природой и являясь друзьями человека, эпические божества не имели необходимости действовать от своего имени: сила Энея и благосклонность Венеры сливались друг с другом, так же как великолепие Карфагена и интересы Юноны. Позднее, с ослаблением политеизма, это счастливое неразличение позволило экзегетам приписать эпическим богам чисто аллегорическую функцию.

В трагедии же, напротив, боги не находятся в том же пространстве, что и герои: они пребывают за сценой. Время от времени они произносят пролог («Ипполит»), высказывают свои требования через оракулов («Царь Эдип», «Альцеста») или, что бывает реже, молниеносно вмешиваются в жизнь смертных, чтобы ускорить развязку действия («Ифигения в Авлиде»). Боги постоянно присутствуют в эпической поэме, но трагедию они посещают только в кризисные моменты. Могущественные и своенравные, божества вмешиваются в человеческие дела по собственному почину, сея вокруг себя ужас и сострадание: призываемые с великой осторожностью, они уподобляются судьбе, то есть господину, решения которого не подлежат обжалованию. У Вергилия Юнона как может защищает Карфаген; в трагедии Еврипида Артемида не прилагает никаких усилий, чтобы уберечь Ипполита от ярости Афродиты. Более того, по мере того как сила божеств возрастает, их индивидуальность угасает: в «Ифигении в Авлиде» бог, спасающий дочь Агамемнона, остается неизвестным.

Возрастающая сила, редкое и очевидное вмешательство, стирание индивидуальных черт – эта динамика божественного, начало которой положила трагедия, находит выражение в эллинистическом романе. Антропоморфные, предельно индивидуализированные боги, которые, будучи тесно связанными с человеческими конфликтами, населяли эпос и выживали на периферии трагедии, отныне устраняются от романного действия: их обилие растворяется в немыслимой силе единого невидимого божества. Правда, память о старых божественных именах на какое-то время сохраняется, но эти имена, очевидно, суть лишь приманка, маскирующая, но не стирающая лик нового бога, будь он Эросом, как в «Повести о любви Херея и Каллирои» и в «Левкиппе и Клитофонте», или носит различные имена солнечного божества, как в «Эфиопике» Гелиодора [25].

В последнем романе молодые герои Хариклея и Теаген впервые встречаются в Дельфах на празднике в честь Аполлона. Можно было бы сказать, что их чувство – дань уважения самому светлому из древних богов. Однако вскоре выясняется, что Аполлон Дельфийский – лишь одно из многих воплощений солнечного бога, властвующего над всей землей. Семья Хариклеи хочет выдать ее замуж за другого человека, но молодые люди находят защитника в лице Каласирида, египетского жреца, служащего богине Изиде (матери бога-солнца Горуса), который побуждает их бежать и сопровождает в африканских путешествиях. В Мемфисе Арсака, жена персидского правителя Египта, влюбляется в Теагена и приговаривает Хариклею к сожжению заживо, но огонь щадит девушку, которая, вооружившись защитным талисманом, призывает на помощь Солнце и Землю (VIII, 9) [26]. Конечным пунктом пары, заранее определенным дельфийским оракулом, становится легендарное царство Эфиопия – земля, почерневшая от солнца, родина царя Гидаспа, настоящего отца Хариклеи. Там, после долгих испытаний, молодые люди получают разрешение вступить в брак, и как только царь отменил человеческие жертвоприношения, они становятся жрецами бога Солнца и богини Луны. В конце рассказа автор называет себя Гелиодором, финикийцем из Эмесы, из рода потомков Гелиоса (X, 41).

Невидимое и вездесущее солнечное божество управляет интригой и держит судьбы героев в своих руках. Путь Хариклеи постоянно зависит от слуг бога, определяющего ее судьбу. Изгнанную из Эфиопии девочку спасает в колыбели эфиопский жрец Солнца Сисимитрес; Сисимитрес поручает ее Хариклу, пифийскому жрецу Аполлона, который отправляется в Египет для обучения (II, 27). Позже она попадет под защиту Каласирида, который будет постоянно ссылаться на божественные предписания. Таким образом, каждое из движений персонажей является частью огромного провиденциального проекта, смысл которого становится очевидным только в конце повествования и который направлен не только на спасение героев, но и на преобразование окружающего их мира.

Под защитой уникального божества становится очевидной сплоченность человеческого рода. С момента зачатия существование Хариклеи было вызовом расовым и почвенным различиям. Ее мать, царица Персинна, среди предков которой были боги Солнце и Дионис, герои Персей, Андромеда и Мемнон, сын Авроры, признается, что во время брачного союза с мужем, совершенного по велению пророческого сна, у нее перед глазами была картина с изображением Андромеды. По счастливой случайности зародыш принимает облик Андромеды, и ребенок, хотя и эфиопского происхождения, имеет белый цвет лица (IV, 8). Чтобы избежать обвинения в прелюбодеянии, мать вынуждена отказаться от дочери, которую судьба приводит в Грецию и которая, повзрослев, становится похожей на Андромеду (X, 14). Мы помним, что легенда об Андромеде повествует о браке юной эфиопской принцессы (цвет лица которой в романе эллинизирован) и греческого героя. Дочь эфиопского царя Кефея, Андромеда была спасена от смерти греком Персеем, сыном Зевса и потомком Эгиптоса через его мать, уроженку Аргоса, Данаю. Став женой Персея, Андромеда последовала за ним в Грецию, где родила ему много детей.

Легенда об Андромеде проливает символический свет на «Эфиопику», вызывая в памяти первобытную нерасчлененность земли, по которой во все стороны, преодолевая все препятствия, движутся герои со сверхчеловеческими чертами. В противовес этому примитивному единству судьба Хариклеи, новой Андромеды, дает миру единство более высокого порядка. Лицо, которое героиня получает непосредственно от богов через мифологический образа, служит напоминанием о том, что божественное происхождение преобладает над человеческим, что отцовское наследование исчезает перед лицом сверхъестественного вмешательства и что расовая физиогномика упраздняется в единстве мира. Как и Андромеда, дочь Гидаспа была пересажена в Грецию и в итоге вышла замуж за грека Теагена. Но смысл этого отдаления не сводится к примитивной экзогамии, о которой говорится в мифе, поскольку миссия Хариклеи заключалась в том, чтобы Теаген был пересажен в Эфиопию, где он посвятит свою жизнь солнечному божеству.

Единение рода человеческого сопровождается не только расторжением кровных уз, но и изгнанием с родной земли. В эпосе же изображаются герои, прочно укорененные в своей местной принадлежности, что само по себе придает конфликту существенный смысл. Эпические герои, даже те, кто вынуждены в силу обстоятельств покинуть свою страну, неизменно хранят верность родному краю и относятся к другим местам с подозрением и даже враждебностью. Победу греков над троянцами венчает разрушение азиатского города, странствия Улисса завершаются – и иначе и быть не могло – на Итаке, а изгнанник Эней бросает роскошный Карфаген и любовь Дидоны, чтобы построить в нищете новую Трою.

Правда, трагедия иногда ставит под сомнение верность законам града, чтобы утвердить верховенство законов божественных (самый известный пример – «Антигона»), но мир, который она представляет, остается замкнутым в стенах полиса. В отсутствие прямого вмешательства божеств человеческие законы обычно берут верх в трагическом сюжете, причем зачастую это происходит убедительно с моральной точки зрения (разве можно в «Филоктете» не заметить силу аргументов Улисса?). Более того, даже когда моральная сила божественных законов очевидна, как в «Антигоне», трагедия не защищает человеческую вселенную, которая превосходит полис, а приводит доводы в пользу града, который в своих пределах достигает истинного благородства за счет уважения к институту семьи. Ведь законы, во имя которых Антигона бросает вызов политическому порядку, суть не что иное, как предписания культа семьи, боги, которым она поклоняется, суть боги очага, а отказ от гражданских интересов провозглашается во имя прав рода. Отвергая абстрактное единство града, Антигона приносит свою жизнь в жертву позитивности кровных уз.

Эллинистический роман, напротив, отвергает и плотскую семью, и укорененность в граде. Воспитанная в Греции, Хариклея получает там имя и новую семью, но ее судьба не увязла там, как у Андромеды, которая прочно обосновалась в Аргосе и Тиринфе. Юная героиня легко покидает свободную страну, где она выросла, потому что божественный зов оказывается сильнее долга перед градом. Из трех персонажей, которых героиня именует «отцом», жизнью она обязана эфиопу Гидаспу, образованием – греку Хариклу, но свое призвание она получает от египтянина Каласирида, кочевого жреца Мемфиса. Ее истинное происхождение было небесным. В свою очередь, Теаген, уроженец Фессалии, потомок рода Ахилла, без колебаний покидает свою страну, чтобы последовать за своей возлюбленной в самое сердце Африки. Гнев Харикла и жителей Дельф, которые напрасно волнуются после тайного отъезд влюбленных, по сути, является комедийным сюжетом: комедией этого мира, к которому мы принадлежим лишь по умолчанию и лишь постольку, поскольку голос свыше еще не прозвучал.

Хотя открытие единого божества всегда сопровождалось ощущением того, что этот низменный мир – земля изгнания, и хотя победа истинного аскета заключается в отказе от мира, монотеистическая мысль не обязательно презирает земную родину. В Книге Исхода задолго до «Эфиопики» изображено оставление места рабства, непонятное блуждание по пустыне и открытие земли, обещанной Богом избранному народу. Рассказанная с точки зрения израильтян, история Моисея называет Египет, чужую и часто вражескую державу, землей изгнания, оставляя за Ханааном двойной статус родины, земной и небесной. Таким образом, Бог Израиля приносит своему народу и укоренение, и освобождение. В романе о Теагене и Хариклее герои без сожаления покидают греческий город, воображаемый очаг эллинской культуры, источник гордости и ностальгии для грекоязычных поселенцев, которые, подобно Гелиодору, жили по всему Средиземноморью под защитой Римской империи. Чтобы понять всю остроту ситуации, нужно было бы представить себе историю, родившуюся в еврейской диаспоре и описывающую Иерусалим как то самое место, из которого нужно бежать. Но для предопределенной пары ни место рождения, ни место цивилизации не имеют никакого влияния на истинное предназначение человека.

Огромный мир, открывающийся перед главными героями после того, как они оставляют свою семью и свой город, удивителен и враждебен. Опасности, через которые проходят герои, имеют ярко выраженный характер: море, взволнованное бурей, темные пещеры, Мемфис с его храмами, дворцами и тюрьмами, Сиена, охваченная страшной осадой. Эти описания, безусловно, перекликаются с картинами, прославленными эпической традицией. То же самое мы находим в «Энеиде»: описанные места (бурное море в первой песне, тихая бухта, где высаживается Эней, величественный Карфаген) вселяют страх и надежду в сердца троянцев. Но в героической поэзии герои реагируют на невзгоды и благополучие как подобает и в то же время наивно, как будто их удел – добровольно отвечать на множество вызовов. Можно сказать, что они живут наравне с другими племенами и с природой, в пространстве, населенном в равной степени множеством людей и богов. В политеистическом воображении многообразие мира, являющееся образом божественного многообразия, есть высшая и неизменная форма проявления Бытия. В греческом романе, напротив, камни преткновения, встречающиеся на пути молодой пары, помимо их особенностей, сливаются в единую идею – идею огромного несчастья, которое постоянно их преследует.

Несовершенство подлунного мира, однородного в своей враждебности к героям, тем не менее таит в себе множественность форм человеческой организации, которые читатель «Эфиопики», как и читатель «Повести о любви Херея и Каллирои» Харитона Афродизийского, должен постичь и оценить. Перипетии молодой пары, казалось бы управляемые случайностью, на самом деле раскрывают целую нравственную и политическую топологию. Действие романа начинается in medias res, когда группа разбойников, забредшая в устье Нила, обнаруживает на противоположном берегу пришвартованное судно, а рядом – несколько растерзанных тел. Единственная выжившая девушка, обладающая нечеловеческой красотой, сидит на скале неподалеку от места трагедии и созерцает лежащего перед ней раненого юношу (I, 1–2) [27]. Вдали от организованного общества, в окружении жестоких последствий дикой свободы, Хариклея и Теаген – а именно эти брошенные молодые люди, как вы уже догадались, являются главными героями этой истории – оплакивают свою любовь и свое невезение. На какое-то время они попадут в руки разбойников, не знающих иных чувств, кроме похоти и корысти. О событиях, приведших к кораблекрушению, читатель вскоре узнает из рассказа жреца Каласирида, на время разлученного со своими юными подопечными. В этом рассказе мы видим цивилизованную свободу Дельф, идеализированное воплощение греческого города, овеянного традициями, место пышных церемоний в честь Аполлона (II, 34–36; III, 1–4), которые приводят к встрече двух молодых людей. Город, со всей его свободой и традициями, тем не менее стоит на пути устремлений молодой пары. Семейные и гражданские традиции угрожают объединяющей их любви не меньше, если не больше, чем разбойники дельты Нила.

Прибыв после многочисленных перипетий в Мемфис, герои попадают под влияние дикой власти, самого одиозного из режимов. Рабыня своих прихотей Арсака, жена персидского сатрапа Египта Орундата, тиранит людей ради удовлетворения своих порочных страстей. Влюбленная в Теагена, она отвлекает институты, созданные для защиты общественного порядка, – правосудие, стражу, тюрьму – от их естественных функций и пытается силой добиться согласия юноши (VIII). В конце концов, запутавшись в собственных интригах, Арсака вынуждена отпустить молодую пару, которая после пребывания в лагере Орундата отправляется в Мероэ, столицу Эфиопии. Четвертый и последний режим – цивилизованная власть – будет установлен в Эфиопии на глазах у читателя в результате реформы и без того весьма великодушной монархии Гидаспа, настоящей противоположности тирании Арсаки. Подчиняясь законам и руководствуясь благоразумием, эфиопский монарх достигает подлинного совершенства, когда, уступив мольбам народа и сообществу жрецов, решает положить конец жестокой традиции человеческих жертвоприношений (X, 39). Несомненно, дикие режимы достойны презрения, но роман как бы говорит о том, что ни свобода, ни обычаи сами по себе не могут обеспечить человеческое счастье. Во-первых, порядок лучше свободы – доказательством тому служит решение грека Теагена остаться в Эфиопии, – во-вторых, просвещенное благочестие преобладает над уважением к обычаям, что подтверждается отменой жертвоприношений. Политическая система, характерная для монотеизма, – монархия, просвещенная жречеством, – предлагается читателю как идеал гражданского устройства.

К тому же политическая рефлексия проявляется лишь на втором плане произведения, в центре которого – любовь молодой пары. В этом выборе, по-видимому, сказывается родовая аномалия, поскольку тема пары, чья разделенная любовь противоречит планам их родителей, является квинтэссенцией комического. В основе «Эфиопики» (и еще более заметно в «Левкиппе и Клитофонте») присутствуют следы комического: уловки, ложные болезни, бегство влюбленных. Комические пары, однако, быстро возвращаются под отчий кров, чтобы смиренно попросить прощения: временное нарушение покоя, любовь к домашним комедиям (у Менандра, Плавта и Теренция) зарождается и свершается в крошечных масштабах домашнего очага. Представив на миг автономию пары, комедийная любовь направлена на их интеграцию в семью. Чувство, объединяющее Теагена и Хариклею, напротив, охватывает всю Вселенную: их страсть разрывает семейные узы, рушит городские врата и, открывая супругам их божественное происхождение, побуждает героев обрести мистическую родину.

Эта любовь, во имя которой герои отрываются от мира и отправляются на поиски истинного счастья, управляется идеалом целомудрия. Совершенное целомудрие героев (которые, живя рядом друг с другом, вдали от семьи и зачастую в самом благоприятном уединении, никогда не испытывают соблазна поддаться своим желаниям) обозначает, как уже не раз отмечалось, владение собой, необходимое условие разлуки с семьей и городом. Если импульсивные, капризные чувства влюбленных в комедии свидетельствуют о слабости и предвосхищают возвращение новой пары в отчий дом, то любовь эллинистического романа, свидетельствуя о силе героев, одновременно является устойчивым признаком независимости пары. Освободившись от первоначальной среды обитания, влюбленные используют целомудрие для утверждения своей приверженности идеальной норме, гарантирующей им превосходство над остальными людьми.

Целомудрие в паре продлевается отказом от соблазнов извне (следует, однако, отметить слабость мужского характера в «Левкиппе и Клитофонте»). Как и все герои эллинистических романов (в частности, Каллирое в «Херее и Каллирое»), Теаген и Хариклея наделены сверхъестественной красотой, видимым знаком божественного избрания, которая возбуждает вокруг них дурные желания, в частности страсть к наживе (у разбойников) и разврат (у Арсаки). Преследуемые низменными страстями, влюбленные остаются верными себе, постоянство является особой формой святости в миру: оно соединяет тела, потому что устремление к божественному уже соединило души. Именно в свете этого принципа следует понимать перипетии Каллирое в романе «Херей и Каллирое», каковые, на первый взгляд, противоречат требованию целомудрия. Разлученная с мужем, Каллирое сохраняет ему верность в чисто духовном смысле, хотя на деле ей приходится делить ложе с другим мужчиной. Ее злоключения, которые заканчиваются после воссоединения с мужем благодаря помощи богини Афродиты, напоминают судьбу изгнанной души, которая, будучи брошенной в низменный мир, вынуждена принять унижения плотского состояния, прежде чем обрести свой истинный дом.

Сильные, целомудренные и верные герои эллинистического романа к тому же несгибаемы. Кораблекрушения, плен, разлука с любимым человеком, преследования, тюрьма, пытки и костер не оказывают ни малейшего влияния на эти создания, которые ярче алмаза и тверже стали. Их любовь – это в некотором роде аллегория спасения, их стойкость во всех невзгодах – это форма их отделения от мира и избрания Богом. Бесконечная череда несчастий, выпадающих на долю молодых людей, открывает истинное лицо мира: долину слез, из которой надо бежать. Если эти несчастья делают их несгибаемыми, то именно потому, что по условиям их призвания они должны не смириться с миром, а отделиться от него. Подобно мудрым стоикам, надежно укрытым в своей внутренней цитадели, эти персонажи остаются бесстрастными перед лицом перемен и страданий. (Поэтому бессмысленно сожалеть, как это часто делается, об отсутствии психологической эволюции у героев эллинистических романов.)

Эта форма постоянства, конечно, отличается от той необычайной живости, которая отличает эпических героев. Экстравертные персонажи героических поэм существуют только в силу своих поступков, поэтому черты их характера – вспыльчивость Ахилла, хитрость Улисса, благочестие Энея – определяют то, как они выполняют свои задачи или планы. Лица героев трагедии несут на себе следы их ошибок и эксцессов: разочарованная гордыня Эдипа, гнев Клитемнестры, ненависть Электры. В эллинистическом романе, напротив, главные герои редко проявляют инициативу и по возможности избегают действий. Несомненно, поэтому эти герои воздержания практически не имеют специфических черт, их безмятежные лица и светящиеся глаза делают их похожими скорее на богов, чем на людей.

Схематизм, присущий этим добродетелям, напоминает схематизм героев волшебных сказок, также лишенных индивидуальности. Однако сколь правдоподобным ни казалось бы это сравнение с одной из самых архаичных повествовательных форм, оно обманчиво, поскольку при ближайшем рассмотрении герои греческого романа действительно демонстрируют зачатки нового свойства – внутреннего мира. Сопротивление, которое они оказывают капризам Фортуны, действительно, служит двоякой цели – любви и божественному избранию, что явно выводит их за пределы мира. Преодолевая внешние препятствия, несгибаемые влюбленные преследуют единственную цель – выжить и принять божественное призвание, так, словно многообразие проблем подлунного мира их ничуть не волнует. В конечном счете роман как бы говорит: театр видимого действия не имеет значения, и помимо столкновения с невзгодами, действительно монотонного, истинный смысл приключений в романе сводится к защите едва обозначенного внутреннего пространства – места любви, благочестия и уважения к нормам.

Таким образом, вселенная эллинистического романа разворачивается между двумя полюсами, которые пока остаются почти неописуемыми: уникальным божеством, отделенным от мира, и его непременным коррелятом – неприкосновенным пространством, сокрытым внутри человека. Безграничная мощь нового бога и несгибаемость человеческой души отражаются друг в друге, как будто эти две духовные инстанции заключили священный союз против разделяющих их сил: в данном случае материальной вселенной и человеческого общества. Благодаря этому союзу предопределенная пара перестает быть частью здешнего мира, и взгляд, который они бросают на царство порождения и тления, так же спокоен и холоден, как взгляд божества. А поскольку этот взгляд рассматривает ход мира под новым углом – sub specie divinitatis, – то неудивительно, что особенностью творения, которое поражает его больше всего, отныне будет случайность бытия.

Таким образом, мир, где царит непредвиденность, является одним из привилегированных объектов эллинистических романов, но вовсе не потому, что их авторы страдают отсутствием воображения или не способны понять устройство мира во всем богатстве его категорий. Выше мы видели, что в действительности репрезентация этих категорий в «Эфиопике» – в данном случае политических режимов – весьма дифференцирована, как будто автор хотел возвеличить живое многообразие мира на заднем плане произведения, чтобы тут же принизить его, а первый план отвести для возвышенного призвания героев. Для неосведомленного читателя приключения романных героев вполне могут показаться монотонной чередой сменяющих друг друга эпизодов, которые можно было бы продолжать до бесконечности, своего рода нулевой степенью фабулы, неумело усиленной циклическими возвратами и увенчанной явной невозможностью завершения. Формалистская критика объясняла тему путешествия, столь распространенную в эллинистических романах, простой необходимостью мотивировать «нанизывание» эпизодов [28]. Вырывая друг у друга героиню романа, пираты как бы нагнетают «саспенс», а корабли, попавшие в шторм, постоянно плывут не туда, куда нужно, обеспечивая наивное, но приятное продолжение приключений героев. Эти гипотезы, опираясь на наличие формальных показателей, на самом деле затушевывают связи между формальной структурой и видением мира, выраженным в романе. На самом деле череда приключений отражает принципы, определяющие вселенную романа: первая встреча и окончательное воссоединение влюбленных часто происходят во время народных празднеств в честь богов, поскольку божественная любовь освящает любовь мирскую, а переход через земную пустыню предполагает череду сцен дикости и несправедливости людей, чтобы пара поняла тщетность мира, подвластного Фортуне.

Правда, сам порядок, в котором герои переживают свои злоключения, не всегда мотивирован. Действие «Эфиопики» начинается in medias res, на берегу Нила, а неожиданные повороты рассказываемой истории подчеркивают кажущуюся беспорядочность сюжета. Повествование вполне могло начаться в мемфисской тюрьме, Хариклея и Теаген могли попасть в руки разбойников после эпизода при дворе Арсаки или же претерпеть множество других жестокостей, прежде чем добраться до Мероэ в Эфиопии. Но нельзя упускать из виду, что порядок рассказываемых эпизодов зависит от задействованной в романе антропологии. Именно эта антропология и требует определенного беспорядка, нестабильности в череде эпизодов. Отнюдь не представляя собой примитивную форму интриги, «вереница» эпизодов на самом деле является продуктом достаточно глубокого размышления о природе судьбы. Доказательством тому служит то, что в более древних повествовательных жанрах – мифах, чудесных сказках, героических поэмах – сюжет, экономно используя эпизоды, стремится прежде всего подчеркнуть со стороны действующих лиц связь между действием и его причиной, а со стороны окружающего их мира – глубинную мотивированность их судьбы. Экономия эпизодов подчеркивает прочность этих связей и доказательность этой мотивации. Эдип убивает своего отца, потому что должен выжить; его падение, предрешенное богами, напоминает людям, что их самые оправданные поступки могут втайне нарушить космический порядок. Герой волшебной сказки убивает дракона, чтобы спасти королевскую дочь, и женится на ней, потому что высокие деяния в конце концов должны быть вознаграждены. Ахилл снова берет в руки оружие, чтобы отомстить за смерть Патрокла; взятие Трои – наказание за похищение Елены. Одним словом, эти сюжеты рассказывают о последовательности Фортуны. Чтобы доказать непоследовательность Фортуны, в романе нужна длинная вереница эпизодов, связанных между собой случайными узами.

Более того, открытие относительно случайного характера человеческой судьбы является поздним и значительным достижением мысли. Понимание того, что человеческие действия и их плоды не мотивированы во всех деталях, предполагает космологию, освободившуюся от примитивной потребности, – воплощенной в политеистической мифологии, – прикреплять к каждому событию обоснования как локального, так и космического характера. В политеистической системе каждое явление и каждое событие порождают объяснение ad hoc, маленький миф, драматизирующий локальное действие специализированного божества. (Кстати, эта особенность политеистического мышления является объектом столь же легкой, сколь и оправданной иронии в сочинении «О граде Божьем» святого Августина.) Обширное присутствие случайности в изображении земной судьбы предполагает двойную веру: в существование вселенской гармонии, бесконечно превосходящей видимую последовательность событий, и в то, что, постигнув суетность последней, человек может получить доступ к божественной мудрости. Длинная череда приключений романной пары как раз и наполняет содержанием это двойное восприятие: вереница эпизодов, слабо связанных между собой и произвольно повторяющихся, обнажает логическую бедность подлунного мира и предостерегает читателя от ложной последовательности, проповедуемой мифами, сказками и эпосом.

Но это еще не всё. Если на первом уровне греческий роман расценивает подлунный мир как нелогичный, не поддающийся причинности и подверженный случайности, то на втором уровне множество кажущихся случайными эпизодов, отделяющих встречу героев от их конечного союза, при ближайшем рассмотрении оказывается способным подчиняться порядку. Рассмотренный выше пример политических режимов, присутствующих в «Эфиопике», показывает, что этот порядок образует скорее таксономию, чем причинно-следственную систему. За бурями, разбойниками, войнами и тиранами, преследующими пару влюбленных, возникает стройная политическая теория, которая в конечном итоге объясняет и поведение различных групп персонажей, и земной смысл путешествия героев. Неумелость разбойников и жестокость Арсаки вполне могут не иметь реальной сюжетной подоплеки, их объяснение кроется в абстрактных идеях – дикой свободе, диком порядке, – которые присущи различным персонажам. Иными словами, смысл событий не задается каждый раз в отдельности, но в их подаче четко прослеживается направление абстрактных сил, которые их направляют. Эллинистический роман – это спекулятивный жанр.

Наконец, на третьем уровне рефлексии контраст между случайным характером описываемых событий и организующих их сеткой абстрактных категорий подчеркивает разницу между непосредственной перспективой действующих лиц, которые, проходя свой жизненный путь, подвергаются непредсказуемым испытаниям судьбы, и размышлениями о смысле событий после их свершения. Произвольно соединяя эпизоды, накапливая превратности судьбы, эллинистический роман стремится передать неожиданность жизни, переживаемую самими героями в настоящем, когда невозможно предугадать, что произойдет дальше. Это подтверждает наблюдение о том, что стойкость героев перед лицом превратностей судьбы свидетельствует о появлении внутри человека незыблемого пространства, зародыша внутреннего мира. Случайности фортуны, используя всё еще наивные средства, порождают зачатки субъективной перспективы. Наивными они являются постольку, поскольку неожиданность жизни и невозможность предугадать будущее – чувства, свойственные только участникам действия, – объективируются, так сказать, материализуются в немыслимой последовательности театральных ходов, составляющих ткань сюжета. Подобно тому как на некоторых византийских фресках размеры персонажей определяются их иерархической значимостью, а не положением по отношению к зрителю, в греческом романе преувеличивается непредсказуемость эпизодов, чтобы подчеркнуть загадочность ближайшего будущего. После того как беспокойство, вызванное этой тайной, объективируется – и, стало быть, снимается, – становится возможным изобразить героев во всей силе их стоицизма.

Укорененность героя и сила нормы. Рыцарский роман

В простой, но убедительной антропологии эллинистического романа единое божество объединяется с парой предопределенных влюбленных и направляет их в противостоянии капризам Фортуны. Видимый мир, абстрактный порядок которого очевиден только читателю, предстает перед героями беспорядочным и враждебным, и их целью становится вырваться из него и найти убежище в истинном духовном отечестве. Это видение, плод эллинистической цивилизации, давно достигшей своей зрелости, включает в себя размышления о союзе между самостью и божеством, о единстве подлунного мира и о постоянстве индивидуального. Воспринимая свой внутренний мир как неприступную цитадель, герои уединяются в нем, чтобы противостоять как собственным порывам, так и превратностям мира. Любовь, добродетель и благочестие отвлекают их от действия.

По сравнению с этими совершенными и вечно бегущими существами герои рыцарских романов, движимые неиссякаемой энергией и физической силой, кажутся вылепленными из той же глины, что и архаичные убийцы чудовищ, прославленные политеистической мифологией. Подобно им, странствующие рыцари из стихотворных романов Кретьена де Труа и Вольфрама фон Эшенбаха, как и рыцари из прозаических романов (от «Мерлина» и «Поисков Грааля» до поздних шедевров «Тирана Белого» и «Амадиса Гальского»), бросаются в самое сердце мира, участвуют в любом противостоянии и готовы рисковать жизнью по малейшему поводу. Эти сильные, импульсивные существа, не желающие отстраняться от происходящего вокруг, несомненно, являются продуктом общества, более близкого к своим героическим истокам, чем поздняя эллинистическая цивилизация, в которой родились «Херей и Каллироя» и «Эфиопика».

Но это уже не тот дикий мир, по которому бродили примитивные истребители драконов, и не эпическое основание и разрушение королевств. Хотя земля, населенная этими рыцарями, по-прежнему усеяна чудесами (феи, гномы, великаны, волшебники, заколдованные персонажи, чудодейственные фонтаны, опасные гробницы), она уже разделена на королевства, покрыта прекрасными городами и роскошными замками и, главное, управляется неписаным, но непреложным порядком. Если истребители драконов, прославленные в греческой мифологии и волшебных сказках, происходят из всех слоев общества и обретают славу, сокрушая земных чудовищ, то рыцари романа, представляющие более поздний героический период, принадлежат к касте потомственных героев, доблесть которых возрастает пропорционально достоинству их рождения. Их роль, которую они играют повсюду, где пребывают, заключается в защите морального порядка от его человеческих противников: угнетателей слабых и обвинителей невинных. В мире, где волшебство и блеск соседствуют с вероломством и беспорядком, каждый рыцарь воплощает в себе величие неписаного закона.

Для иллюстрации этой формы вымышленной вселенной я выбрал «Амадиса Гальского» (произведение, приписываемое Родригесу де Монтальво и опубликованное около 1508 года) и сделал это по двум причинам [29]. Во-первых, относясь к позднему поколению рыцарских романов, «Амадис…» во многих отношениях подводит итог жанра, подхватывая и развивая идеи более ранних произведений. Правда, некоторые черты, отличающие стихотворные романы, здесь отсутствуют – например, столь часто встречающаяся у Кретьена де Труа тема загадочного недостатка, подрывающего силы героя: забвение долга в «Эреке и Эниде», вероломство в «Рыцаре телеги», медлительность ума в «Персевале, или Повести о Граале». Но несмотря на этот недостаток, «Амадис…» с удивительной точностью трактует основные рыцарские темы. Во-вторых, в отличие от старых средневековых романов и именно в силу своей поздней датировки «Амадис…» широко читался и ценился вплоть до XVIII века, играя двойную роль образца для подражания и отталкивания для многих романов Нового времени. Остается только сожалеть, что наш век, нечувствительный к очарованию этого великого произведения, исключил его из пантеона классических текстов, как будто широта и разнообразие его композиции, столь ценимые его бесчисленными почитателями в XVI и XVII веках (не в последнюю очередь Сервантесом), обязательно должны шокировать современного читателя, привыкшего к построениям, рассчитанным по другим принципам. Неоклассическая эстетика оценивала в тех же терминах старые соборы с их римским хором, готическим трансептом и барочным амвоном, презирая их варварскую неправильность. Спору нет, «Амадис…» почти без всякого перехода соединяет разнородные массивы текста, несомненно принадлежащие разным авторам: первая часть произведения, посвященная воинскому воспитанию героя, почти не похожа на вторую, повествующую о любовных невзгодах рыцаря, и еще меньше на две последние части, тон и мораль которых ставят под сомнение древний рыцарский дух. Тем не менее весь этот ансамбль, подобно огромным святилищам, строящимся на протяжении веков, излучает внушительное единство вдохновения.

Это единство основано не на успешности решения, а на постоянстве проблемы. Как и эллинистический роман, но на основе иных данных, рыцарский роман стремится найти равновесие между вызовом, который бросает человеку окружающая среда, индивидуальным ответом на этот вызов и трансцендентным авторитетом, который оправдывает этот ответ. Но если в эллинистическом романе герои при поддержке божества отвергают подлунный мир как место непредвиденности, то в рыцарских повестях в целом и в «Амадисе…» в частности герои любят этот мир, населяют его и противостоят ему, чтобы навязать ему вполне человеческую справедливость.

Менее зависимый от монотеистической концепции мира, чем эллинистический роман, рыцарский роман отводит христианскому божеству лишь декоративное место в недосягаемых вершинах мироздания. Одухотворение легенды о короле Артуре, заметное в прозаических произведениях, приписываемых Роберу де Борону, а также в «Повести о Граале», происходило, так сказать, извне и вопреки тем чертам, которые отличают рыцарские романы. Сверхъестественные элементы, характерные для этих романов, больше напоминают волшебство и в «Амадисе…» представлены в виде таких персонажей, как чародейка Урганда Неузнаваемая – сказочное существо, которое путешествует по морям на пламенной галере, окруженной блуждающими огоньками, и восхищает персонажей своими сивиллиными пророчествами, – или сказочные существа со звучными именами Фамонгомадан, Катардак, Мандафабул, чернокнижник Аркалаус, Ардан Кьенлион, которые время от времени нарушают покой королевства. Однако чудесное не находится в центре действия, и судьба странствующих рыцарей не определяется (как в случае с истребителями драконов в народных сказках) исключительно магическими силами, которые им помогают или мешают.

Рыцарь путешествует по миру и противостоит ему, опираясь прежде всего на строгость норм, которых он придерживается. Не имея прямой связи с трансцендентным божеством и не полагаясь только на помощь волшебства, рыцарь реагирует на беспорядок мира, полагаясь на собственные силы, которые он расходует в соответствии со свободно принятыми законами чести и куртуазности. Героическая индивидуальность рыцаря не отождествляется ни с правилами жертвенного мужества (ведь рыцари не выполняют работу «козлов отпущения», плодом которой было бы длительное примирение общества), ни с правилами взаимности – системы, в которой совместная жизнь основана на обмене дарами. Ибо, хотя рыцарские подвиги, безусловно, являются дарами – дарами крови и жизни, – эти дары, отнюдь не скрывающие в конечном счете утилитарного смысла, воплощают безусловную преданность справедливости [30]. Именно поэтому рациональная, великодушная и непререкаемая норма, которой следуют рыцари, требует активной встречи с миром, а не союза с божеством, требует солидарности с другими членами общества, а не преданности личному спасению. Однако неявный вопрос, проходящий через все рыцарские романы, в том числе и через «Амадиса…», заключается в том, позволяет ли идеальная строгость этой нормы развернуться индивидуальной судьбе. «Амадис Гальский» предлагает три последовательных ответа на этот вопрос.

В первой книге, где под знаменем рыцарского долга разворачивается бурная деятельность, изображено децентрализованное общество, где власть осуществляется вдали от монарха сеньорами, контролирующими каждый свой регион. Согласно идеалу, определяющему эту систему, долг сильных – защищать слабость, долг счастливых – облегчать несчастье, а долг добросовестных людей – противостоять злодеяниям. Однако применение этого идеала к реальности социальных отношений остается проблематичным, поскольку в отсутствие постоянного центрального контроля порядок зависит от добровольного соблюдения сильными мира сего норм справедливости. Но человеческая злоба постоянно порождает злоупотребления и разжигает очаги насилия. Странствующие рыцари бороздят просторы страны, чтобы погасить эти очаги и навязать, всегда в недостаточной степени, верховенство закона. Если верно, что локальный и ограниченный характер преступных деяний позволяет быстро поправить дело, это всегда происходит несогласованно, по частям, и поэтому никогда не может быть ни решающей битвы, ни окончательного восстановления порядка. В рыцарских романах ничто не происходит столь часто и ничто так быстро не мобилизует героев, как всплеск насилия и неправедности, как будто бы общей темой этих романов была одновременно необходимость и уязвимость социальных связей.

Поэтому норма, которую рыцари стремятся сохранить, рискуя жизнью, находится под постоянной угрозой, а воплощение этой угрозы в жизнь называется приключением. Днем и ночью, в своих замках, за круглым столом, в дороге, рыцари находятся начеку, ожидая, что кто-то позовет их на помощь. Как только они узнают, что вновь разгорелся очаг насилия и несправедливости, их долг, превалирующий над всеми остальными желаниями и обязанностями, состоит в том, чтобы действовать без промедления и лично. Если кто-то пришел просить его о помощи, рыцарь обязан в силу своей клятвы немедленно оставить друзей, семью и сюзерена, вырваться из объятий любимой, сесть на коня и отправиться в бой. Строгость этого обязательства имеет двоякий характер: во-первых, речь идет о чести рыцаря, которую навсегда запятнает малейшая трусость. Но речь идет и о более таинственных и обязательных отношениях, которые устанавливаются между рыцарем и приключением: в силу тайного решения судьбы каждое приключение принадлежит конкретному рыцарю, который один только должен и может его совершить.

Таким образом, в действии рыцарского романа сталкиваются два взаимодополняющих повествования: с одной стороны, основные события жизни главного героя – рождение, воспитание, посвящение в рыцари, любовные отношения, успех у короля – а с другой стороны, бесчисленные циклы приключений, которые начинаются и заканчиваются между этими основными моментами, причем это раздвоение не нарушает гармонии между призванием рыцаря и его индивидуальной судьбой. В первой книге «Амадиса…», напротив, следя за стремительной чередой приключений, читатель порой воспринимает очень медленную историю любовной связи юного Амадиса с Орианой, дочерью короля Лисуарте, как прерывание приключенческого движения повествования. Вес второстепенных подвигов ничуть не уступает весу основного действия, и между интегративным сюжетом, включающим основные моменты жизни героя и его соратников, и множественностью приключений, отведенных герою, устанавливается своеобразный баланс, направляющий внимание читателя то к глобальному замыслу романа, то к кружеву эпизодических циклов.

Эпизодический и повторяющийся характер рыцарских романов обусловлен, таким образом, принципом, совершенно отличным от того, по которому множатся эпизоды эллинистического романа. Если в «Эфиопике» череда случайных на первый взгляд приключений в конечном счете означает разрыв между земным миром и душой, преданной своей любви и своему богу, то в первой книге «Амадиса Гальского» бесконечные испытания, выпадающие на долю героя и его соратников, закрепляют прочный союз между этими персонажами и огромным миром, который они бесконечно пытаются сохранить во имя нравственной нормы, управляющей общей жизнью. Пример вражды Амадиса и жестокого владельца замка Дардана («Амадис Гальский», I, 24) хорошо иллюстрирует вовлеченность рыцарей в мирские дела и обязательную идеальность отстаиваемых ими норм. Заблудившись ночью в незнакомой стране, Амадис стучится в дверь замка и просит ночлега. Владелец замка по имени Дардан отказывается открыть дверь, насмехается над Амадисом и, что еще хуже, отказывается от предложения сразиться. Поскольку законы чести и благожелательности составляют единое целое, то от рыцаря, добровольно пренебрегающего гостеприимством, всегда можно ожидать несправедливого отношения к тем, кто от него зависит. И действительно, каждый раз, когда злой владелец замка оказывается побежденным или убитым странствующим рыцарем, последний обнаруживает множество невинных узников, стонущих в подземельях замка. В данном случае мы узнаем, что Дардан, желая добиться расположения одной девушки, преследует, по ее просьбе, ни в чем не повинную мачеху. Это новое нарушение справедливости (сильный должен защищать слабого, а мужчина – одинокую женщину) дает Амадису возможность и отомстить, и улучшить ход событий в мире, наказав злодея. Он вызывает Дардана на кровавый поединок и, победив его перед всем двором короля Лисуарте, дарует ему прощение.

Но девушка, попросившая Дардана преследовать ее невинную мачеху, без колебаний бросает своего рыцаря и предлагает себя Амадису, победителю турнира. Таким образом, Дардан терпит то беззаконие, которое совершил по отношению к другим: гонителя слабых тотчас предают, как только он оказывается в положении слабого. Дардан – один из тех редких злодеев, которые, будучи вынуждены задуматься, сами постигают нравственную природу социальных связей. Великодушие его противника проливает новый свет на недостатки тех максим, которым он следовал. Он понимает, что неблагодарность (а этот термин в более широком смысле относится к любому нарушению справедливости) не менее губительна для того, кто ее совершает, чем для того, кто является ее жертвой. В отчаянии он кончает жизнь самоубийством.

Несмотря на все усилия, идеал, отстаиваемый рыцарями, не может привести к сколько-нибудь прочным изменениям ту бурную и жестокую среду, в которой они живут, и не случайно в первой книге «Амадиса…» эта среда представлена огромным лесом, пересеченным тысячей тропинок, усеянным полянами и имеющим запутанную топографию. Кишащий злодеями, которые вероломно нападают на добрых рыцарей и пленяют девиц, этот лес – настоящая ярмарка жестокости – наполнен криками и стонами, изобилует мертвецами и похоронными процессиями. Король и его рыцари, опираясь на спорадическое присутствие слабо организованного христианства, представители которого почти всегда являются не священнослужителями, а затерянными в лесных дебрях аскетами, едва одерживают верх в изнурительной борьбе со множеством коварных и изобретательных врагов.

Аллегория леса представляет собой наиболее очевидную трудность рыцарства: норма может быть предельно ясной, но мир остается кровавым лабиринтом. Именно поэтому рыцари знают свой долг, но почти всегда сбиваются с правильного пути. Совесть молниеносно различает максимы, которым она должна подчиняться, но когда нужно ориентироваться среди тропок этого мира, эти доблестные рыцари нуждаются в подсказках оруженосцев, девиц и лесничих. Более того, нормы, которые они берутся отстаивать, какими бы четкими они ни были, отличаются странным противоречием. В эллинистическом романе любовь, во имя которой главные герои отвергают мир, вдохновляется божеством: персонажи апеллируют к принципам, сфера действия которых простирается бесконечно далеко за пределы видимой вселенной. Рыцарский же идеал предполагает существование закона, который одновременно является уделом людей, поскольку только преданность рыцарей гарантирует его соблюдение, и приходит извне, поскольку рыцари проецируют его на людей как бы сверху, с авторитетом настоящих божеств-покровителей. Это хорошо понимают и король, и народ, прославляя рыцарей как сверхчеловеческих существ, одно присутствие которых предвещает победу добра. Но природа этого превосходства так и не проясняется.

Конфликт между трансцендентностью нормативного идеала и человечностью героев, на которых он основан, воспроизводится в конфликте любви, который составляет тему второй книги «Амадиса…». Здесь вопрос об индивидуальной судьбе переплетается с вопросом о долге куртуазности. В определенном смысле рыцарскому долгу легко следовать, поскольку вызовы, заставляющие его исполнять, приходят извне, и рыцарю, чтобы ответить на них, достаточно быстро обратиться к краткому перечню принципов. Любовные вызовы, напротив, подвергают испытанию взаимную преданность и доверие влюбленных, любовь которых не была предрешена божеством на веки вечные, как в эллинистических романах, а стала результатом добровольного выбора обоих партнеров. (Если страсть к прелюбодеянию Ланселота и Тристана и является исключением из этого правила, то лишь потому, что она неправедна по своей природе, и настоящий рыцарь не мог добровольно ей предаться.) Но может ли столь совершенное чувство возникнуть в человеческом сердце? Прекрасная Ориана сомневается в этом. Подозреваемый без всякой причины, Амадис доведен до отчаяния, но, смирившись с немилостью, он выбирает изгнание в лесной чаще у святого отшельника Насиано. Самый совершенный воин в мире должен безоговорочно подчиниться власти своей возлюбленной, даже если ее приказы кажутся своевольными, не имея права ни оправдываться, ни тем более бунтовать, по той веской причине, что власть дамы напрямую влияет на воинские качества главного героя и что без квазиастрального влияния Орианы Амадис таинственным образом лишается своей доблести. Вся сила и независимость Амадиса, говорится во второй книге, проистекает из его любви.

Получившаяся фигура страдает противоречием, подобным тому, которое затрагивает идеал рыцарства. С одной стороны, образ прекрасной Орианы – это образ настоящего божества, к которому Амадис обращается в трудную минуту, но с другой стороны, их любовь свободна от внешнего влияния, так как влюбленные соединяются в браке по собственной инициативе, не спрашивая ничьих советов. Точно так же как Амадис в роли рыцаря является одновременно и соратником по оружию, и воплощением трансцендентной нормы, так и Ориана занимает одновременно позицию возлюбленной внутри пары и божества вне пары, которое доминирует и защищает возлюбленного. Она гарантирует силу воина, предоставляя ему точку идеальности, на которую он может ориентироваться в своих стремлениях, и в то же время, тайно предлагая себя Амадису, она закрепляет независимость пары по отношению к любому авторитету.

Эта двойная роль, отведенная рыцарю и его даме, содержит очевидный дисбаланс: наделение их трансцендентным авторитетом, требующим, чтобы они выполняли задачи, которые выпадают на их долю в жизни общества и супружеской пары, означает, с одной стороны, включение их в круг земных приключений, где они, как люди, подвержены невзгодам и желаниям, тогда как с другой – проецирование пары на небесную орбиту, откуда рыцарь и дама, непобедимые и неподкупные, влияют на судьбы своих ближних. Злодеи падают от меча героя, который воздействует на окружающую среду и как партнер по социальному порядку, и как живое воплощение нормы. Точно так же рыцари безропотно подчиняются воле своих дам, потому что те господствуют над ними в двух смыслах: как объекты желания и как производительницы идеальности. Таким образом, источник трансцендентного авторитета оказывается в самом сердце человеческого общества и, симметрично, в самом сердце влюбленной пары: подобно возвеличиванию сверхчеловеческой силы рыцарей, обожествление дамы представляет собой столь же мощное средство производства трансцендентности с помощью ингредиентов, природа которых является чисто человеческой. В этом смысле, помимо символической асимметрии, куртуазная любовь сочетается с нормами рыцарства, создавая идеальность, ограниченную рамками человеческого мира.

После жестокости феодального начала и сладости любви второй книги роман переходит к поистине грандиозному описанию масштабных конфликтов между королем Лисуарте, которого время превратило в тирана, и его разочарованными рыцарями. На смену рыцарскому долгу и долгу куртуазности приходит долг мятежа. Император Рима Патин, отличающийся полным отсутствием куртуазности, влюбляется в Ориану и просит ее руки. Ориана, тайно состоящая в браке с Амадисом, приходит в ужас, но ее отец король Лисуарте, польщенный надеждой союза с Римом, отдает претенденту руку своей дочери. Решение короля глубоко оскорбительно для его рыцарей, чьи принципы требовали уважения к воле дамы. Возникает масштабный вооруженный конфликт с участием всех европейских держав. Мы уже далеки от множественности эпизодов первой части с ее жестокими и быстротечными приключениями. Став политиками, Амадис и Лисуарте отправляют послов к дружественным дворам с просьбой о поддержке. Постепенно формируются две огромные коалиции рыцарей, а третья армия, собранная колдуном Аркалаусом и экзотическим королем Аравии, ждет исхода противостояния, чтобы напасть на победителя и обеспечить себе всеобщее господство. Амадис, конечно же, побеждает в битве, отшельник Насиано договаривается о мире, армия короля Аравии, изменив стратегию, набрасывается на ослабленные войска Лисуарте, и Амадис бросается на выручку своему бывшему сопернику. Теперь, став королем, Амадис должен уступить пальму приключений своему сыну Эспландиану.

Вместе со сменой атмосферы воображаемая топография претерпевает значительную метаморфозу, которая проходит через всю третью и четвертую книги: кельтские королевства с их неопределенной географией, погруженные в дикость и едва защищенные своими далекими столицами, теперь становятся частью более широкого мира, гордящегося своим славным прошлым и роскошными памятниками. Пространство, которое Амадис пересекает под именем Сумрачного Красавца, а в третьей книге – Рыцаря Льва, – это воображаемая Европа, простирающаяся от Англии и Галлии до Римской и Константинопольской империй, древних центров мира и светочей цивилизации. В этом пространстве индивидуальная судьба Амадиса отныне становится судьбой политического героя, обладающего новой мудростью и новым искусством убеждения. Величественный ритм второй половины «Амадиса…», особенно четвертой книги, обусловлен не только неторопливостью сюжета и практически полным исчезновением эпизодических циклов, но и частотой поучительных рассуждений, украшающих действие. В первой книге защита слабых и гонимых была самоочевидна; во второй книге долг куртуазности удалил Амадиса от людей и заставил его размышлять в одиночестве; здесь же противодействие разложению политической власти должно опираться на дискурсивный разум: долг мятежа взывает к необходимости красноречия. Противоречие между строгостью трансцендентной нормы и человечностью тех, кто ее воплощает, разрешается: герои превращаются в ораторов, а архаичные рыцари учатся владеть языком мудрости и умеренности. Мы знаем, что это преобразование дискурсивных нравов имело значительные последствия. Опубликованный в 1559 году «Тезаурус книг Амадиса» – сборник речей на все случаи жизни, взятых из французского перевода романа, – переиздавался около двадцати раз, а также был переведен на английский и немецкий языки. Таким образом, рыцарский дух, обогащенный риторикой эпохи Возрождения, был поставлен на службу гуманистической образованности.

Сомнительное совершенство. Пасторальный роман

Пастораль происходит не из семьи, к которой принадлежит рыцарский или античный роман. Первый в своем роде роман Лонга «Дафнис и Хлоя» – это произведение небольшого масштаба, местом действия которого является скромная деревушка, а не вся известная вселенная; герои не пытаются бросить вызов окружающему миру, а стремятся стать его частью. Если греческие и рыцарские романы представляют собой обширную политическую механику, иногда имеющую религиозный подтекст, то история молодых пастуха и пастушки следует прямой линии их любовного увлечения. В то время как основой фабулы старых приключенческих романов является неожиданность, в маленьком пасторальном романе она практически отсутствует. Наконец, если в идеалистических романах тон серьезен, статус героев высок, а их мораль безупречна, то у Лонга шутливый стиль благодушно описывает приветливых деревенских жителей, поведение которых зачастую не отличается благопристойностью. Подобно персонажам благородной комедии, эти пастухи живут в благодати идиллической любви, счастливом открытии уравновешенной чувственности и неприятии жестокости и грубости. Позднее, в эпоху Возрождения, в «Аркадии» Яккопо Саннадзаро (1501) и в «Диане» Хорхе де Монтемайора (1559) к этой тематике нерешительного, грациозного взросления добавляется нота меланхолии. Проникнутые лиризмом, эти произведения наследуют и эклогам Вергилия, и элегическому стилю «Героид» Овидия. Что касается драматических пасторалей «Аминты» Тассо (1573) и «Верного пастуха» Гварини (1590), то они предлагают гораздо более волнующие определения дикарства, которое они отождествляют со звериной чувственностью и, соответственно, что вполне может быть отголоском «Эфиопики», с первобытным обычаем человеческого жертвоприношения.

Тем не менее пастораль испытала глубокое влияние эллинистических и рыцарских романов. «Аркадия» сэра Филипа Сидни (1580) и «Астрея» Оноре д’Юрфе (1607–1627) предлагают широкий синтез меланхолической элегантности пасторали с пафосом и идеализирующей силой приключенческих романов: постепенное открытие себя через любовь сочетается в них с энергичным утверждением трансцендентного идеала. В этом смысле «Астрея» – не просто пастораль, а оригинальный синтез режима идеальности, управляющего судьбой несгибаемых героев, и ощущения хрупкости человека, восходящего к пасторали.

Как и в эллинистическом романе, миром «Астреи» управляет любовь. Согласно неоплатонической доктрине, лежащей в основе произведения, любовь задает мирозданию фундаментальный закон, служащий одновременно причиной сотворения всех существ и нормой, регулирующей их разделение в соответствии с многообразием их сущностей. Автор этого генезиса, учит первосвященник Адамас, «великий Таутатес, < … > из любви создал всю эту вселенную и из любви поддерживает ее». Среди вещей неодушевленных любовь называется симпатией – в смысле алхимического сродства, – животным известно стремление к продолжению своего вида, и, наконец, в принципе человек должен любить «Бога в его творениях и творения его в Боге» [31].

Существует несколько разновидностей человеческой любви, и если большинство персонажей, зная, что душа совершеннее тела, любят по духу, а не по плоти, то некоторые довольствуются несовершенной любовью к хрупкой и мимолетной красоте тел. Просвещенные влюбленные, как пастух Сильвандр, считают чувственную любовь невозможной: «< … > ведь у того, кто любит, нет более сильного желания, чем быть любимым тем, что любишь; но разве не может тот, кто любит только тело, быть любимым им, тем паче что любовь может быть только в душе?» Подобно Пигмалиону, чувственные существа влюблены в мрамор. Кроме того, если бы любимый был мертв, любили бы мы его тело? Трудно сказать, отвечает непостоянный и чувственный Гилас, но одно несомненно: если бы у любимого существа не было тела, Гилас не любил бы его, поскольку это тело – «самое прекрасное и совершенное произведение богов» [32]. Поскольку космическая сила Эроса, прежде чем отлить вселенную в форму множественности, высвобождает непреодолимую творческую энергию, неудивительно, что его работа сбивает с толку самых слабых среди смертных, в том числе и пастуха Гиласа, который не может защититься от переизбытка красоты и эротической энергии, наполняющих мир, переизбытка, который он наивно воспринимает через количество: «Когда я начинаю любить даму, – заявляет он, – я сразу же смотрю, насколько она красива < … >. И вдруг я создаю в своей душе груду любви, равную цене и ценности, что в ней есть, а когда я люблю, я становлюсь зависимым от этой груды любви, и когда я использую ее всю на службу той, для которой я ее накапливал, у меня ничего для нее не остается» [33].

По отношению к Гиласу остальные персонажи (Селадон, Астрея, Сильвандр, Диана, Линдамор, Галатея, Эргаст, Леонида) фиксируют свое желание на одном объекте, от которого они могут отвернуться лишь с большим трудом. Но хотя все эти пары постоянны, они координируются некоей иерархией. Галатее и Леониде не хватает предусмотрительности и самообладания, и они влюбляются в Селадона, не успев найти (или вновь обрести) своих истинных спутников жизни. Диана, более постоянная, но недостаточно верящая в силу симпатии, долго сопротивляется любви Сильвандра. Только Селадон и Астрея, осознавшие, что любят друг друга, еще в начале романа, без труда признаются друг другу в своих чувствах и сохраняют верность в любви. Значит ли это, что они – совершенная пара? Это далеко не так.

Сюжет романа разворачивается вокруг недоразумения, разлучающего лучшую пару, недоразумения, легкомысленность которого подчеркивает хрупкость любовных отношений. Живущие на берегу Линьона в счастливом краю Форе пастух и пастушка Селадон и Астрея пообещали себя друг другу, несмотря на вражду, разделяющую их семьи. Как и положено влюбленным в комедии, им приходится хранить свою привязанность в тайне, и, чтобы ввести в заблуждение окружающих, Астрея требует, чтобы Селадон ухаживал за пастушкой Аминтой. Молодой человек соглашается, несмотря на то что ему не нравится эта хитрость. Пастух Семир, также влюбленный в Астрею, придумывает план, как разлучить ее с другом, и убеждает ее, что он действительно влюблен в Аминту. В порыве ревности Астрея навсегда прогоняет от себя Селадона. В отчаянии юноша бросается в Линьон. Случайно спасшись, он скрывается в лесу, а Астрея, считая его погибшим, горько сожалеет о своем поступке. Самая достойная любовь, та, что посвящает себя не телу, а душе, которая всегда придает любимому объекту новые совершенства, та, что подчиняется законам всеобщей симпатии и не стесняется признать и принять себя таковой, – эта возвышенная любовь с первых же страниц романа оказывается столь же подверженной капризам, как и самые переменчивые и мимолетные чувства. Законом, управляющим миром «Астреи», да и всего мира пасторали, является неизбежное несоответствие между любовным идеалом и поведением влюбленных.

Поэтому действие основного сюжета будет вращаться вокруг торжества истинных чувств двух влюбленных, разлученных по собственной вине. Ревнивая Астрея приказала Селадону не появляться перед ней, пока она не призовет его обратно. Заповеди куртуазной любви требуют от влюбленного абсолютного и молчаливого повиновения малейшей прихоти дамы, и Селадон, следуя примеру Амадиса, чью куртуазность он увековечивает, не старается оправдаться перед Астреей. Укрывшись в лесу, Селадон строит деревенский храм, посвященный бессмертной богине правосудия Астрее. Только друид Адамас находит спрятавшегося молодого пастуха, приносит ему еду и, приобщив к культу галльских богов, уговаривает предстать перед Астреей переодетой девушкой. Пораженная сходством между прекрасной Алексис и своим пропавшим возлюбленным, Астрея привязывается к (мнимой) девушке, не подозревая о ее подлинной идентичности. Соединившись в невинной близости, истинная подоплека которой известна только Селадону, влюбленные участвуют в церемонии благодарения, проводимой друидами и весталками. В четвертом томе военный эпизод дает пастуху возможность напомнить читателю, что он на самом деле мужчина. В пятом томе (написанном после смерти автора его секретарем Баро, который уверяет, что следовал планам д’Юрфе) влюбленные воссоединяются и разрушают чары фонтана истины любви. Под защитой самого бога Амура влюбленные получают разрешение на брак, но только после требования и подготовки человеческого жертвоприношения, которое, как в «Эфиопике» и «Верном пастухе», было отменено в самый последний момент.

Символически преданное смерти, несовершенство влюбленных было поглощено пылающим присутствием любви под священнодействие Адамаса. Алхимические отголоски, пронизывающие всю историю, дают нам понять, что герои, преданные бренности и подверженные заблуждениям, в конце концов превращаются в просветленных влюбленных. Для того чтобы эта операция прошла успешно, кодекс куртуазной любви и ее двенадцать заповедей (которые неукоснительно соблюдает Селадон) на самом деле являются лишь испытанием, началом инициации. Соблюдение этих правил – необходимое, но недостаточное условие для Великого Дела Любви, совершение которого по-прежнему зависит от воли самого бога и посредничества его клира. Как и в эллинистическом романе, герой живет и торжествует благодаря тайному союзу с трансцендентным божеством, которое через посредство просвещенного служителя проводит его через испытания земного мира. Но если у Гелиодора поиск был направлен на отделение героя от мира, то в пасторали действует как принцип отделения, так и принцип интеграции. Заставляя юных пастухов искупать свои несовершенства, Амур отделяет чистую небесную субстанцию, которая их оживляет, от телесной магмы, подверженной изменчивости и тлению. Целью этого разделения является более полная интеграция в чисто человеческую вселенную, цель которой – любить «Бога в его творениях и его творения в Боге». Грубый металл, превращенный в золото, все еще остается материей, но эта преображенная материя теперь нетленна.

Иными словами, если в эллинистическом романе прослеживаются первые очертания индивидуума, задуманного как совершенная неуязвимость самости, соединенная с божественным всемогуществом, то пастораль работает над более тонким образом внутреннего мира, который она представляет себе через раскол самости. В пасторальной литературе этот раскол, конечно, остается безобидным, едва уловимым и украшенным всеми прелестями невинности. И все же эти пастухи, не умеющие ни постичь самих себя, ни понять тех, кого они любят, разрываются между силой своих порывов и идеалом, который они стремятся воплотить: их любовь в своей безмерности одновременно наполняет их стремлением к совершенству и ослепляет их в отношении средств его достижения. В каком-то смысле их блуждания делают их похожими на средневековых рыцарей, и, конечно же, не случайно, что, подобно им, пастухи в «Астрее» бо́льшую часть времени проводят в лесах. Подобно этим рыцарям, лучшие из пастухов благоговейно соблюдают свой долг; как и они, они знают, что норма ясна, но мир – это лабиринт.

Есть одно существенное отличие: рыцарский лес, усеянный ловушками и наполненный злодеями и преступниками, олицетворяет враждебность мира, еще не подчиненного авторитету закона, тогда как пасторальный лес, как и куртуазный лес, где Амадис оплакивает свою немилость, не знает ни опасности, ни физической жестокости. Защищенный от человеческого насилия, диких зверей и непогоды, этот лес предоставляет несчастным влюбленным покой и уединение, необходимые для размышлений о суетности вещей и для того, чтобы в одиночестве насладиться печальной сладостью разочарованной любви. В лесу Селадон может свободно предаваться своей любви, не испытывая гнева возлюбленной. Только это благодатное пространство, отделяющее совершенство чувства от несовершенства его объекта, могло одновременно исключить присутствие реальной Астреи и разместить в себе храм, посвященный богине Астрее. Двенадцать заповедей Любви, украшающих храм, построенный изгнанным пастухом, выражают торжество этого одинокого идеализма. Само их название: «Двенадцать заповедей Любви, которые, под страхом навлечь на себя немилость, он велит соблюдать каждому влюбленному» [34], напоминает читателю о том, что Селадон, изгнанный Астреей, отдает себя под защиту бога Амура. Поскольку он потерял надежду вернуть свою девушку, то немилость, которую он боится навлечь на себя, теперь постигнет самого бога, чьи заповеди он продолжает чтить, несмотря на необъяснимое поведение Астреи. Таким образом, пасторальный лес олицетворяет внутренний мир как упорное порождение идеала.

Однако этот образ внутреннего мира остается неполным, поскольку запрещает общение с ближним. Кроме нимфы Леониды, случайно увидевшей его [35], Селадон в тайне своего уединения доступен только друиду Адамасу, представителю высшей сферы. Несколько пастухов время от времени заходят в лес и бродят возле пещеры Селадона, но герой обнаруживает их, только когда они спят, как будто, удерживаемые на расстоянии магическим кругом внутреннего мира, они не могут явиться Селадону ни в каком ином виде, кроме как в образе, лишенном речи и инициативы. Таким образом, туман одиночества окружает самость, задуманную как производительницу идеальности, и делает бесполезной активное общение с другими. Во время этих приключений Селадон говорит только с самим собой, а для других является лишь призраком. Убедившись, что невидимый юноша мертв, пастухи совершают в его честь похоронный обряд.

Чтобы избавиться от одиночества, Селадон должен научиться избавляться от себя, переодевшись в девушку. Став прекрасной Алексис, Селадон превращается в свою противоположность с такой скоростью и энтузиазмом, что никто не может догадаться об обмане. Если в своем лесу Селадон подчинялся только своей любви, как будто вся остальная вселенная не имеет собственного существования, то для того, чтобы научиться жить с Астреей под личиной Алексис, пастух должен забыть себя и, пренебрегая своей страстью, неукоснительно следовать чужой роли. В результате Селадон вынужден предать свой идеал (ведь в каком-то смысле он злоупотребляет доверием возлюбленной и откладывает свою любовь на потом) и действует только с учетом мнения – непременно ложного, поскольку он переодетый, – которое сложилось о нем у других пастухов. На смену самости, которая в уединении посвящает себя своему идеалу, приходит самость, которая мобилизует все свои усилия на то, чтобы оправдать ошибочные ожидания других. Одержимый этой новой задачей, Селадон остается не узнанным ни Астреей, ни своим братом Лисидасом (что вызывает удивление у комментаторов) по той веской причине, что под маской Алексис молодой пастух уже не тот, кто он есть на самом деле, а чистое вместилище внешней нормы. Пасторальное переодевание, подчеркивая половую неопределенность, подчиняет тему дифференциации полов теме идеальной самости, которая, освободившись от телесных ограничений, смиренно подчиняется ожиданиям других. Подобно тому как это в ту же эпоху делали влюбленные женщины, переодетые в мужчин в шекспировских комедиях, под личиной Алексис Селадон учится бросать вызов собственным инстинктам, вживаться в чуждую ему модель поведения – словом, усваивать общепринятую норму.

В показательной сцене Астрея просит Алексис остаться с ней до конца ее жизни. От этих слов, напомнивших ему о том дне, когда Астрея приказала ему исчезнуть, глаза Селадона – Алексис наполняются слезами. Астрея хочет знать причину этой боли, и Алексис, которая под страхом разоблачения не могла говорить от имени Селадона, переносит его беды в придуманную историю: мол, она была связана самой совершенной дружбой с прекрасной девой-друидкой, которая после нескольких лет совместного счастья без объяснения причин прогнала ее. Астрея сожалеет об этом несчастье и обещает пожертвовать своей кровью и жизнью, чтобы сохранить дружбу Алексис [36]. Таким образом, Селадон – Алексис привыкает рассматривать свое личное несчастье как частный случай в более общей категории, в данном случае – как последствия несчастной любви. И хотя история, которую он/она рассказывает Астрее, навеяна его собственными страданиями, в устах Алексис анекдот приобретает некую самостоятельность, оттенок универсальности. То, что случилось с Селадоном, – как бы говорит придуманная история, – может случиться с каждым, в том числе и с юной друидкой, чье обличье он принял. Через свою воображаемую биографию и в тот самый момент, когда она делает своим печальное прошлое Селадона, Алексис освобождает последнего от груза уникальности. Чувство возмущения, которое испытывает Астрея, узнав о прошлом Алексис, также по-своему подчеркивает силу безличной нормы: хотя прекрасная пастушка, охваченная вихрем ревности, могла дурно обойтись с Селадоном, когда аналогичный поступок пересказывается ей от третьего лица, она сразу же ощущает его несправедливость.

Таким образом, переодевание вдвойне помогает смягчить отчаяние Селадона. Действительно, с одной стороны, красавец-пастух вынужден копаться в собственной сущности, чтобы дать жизнь другому персонажу – так сказать, потратить чуточку Селадона, чтобы добавить малость к Алексис – и тем самым, пусть и незаметно, отделиться от самого себя и от уникальности своего несчастья. С другой стороны, переодевание дает ему понять, что Астрея, увиденная со стороны и независимо от ее конфликта с Селадоном, в принципе небезразлична к несправедливости своего поступка. В версии Баро, притворство завершается во время магической церемонии, в ходе которой Астрея вызывает душу Селадона, что является оригинальным драматическим решением. В комедиях Шекспира также – и, конечно, в более игривом тоне, чем в «Астрее», – маски снимаются во время церемоний с ритуальным резонансом. Трудно представить себе иное завершение этих историй с переодеванием, ведь слепота героев, не скрывающихся под чужой личиной, отражает их вечную неспособность понять, что происходит в сознании других.

Вероятно, не стоит преувеличивать сходство «Астреи» с новейшими романами воспитания, равно как и забывать о существовании еще одного предмодерного поджанра, предметом которого является воспитание: романа, повествующего о юности принца по образцу «Киропедии» Ксенофонта. Следует, однако, отметить, что в романе д’Юрфе развитие Селадона не является, как у принца, так сказать, профессиональной целью. Оно напоминает не столько «институт» в смысле «воспитания», который этот термин имел в XVI и XVII веках, сколько инициацию. Именно поэтому взросление Селадона происходит не постепенно, как это бывает с формированием персонажей в романе XIX века, а напоминает скорее ряд тщательно изолированных друг от друга этапов, в которых проявляются разные ипостаси главного героя, – отчаявшийся пастух в первой части «Астреи», одинокий идеалист во второй части, Селадон – Алексис в третьем томе, герой Марсильи в четвертом и снова влюбленный пастух в конце представляют собой столько же степеней самого драгоценного знания – знания о том, как жить в сообществе с другими.

Взросление пары Селадон – Астрея, предмет главной сюжетной линии, сопровождается множеством переплетающихся между собой историй, образующих настоящую энциклопедию любовных трудностей. Общим поводом для этих историй служит существование в краю Форе фонтана любви, который открывает заглянувшим в него лики их возлюбленных. Несчастные пары со всей Галлии приезжают к фонтану за ответом. Но поскольку фонтан временно заколдован, посетители рассказывают о своих конфликтах нимфам и друидам и охотно принимают их решение.

Одним из наиболее ярких и известных эпизодов является история Селидеи, Тамира и Калидона, рассказанная в самом начале второго тома. Юный Калидон и его воспитатель Тамир влюблены в Селидею, которая любит Тамира в благодарность за его доброту, вопреки ожиданиям пасторального мира. Но страсть юного Калидона настолько сильна, что ставит под угрозу его жизнь. Чтобы спасти его, Тамир объявляет, что готов уступить ему девушку, – жест, который восстанавливает здоровье молодого человека. Обиженная тем, что стала предметом таких переговоров, Селидея отказывается выходить замуж за Калидона, притом что не принимает и Тамира, который после выздоровления своего протеже возобновляет ухаживания за Селидеей. Калидон же, вместо того чтобы благородно отказаться от Селидеи, продолжает ее преследовать. Прибыв в Форе, герои передают свои дела на суд нимфы Леониды, которая после долгих рассуждений воссоединяет Селидею и Тамира.

Развиваясь в том же направлении, что и главная интрига, эпизод подчеркивает идеальную иерархию страстей и обязанностей. Самым серьезным проступком, по мнению Леониды, является отказ Калидона от Селидеи. Если Тамир, воспитав юношу, проявил готовность уступить ее племяннику, то неблагодарный Калидон отказывает ему в такой любезности. Преступление Тамира против Селидеи (он хотел распорядиться ею, не спросив ее мнения) почти столь же серьезно, но здесь есть смягчающие обстоятельства, поскольку, предлагая девушку Калидону, Тамир действовал не в своих интересах, а из привязанности к юноше. Что же касается различных любовных историй, соперничающих в романе, то Леонида прямо осуждает любовь Калидона: какой бы неистовой ни была эта страсть, она остается бесплодной, поскольку не получает взаимности. Любовь Тамира, напротив, ближе к совершенству, поскольку, рассуждает Леонида, лучшая любовь – та, которая, будучи порождена природой, получает ответное чувство. Когда превосходство любви между Тамиром и Селидеей установлено, любовь Селидеи должна преодолеть обиду, нанесенную ей Тамиром, ибо, как отмечает Леонида, нет такой обиды, которую не смог бы преодолеть тот, кто действительно любит.

Если герои главной интриги сами открывают для себя идеальную иерархию законов любви, то история конфликта между Тамиром, Калидоном и Селидеей служит доказательством того, что неопределенность индивидуальной перспективы, усугубляемая действием любви, ослепляет человека настолько, что он перестает понимать свой долг без помощи внешней инстанции – нормы, которая должна универсально регулировать чувства, обязанности и проступки. Таким образом, любовные конфликты становятся предметом настоящего судебного разбирательства, а интимная жизнь подчиняется решениям суда общественного характера. Однако поскольку суд не имеет реальной юрисдикции над тяжущимися, которые вынуждены покинуть родные края, чтобы он разрешил их споры, его авторитет носит моральный характер и не существует вне сиюминутного согласия сторон, что только усиливает нормативный характер решений. Пасторальная самость, снова и снова повторяясь в романе, вполне готова получить извне идеальное правило своего поведения при условии, что она сама отправится на его поиски в условиях полной свободы.

Конфликт идеализмов на заре европейского романа

В этих ярких примерах три формы предмодерного идеалистического романа (эллинистический роман, рыцарский роман, пастораль) рассматривают взаимоотношения между трансцендентной нормой, самостью и миром. Эллинистический роман повествует об одновременном рождении единого божества, источника всеобщего порядка, и самости, отделенной от мира: в этот первый момент просветления и идеализирующей радости единство мира обнаруживается и тематизируется в платоновском режиме отрицания. Ведомая солнцем Эроса, бога и источника идеальности, пара-вне-мира отворачивается от царства тлена и изменчивости, управляемого Фортуной. Герой рыцарского романа, напротив, очертя голову бросается в лабиринт мира, который он стремится подчинить абсолюту закона. Трансцендентность, которая здесь служит основанием социальной связи, поддерживается исключительно безусловной верностью героя и его дамы нормам рыцарства и куртуазности. Рыцарский мир, едва приправленный волшебством, держится на способности человека генерировать идеальность из чисто человеческих данных. Наконец, в пасторали человек проходит трудное ученичество работы над собой. Здесь мир и божество – лишь аллегорические рамки, во-первых, для овладения самостью, порождающей идеальность, во-вторых, для открытия перспективы, одновременно связывающей и освобождающей, других людей. Отделиться от мира, противостоять ему во имя идеальной нормы, интегрироваться в человеческое сообщество – таковы три лика судьбы, которые предлагает читателю зеркало этих романов.

Но правомерно ли сравнивать эти романы, которые обвиняют в искажении картины мира, с зеркалом? Сообщают ли они что-то еще, кроме разочаровывающей романной лжи? Мой ответ – да. Читатели этих произведений, несомненно, осознают их неправдоподобность, и всё же большинство из них тронуты добродетелью Хариклеи, мужеством Амадиса, преданностью Селадона. Даже если эти качества нечасто встречаются в повседневном мире, читателю нетрудно понять их как нормативные идеалы, которые вырисовываются на горизонте нравственной жизни. Он легко улавливает мотивы поступков Хариклеи, Амадиса и Селадона, даже если их действия, воспринятые буквально, могут показаться лишенными правдоподобия. Будучи невероятными, как персонажи, наделенные эмпирическим существованием, Хариклея, Амадис и Селадон вполне убедительны в качестве иллюстраций нормативных и аксиологических реалий. Эти персонажи абстрактны, а в их приключения трудно поверить не потому, что создавшие их писатели не владели секретами реализма, а потому, что художественный замысел, которому они следовали, – изображение нравственного идеала во всём его величии – побуждал их придумывать возвышенные модели, а не излагать правдоподобные факты.

Для читателей XVI века требование идеализма, которому подчинялись эти романы, было само собой разумеющимся, хотя лучший способ удовлетворить это требование еще предстояло определить. Когда около 1550 года «Эфиопика» Гелиодора была переведена на современные языки – французский (1547), испанский (1554), немецкий (1554), итальянский (1556) и английский (1567), контраст между программой, которой следовало это произведение, и программой, присущей традиции рыцарского романа, стал предметом серьезных дискуссий. Например, во Франции, как показал Марк Фюмароли, в своем предисловии (proesme) к переводу Гелиодора Жак Амио отстаивает греческий роман, утверждая, что он менее неправдоподобен, чем рыцарский роман, ближе к учению естественной и моральной философии, более точен в своей эрудиции и, наконец, построен по истинным правилам повествовательного искусства [37]. Старые рыцарские романы, – пишет Амио, – «чаще всего так плохо сшиты и так далеки от всякого реального правдоподобия, что кажутся скорее снами больного человека, грезящего в горячке, чем выдумками разумного и рассудительного человека» [38]. Именно потому, что люди – слабые существа, которых забавляет чтение вымышленных историй, поэт во что бы то ни стало обязан уважать истину. Поскольку человеческий разум нуждается в произведениях, развивающих его способности, особенно способность к суждению, а не в вымыслах, замутняющих его взор, роман должен быть основан на истинах моральной философии, а великое достоинство эллинистического романа состоит в том, что он наказывает недозволенные привязанности и награждает счастливым концом добрые и честные чувства. С точки зрения эрудиции и знания античности, столь важных в конце эпохи Возрождения, греческий роман явно превосходит рыцарский. Наконец, в произведении Гелиодора соблюдены все предписания эпического искусства: искусно сплетенное повествование, начинающееся in medias res, создает истинное напряжение («страстное желание узнать начало» и «еще большее желание увидеть конец» [39]).

Это показывает, насколько во второй половине XVI века идеализм «Эфиопики» казался предпочтительнее идеализма «Амадиса…». Эллинистический роман рисовал более совершенную добродетель, по мнению специалистов того времени, чем рыцарский роман, и помещал эту добродетель во вселенную, более правдоподобную, более гармоничную, лучше рассказанную и более философски проработанную, чем рыцарская вселенная. Такие же храбрые, как Амадис и Ориана, и к тому же более целомудренные, чем они, Теаген и Хариклея казались более правдоподобными, чем их соперники, потому что самообладание, пусть даже и совершенное, легче представить, чем внешнюю непобедимость. Несмотря на периодическое присутствие чудесного, вселенная «Эфиопики» не подвергает испытанию доверие читателя в той же степени, что и чары, которыми пронизаны рыцарские романы. Сюжет греческого романа, более гармоничный, чем сюжет «Амадиса…», полностью сосредоточен на союзе любящей пары, не отвлекаясь, как в истории о странствующих рыцарях, на постоянную обязанность защищать угнетенных, сбивать с толку колдунов и приводить в чувство тиранов. Искусство повествования, задействованное в «Эфиопике», начиная с драматического начала и заканчивая различными историями, искусно вплетенными в ткань романа, более изощренно, чем простая хронологическая последовательность, выбранная «Амадисом…». Рассказывая о путешествии своих героев по огромному миру, оба произведения рассыпаются на эпизоды, между которыми нет очевидной связи; но если в «Эфиопике» за эпизодической раздробленностью читатель в конце концов улавливает тонко дифференцированное единство мира, то в «Амадисе…» последовательность приключений не всегда подкрепляется общим смыслом произведения. Наконец, по сравнению с дискурсом «Эфиопики», основанным на глубоком знании риторики, дискурс «Амадиса…» часто кажется наивным, особенно в первой половине произведения.

Однако рыцарские романы обладали и важными преимуществами. Ибо, хотя его глубокое оправдание было недостаточно явно выражено, активный героизм рыцарей мог понравиться читателю не меньше, если не больше, чем вечное бегство греческого романа. Уединиться во внутренней цитадели, чтобы избежать бед земного мира, – чудесное искусство, но мужество противостоять этим бедам во имя справедливости достойно неменьшего восхищения. Неправдоподобие, наивность построения и неточность мысли – эти недостатки рыцарских романов хотя и были излюбленной мишенью критиков и пародий, порожденных этим жанром, но идеал активного героизма еще долго будет восхищать романистов и публику. Если в XVI веке, в разгар религиозных войн, взгляд на мир, представленный в «Эфиопике», мог получить больше голосов, выводя на первый план силу сопротивления пары-вне-мира и их личных отношений с солнечным божеством, то посыл рыцарского романа, приписывающего человеческим существам способность к порождению нормативной трансцендентности, находил отклик на протяжении XVI, XVII и XVIII веков, возвратившись с новой силой в эпоху романтизма.

Предпочтение, оказанное «Эфиопике», и нерешительный отказ от рыцарского романа наглядно демонстрирует карьера Мигеля де Сервантеса. Сочиняя «Дон Кихота» (первая часть опубликована в 1605 году, вторая – в 1615 году), Сервантес явно стремился подорвать престиж рыцарских романов, выдумку и построение которых он, как и Амио, считал неудовлетворительными. Испытывая раздражение, как и большинство его современников, от обилия средневековых чудес, Сервантес высмеивает в «Дон Кихоте» великанов и ведьм, которые нелепым образом, как он считает, приукрашивают рыцарские истории. Равным образом он выбирает предметом своей пародии стилизованное изображение человеческих взаимоотношений в этих романах, в частности изображение ритуалов посвящения в рыцарский орден и отношений между сеньором и вассалом, что иллюстрируется комической сценой посвящения храброго идальго в рыцари благодаря доброму расположению трактирщика (I, 3) [40] и бесчисленными знаками господской любви, которыми Дон Кихот осыпает своего оруженосца Санчо.

Но помимо этих в конечном счете поверхностных аспектов рыцарских романов, внимание Сервантеса привлекает главная мысль такого рода произведений, утверждающая человеческое происхождение трансцендентной нормы, проявляющейся в рыцарском и куртуазном долге. По мнению Сервантеса, абсурдно и нелепо полагать, что мировой порядок является плодом индивидуальных усилий великих героев, воплощающих нравственный закон и навязывающих его своим собратьям с мечом в руках. Понятая буквально, притча об Амадисе, особенно та, что приведена в первом томе этого произведения, не имеет никакого смысла в глазах Сервантеса, подданного большого, хорошо организованного и весьма разнообразного с социологической точки зрения королевства: при твердом взгляде человеческий порядок не может быть изменен (и тем более основан!) посредством индивидуального действия, особенно если оно вдохновляется идеалами, не имеющими ничего общего с существующей практикой.

Три аспекта данной притчи становятся объектами сервантовского юмора: неистовый индивидуализм, книжное происхождение рыцарского идеала и вымышленный характер произведений, его выдвигающих. Превознесение индивидуума как источника и судьи моральной нормы – сам идеал странствующего рыцарства – делает действия Дон Кихота неэффективными и смехотворными. Бросаясь на защиту преследуемых – бедного слуги, которого бьет хозяин, или колонны каторжников в сопровождении стражников, – Дон Кихот руководствуется лишь авторитетом своей совести. Нравственная норма в ней как бы заложена, и рука героя берется ее применить. Но в реальности освобожденный слуга должен вернуться к своему хозяину, который не откажет себе в удовольствии выпороть его еще раз; точно так же и каторжники – это опасные преступники, наказанные институциональным правосудием. Социальные отношения, так же как и государственные институты, следуют своей логике, не зависящей от индивидуальных усилий отважного рыцаря. Хуже того, Дон Кихот усвоил рыцарские принципы не от настоящих рыцарей, а из книг. Идальго часто рассказывает всем желающим об образе жизни странствующего рыцаря, об испытаниях, встречающихся на его пути, о великодушии владельцев замков, о любви, которую он вызывает везде, где бы он ни появился. Что касается обстоятельств его реальной жизни, то Рыцарь печального образа рассматривает их такими, как они есть, а интерпретирует их в соответствии с уроком, который преподносят рыцарские романы. Но этот урок, каким бы вдохновляющим он ни казался, насквозь фиктивен: эти выдумки, которые Амио сравнивал со «снами какого-нибудь больного, грезящего в горячке», лишают Дон Кихота разума и рассудительности и сводят его с ума.

Нападки Сервантеса на рыцарский роман и его клише настолько сложные, что зачастую трудно понять, порицает ли он устаревший идеал, исповедуемый «Амадисом…», то есть литературу, основанную на идеализации, каким бы ни был ее метод, или это – дерзкое утверждение нравственного величия как такового. Например, эпизод с ветряными мельницами явно высмеивает средневековую феерию, населяющую вселенную великанами и колдунами. Тот же эпизод высмеивает манию интерпретации идальго, придающего реальной вселенной воображаемый облик, почерпнутый из рыцарских романов. И всё же следует ли рассматривать поражение главного героя в этом эпизоде и других подобных ему обстоятельствах как критику идеала героизма, отстаиваемого «Амадисом…», как неприятие всей литературы, преображающей действительность путем ее идеализации, или как сатиру, направленную против чрезмерных моральных амбиций? Иными словами, следует ли видеть в «Дон Кихоте» роман модерный (в противоположность средневековым отголоскам рыцарских), роман реалистический (в противоположность идеализму, свойственному рассмотренным выше романным жанрам) или роман сатирический (в противоположность серьезному тону этих жанров)?

Невозможно устоять перед искушением ответить: «всё это сразу», что, несомненно, верно до определенного момента. Но и столь же верно будет отметить, что доводы Дон Кихота в защиту странствующего рыцарства берут за живое всех, кто их слышит, в том числе и читателя. Почему этот герой, чьи слова так благородны и мудры, ведет себя как безумец? – то и дело спрашивают себя друзья героя. Речи отважного идальго, явно призванные вызвать восхищение публики, отнюдь не похожи на речи современного человека, они настойчиво восхваляют мужество и великодушие в соответствии с принципами предмодерного величия. Поэтому неудачи в его начинаниях, возможно, связаны скорее с неумелым применением этих принципов, а не с самими идеалами. Но тогда может ли роман быть призывом к реализму? В предмодерной литературе, построенной на противопоставлении идеализирующих повествовательных жанров и жанров, посвященных изучению человеческого несовершенства, этот вопрос не имеет смысла. «Дон Кихот» – роман комический, но не реалистический, потому что, если присмотреться, приключения, о которых он рассказывает, какими бы занимательными они ни были, не отличаются правдоподобием. Так значит речь идет о сатирическом произведении? Тоже нет, потому что после действительно комического начала уровень повышается, и благородство высказываний главного героя в большинстве случаев перевешивает всё более умеренную комичность его приключений.

Каким бы ни было решение этих вопросов, несомненно одно: в сознании автора «Дон Кихот» должен был представлять собой первую половину аргумента, аналогичного тому, который сформулировал Амио в предисловии к своему переводу «Эфиопики». Как и Амио, Сервантес был убежден, что идеализирующая литература призвана выполнять важную миссию – обучать людей истинам моральной философии, не переставая при этом их развлекать. Рыцарский роман, – утверждает толедский каноник в конце первой части «Дон Кихота», – мог бы выжить, если бы было обуздано воображение его автора, если бы выдумка примирилась с правдой. Но в глазах Сервантеса подлинным успехом романа, произведением, которое льстит воображению, не пренебрегая правдой, была как раз «Эфиопика». Произведение, которое Сервантес предпочитал всем остальным своим книгам (и это вторая часть его аргумента), «Персилес и Сигизмунда» (1617) – подражание Гелиодору, своего рода христианская «Эфиопика», повествующая о судьбе пары влюбленных, преследуемых фортуной. Путешествие, которое ведет их из Северной Европы в Рим – это и открытие религиозного центра мира, и подтверждение их небесной любви. Таким образом, аргумент, выдвинутый всей карьерой Сервантеса, был направлен не на опровержение идеализирующего романа, а на утверждение его жизнеспособности, он критикует чрезмерную неправдоподобность рыцарских романов и предлагает в качестве образца эллинистический роман. Сервантес был убежден, что роман может и должен представлять моральную истину через идеализацию, что рыцарский роман может выжить, если даст себя реформировать, и что подлинное художественное превосходство принадлежит эллинистическому роману. Эти убеждения, явно или молчаливо разделяемые многими писателями второй половины XVI и начала XVII века, подтвердились развитием идеалистического романа этого периода.

Автор такого романа не мог ни удержаться от соперничества с «Эфиопикой», ставшей к тому времени неизбежным образцом жанра, ни исключить из своей вселенной отголоски «Амадиса…» и рыцарских романов. Это двойное требование вдохновляло на частые синтезы между добродетелью, дистанцирующейся от мира, и добродетелью, бросающей ему вызов, между стремлением к личному призванию и общественной защитой справедливости. Как мы уже отмечали выше, многие пасторальные романы, в том числе «Аркадия» (1580) сэра Филипа Сидни и четвертая часть «Астреи» Оноре д’Юрфе, пытаются достичь такого синтеза, добавляя к нему тему самопознания. Героический роман XVII века, представленный великими произведениями Гомбервиля («Полександр», 1632–1638) и Мадлен де Скюдери («Артамен, или Великий Кир», 1649–1653, и в некоторой степени «Клелия», 1654–1660), воплощает наиболее настойчивые попытки соединить внутреннее совершенство, проповедуемое эллинистическим романом, изящество пасторального романа и поразительную живость странствующих рыцарей.

Глава II

Наука несовершенства

Плутовской роман

Герои идеалистических романов явно пользуются благосклонностью Провидения. Неуязвимые для невзгод, они проходят через испытания со спокойной уверенностью в том, что если они соблюдают нормы добродетели и великодушия, то судьба, в чьи руки они себя вверили, позаботится о них. Трансцендентный закон, олицетворяемый богом Солнца в случае Хариклеи и Теагена, рыцарским и куртуазным долгом в случае Амадиса и богом Амуром в истории Селадона, вселяет в героев стремление к победе и наделяет их внутренней силой, необходимой для того, чтобы одерживать верх. Подобно элитным бегунам, которые, в совершенстве контролируя свою энергию, быстро отделяются от группы, эти герои с самого начала действия демонстрируют признаки своего превосходства. В романе речь идет именно о них, а не о других персонажах, потому что это превосходство уже сделало их объектом восхищения и обсуждения. Среди множества других именно они притягивают взгляды, они заслуживают внимания, о них только и говорят. Движимое своего рода инстинктивным платонизмом, внимание, которое привлекают эти персонажи, бесконечно падает на объекты, одаренные совершенством, – что, возможно, объясняет примечательную длину идеалистических романов.

Когда же наш взгляд, напротив, обращается к человеческому несовершенству, он стремится поначалу защититься от яркости контраста между идеальной нормой и низостью зрелища. Затем зрелище предстает в комическом свете, и смех, который оно вызывает, подтверждает и истинность несовершенства, и силу идеала, которому оно противоречит. В этом смысл латинской сатиры и «Сатирикона» Петрония. Иногда диссонанс между нормой и объектами, представленными в их низменном состоянии, еще сильнее, и, конечно, не случайно «смешные истории» чаще всего и почти во всех культурах облекаются в форму рассказов о животных, как будто между проделками трикстера (одинокого, хитрого и беспринципного персонажа, встречающегося во всех литературных традициях) и природной добротой его аудитории должен был быть введен значительный символический зазор. «Золотой осел» Апулея уже принимает эту меру предосторожности, которая затем повторяется в фаблио «Романа о Лисе».

В «Сатириконе» недостойность субъекта сглаживается легким тоном повествования. Нет ничего менее серьезного, чем злоключения страдающего импотенцией педофила Энколпия, путешествующего по Кампании с ребенком Гитоном и неутомимым любовником Аскилтом. Мир, в котором оказываются эти молодые люди, пронизан магией, населен злыми ведьмами и напуган всевозможными суевериями. Герой чувствуют, что не властен над своей судьбой и своим местом в этом мире – аллегория его сексуальных неудач очевидна, – но это не рождает ощущения более глубокой недостаточности.

В «Золотом осле» Апулея, напротив, комическое, конечно же, является только средством для умозрительных рассуждений. Превращенный по ошибке волшебницы в осла и тем самым с самого начала исключенный из человеческого рода, главный герой Луций участвует по воле случая в различных приключениях, которые открывают ему порочность мужчин и испорченность женщин. В конце концов он вновь обретает человеческий облик благодаря вмешательству божества, которому он посвящает свою жизнь. «Золотого осла» принято считать плутовским произведением. Причиной тому, несомненно, послужила разрозненность сюжета, состоящего из различных происшествий, невольным свидетелем которых становится Луций, по ошибке превращенный в осла. На самом деле «Золотого осла» трудно отнести к роману, поскольку герой, строго говоря, не является действующим лицом, а события, разворачивающиеся на его глазах, не обладают связностью реального сюжета. Сходный с эллинистическим романом посыл – подлунный мир усыпан ловушками, которых следует остерегаться, – придает повествованию некое умозрительное единство, усиленное мистической историей Эроса и Психеи, вставной новеллой в первой половине рассказа. Но это умозрительное единство не поддерживается действиями главного героя. И хотя форма животного, которую принимает Луций, открывает ему, что тело – это тюрьма, и в качестве противопоставления предвосхищает религиозное освобождение в конце повествования, это освобождение приходит извне, столь же произвольно, как и первоначальная метаморфоза.

Какова бы ни была степень успеха этого произведения, своей тематикой оно обязано строгой традиции использования животности и низа в комических целях: она продолжала процветать на протяжении всего Средневековья во всех социальных кругах – миф о ее сугубо народном происхождении не имеет под собой оснований. Сюда же относится и «Роман о Лисе», а также комические истории эротического характера, которыми изобилуют все литературы. Что касается «Гаргантюа» и «Пантагрюэля» Рабле, то, хотя эти произведения ни в коем случае нельзя сводить к их скатологической и сексуальной фанфаронаде, тем не менее можно сказать, что в них в полной мере использовано старое сродство, существующее между животностью человека и смехом. Линия, заложенная в этих великих произведениях, пользовавшихся кратковременным успехом, нашла продолжение в XVII веке в романах, высмеивающих идеалистическую литературу через акцент на слабостях и легкомыслии человека: речь идет об «Истинной комической истории Франсиона» (1623–1633) Шарля Сореля, представляющей собой пародию на пасторальные романы, и «Комическом романе» Скаррона (1651–1659), бурлескном сочинении, близком по духу к драматическому фарсу. Важность этой традиции неоспорима, однако представляющие ее произведения настолько уникальны, что они редко дают настоящее потомство. Ни Рабле, ни Сорель, ни даже Скаррон не оказали на своих современников и ближайших преемников того влияния, которое смогли оказать переводы эллинистического романа, ренессансных пасторалей или пикаресок. По этой причине я считаю, что теория, возводящая творчество Рабле и бурлескную литературу в ранг предков реалистического романа XIX века, не выдерживает критики.

Гораздо более важную роль в истории прозаических повествовательных жанров сыграли, как мне кажется, произведения, которые, освободившись от оков смеха, сосредотачиваются на зрелище человеческого несовершенства с нарочитой серьезностью, обычно присущей изображению объектов, достойных восхищения. Это новое отношение к несовершенству и отсутствию достоинств намечается и в самой комической традиции, что приводит к созданию произведений, главная цель которых уже не рассмешить читателя, а привлечь его внимание к самым серьезным моральным проблемам. Таким образом, если считать, что роман в значительной степени восходит к комической традиции, истинный смысл этого долга заключается не в победе фанфаронады над идеалистическим видением человека, которая, по сути, так и не была одержана, а, напротив, в превращении комической тематики в объект серьезной, даже пессимистической моральной рефлексии. Литературным жанром, в котором произошло это превращение, стал плутовской роман, как в его испанской форме, так и в английской ипостаси, причем французская пикареска заключала в себе более спокойное видение моральной жизни.

Традиционные комические схемы сразу же проявляются в первом образчике этого жанра – анонимном тексте «Жизнь Ласарильо с Тормеса», опубликованном в 1554 году [41]. Подобно трикстерам устной литературы, главный герой демонстрирует взрывоопасную изобретательность индивидуума, брошенного на произвол судьбы. Сын мельника, погибшего на войне, и матери сомнительных нравов, Лазарь (или Ласарильо) с ранних лет вынужден зарабатывать на жизнь, прислуживая разным хозяевам, которые все бедны, жадны или продажны. Он учится у слепого нищего азам домашнего воровства, совершенствует их у скупого и лицемерного священника. Затем он поступает на службу к доведенному до нищеты аристократу, которого ему приходится кормить, к священнослужителю, весьма охочему до мирских дел, к продавцу фальшивых папских грамот, мастеру, расписывавшему бубны, к капеллану, к альгвасилу. В конце истории Лазарь получает должность городского глашатая в Толедо и женится на служанке настоятеля Храма Спасителя, которая не обделяет своей благосклонностью ни мужа, ни бывшего хозяина.

Как и в идеалистическом романе, кажущаяся разрозненность эпизодов наводит на мысль об однородности вселенной, в которой они следуют друг за другом. В большинстве эпизодов речь идет о хозяевах, которые не хотят или не могут выполнить элементарный долг перед своим слугой – как следует накормить, вынуждая его искать пропитание обманным путем, а при необходимости и бессовестно обманывать самих хозяев. Внутренняя связность различных моментов повествования (неадекватность хозяев постоянно уравновешивается уловками слуги) захватывает и удовлетворяет внимание, но, как и в первом томе «Амадиса…», приключения не имеют каких-либо причинно-следственных связей и в их последовательности не обнаруживается никакой постоянной связующей интриги.

Я уже отмечал, что в идеалистических романах этот прием, отнюдь не свидетельствующий о технической неумелости автора, служит определенной цели: она заключается в том, чтобы одновременно изобразить единство и распад мира, который герой и героиня хотят либо покинуть (в эллинистических романах), либо восстановить (в рыцарских повестях). В нелогичной на первый взгляд последовательности эпизодов «Эфиопики» мы обнаруживаем не случайно рассказанную историю, а мир, в котором нет ничего, кроме случайности, – мир, различные лики которого могут бесконечно заменять друг друга. Точно так же в первой части «Амадиса…» бесчисленные приключения героя, борющегося с вероломством и отсутствием куртуазности, не связаны логикой нарративной темпоральности (post hoc ergo propter hoc) [42], но каждое из них иллюстрирует дикость мира и благородство рыцарей, которые по нему странствуют. Хотя эти эпизоды и не сливаются в единую историю, они образуют некую антропологию.

Аналогичную функцию выполняют главки-эпизоды, составляющие ткань плутовского романа. Какова бы ни была цель конкретного рассказа, вселенная Лазаря всё время давит на героя неиссякаемой враждебностью. Время, проведенное с разорившимся аристократом, не имеет никакой повествовательной связи с теми злоключениями, которые Лазарь переживает на службе у скупого священника, или с мошенническими проделками продавца индульгенций. Однако каждый раз Лазарь сталкивается с одними и теми же трудностями, как будто разные его хозяева воплощают, каждый по-своему, глубокую идентичность универсального вызова.

В «Жизни Ласарильо» этот вызов проявляется вдвойне: он угрожает как непосредственному выживанию, так и доверительным отношениям между людьми. Что касается выживания, то «Жизнь Ласарильо», как и большинство плутовских романов, описывает экономику повсеместной нищеты, где пикаро постоянно озабочены поиском крова и пищи. Ужасающая бедность, с которой они борются, перекликается, меняя свой смысл, с отделением героев греческого романа от окружающего мира: если в «Эфиопике» герои пересекают моря и земли в поисках небесной пищи, то здесь Лазарь, используя сокровища ума, путешествует по Испании, чтобы добыть кусок хлеба и глоток вина. Хариклея и Теаген прекрасно понимают, что их удел не принадлежит земному миру, который преследует и гонит их; Лазарь, еще более оторванный от корней, чем они (ибо его темное происхождение делает немыслимым возвращение в лоно семьи), скользит по поверхности мира, не представляя себе других отношений с окружающей средой, кроме хитрости и воровства. Подобно тому как греческая пара, не задумываясь, мистифицирует своих преследователей, чтобы сорвать их зловещие планы, Лазарь не испытывает ни малейшего стеснения, обкрадывая своих хозяев или обманывая своих жертв. В обоих случаях аморальность – это признак непринадлежности: божественное призвание в «Эфиопике», как и земное выживание в «Жизни Ласарильо», реализуется только независимо от мира людей и вопреки ему.

Но подлинная трагедия плутовской вселенной – это крушение нравственного порядка и разрыв уз верности между людьми. Страдалец-аристократ, единственный хозяин, к которому Лазарь испытывает хоть какую-то привязанность, сетует, что не может найти себе великого господина, которому он мог бы верно служить. Это горькая жалоба, ведь аристократ, очень щепетильный в вопросах чести, прекрасно понимает, что его гипотетический господин скорее оценит его раболепие, нежели верность. Как и Амадис, пикаро постоянно вовлечен в конфликты с моральной подоплекой, но в отличие от рыцаря, который обнаруживает нарушение верности извне и берется его наказать, пикаро, являясь то жертвой, то виновником этих нарушений, сам их болезненно переживает. Среди нищих Саламанки и Толедо социальные связи так же разрушены, а уважение к нормам так же подорвано, как и в лесах рыцарских романов, но авторитет, способный их восстановить, уже не появляется во всеоружии, чтобы навязать уважение к закону.

Здесь следует различать два случая: с одной стороны, пикаро, который принимает аморальность своего положения, не испытывая угрызений совести, а с другой стороны, пикаро-морализатор, который осуждает низость своей жизни во имя высшей нормы, которую он не в состоянии соблюдать. В первом случае герой действует вне и вопреки морали и, как истинный трикстер, воспринимает свое исключение как естественное состояние. Аморальный пикаро, таким образом, является относительно счастливым человеком, который получает удовольствие от обмана себе подобных и не задается вопросами о нормах, которыми должно руководствоваться человеческое существование. Когда Лазарь обнаруживает, например, что чудо, сотворенное продавцом индульгенций, – выдумка, он отмечает, что ему приятно видеть, как мошенники обманывают простых людей. Узы, связывающие людей и вещи, – прежде всего правдивость и уважение к собственности – для трикстера по определению не существуют: будучи учеником вора у своего хозяина, слепого нищего, Лазарь не стесняется обманывать и грабить того, кто научил его этому «прекрасному» ремеслу. Учитывая его неспособность жить в обществе, этот тип пикаро не испытывает настоящего желания любить и не стремится к супружеской жизни: Лазарь не испытывает ни любовного вожделения, ни ревности (жена на глазах у всех изменяет ему с настоятелем); что же касается любовных похождений его собрата дона Паблоса из Сеговии, главного героя романа «Бускон» Кеведо [43] (опубликован в 1622 году), то они представляют собой лишь обман и распутство.

Отсылает ли пикареска в своем аморальном варианте к христианской моральной теологии, из которой она заимствовала, как утверждалось, осуждение падшего человека? Такую возможность, безусловно, открывает сама организация этих историй – литании злоключений, представляющих целую антропологию разврата. Достаточно лишь вспышки религиозности, чтобы добавить в них угрожающее присутствие Бога-мстителя, как это происходит в нравоучительных плутовских романах «Жизнеописание Гусмана де Альфараче» Матео Алемана (1599) и «Молль Флендерс» Дефо (1722). Тем не менее в текстах, где отсутствует морализаторский дискурс, порочность персонажей почти никогда не сдерживается осознанием авторитета, который мог бы противостоять ее последствиям. Ни один поборник справедливости, уверенный в своей легитимности, ни один момент раскаяния не прерывает ход проделок Ласарильо с Тормеса или дона Паблоса из Сеговии. Отсюда следует, что глобальная интерпретация пикарески в свете христианской доктрины далека от удовлетворительной, хотя символика вымышленных объектов часто как бы намекает на нее: например, навязчивая символика хлеба и вина в «Жизни Ласарильо». Но было ли когда-нибудь убедительно доказано, что символика объектов, присутствующих в вымышленной истории, всегда и обязательно совпадает с мыслью, организующей их в универсум?

Хотя верно, что внимание и рефлексия, направленные на персонажей, которые в принципе этого не заслуживают, – устойчивое достижение плутовских романов – вроде бы свидетельствует в пользу теологической интерпретации, но факт остается фактом: наблюдая за злоключениями презренных персонажей, читатель в итоге теряет из виду горизонт идеальной нормы. Благодаря постоянному накоплению эпизодов жизнь Лаcарильо с Тормеса, как и жизнь дона Паблоса из Сеговии, – это одностороннее погружение в мир, уродство которого уже не отражает отсутствующей красоты, а подлость – временно забытого благородства. Христианская концепция грехопадения человека, как и ее неоплатонические и стоические сестры, сопоставляет отвращение к подлунному состоянию с памятью об утраченном величии, которое несет в себе обещание спасения. В аморальной пикареске эта память и это обещание отсутствуют. В мире, в котором мы живем, как бы говорит этот поджанр, источники трансцендентности, божественной или человеческой, иссякли, закон обладает лишь мнимой силой, а деградация человеческих отношений бесповоротна. Это не просто истории о падшем человеке, которого пытается спасти благодать: бесчестье пикаро-трикстера настолько полно и настолько глубоко согласуется с самим собой, что сама мысль о моральном порядке, существующем вне его, почти никогда не приходит ему в голову.

Простым жестом воображаемое пространство, так тщательно выстроенное в идеалистических романах, не только опрокидывается, но и в конечном счете упраздняется. Если антропология, проецированная в «Эфиопике», показывает недостаточность подлунного мира, то это открытие становится возможным только благодаря свету и зову божественного. Точно так же, когда рыцарский роман подчеркивает хрупкость нормативных связей между людьми, он отстаивает их необходимость и представляет себе исключительных существ, способных их защитить. Комфортно устроившись в лоне случайности и вероломства, пикаро, в своем аморальном воплощении, отказывается от тех противоположных принципов, которые создавали величие идеалистических романов.

Лишь один проблеск света освещает этот мир, опустившийся до такой степени, что уже не в состоянии осознать тяжесть собственного падения: издевательская усмешка самодовольной низости, сардонический смех пьяниц и воров, так хорошо запечатленный кистью Веласкеса (его «Пьяницы» находятся в музее Прадо). В этом гротескном смехе воплощено чувство – колеблющееся – самости, которая созерцает себя в собственном бесчестье и, одобряя себя, содрогается от счастья, неотделимого от отвращения. «Посмей отрицать, что ты похож на нас!» – говорит зрителю на картине Веласкеса красноносый человек, опирающийся на плечо своего приятеля. – Посмей отрицать, что жаждешь нашего ликования! Присоединяйся к нам, если ты достаточно силен, чтобы вынести радость, которая сопровождается унижением!» Этот циничный смех и этот вызов, эхом звучащие от начала до конца у Кеведо, приправляют подлость пикаро пикантностью, той самой, которая позже, у Достоевского, будет сопровождать раскаяние самых отвратительных персонажей. Этот смех подтверждает то сомнительное достоинство, которое персонажи продолжают ощущать на грани своего опустошения. Кидаемые фортуной из стороны в сторону, эти пикаро с трудом понимают смысл своей бродячей жизни: в этой, строго говоря, непригодной для жизни вселенной удел человека – обманывать ближних, смеяться и бежать.

* * *

Второй тип пикаро – это персонаж, приключения которого не менее скандальны, чем у Лазаря или героев Кеведо, но который, в отличие от них, не может заставить себя принять собственную деградацию или одобрить нарушения моральных норм, которые он совершает. Предпочтение, отдаваемое жанром повествованию от первого лица, облегчает дифференциацию между постыдным поведением персонажа и его назидательными рассуждениями. Морис Мольо остроумно заметил, что пикаро, презренный персонаж, вынужден говорить от своего имени, потому что никому другому не придет в голову говорить о нем: его рассказ может либо выражать полное бесчестье, как в «Жизни Ласарильо» или у Кеведо, либо, напротив, свидетельствовать о внутреннем конфликте, переживаемом героем [44]. Начало было положено «Гусманом де Альфараче» Матео Алемана [45], произведением, богато украшенным проповедями и моральными размышлениями; здесь плутовское повествование распадается на два голоса: голос нищего и голос аскета (по удачному выражению Дидье Суйе [46]), который будет подхвачен пуританином Даниэлем Дефо.

Написанные более чем через столетие после великих испанских плутовских романов, фиктивные автобиографии «Молль Флендерс» (1722) [47] и «Счастливая куртизанка, или Роксана» (1724) [48] наследуют эпизодическую структуру испанской пикарески, как будто фрагментарность и случайность мироздания – знаки его глубокого единства и его враждебности к человеку – остаются обязательным горизонтом жанра, отмеченного с момента своего рождения негативным платонизмом. Новизна романов Дефо заключается прежде всего в том, что персонаж пикаро и вселенная, стоящая на его пути, приобретают новую глубину и целостность, являя себя – с небывалой ясностью – в своем социальном измерении; в этих романах углубляется нравственная тематика жанра и, наконец, укрепляется единство – пусть и весьма шаткое – судьбы героини.

Обе героини сознательно выбирают целью своей жизни выход из унизительного социального положения. Молль, родившаяся в нищете, и Роксана, ввергнутая в нужду неосмотрительностью глупого мужа, хотят заслужить знаки респектабельности: брак – у Молль, общественное признание – у Роксаны, материальная обеспеченность в обоих случаях. В отличие от Лазаря с Тормеса, задача авантюристок Дефо – не просто выжить, избегая опасностей свирепой судьбы, но и создать себе положение. Несуществующая в «Жизни Ласарильо» и у Кеведо – они остаются романами об одиночестве – мечта о счастливой паре или даже законном супружеском счастье формирует горизонт «Молль Флендерс» и второй половины «Роксаны», что подчеркивает уважение обеих плутовок к социальной норме. Однако в хорошо организованном обществе, хранящем закон, суверенитет которого Молль и Роксана признают, улучшить свое положение можно только теми способами, которые этот закон осуждает. Как бы ни хотелось Молль выйти замуж за приличного человека, с которым она могла бы вести спокойную жизнь, все любовники и мужья, найденные наудачу и вне одобренных обществом путей, оказываются неудачным выбором, и, чтобы разбогатеть, Молль вынуждена заниматься воровством и проституцией. Роксана, брошенная первым мужем, бессовестно избавляется от детей и переходит от одного богатого покровителя к другому. Успех требует жертвования чистотой.

Точность социальной картины Дефо и прежде всего интерес автора к пагубному всемогуществу денег и соблазну материальных благ (темы, уже глубоко исследованные Матео Алеманом), несомненно, перекликаются с подъемом коммерческого общества и кальвинистским видением мира, что так хорошо показал Йен Уотт. Однако не следует считать, что композиция и детали этой картины являются совершенно новыми и что они отражают только правду того времени. Яростная критика Дефо, направленная против коррупции и лицемерия, выдержана в традициях сатиры, особенностью которой всегда было подробное описание пороков общества. Широта этой критики, которая, по примеру испанской пикарески, не щадит ни одной социальной категории, придает сатирическому элементу дополнительный резонанс, тоже очень знакомый: трудность утвердиться честным путем – это не что иное, как древняя метафизическая враждебность мира, которая здесь превратилась в непроницаемость общества.

У обеих плутовок сложные и часто болезненные отношения с моральной нормой, которую они нарушают. Для героинь Дефо желание жить соблюдая норму – не просто следствие угрызений совести или ностальгии по невинности, а один из важнейших мотивов, определяющих их поступки и делающих их морализаторство более убедительным, чем у Гусмана де Альфараче, нищего Матео Алемана. В случае с Молль ее моральное падение не является полным. Узнав, например, что лучший из череды мужей – вежливый, галантный, приятный мужчина, к тому же владеющий плантациями в Виргинии, не кто иной, как ее родной брат, она избегает кровосмешения и покидает супружеский дом.

Однако Молль предается пороку не только по необходимости, но и по склонности и с удивлением открывает всю глубину собственной испорченности. Достигнув возраста, когда проституцией заниматься уже нельзя, Молль переходит к воровской профессии и накапливает достаточно денег, чтобы спокойно дожить свои дни. Но она продолжает воровать из чистого авантюризма и гордости. Наряду с безнравственностью, на которую она соглашается по нужде, и несмотря на то уважение, с которым она на словах относится к добродетели, Молль способна творить зло из чистого удовольствия. И точно так же как ее сознание усваивает предписания морали, удовольствие от преступления способствует несправедливости мира внутри самой Молль.

Однако в конце концов «голос аскета» побеждает. Пойманная на месте преступления, арестованная, судимая и приговоренная к смерти, Молль в итоге проходит школу добродетели. Под влиянием тюремного капеллана она переживает впечатляющее обращение, которое убеждает власти смягчить смертный приговор и выслать ее в Виргинию. Близость смерти побеждает привычку творить зло, и наслаждение от противозаконного исчезает перед понятием вечности. Постоянный горизонт эллинистического романа, суета мира сего предстает в своем истинном свете лишь в самом конце плутовского приключения. Судьба вознаграждает нравственную зрелость и воссоединяет Молль с первым из ее пяти мужей, обретенным в тюрьме сразу после обращения. Изгнанные в Америку, они обретают там счастье и процветание, но не без спасительного чувства раскаяния за свое порочное прошлое.

В «Роксане», напротив, падение главной героини, более глубокое, чем у Молль, приводит к трагедии. Уже в самом начале действия судьба предоставляет Роксане двойную возможность исправиться. Один из ее любовников, богатый голландский купец, хочет жениться на ней, но Роксана, разочарованная первым мужем, в ходе долгих споров осуждает рабство, навязанное женщине институтом брака, и заявляет о своем предпочтении свободных союзов. Купец с неохотой покидает ее, завещав ей крупную сумму денег, а молодая женщина, чьи владения позволили бы ей спокойно дожить свои дни, продолжает свое незаконное восхождение в обществе и фактически достигает вершины лестницы, став любовницей короля. Она оставляет свою скандальную жизнь только после окончания ее тайного романа с монархом, когда она вновь обретает своего голландского купца и выходит за него замуж.

Подобно «Жизни Ласарильо с Тормеса» и «Молль Флендерс», счастливая блудница могла бы в конце образумиться, если бы в «Роксане» не был подорван один из важнейших принципов плутовского романа. Пикарески постулируют неуязвимость персонажа, его способность постоянно убегать, менять внешность и заставить забыть его прошлое. Эпизодическая структура романа точно отражает вечную неуловимость главных героев, которые, чтобы эффективно обманывать своих жертв, вынуждены скрывать существование предыдущих жертв. Правда, время от времени отголоски прошлых приключений на время нарушают планы пикаро, но эти отголоски лишь усиливают смятение и временные препятствия, с которыми сталкиваются персонажи.

В «Роксане» прошлое решительно возвращается, придавая роману неожиданное единство действия. После долгого молчания вновь появляется одна из дочерей Роксаны, брошенная в начале романа. Преследуемая желанием воссоединиться с потерянной матерью, юная Сьюзен инстинктивно привязывается к Роксане, которую она подозревает не только в том, что та ее настоящая мать, но и в том, что она была любовницей короля. Чтобы сохранить видимость добродетели, обеспечивающей уважение мужа, двойная тайна Роксаны – отказ от первенцев и связь с монархом – должна быть похоронена. Через свою верную служанку Эми и после серии умопомрачительных сцен Роксана соглашается на убийство собственной дочери.

Поскольку «Роксана» подчеркивает глубокую серьезность отклонений в поведении и неизгладимый характер прошлых проступков, этот роман представляет собой одновременно и достижение подлинного новаторства в пикареске, и логическое завершение жанра. Игривый, но строгий голос Молль Флендерс сохраняет в плутовском аморализме и оправдание комического, и завуалированную ссылку на идеализированное видение. Окруженная падшим миром, эта плутовка позволяет себя развратить, но легко можно представить, что при других обстоятельствах она не поддалась бы соблазну бесчестья. В «Роксане», напротив, нет и следа комического: тон и содержание рассказа серьезны от начала до конца.

Нет также и следа спонтанности, характерной для пикаро (обратная картина сознательной активности странствующих рыцарей). Зло, на которое соглашается Роксана, лишь в незначительной степени обусловлено внешними обстоятельствами. Правда, в самом начале действия лень и беспечность первого мужа ввергают ее в бедственное положение, но в дальнейшем судьба Роксаны зависит исключительно от ее собственных решений, принятых хладнокровно и с явной целью увеличить свободу маневра. Единственной плутовской чертой «Роксаны» является пессимистический взгляд на индивидуальную судьбу. Но беспорядочная борьба пикаро с миром превращается здесь в изнурительную борьбу безнравственного персонажа за формирование и контроль собственного будущего. Роксана действительно освободилась от трансцендентной нормы, но, вместо того чтобы бездумно растратить эту свободу, она с упорством и точностью извлекает из нее выгоду. Стоик наоборот, она наблюдает и судит мир из внутренней цитадели, с крепостных стен которой ей открывается беспрепятственный обзор всей общественной жизни. Нравственная бесчувственность, которая у других пикаро выглядит почти наивной, в ее случае является результатом целенаправленных усилий. Уступив в начале романа своему богатому хозяину, Роксана беспрестанно требует того же от своей служанки Эми. «Этого достаточно, – говорит она, – чтобы убедить любого, что я не считала этого человека своим мужем, что я отбросила все принципы, всю скромность и фактически задушила свою совесть» [49].

Считая себя способной противостоять миру, Роксана неосознанно берет на себя роль, отличающуюся трагическим резонансом, вместе с тем героиня выходит за рамки жанра пикарески. Пикаро, брошенные на произвол судьбы, умудряются выжить, пока они придают своему телу идеальную гибкость и избегают ловушки истинного достоинства. Для пикаро уверенность в своей правоте – серьезный недостаток (возможно, именно открытие этой истины заставляет хихикать пьяницу Веласкеса). Перед лицом вселенной, полной неожиданностей и управляемой фортуной, как это описано в идеалистических и плутовских романах, возможны только две стратегии – или противостоять этой вселенной во имя трансцендентной нормы, либо бежав из низшего мира, либо навязав ему справедливость, или же приспособиться к ней, жертвуя своей моральной независимостью. Подвиг, который хочет совершить Роксана, состоит одновременно в том, чтобы сознательно выбрать падение, обрести независимость и предотвратить сюрпризы судьбы. Однако в пределах плутовской вселенной эти цели остаются несовместимыми, и перед лицом мошеннической независимости героини норма и судьба сговариваются против нее. Возвращение вытесненного прошлого является результатом случайности, – ведь юная Сьюзен вполне могла не служить при дворе и не найти следов своей матери, – обручившейся с моралью, поскольку брошенный ребенок свидетельствует о двойной деградации Роксаны. Достаточно рассмотреть, насколько это соединение граничит с союзом фатальности и вины, чтобы увидеть его трагический потенциал. Внутреннее могущество Роксаны, независимость и даже автономия, которых она требует от себя, создают огромную силу притяжения, выделяющую героиню на фоне легковесной плутовской вселенной и ряда слабо связанных между собой эпизодов; они придают жанру новое значение и наделяют новой связностью.

Идеография и индукция. Элегическая повесть, новелла

В идеалистических романах кропотливо создается обширная вымышленная вселенная, сильно отличающаяся от мира повседневной жизни, и она представляется как единое целое. В этом методе, который можно назвать идеографическим, воображаемая вселенная формируется объединяющей идеей, которую неустанно поддерживает множество эпизодов. Достоверность идеалистических романов не обусловлена знакомством читателя с рассказываемыми подробностями, и для полного понимания произведений, созданных по этому методу, читателю не нужно сопоставлять каждый эпизод или деталь со своим реальным опытом восприятия мира. Скорее, читателю этих романов предлагается сначала постичь лежащую в их основе объединяющую идею – в данном случае радикальное отделение человека от подлунного мира, – даже если это означает последующий вопрос о том, не проливает ли эта идея, в своей абстрактности и странности, глобальный свет на вселенную, считающуюся реальной. Если постичь эту идею, то выясняется, что она раскрывает глубинный смысл мира, в котором живет читатель, а не освещает его различные детали.

Абстрактный характер генеративной идеи объясняет неправдоподобие романов. И чтобы подчеркнуть силу этой идеи, в романах идеализируются и герои, и среда, в которой они развиваются, упрощаются качества, которыми они наделены. В этих романах выделяются основные черты персонажей – добродетель Хариклеи, великодушная отвага Амадиса, но также похотливость и жестокость Арсаки или коварство колдуна Аркалауса – в ущерб побочным качествам, которые остаются в тени. Упор на существенных чертах и исключение побочных порождают вымышленных существ, которые относительно небогаты качествами, хотя каждое из них достигает исключительной интенсивности. Сюжет этих произведений обязательно повторяется, поскольку идея должна развернуться во времени и пространстве, – отсюда длительный характер этих романов и панорамность их действия. Наконец, идеалистический роман обычно ведет повествование в безличной манере (т. е. от третьего лица), как бы донося до читателя объективную силу основной идеи.

Жанр пикарески по-своему продолжает традицию идеографической репрезентации, заменяя изображение образцового человечества изображением его упадка. Как и идеалистические романы, плутовской жанр стремится через множественность эпизодов создать абстрактную и неожиданную идею вселенной, которая к тому же всегда заключается в радикальном разделении человека и окружающей среды. Перекликаясь с испытаниями героев «Эфиопики», многочисленные приключения Ласарильо с Тормеса, дона Гусмана де Альфараче, Молль Флендерс и Роксаны обретают смысл только благодаря упорному указанию на непредсказуемость и враждебность окружающего мира, который закаленные в злодеяниях плуты и плутовки ничуть не стесняются обманывать. Персонажи, столь же идеализированные – в смысле качественного упрощения, – как и образцовые герои греческого, средневекового или пасторального романа, проявляют только те черты, которые совпадают с объединяющей идеей романа. Наконец, сюжет – всегда растянутый и панорамный – сканирует время и пространство, чтобы найти образцовые воплощения этой идеи.

Однако плутовской роман отличается от своих идеалистических предшественников широким использованием привычных деталей повседневной жизни и свидетельским характером повествования от первого лица, которое, следовательно, менее проникнуто объективностью. Эти две особенности связаны скорее с репрезентацией несовершенства мира, чем с желанием отразить его правдоподобие в современном понимании этого термина. Как и в комической традиции, несовершенство передается через материальность и конкретность, которые ставятся на службу объединяющей идее текста. От читателя «Жизни Ласарильо с Тормеса» и «Роксаны» не ждут, чтобы он сначала принял достоверность текста, полагаясь на точность конкретных деталей, чтобы затем извлечь из него моральную истину. Чтение этих произведений, напротив, требует немедленного понимания основной идеи текста – разделения человека и окружающей среды, – а привычные, конкретные и низменные детали позволяют читателю поместить эту идею в соответствующий нравственный регистр – регистр низменного. Повествование от первого лица также является способом подчеркнуть порочный характер главных героев, о котором никто, кроме них самих, не хотел бы и не мог бы говорить. Подобно тому как обилие экзотических ситуаций и объективный дискурс побуждают читателя «Эфиопики» к размышлениям об общем смысле человеческой авантюры, множество знакомых предметов, отмеченных в «Жизни Ласарильо…» и в «Молль Флендерс», а также исповедальный тон повествования ставят своей конечной целью не достоверное воспроизведение окружающего мира (эти истории в своей совокупности столь же неправдоподобны, как истории Хариклеи или Амадиса), а формулирование абстрактной гипотезы о нравственной сущности последнего.

И элегическая повесть, и новелла – два жанра, имеющие давнюю традицию и нацеленные на изображение человеческого несовершенства, – также подчиняют представленные ситуации ясно продуманной идее, например, о тщете любви или об опасности, которую таит в себе чрезмерное любопытство. Эта идея, имеющая ограниченную сферу применения, раскрывается через индивидуальность поразительного происшествия.

Элегическая повесть, восходящая к «Героидам» Овидия и, возможно, также к «Исповеди» святого Августина, представляет собой жалобную песнь от первого лица, повествующую о несчастьях, постигших героя в любви. До XVIII века обмен подлинными любовными письмами, например между Элоизой и Абеляром, пользовался значительной популярностью, однако вымышленные образцы этого жанра оставались относительно редкими, наиболее известные из них – «Элегия мадонны Фьямметты» Боккаччо (1344–1345?) и «Португальские письма» Гиейрага (1669). Поскольку интерес к этому жанру был повышен за счет аутентичности произведений, вымышленный характер «Португальских писем», первоначально опубликованных как реальные документы, был обнаружен лишь много позже.

Сюжет этих совершенно простых историй сводится к рассказу о любви между свободным мужчиной и женщиной, состоящей в браке или связанной религиозными обетами. Вскоре мужчина бросает соблазненную женщину, стенания которой и составляют суть произведения. В излияниях мадонны Фьямметты, как и португальской монахини, терпеливо описывается чисто внутреннее, а потому напрасное смятение разочарованной любви. Находясь на более изящном уровне, нежели плутовской дискурс, элегическое повествование тем не менее подтверждает одно из важнейших предположений, а именно, что взгляд, устремленный в глубь души, встречает там лишь несовершенство. Обостренное нравственное сознание героини, повествующей о своих несчастьях, неоднократно подчеркивает силу нарушенной нормы: самое большое счастье, как бы говорит Фьямметта, дает любовь, но это счастье не может быть долгим, если оно противоречит моральной норме. Поскольку предметом элегической повести является интимность человека в его единичности, жанр представляет эту интимность через лирическое высказывание. Занимая скромное место среди предмодерных повествовательных жанров, элегическая повесть достигла своего расцвета только в XVIII веке, когда сыграла свою роль в современной переоценке внутреннего взгляда.

Новелла – жанр, устное прошлое которого сразу же бросается в глаза любому исследователю, обратившемуся к обширному морфологическому каталогу народных сказок, составленному Антти Аарне и дополненному Ститом Томпсоном, – процветал в Италии, Франции и Испании с XIV по XVII век, о чем свидетельствуют написанные в этот период сборники прозаических рассказов: «Декамерон» Боккаччо (написан после 1350 года), «Новеллы» Маттео Банделло (1554), «Гептамерон» Маргариты Наваррской (1559), «Сто сказаний» Джиральди Чинцио (1559), «Назидательные новеллы» Сервантеса (1613). Хотя новелла долгое время сохраняла свою родовую независимость от романа, она тем не менее сыграла, как я попытаюсь показать, существенную роль в истории последнего.

Как и плутовской роман, новелла посвящена исследованию человеческого несовершенства, но, вместо того чтобы представить его в виде общей гипотезы, суть которой заключается в терпеливом перечислении множества последствий, она выхватывает лишь одно проявление несовершенства, которое удивительным образом обнажается в самом разгаре действия. Излюбленная тема – разрыв между индивидуумом и средой, понимаемый не как абстрактная исходная данность, а как логический результат поведения героя, который изгоняется из своей среды или отрывается от нее более или менее добровольно. Иногда героями новелл становятся добродетельные персонажи, объекты немотивированного изгнания (мученики, невинные, не заслужившие своей участи, какая-нибудь Женевьева Брабантская или Гризельда), но в большинстве случаев исключение из общества является следствием или заслуженным наказанием за проступок, совершенный протагонистом. Несмотря на то что в итоге они оказываются отвергнутыми своим окружением, в начале герои новеллы занимают в нем прочное место, и ничто не указывает на то, что в дальнейшем их судьба изменится. Таким образом, новелла подчеркивает связь героев с семьей и градом и, следовательно, заинтересована в социальной и исторической интеграции своих персонажей. Наиболее распространенная – но не единственная – форма этой социальной интеграции связана с браком, а ошибкой, которая чаще всего нарушает равновесие, является любовное соблазнение вне уз брака. Наконец, рассказываемое событие – сам проступок и его последствия – по своей природе является неожиданным и уникальным.

Как и элегическая повесть, новелла не придерживается идеографического метода, предлагая вместо этого индуктивное представление о нравственном мире. Вместо того чтобы рисовать обширные аллегории, достоверность которых основана на общности иллюстрируемой ими идеи, новелла сосредотачивается на одном неординарном событии, уникальном случае, явление которого одновременно и удивляет зрителя, и проливает свет на не подозреваемую им виртуальность человеческого поведения. Именно поэтому, в отличие от растянутого и панорамного сюжета идеалистических романов, требующего от читателя длительного знакомства с героями, действие новеллы разворачивается в строго ограниченном пространстве и времени. Поэтому в новеллах очень тщательно регулируется событийная нагрузка, исключается всё, что не служит подчеркиванию необычности конфликта и не ведет к его быстрому разрешению. Жестокая история Гвильельмо Россильоне («Декамерон», IV, 9), который мстит своей неверной жене, убивая ее любовника, быстро завершается сценой, в которой молодая женщина обнаруживает, что в блюде, которое она только что съела, находится сердце ее возлюбленного. Влюбленный в красавицу Сальвестру Джироламо (IV, 8) узнает, что она вынуждена выйти замуж за другого. Он тайно проникает в дом и в постель молодой женщины и, признавшись ей в своей страсти, тут же испускает дух. История Джиральди Чинцио о мавре и Дездемоне («Сто сказаний», III, 7) стремительно выливается в несправедливое убийство молодой женщины.

Чтобы облегчить индукцию, в новелле удивительное событие, о котором повествуется, помещается в едва намеченную, но само собой разумеющуюся обстановку. Неожиданность индукции будет сильнее, – а моральная идея яснее, – если новелла воспользуется устоявшимися знаниями и убеждениями читателя. Если идеалистические романы требуют от читателя вообще отказаться от суждения о правдоподобии, то новелла, чтобы добиться быстрой, молниеносной индукции, тем более должна поставить себя на уровень обыденного опыта. Таким образом, правдоподобие описываемой среды является одним из условий успеха новеллы, а не просто реакцией на идеалистическую аллегорию.

Поскольку правдоподобие является одной из важнейших целей новеллы, ее герои менее идеализированы – в смысле качественного упрощения, – чем герои предмодерных романов. Несмотря на то что в рассказе много типичных персонажей – верная девушка, легкомысленный юноша, ревнивый муж, влюбленный монах, – жанр должен демонстрировать психологическую проникновенность как для того, чтобы создать ощущение правдоподобия, так и для усиления неожиданности рассказанного события. Правдоподобие требует, чтобы герои новеллы действовали в соответствии с психологией здравого смысла, осознавали свои чувства и мотивы. Только капризы любви, которая всегда считалась слепой и немотивированной страстью, вносят незначительный нюанс в эту психологию. Однако для достижения эффекта неожиданности новеллисты исследуют не совсем обычные аспекты человеческого поведения, в частности непостижимые страсти и необычные мотивы. В результате персонажи новеллы оказываются одновременно и самыми правдивыми, и самыми сложными во всей предмодерной повествовательной литературе.

Представление единичного и яркого события на фоне правдоподобия допускает комическую или серьезную трактовку в зависимости от характера выбранного события. Если очевидно, что презумпция реальности, передаваемая новеллой, не является чем-то исключительным для историй с комическим сюжетом (ведь комизм издавна связан с ощущением конкретной реальности), этого нельзя сказать о новеллах с серьезным или трагическим сюжетом, в которых благородство темы может с равным успехом способствовать идеализации или даже дистанцированию вымышленного мира от конкретной действительности. Возможно, именно поэтому некоторые новеллы с серьезной тематикой, прототипом которых является история Гризельды в «Декамероне» (X, 10), где за основу берется произвольная жестокость судьбы и несгибаемая добродетель героев, очень напоминают идеалистические романы в сокращенном виде. Существование таких новелл подчеркивает главную трудность серьезной новеллы – сохранить верность правдоподобию, избежав при этом как приемов, свойственных комической литературе, так и приемов идеалистического романа.

Поэтому важно различать два способа достижения правдоподобия. Это понятие может быть связано с содержанием повествования и проистекать из сходства между вселенной, описываемой в произведении, и миром, который воспринимается аудиторией как реальный: тогда речь идет о моральном и психологическом правдоподобии, примером которого являются серьезные новеллы, или о социальном правдоподобии, представленном в романе XIX века. С другой стороны, эффект правды может быть обусловлен конкретными деталями, которые писатель использует для того, чтобы сделать вымышленный мир непосредственно осязаемым для читателя: в этом случае мы говорим об описательном правдоподобии и эффекте погружения, который оно оказывает на свою публику [50]. Мифологический сюжет, удаленный, насколько это возможно, от читательского опыта, может быть представлен языком, насыщенным конкретными чувственными деталями, и производить эффект погружения; и наоборот, сюжет, явно взятый из окружающего мира и задуманный по методу морального правдоподобия, может быть выдержан в строгом стиле, тщательно избегающем конкретных деталей и чувственного богатства.

Таким образом, в плане сочинительства авторы серьезных или трагических новелл имели выбор – либо взять за образец идеалистические романы и в сокращенном виде передать их благородные и абстрактные вселенные (история Гризельды в «Декамероне» и «Две девицы», «Великодушный поклонник», «Английская испанка» Сервантеса), либо, опираясь на правдоподобие, присущее жанру новеллы, излагать удивительные события трагического или серьезного характера (история Гвильельмо Россильоне у Боккаччо, история мавра и Дездемоны у Чинцио, «Сила крови» и «Две девицы» Сервантеса). Но в стилистическом отношении выбора практически не было: какими бы правдоподобными и яркими ни были сюжеты, серьезные и трагические новеллы XVI–XVII веков, дабы избежать впечатляющей живости, присущей комическим текстам, вынуждены были заимствовать объективный и сдержанный стиль благородных жанров. Таким образом, история трагической новеллы как самостоятельного поджанра – это история двойного размежевания: в сюжетном отношении серьезная и трагическая новелла противостоит идеалистическому роману во имя морального и психологического правдоподобия, тогда как в стилистическом плане она вынуждена отличаться от комического и бурлескного повествования.

В тематическом плане в серьезных и трагических новеллах представлены преимущественно любовные и семейные конфликты. Нет ничего более далекого от любви идеалистических романов – независимой от окружающего мира, совершенной, неразрушимой, – чем та, что изображена в новелле. Здесь неизбежное включение героя в мир определяет исход его любовной страсти. Семье Джироламо («Декамерон», IV, 8) удается предотвратить его брак с прекрасной Сальвестрой, удалив юношу из Флоренции; поручик венецианского мавра («Сто сказаний», III, 7) убеждает военачальника в мнимой неверности Дездемоны и т. д. Сами влюбленные, пораженные несовершенством, не всегда умеют любить, либо предают своих мужей или жен, либо выступают в роли соблазнителей и изменяют, даже не дойдя до алтаря. Если пары идеалистического романа остаются соединенными навеки, то влюбленные новеллы вряд ли могут рассчитывать друг на друга: предательства, ссоры, разлуки и недоразумения являются постоянной чертой их хрупких отношений. В отличие от пасторали, персонажи новелл редко учатся владеть собой и видеть мир с точки зрения другого. Если Селадон в конце концов познает счастье взглянуть на себя глазами Астреи, то различные ревнивые и непостоянные герои Боккаччо, Банделло, Чинцио и Сервантеса ведут себя решительно как эгоисты.

* * *

Персонажи новеллы, – как я уже говорил, – являются одновременно и самыми правдивыми, и самыми сложными во всей предмодерной повествовательной литературе. Их правдивость обусловлена постоянным использованием психологического здравого смысла в объяснении ситуаций и поведения. Сложность обусловлена интересом новеллы к ярким личностям, необычным ситуациям и необычным чувствам. Прежде всего, внимание, которое этот жанр уделяет взаимоотношениям между людьми и окружающей их средой, позволяет проникнуть в нравственную психологию героев. Здесь мы далеки не только от великолепной замкнутости и несгибаемости героев эллинистического романа, неиссякаемой социальной энергии странствующих рыцарей, но и от жалкой беспечности пикаро. Каждый из этих типов обладает значительной автономией от общества себе подобных, от которых он стремится убежать, исправить их или обмануть. В новелле, а затем и в аналитическом романе человек попадает в почти полную зависимость от остального человечества, и яркое событие поражает тех, кто окружен себе подобными. Эти персонажи, чьи нравственные качества не имеют ничего героического, не могут подчинить свои страсти и интересы властным требованиям общества, которое пристально следит за ними. Поэтологи давно критикуют Шекспира за «нечистый» характер его трагедий, в которых герои (Ромео, Отелло) гибнут не по воле судьбы, а по воле обстоятельств. Причина этого в том, что Шекспир сингуляризирует, так сказать, своих персонажей, a posteriori и посредством тех самых несчастий, которые им выпадают, что, в свою очередь, объясняется тем, что он заимствует свои сюжеты из итальянской новеллы, где не изображаются сверхъестественные герои, чья сила навлекает на них беды.

Моральная психология героя новеллы зависит от того, с какими невзгодами он сталкивается. В упомянутых выше новеллах Боккаччо («Декамерон», IV, 8 и 9) эти несчастья происходят из-за своего рода неудачи, которую можно было бы обозначить как очевидная внешняя враждебность (противодействие семьи любви молодых людей, неверность мужей и возлюбленных, трагическая случайность): в этих ситуациях персонаж выступает как антагонист и противостоит угрожающим ему силам. Другой тип неудач постигает жертв коварства: волей этих персонажей, прототипом которых является венецианский мавр, манипулирует извне враг, маскирующийся под союзника. В этом случае, который можно назвать скрытой внешней враждебностью, ослепленный герой невольно превращается в протагониста злых сил и орудие собственной гибели. Распространенная в комедии, эта ситуация иногда встречается в греческой трагедии (в частности, в «Филоктете» Софокла). Но психологические мотивы, лежащие в основе такого рода сюжетов, остаются достаточно примитивными в большинстве случаев предмодерной литературы. Злодей обычно действует, вызывая у своей жертвы самые примитивные и предсказуемые реакции: жажда славы, ревность, корысть. Вскоре мы увидим, что проза XVII века значительно утончает этот тип сюжета. Видимая внутренняя враждебность заключаются в невинных или виновных страстях, которые испытывает персонаж и которые приводят его в конфликт с окружающей средой – например, несчастная любовь Ромео и Джульетты в новелле Банделло. Хотя в литературе до XVIII века мы еще не находим реальных ситуаций скрытой внутренней враждебности – образованных страстями, которые ведут главного героя без его ведома, – новеллисты XVII века, в частности Сервантес и мадам де Лафайет, углубляют моральное правдоподобие, делая акцент на видимой, но непонятной внутренней враждебности, а именно на страстях, природу или причину которых герой не в состоянии постичь.

Одним из моральных типов, интересовавших Сервантеса как в первой части «Дон Кихота» (1605), так и в «Назидательных новеллах», был непостоянный любовник – типичный персонаж комического происхождения, но способный стать предметом серьезного сюжета. В «Дон Кихоте», который, помимо приключений одноименного героя, представляет читателю настоящую энциклопедию повествовательных жанров начала XVII века, судьба Рыцаря печального образа пересекается с судьбами Лусинды, Карденьо, Доротеи и дона Фернандо. Обманным обещанием жениться дон Фернандо соблазнил и бросил красавицу Доротею, дочь богатого пахаря, вассала герцога. Затем соблазнителю удается отвадить Карденьо от его возлюбленной Лусинды и заставить ее выйти за него замуж. Но Лусинда, уже тайно обвенчанная с Карденьо, бежит. В конце концов случай сводит четырех влюбленных на одном постоялом дворе, где они в конце концов примиряются.

Как и в «Амадисе…», описываемый здесь мир основан на осознанном признании достоинства другого и уважении к данному слову. В этом обществе мужчины и женщины соединяются по собственному желанию, не дожидаясь согласия семьи, причем тайный обмен клятвами между людьми имеет такую же нормативную силу, как и брак, заключаемый публично. Доверие – главный гарант такого порядка вещей, в рамках которого нарушение обещания является самым серьезным преступлением. Но если в идеализированном мире «Амадиса…» изменники представлены как неисправимо порочные, то в несовершенном, но не небезнадежном мире, описанном Сервантесом, самые благородные персонажи могут ошибаться, а самые погрешимые в конце концов признают свою вину.

В комедии непостоянство влюбленных, задуманное как этап на пути к счастью, не способно нанести непоправимую травму и обычно бесследно исчезает. В серьезных новеллах, напротив, мужское непостоянство приводит к крайне тяжелым последствиям, которые в последнюю минуту исправляются развязкой, иногда в неправдоподобной форме. В «Силе крови» богатый юноша Родольфо похищает и насилует красавицу Леокадию. Оправившись, девушка хватает в спальне Родольфо серебряное распятие. Беременная, Леокадия скрывает свое бесчестье и с помощью родных воспитывает прекрасного ребенка. Много лет спустя случай свел Леокадию с родителями ее соблазнителя, которые (с помощью распятия) поняли тайну молодой женщины. Растроганные, они заставляют Родольфо вернуться из Италии и предлагают ему в жены прекрасную Леокадию. История имеет счастливый конец, но поступок Родольфо тем не менее представлен как непростительный. Насилие над молодой женщиной и оставление ее на произвол судьбы – это не просто этап на пути к любви: несовершенство Родольфо реально, и если бы не вмешательство случая, несчастье девушки было бы непоправимо. В новелле «Две девицы» красавица Теодосья позволяет соблазнить себя молодому соседу Марку Антоньо, который сразу после этого исчезает. Переодевшись мужчиной, Теодосья отправляется в Неаполь, где теперь живет ее соблазнитель. По дороге она встречает девушку по имени Леокадия, которая также отправилась на поиски Марка Антоньо, письменно обещавшего жениться на ней. Вынужденный сделать выбор, двойной соблазнитель, сожалея о своем легкомыслии и бессовестности, объявляет себя мужем Теодосьи, а Леокадия достается ее брату. Злоключения Теодосьи имеют счастливый конец, но, как и в «Силе крови», здесь нет необходимой последовательности, приводящей к желаемому результату. Подобная ситуация повторяется в истории Карденьо и Лусинды, где дон Фернандо хотя и женится на Доротее, но не по своей воле и предварительно сделав ее очень несчастной. И все же, подобно Родольфо и Марку Антоньо, Фернандо не является законченным чудовищем, и если непостоянство этих молодых людей отдаляет их от возлюбленных, то они не отказываются соединиться с ними, как только случай делает этот союз возможным, как будто первоначальное предательство и окончательное возмещение ущерба в равной степени доказывают и легкомыслие героев, и легковесность их решений.

Эти рассказы о соблазнении и примирении способствуют утончению морального правдоподобия, создавая персонажа, который уклоняется от своих обязанностей, не будучи окончательно исключенным из человеческого общества. Мы еще далеки от глубокого, непоправимого аморализма пикаро, поскольку в этих новеллах вмешательство общества (семьи, жертв, друзей) легко возвращает соблазнителя к исполнению своего долга. Тем не менее эти прирученные соблазнители никогда не испытывают настоящего раскаяния, словно они вели жизнь, лишенную моральной рефлексии, и им не хватало способности ни в перспективе, ни в ретроспективе осмыслить свое поведение. Имея смутное понимание природы собственных желаний, эти персонажи воображают себя одновременно искренними (когда обещают жениться на девушках, которых они желают) и легкомысленными (когда бросают их). Когда наконец мораль торжествует, легкомыслие уступает место первоначальной искренности любви; но инициатива такого поворота никогда не принадлежит соблазнителю. Находясь на полпути между, с одной стороны, запрограммированной идеальностью пасторальных и комических героев и, с другой стороны, безнадежным падением пикаро, несовершенство сервантесовских соблазнителей есть не что иное, как недостаток понимания и самообладания.

Незнание себя сопровождается неумелым просчетом последствий. Едва намеченная в историях соблазнения, эта моральная истина является темой «Повести о безрассудно-любопытном» («Дон Кихот», I, главы 33, 34 и 35), которая пользовалась огромным успехом в XVII веке, особенно во Франции. Ансельмо и Лотарио, двух молодых флорентийцев, объединяет нерушимая дружба. После женитьбы на красавице Камилле Ансельмо, желая испытать добродетель своей жены, несмотря на ее безупречное поведение, просит Лотарио попытаться соблазнить Камиллу. Ансельмо, несмотря на изумление своего друга, остается непоколебимым: «Я вижу и сознаю, что если я не прислушаюсь к твоему мнению и буду придерживаться своего, то убегу от добра и ринусь вослед злу. Всё это так, но ты должен принять в рассуждение, что ныне во мне сидит недуг, какой бывает у некоторых женщин, когда им хочется есть землю, известь, уголь, а то и похуже вещи – такие, что на них и глядеть-то противно, а не то что их есть» [51].

Как показывает аллюзия на влечение к отвратительной пище, Ансельмо прекрасно осознает, что его «болезнь» пагубна, даже унизительна, но также, что она не обязательно ставит его в ряд негодяев, сознательно выбирающих преступное поведение для достижения определенной цели. По сравнению, например, с поручиком Мавра в рассказе Чинцио (Яго в трагедии Шекспира) Ансельмо преследует неясные и бесполезные цели, действуя в конечном счете против собственных интересов. Но еще меньше он похож на настоящих трагических героев, потому что страсть, толкающая его на гибель, имеет столь внутренний, позорный, скандальный характер, что Ансельмо не может дать имя своему необычному желанию. Безрассудное любопытство, говорит автор, но диагноз, поставленный самим персонажем, еще более расплывчат: «столь странное и экстравагантное желание» [52], «недуг», «химера» [53], говорит он Лотарио, «нелепое и безрассудное желание» [54], пишет он перед тем, как испустить дух. Странное и экстравагантное желание, глупое и дерзкое желание: действуя без полного понимания своих мотивов, Ансельмо смутно осознает собственную моральную некомпетентность.

Конечно, можно поставить богатый словарь современной психологии на службу литературному анализу и предложить множество бессознательных причин для объяснения поведения Ансельмо. Например, для объяснения необоснованной привязанности Ансельмо к Лотарио и его трудностей в установлении стабильных отношений с женой могла быть использована латентная гомосексуальность; вуайеризм мог бы дать ключ к его безрассудному любопытству; миметическое желание могло бы прояснить его странную потребность иметь соперника, который соревнуется с ним за прелести его жены. В любом случае я намеренно избегаю герменевтических гипотез, которые столь же точны, сколь анахроничны. Учитывая нарративные привычки эпохи Сервантеса, самым замечательным его нововведением было именно то, что он оставил непроясненными мотивы поступков своего персонажа. По сравнению с господствующей деонтологической прозрачностью воображение современников должны были поразить именно туман, окутывающий мотивацию Ансельмо, невозможность выразить свои желания, моральные потемки, покрывающие его сознание.

Незнание самого себя и порождаемое им сумеречное сознание вызывают у героя тем большее беспокойство, что не позволяют Ансельмо правильно предвидеть последствия своих действий. Во-первых, он вряд ли осознает, что его навязчивая идея неизлечима. Если только Лотарио согласится ухаживать за Камиллой, умоляет его Ансельмо: «…ты только начни – и я почту дело законченным» [55]. В действительности Ансельмо бесконечно затягивает эксперимент, несмотря на доказательства верности жены. В конце концов происходит неизбежное: оставшись на несколько дней наедине с Лотарио, Камилла наконец уступает ему.

Нелепое и безрассудное желание не только затуманивает самосознание Ансельмо, но и закрывает ему глаза на мотивы поведения других людей. Ошибочно воображая, что его союз с Лотарио нерушим, Ансельмо не предвидит, что, если добродетель Камиллы уступит, правду станет невозможно узнать, так как успех Лотарио у Камиллы неизбежно объединит двух любовников против обманутого мужа. Любопытство Ансельма не может быть удовлетворено не только в силу своей химеричности и навязчивости, но и потому, что оно заключает в себе ставку на поведение других людей. Пока жена остается добродетельной, муж требует, чтобы Лотарио продолжал ее осаждать, но неверность Камиллы, которая одна могла бы положить конец эксперименту, отменяет договор между Ансельмо и Лотарио, и тем самым ее невозможно обнаружить. Развязка истории – результат этого двойного просчета. Слепой свидетель спровоцированного им адюльтера, Ансельмо узнает правду только тогда, когда любовники, которых вот-вот предаст служанка-сообщница, решают бежать. Безрассудно-любопытный умирает от отчаяния, его вдова становится монахиней, а Лотарио погибает на поле боя.

Характерологическая структура, заложенная в этой новелле, иллюстрирует проблему морального правдоподобия Сервантеса: речь идет о том, чтобы разнообразить литературную репрезентацию не столько в порядке психологических очевидностей (которые так подробно описаны в повестях итальянского и французского Возрождения), сколько в неожиданности и, следовательно, психологической глубине. Используя главную особенность новеллы – конфликт, интерес к которому сосредоточен в одном фокусе повествования, – Сервантес вводит новшество, во-первых, настаивая на психологических аспектах шокирующего события, то есть на интериоризации анекдота, и, во-вторых, изображая психологическую новацию под видом незнания себя и других. Его гениальность заключается в том, что он достиг синтеза между техникой концентрации повествования и темой самоослепления – синтеза, богатый потенциал которого был развит во Франции в восьмом десятилетии XVII века создателями исторической новеллы.

* * *

Эти авторы, в частности Сен-Реаль, мадам де Вильдье и мадам де Лафайет, унаследовали от испанской новеллы единый, поразительный характер интриги, основное внимание которой уделяется внутренней жизни персонажей. В изображении этой жизни следует различать «казуистический» вариант, специализирующийся на детальном анализе самых тайных, но доступных сознанию мотивов, и «августиновское» (или, если угодно, сервантесовское) решение, в центре которого – непрекращающийся бунт страстей и незнание себя самого.

«Дон Карлос» аббата де Сен-Реаля (1672), вершина казуистической моральной психологии, рассказывает мрачную историю невысказанной любви, ревности и подозрительности, драматическую силу которой впоследствии использовали Фридрих Шиллер и Джузеппе Верди. Для усиления эффекта правдоподобия (и, возможно, в духе полемики с масштабными идеалистическими романами мадам де Скюдери, действие которых происходит в воображаемой античности) действие разворачивается в современной исторической обстановке при дворе Филиппа II, короля Испании. Невинная любовная связь соединяет инфанта Карлоса со второй женой его отца, и, несмотря на безупречную благоразумность молодых людей, коррумпированный и подозрительный двор проникает в их тайну. К любовному соперничеству между отцом и сыном добавляется еще и политическое: молодой принц хочет уехать в Нидерланды, чтобы закончить войну с протестантами, и этот план наталкивается на сопротивление врагов, в том числе всесильной инквизиции. При обыске в покоях принца обнаруживается его переписка с лидерами протестантского восстания, а также неосторожное письмо от королевы. Дон Карлос осужден и предан смерти по воле короля и при содействии инквизиции.

Характер шокирующего события (казнь сына по приказу отца) и вопиющий пессимизм описания нравов испанского двора – это черты, присущие традиции серьезной и трагической новеллы. Но чего мы не находим ни у итальянских предшественников Сен-Реаля (Банделло, Чинцио), ни тем более у их французских подражателей (Сорель, Россе), так это необычайной дотошности моральной психологии, которая здесь специализируется на выявлении самых тонких мотивов и наблюдении за едва заметными практическими проявлениями поведения. На фоне ничтожных маневров принца и его врагов жесты веронских любовников и венецианского мавра кажутся широкими и в высшей степени заметными. Искусство Сен-Реаля состоит в том, чтобы из самых тонких внутренних движений получить самую драматическую внешнюю развязку.

В «Дон Карлосе» превосходно показана скрытая внешняя враждебность, то есть ситуация, в которой главный герой, управляемый извне врагом, замаскированным под союзника, становится орудием собственной гибели. В истории Сен-Реаля злодеи имеют в своем распоряжении подробную карту человеческой психики и владеют искусством прогнозирования самых тонких реакций своих противников в долгосрочной перспективе. Неприкосновенность внутреннего пространства гарантировала героям идеалистического романа непосредственную и личную защиту Провидения от внешних невзгод. Как только ключ к внутреннему пространству попадает в руки противников, герой обречен. Отсюда и боль, которая терзает героев французских исторических новелл: рожденные для жизни под защитой богов, они окружены взглядами людей. Карлос и королева, столь же сдержанные в своей страсти, как лучшие пастухи и пастушки в «Астрее», в конце концов становятся жертвами коварства ближнего. Антиидеалистичность этой вселенной заключается не в полном затмении героизма, как в плутовском романе, а в невозможности героев вырваться из тисков окружающего мира.

Еще дальше в прояснении такого положения людей и вещей идут «Беспорядки любви» мадам де Вильдье (1675–1676) и «Принцесса Клевская» мадам де Лафайет (1677). Честность полностью отсутствует у персонажей «Беспорядков», которые представляют собой исследование искусства тайных союзов. Если человек живет под пристальным взглядом близких ему людей, а совесть, перестав быть убежищем, угасает, то единственным возможным укрытием от чужого надзора становятся тайные договоры между людьми. Герцог де Гиз при поддержке мадемуазель де Шатонеф готовится отомстить госпоже де Сов, которая отказала ему в своей благосклонности. Чтобы унизить госпожу де Сов, ей внушают, что в нее влюблен король Наваррский, хотя на самом деле он влюблен в мадемуазель де Шатонеф. Тайный союз мадемуазель де Шатонеф и короля Наваррского против госпожи де Сов стал результатом еще более тайного союза герцога де Гиза и мадемуазель де Шатонеф. Но эти взаимосвязанные союзы сталкиваются с чарами госпожи де Сов, которая соблазняет короля Наваррского и, вовлекая его в новый союз, разрушает союз своих врагов. В отместку мадемуазель де Шатонеф заставляет короля Наваррского поверить, что его новая любовница изменяет ему с Месье, братом короля. Она предполагает (справедливо), что эта клевета сделает неизбежной ссору между двумя высокородными особами и что начало этого конфликта приведет к тому, что король удалит госпожу де Сов от двора. Однако последняя не сидит сложа руки. Раскусив, что ее трудности вызваны враждебностью герцога де Гиза, она наконец, чисто из расчета, оказывает ему те услуги, в которых ранее отказывала. Тайна их союза остается непроницаемой, и, лишившись главной движущей силы, все остальные разногласия утихают.

Интерес этого короткого текста, стиль которого отличается совершенной обнаженностью, заключается в устранении всякого следа героизма. В плутовском жанре иногда сохраняется след добродетели, остатки идеализма, потому что пикаро удается одержать победу над своими жертвами, ибо они, даже будучи такими же испорченными, как он сам, всё же сохраняют крупицу наивности. В «Беспорядках» нет ничего подобного. Не будучи в полной мере ни комическим (поскольку тон серьезен, а персонажи значительны), ни трагическим (поскольку исход интриг счастливый), рассказ мадам де Вильдье устанавливает некую суммарную эквивалентность в испорченности персонажей, одинаково лицемерных и одинаково слепых: суетность проблем и уродливость средств рассчитаны на то, чтобы вызвать негодование читателя.

Наконец, «Принцесса Клевская», похоже, объединила все эти поиски и решения в самом зрелом и сложном тексте этого периода. В нем есть и отголоски идеалистического и пасторального романа, и характерная для новеллы концентрация повествования, и начатая Сервантесом моральная рефлексия по поводу незнания себя и бунта страстей, и, наконец, проблематика наблюдения и сокрытия, характерная для исторической новеллы.

«Принцесса Клевская», представляющая собой смесь истории и художественного вымысла, с самого начала подвергалась критике за излишнюю историческую эрудицию. Картина двора, перекликающаяся с той, что нарисовала мадам де Вильдье, представляет собой мир, управляемый наблюдением друг за другом и сокрытием. Тайные союзы, галантность, основанная на тщеславии, и предательства – всё это присутствует в изобилии. Но разврат двора, который был главной темой «Беспорядков», здесь лишь фон для действия. В этой среде развращенных, «казуистических» придворных, знающих, подозревающих и обманывающих друг друга, заблудились несколько «августиновских» душ, которые не знают себя и разрывают друг друга на части. В их истории проявляются характерные черты сервантесовской новеллы: малое число персонажей, бытовой характер интриги, жестокость и непонятность переживаемых страстей и, наконец, деградация, которую они порождают. Вокруг основного действия автор собирает – по образцу «Астреи» и французских героических романов – множество вставных историй, повествующих о различных придворных скандалах, эпизодов, которые, хотя и не всегда напрямую связаны с историей принцессы Клевской, проливают свет на ее моральные дилеммы. Более того, благодаря этим встроенным повествованиям произведение выходит за привычные рамки исторической новеллы – поджанра, к которому оно, безусловно, относилось, по мнению современников, – и впоследствии было классифицировано как роман.

Эта конструкция в форме звезды призвана подчеркнуть моральную ценность героев основного сюжета, которые ранжируются по идеальной шкале в зависимости от степени их отличия от самого неблаговидного поведения – поведения придворных. Совершенный идеализм, который представляет собой ее вершину, представлен принцем Клевским, безупречным возлюбленным, настоящим сыном Селадона, затерявшимся, в отличие от «Астреи», в мире, который его не понимает и не заслуживает. Его пасторальная любовь к жене не находит отклика, а доверие, которое новый Селадон внушает ей, приводит к шокирующему событию, которое в конце концов уничтожает его. Героиня, получив совет от матери, единственной ее подруги при легкомысленном дворе, стремится к пасторальному совершенству, но, как и героини сервантесовских историй, не знает и не контролирует свое сердце. Равнодушная к страсти мужа, принцесса Клевская влюбляется в галантного герцога Немурского, который по характеру напоминает придворных из вставных историй, вошедших в новеллу, – покорителя сердец и раскаявшегося циника, которому случилось испытать настоящую страсть. И хотя сила любви к принцессе Клевской заставляет его на время изменить свою жизнь, в конечном итоге привычки берут верх.

Шокирующее событие носит чисто психологический характер: принцесса Клевская, не в силах бороться со своей страстью в одиночку, признается мужу, что любит другого. Это признание не только не разрешает ее проблему, но и усугубляет ее: столь же неосторожная, как и Ансельмо в повести Сервантеса, принцесса не в состоянии просчитать долгосрочных последствий своего поступка, который удручает и в конце концов убивает ее верного мужа. Испугавшись последствий своего безрассудства и справедливо полагая, что де Немур в душе так и остался непостоянным человеком, принцесса отказывается выходить за него замуж. Обнаружив собственное несовершенство, героиня удаляется от мира.

Чтобы подчеркнуть как историческую достоверность, так и моральную правду своего рассказа, мадам де Лафайет выбирает пространственные рамки, едва ли превышающие те, в которых написаны новеллы. Эти рамки не имеют ничего общего ни с панорамными декорациями идеалистических и плутовских романов, ни со сказочным лесом пасторали. Бо́льшую часть времени мы находимся в такой же замкнутой и удушливой атмосфере, как та, что описана Сен-Реалем и мадам де Вильдье, – при дворе, при этом придворные скрываются в лабиринте тайных союзов, тщательно избегая посторонних глаз. Эта атмосфера чревата опасными случайностями, и любовные интриги развратных персонажей в итоге вовлекают в свою орбиту других персонажей, которые, как принцесса Клевская, добродетельны, но несовершенны. Преступное соучастие принцессы и де Немура устанавливается, когда видам де Шартр теряет компрометирующее любовное письмо, что заставляет молодую женщину и де Немура сочинить его новую версию. «Этот дух таинственности и доверительности не был лишен очарования для принца и даже для мадам Клевской. < … > Она не испытывала ничего, кроме удовольствия, видя господина де Немура, ей владела потому чистая и беспримесная радость, какой она никогда прежде не чувствовала» [56].

Резиденция принца и принцессы Клевских в Куломье образует своего рода контрпространство, где супруги укрыты от придворных интриг. Однако они не защищены от собственной слабости, и именно в Куломье происходит сцена признания, при которой, в силу мгновенной реактивации пасторальных приемов, незаметно присутствует де Немур. Принцесса выражает желание остаться в деревне, но для принца Клевского, как ни парадоксально, именно уединение в Куломье окажется роковым. Оставшись один на один с женой, верный пастух вынужден понять, что она любит другого мужчину. Когда он покидает свой идиллический дом, его сердце «пронзает смертельная боль» [57], у него нет другого желания, кроме как угадать имя соперника. Таким образом, пространственная организация повествования подчеркивает непреодолимое разногласие между супругами: домашняя интимность Куломье ставит в невыгодное положение идеального возлюбленного, поскольку он не мог бы там заблуждаться насчет равнодушия своей любимой, но развращенность двора угрожает ее добродетели, поскольку там любовь к де Немуру расцвела бы без всяких помех.

Решающий перелом претерпевает и отношение ко времени. В «Безрассудно-любопытном» Сервантеса присутствует двойная темпоральность: внешняя, обозначающая развитие истории, и едва намеченная, задающая ритм болезни Ансельмо. По мере развития сюжета его безумие как бы усугубляется, и хотя автор не дает нам четкого представления о внутренней эволюции Ансельмо, она отчетливо ощущается через череду неразумных поступков, которые он совершает. Таким образом, «Безрассудно-любопытный» стоит на границе между, с одной стороны, античным или статичным моральным правдоподобием, которое, постулируя стабильность человеческой личности, довольствуется наблюдением за предсказуемым влиянием, оказываемым на нее страстями, и, с другой стороны, модерным или динамичным моральным правдоподобием, с его повышенной чувствительностью к временному развитию личности. Поэтому, хотя вполне допустимо рассматривать постепенное усиление одержимости Ансельмо как совершенно классический анализ болезненной страсти, не менее поразительно будет отметить, до какой степени эта страсть, не имеющая названия и оснований для существования в классической морали и усиливающаяся, казалось бы, без осознания этого героем, вызывает постепенное изменение его личности: Ансельмо на наших глазах погружается в ад собственных навязчивых идей.

Рассказ мадам де Лафайет вызывает аналогичную психологическую трансформацию, когда он касается влияния ревности на поведение принца Клевского. Вскоре после рокового признания он, охваченный «необычайной тоской», доходит до того, что испрашивает у жены имя любимого мужчины, признаваясь, что он испытывает (как и Ансельмо) «любопытство, с которым не смог бы жить» [58]. Герцог Немурский не удержался от того, чтобы рассказать друзьям о тайнах, которые он открыл в Куломье, и его бестактность провоцирует конфронтацию между супругами, которые, не подозревая о скрытом присутствии де Немура при сцене признания, обвиняют друг друга в нескромности. После бурной ссоры «принц Клевский исчерпал все свои силы, чтобы вынести несчастье видеть, как женщина, которую он обожает, охвачена страстью к другому. < … > Он уже не знал, что думать о своей жене; он уже не понимал, как она должна себя вести и как сам он должен себя вести; со всех сторон он не находил ничего, кроме пропастей и бездн» [59].

Деградация усугубляется, когда принц Клевский, желая выяснить, не является ли неизвестный соперник де Немуром, подстраивает своей жене ловушку: «Он не мог удержаться и не спросить ее, что она делала и кого видела; она рассказала ему обо всём. Когда он увидел, что она вовсе не упоминала г-на де Немура, он с трепетом спросил ее, всё ли это из того, что она видела, чтобы дать ей повод назвать этого принца». (Обратите внимание на следы смущения и принуждения: «он не мог удержаться» от расспросов жены – жест, безусловно, недостойный совершенного возлюбленного и который он делает, «трепеща» от волнения.) Ответ был, что принцесса Клевская избегала де Немура, так как ей нездоровилось. За этим объяснением последовала вспышка гнева: «Значит, вы были нездоровы только для него, – сказал принц Клевский. – Раз вы видели всех, зачем делать различия для г-на де Немура? Почему он для вас не такой, как все? Почему вы должны бояться его взгляда? Почему вы даете ему понять, что боитесь его? Почему вы даете ему понять, что пользуетесь властью, которую его страсть дает вам над ним? Осмелились бы вы отказаться от встречи с ним, если бы не знали, что он отличает вашу суровость от неучтивости? Но почему вы должны быть с ним суровы?» [60] Этот поток упреков (отметим мимоходом стилизованную точность устной речи, навязчивую череду этих «почему?») – признак заблуждающегося ума: «У меня есть только бурные и неопределенные чувства, – замечает он, – над которыми я не властен» [61]. Подвергая невинную Камиллу испытаниям, безумие Ансельмо толкает ее в объятия Лотарио. Безумие принца Клевского заключается в том, что он подозревает свою жену до тех пор, пока убежденность в ее мнимой виновности не лишает его желания жить. Болезнь и смерть принца, которую не смогли предотвратить уверения принцессы Клевской в своей невиновности, – это болезнь и смерть человека, который не может привыкнуть жить среди подозрений, вспышек и насилия, терпеть моральную деградацию, вызванную разочарованием в любви.

Еще более наглядно, чем в новелле Сервантеса, внутренняя метаморфоза героя описывается в форме временной прогрессии. Этапы драмы отмечают развитие болезни: за смятением приходит ревность, за тревогой – ненависть к себе и другим, в конце – отчаяние. Внутренние муки и помутнение разума достигают той точки, за которой выживание уже немыслимо. Таким образом, сервантесовские и исторические новеллы не только описывают новое отношение индивидуума к самому себе, то есть отношение несовершенства, которое невозможно принять как таковое, но и предвосхищают родство этого отношения с темпоральностью и внутренним распадом.

Заключение первой части

Жанры предмодерной повествовательной прозы образовывали настоящую экономику воображаемого, предлагая аудитории множество точек зрения на мир. При этом публику удовлетворяло как родовое разнообразие произведений, к которым она имела доступ, так и соответствие этих произведений тем типам, которые они должны были воплощать. В середине XVII века любитель художественной литературы, живущий во Франции, Испании или Англии, имел в своем распоряжении репертуар героических романов, созданных по мотивам эллинистического романа («Полександр» или «Клеопатра»), рыцарских романов, которые еще были в ходу («Амадис…», «Тирант Белый»), прекрасный выбор пасторалей, плутовских романов, разного рода новелл, а также многочисленные юмористические и пародийные произведения, высмеивающие серьезные жанры. Любитель мог спокойно сделать свой выбор, будучи уверенным, что героические романы изобилуют приключениями, пасторали – галантностью, а новеллы – удивительными несчастьями. Типологическое богатство и уважение к родовому своеобразию определяли в целом эту область.

Кроме того, в формировании нарративного воображения действовал двойной принцип, навязывая ему примат и экстериорность нормативных идеалов по отношению к эмпирически наблюдаемому окружению. Именно в соответствии с приматом идеала великие предмодерновые повествовательные жанры неустанно представляли совершенство, а произведения, предметом которых было человеческое несовершенство, имели, так сказать, вторичный и подчиненный статус. Таким образом, безупречные герои в изобилии встречались в подлинно амбициозных произведениях, комический и плутовской жанры которых, не отрицая их достоверности, довольствовались тем, что указывали на их отличие от наблюдаемого мира. Принцип экстериорности давал убедительный ответ на привычную аксиологическую дилемму: если идеал обитает в этом мире, почему мир так далек от него, а если его там нет, почему он имеет столь очевидную нормативную ценность? Вдохновленный платоновской доктриной, предмодерный роман выдумал идеал, оторванный от реальности, и исключительным и показательным образом воплотил его в небольшом количестве высших существ. Неправдоподобность результата никого не удивляла, поскольку она компенсировалась аксиологической точностью результата, полученного благодаря идеографическому методу, заключающемуся в принятии за исходную точку единой идеи и последующем поиске множества анекдотических иллюстраций, а также в идеализации персонажей – в смысле качественного упрощения. Разрыв между личностью и окружающей ее средой – тема, которая настойчиво повторяется почти во всей литературе, – в своей радикальности также обусловлена экстериорностью идеала. Ибо исключительный человек, о высоких деяниях которого повествуют эти романы, неизбежно являл собой пример совершенства, пришедшего извне и потому глубоко отличного от окружающей его среды.

Идеализм царил в предмодерной повествовательной прозе не в ущерб разнообразию представленных миров. Напротив, он был условием и залогом этого разнообразия. Преувеличивая строгость моральной нормы, превосходство человека над собственным телом и окружающим миром, предмодерная повествовательная литература создавала возможность противоположного видения, которое, опираясь на разницу между идеалом и наблюдаемым поведением человека, акцентировало внимание на смешном, на несовершенстве и вырождении. И именно это чрезмерное утверждение экстериорности идеала породило в этой литературе дополнительную рефлексию о переплетении нравственных черт в обыденной жизни, о качественной сложности несовершенных существ – мужчин и женщин, о зависимости этих существ от окружающего их мира.

Что касается исторического измерения этой повествовательной констелляции, то было бы неверно полагать, что составляющие ее поджанры сосуществовали вместе вечно, пользуясь своего рода вневременностью, защищенной от перемен. Но столь же ошибочно было бы считать, что предмодерный роман неуклонно двигался в сторону социального правдоподобия и метода погружения. В действительности же различные повествовательные жанры развивались каждый по-своему, стимулируемые как стремлением к успеху в своей области, так и постоянным диалогом с конкурентами. Иногда утверждают, что в XVII веке французский роман томился под властью Гомбервилей, Кальпренедов и Мадлен де Скюдери, пока мадам де Лафайет, опубликовав «Принцессу Клевскую», не положила конец эпохе неправдоподобия и не открыла век психологической правды. Хотя эта точка зрения не совсем ошибочна, она чрезмерно упрощает перипетии литературной истории. Мы видели, как в период с конца XVI до середины XVII века героический роман под влиянием вновь открытых эллинистических романов воспринимался как огромное достижение на пути к подлинному искусству повествования. Отказ от рыцарских повестей в пользу жанра, который метонимически стали именовать «эфиопикой», представлял собой совершенно сознательную приверженность романистов методу сочинительства, вдохновленному античностью, искусному, изящному и уважающему приличия. По сравнению с «Амадисом…» произведения, написанные в новой манере, – «Персилес и Сихизмунда», «Полександр», «Великий Кир» – должны были оставлять у читателей впечатление изящества и свежести, подобное тому, которое производили замки и церкви эпохи Возрождения по сравнению со средневековыми цитаделями и готическими соборами. Однако это обновление не отменяло восхищения рыцарской моралью, поскольку большинство великих идеалистических романов XVII века ассоциировало эту мораль с сюжетами, навеянными греческим романом, создавая новый тип повествования – героический роман. Мы также видели, что расцвет этих великолепных произведений никогда не мешал писателям и их публике ценить моральный пессимизм и концентрацию повествования в новелле. Таким образом, «Принцесса Клевская» сама по себе не отменяет героического романа: в этом исключительном произведении утвердилась вся традиция серьезной новеллы, которая указала на существование альтернативного пути в тот самый момент, когда великий идеографический роман достиг вершины своей славы и начал исчерпывать свой потенциал.

Что касается причин такого исчерпания, то не исключено, что снижение вкуса к романному неправдоподобию, действительно имевшее место в последней трети XVII века, было связано с более общим ослаблением принципа экстериорности идеала. Именно в такого рода ситуациях результаты истории общества и культуры могут если не объяснить (в строгом смысле этого слова), то, по крайней мере, пролить свет на переориентацию литературных предпочтений. Одновременный подъем философии субъективности и современного научного метода, развитие реалистической политической мысли и практики, которые во имя государственного интереса игнорировали соображения морального порядка, наконец, споры между августинианским ригоризмом и моральным попустительством, безусловно, совпали с изменениями в литературном вкусе.

Однако эти движения не оказывали прямого и жесткого воздействия на экономику романического воображения. Упадок неправдоподобия постепенно проявился в изменении равновесия между различными повествовательными поджанрами: произведения, написанные после 1670 года в идеалистическом ключе, становились всё слабее и реже появлялись, а произведения в традициях новеллы и плутовского романа становились всё более многочисленными и успешными. Тем не менее всё могло сложиться иначе, и, как мы увидим в следующей главе, хотя принцип экстериорности идеала был фактически отброшен, принцип его первичности долгое время сохранялся и стимулировал в течение всего XVIII века, в лоне обновления романа, новые формы неправдоподобия.

Часть вторая

Очарование внутреннего мира

Глава III

Идеализм модерна

Обновление романа было возможно только в мире, который верил в безграничную силу и богатство человеческого разума. Эта сила и огромные надежды, которые она питала, лежат в основе трех фигур модерного антропологического воображения: дуализма, общественного договора и прекрасной любящей души.

Дуализм возник из попытки утвердить взаимную экстериорность человеческого разума и мира, при этом фигура трансцендентного Бога, теперь уже едва различимая на горизонте, не была существенным условием этого разделения. Чтобы отделиться от окружающего его холистического общества, отшельник когда-то заключал союз с божественной силой, бесконечно далекой и высшей. В XVII веке философу, выводившему существование божества из собственных размышлений, достаточно было лишь правильно использовать свою мысль, чтобы вырваться из объятий вселенной. Завоеванный ею престиж в значительной степени компенсировал потерю божественной поддержки: освободившись от ограничений, налагаемых сверхъестественной помощью, философ обретал статус мыслителя-вне-мира благодаря собственным усилиям и без чьей-либо помощи. И наоборот, в результате своего рода репатриации божественных постановлений новая космология отныне постулировала, что механика вселенной функционирует сама по себе, управляемая неизменными законами, природа которых математическая, а область применения – материя; единственным исключением из этой огромной машины является то, что возвышает человеческий разум над остальными вещами.

Со временем последствия этого видения стали изучаться не только философией и наукой, но и работой романического воображения. Субъективная перспектива, которая в предмодерной литературе выполняла узкоспециализированную роль – выражать моральное несовершенство, – постепенно стала основным средством изображения человеческого сознания во всём его великолепии. Если в предмодерной литературе упор на телесные элементы и чувственные детали был отличительной чертой низкого стиля и сюжетов, напоминающих человеку о его порабощенности материей, то после того, как телесное и чувственное перестало быть тюрьмой разума и стало его объектом, конкретная материальная обстановка могла служить фоном любого повествования, независимо от характера персонажей и выбранного дискурсивного регистра.

Если дуализм обеспечивал разуму-вне-мира его интеллектуальную автономию и приписывал окружающему миру материальную однородность, которая с тех пор была ему присуща, то теории общественного договора сделали понятие коллективного союза с божеством устаревшим и поставили существование человеческого сообщества в зависимость от совокупности решений, принимаемых индивидами. Проводя различие между естественным и социальным состоянием и описывая основание последнего в форме договора, основоположники современной политической мысли – Гоббс, Локк и Руссо – утвердили примат индивида над обществом, в которое он интегрирован, не лишая его при этом его естественных прав. Единство и неуязвимость наций, достигнутые в результате таких договоров, были менее возвышенными, чем те, что даровал избранному народу союз со Всевышним, но зато у них было четко обозначено место индивида. И наоборот, в силу принципиального разделения между индивидами и обществом, которое они основали, теории договора стимулировали размышления об объективности социального, которое теперь представлялось столь же вездесущим и в то же время столь же удаленным от индивидуального субъекта, как и физическая вселенная.

В романном творчестве распространение этих теорий совпало с новым представлением об узах, связывающих героя романа с его социальным окружением. До эпохи модерна высокие жанры рассматривали город и его жителей как совершенно единую реальность, оставляя сатире и обличающим моральное несовершенство повествовательным жанрам право описывать конкретные детерминации общества, которые, подобно чувственной материи и телесным деталям, воспринимались как возможности для порабощения и деградации. В романе эпохи модерна общество перестает быть трясиной, в которой погрязли несовершенные души, оно приобретает собственную объективность и достоинство, окружая своим присутствием всех героев, лучших и худших.

Наконец, роман XVIII века и моральная рефлексия того же периода способствовали созданию новой фигуры человеческого совершенства – прекрасной любящей души, современного ответа на старый аксиологический вопрос, и отправной точки для нового видения пары. Как мы уже видели, этот вопрос заключался в том, почему, если идеал принадлежит человеческому миру, этот мир так от него далек и почему, если идеала нет, его нормативность так очевидна для всех. Предмодерная эпоха поместила нормы за пределы человеческой сферы, а идеал, по ее представлениям, был далек от окружающего мира, являясь одновременно и внешним, и высшим по отношению к нему. Человек, промежуточное существо, мог либо поддаться своему несовершенству и поработить себя материей, либо следовать своему героическому призванию и соответствовать идеалу. Так, существа, чья душа, подобно огромному отражателю, улавливала и усиливала сияние норм, предлагали образец человеческого совершенства. Роман XVIII века подхватил этот вопрос и дал на него новый ответ, субъективный по своей направленности, вполне совместимый с дуализмом и идеей общественного договора. Подобно тому как познающий субъект должен был черпать из собственного лона принципы, управляющие вселенной, подобно тому как главная миссия общества заключалась в защите неотъемлемых прав индивида, моральный идеал отныне был запечатлен в сердце человека. Долгое время служивший резонатором для внешнего закона, внутренний мир, или интериорность, стал полагать, что может в себе самом прочесть скрижали, на которых были начертаны вечные нормы совершенства. В результате операции, которую можно назвать интериоризацией идеала или же зачарованностью внутренним миром, каждый человек, какое бы место он ни занимал в мире, был призван искать совершенство нормы в тайне своего внутреннего мира, причем прекрасная душа отличалась от других успехом, который неизменно венчал ее поиски.

Переориентированный как на богатство внутренней жизни, так и на материальность вселенной, роман сохранил в центре своего внимания моральное совершенство, но поскольку больше не было причин искать воплощавшие его прекрасные души в идеальном пространстве, далеком от повседневной реальности, эта реальность приобрела достоинство, равное достоинству населяющих ее прекрасных душ. Таким образом, у них больше не было побуждения отделиться от себе подобных: их сразу же выделяло внутреннее благородство, и поскольку их удел отныне – любить, страдать и сиять среди себе подобных, то странствия по миру и разбросанность эпизодов, характерные для старых идеалистических романов, в модерных идеалистических романах были уже не уместны. Поэтому роман отказался от идеографического метода и, сосредоточившись на индивидуальном отношении великой души с миром, сделал акцент на субъективной перспективе и специфике материального и социального окружения. Поскольку своеобразные отношения между персонажем и его социальным окружением уже были предметом серьезной новеллы, романисты Нового времени не переставали осмыслять уроки этого поджанра. Интересуясь одновременно субъективным совершенством и объективностью мира, роман модерна попытался разом изобразить во всём блеске изоляцию идеального человека, характерную для старых романов, и представить, подобно новелле, поразительные драмы, вызванные сложными причинами. В результате единство действия – особенность новеллы, отличавшая ее от больших романов со множеством эпизодов, – стало требованием, с которым вынуждены были считаться авторы модерных идеалистических романов. Наконец, одновременный интерес к внутреннему миру героя и его индивидуальным отношениям с окружающей средой побуждал писателей развивать описательное правдоподобие и эффект погружения, передавая непосредственные переживания героя во всём их психологическом и чувственном богатстве.

Интериоризация идеала. «Памела» и «Юлия, или Новая Элоиза»

Хотя на протяжении всего XVIII века люди продолжали читать великие идеалистические романы предыдущих столетий, о чем свидетельствует «Всеобщая библиотека романов» – обширный Reader’s Digest, охватывающий всю эту литературу и изданный накануне Революции, в первой трети века новые произведения чаще всего создавались в традициях пикарески и новеллы. Чудесные рассказы Робера Шаля («Знаменитые француженки», 1715) свидетельствовали о жизнеспособности новеллы, а серьезные романы Мариво («Жизнь Марианны», «Удачливый крестьянин») и «Кливленд» аббата Прево (последний том которого вышел в 1739 году) объединили уроки героического и плутовского романов, но наполняя свои вселенные наивными и искренними персонажами, отчасти схожими с героями новеллы.

Мариво придумал форму романа, которая была приспособлена к новой интеллектуальной и моральной конъюнктуре, удовлетворяя некоторым ее требованиям. В романах «Жизнь Марианны» (1731) и «Удачливый крестьянин» (1734) нравственная красота заложена во внутреннем мире, и каждый человек, независимо от его происхождения и судьбы, призван ее проявить. «Жизнь Марианны», повествующая о девушке высокого происхождения, разлученной с семьей в силу обстоятельств, напоминает сюжет «Эфиопики», а суть (неоконченной) истории заключается в признании обществом истинного положения добродетельной рассказчицы. «Удачливый крестьянин», напротив, развивает плутовскую тему социального продвижения молодого деревенского парня, покорившего сердце доброй женщины значительно старше себя. Дружеский и благожелательный тон этих романов заставляет читателя забыть о различии между их моделями, а на срединном участке, выдуманном Мариво, его герои, наделенные стихийным благородством, неизбежно вызывают у добропорядочных людей симпатию и благожелательность. Заимствуя у плутовского романа повествование от первого лица, Мариво вкладывает его и в уста добросердечного пикаро, и в уста молодой девушки, потерявшей семью, – персонажей, чья счастливая наивность контрастирует с моральным разложением старых пикаро.

Решение Мариво, заключавшееся в окультуривании пикарески, совпадает с размышлениями об экзотике, которым в это же время предавались Аддисон (The Spectator, 1711–1714) и Монтескье, чьи «Персидские письма» были опубликованы в 1721 году. В роли бесхитростного героя у этих авторов выступает иностранец, будь то индеец или перс, который, удивляясь необычности европейских нравов, долго и подробно описывает их. Следует, однако, отметить, что персы Монтескье, наивные только в Париже и только в том, что касается наблюдения за французскими обычаями и институтами, проявляют в своих отношениях с персонажами, оставшимися в Персии, поразительную проницательность. Для Монтескье бесхитростность – скорее средство социологической сатиры, чем объект романической рефлексии, а для Мариво невинность Марианны – сама пружина действия, то качество, которое, обеспечивая ей всеобщее сочувствие, смягчает тяжесть ее судьбы. Тема наивности впоследствии была подхвачена как сентименталистским романом (Оливер Голдсмит, Бернарден де Сен-Пьер), так и романом нравов (Тобайас Смоллетт, Фанни Берни). Формула Мариво занимает существенное место в великой реформе романистического идеализма, несомненно, потому что она достигает эффекта погружения, опираясь исключительно на моральный анализ, не акцентируя внимания на чувственной рельефности мира и непосредственности переживаний персонажей.

Первым романом, в котором сразу же с успехом сочетались благородство скромности существ, богатство внутренней жизни, материальность вселенной и единство действия, стала «Памела, или Вознагражденная добродетель» (1741) Сэмюэла Ричардсона. В этом произведении достигнут беспрецедентный синтез идеалистического романа, пикарески и новеллы: в нем был придуман новый образ добродетельной героини, которая была помещена в сюжет, где множество эпизодов сходились к единой цели, здесь роман заговорил одновременно тайным и высокоморальным языком. Героиня романа Памела Эндрюс – простая служанка в доме мистера Б. – рассказывает от первого лица историю своего сопротивления попыткам молодого аристократа соблазнить ее. Мистер Б. нападает, Памела неустанно защищается, но в ходе борьбы взаимные позиции героев меняются, и с каждым актом сопротивления растет уважение хозяина к служанке. Выкрав и прочитав дневник Памелы (собственно текст романа), мистер Б. ошеломлен внутренним благородством девушки и просит ее руки. Памела, которая в глубине души небезразлична к своему хозяину, соглашается.

Идеальное целомудрие девушки скромного происхождения – заветная тема новеллы; двойная новизна «Памелы» заключалась в использовании этой темы для создания новейшего аналога героинь эллинистического романа, равно как в рассказе о злоключениях персонажа от первого лица. Сочетание ослепительного совершенства героини, ее скромного социального положения и исповедального дискурса противоречило сложившимся представлениям, согласно которым подчиненным отводилась комическая роль, а исповедальные рассказы предназначались для признаний в дурных деяниях. В своей безжалостной пародии «Шамела» (1741) Генри Филдинг [62] не преминул подчеркнуть неправдоподобие этой девушки низкого положения, которая собственноручно представляет свидетельство своего совершенства. В маленьком романе Филдинга Шамела – служанка, отличающаяся весьма посредственной добродетелью, которая рассказывает о своих попытках соблазнить хозяина, чтобы выйти за него замуж. В ряде комических эпизодов, созданных по образцу сюжета «Памелы», идеализм героини Ричардсона сменяется бесстыдным цинизмом юной Шамелы. Пародия достигает своей цели – показать, что героиня «Памелы» не от мира сего, но роман Ричардсона ничуть этим не дискредитирован.

Ибо Памела – потомок героинь идеалистического романа, как и они, она – индивидуум-вне-мира, существо, живущее под защитой Провидения, несгибаемая сила которого способна противостоять любым невзгодам. Может быть, ее происхождение и было скромным, но ее исключительная красота является внешним признаком ее квазибожественного избранничества, а непреклонная добродетель – знаком того, что она не зависит от среды, в которую ее поместил случай. Корни Памелы – в другом. Конечно, идеография идеалистических романов уже отброшена, и история нацелена на то, чтобы держаться в рамках правдоподобия. В силу очарования внутреннего мира именно храброе сердце, а не божественное призвание ведет Памелу по узкой тропинке по направлению к счастью. Но унаследованный от идеалистических романов контраст между, с одной стороны, совершенством и неуязвимостью героини и, с другой стороны, коварным и порочным миром, с которым она сталкивается и который она в итоге подчиняет, очевиден в каждый момент повествования.

Очарование внутреннего мира сразу же становится ощутимым благодаря повествованию от первого лица. Пока идеал мыслится как внешний, добродетель и благородство, безличные качества, сияют вдали, а бесчестье прячется в глубине души, взгляд, обращенный на себя, обнаруживает в глубине сердца недоступную для других тайну – тайну низменного. У Дефо, автора, наделяющего своих рассказчиц удивительной нравственной тонкостью, отождествление речи от первого лица и морального падения остается одной из предпосылок повествования. У Ричардсона, напротив, повествование от первого лица сопровождает глубокую нравственную трансформацию. Поскольку источником идеала является душа героини, она спонтанно – и тайно – излучает внутреннюю красоту и силу. Поэтому если ей приходится говорить о себе, то только потому, что никто другой не может понять и описать извне те сокровища чуткости и мужества, которые скрыты в ее сердце. Главной чертой, которую подчеркивает и отвергает филдинговская «Шамела», является именно эта новизна перспективы, ибо, рассуждает традиционалист Филдинг, если бы Памела была действительно добродетельной женщиной, зачем она вела бы дневник? И зачем автору передавать нам письма персонажа, если не для того, чтобы раскрыть его моральное убожество? Несмотря на недовольство Филдинга, именно Ричардсон понял новую субъективную перспективу: отныне местом, где хранятся нежданные моральные богатства, должен был стать внутренний мир, а прекрасная душа должна рассматриваться как самый надежный авторитет во всём, что касается этих богатств.

Нравственная красота, раскрываемая через свидетельство от первого лица, оказывается сильнее внеположных социальных связей. Если молодой хозяин, прочитав дневник Памелы, меняет свое отношение к жертве, то это происходит потому, что служанка, рассматриваемая поначалу как униженный объект его беспорядочных желаний, оказывается равной своему господину, ибо обладает чувствительностью и нравственным сознанием, которые умеет выразить. Моральное сознание служанки утверждает ее превосходство и покоряет – зрелищем привязанности к идеалу – хозяина, который оставался рабом своих инстинктов. Усвоенный урок эллинистических и героических романов приносит свои плоды, и индивидуальность-вне-мира, которую они представляли в идеализированном и неправдоподобном виде, становится доступной всем, кто умеет культивировать свой внутренний мир в повседневной жизни. Покровительство Провидения освобождало героев эллинистических романов от оков земной случайности; здесь же очарование внутреннего мира неизбежно разрушает социальное неравенство.

Однако эта нравственная красота не всегда предполагает совершенное знание себя: Ричардсон заимствует из традиции морального правдоподобия внутреннюю темноту и неустойчивость взгляда на себя. Несмотря на внимание к малейшим событиям и малейшим размышлениям, Памела так и не объясняет, почему она, самая добродетельная женщина на свете, без веской причины задерживается в доме человека, представляющего серьезную опасность для ее целомудрия. Эпизод неудачного побега – самый красноречивый в длинной череде ее непроясненных колебаний. Запертая по приказу мистера Б. в загородном доме, Памела умудряется выбраться из сада и выйти на соседний луг, где сталкивается с быком, который, как она рассказывает, «смотрел прямо на меня сверкающими глазами размером с тарелку – так мне показалось от отвращения к этому созданию» [63]. Испугавшись, девушка возвращается в сад. По ее собственному признанию, вид животного пугает ее только потому, что «неприязнь к этому существу» придает ему такой облик: страх, испытываемый пленницей, намеренно преувеличивает препятствие, мешающее ей бежать. В глубине души девушка хочет остаться во власти своего преследователя, которого она, сама того не осознавая, любит. В романе «Кларисса» (1748) того же автора героиня неосознанно влюбляется в беспринципного соблазнителя, который насилует ее во сне. Как и в «Памеле», чувства девушки очевидны для читателя, но не для самой рассказчицы. Таким образом, у Ричардсона искусство морального правдоподобия способно описывать не только загадочное и не имеющее названия поведение (как у Ансельмо в «Безрассудно-любопытном»), не только незнание себя, наблюдаемое со стороны (как у мадам Клевской в «Принцессе Клевской»), но и моральную самоиллюзию, запечатленную в самом акте рассуждения от первого лица.

Наряду с внутренней красотой и незнанием себя субъективная перспектива поддерживает и делает убедительным единство действия даже в самом разнообразии эпизодов. В «Памеле» это единство обеспечивается простотой сюжета и небольшим количеством персонажей. Распутный господин пытается грубыми методами соблазнить свою прекрасную служанку; сопротивляясь ему, она занимается его моральным воспитанием, и оба, не подозревая о силе своих чувств, в конце концов признаются, что любят друг друга по-настоящему. Если сюжет в целом демонстрирует единство новеллы, то взаимное открытие героев, пасторальная тема, способно получить более широкое временное развитие. Таким образом, Ричардсон представляет главную перипетию – похищение и пленение Памелы – и как необычное, ошеломляющее событие, и как нескончаемую череду мелких несчастий, навязанных судьбой. Жестокость хозяина по отношению к добродетельной служанке – одна из этих возмутительных случайностей, о которых рассказывается в новеллах, но подробности пленения, разбитые на ряд всё более неприятных эпизодов, напоминают тему изгнания или несправедливого заточения, столь распространенную в старых идеалистических романах. Небольшое количество персонажей и бытовая обстановка унаследованы от новеллы, но линейная последовательность неожиданных событий – излюбленный прием идеалистического романа.

Решение изложить все события исключительно с точки зрения Памелы усиливает эффект как от ее пленения в целом, так и от множества составляющих его эпизодов. Эффект погружения таков, что читатель воспринимает похищение и пленение главной героини как глубоко несправедливый поступок. По мере развития событий читатель оказывается, так сказать, прикованным к пленнице, которая в ожидании следующего шага господина Б. строчит в одиночестве свои письма и ведет дневник [64]. В результате получается навязчивый рассказ, в котором каждая агрессия извне усиливается муками ожидания. Если в идеалистических романах удары судьбы удаются при условии, что они застают героев врасплох, то здесь, напротив, их жертву страшит именно предвкушение преследования мистера Б. История пленения Памелы отличается затянутостью: нескольким событиям в строгом смысле предшествуют долгие периоды ожидания, бесполезные разговоры с миссис Джукс, злой надзирательницей героини, растущая тревога по поводу грядущих угроз. Одно из великих открытий, которое «Памела» завещала бесчисленным подражателям, заключалось в искусстве передавать временную непосредственность опыта ожидания, внутренние переливы ослепления, предвкушения, тревоги и надежды.

Поскольку рассказ разворачивается в соответствии с пережитой темпоральностью, описательное правдоподобие приобретает поразительное чувственное и психологическое измерение. В отличие от Дефо, чьи скрупулезные описания и чувство разговорного языка дают читателю верное и объективное представление о социальном положении персонажей, у Ричардсона бесконечные детали, выходящие из-под пера Памелы, передают и конкретную правду мира, и эмоциональные состояния персонажа, который за ним наблюдает. У Ричардсона искусство описания, таким образом, выполняет не только функцию свидетельства, как если бы читатель был членом суда, который рассматривает все доступные факты в поисках подтверждающих доказательств. Это искусство также и – даже прежде всего – выполняет функцию психологического откровения: погружение позволяет увидеть вымышленный мир таким, каким он представляется персонажу, что способствует косвенному, но очень эффективному отображению его душевного состояния. Вот Памела, спрятавшись в своем маленьком кабинете, размышляет о побеге и своих родителях и пишет без остановки, пока разворачивается действие: «После одиннадцати часов. Миссис Джукс поднялась наверх и легла, она велит мне не засиживаться долго. Хотя бы эта коварная злодейка заснула мертвым сном! Я впервые увидела ее настолько пьяной, и это дает мне надежду. Я снова попробовала и убедилась, что могу просунуть голову между железными прутьями. Теперь я готова. Надеюсь, что уже скоро услышу, как она храпит; а теперь я запечатаю эти и другие мои бумаги, последние мои страницы, и отдамся на волю Провидения! Да благословит вас Господь! и да ниспошлет нам счастливую встречу! если не в этом мире, то в своем Царствии Небесном! Аминь» [65]. Обратите внимание на тщательность описания: пьяная надзирательница только что поднялась наверх, и Памела «надеется, что уже скоро услышит, как она храпит».

В конечном счете именно очарование внутреннего мира, которое делает бесконечно ценным и достойным интереса всё, что видит, слышит или испытывает персонаж, лежит, хотя и косвенным образом, в основе новой техники описания. Репрезентация прожитой темпоральности и фиксация материальных деталей через непосредственный опыт персонажа приводит к огромному количеству тривиальных, даже бесполезных с точки зрения повествования замечаний. Вместо того чтобы сразу перейти к сути каждого события, как это делали его предшественники, Ричардсон предпочитает представить читателю не то, что действительно имеет отношение к ходу повествования, а то, что на мгновение кажется важным для Памелы. В результате язык, обычно используемый для эффективной передачи абстракции внешнего мира, меняется, чтобы шаг за шагом и с бесконечными отступлениями следовать за миром, воспринимаемым здесь и сейчас сознанием героини. Ее внутренняя красота придает достоинство самым незначительным и тривиальным аспектам опыта, всему тому, от чего предмодерная повествовательная риторика стремилась избавить рассказ, чтобы сделать его эффективным. Во вселенной, где моральное сознание принимает на себя древнюю роль Провидения, индивидуальный взгляд, выраженный в повествовании от первого лица, освящает всё, к чему прикасается. Отсюда внезапное, огромное, непреодолимое расширение репрезентации непосредственного опыта в романе в ущерб понятности и лаконичности.

* * *

В годы, последовавшие за публикацией «Памелы» и «Клариссы», смелый синтез Ричардсона вызвал две серьезные полемические реакции. С одной стороны, роман Филдинга «Том Джонс…» (опубликованный в 1749 году, всего через год после окончания «Клариссы») решительно поставил под сомнение основательность ричардсоновской системы; с другой стороны, роман Жан-Жака Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (опубликованный в 1761 году, всего через тринадцать лет после «Клариссы») защищал очарование внутреннего мира, отвергая эффекты погружения, основанные на репрезентации прожитой темпоральности и чувственного богатства мира. В этом Руссо был учеником Мариво, чей выбор он развил дальше, причем до такой степени, что возникает соблазн установить различие между английской версией современного идеализма, настаивающей на непосредственности пережитого, и его французской версией, где предпочтение отдается анализу в терминах моральной психологии.

Эпистолярный роман Руссо – произведение, которое по своей цели совпадает с произведениями Ричардсона, – поднимает проблематику, родственную рыцарским повестям (неудержимая страсть, удовлетворяемая тайно и без прямого согласия родителей), пасторали (игра любви и дружбы) и серьезной новелле (несовпадение между любовью и браком). В первой части повествуется о незаконной любви прекрасной Юлии, дочери барона д’Этанжа, и Сен-Пре, ее воспитателя. На пути этого безрассудного и на первый взгляд неправедного романа встают внешние препятствия: барон отказывается принять воспитателя в качестве зятя, тайная беременность Юлии заканчивается преждевременно, а мать Юлии умирает от горя, обнаружив переписку влюбленных. Во второй половине романа Юлия, обожающая своего отца, выходит замуж за человека, которого он выбрал для нее: за добродетельного атеиста г-на де Вольмара. После мучительного блаженства страсти Юлия обретает покой в браке. Вольмар, ставший другом Сен-Пре, доверяет ему роль воспитателя своих детей. Счастливая и способная сделать счастливыми всех, кто ее окружает, Юлия погибает, спасая сына от утопления.

Как и Ричардсон, Руссо хочет изобразить современных героев столь же достойными восхищения, как и герои старых идеалистических романов, и, следуя примеру английского романиста, он продолжает и углубляет интериоризацию действия и норм. Каждый из трех главных героев романа (Юлия, Сен-Пре и Вольмар) наделен широкой душой, через которую пропускается большая часть сюжетных событий. Подобно Памеле и Клариссе, героиня «Новой Элоизы» не принадлежит к этому низшему миру, хотя антимоделью Руссо выступает не эллинистический роман с его бесстрашными героями, а рыцарский и пасторальный романы, то есть жанры, герои которых терзаются страстями и сомнениями. Жюли прекрасна, как Астрея, свободна и горда, как Ориана; ее помыслы всегда благородны, поступки великодушны, она внушает окружающим почти религиозную любовь и уважение, но душа ее, в отличие от души Хариклеи и средневековых пастушек и принцесс, ранима, подвержена беспокойству, способна на противоречивые чувства. И, как в «Памеле», романная обстановка переносится на землю: лес, где прячется Амадис, Аркадия, сказочный Форе приобретают облик мирной, трудолюбивой Швейцарии; сильные, стилизованные чувства рыцарей и пастухов уступают место свободной любви и браку, продиктованному благоразумием; романтическая доблесть и пасторальное счастье превращаются в прочную дружбу, объединяющую эти прекрасные души. Эти два момента лишают обстановку ее волшебного очарования и наделяют сакральностью внутренний мир героев.

В романе Руссо интериорность становится в конце концов главным театром романных событий, и лишь немногие эпизоды имеют реальное соотношение с внешним миром. В этом огромном романе едва ли наберется полдюжины «реальных» эпизодов, имеющих какие-то последствия: Юлия отдается своему воспитателю, барон д’Этанж противится союзу с Сен-Пре, беременность Юлии прерывается, мать обнаруживает переписку влюбленных, Юлия выходит замуж за г-на де Вольмара, спасает жизнь сыну и умирает. Остальные события чисто внутренние. «Как изменилось мое положение за несколько дней! Я ближе к Вам, но какая горечь примешивается к радости! Печальные размышления осаждают меня! Я предвижу столько опасных препятствий! О Юлия! что за роковой дар неба – чувствительная душа!» – восклицает Сен-Пре (часть I, письмо XXVI) вскоре после того, как Юлия признается ему в любви [66]. Он бродит по лесам, взбирается на скалы, мечтает о своей подруге, умоляет ее отказаться от химеры целомудрия. Эта внутренняя буря убеждает Юлию (I часть, письмо XXIX). Ориана предложила себя Амадису только после того, как предварительно испытала его, изгнав с глаз долой. Ожидая, когда возлюбленная призовет его к себе, сумрачный красавец проводит долгие дни отчаяния в глубине лесов. Сен-Пре получает эти милости благодаря нескольким меланхоличным мыслям.

Более того, в «Новой Элоизе» изображены персонажи, в душах которых существуют не только бури чувства, но и моральные нормы, которыми они должны руководствоваться. Юлия прекрасно владеет собой, и, конечно, не один Сен-Пре виновен в ее обольщении. Селадон, публикуя в храме Астреи двенадцать Таблиц Законов Любви, уточнял, что эти законы были провозглашены самим Амуром, трансцендентным божеством, которое повелевает всем влюбленным соблюдать их «под страхом его немилости» [67]. Герои «Новой Элоизы» управляют своей любовью по законам, которые они сами открывают в своем огромном внутреннем мире: поглощенное и переваренное в нутре персонажа божество передает свои полномочия сердцу Юлии. Именно сердце теперь является руководящим центром человека, проводником чувств и гарантом поведения.

Первый из законов, провозглашаемых сердцем, устанавливает новый режим целомудрия. Теперь речь идет не о победе над телом – материальной тюрьмой души – ради соответствия идеалу духовного порядка, а, наоборот, о том, что это тело должно слушать только сердце. Поэтому таинство брака не требуется для освящения союза влюбленных, так как истинная любовь уже является таинством. «Быть может, я и обманываюсь, – пишет Юлия Сен-Пре в самый разгар их тайной связи (часть I, письмо L), – но мне кажется, что нет на свете уз целомудреннее, чем истинная любовь. Только любовь, только ее божественный огонь может очистить наши природные наклонности, сосредотачивая все помыслы на одном предмете. < … > Сердце не покорствует желаниям, оно ими управляет; дивным покровом оно окутывает их безумные порывы. < … > Истинная любовь скромна, никогда она не дерзнет силой добиться благосклонности, она похищает ее застенчиво. < … > Пламя любви облагораживает и очищает любовные ласки» [68].

Поскольку долг и добродетель ушли во внутренний мир, оценка обществом индивидуальных действий основывается уже не на их сопоставлении с внешней нормой, а на благожелательном принятии тех сокровенных оснований, которые побуждают к действиям персонажей. Моральное суждение, таким образом, предполагает сочувствие, понимание другого и признание за ним права принимать законы касательно себя самого. С этим согласен и г-н де Вольмар, который впоследствии спокойно принимает признание Юлии и удостаивает Сен-Пре своей дружбой. В маленьком идеальном сообществе, образованном тремя персонажами, совершенство человека заключается в согласии между внутренними заповедями и принятым поведением; главный критерий суждения состоит в том, чтобы каждый поступок был одобрен высшей инстанцией – сердцем. Правда, расставшись со своим первым возлюбленным, Юлия открывает для себя существование вечного Существа, свидетеля наших добродетелей и истинного образца наших совершенств (III часть, письмо XVIII), но это открытие не отменяет господства сердца, а усиливает его. Единственные возможные конфликты, как будто говорит Руссо, вызваны сторонниками внешней нормы, в данном случае отцом Юлии, который из социальных предрассудков противится союзу с Сен-Пре, и ее матери, которая из-за непомерной приверженности к старой идее целомудрия умирает от горя, узнав о любовных историях дочери. Но эти конфликты не являются неразрешимыми, поскольку в силу принципа сочувствия и понимания сторонники нового морального порядка должны щадить чувства других, признавая силу их убеждений. Это одна из причин, по которой Юлия выходит замуж за человека, выбранного ее отцом.

Интериоризация нравственного поведения здесь порождает то, что можно назвать субъективной идеографией: Руссо представляет своих персонажей через абстрактные идеи, которые неустанно реализуются в бесчисленных внутренних обстоятельствах. Идеографический эффект подчеркивается простотой сюжета и почти полным отсутствием саспенса. Руссо сознательно избегает драматического накала, свойственного романам Ричардсона, этого горельефа, образованного ожиданием, предвкушением и тревогой. Немногочисленные решающие события в романе происходят быстро, почти без подготовки. Юлия признается Сен-Пре в любви уже в IV письме первой части и соединяется с ним уже через несколько страниц. Мать Юлии умирает так же внезапно – Юлия вдруг объявляет: «Ее больше нет» (начало письма V третьей части), не сообщая никаких подробностей о характере и развитии унесшей ее болезни. Останавливаясь на своих чувствах, Юлия описывает их в абстрактных терминах, а не прослеживает их ход: «Чистая, непорочная душа, достойная супруга и несравненная мать, – пишет она о госпоже д’Этанж, – ныне ты пребываешь в царстве славы и блаженства. Ты жива, а я, вся во власти раскаяния и безутешного горя, навеки лишенная твоих забот, наставлений, нежных ласк, я мертва для счастья, покоя и непорочности; я чувствую лишь одно – что утратила тебя; сознаю лишь одно – что покрыла себя позором. Моя жизнь отныне – печаль и страдание» [69].

Абстрактность дискурса влияет на репрезентацию темпоральности. Если в «Памеле» читатель имеет доступ к самому пику временного опыта героини, то здесь речь персонажей красноречиво суммирует пережитые ими эмоции. «Завеса наконец порвана, – пишет Сен-Пре, узнав, что Юлия, расстроенная смертью г-жи д’Этанж, больше не хочет его видеть, – развеялась эта долгая иллюзия, погасла эта сладкая надежда. < … > Время снова обрело свое медлительное течение в часы моего отчаяния, и тоска будет измерять долгими годами жалкий остаток дней моих [70] (III часть, письмо VI). В мечтательном тоне Сен-Пре представляет нам вкратце интимное чувство времени, а не само переживание этого чувства.

Интериорность Руссо, как и та, что изображена у Мариво, есть интериорность риторическая. В прозе Ричардсона дискурс от первого лица позволяет читателю смотреть на мир через то же окно и в то же время, что и персонажи, которые, будучи спонтанными и прозрачными, рассказывают о том, что они действительно видят и слышат. У Руссо персонажи не позволяют читателю увидеть то, что они видели на самом деле, а формулируют свои переживания в виде череды абстракций. Вот одинокий Сен-Пре предается воспоминаниям о Юлии (I часть, письмо XXVI): «Здесь-то, моя Юлия, твой несчастный друг вкушает, может быть, последние радости, которые суждены ему в этом мире. Он решается тайно проникнуть в твою опочивальню сквозь толщу воздуха и стены. Твои пленительные черты вновь приводят его в изумление; нежные взгляды вдыхают жизнь в его истомленное сердце; он слышит звуки твоего милого голоса; он дерзает вновь заключить тебя в объятия и вкусить то восхитительное упоение, какое вкусил тогда в роще». [Сен-Пре намекает на первый поцелуй Юлии, о котором он рассказывает в письме XIV.] Пустой бред взволнованной души, обезумевшей от страсти! Тут я заставляю себя опомниться и стараюсь просто вообразить себе твою невинную жизнь. Издали слежу я за тем, как ты проводишь день в разнообразных занятиях, – ведь когда-то мне посчастливилось быть их свидетелем» [71]. Каждое предложение свидетельствует об изысканности речей и искусстве дистанцирования. Рассказчик обращается к себе в третьем лице («твой несчастный возлюбленный»), он никогда не уточняет содержание своих мечтаний иначе, как общим термином, желательно сопровождаемым распространенным эпитетом («твои пленительные черты», «твои нежные взгляды», «твой милый голос»). Отсылка к подробности аннулируется устранением ее определений в тот самый момент, когда рассказчик ее упоминает: «подробности твоей невинной жизни» сводятся к «разнообразным занятиям, в которых ты проводишь день» и «временах и местах, где я иногда был их счастливым свидетелем». Написать «подробности» – означает не давать никаких подробностей.

Абстрактная точность дискурса отражается в описаниях внешнего окружения. В четвертой части книги Сен-Пре рассказывает своему английскому другу лорду Эдварду Бомстону о прогулке по Женевскому озеру в компании г-жи де Вольмар: «…вскоре мы уже отплыли больше чем на одно лье от берега. Там я стал показывать Юлии все стороны великолепного кругозора, открывшегося нам. Мы увидели издали устье Роны, бурное течение коей, очень заметное на протяжении четверти лье, вдруг как будто останавливается, словно страшится замутить своими водами лазурный хрусталь озера. Я указывал на выступы гор, подобные крепостным редутам; их соответствующие друг другу углы и параллельные грани, огораживая разделяющее их ущелье, образуют русло, достойное могучей реки, его заполняющей» [72] (IV часть, письмо XVII). Сен-Пре дает не описание пейзажа, а рассуждение о нем («я объяснял Юлии», «я стал показывать», «я указывал на»). Этот дискурс принимает форму идеально выстроенного рассуждения, украшенного эпитетами и просопопеями («бурное течение Роны, которая «словно страшится замутить < … > лазурный хрусталь озера»). Персонаж никогда не покидает свой риторический блокпост, откуда он тщательно отбирает первые впечатления, нелогичные детали, всё, что может указывать на неукротимую плотность конкретного.

Риторика Руссо исключает конкретное, но это делается для того, чтобы лучше подчеркнуть совершенное владение всеми нюансами моральной психологии. Точность анализа и богатство морального словаря делают «Новую Элоизу» подлинной вершиной «казуистической» литературы, той, что исследует видимую внутреннюю сложность. Сен-Пре снова видит Юлию после ее замужества: «…я вздрогнул, обернулся, увидел ее, почувствовал ее. О милорд! О друг мой… Не могу передать словами… Прощай страх! Прощай ужас, испуг, боязнь суда людского. Ее взгляд, ее крик, ее жест в одно мгновение возвратили мне надежду, мужество, силы» [73] (IV часть, письмо VI). Герой умножает термины, описывающие душевные страсти, – страх, ужас, испуг, боязнь суда людского, надежду, мужество – с точностью художника, сопоставляющего оттенки цвета. Несомненно, именно благодаря восхитительной уверенности этого словаря роман Руссо пользуется неизменным успехом.

Однако с точки зрения истории романа психология Руссо свидетельствует о стратегическом отступлении от морального наблюдения. «Новая Элоиза» с непревзойденной точностью описывает внутренние поверхности, доступные субъективному взгляду, но при этом пренебрегает всем, что от этого взгляда ускользает. Это далеко от августиновского проникновения Сервантеса или мадам де Лафайет, авторов, чьи персонажи не вполне понимают себя и не владеют своими страстями, и еще дальше от искусства Ричардсона, который через речь самих акторов умел показать склонности и желания, которые они испытывают, сами того не осознавая. Внутренняя жизнь идеализированных персонажей Руссо, конечно, не лишена глубины: да и как ее может не быть, если учесть огромное количество чувств и мнений, которые в ней бушуют, и то скрупулезное внимание, с которым Руссо рисует очарование внутреннего мира? Именно этому очарованию мы должны приписать и нравственный оптимизм Руссо, и ту дистанцию, которая отделяет «Новую Элоизу» от серьезной новеллы: вслед за любовью-страстью идет брак по расчету, притом что между героями нет никакого соперничества – это означает, в отличие от новеллы, сделать ставку на полную дедраматизацию конфликта. Ибо анализ Руссо не стремится обнаружить конфликтные следы человеческого несовершенства, а, напротив, благодушно демонстрирует мирные богатства прекрасных душ. Поэтому неважно, что эти персонажи с очаровательным внутренним миром, которые с наслаждением без конца изучают собственное нутро, описывают свои эмоции абстрактным языком. Сила «Новой Элоизы» – не в погружении в конкретный пережитый опыт, а в величии душ, поскольку главное достижение автора заключается в создании полного и законченного морального идеализма. Таким образом, на смену соперникам этой книги – старым идеалистическим романам – приходит (и, соответственно, закрепляется) новый жанр повествования, который, вовсе не используя богатые ресурсы морального и описательного правдоподобия, полагается исключительно на очарование внутреннего мира.

Человеческая комедия. «Том Джонс…» и «Дон Кихот»

Руссо, одобряющий поиски современной добродетели, дистанцируется от Ричардсона лишь в том, что касается выбора повествовательных приемов, призванных служить репрезентации этой добродетели. И хотя решение Жан-Жака, заключающееся в отказе как от августиновского морального анализа, так и от эффекта погружения в непосредственность жизненного опыта, на первый взгляд может показаться ретроградным, в действительности «Новая Элоиза» радикализирует репрезентацию современной добродетели, начатую в «Памеле» и «Клариссе», основывая почти все нарративные пружины на самопознании персонажей, знании, выраженном со всей силой классической риторики.

Филдинг же, открыто противостоящий проекту Ричардсона, не только отвергает жизненно важный центр модерного идеализма, а именно очарование внутреннего мира, но и, опираясь на комическую традицию, сопротивляется другим новациям современного воображения. Филдинг пишет (и как уверенно) так, словно ни субъект-вне-мира, ни объективность природы и общества, ни великолепие прекрасной души не были изобретены. Его вымышленный мир не знает разделения между индивидом и миром: ни разделения эллинистических романов, освобождавшего героев из тюрьмы материи, ни разделения модерных идеалистических романов, «сразу же» изгонявшего исключительную душу в объективированную обстановку и общество. У Филдинга обстановка и общество не бросают герою вызов, а окружают его как естественная среда, которую нужно не покорять, а интегрировать. Прекрасная душа, задуманная как образец неповторимого совершенства, отсутствует почти во всех произведениях Филдинга, чьи несовершенные герои склонны к ошибкам, даже если они искренне любят добродетель.

Цель прозаического романа, считает Филдинг, – запечатлеть вечную истину человеческой природы, а не придавать современный облик воображаемой добродетели: следовательно, он вовсе не призван конкурировать с высшими жанрами, а должен соответствовать своему истинному положению в иерархии жанров. Теоретик, вдохновленный Аристотелем – и терпеливо объясняющий свой выбор в главах, открывающих каждую из восемнадцати книг «Тома Джонса», – Филдинг считает само собой разумеющимся, что изображение несовершенства и погрешимости по определению имеет комическую сторону. Если считать, что роман как развернутое нарративное предприятие принадлежит к эпической семье, то его ближайшим родственником является героико-комическая эпопея, пародийный жанр, примеры которого дали Маттео Боярдо и Ариосто, чьи произведения (соответственно «Влюбленный Роланд», ок. 1484, и «Неистовый Роланд», 1516) берут в качестве объекта насмешек героические поэмы. Написанный прозой и рассказывающий не о героях и принцах, а о мужчинах и женщинах, встречающихся в повседневной жизни, роман представляет собой «героико-комическую поэму в прозе», которая решительно отходит от героического идеализма, сохраняя при этом стилистический уровень, присущий благородным пародиям.

В своей оппозиции идеализму Филдинг опирается также и на великую пародию на рыцарские романы – «Дон Кихота» Сервантеса, произведение, которое приобретает в начале XVIII века новое значение в развитии жанра. В течение долгого времени после публикации (1605 год – первая часть, 1615 – вторая) успех «Дон Кихота» был успехом бесконечно смешного и умного текста, но читатели которого были бы очень удивлены, узнав, что он открыл новую эпоху в истории романа. В каком-то смысле эта публика была права, ведь, хотя главной мишенью «Дон Кихота» был рыцарский идеализм, произведение не сводилось к комическим аспектам, а представляло читателю настоящую антологию современных повествовательных и назидательных форм, включающую пастораль, новеллу, плутовскую историю, эразмовский диалог, литературную критику и моральное красноречие, каждая из которых была предпочтительнее упрямого ирреализма рыцарских повестей. Будучи человеком своего времени, Сервантес умел различать способности разных повествовательных жанров изображать идеал и несовершенство и остерегался осуждать все идеалистические романы без разбора. Устами своих персонажей («Дон Кихот», часть первая, глава VI) Сервантес признается в любви к «Амадису…», первой жертве своей пародии, представленному как лучшая из всех книг, написанных в этом жанре, которая простительна как уникальная в своем роде. Автор пасторали «Галатея» (1585), Сервантес, который, как мы уже видели, закончил свою карьеру романом «Персилес и Сихизмунда» (опубликован в 1617 году), христианской «эфиопикой», которой он безмерно гордился, был одним из тех литераторов, которые в конце ХVI – начале ХVII века осуждали рыцарский роман, предпочитая ему идеализм только что заново открытого греческого романа. И только в ХVIII веке, с расцветом очарования внутреннего мира и нового романного идеализма, противники этого течения – в частности, Филдинг и его современник Тобайас Смоллетт – отвели «Дон Кихоту» законное место родоначальника иронического, скептического и антиидеалистического романа.

Человек, как бы говорит отныне «Дон Кихот», никак не может оторваться от мира, к которому он принадлежит, – его корни не в небесах идеалистических романов, а в почве его земного состояния. Индивидуум-вне-мира, наделенный несгибаемой силой, и герой, борющийся со вселенской случайностью, – всего лишь химеры и книжные выдумки, а идеал, к которому стремится Рыцарь печального образа, вдохновлен не самими богами и не самой любовью, он возник из плохо переваренного чтения. Каким бы воодушевляющим ни был пример Амадиса, на самом деле он таковым не является: правильное прочтение «Амадиса» и других рыцарских романов должно различать моральное содержание текста – слово в защиту рыцарских обязанностей и куртуазности – и сюридеализацию рассказа, передающего это послание. Ошибка Дон Кихота заключается в том, что он поверил в эту сюридеализацию и принял за буквальную модель жизни то, что на самом деле является не более чем идеографической репрезентацией пропагандируемых ценностей. Но не менее верно и то, что добрый Кихот открывает для себя в чтении высшую мудрость, которая лежит в основе его прекрасных манер и изысканных речей, так что одним из самых частых явлений в романе Сервантеса является недоумение друзей рыцаря, когда они поочередно сталкиваются и с его безумием, и с его проницательностью. Они словно говорят: вот бы только бедняга мог довольствоваться духом рыцарских повестей, не сбиваясь на их букву.

Противники ричардсоновского идеализма, и в частности Филдинг, прекрасно видели, что прививка идеалистического романа к повседневной жизни – прививка, которую Дон Кихот делал на виду у всех и с явными отсылками к рыцарским повестям, была именно тем, что пытались сделать героини «Памелы» и «Клариссы», но тайком. В то время как честный Рыцарь печального образа громко заявлял о своей преданности образцам для подражания – Роланду и Амадису, коварный Ричардсон заставлял Памелу подражать героиням Гелиодора и Мадлен де Скюдери, никого не предупреждая. Как можно не прийти к выводу, что произведение Сервантеса опровергло «Памелу» и очарование внутреннего мира задолго до их появления, раз и навсегда доказав, что человеческая природа не способна надолго усвоить идеализма романа?

В синтезе Филдинга можно отметить и другие следы антиидеалистической позиции. Не только он один понял значение «Дон Кихота»: множество пародийных романов, написанных под влиянием Сервантеса, самый известный из которых – «Фарзамон, или Новые романические безумства» (1713), раннее произведение Мариво, упорно старались показать абсурдность идеализма. «Кандид» Вольтера (1759), пародия на «Эфиопику», ставит более высокую цель, определяя себя на службу явному философскому тезису: критике лейбницевского оптимизма. Сатирический роман, примером которого могут служить «Персидские письма» Монтескье (1721), описывает конкретное разнообразие обычаев, увиденное изумленными глазами персидского принца, чье желание учиться приводит его во Францию. Плутовской роман, серьезный, даже трагический уклон которого мы отмечали у Дефо, в XVIII веке разделяется на две основные ветви, одна из которых, представленная Лесажем («Хромой бес», 1707; «История Жиль Блаза из Сантильяны», 1715–1735), выбирает легкий тон, граничащий с бурлеском, в то время как другая, представленная Тобайасом Смоллеттом, который на четырнадцать лет младше Филдинга («Родерик Рэндом…», 1748; «Приключения Перигрина Пикля», 1751; «Путешествие Хамфри Кринкера», 1771), проявляет горький и жестокий моральный пессимизм. Наконец, романисты-либертины, такие как Кребийон-сын («Заблуждения сердца и ума», 1736–1738), рисуют соблазнительный образ человечества, счастливого в своем несовершенстве, легкомыслии и порабощении мимолетными удовольствиями.

Гордясь этим происхождением, «Джозеф Эндрюс…» (1742) и особенно «Том Джонс…» (1749) смело бросают вызов очарованию внутреннего мира и субъективной перспективы. Сюжет «Тома Джонса», знаменитый своими хитросплетениями, рассказывает о судьбе найденыша, который воспитывается в доме достопочтенного мистера Олверти вместе с Блайфилом, законным сын сестры Олверти. Импульсивный, легкомысленный юноша с неизменно щедрой душой, Том соперничает с лицемерным Блайфилом за сердце красавицы Софьи Вестерн, но в результате интриг Блайфила его изгоняют из дома Олверти. Софья, которую хотят выдать замуж за Блайфила, также бежит. Череда эпизодов приводит Тома, человека, которому сопутствует удача, в Лондон, где Софья усердно разыскивает его. После ряда различных приключений Тому грозит виселица, когда выясняется, что на самом деле он – старший сын сестры Олверти. Его сводный брат Блайфил наказан за свои махинации, а Том, признанный наследником Олверти, женится на Софье.

Сюжеты Ричардсона, обычно имеющие одну главную нить, организованы в навязчивую структуру, которая подчиняет повествование индивидуальным перспективам персонажей. Умножая сюжетные нити, Филдинг получает общий контроль над темой, которая остается слишком сложной для отдельных персонажей во всех своих тонкостях и подробностях. Преимущество ричардсоновского решения, конечно, в его психологической насыщенности. Но оно оставляет неудовлетворенной потребность, которая хорошо послужила Филдингу в понимании человеческой судьбы с безличной точки зрения, несводимой к эгоцентризму персонажей. В этом Филдинг отказывается подражать концентрации новеллы, и хотя он отвергает идеализм героических романов Гомбервиля, Кальпренеда и мадемуазель де Скюдери, он подражает построению этих шедевров сложности и гармонии, чьи запутанные сюжеты развиваются и разрешаются в безупречной манере.

Отказ от индивидуальной перспективы проявляется и в том, как рассказчик, проникнутый благородной иронией, свойственной героико-комическим пародиям, рассматривает мотивы своих персонажей. В поистине знаменитой сцене (книга V, глава V) Том, влюбившийся в Софью, является к своей любовнице Молли Сигрим, молодой крестьянке легкого поведения, чтобы сообщить ей, что их отношениям пришел конец. Сначала семья девушки сообщает Тому, что Молли ушла, но ее сестра с озорной улыбкой предупреждает его, что Молли лежит в постели на чердаке. Том без всяких возражений поднимается наверх и, к своему удивлению, обнаруживает запертую дверь. Позже главный герой (и читатель) узнает, что у Молли на чердаке любовное свидание, а пока они видят сквозь наконец-то приоткрытую дверь молодую деревенскую девушку, которая уверяет Тома, что она его не слышала. Чтобы описать растерянное выражение лица Молли, не выдавая ее, рассказчик, теперь уже рассуждающий, формулирует суждение о человеческой природе в изысканных выражениях, контрастирующих с вульгарностью ситуации: «Замечено, что безутешное горе и бурная радость действуют на человека почти одинаково, и когда они обрушиваются на нас врасплох, то могут вызвать такое потрясение и замешательство, что мы часто лишаемся всех своих способностей». Неожиданное появление мистера Джонса привело Молли в такое сильное смущение, что «в течение нескольких минут она не в силах была выразить восторг, какого читатель вправе ожидать от нее в этом случае». Что касается Тома, то «он был до такой степени захвачен и как бы очарован присутствием любимой женщины, что на мгновение забыл о Софье, а следовательно – и о цели своего визита» [74].

В этой маленькой комедии участвуют два персонажа, один из которых, попавшись на двуличии, не может достаточно быстро выказать ложную радость, а другой, ослепленный желанием, не может ни завершить задуманный им добродетельный проект, ни даже правильно истолковать знаки обмана. Рассказчик излагает события в обманчиво серьезном тоне, делая вид, что в каждый момент принимает пристрастную и ошибочную точку зрения героев, чтобы спокойно отказаться от нее, как только ситуация изменится. Мгновением позже Том берет себя в руки и объясняет Молли необходимость их расставания. Разрыдавшись, она заверяет Тома в своей любви. Но тут ковер, скрывающий один из углов чердака, отпадает, обнаруживая прислонившегося к стене мужчину, который оказывается не кем иным, как философом Сквейром, наставником Тома и Блайфила. «Едва только Сквейр появился на сцене, сообщает нам автор, Молли «снова бросилась в постель с криком, что она погибла, и предалась отчаянию». Бедственное положение героини внушает невозмутимому резонёру насмешливую жалость: «Бедняжка была новичком в своем деле и не приобрела еще спокойной уверенности, выручающей столичную даму при самых рискованных обстоятельствах» [75]. Философ Сквейр, изображенный в предыдущих главах как педант, проповедующий добродетели греко-римской античности, выдержан в том же тоне. Как можно совместить проповедь добродетели с тайными любовными похождениями Сквейра? «Философы состоят из такой же плоти и крови, как и другие люди, – со знанием дела отвечает резонёр. – Они прекрасно знают, каким образом обуздывать желания и страсти и презирать боль и удовольствие, и знание это, приобретаемое без труда, способствует многим приятным размышлениям; однако его практическое применение стеснительно и неудобно, так что та же самая мудрость, которая научает их ему, научает также избегать применять его на деле» [76].

Как видно из этого примера, персонажи Филдинга, отнюдь не руководствуясь стремлением к совершенству или падению – как, соответственно, герои идеалистических романов и пикаро – или хотя бы придерживаясь внятных моральных размышлений, в большинстве случаев действуют под влиянием необоснованных импульсов, которые они пытаются скрыть с помощью почти неправдоподобных речей. Незаметно для всех актор лавирует между своими высокими принципами и плачевным поведением; только рассказчик догадывается о его несчастье и выставляет его на всеобщее обозрение. Но это разоблачение никогда не делается в горьком или возмущенном тоне: Филдинг как бы говорит, что люди созданы такими, и их слабости и пороки, а также скудость их знания себя самих – естественные признаки их состояния. Мудрость героико-комического жанра в прозе заключается в том, чтобы описывать эти черты со снисходительной иронией.

Главные герои «Тома Джонса…» никогда по-настоящему не отрываются от своей среды, хотя минутный бунт заставляет их на время покинуть отчий дом. Огромный мир, в который, как им кажется, они попадают, оказывается в итоге небольшим набором знакомых мест, посещаемых одними и теми же завсегдатаями. Три приема, заимствованные у Сервантеса, – вездесущность семьи и друзей, множественность масок и магнетизм мест – вызывают в воображении вселенную, которая, несмотря на испытания, которым она подвергает главных героев, остается дружелюбным, гостеприимным и защитным местом. Благодаря вездесущности друзей и множественности масок небольшое количество персонажей может эффективно населять вымышленное пространство. Так, в «Дон Кихоте» странствующие рыцари, бросающие вызов главному герою, и прекрасные дамы в беде, молящие его о помощи, на самом деле являются его соседями и друзьями, которые замышляют заставить его вернуться в свою деревню. В «Томе Джонсе…» действие вводит героя в контакт с небольшим количеством постоянных действующих лиц, большинство из которых принадлежат к семье и домочадцам Олверти и порой носят несколько масок (Партридж – учитель латыни, цирюльник и попутчик Тома; миссис Вотерс, жена капитана Вотерса и соблазнительница Тома в Эптоне, – не кто иная, как Дженни Джонс, его предполагаемая мать, и т. д.). Медленное перемещение главного героя из родной деревни в город Эптон и Лондон в конце концов оказывается не более чем возможностью посетить знакомых и познакомиться со своими родителями.

Гостеприимство вымышленной вселенной усиливается магнетизмом пространства, которое притягивает действующих лиц именно туда, где они нужны действию. Как в первой части «Дон Кихота» почти все персонажи сходятся в трактире Мариторна (глава XXXII и последующие), так и в «Томе Джонсе…» трактир в Аптоне собирает Тома, Софью, ее отца, Партриджа, миссис Вотерс, некоего мистера Фитцпатрика, который сыграет второстепенную роль в развязке, и адвоката Даулинга, хранителя тайны рождения Тома, который проходит через роман во всех направлениях, нигде не задерживаясь. Толкаясь друг с другом без всякой видимой причины, кроме сюжетной необходимости, персонажи, как кажется, появляются на сцене только для того, чтобы преследовать друг друга, избегать друг друга, падать в объятия друг друга и колотить друг друга на глазах у публики. И как в комедии, за хлипкими предлогами и неправдоподобными совпадениями мы чувствуем слаженность и конечную доброту вымышленной вселенной, которая в конце концов разрешит все недоразумения, сорвет планы злодеев, подарит сиротам состоятельных родителей и воссоединит влюбленных.

Изобретатель-рассказчик, который доводит до конца многоплановый сюжет, резонёр, выявляющий несоответствие между великолепной риторикой и зачастую предосудительным поведением персонажей, а также поэтолог, объясняющий смысл произведения, – все эти роли объединены у Филдинга в единое целое, обладающее немалой силой. Беспристрастный наблюдатель, которого забавляют его персонажи, чьи слабости он умело вскрывает, Филдинг не стесняется дополнять повествование осторожными замечаниями, зачастую столь же полными иронии, как и постановка самих эпизодов. Этот изобретатель-рассказчик-резонёр, обладающий собственной моральной физиономией и управляющий моральным рулем повествования, не может быть сведен к простому повествователю, потому что он не довольствуется тем, что излагает и комментирует историю, а открыто берет на себя роль организатора, даже творца повествования. Принадлежит ли этот голос, который с одинаковым добродушием ведет разговор о человеческой комедии и ремесле романиста, непосредственно писателю? Трудно отрицать это. Однако мы можем провести различие между исторической фигурой Генри Филдинга из плоти и крови и моральной личностью, которая придумывает и рассказывает «Тома Джонса». Этого человека нельзя называть иначе, чем автор – идеальное существо, которое создает и контролирует историю, переносит ее на страницы, комментирует, обеспечивает ее моральный и художественный баланс и лично преподносит ее читателю.

Определяемый таким образом, автор, конечно же, всегда более или менее заметно присутствовал в текстах романа. Однако то, чего добился Филдинг, – это беспрецедентное возвеличивание этой роли, настоящее коронование автора. Открывая новые отношения между голосом, что рассказывает в романе, и вымышленной вселенной, которую он создает, это возвеличивание является событием первого порядка в истории модерного романа. В идеалистическом романе совершенство героев, призванное внушить читателю восхищение и скромность, требует от автора определенной осмотрительности. Время от времени автор вмешивается в рыцарский роман с высказываниями морального порядка или даже краткими рассуждениями об организации повествования. Но эти периодические вмешательства остаются наивными: дискурсы рассказчика, резонёра и ремесленника еще не слились в гармоничное целое. Возможно, по этой причине моральная мысль и размышление о человеческом обществе в рыцарском романе сосредоточены в речи персонажей. Моральное красноречие – удел Амадиса и Дон Кихота, а не автора. В плутовском жанре, напротив, невзгоды персонажей таковы, что автор предпочитает дать им слово, словно боясь говорить от своего имени о столь жалких созданиях. Трагическая новелла затрагивает менее неприглядные формы человеческого несовершенства и поэтому хорошо сочетается как с повествованием от третьего лица, так и с морализаторством. Тем не менее краткость жанра и ошеломительность центрального события препятствуют слишком очевидным вмешательствам автора, чей нравоучительный голос рискует ослабить концентрацию повествования. Не случайно лучшие новеллисты (Боккаччо, Сервантес, Сен-Реаль, мадам де Лафайет) воздерживаются брать слово как авторы, а те, кто это делает (Франсуа де Россе, Жан-Пьер Камю), справедливо считаются излишне болтливыми. Наконец, ричардсоновский метод, наделяя простых людей моральной силой, ранее присущей идеализированным героям, дает им право голоса по причинам, симметрично противоположным тем, что мотивировали писателей пикаресок: по сравнению с Молль Флендерс и Роксаной, которые вынуждены защищать себя сами, потому что никто другой не может представить себе такие бездны развращенности, свидетельство Памелы надежно именно потому, что она – персонаж одновременно реальный и совершенный.

У Филдинга отказ от ричардсоновского идеализма не означает возврата к низменному плутовского жанра, а приводит к созданию вселенной, в которой герои стоят на полпути между благородством и отвращением. Такая вселенная, особенно если она изображена в таком сложном произведении, как «Том Джонс…», требует присутствия рассказчика, наделенного широкой властью над различными аспектами сюжета. Комическое несовершенство и случайность событий сходятся, но эта случайность – лишь мимолетное облачко, скрывающее вселенский порядок, который в конечном итоге восторжествует: еще одна причина, по которой за мириадами событий должен стоять изобретатель и мастер случайностей, настоящее художественное провидение, тщательно рассчитывающее пропорции порядка и беспорядка для удовольствия читателя. Моральная неловкость персонажей, в свою очередь, порождает своего рода аксиологическую турбулентность, требующую постоянного вмешательства морального рулевого. Наконец, новизна творческих решений заслуживает объяснения и защиты. Эти различные задачи (координатор вымышленной вселенной, мастер непредвиденных обстоятельств, моральный наставник, теоретик) вполне могут выполняться негласно, как это происходит в «Дон Кихоте». Если же Филдинг решает сформулировать их в явном виде в самом тексте произведения, то это происходит потому, что в своей оппозиции очарованию внутреннего мира он сознательно и открыто стремится вернуть не только истину человеческого несовершенства, но и мастерство повествовательного дискурса, которое автор «Памелы» полностью отдал в распоряжение персонажа. Таким образом, возвеличивание автора в тексте романа изначально является реакцией против идеализма модерного романа и его непосредственного следствия – передачи повествовательного дискурса и морального авторитета в руки персонажа.

Людический роман. «Тристрам Шенди» и «Жак-фаталист и его Хозяин»

Хотя изначально возвеличивание автора у Филдинга было направлено против очарования внутреннего мира, оно шло в ту же сторону, что и воцарение всеобщей доброжелательности, неизбежность которой вскоре так метко продемонстрировал Руссо. Ибо, как только добродетель и долг отступают во внутренний мир человека, общество больше не судит своих членов, сравнивая их поведение с внешней нормой, а милостиво принимает те личные мотивы, которые ими движут. У Филдинга авторский голос может высмеивать несовершенство персонажей, но покорное уважение, с которым он относится к их праву на ошибку, и даже снисходительная ирония ясно показывают, что в обществе устанавливается новый моральный режим и что уважение, оказываемое добродетелям субъекта, теперь распространяется и на его заблуждения. Без примера этого голоса, его точности, морального авторитета, терпимости, урбанистичности и юмора трудно представить, как Лоренс Стерн и Дени Дидро смогли бы написать «Тристрама Шенди» (1760–1767) и «Жака-фаталиста и его Хозяина» (1773–1775?).

Воспользовавшись уроком, преподанным Филдингом, произведения Стерна и Дидро вписываются в традицию пародийного и бурлескного повествования XVI–XVIII веков, которые мудро отходят от миметических условностей, чтобы повеселиться за счет искусства рассказывания историй: речь идет о прозе Рабле, Сореля и Свифта. С появлением Стерна и Дидро становится ясно, что в рамках этой традиции следует различать произведения, действительно не поддающиеся классификации с точки зрения жанра и техники репрезентации («Пантагрюэль…», «Франсион…» и «Гулливер…»), и людические произведения, цель которых – показать в шутливом тоне сами приемы искусства прозы за счет прозрачности повествования. Именно к этой последней категории текстов относятся романы Стерна и Дидро – произведения, которые могли бы и не появиться, если бы сама природа романа не была поставлена под вопрос в ходе дебатов, в которых новый идеализм, отстаиваемый Ричардсоном и Руссо, противостоял ироничному скептицизму, воплощенному Филдингом.

«Тристрам Шенди» идет вразрез с современной идеалистической интериоризацией и опровергает все ее предпосылки: здесь история, рассказанная от первого лица, не является историей рассказчика, сюжета практически не существует, а персонажам не хватает энергии. На первый взгляд, произведение кажется автобиографией персонажа, который умудряется на сотнях хорошо заполненных страниц изложить лишь первые пять лет своей жизни, тратя всё свое время на отступления. Попав в ловушку собственного голоса, Тристрам предпочитает разглагольствовать о своем отце, Вальтере Шенди, и дяде Тоби, на неопределенный срок откладывая соединение несовместимых здесь ролей рассказчика и действующего лица. Зачатки сюжета всё же сохраняются: Вальтер Шенди хочет стать отцом, а Тоби, его брат и дядя рассказчика, стремится найти себе жену. Семейное счастье, однако, остается для них недосягаемым: Вальтер, ненавидящий выполнять свои супружеские обязанности, потерял первого сына и мало что может ожидать от своего младшего, Тристрама, чье уродство и сексуальная уязвимость (на что указывает травма половых органов) не предвещают ничего хорошего. Тоби, получивший аналогичную травму во время осады Намюра и уже не имеющий права по-настоящему стремиться к супружескому счастью, проводит свое время, одержимо воспроизводя в памяти военную операцию, лишившую его мужественности. Таким образом, роман рассказывает об отсутствии тех самых условий, которые делают возможным роман или биографию, а именно об отсутствии молодых, здоровых героев с сильным желанием заявить о себе, несмотря на препятствия, будь то на манер авантюриста Тома Джонса или чересчур добродетельной Клариссы. Персонажам «Тристрама Шенди» не хватает жизненной энергии, необходимой для развития сюжета.

В отсутствие хорошо выстроенного сюжета и энергичных персонажей, приводящих его в движение, текст оживляют только извилистые причуды повествования. Напряжение в «Тристраме Шенди» возникает не от неожиданных действий, а от неожиданных поворотов, которые принимают рассуждения рассказчика. Радость языкового изобретательства нарушает логику событий, и дискурс берет верх над повествованием. Перескакивая с английского на латынь, с описания на проповедь, с повествования (постоянно прерываемого бесчисленными отступлениями) на эрудитные вставки, рассказчик захватывает внимание читателя, ошеломляет его, гипнотизирует. Эффект в какой-то степени схож с тем, который возникает в романах, где капризы фортуны преследуют героев, только здесь напряжение вызвано не игрой событий, а игрой дискурса, который ими управляет и заслоняет их. Голос рассказчика становится подлинным местом повествовательной непредсказуемости.

Говорливость Тристрама освобождает язык от его связей – столь важных для Ричардсона – с эмпирической очевидностью: последняя упоминается лишь для того, чтобы тут же быть отброшенной с показным безразличием. Описание капрала Трима, слуги дяди Тоби (часть вторая, гл. XVII), является красноречивым примером: «Он стоял перед своими слушателями, согнув туловище и наклонив его вперед ровно настолько, чтобы оно образовало угол в восемьдесят пять с половиной градусов на плоскости горизонта; – все хорошие ораторы, к которым я сейчас обращаюсь, прекрасно знают, что это и есть самый убедительный угол падения; – вы можете говорить и проповедовать под любым другим углом; – никто в этом не сомневается; – да так оно и бывает ежедневно; – но с каким результатом, – предоставляю судить об этом каждому!» [77] Это только начало длинного словесного потока. Но мы уже ощущаем его направление: от конкретной детали, рассказанной в комическом регистре (наклон туловища капрала и угол, который он описывает), рассказчик меняет тон и собеседника, как бы высмеивая эту деталь. Через несколько строк описание, продолжающее демонстрировать объективность и точность, превращает персонажа в марионетку: «Он стоял, – я это повторяю для цельности картины, – согнув туловище и немного наклонив его вперед; – правая его нога покоилась прямо под ним, неся на себе семь восьмых всего его веса; – ступня же его левой ноги, изъян которой не причинял никакого ущерба его позе, была немного выдвинута, – не вбок и не вперед, а наискосок; – колено было согнуто, – но не круто, и т. д.» [78] Как и у Рабле, языковые потоки со всех сторон захлестывают суть послания, сводя персонажей к роли простых предлогов для словесных потоков рассказчика. Но если в «Гаргантюа и Пантагрюэле» эти персонажи – мифические гиганты, полные энергии и жизненной силы, то «Тристрам…» построен на контрасте между неуемной болтливостью рассказчика и убогостью недоносков, населяющих его мир. Читая эти бесконечные разглагольствования, читатель чувствует, что между виртуозностью дискурса и тоскливостью сюжета открывается обескураживающий зазор, словно старый разрыв между героем и миром уступает здесь место разделению между рассказанной басней и дискурсом, использующими ее в качестве предлога.

Значит ли это, что в повести Стерна впервые представлена субъективность во всей ее свободе, как утверждалось ранее? Свобода и гибкость человеческих слов показаны Стерном лучше, чем любым другим более ранним автором, за исключением Рабле. И справедливо будет сказать, что, в отличие от Рабле, Стерн позволяет нам услышать не только свободу слова, но и его индивидуальные акценты, отличительные особенности устной речи и непосредственность его физиономии. И всё же эта непосредственность остается эффектом представления повествования, не общаясь по-настоящему с персонажами, представленными внутри этого повествования, которые, напротив, сведены к карикатурным размерам. Тристрам свободно высказывает всё, что приходит ему на ум, – свободный ум, если он вообще был, – но он делает это как отступатель, дигрессор, а не как персонаж. Собственно, изображение свободной субъективности в самом акте ее внедрения в мир и есть та задача, которую ставили перед собой основатели модерного идеализма – Ричардсон и Руссо, – задача, которую Стерн непрестанно высмеивает.

* * *

Менее амбициозный, чем «Тристрам Шенди», по широте дискурсивного диапазона, «Жак-фаталист…» Дидро идет дальше своей модели в размышлениях о взаимосвязи между изобретательской силой автора и дискурсивными играми. Если у Стерна источником интереса являются отступления рассказчика, который получает удовольствие от того, что отклоняется от своего повествования, то Дидро стремится одновременно освободить голос рассказчика и, несмотря на это освобождение, представить правдоподобную и законченную историю. У Дидро все инстанции повествования – изобретатель, рассказчик, резонёр – представлены во всей полноте их действия, но это освещение повествовательных приемов никогда не принимает тон бурлескной демистификации: даже наоборот, очарование, присущее вымыслу, проникает за кулисы изображения и передает свой магнетизм тем, кто дергает за веревочки, придавая им тот завораживающий шарм, который раньше могли оказывать на публику только вымышленные действующие лица и события. В «Томе Джонсе» автор действительно присутствует, сообщая читателям о своих намерениях и секретах своего искусства, но его доброжелательная словоохотливость, как и сдержанная ирония резонёра, остается совершенно отделенной от рассказываемой истории, которая должна обладать независимостью, свойственной вымышленным вселенным. У Дидро нет заметной разницы между магией анекдота, с одной стороны, и неуловимым присутствием повествователя, который его рассказывает, или автора, который его придумывает, – с другой. Своего рода «смешение» охватывает и вымысел, и авторский дискурс, бережно сохраняя главенство анекдота и придавая отступлениям нежную окраску вымысла.

История, рассказанная несколькими голосами – автором, Жаком, его Хозяином и другими людьми, – представляет собой приятный синтез между техникой множественных сюжетных линий, разработанной великими героическими романами XVII века, процедурой бесконечных повествовательных включений, моделью для которой послужил перевод Галлана «Тысячи и одной ночи» (1704–1707), плутовской вселенной, населенной мошенниками и распутными женщинами, серьезной новеллой (история Хозяина, эпизод с мадам де ла Поммерай, рассказанный маркизом д’Арсисом) и эффектами погружения, придуманными Ричардсоном, чье упрямство пародируется в рассказе Жака. Всё это облачено в дискурс, непринужденность которого напоминает дискурс Рабле и Стерна (откровенно цитируемых автором), но который также напоминает, благодаря своей настойчивости на полномочиях автора, теоретические интервенции и иронические комментарии, введенные в моду «Томом Джонсом» Филдинга. В этом лабиринте главный анекдот становится понятен только к концу книги, когда приходится закрывать последовательно открывающиеся большие скобки, а ход историй, рассказанных Хозяином, постепенно соединяется с ходом историй Жака. Тогда читатель понимает, что Хозяин, ставший жертвой ужасной любовной аферы, отомстил, убив на дуэли обманувшего его человека; Жак, арестованный и осужденный за это убийство, которого он не совершал, бежит из тюрьмы, становится разбойником и воссоединяется со своей красоткой и со своим Хозяином, хотя автор забавляется, утверждая с ложной скромностью простого издателя, что развязка несколько апокрифична.

Голос автора гордится тем, что может выстроить историю так, как считает нужным. Начало текста сразу же подчеркивает эту свободу: «Как они встретились? – Случайно, как и все люди. – Как их звали? – Вам что за дело? – Откуда они пришли? – Из ближайшего места. – Куда они направлялись? Знаем ли мы, куда мы идем? Что они говорили? Хозяин не говорил ничего, а Жак говорил: его капитан уверял, что всё, что случается с нами хорошего или дурного, предначертано свыше» [79]. Изобретатель, похоже, мало заботится о своем читателе, желающем погрузиться в лабиринт истории, но эти капризно поставленные вопросы, оставшиеся без ответа, без всякого перехода ведут к первой фразе рассказанной истории, в которой, прямо назвав Хозяина и Жака (несмотря на «А вам какое дело?», которое только что замалчивало эти имена), быстро обрисовывает их наиболее заметные в рассказе черты: спокойствие хозяина и фатализм слуги. Едва начав повествование, автор прерывает себя, как только Жак начинает рассказывать о своих любовных приключениях, и в насмешливом тоне вновь обращается к публике: «Вы видите, дорогой читатель, что я нахожусь на верном пути и что от меня зависит помучить вас и отсрочить на год, на два или на три года рассказ о любовных похождениях Жака, разлучив его с Хозяином и подвергнуть каждого из них всевозможным случайностям по моему усмотрению. Что помешает мне женить Хозяина и наставить ему рога? Отправить Жака на острова? < … > Как легко сочинять небылицы!» [80] Этот отрывок, очевидной мишенью которого является старый идеалистический роман, в то же время намекает на реальную свободу выдумки автора. Действительно, на вопрос: «Что помешает мне женить Хозяина и наставить ему рога?» – скорее всего, будет дано два ответа, один из которых («Моя честность как верного рассказчика») выступающий pro domo, а другой («Никто!») подчеркивающий право на фантазию. Таким образом, нам напоминают, что у выдумки есть место происхождения, что находящийся там оратор – действительно ведущий игры и что именно он прерывает ход истории так часто, как пожелает, либо чтобы вставить рассказы, связь которых с основными сюжетами остается неопределенной, либо чтобы предоставить слово другим персонажам (хозяйке трактира, маркизу д’Арсису), которые, в свою очередь, предлагают рассказы по своему выбору.

Из всех остальных голосов голос Жака выделяется тем, что он самый запоминающийся. Он берет на себя задачу рассказать одну историю – о любовных похождениях героя, ни на секунду не теряя нить событий и не пропуская ни одной детали. Вот он, раненный в колено, торгуется о цене лечения: «Лекарь. – Двадцать пять су недорого? Жак. – Слишком дорого; я бедный малый, доктор; скиньте половину < … >. Лекарь. – Двенадцать с половиной су – это ни то ни се; кладите тринадцать. Жак. – Двенадцать с половиной… Ну, пусть тринадцать… По рукам!» [81] Хозяин, раздосадованный бесполезностью этих подробностей и желающий узнать продолжение любовных похождений своего слуги, умоляет его быстрее перейти к делу («Ах, Жак < … > Избавь меня, пожалуйста, от описания дома, характера лекаря и нрава его жены…» [82]). Жак делает вид, что выполняет эту просьбу, и перескакивает к концу своей истории: «Хорошо, я влюблен, раз уж вы так торопитесь». И начинает описывать высокую брюнетку с красивыми руками и дивными пальчиками, которые «Вы…», добавляет Жак, «не раз брали украдкой в руки». «Попробуй говорить яснее», – просит его тогда сгорающий от любопытства Хозяин, и Жак, от которого теперь требуют подробностей, соглашается дать их при условии, что вернется к методу погружения и таким образом снова окажется в доме лекаря» [83].

Разные голоса воплощают разные видения акта повествования: со стороны автора изящный разброс сведений, то предоставляемых, то нет, в отсутствие каких-либо правил, которые могли бы предсказать их наличие, дразнит и соблазняет читателя, подготавливая его к восприятию историй, рассказанных Хозяином и маркизом д’Арсисом, каковые принадлежат к традиции французской новеллы и напоминают случаи, пересказанные Робером Шалем в его «Знаменитых француженках» (1715). Это захватывающие анекдоты сентиментального характера (иногда доходящие до скабрезности), изображающие жестокий мир, где негодяи, злопыхатели и нечестивцы соседствуют с великодушием и невинностью. Дидро, как и все его современники, пребывал в поисках современной добродетели, которую он рисует здесь согласно формуле, открытой Мариво, под видом нежной наивности. Легкая элегантность повествования, соответствующая итальянскому понятию sprezzatura, достигает здесь своей вершины, прикрывая прозрачной завесой сентиментальность и неизбывный морализм этих историй.

Со стороны слуги точкой отсчета является новая ричардсоновская эстетика повествования, где ценится свидетельства живого опыта в деталях его непосредственности. Жак хватает историю за кончик и, так сказать, держится за него, каково бы ни было нетерпение аудитории. Можно сказать, у этого человека есть только одна стоящая история – его собственная, и он никогда ее не отпустит. Голос автора разносится по многочисленным рассказам и их поворотам; Жак же, оказавшийся внутри своего рассказа, смотрит на мир из единственного окошка, к которому у него есть доступ, – своими собственными глазами. Этот метод, созвучный методу Ричардсона, получает, однако, новое обоснование: как философ, Жак убежден в универсальном детерминизме и, следовательно, в неотъемлемой значимости каждого события, каким бы незначительным оно ни казалось на первый взгляд. Только эта фаталистическая убежденность оправдывает возвышение скромных персонажей до роли респектабельных героев, ибо для того, чтобы эту роль больше не занимали исключительно личности, чей социальный блеск сразу же притягивает взгляд, шансы быть замеченными должны быть равны для всех. Поэтому только в детерминированном мире, где каждое событие одновременно уникально и существенно, все персонажи получают право с гордостью рассказывать о том, что с ними происходит. Доверие, которое современный идеализм оказывает очарованной душе, не имеет никакого смысла, Жак как будто утверждает: равенство между людьми, если оно вообще существует, результат физики, а не добродетели.

Глава IV

Уязвимый субъект

Готический роман

Мы видели, что Филдинг выступал против современного романного идеализма во имя человеческой слабости, комическая природа которой казалась ему очевидной. По мнению автора «Тома Джонса…», придумав новый тип героини, Ричардсон отошел от правдоподобия так же далеко, если не дальше, как и в старых романах: внутреннее благородство Памелы и Клариссы ошибочно напоминает благородство принцесс из эллинистических и барочных романов, с той лишь разницей, что эти принцессы живут в среде, неправдоподобность которой сродни их безупречной добродетели, тогда как совершенство женских персонажей Ричардсона неуместно в навязчиво реалистичной обстановке, в которой они живут. «Слишком далек от природы!» – такой вердикт Филдинг, для которого отличительной чертой человека является его несовершенство, выносит Ричардсону. В то же время именно потому, что современный идеалистический роман пытается перенести великолепие старых романных героев в мир повседневной жизни, Ричардсону не преминули предъявить дополнительный упрек, который заключается в том, что он слишком увлекся внимательным наблюдением за природой и внезапно пренебрег силой воображения.

Готический роман, поджанр, изобретенный во второй половине XVIII века, защищает воображение и отворачивается от эмпирической реальности, чтобы открыто и беззастенчиво прославлять самое крайнее неправдоподобие. Намереваясь осуществить подлинный возврат к рыцарскому роману, этот жанр воскрешает башни, подземелья и сказочных чудовищ, призванных произвести на читателя более сильное впечатление – и в некотором смысле более легкое для восприятия, – чем восхищение, вызванное естественным, но сугубо внутренним величием – невидимым невооруженным глазом и потому недоказуемым – героинь Ричардсона и Руссо. И снова во имя воображения средневековая обстановка фактически бросает вызов вновь обретенной объективности материальной и социальной среды и возвращает окружающему миру старую символическую функцию тюрьмы души.

В то же время в этом жанре сложилась новая фигура романного героя – демонический персонаж, движимый неукротимым злоумышлением и обладающий безграничной энергией. Возникновение этого типа героя было задумано как ответ на очарование внутреннего мира, который, утверждая превосходство добродетели, представляет ее, подобно эллинистическим романам, как несгибаемую, но пассивную силу. На протяжении всего XVIII века постоянство и энергия казались взаимоисключающими, и единственными персонажами, полными энергии, были плуты, ветреники и негодяи, Родерики Рэндомы, Томы Джонсы и Ловеласы. Готический роман, наоборот, лишает прекрасные души той почти сверхъестественной силы, которой они обладали в идеалистических произведениях, и, делая их робкими и меланхоличными, оставляет их беззащитными перед злыми намерениями их врагов. Нужно ли добавлять, что, если уязвимость становится внешним признаком добродетели, злые силы чувствуют себя непобедимыми? И хотя развязка готических романов, действительно, предполагает провиденциальное восстановление порядка и справедливости, это восстановление обычно происходит в результате саморазрушительного избытка злых сил, а не в результате чаще всего ничтожного сопротивления, оказываемого им добродетельными персонажами.

Все эти черты – обращение к воображению, скандальное неправдоподобие исторического момента, средневековая обстановка, представляющая собой тюрьму мира, и контраст между силой злого персонажа и слабостью добродетели – уже присутствуют в «Замке Отранто» (1765). Восхваляя воображение, Гораций Уолпол объясняет свои намерения в предисловии ко второму изданию. В произведении, пишет он, «предпринята попытка соединить черты средневекового и нового романа (romance). В средневековом романе всё было фантастичным и неправдоподобным. Современный же роман всегда имеет своей целью верное воспроизведение Природы, и в некоторых случаях оно действительно было достигнуто. В вымысле нет недостатка и ныне; однако богатые возможности воображения теперь строго ограничены рамками обыденной жизни. Но если в новом романе Природа сковала фантазию, она лишь взяла реванш за то, что ею полностью пренебрегали в старинных романах» [84].

Идет ли речь о синтезе двух форм? По его собственному признанию, Уолпол использует ресурсы фантазии, чтобы заставить действовать главных действующих лиц, оставляя ресурсы природы для изображения слуг. Что касается главных персонажей, то Уолпол подчеркивает необычность ситуаций, в которые они попадают: «Желая предоставить силам фантазии свободу бродить в необъятном царстве выдумки, ради создания особо занятных положений, он [автор] хотел изобразить действующих в его трагической истории смертных согласно с законами правдоподобия; иначе говоря, заставить их думать, говорить и поступать так, как естественно было бы для всякого человека, оказавшегося в необычных обстоятельствах» («as it might be supposed mere men and women would do in extraordinary positions») [85]. Что касается слуг, то «простодушная непосредственность их поведения, которая порой может даже насмешить и поначалу кажется противоречащей серьезному тону произведения, не только не представлялась мне мало уместной здесь, но как раз была намеренно мною подчеркнута». Что касается слуг, объясняет Уолпол, «единственным законом для меня была природа», и добавляет: «Великий знаток человеческой природы Шекспир был тем образцом, которому я подражал» [86]. Но если фантазия, заимствованная из старых романов, обеспечивает интриге ее главную повествовательную основу, то комические моменты лишь приукрашивают ее время от времени. Ссылаясь на Шекспира, автор возвращает себе привилегии предмодерного воображения и одновременно восстанавливает старое социальное расслоение отношений с миром: идеал величия – для высших слоев общества, комическая недостаточность – для простого народа. Таким образом, эгалитарная страсть идеализма, который облагораживает изнутри тех, кто принадлежит к самому скромному положению, здесь отброшена.

Сюжет романа разворачивается вокруг падения дома тирана Манфреда, чьи предки узурпировали наследство княжества Отранто. Перед смертью Альфонсо, законный правитель Отранто, втайне от всех произвел на свет череду наследников, последним из которых стал юный Теодор. Чудесное падение огромного воинского шлема перед замком Отранто убивает единственного сына тирана Конрада. Желая обеспечить себе наследника мужского пола, он решает бросить свою законную жену Ипполиту и жениться на Изабелле, невесте своего погибшего сына. Этим матримониальным планам мешает союз Ипполиты, Изабеллы, Теодора и Матильды, дочери Манфреда. Пока Изабель ищет убежища в обширных подземных ходах замка, откуда ей удается выбраться с помощью Теодора, Матильду убивает ее собственный отец. Правда об узурпации трона наконец выходит наружу, что вынуждает Манфреда отречься от короны и позволяет Теодору, который становится его преемником, жениться на Изабелле.

В этом сюжете нет ничего правдоподобного, потому что ничто к нему не стремится. Очевидный архаизм атмосферы выдает намеренный поиск старомодной версии идеализма: тема легитимности правящей семьи, несомненно, могла вызвать отклик в Англии, где всё еще были многочисленны сторонники легитимизма Стюартов, но идея о том, что политическая узурпация вызывает вмешательство сверхъестественных сил, наверняка считалась суеверной. Точно так же естественное желание Манфреда иметь потомков мужского пола достигает чудовищной кульминации, искусственность которой современный читатель не мог не заметить. Судьба детей Манфреда (Конрада и Матильды), которые умирают, чтобы их отец был наказан, должна была показаться крайне нелепой публике, привыкшей читать романы, в которых герои сами были наказаны или вознаграждены, что не распространялось на их потомство.

Обращение к воображению и неправдоподобию, отнюдь не приводящее к изысканной яркости эллинистических романов и их подражаний XVI и XVII веков, является частью новой концепции воздействия искусства на публику, концепции модерного возвышенного. Мрачная меланхолия, окутывающая «Замок Отранто», перекликается с идеями Эдмунда Бёрка о возвышенном, что увидели свет в его работе 1757 года. По мнению Бёрка, зрелище возвышенного берет начало «во всём, что каким-либо образом устроено так, что возбуждает идеи неудовольствия и опасности, другими словами, всё, что в какой-либо степени является ужасным или связано с предметами, внушающими ужас или подобие ужаса» [87]. Поскольку идея неудовольствия, по мнению Бёрка, гораздо сильнее идеи удовольствия, связь между возвышенным, неудовольствием и опасностью вызывает самую сильную эмоцию, которую способен испытать человеческий разум. Как бы воплощая умозрительное наблюдение Бёрка в жизнь, Уолпол нагромождает пугающие предметы, ситуации и слова, чтобы компенсировать слабые эмоции, возникающие при чтении произведений, слишком близких к природе.

Простота повествования, стремящегося вернуться к идеографическому письму, производит тот же эффект. В «Замке Отранто» нет места ни точным описаниям, ни многочисленным субъективным замечаниям, ни обманчиво наивным комментариям автора, ни отступлениям, ни метафикциональным играм. В этом романе, как и в «Амадисе…» и некоторых героических романах XVII века, повествование никогда не задерживается на ненужных деталях. Такая скорость обычно объясняется желанием навести ужас. Например, в первой главе, после того как сверхъестественный шлем падает и раздавливает хрупкое тело Конрада, в тексте дается следующий комментарий: «Ужасная картина, которая предстала перед ним, полнейшая загадочность происшедшего несчастья и в особенности возвышавшееся перед ним исполинское и диковинное явление – всё это подействовало на Манфреда так, что он лишился дара речи. Но одно лишь горе едва ли могло бы вызвать столь долгое молчание князя. Манфред, не отрывая глаз, пристально смотрел на шлем, словно надеясь, что он окажется только видением, и был, казалось, не столько поглощен своей утратой, сколько размышлениями о том поразительном предмете, который явился ее причиной. Он притрагивался к смертоносной каске, внимательно разглядывал ее, и даже окровавленные, исковерканные останки юного князя не могли отвлечь взгляд Манфреда от этого чуда» [88]. Слова, выделенные курсивом, безжалостно – и в абстрактной манере – отсылают к несчастью, опасности и ужасу.

В практике готических романистов эффект ужаса достигается двумя разными способами, один из которых подчеркивает удушающий характер обстановки, а другой – демонических персонажей. В «Замке Отранто» первый из этих приемов доведен до совершенства. Хотя сюжет и стиль романа представляют посредственный интерес, а персонажи несовершенны как в психологическом, так и в идеографическом плане, атмосфера остается незабываемой. Центральное место в романе занимает замок, присутствующий почти в каждой сцене и оказывающий сильное влияние на действие и атмосферу. Легкодоступный для тех, кто приближается к нему снаружи, он с трудом отпускает тех, кто внутри, играя двойную роль – ловушки и тюрьмы.

В этом замке-мышеловке Манфред контролирует всё, что возвышается над землей, – залы, коридоры, внутренний двор и подземелья, но его власть не распространяется на подземный лабиринт. В замечательном перевертывании обычной символики открытые, хорошо освещенные пространства – внутренний двор замка и большие залы – символизируют рабство и смерть, а темные, удушливые места – подвалы замка, пещера на берегу моря – указывают на свободу, которая всегда хрупка и находится под угрозой. Играя на инстинктивной клаустрофобии читателя, вымышленный замок захватывает его внимание и держит его в плену. Читателю «Замка Отранто» не нужно (как читателю «Памелы») сочувствовать героям или героиням романа, чтобы попасть под его чары, которые здесь действуют через обстановку.

«Тайны Удольфского замка» (1794) Анны Радклиф дают нам новую версию этой обстановки, теперь неотделимой от душевного состояния персонажа, который ее созерцает. В стиле, исполненном всех меланхолических изяществ, которыми располагали сентиментальные произведения конца XVIII века, Анна Радклиф рассказывает о пленении Эмилии де Сент-Обер, юной сироты из хорошей семьи, которая сопровождает свою тетю, госпожу Шерон, в замок ее мужа, некоего Монтони.

Вот описание замка (вторая часть, глава V): «К вечеру дорога стала спускаться в глубокую лощину. Ее обступали горы, щетинистые кручи которых казались почти недоступными. На востоке открывалась расщелина, и оттуда виднелись Апеннины во всей их мрачной неприступности: длинная перспектива вершин, громоздящихся одна над другой, с хребтами, поросшими соснами, представляла величественную картину, поразившую Эмилию. Солнце садилось за вершины гор, < … > косые лучи солнца, прорываясь сквозь щель в скале, озаряли желтым сиянием макушки леса на противолежащих крутизнах и со всей силой ударяли в башни и зубцы замка, простиравшего свои стены по самому краю утеса. Величественность этих ярко освещенных зданий еще усиливалась резкой тенью, сгустившейся внизу долины. „Вот Удольфо!“ – промолвил Монтони» [89].

Эмилия с меланхоличным трепетом наблюдает за этой прекрасной мизансценой, сочетающей великолепные пространственные эффекты (горные хребты, опоясывающие долину) и игру света (тьма, разрываемая желтыми огнями заходящего солнца). Крепость, которую она видит, – это не вещь, а состояние души: «Пока они дожидались, чтобы слуга отпер ворота, она с беспокойством оглядывала всё здание, но за темнотой могла различить только части его очертаний, с массивными стенами и брустверами, и вывести заключение, что замок старинный, огромный и мрачный» [90].

Если образ замка остается расплывчатым, особенно в сравнении с археологическими знаниями, которые позже будет использовать Вальтер Скотт, то это потому, что в «Тайнах Удольфского замка» обстановка является источником онирического движения, которое в едином порыве увлекает за собой героя и вселенную.

Тому же самому движению подчиняется и «Монах» Мэтью Льюиса (1796), но на этот раз эффекты ужаса вызваны масштабным вмешательством демонического элемента. Монастыри, замки с привидениями и подземные тюрьмы изобилуют в этом произведении, но основное внимание уделяется главному герою, а не сценографии. Монах Амбросио, проповедник, известный своим рвением, дает себя соблазнить прекрасной Матильде, которая поступила в его общину, переодевшись послушником. Теперь, порабощенный чувственными удовольствиями, Амбросио влюбляется в юную Антонию, одну из послушниц. С помощью злой Матильды монах похищает и прячет девушку в подземелье, где насилует ее и убивает. Арестованного Амбросио посещает сам Сатана, от которого он узнает, что Антония – его родная сестра, а Матильда послана из ада, чтобы погубить его. Чтобы избежать смертной казни, Амбросио заключает договор с дьяволом, но как только он освобождается из темницы, новый хозяин убивает его. Побочная сюжетная линия о страданиях девушки, запертой в подвалах второго монастыря, вставная история, в которой главной героиней является легендарная «кровавая монахиня», – всё это подчеркивает окружающий ужас, но главное, что волнует читателя, – это злодейство главного героя.

Плохо написанный и посредственно построенный, роман Льюиса тем не менее оказывает неоспоримое воздействие на читателей, поскольку ему удается завершить готическую инверсию современного идеалистического романа. В центре действия оказывается персонаж, изолированный от мира, но вместо ангельских девушек идеалистического романа мы имеем дело с совершенно развращенным и злобным мужчиной: прекрасная душа, уверенная в том, что найдет в себе силы противостоять миру, уступает место душе черной и слабой, которая охотно поддается самым низменным порывам и нуждается, чтобы продолжать жить в бесчестии, в помощи демонических сил. Жестокость конфликта, которая в предмодерной литературе была спецификой морального реализма (и новеллы), здесь лишена какой-либо психологической мотивации. Ужас деяний в «Монахе», как и ужас обстановки у Уолпола и Анны Радклиф, – примитивная данность, не требующая объяснений.

Эта беспрецедентная конфигурация раскрывает непредвиденные последствия модерной идеалистической доктрины и прежде всего в ее рамках, последствия обожествления самости: теперь мы обнаруживаем, что очарование внутреннего мира и поглощение источников добра в индивидуальной душе создали необратимую ситуацию, которая, запрещая всякий подлинный возврат к предмодерному воображаемому, делает невозможным участие благосклонного Провидения. Как только его благотворная сила поглощена самостью, попытка унизить прекрасную душу, чтобы заново изобрести очарование внутреннего мира, увенчалась лишь вызовом демонов. Это открытие, которому предстояло оказать значительное влияние на литературу XIX века, стало распространяться в последние десятилетия XVIII века далеко за пределами готического романа – в частности, в «Опасных связях» (1782) Шодерло де Лакло и романах маркиза де Сада.

Роман нравов и сентиментальный роман

И всё же реформа, проведенная Ричардсоном и Руссо, несмотря на вызываемое ею сопротивление, остается ориентиром для серьезного романа во второй половине XVIII века. Сентиментальный роман, представленный множеством произведений, большинство из которых не сохранилось до наших дней, не существовал бы без примера «Памелы» и «Новой Элоизы». Точно так же нет уверенности в том, что роман нравов обрел бы в то время свою форму, если бы перед его глазами не проходила дискуссия между идеализмом и скептицизмом.

Например, «Эвелина» Фанни Берни (1778) находится на стыке сатиры на нравы и современного идеалистического романа и рисует критическую картину лондонского общества глазами невинной и великодушной провинциальной девушки. Тон писем Эвелины такой же игривый, как и в «Персидских письмах», но здесь в центр действия поставлена любовная интрига, и ее целью является счастье самой наблюдательницы. Героиня – молодая девушка из хорошей семьи, но ее первые шаги в жизни затруднены невзгодами судьбы, она – реинкарнация Марианны Мариво, от которой унаследовала очаровательную наивность и наблюдательность, достойную Мэтью Брамбла, автора большинства писем, из которых состоит «Путешествие Хамфри Клинкера» (1771), последнее произведение Тобайаса Смоллетта. Столичные удовольствия и различные женихи, с которыми Эвелина встречается, составляют суть ее писем к опекуну, настоящими адресатами которых являются юные читательницы, желающие узнать, как выбрать хорошего мужа. Великодушный лорд Орвилл после первых сомнений в социальном положении молодой женщины покорен ее необычайной душевной утонченностью и в конце концов просит ее руки. Сэр Клемент Уиллоуби, неисправимый фат, напротив, совершает многочисленные промахи и становится объектом презрения Эвелины и ее друзей. Более правдоподобная, чем Памела, Эвелина не обладает душевной силой, чтобы обратить в свою веру этого потомка мистера Б., но она источает обаяние, необходимое для того, чтобы покорить порядочного человека, стоящего выше ее в социальной иерархии. Моральное превосходство прекрасных душ здесь принимает более правдоподобную форму социального успеха хорошо воспитанных людей.

Помимо черт, связывающих «Эвелину» как с ричардсоновской традицией, так и с плутовскими физиологиями старого Смоллетта (врожденное благородство персонажа, дискурс от первого лица, пространные описания лондонской среды), этот текст является частью движения, начатого Филдингом, которое заключается в том, чтобы смотреть на комедию человеческой жизни со снисходительным и великодушным недоверием. Всезнающий голос автора здесь, как и у Мариво и Ричардсона, заменен голосом персонажей, только внимание Эвелины направлено не на неисчерпаемые сокровища ее собственной внутренней красоты, как в решительно нарциссических речах Марианны и Памелы, а на тщеславие, слабости и прочие врожденные качества других персонажей.

Сентиментальный роман движется в том же направлении, создавая в правдоподобной обстановке добродетельных, но не возвышенных персонажей, трудные, но не трагические ситуации, желательные, но не ослепительные моральные решения. Такое произведение, как «Векфильдский священник» (1766) Оливера Голдсмита, призвано смягчить неправдоподобие современного идеализма, делая его приемлемым для публики. Однако эта операция не лишена риска: если принять как нечто правдоподобное существование прекрасных душ в прозаическом мире, к которому мы принадлежим, то тут же мы получаем право задаться вопросом, так ли велики шансы этих персонажей на победу и выживание, как полагает добрый Голдсмит. Вопрос в том, всегда ли очаровательный внутренний мир побеждает враждебность мира и врожденное несовершенство человеческого существа.

Уже в «Клариссе» Ричардсон поставил эту проблему, которая всплывает и получает новое решение в «Страданиях юного Вертера» Гёте (1774). Эта история примиряет очарование внутреннего мира с психологическим правдоподобием и тем самым разрешает самую заметную трудность ричардсоновско-руссоистской системы, но решительно жертвует силой персонажа: упорство великих героинь Ричардсона, ставшее в сентиментальном романе своего рода резервом, здесь сведено к прискорбной слабости персонажа. С другой стороны, эта слабость обеспечивает единство действия, в котором проявляются как черты классической новеллы (замкнутая обстановка, небольшое количество персонажей, неразрешимый конфликт между страстью и браком), так и элегической повести (лирический тон, отсутствие решительного жеста, развязка, основанная на смирении). Повествование воспроизводит дневник главного героя, бездействие которого гарантирует определенную степень правдоподобия: роман словно хочет убедить нас в том, что Вертеру стоит верить просто потому, что никто не стал бы придумывать себе роль, столь мало достойную восхищения.

Мы знаем эту историю: юный герой Вертер, влюбленный в прекрасную и нежную Шарлотту С., которая должна выйти замуж за другого, тщетно ищет утешения в своем несчастье. Не в силах ни возненавидеть своего соперника, самого доброжелательного человека на свете, ни отказаться от своих мечтаний о любви, чтобы посвятить себя мирской карьере, – потому что общество унижает и отвергает его, – Вертер решает покончить с собой.

Каждая из этих тем – очарование внутреннего мира, ставшее правдоподобным благодаря слабости героя, дистанция между ним и его окружением, невозможность самых благородных желаний найти удовлетворение в здешнем мире и, наконец, самоубийство героя – свидетельствует о том, с какой тщательностью автор этого небольшого романа осмысливал метод Ричардсона и еще больше – Руссо. Как и его предшественники, Гёте придумывает своего персонажа, перерабатывая и обновляя часть старого романического материала, и подобно тому, как Памела является наследницей несгибаемой Хариклеи, Вертер происходит (через посредничество пасторали XVIII века) из скрещивания дамы Фьямметты и меланхоличного Селадона, влюбленной и пастуха, чьи жизни отравлены жестокостью любимого существа. Но если герои пасторали живут в обстановке, богатой чудесами, совпадениями и переодеваниями, то в маленьком романе Гёте (почти что как в истории Фьямметты) именно душа Вертера посредством своего любящего взгляда оживляет совершенно банальную обстановку и придает ей поэтическое очарование, невидимое для других персонажей.

Сила модерного идеализма, таким образом, уступает место магии романтизма с его дополнительным правдоподобием, ведь естественнее принять, что очарование внутреннего мира порождает, как у Вертера, субъективное поэтическое состояние, лишенное ощутимых внешних последствий, чем признать вероятным огромное моральное влияние, которое добродетель Памелы и Юлии оказывает на окружающих их людей. Так, правдоподобие героя и его бессилие исходят из одного и того же источника. «Вильгельм, – пишет он 18 июля, – что нам мир без любви? То же, что волшебный фонарь без света. Едва ты вставишь в него маленькую лампу, как яркие картины запестреют на белой стене!» [91] Подобно волшебному фонарю, любовь героя наделяет окружающий мир разноцветной аурой, состоящей, увы, лишь из мимолетных теней.

Из этого следует, что стремления Вертера не обладают, в отличие от стремлений героев идеалистических романов, свойством исполняться вопреки препятствиям. В самом разгаре невзгод, постигших любовь Хариклеи, Амадиса и Селадона, читатель прекрасно знает (а персонажи смутно понимают), что их желания относятся к особому виду, появление которого, предначертанное Провидением, неизбежно требует удовлетворения: это желания-судьбы, которые в самый момент своего зарождения, кажется, уже вонзились, подобно невидимым копьям, в сердце своей цели. Современные героини с их очаровательным внутренним миром, обращая в свою пользу уверенность, сопровождающую такого рода желания, сами выступают в роли Провидения и, утолив аппетиты своих партнеров, соглашаются их удовлетворить. В Вертере нет ничего подобного. Его желание остается недосягаемым, оно не может заполучить свой предмет, оно не возвещает в момент своего появления ничего, кроме собственного опьянения. Конечно, не случайно в вечер грозы Лотта, созерцая разбушевавшуюся стихию, произносит имя модного поэта: «Она стояла, облокотясь на подоконник, и вглядывалась в окрестности; потом посмотрела на небо, на меня; я увидел, что глаза ее подернулись слезами: она положила руку на мою и произнесла: „Клопшток!“», а молодой человек продолжал: «Великий Клопшток! Дай бог тебе увидеть благоговейный восторг в этих глазах, а мне никогда не слышать твоего имени из кощунственных уст» [92]. Отвлекаясь от мирского объекта, сила страсти направляется в царство воображения, и восхищение, которое испытывают два главных героя по отношению к предположительно гениальному поэту, приводит к самому трогательному и самому праздному общению.

Но как желание может попасть в цель с твердостью снаряда, если даже герой не может поверить в истинность чар, распространяемых его любовью? В предмодерных идеалистических романах магия страстей была страшно действенной, здесь же мы имеем дело с безобидными чарами атмосферы, ностальгии и поэтических вздохов. Конечно, эта магия более правдоподобна, чем та, что ей предшествует, и в каком-то смысле легче поверить в фабулу «Страданий юного Вертера», чем в фабулу «Эфиопики» или «Памелы». Тем не менее, смирившись как с дистанцией между очарованной душой и миром, так и с бездеятельностью желания, романтизм совершает эффектное отступление от идеализма (старого или современного), исповедовавшего веру в силу и неуязвимость индивидуума. Самоубийство Вертера – естественное завершение новой конфигурации. Влюбленный, у которого почитание подавляет желание («Она священна для меня; все желания умолкают в ее присутствии» [93]), душа, которая мечтает, не надеясь по-настоящему, обнаруживает необходимость уйти из мира, на который она не может повлиять.

В споре о величии и правдоподобии очарованной души «Страдания юного Вертера» не поддерживают ни ричардсоновское решение – успешную, но неправдоподобную интериоризацию романного идеализма, – ни авторов, критикующих его, будь то во имя комической правды (Филдинг, Стерн) или, напротив, чтобы способствовать полному возвращению к дикости воображения (готический роман). Имплицитно отвергая моральный скептицизм Филдинга, Гёте просто и убедительно описывает поистине очаровательные души Вертера и Лотты; но, в отличие от Ричардсона и Руссо, он приходит к выводу о невозможности примирить эти души с окружающим непостижимым миром.

Новая волна идеализации

Чтобы лучше понять, о чем идет речь в романтическом воображении, нелишним будет принять во внимание, помимо споров между интериоризацией идеала и правдоподобием, повествовательную традицию, которая пользовалась значительным успехом в эпоху Просвещения, но перестала быть плодотворной после первого десятилетия следующего века. Дистанцируясь от описательного реализма, бурлеска и пикарески – словом, от всего, что звучало обыденно или даже вульгарно, – произведения, принадлежавшие к этой традиции, стремились удовлетворить самые изысканные вкусы в то время, когда роман всё еще считался подозрительным жанром. В результате эти тексты, используя идеографические принципы письма, перекликались с более высокими повествовательными жанрами (эпосом, идиллией, пасторалью). Представленная «Приключениями Телемака» Фенелона (1699) и «Книдским храмом» Монтескьё (1725), эта формула получает развитие в относительно более низком регистре в «Письмах перуанки» мадам де Граффиньи (1747), в пасторалях и идиллиях Гесснера (1761, 1773), «Агатоне…» Виланда (1766–1773), «Белизере» (1767) и «Инках…» (1777) Мармонтеля, а также воплощается в зарождающемся романтизме, появляется в конце века в «Поле и Виргинии» Бернардена де Сен-Пьера (1787), «Гиперионе» Гёльдерлина (1799), «Атале…» Шатобриана (1801) и «Коринне, или Италии» мадам де Сталь (1807). В этом перечне можно сразу же выделить античную линию, которая включает в себя произведения, перекликающиеся с греческими эпическими поэмами, а также с современными репризами пасторального жанра, и экзотическую линию, тематические истоки которой следует искать в идеалистических романах прошлого века, приписывавших неевропейским цивилизациям столь же соблазнительный, сколь и неправдоподобный облик: речь идет о «Полександре» Гомбервиля, «Заиде…» мадам де Лафайет и «Оруноко…» Афры Бэн.

Эта новая форма идеографической изысканности служит двум взаимодополняющим целям.

Во-первых, произведения, которые она порождает, преследуют откровенно дидактическую перспективу, возрождая тем самым традицию, восходящую к «Киропедии» Ксенофонта, и ставят повествование на службу явно выраженным моральным и политическим идеалам, при этом эпический материал античной линии используется для возвеличивания просвещенной монархии и идеала аристократической цивилизованности («Телемак…», «Белизер»), тогда как в пасторали и экзотической линии отстаивается превосходство природного состояния и цивилизаций, остающихся близкими к природе (Гесснер, «Инки…», «Поль и Виргиния»). Именно благодаря стремлению обучать в приятной форме произведения откровенно философского, даже ученого характера («Агатон…», «Путешествие младшего Анахарсиса по Греции» аббата Бартелеми, 1768) пользовались успехом, в котором им будет отказано позже, когда идеографический метод будет отброшен и эти истории приобщения к мудрости превратятся в романы воспитания. От «Приключений Телемака» и «Агатона…» Виланда до «Годов учения Вильгельма Мейстера» Гёте (1795–1796) и, что еще более поразительно, до «Бабьего лета» Адальберта Штифтера (1857) остается сделать лишь шаг – отказаться от античных декораций и поместить приобщение к мудрости в современный мир. И в движении, параллельном тому, в котором Филдинг противопоставляется Ричардсону, такие произведения, как «Путешествия Гулливера» Свифта (1726), философские повести Вольтера – «Задиг…» (1747), «Микромегас» (1752), «Кандид» (1759), «Расселас…» Сэмюэла Джонсона (1759) (в экзотической линии) и «История абдеритов» Виланда (1774–1781) (в античной линии), подхватывают дидактическую тематику такой литературы в регистре изящной комичности.

Во-вторых, эта проза обращается к воображаемым мирам, далеким от эмпирической правды, и вызывает у читателей тот «порыв», который является признаком благородства. Именно с этой целью под пером поклонников классической литературы (приверженцев старых романов) в конце XVII века возрождается сюжетное наследие языческой мифологии, которое современные эпопеи с христианскими сюжетами (от Тассо до Демаре де Сен-Сорлена) исключили из области эпоса и используют для того, чтобы вернуть старому идеализму его былую силу, подорванную упадком великого героического романа. С той же целью сторонники модерной литературы используют экзотику Нового Света. Воздействуя аналогичным образом на пастораль, независимо от того, была ли она задумана в античном вкусе или рассказывала истории о колониальной любви, это возвеличивание изобретательности и стиля привело к настоящей «ре-идеализации» новеллы и короткого романа, которые благодаря таланту Гесснера и Бернардена де Сен-Пьера приобрели изящество идиллии. Эта «ре-идеализация», с одной стороны, опирается на стилистическое изящество пасторальной традиции, с другой стороны, перекликается с современной интериоризацией идеала, поскольку герои, населяющие эти произведения, хотя и демонстрируют совершенство воображаемых пастухов, чаще всего должны принадлежать реальному миру (Поль и Виргиния). Вот почему в пасторалях и рассказах об экзотической любви XVIII века мы можем обнаружить столько же следов старого романтического идеализма, сколько и следов его недавней интериоризации. Разве в «Новой Элоизе» (1761) не встречаются отрывки, поэтический замысел и дидактическая направленность которых сделали бы честь как Фенелону, так и Виланду?

Дидактический импульс оптимистичен по своей природе, и новая идеографическая волна лишь в последней трети века присоединилась к более позднему и пессимистичному осмыслению взаимоотношений героя и окружающего мира, когда взялась за изображение героев, уничтоженных злыми силами судьбы или истории: так, в «Инках…» – трагической эпопее в прозе, «Илиаде», рассказанной исключительно с точки зрения троянцев, – религиозный фанатизм и варварство испанских завоевателей направлены на уничтожение великодушных инков; или в «Поле и Виргинии» счастье невинной пары разрушается благодаря вмешательству ex machina тропических ураганов. Напасти судьбы и исторических сил будут действовать сообща в самом удачном образчике этой традиции – «Гиперионе» Гёльдерлина, произведении, действие которого происходит в современной Греции, унаследовавшей, несмотря на упадок, классическую красоту, воспетую Фенелоном, Виландом и Винкельманом.

Небольшой эпистолярный роман Гёльдерлина лучше, чем любое другое повествовательное произведение того периода, описывает судьбу героя, который верит, что избран богами, но постепенно узнает, что божественный характер его миссии не подтверждается обстоятельствами. Как и в «Вертере…», правдоподобность истории подтверждается поражением героя с возвышенной душой и невозможными стремлениями, словно эти два повествования хотят доказать, что уязвимое место модерного идеализма заключается не в самом существовании героев со сверхчеловеческими устремлениями, а в успехе и счастье, которые вознаграждают их добродетели. И как в истории Гёте, единство действия обусловлено не слиянием сюжетных нитей в единый конфликтный узел, как это было в классической новелле, а концептуальным единством предназначения главного героя, согласно формуле, выведенной в дидактических романах «Телемак…» и «Агатон…». Прозаичность окружающего мира не выявляется с самого начала или через подробные эмпирические описания, как в прозе Ричардсона, а присутствует косвенно, через аллюзию, через боль разочарованного героя.

Вечный скиталец, стремящийся найти идеальный град, Гиперион остается хозяином самого себя и в счастье и в несчастье. Его цель – взросление, которое он ищет в дружбе, любви и действии. Но на протяжении всего романа это взросление связано с необходимостью расставания. Хотя его жизнь отмечена тремя особенными встречами – с Адамасом, учителем, Алабандой, другом юности, и Диотимой, возлюбленной, – и в каждой из этих встреч юноша с упоением и радостью находит единение с душами самых близких ему людей, Гиперион не может надолго разделять эти дружеские отношения. Адамас бросает своего ученика после обучения, но Гиперион сам проявляет инициативу в разрыве с Алабандой, чья причастность к тайному обществу ему противна, и, наконец, главный герой по собственной воле решает отдалиться от Диотимы. Счастье любви слишком похоже на счастье забвения. Родоначальником этих чувств, очевидно, является не греческий роман, в котором святость любви никогда не подвергается сомнению, а судьба средневековых героев Эрека и Ивена, которые из-за идеального счастья любви забывают о своих рыцарских обязанностях. Подобно этим героям, Гиперион открывает для себя счастье дружбы и любви и, как и они, чувствует необходимость посвятить себя большему делу. В этом отношении судьба Гипериона излучает величие, которого лишен Вертер: если Вертер мечтает лишь о спокойной жизни с Лоттой, своей второй половинкой, то Гиперион презирает личное счастье, чтобы посвятить себя свободе своей родины.

Но мир людей, узнает он во время войны за освобождение Греции, безвозвратно пал, так что общество красоты и справедливости, за которое он готов отдать жизнь, оказывается недостижимым. Во время осады Мистры его солдаты без разбора истребляли своих же соотечественников, удерживаемых в городе. До этой битвы Гиперион считал, что падение привело человека от дикой невинности к отупению одомашнивания: «Человек не может отрицать, что был некогда счастлив, как лесной олень; спустя несчетное множество лет в нас тлеет тоска по первобытным временам, когда каждый бродил по земле, как бог» [94]. Теперь Гиперион с ужасом осознаёт варварство человека и отчаивается в его спасении.

Поражение флота, в котором он служил, плен, угасание и смерть Диотимы, раздавленной убеждением, что Гиперион исчез, усугубляют моральную рану, полученную им в Мистре. Оставшись в одиночестве, молодой человек скитается по миру, бесчеловечность которого вызывает у него сожаление. Тот, кто когда-то рядом с Диотимой верил, что источник вечной красоты еще не иссяк, поражен во время путешествия в Германию деградацией современного человека. Оторванный от близких, чью испорченность он осознал, герой в конце концов возвращается к природе, утешаясь в пантеистическом порыве диссонансами мира. Ибо даже если мерцание и память о священном преобразили бы одиночество протагониста, автономия и сила трансцендентности были бы утрачены. И именно неизбежная опора героя на свои собственные, к сожалению недостаточные, силы напоминает нам, что при всём своем романтическом и героическом величии «Гиперион» по-своему продолжает традицию морального пессимизма, воплощенную в серьезной новелле.

Апофеоз любви и его критика

В самом конце XVIII – начале XIX века этот пессимизм нацеливается на экзальтацию любви, сопровождавшей зачарованность внутренним миром. Если в «Вертере…» и «Гиперионе» подчеркивается непрозрачность окружающего мира, нечувствительного к красоте сердца, то в других произведениях внимание сосредотачивается на моральной несостоятельности самих людей. Здесь критикуется не вселенная, которая отказывается признать поэзию избранной души, а сама душа, которую эта поэзия не может направить по пути нравственной целостности. Заслуга Гёте в том, что он наиболее четко сформулировал основную трудность, возникающую в связи с современной верой в способность человека управлять собой: доктрина автономии упускает из виду существование страстей, которые определяют наше поведение зачастую непонятным образом, не связанным с моральным законом.

Взяв в качестве темы конфликт между моральной автономией и страстями, «Избирательное сродство» (1809) с опозданием на полвека отвечает на вызов «Новой Элоизы» (1761). Уже у Руссо идея о том, что люди могут управлять собой, черпая моральный закон из своего сердца, оказывается в определенной степени подорванной: внутри сердца – из-за капризных порывов страстей, снаружи – из-за непреодолимости социальных норм. Решение, предложенное автором «Новой Элоизы», состоит, с одной стороны, в дедраматизации конфликта между любовью и моральным законом – поскольку чувство, которое Сен-Пре вызывает у Юлии, дает повод для самого возвышенного проявления ее моральной автономии, – и, с другой стороны, в добровольном примирении автономии с социальной нормой – ведь девушка, не имея возможности добиться от отца благословения на союз с Сен-Пре, благородно смиряется с тем, что подчиняется семье и выходит замуж за Вольмара. Это решение, в котором ловко разводятся страсть и брак, импульсивные желания и обдуманное намерение вернуться в рамки социальной нормы, всё же остается ущербным, по крайней мере, в том, что касается романной фабулы. Чтобы получить согласие отца, Юлия надеется забеременеть от Сен-Пре, понимая, что между бесчестием и неравным браком отец предпочтет последнее. Но надежды рухнули, и она вынуждена порвать с любовником. В результате у читателя создается впечатление, что он сталкивается не столько с реальным примирением между автономией и авторитетом норм, сколько с совокупным воздействием случайности и предрассудков в отношении незамужних матерей. Хуже того, безоблачная дружба, которая впоследствии объединяет Сен-Пре, Юлию и Вольмара, хотя и неправдоподобна сама по себе, тем не менее создает впечатление, что люди могут раз и навсегда освободиться от страстей [95]. Здесь, как и в героических и пасторальных романах, брак завершает мучения главных героев, но не приводит к завершению самого романа. После брака жизнь продолжается, говорит Руссо. И страсти тоже, добавил бы Гёте.

Основатели модерного романного идеализма – следует с этим согласиться – отлично понимали, что законодательная сила прекрасной души предполагает абсолютное владычество над страстями как необходимое условие ее власти. Именно поэтому Памела не признается себе в любви к мистеру Б., хотя она реальна, и никогда не поступает в соответствии с сиюминутными велениями этой страсти. Кларисса, в свою очередь, прекрасно контролирует свою привязанность к Лавеласу. Что касается Юлии, то она, похоже, выходит замуж за Вольмара не вопреки любви-страсти, а по причине ее отсутствия. Таким образом, старая схема, унаследованная от эллинистического романа, продолжает регулировать отношения между долгом и страстью, так что человеку позволено испытывать любовь только в том случае, если он исповедует самое скрупулезное уважение к целомудрию и в целом к моральной норме. В современной идеализированной любви, как и в античной, если влюбленным иногда случается обойти законы полиса, то лишь потому, что они подчиняются еще более высоким нормам. Только Руссо в первой части «Новой Элоизы» говорит о любви, которая подчиняется исключительно своим собственным правилам, а значит, обходит нормы целомудрия; но автор, как бы признавая серьезность этого проступка, не решается отдать этой любви пальму первенства, остающуюся у брака.

Именно немецкие романтики впервые прямо включили любовь-страсть в сферу человеческой автономии. Для них страсть не только не нарушает контроля над собой, но придает ему более глубокий, даже космический смысл: в их глазах страсть была инстинктом души, стремящейся к красоте и полноте, ощутимым проявлением бесконечного, которое она таит в себе. Повествовательные воплощения этой концепции – «Генрих фон Офтердинген» Новалиса (1798–1800) и «Люцинда» Шлегеля (1799) – изображают любовь-страсть в виде поэзии, суть которой, по словам Новалиса, заключается в том, чтобы «через вселенную раскрыть запредельное – вот порыв, определяющий наше существование» [96]. Поэзия и любовь открывают трансцендентность в самом пережитом опыте, позволяя космическим силам воссиять сквозь пелену повседневной жизни. И так же как поэзия ведет неустанную борьбу со своим антагонистом, называемым «затхлой похотью, неповоротливым оцепенением и косностью» [97], любовь-страсть не связана социальными условностями. Новалис, для которого сущность души – это свет, рассматривает отношения между духом и окружающим миром как форму освещения. «Не бывает непроницаемого мрака, которого не преодолели вода, огонь и воздух, насытив глубину светом и сиянием», – говорит один из его героев, а другой продолжает: «Наше чувство проницает людей, как свет проницает кристаллы» [98]. Таким образом, мы должны понять, что поэзия, подобно свету, осеняет и освещает персонажей, наделенных необычностью и красотой: тем самым предотвращается активный конфликт, ведь света достаточно, чтобы разогнать тучи. Точно так же в присутствии истинной любви исчезают все препятствия – в том числе и смерть. Хотя в «Генрихе фон Офтердингене» любовь не занимает главного места, она, в соответствии с таким видением, принимает форму внезапного и бесконечного озарения.

Однако в «Люцинде» Шлегеля любовь-откровение проявляется лишь в конце пути, полного разочарований и ошибок. «Люцинда», как и «Вертер…», выдержана в традициях элегической повести, здесь цель не столько построение убедительного и правдоподобного сюжета, сколько передача от первого лица душевного состояния протагониста. Поэтому путь молодого Юлия, рассказчика «Люцинды», лишь смутно прослеживается через длинные медитативные отрывки. Привыкнув к поэтическому красноречию рассказчика, читатель всё же может различить во тьме лирического повествования этапы, через которые проходит главный герой, чтобы достичь настоящей любви. Сначала Юлий влюбляется в девушку, едва достигшую брачного возраста, которая готова отдаться ему, но он не решается «разорвать венок невинности» [99]. Мучимый желанием, он затем посвящает себя Лизетте, куртизанке, восхищаясь ее остроумием и «блестящими искрами ее неотшлифованного ума» [100]. После ссоры с Юлием Лизетта предает себя «смерти и разрушению» [101]. Глубокое отчаяние, вызванное смертью прекрасной куртизанки, не проходит, пока юноша не встречает женщину, «которая впервые захватила его душу целиком и в самой ее сердцевине» [102]. Увы, это необыкновенное существо – жена одного из друзей Юлия. Под ее небесным влиянием герой посвящает себя искусству, «в надежде когда-нибудь создать бессмертное произведение» [103]. Он переживает еще несколько несущественных увлечений, но тут же их забывает, когда наконец встречает Люцинду, юную романтическую художницу, которая «со смелой решимостью отбросила от себя все посторонние соображения, разорвала все путы» [104]. На этот раз сладострастие предшествует настоящей любви, но очень скоро та венчает блаженства тела. С прекрасной Люциндой жизнь Юлия обретает совершенство произведения искусства: «…загадка его бытия была разрешена, < … > всё заранее предрешало и с ранних лет подготовляло его к тому, чтобы найти эту разгадку в любви, для которой, по юношескому неразумию, считал себя совершенно неподходящим» [105].

Таким образом, «Люцинда» подтверждает тезис Новалиса о сходстве искусства и любви, но перестает воспринимать страсть как уникальную и окончательную форму озарения. «Внутренний мир человека является его собственным Протеем, изменяясь и не поддаваясь выражению в словах, когда его хочешь схватить», – пишет Юлий [106]. Любовь как откровение духа самому себе является частью этого вечного переосмысления. Более того, страсть не обязательно сразу воспламеняет душу и тело, так как вполне возможно построить общность на сладострастии, прежде чем проявится настоящая любовь. Но если она обретает подвижность и телесность, свойственные человеческим существам, любовь-страсть не лишается своей первостепенной роли в развитии индивидуальной судьбы. Хотя до Люцинды в сердце Юлия пребывали многие другие женщины, а абсолютная любовь открывается юноше только после двух лет счастья с молодой художницей, эта любовь, – которая, стоит ее постичь, для мужчины может быть только «смешением страсти, чувственности и дружбы» [107],– накладывает свою печать на судьбу Юлия. Из этого следует, что открытие человека, который заслуживает того, чтобы его любили, или, точнее, который концентрирует в себе Слово бытия, связано одновременно с необходимостью, поскольку без любви этого человека индивидуум никогда не будет полностью самим собой, и со случайностью, поскольку это открытие зависит от случайных встреч. Поэтому, чтобы не пропустить данное открытие, прекрасная душа вынуждена постоянно быть настороже.

Поскольку душа, ищущая любви, должна быть готова принять самые непредсказуемые изменения, ее отношения с социальными нормами значительно усложняются. Не случайно героиня, которая делает Юлия счастливым в конце его ученичества, «со смелой решимостью отбросила от себя все посторонние соображения, разорвала все путы». Ни общественные обязанности, ни семейная жизнь не нарушают рая Юлия и Люцинды: только свободное сообщество, своего рода духовная семья, которая постоянно обновляется, вращается вокруг счастливой пары. Однако так как большинство людей живет в обществе, неизбежно возникает вопрос, что было бы, если бы в момент решающей встречи с Люциндой Юлий, далеко не свободный от всевозможных случайностей и пут, был мужем другой женщины? И что произошло бы, если бы Юлий, Протей, вечно подверженный метаморфозам, однажды нашел новую музу, чьи чары сулили ему еще более точное решение загадки его существования, еще более глубокое погружение в суть жизни, туда, где «творческая прихоть ведет свою волшебную игру» [108]. Как мы можем быть уверены, что любим то существо, которое нам предназначено, а не просто несовершенный прообраз еще более возвышенного существа, появления которого мы обязаны ожидать? И как обсуждать зарождение новой любви?

Познавательная ценность поздней любви – тема «Избирательного сродства». Но хотя полемика с «Люциндой» направляет конфликт в романе Гёте, критика также направлена против идеализма «Новой Элоизы», тематику и обстановку которой Гёте частично перенимает, внося при этом в свое произведение ряд существенных изменений. Ситуация, нарисованная в «Избирательном сродстве», – жизнь богатой пары в деревне с одним или двумя друзьями, – по своему идиллическому характеру напоминает жизнь Юлии, ее мужа и Сен-Пре в Кларане во второй половине романа Руссо, за исключением того, что маленькое сообщество Руссо безмятежно витает над страстями, тогда как персонажи Гёте переживают все любовные неистовства.

Барон Эдуард и его жена Шарлотта живут во втором браке (имея, как Юлия, Юлий и Люцинда, возможность использовать жизненный опыт) и нежно любят друг друга. Чтобы внести немного оживления в спокойную жизнь, Эдуард приглашает в замок своего лучшего друга, капитана (точно так же, как сервант Ансельм постоянно приглашает Лотара посетить его супружеский дом). Шарлотта, в свою очередь, приглашает в замок свою племянницу Оттилию, молодую девушку, спокойную и привлекательную. Шарлотта и капитан, с одной стороны, и Оттилия и Эдуард – с другой, испытывают необъяснимое взаимное притяжение, которое автор сравнивает с избирательным сродством, обеспечивающим совместимость веществ в химии. Симпатия, сближающая Шарлотту и капитана, остается невинной, но взаимное влечение Эдуарда и Оттилии постепенно приобретает непреодолимую силу. Уравновешенный язык Гёте, конечно, избегает экзальтации, свойственной Шлегелю, но от читателя не укрывается, что барон убежден в том, что в своей поздней любви к Оттилии он нашел «Слово» всей своей жизни, решение своей загадки. Доказательством служит то, что смерть кажется ему предпочтительнее жизни вдали от девушки, и, чтобы положить конец своим мучениям, он отправляется на войну, откуда возвращается таким же влюбленным. Когда вскоре после этого Оттилия умирает, Эдуард уходит вслед за ней.

Более сильные герои Руссо восприимчивы к урокам опыта. В юности Юлия позволяет себе увлечься страстью, но, придя к пониманию мудрости моральных ограничений, налагаемых обществом, она принимает их со спокойствием и благородством. Сен-Пре охотно следует ее примеру. У Шлегеля, напротив, любовь-страсть существенно связана с духовным созреванием индивида, но ничто не указывает на то, что проявление способности любить каким-либо образом способствует установлению связей между человеком и обществом. В то время как опыт, описанный Руссо, обеспечивает интеграцию, а опыт, воображаемый Шлегелем, оправдывает изоляцию, персонажи «Избирательного сродства», нужно подчеркнуть, немногое извлекают из своего собственного прошлого. Этот роман рассказывает историю запоздалой любви, родившейся спустя много лет после того, как Эдуард и Шарлотта достигли зрелости и вступили в брак по любви. Всё складывается так, что пара была бы счастлива, если бы не беспокойная натура Эдуарда, которому не подходит одиночество вдвоем. Ход времени и накопление опыта, говорит автор, не меняют составных черт личности, и судьба может нанести удар в любом возрасте жизни, а зрелость и память о прошлых испытаниях не способны смягчить эти удары.

Эта истина особенно применима к последствиям любви-страсти, которая, как ясно видели романтики, порождает в сознании влюбленного уверенность в том, что любимое существо – единственный ответ на загадку бытия. Согласно старому и новейшему романному идеализму, эту уверенность можно ощутить лишь раз в жизни: любовь-страсть, продиктованная Провидением или исходящая изнутри человека, умеющего владеть собой, проявляется в ранней юности и закономерно приводит к неразрывному браку. Однако, поскольку романтизм предоставляет автономному индивиду свободу в выборе страстей и этот индивид мыслится как существо, находящееся в вечном поиске самого себя, никакие внешние нормы не могут сдержать постепенную самореализацию человека через ослепительную череду больших ранних или поздних любовей. В романтической системе ничто не может защитить сегодняшнего влюбленного от новой любви, которая завтра обещает увести его еще дальше в глубины самого себя, под еще более трогательную защиту нового идола.

Гёте, который старается не обличать романтическую любовь как иллюзию (как это неустанно будет делаться на протяжении всего XIX века), уважает субъективную уверенность Эдуарда и Оттилии в том, что они созданы друг для друга. Тем не менее он подчеркивает ее относительный и ограниченный характер. Перед уходом на войну перевозбужденный Эдуард в последний раз делит постель с женой, которая беременеет. Эдуард считает это простым недоразумением, но Шарлотта воспринимает этот инцидент как «небесный промысел, пожелавший скрепить новыми узами наши отношения в такую минуту, когда счастье всей нашей жизни грозило распасться и исчезнуть» [109]. У Эдуарда есть только один критерий – его любовь; Шарлотта взывает к небу, прошлому, рождению нового существа. Отнюдь не являясь простыми «случайностями и путами», далекие от области «затхлой похоти, неповоротливого оцепенения и косности», о которых говорил Новалис, привязанности, сформированные индивидами в прошлом и одобряемые обществом, имеют у Гёте ценность, равную тем, что зарождаются от новых любовных откровений. Ребенок погибнет в результате несчастного случая по вине Оттилии, и эта смерть олицетворяет разрушение и боль, которые поздняя страсть сеет вокруг себя в уже созданном мире.

Релятивизируя субъективную достоверность страсти, отвергая ее притязания на то, что она одна управляет судьбой индивида, «Избирательное сродство» принимает вердикт Руссо в пользу социальных норм, но при этом критикует его предпосылку, а именно идею о том, что человек может достичь совершенного владения собой и своими чувствами. Гёте, будучи большим скептиком, подчеркивает непостижимую и неукротимую природу страстей – то, что он называет непереводимым словом das Dämonische, демонический, мятежный дух, заложенный в каждом человеке. Признание существования и силы этого мятежного духа не означает безоговорочного одобрения его проявлений. Отдавая должное романтическому видению человека – жажде абсолюта, вечному движению человеческой личности, глубокому значению встреч, – роман Гёте в то же время формулирует жесткую критику романтической любви, последствия которой он осуждает, в частности презрение к существующему обществу и чрезмерную уверенность в способности людей самостоятельно определять направление своей судьбы.

Настороженное отношение автора к любви-страсти и в целом к субъективной перспективе подчеркивается особенностями письма. В отличие от того, что происходит в эпистолярном романе Руссо и элегической повести Шлегеля, персонажи «Избирательного сродства» не обладают монополией на дискурс, так как роман рассказывается автором в третьем лице, что, несомненно, свидетельствует о его недоверии к проницательности главных героев. В отличие от вышеупомянутых произведений и «Вертера…», роман не направлен на то, чтобы через погружение донести до читателя, пусть даже в микроскопических дозах, любовные заблуждения героя. Вот почему непостоянному Эдуарду не дано права голоса за исключением реплик, произнесенных в разговоре, и в нескольких коротких письмах. Решение держать рассуждения персонажей под авторским контролем имеет то преимущество, что оно легко обратимо, ибо, когда автор хочет дать понять, что кто-то из героев заслуживает особого доверия, ничто не мешает ему поделиться с читателем его дневником, как это происходит с дневником Оттилии во второй части книги. Таким образом, Оттилии отводится роль резонера, а красота ее размышлений приближает ее к читателю, который понимает, не поддаваясь искушению одобрить, страсть, которую она внушает Эдуарду.

Обилие подробностей, мало связанных с основным сюжетом (строительство и благоустройство поместья Эдуарда, визиты соседей и друзей, рассуждения об искусстве и нравах), идет в том же направлении: автор намерен максимально отдалить читателя от безумия влюбленного Эдуарда или, по крайней мере, беспрестанно предлагать ему другие темы для размышлений и сочувствия. Все эти подробности подчеркивают интерес, красоту и разнообразие жизнедеятельности и тем самым говорят об опасности любви, угрожающей гармонии созданного мира. Когда он описывает жизнь маленького сообщества, которое окружает главных героев, язык Гёте остается абстрактным, соблюдая ограничения среднего стиля, еще бытующего в то время. Руссо в «Новой Элоизе» поступал точно так же. У него, как и у Гёте, изображаемая вселенная «насыщена» моральными понятиями, а не физическими деталями [110], что, несомненно, должно было дать понять публике того времени, что моральное богатство и достоинство совместной жизни не идут ни в какое сравнение с порывами любви-страсти.

* * *

Высказывая сомнения по поводу романтического прославления любви-страсти, Гёте не сомневается ни в существовании этого чувства, ни в его глубине и искренности. В его возражениях, следующих логике Руссо, подчеркивается трудность действовать так, как будто перед требованиями страсти все остальные соображения должны исчезнуть. Мы – существа, подверженные течению времени и обязанностям совместной жизни, и поэтому должны остерегаться самых прекрасных и пылких чувств, когда они ставят под угрозу хрупкое равновесие наших отношений с прошлым и с другими людьми. Роман Бенжамена Констана «Адольф» (написан в 1806 году, переработан в 1810-м и опубликован в 1816-м) еще более критичен по отношению к романтической версии очаровательного внутреннего мира, показывая, что любовь-страсть, далекая от того, чтобы представлять собой Слово, которое решает загадку существования, часто является не более чем иллюзией, ужасным алиби, которым прикрывается самость, чтобы скрыть господство тщеславия, чувственности, бездеятельности и трусости.

В противовес романтическому идеализму повествование Констана возрождает традицию «августиновской» новеллы, а через нее – размышление о ничтожности мирских добродетелей и страстей. Это размышление, сводящее постоянство, умеренность и великодушие к тщеславию, верность – к страху, а любовь – к самолюбию, обнаруживает бесповоротный разрыв между нравственным идеалом и слабостью человеческого сердца. «Наши добродетели – это чаще всего искусно переряженные пороки», – писал Ларошфуко. Вооружившись этой доктриной, мы не позволяем ослепить себя вспышками страсти и великодушия, которые нас пронзают, а рассматриваем, наряду с внутренними импульсами, неприкрытые мотивы нашего поведения. Поскольку логика, которой мы следуем, – это логика худшего, истинность гипотезы о мотивах наших действий напрямую зависит от степени испорченности, которую она обнаруживает: из чего следует, что для метода этого романа важно использование прозрачного и утонченного морального языка. Именно риторика величия и риторика абсолюта посредством поразительных, но расплывчатых моральных понятий льстит самости и усыпляет ее бдительность.

Адольф – молодой немец из хорошей семьи, получивший образование в Гёттингене, с ранних лет отказывается от тягостного бремени здравого смысла: «Я вынес < … > непреодолимое отвращение ко всем общепринятым максимам и догматическим формулам. Поэтому, когда я слышал, как посредственность самодовольно рассуждает об устоявшихся, неоспоримых принципах в вопросах морали, приличий или религии < … > я чувствовал, что должен возражать» [111]. Молодой фрондёр завоевывает репутацию безнравственного и «неуверенного в себе» человека, которая со временем подтверждается. Пренебрегая принципами, регулирующими в его среде отношения между мужчинами и женщинами – связи разрешались, серьезным был только брак, а для молодого человека не было ничего хуже, чем «брать на себя длительные обязательства по отношению к особе, не вполне равной ему по богатству, рождению и внешним достоинствам» [112],– Адольф решает покорить Элеонору, любовницу польского графа, страстную женщину, которую общество рассматривает «с интересом и любопытством, как прекрасную грозу» [113]. Разрываясь между застенчивостью и самолюбием («Я не думал, что люблю Элеонору; но уже не мог смириться с тем, что не нравлюсь ей» [114]), Адольф ощущает «волнение, очень похожее на любовь» [115]. Страдания, вызванные сопротивлением Элеоноры, обостряют его желание: «…в моей душе не было ни расчетов, ни планов; я чувствовал себя с полной верой по-настоящему влюбленным» [116]. Адольф усердно посылает Элеоноре письма, говорящие на языке любви-страсти, избирательного сродства и фатально запоздалой встречи («А если бы я встретил вас раньше, вы могли бы стать моей! Я бы сжал в своих объятьях единственное существо, которое природа создала для моего сердца, для этого сердца, которое так много страдало, потому что искало вас и нашло слишком поздно!») [117]. Элеонора, которая больше всего боится, что ее будут презирать из-за ее прошлого, не привыкла, чтобы к ней относились в романтическом духе, как к небесному созданию. Тронутая преданностью молодого человека, она наконец уступает ему. Адольф испытывает прелесть любви: «…эта уверенность в том, что мы нашли существо, предназначенное нам природой, этот свет, внезапно озаривший жизнь и как бы проясняющий ее тайну…» [118] Мы очень близки к тому, что Шлегель называет Словом, решением загадки жизни.

Вот только Элеоноре не предназначено природой сделать Адольфа счастливым. Беспокойная и ревнивая, она вскоре начинает раздражать своего молодого любовника («…она не была больше целью: она стала узами» [119]); несоответствие их возраста и положения, ревность графа и требования карьеры Адольфа – всё это подводные камни, которые ставят под угрозу их отношения. Неприятности, которые расстраивают Адольфа, заставляют Элеонору влюбиться еще сильнее, во всяком случае, ее любовь становится еще яростнее. Она порывает с графом, бросает вызов общественному мнению, оскорбляет отца Адольфа. Ее самопожертвование заставляет его последовать за ней, но его любовь уступает место жалости. Письмо от отца предупреждает молодого человека: «Подумайте, что человек ничего не выигрывает, затягивая положение, от которого приходится краснеть [120]. Адольф чувствует себя обязанным остаться с любовницей, но с трудом сдерживается: Элеонора – препятствие, стоящее между ним и успехом в этом мире. Влюбленные ведут жизнь, отравленную горечью и недовольством. Чувствуя, что разрыв неизбежен, героиня заболевает и умирает. В найденном им письме она пишет Адольфу: «В чем мое преступление? В том, что я любила Вас и не могла без Вас существовать. В силу какой странной жалости не решаетесь Вы порвать тяготящие Вас узы и терзаете несчастное создание, к которому Вас привязывает жалость? < … > Почему Вы показываете себя таким яростным и слабым?» [121]

Ответ на этот вопрос заключается в том, что Адольф отдал свою жизнь призраку романтической любви, который, как заразная болезнь, овладел также и Элеонорой. Движимый требованиями чувственности и тщеславия («Представ передо мной в то время, когда мое сердце требовало любви, а мое тщеславие – успеха, Элеонора показалась мне достойным меня завоеванием» [122]), молодой завоеватель использует язык бесконечной любви как средство обольщения. Но влияние этого языка, притягательность вызываемых им установок (взаимное предопределение влюбленных, разрешение загадки жизни, безвозмездный дар людей, презрение к миру «устоявшихся принципов») оказываются настолько сильными, что охотник попадает в собственную ловушку. Когда опьянение победой проходит, Адольф обнаруживает, что величие максим, обеспечивших ему победу, связывает его с Элеонорой сильнее, чем любые «устоявшиеся принципы». Он понимает, что его любовь, безусловно, не является тем бесконечным чувством, которое он провозгласил в самом начале, но разве можно когда-нибудь отречься от абсолюта? Инерция возвышенных поз непобедима, и трусость не позволяет Адольфу открыто признать, что, расставляя ловушку, он сам в нее попался.

И наоборот, как только Элеонора вступает в эту игру, она слишком сильно заинтересована искупить свои прошлые ошибки любовью, окончательно очищенной от всякого расчета и низости, чтобы согласиться на ее исчезновение. Каждый ее необдуманный поступок, каждый вызов общественной стабильности и мудрости, как может показаться на первый взгляд, естественно вытекает из самой благородной и наименее расчетливой страсти. Однако, поразмыслив, мы понимаем, что ее жесты далеко не бескорыстны. Жертвуя ради новой любовной связи своим положением в обществе графа – конечно, менее завидным, чем положение жены, но всё же принятым в обществе, – Элеонора дает понять Адольфу, что буквально воспринимает максимы любви-страсти и поэтому считает себя вправе требовать от него такого же поведения. Точно так же, бросая вызов отцу молодого человека, она следует принципу, согласно которому любовь не обязана соблюдать то, что Шлегель называл посторонними соображениями и путами. Но мотивация Элеоноры не совсем вне подозрений, ведь, принимая во внимание, что она сама из-за ошибок молодости лишила себя права стремиться к браку, можем ли мы быть уверены, что ее презрение к семейным узам объясняется исключительно силой ее любви?

В этом аду для двоих, поглотившем главных героев, выбор между любовью и требованиями общества не является предметом реальных раздумий, как это происходит у Руссо или в «Избирательном сродстве», так что причины поступков двух влюбленных остаются двусмысленными. Если Элеонора разрывает свои связи с обществом, происходит ли это из-за любви или из-за ее сомнительной репутации? Если Адольфу не терпится вернуться в мир, происходит ли это из чувства долга или потому, что он перестал любить? В «Адольфе» любовь в романтическом смысле играет роль фиктивной нормы, волнующей, но воображаемой точки отсчета. Два героя апеллируют к этой норме, ставят себя под ее эгиду, вроде бы следуют ее самым строгим максимам, но истина их поведения – импульсивность, лицемерие, невнимание к другому. Предопределение, разрешение загадки жизни, презрение к устройству мира – все эти знаки, которые любовь-страсть выставляет напоказ, – всего лишь уловки, призванные замаскировать алчность, эгоизм и равнодушие влюбленных. Романтическое возвеличивание любви-страсти, отнюдь не опровергающее науку о человеческом несовершенстве, на самом деле сделало ее более полезной, чем когда-либо.

Заключение второй части

К концу XVIII века роман в общих чертах завершил преобразование старого идеализма, основанного на союзе одинокого героя или одинокой пары с трансцендентной нормой, гарантированной Провидением, в новейший, модерный идеализм, прославляющий нормативную энергию и самодостаточность прекрасной души. Это обращение вовсе не было радикальным разрывом с прошлым, а скорее приняло форму полемического диалога между романистами, каждый из которых по-своему реагировал

– на достижения старого идеализма и на то, как он освободил исключительного индивида из тисков окружающей среды и связал его с провиденциальным порядком;

– на пастораль с ее размышлениями о человеческом несовершенстве и путях его преодоления;

– на успехи новеллы, жанра, специализирующегося на изображении четко определенных конфликтов с участием персонажей, страдающих от неизлечимых недостатков; и, наконец,

– на плутовской роман и комические жанры, представляющие мир одновременно покорным и смешным.

Находясь на полпути между чрезмерным очарованием «эфиопики» и смирением пикарески, Ричардсон и Руссо совершили великое дело модерного повествования, которое заключается в сакрализации внутреннего мира, поместив источник нормативного идеала в глубину души персонажа, независимо от его социального происхождения. Предлагая читателям новый пример для подражания, вызывающий сильные эгалитарные резонансы, романы Ричардсона и Руссо описывают существ, чья душа, достигнув вершины силы суждения и благородства чувств, становится вместилищем моральной нормы. Это совершенство, едва ли удивительное для читателя эллинистических романов, чья вымышленная вселенная идеализирована вдоль и поперек, в современных идеалистических романах помещается в атмосферу, которая должна быть очень близка к реальности. Чудеса, вызванные величием души, продолжают составлять суть повествования, но почти что сказочная атмосфера греческих, средневековых и пасторальных романов теперь уступает место более прозаическим вымышленным мирам.

Хотя в конечном счете в XVIII веке реализм обстановки и величие души персонажа представляют собой две стороны одной медали, для читателя, привыкшего к старому идеализму, контраст между заурядностью обстановки и внутренней красотой персонажей наверняка казался столь же неправдоподобным, сколь и нелепым. Теперь, когда очарование внутреннего мира делает нравственное величие доступным каждому, тривиализация добродетели существенно меняет функцию персонажей скромного происхождения, которые до сих пор представляли реальность в ее самых скромных и, следовательно, комических аспектах, но теперь наделены нравственным великолепием, свойственным героям старого времени. Но в действительности неподкупность и совершенное самообладание, которые ричардсоновская система приписывает маленьким людям, – это всё же исключительные добродетели: несмотря на тщательность, с которой современный романный идеализм изображает правду повседневной жизни своих персонажей, их стремления и внутренние терзания кажутся неправдоподобными и даже нелепыми. Покидая внешний театр действия, чтобы укрыться в интимности персонажей, романная идеализация порождает столь же необычные ситуации, как и те, которые она создавала, когда управляла всей вымышленной вселенной. Иначе говоря, если обстановка и действующие лица описаны со скрупулезной точностью, то внутренняя жизнь героинь и героев всегда становится объектом идеографической и даже агиографической репрезентации. Памела и Юлия могут жить в реальной английской провинции и, соответственно, в реальной швейцарской глубинке, но их страсти и их воля продолжают обитать в небесной Эфиопии старых романов. Таким образом, произведения Ричардсона и Руссо остро ставят вопрос, который будет преследовать новейшую повествовательную прозу на протяжении всего XIX века, а именно: возможно ли примирить нормы романного величия с правдой повседневного восприятия.

Этот вопрос, разумеется, становится актуальным лишь постольку, поскольку репрезентация моральной нормы должна теперь подчиняться новому требованию правдоподобия – требованию, которое, если смотреть с точки зрения, которой мы придерживаемся, кажется совершенно оправданным, но которое, в свете предмодерных нарративных практик, не перестает удивлять. Мы действительно видели, что аксиологический вопрос, поставленный романом с самого начала, заключался в том, является ли нравственный идеал частью мироустройства: ибо, если он является его частью, то почему мир так далек от него, а если этот идеал чужд миру, то откуда берутся доказательства его нормативной силы? Сформулированный таким образом, аксиологический вопрос никоим образом не предполагает требования правдоподобия, поскольку нарративное неправдоподобие содержит имплицитный – и совершенно обоснованный – ответ на аксиологическую дилемму. «Это правда, – как бы говорят предмодерные идеалистические романы, – что совершенство Хариклеи, Амадиса и Селадона не принадлежит повседневной реальности подлунного мира, но неправдоподобие этих образцовых персонажей делает видимым именно разрыв между трансцендентной чистотой нормы и убожеством мира, в котором мы обречены жить».

В глазах приверженцев этого варианта, заключающегося в открытом допущении идеального и вне-мирового характера моральной нормы, усилия, прилагаемые писателями эпохи модерна, чтобы соединить репрезентацию нормы с репрезентацией мира в его физической и социальной конкретике (ранее являвшегося объектом всеобщего презрения и насмешек), должны были показаться странными и неожиданными. Почти немыслимый для предмодерного ума новый союз между моральным величием и правдоподобием означал появление безграничной уверенности в реальной способности человека воплотить совершенство. Таким образом, требование правдоподобия, отнюдь не обладая вневременной валидностью, фактически зависело от новой фундаментальной антропологии, присутствующей в романах Ричардсона и Руссо. Если принять во внимание расссеяние и интериоризацию героизма, описанного в этих романах, то приходится задаться вопросом, можно ли изображать людей и мир в скромном миметическом стиле, ставя в центр действия героизм и образцовость.

Решительно утвердительный ответ, предложенный в произведениях Ричардсона и Руссо, дал толчок нескольким полемическим развитиям этой темы на протяжении XVIII века. Сначала Филдинг попытался дискредитировать романный идеализм, наделяя своих персонажей гораздо более скромной внутренней силой, при этом традиция моральной сатиры, культивируемая комическим романом и комическим театром, служила средоточием сопротивления очарованию внутреннего мира. Позднее психологический скептицизм, развитый этой критикой, создаст единый фронт с грубым реализмом позднего плутовского романа (особенно в версии, разработанной Смоллеттом) и будет подхвачен романом нравов в той форме, которую ему придадут Фанни Берни в конце XVIII века и Джейн Остин в начале XIX века.

Второй вариант, предложенный Стерном и Дидро, трактует персонажей романа с комическим блеском, не уступающим филдинговскому, но сосредоточивая внимание не на внутреннем мире персонажей, а на голосе рассказчика. Поскольку тематика – изображение скромных людей – не считалась ни достаточной, ни даже необходимой для создания комедии, иронический стиль этих авторов отделяется от рассматриваемой темы и приобретает независимость, которая иногда будет служить образцом для немецких писателей-романтиков (в частности, для Жан Поля) и снова всплывет на поверхность в начале XIX века.

Затем готический роман восстал против техники репрезентации, которая, прикрываясь верностью природе, на самом деле прославляла порабощение романа банальностью повседневной жизни. Так, словно гомеопатическое неправдоподобие романов Ричардсона и Руссо не могло удовлетворить потребность читателей в воображаемом, готический роман предложил возврат, хотя и чисто желаемым образом, к старому идеалистическому методу. Иногда этот поджанр порождал обширный репертуар обманчиво архаичных мест действия, населенных персонажами, единственной запоминающейся чертой которых – в отличие от царствования прекрасных душ – было демоническое злодейство. Помимо своего значения как отталкивающего фактора, по отношению к которому исторический роман впоследствии будет определять свою тематику и средства, готический роман стоит у истоков так называемой массовой литературы с ее стереотипным производством неправдоподобных персонажей и обстановки. Что касается демонической ярости против очаровательного внутреннего мира, то богатое потомство в конце XVIII и на протяжении всего XIX века продолжило линию готических аватаров.

Романтический вариант заключался в том, чтобы вновь изображать очаровательный внутренний мир, отделенный от мира, представляя его, ради правдоподобия, как непоправимо пораженный слабостью. Признавая несовместимость прекрасных душ с окружающей их прозаической средой, Гёте и Гёльдерлин смиряются с тем, что приносят высшую душу в жертву холоду человеческого мира. Будучи неспособными являть миру свое внутреннее поэтическое богатство, эти прекрасные души истощают себя в сожалении и меланхолии. И тот же романтизм в лице Новалиса или Шлегеля пытается в самом конце XVIII века выдвинуть новое видение любви-страсти, которая перестает воплощать высший зов трансцендентной нормы и становится, напротив, причиной, во имя которой автономный индивид чувствует себя вправе отказаться от социальных условностей. Гёте и Бенжамен Констан выступают с резкой критикой этой точки зрения: первый утверждая, что, подверженный страстям, человек никогда не владеет собой в совершенстве, второй ставя под сомнение искренность этих страстей, источник которых часто приходится искать в тщеславии и незнании самого себя, а то и в желании казаться более великим и великодушным, чем ты есть на самом деле. Выражая сожаление по поводу упадка индивидуального человеческого существа, эти критики по-своему повторяют старую августиновскую концепцию, которая в свое время была развита серьезной новеллой.

Эти дебаты показывают, что старый спор между нарративами, идеализирующими человека, и нарративами, фиксирующими его несовершенство, всё еще не разрешен, но появляется новое убеждение: от идеализма нельзя отказаться, равно как нельзя его защитить, не принимая во внимание требования эмпирического и социального правдоподобия, которые становится всё сложнее обойти.

Часть третья

Натурализация идеала

Глава V

Корни величия

Роман достиг своего апогея в то время, когда размышление о человеке стремилось полностью вписать его в общество и природу. Эти усилия и множество вопросов, которые они поднимали, породили новые фигуры индивида в его отношениях со вселенной: укорененность, сообщество и невозможная любовь.

Фигура укорененности стала ответом на дуализм, радикальный характер которого она попыталась смягчить. Во имя союза с божеством отшельник древних обществ презирал мир; полагаясь на силу собственной мысли, человек, представляемый дуализмом, сводил вселенную к состоянию объекта и отделял себя от него, чтобы лучше исследовать. Принимая постулат об укорененности в своем социальном и природном окружении, индивид должен отказаться от привилегии своей единичности, чтобы подчиниться закону, который с давних пор управляет средой, в которой он появился на свет. Однако счастье, обещанное взамен, остается неопределенным, поскольку вера в укорененность неизбежно ограничивает свободу передвижения, предоставленную индивиду. Новое аксиологическое противоречие мучает укорененного человека, потому что норма, которой он теперь подчиняется, – дело рук человеческого сообщества, и в его глазах она имеет лишь относительную ценность, но поскольку эта норма анонимна и обязательна, он не может ее избежать или даже изменить. Такая ситуация побуждает человека соблюдать нормы просто из лояльности к сообществу, что делает его подчиненным своему окружению. В результате возникает смесь экзальтации и пассивности, в силу которой, с одной стороны, укорененный человек символически является своим собственным господином, так как принадлежит к сообществу, создавшему закон, а с другой – он раб всех остальных людей, чья доля в этом создании по определению значительно больше, чем его собственная. Загнанный в эту дилемму, индивид не в состоянии вычеркнуть из своего сознания ощущение, что он одновременно призван и защищен законом, более высоким, чем закон сообщества.

Сообщество же утверждает себя как существующее положение дел, категорически противоположное мечте о добровольном общественном договоре. Зажатые в тиски вековой традиции, люди становятся теми, кто они есть, благодаря обычаям, привычкам и институтам, в которых они рождаются. И как если бы трудности принять эту ситуацию, которая одновременно придает уверенность и порабощает, было недостаточно для того, чтобы подавить укорененного человека, наследие, в принципе давнее, которое пытались заново открыть после Французской революции и Наполеоновских войн, далеко не сразу стало доступным, более того, оно продолжает от нас ускользать. Породив бесконечные конфликты интерпретации и присвоения, это наследие смогло существовать только благодаря тому, что его заново изобрели.

В этих условиях влюбленная пара сталкивается с беспрецедентным вызовом. Согласно старому идеализму, предопределенная пара спасается от враждебности подлунной вселенной, приобщаясь (подобно отшельнику) к трансцендентному закону. Позднее очарование внутреннего мира, помещающее источник морального закона в лоно исключительного индивида, сразу же утверждает моральное великолепие любви, которую он испытывает. Если между этой любовью и требованиями общества возникает конфликт, прекрасная душа принимает правильное решение, и вся остальная вселенная следует за ней. Однако в ситуации, когда высшей нормативной инстанцией является сообщество, любовь, противоречащая этой инстанции, имеет мало шансов на успех. Но как любовь может не противоречить этой инстанции, ведь в этой системе она представляет собой одно из редких возможных проявлений личного выбора, несводимого к требованиям укорененности? Вырвавшись за пределы общественной нормы, любовь-страсть приобретает исключительное значение для выражения индивидом того, что у него является наиболее глубоко индивидуальным. Однако в то же время любовная страсть рискует вступить в противоречие с законодательной волей сообщества. Поэтому неизбежно, что эта страсть должна быть осмыслена в терминах противоречия между высшим индивидуальным счастьем и неизбежным социальным несчастьем и что в результате адюльтер становится в это время одной из любимых тем романа.

Эта новая конфигурация, однако, не помешала вопросу, поставленному новейшим идеализмом (как примирить изображение героической души с правдоподобием мира), как остаться живым на протяжении всего XIX века, причем социальная и историческая правда изображаемых конфликтов теперь занимала центральное место в романе. Во времена старого идеализма главной задачей правдоподобия было точное изображение моральной нормы – в ее трансцендентной силе, если речь шла об идеализирующих романах, или в ее отличии от несовершенного человеческого поведения, если речь шла о комических и пессимистических жанрах. Роман XVIII века стремится сделать правдоподобной обстановку, в которой прекрасная душа демонстрирует свое величие, но при этом сохраняет контраст между этим величием и средой, в которой оно проявляется. Внимательные к укорененности людей в сообществе, романы XIX века не просто исследуют их общую и относительно однородную зависимость от среды, но подчеркивают конкретное и дифференцированное влияние, которое среда оказывает на персонажей.

Интерес к социальному правдоподобию, проявляемый почти всеми романистами XIX века, сглаживает, но не отменяет различие между сторонниками модерного идеализма и сторонниками морального скептицизма. Приверженцы идеализма отныне стремятся создать надежный дом для прекрасных душ в самом сердце эмпирического мира. В поисках красоты и нравственной силы они прочесывают всю вселенную, чтобы отыскать в ней героев, погребенных в тумане истории, затерянных в экзотических странах или застрявших в лабиринте современного общества. Среди противников романного идеализма одни стремятся в тоне иронической благожелательности описывать нравственное несовершенство в его социальных воплощениях, тогда как другие со смесью сочувствия и суровости рассматривают индивидуальную перспективу действующих лиц. Исходя из принципа, что романный идеализм – это мираж, маскирующий нравственную нищету людей, радикальный антиидеализм упорно стремится развеять этот мираж, чтобы открыть читателям жестокую правду их социального положения. Наконец, во второй половине века несколько великих писателей пытаются осуществить синтез между идеализмом и антиидеализмом.

Историческая правда идеализма

Выше мы видели, что романтический пессимизм превосходно передает непримиримый конфликт между исключительным персонажем и упадком мира, в котором он вынужден жить, – конфликт, итогом которого становится поражение главного героя (Вертер, Гиперион). Просвещенные этими примерами, прозаики-идеалисты XIX века вынуждены были признать, что идеальным душам трудно жить в современном мире, захваченном посредственностью и прозаичностью, но, вместо того чтобы смириться с неизбежным поражением, они отправились на поиски социологической и исторической среды, где эти души рождаются и процветают. Писатели XIX века искали следы идеала в истории, как это уже делали великие представители эллинистического и героического романа, от Гелиодора до Мадлен де Скюдери. К тому же идеографическая проза XVIII века также исследовала античную и экзотическую линии и помещала своих образцовых персонажей во времена и места, мало затронутые прогрессом современной цивилизации. Готический роман, в свою очередь, прекрасно понимал, что возрождение величия связано с миражом истории, но эксплуатировал эту жилу, не проявляя реального интереса к документальной подлинности описываемых вселенных. Откровенно выступая против ричардсоновского романа, Уолпол и Анны Радклиф считали, что могут заново открыть поэзию видимого мира, воображая живописное, жестокое прошлое, всё еще пронизанное отголосками сверхъестественного. Они разработали фантастическую архитектуру с псевдосредневековыми оттенками, способную вместить интриги невероятной жестокости, и создали репертуар эмоций, примитивная сила которых часто граничила с инфантилизмом. И новую идеографическую прозу, и готический роман, в сущности, интересовали лишь временная или географическая удаленность их субъектов, лишь туман, окутывающий их детали, допускающий излишества воображения. В результате этих попыток писателям, стремившимся запечатлеть не недоступность прошлого, а его правду, не оставалось ничего другого, как отказаться от идеографических условностей и готических фантазий. Для этих писателей речь шла о возвращении к традиции морального анализа, заложенной новеллой, и к ричардсоновской точности описания, поставив их на службу социальной и исторической достоверности.

Первая задача была блестяще решена Генрихом фон Клейстом, который в повести «Михаэль Кольхаас» (1808 год, год выхода первого «Фауста» Гёте и «Речей к немецкой нации» Фихте) подтверждает сближение между исторической тематикой и моральным анализом, уже использованное писателями XVII века, в частности Сен-Реалем. Вторая, связанная с именем Вальтера Скотта, стояла у истоков настоящей революции в способах изображения вымышленной вселенной.

Более драматичный, чем мирные рассказы Гёте и Гёльдерлина, конфликт «Михаэля Кольхааса» возрождает традиционное насилие трагической новеллы и, подобно последней, берет в качестве объекта размышлений самые основы связей между людьми. Как в «Вертере…» и «Гиперионе», убежденность главного героя в том, что он находится под защитой Провидения, противопоставляется очевидному провалу его предприятия. Но в отличие от пессимистического романтизма, который с грустью констатирует враждебность мира по отношению к великим душам, в рассказе Клейста холодно анализируются антропологические причины их появления. В результате получается видение прошлого, которое одновременно является универсалистским, поскольку в каждую эпоху людей связывают схожие узы и будоражат схожие страсти, и историцистским, поскольку каждая описываемая эпоха занимает свое четко определенное место в обширном ходе всеобщей истории, а страсти и институты ушедших времен обладают, в глазах Клейста, образцовыми благородством и силой.

Столь же обширная, сколь ослепительная картина Германии времен религиозных войн, «Михаэль Кольхаас» предлагает мрачное размышление о взаимоотношениях между общественным порядком и индивидуальными стремлениями к справедливости. Михаэль Кольхаас, торговец лошадьми в Саксонии, подвергается унижению со стороны барона фон Тронки, который под самым ничтожным предлогом забирает у него пару скакунов. Попытки добиться справедливости законными способами пресекаются влиянием обширной семьи фон Тронка на всех уровнях власти. Во время этих попыток погибает жена Кольхааса. Тот решает прибегнуть к насилию и, разгромив замок Тронки в компании горстки авантюристов, мятежный купец поджигает город Виттенберг, где скрывался фон Тронка. В сопровождении растущего числа сторонников Кольхаас разбивает армию принца фон Мейссенского и объявляет себя земным представителем архангела Михаила, носителем меча и огня и временным правителем мира. При посредничестве самого Мартина Лютера мятежник слагает оружие и, получив охранное свидетельство, предстает перед дрезденским судом для нового рассмотрения своего дела. Тем не менее его сторонники продолжают гражданскую войну, и после других перипетий Кольхаас был приговорен Верховным судом Вены к смертной казни за нарушение мира в Империи, но при этом он выиграл дело против фон Тронки у курфюрста Бранденбурга. Преследователи Кольхааса наказаны, но купец должен был поплатиться жизнью за свое восстание против гражданского мира.

Первое, что поражает в этой истории, – это то, насколько точно в ней обрисованы исторические институты и нравы. Напряженные отношения между купцами и вельможами, власть знати над рычагами государственной власти Германии, народные волнения в эпоху зарождающейся Реформации, федеральная организация правосудия в Священной Римской империи – все эти аспекты воспроизведены с достоверностью, которая выдает прилежного читателя исторических трудов. В этом достоверно воссозданном мире главному герою по рождению отнюдь не суждено стать героем: он хороший купец, прочно укорененный в своей среде, успешный в делах, переполненный любовью к своей семье. Никто не мог предвидеть, что однажды он возьмет на себя труд защищать порядок в мире и поплатится при этом своей жизнью.

Но Кольхаас с удивлением и ужасом обнаруживает разложение порядка, которым управляется сообщество. Отважный человек сталкивается не просто с прихотью местного властителя, а с постоянным отказом властей всех уровней устранить допущенную несправедливость. Этот ужасный, необъяснимый провал институционального правосудия убеждает его в том, что речь идет не просто о чрезвычайной ситуации на местном уровне, задержке, об одном из множества перерывов в порядке, который неизбежно зависит от сотрудничества всех его членов, но что, напротив, вся структура социальных обязательств рухнула. Когда социальные институты перестают обеспечивать справедливость, ответственность за восстановление социального порядка ложится на каждого человека, независимо от его прежнего социального положения. Поэтому война, которую Кольхаас объявляет всем людям во имя своей врожденной способности устанавливать справедливость, в его глазах является войной законной.

Одна из тем рассказа Клейста – величие души, рождающейся на руинах сообщества. Сильные души, как бы говорит он, призваны проявить себя там, где ткань общества разрывается и привычные роли теряют смысл: Кольхаас сражается, потому что он мужчина. Таким образом, Клейст по-своему является наследником современного преобразования идеализма и эгалитарных резонансов, которые он вызывает: источник духовной силы находится в глубине души героя, независимо от его места в обществе. В то же время Клейст укореняет сильную душу в ее исторической среде, являя ее именно в период социальных волнений и упадка справедливости, сопровождавших Реформацию.

Однако окончательный вердикт повести не оправдывает исключительного индивида. Взять в руки оружие против установленного порядка легко, и бунтарь без труда находит себе союзников. Сложить оружие и восстановить нарушенный мир, напротив, оказывается гораздо сложнее. Кольхаас, которого Лютер уговаривает сдаться в обмен на обещание справедливости, делает это охотно и без всякой задней мысли. Но войну всех против всех, начатую однажды, уже не остановить, и союзники Кольхааса продолжают сеять волнение. Между тем окольными путями федеральная и децентрализованная система Священной Римской империи в конечном итоге осознает допущенную несправедливость. С опозданием как-никак сообществу всё же удается выполнить свой долг перед купцом. Бунт купца, каким бы законным он ни казался, в конечном итоге подчеркивает стабильность социальных институтов.

* * *

Рассказ Клейста помещает исключительную душу в правдоподобный исторический контекст, но поскольку в «Михаэле Кольхаасе» величие героя обусловлено не самим устройством общества, а его распадом, связи между героическими или романическими качествами и социальным состоянием подробно не рассматриваются. Метод Клейста позволяет представить исторические проявления человеческого величия как реакцию на общественные волнения, а не как продукты самого общества. Остается вопрос, можно ли представить исторически правдоподобных героев, которые проявляют свое великодушие не вопреки, а благодаря своему рождению.

Концептуальные инструменты, необходимые для ответа на этот вопрос, были заложены со второй четверти XVIII века новой философией истории. Примечательно, что одним из смыслов существования этой философии была именно необходимость объяснить глубокое бездействие старых литературных произведений, прославлявших добродетели воинственных обществ (прежде всего «Илиады»), и в то же время объяснить тот соблазн, который эти произведения продолжали оказывать на членов культурных обществ. Чтобы разрешить это противоречие, Вико в «Основаниях новой науки» (1744) выделил три стадии в эволюции человеческой природы и воплощающих ее обществ, этапы, которые он поместил соответственно под знаками религиозного воображения, воинственного героизма и разума, также отметив, что достигшее зрелости человечество продолжает ценить литературные произведения, порожденные его юностью.

Вслед за Вико многие другие мыслители определили и свели в систему всё многообразие и историческую эволюцию человеческих обществ: Монтескье в «О духе законов» (1748), Дэвид Юм в «Истории Англии» (1754), Руссо в «Рассуждении о происхождении неравенства» (1755), Вольтер в «Опыте о нравах» (1756), Винкельман в «Истории искусства древности» (1763–1768), Адам Фергюссон в «Опыте истории гражданского общества» (1767), Гердер в «Еще одном опыте философии истории» (1774).

Гений Вальтера Скотта заключался в том, что он нашел решение внутренней проблемы, волновавшей повествовательную прозу, – правдоподобие романного героизма, – воспользовавшись достижениями исторической мысли. Его новаторство заключалось в том, что он представил читателю персонажей, столь же грандиозных и столь же далеких от современности, как и те, что были придуманы готическим романом, но сделал их правдоподобными, поставив техники, разработанные описательным реализмом, на службу более общему видению истории. Благодаря этому видению, которое связывает величие души с архаичными нравами воинственных наций, эти нравы могут быть справедливо воспеты в их родной среде и тщательно отделены от нормативных требований современного мира. Таким образом, Скотт завоевывает симпатии читателей, которые искали в романах подвиги исключительных персонажей, а также дружбу тех, кто настороженно относился к романным преувеличениям. Средства описательного реализма позволяют писателю создать историческую обстановку с точностью, которую Дефо и Ричардсон придавали обстановке романов на современную тематику, а Смоллетт, Фанни Берни и Мария Эджворт – разнообразию общественных нравов. Чтобы создать критическую дистанцию между публикой и изображаемыми ситуациями и в то же время уверить читателя в надежности автора, он выставляет себя заклятым врагом неправдоподобия и рассуждает в тоне, пронизанном ироническим добродушием, который с таким успехом использовал Филдинг.

Этот беспрецедентный синтез между присутствием героизма, его объяснением – и нейтрализацией – с помощью вигской концепции истории, богатством местного колорита и дружеским тоном повествования объясняет огромный успех первого романа Скотта, «Уэверли…» (1814). Произведение рассказывает о путешествии молодого английского аристократа в Шотландию в 1755 году, в год последней попытки якобитов, легитимистских сторонников Стюартов, вернуть этому дому английский трон, утраченный в ходе Славной революции 1688 года. Этот выбор показателен, так как в 1814 году события 1755 года всё еще воспринимались большинством читателей как относительно недавние, а потому они не могли приписать автору намерение мистифицировать их непроверяемыми историями готического характера. Но несмотря на это, недавнее прошлое, данный период, по мнению автора, имел то преимущество, что свидетельствовал о гораздо более древнем состоянии цивилизации, выживание которой, как он полагает, в значительной степени ответственно за легитимистские химеры. В данном случае речь шла об архаичной системе шотландских кланов, феодальных общинных сетей, вожди которых пользовались безоговорочной верой своих подданных. Эта система, к которой Скотт относится с симпатией, сдобренной иронией, в середине XVIII века всё еще преобладала в горах Шотландии (les Highlands), где она сочетала в себе боевую и рыцарскую традицию, прославленную в средневековых романах, с сильной склонностью к беспорядку и бандитизму. В 1755 году эти горцы всё еще были верны прежним понятиям рыцарства, куртуазности и мятежности, практиковали гостеприимство и до некоторой степени верность данному слову, а также великодушно культивировали дух авантюризма. Однако они оставались в социальном состоянии, которое читатели Скотта воспринимали как трогательное, но до странности примитивное.

Как объясняет сам автор в «Послесловии, которому следовало бы быть предисловием», Шотландия 1814 года, интегрированная в современный мир благодаря прогрессу в торговле и нравах, уже не была Шотландией 1755 года. «Не найдется в Европе страны, которая бы за каких-нибудь полвека с небольшим так совершенно изменилась, как шотландское королевство» [123],– писал он. «Людей старой закваски» больше нет, и хотя их отчаянная преданность дому Стюартов в конечном итоге оказалась нелепым предрассудком, не возбраняется оплакивать «живые примеры исключительной и бескорыстной преданности легитимистским принципам, перенятым от отцов, а также стойкой привязанности к старинной шотландской верности, гостеприимству, достоинству и благородству» [124]. Разрушенные прогрессом, качества, ценимые в идеалистическом романе, всё же существовали, так что «самые романтические эпизоды настоящего повествования основаны именно на фактах» [125].

Таким образом, Скотт стремится описать величие души как еще одну реальность, рассказать о нем просто потому, что оно когда-то существовало как часть устаревшей цивилизации, которая благодаря своим неоспоримым качествам заслуживает того, чтобы о ней не забывали. В случае «Уэверли…» этим величием отмечены на разных уровнях социальной иерархии разбойник Доналд Мак-Бин, повстанцы-якобиты, в частности Фергюс Мак-Ивор и его сестра Флора, и, наконец, претендент Чарльз Стюарт. Архаизм Шотландии с удивлением обнаруживает Эдуард Уэверли, молодой англичанин со смутными романтическими устремлениями и заядлый читатель романов, который очарован почти фанатичной храбростью легитимистов. Скотт намеренно использует этого сочувствующего и наивного наблюдателя-резонёра, чтобы вволю описывать прекрасные пейзажи и старомодные обычаи горной Шотландии, а также отстаивать свое собственное обоснованное неприятие чрезмерного героизма. Способный на романтизм и великодушие – ведь Уэверли безрассудно встает на сторону якобитов и в битве при Престонпансе спасает жизнь английскому полковнику Толботу – молодой англичанин остается в основе своей прозаическим существом, который любит и Шотландию, в которой он в конце концов поселился, и прогресс, навязанный ей союзом с Англией.

Умеренный и рассудительный персонаж, беспристрастно наблюдающий за историческими конфликтами, возвращается в «Пуританах» (1816), возможно самом совершенном историческом романе Скотта. Это – Генри Мортон, свидетель и участник конфликта конца XVII века между сторонниками Шотландского религиозного ковенанта, пользовавшегося симпатией трудящихся классов, и епископальной церковью, навязанной английской короной с согласия шотландской знати. Величие воинственного общества предстает здесь в гораздо более мрачном свете. Сюжет романа подробно описывает усилия Мортона, направленные на то, чтобы религиозный пыл Ковенанта, представленный его другом и союзником Джоном Белфуром Берли, не вступил в открытый конфликт с роялистской знатью, которую олицетворяли королевский комендант Клеверхаус и лорд Эвендел. Сторонники обоих лагерей, равно ослепленные преданностью своему делу, вызывают у Мортона одинаковое отвращение. Ужасаясь фанатизму сторонников Ковенанта и отвратительной жестокости Клеверхауса, Мортон склоняется к Ковенанту, но хотел бы закончить войну без кровавых побед. В «Уэверли…» умеренного и рассудительного героя обрамляло множество великодушных и безрассудных якобитов, включая семью Мак-Ивор; здесь же только великодушный лорд Эвендел, спасающий Мортону жизнь, воплощает величие души ушедших эпох. Акцент в «Пуританах» сделан на насилии, угнетении и несправедливости тех времен, а остатки ностальгического восхищения мужественностью воинственных рас сменяются либеральным презрением к идеологическому фанатизму.

Но пессимизм «Пуритан» – не последнее слово Скотта о героических душах. В романе «Эдинбургская темница» (1818) Скотт размышляет о нравственной силе религиозного инакомыслия и его способности порождать правдоподобное величие. Действие романа, если пересказать в сильно упрощенном виде, происходит в Эдинбурге в 1737 году. Дэвид Динс, бедный фермер и ревностный пресвитерианин (враждебный епископализму и верный шотландской реформе), воспитывает двух своих дочерей, Джини и Эффи, в соответствии с самыми строгими принципами морали и религии. Эффи не извлекла пользы от этих уроков и позволила соблазнить себя Джорджу Стонтону, молодому английскому аристократу, который под чужим именем живет в Шотландии среди разбойников. После того как Эффи родила ребенка, который таинственным образом исчезает, ее обвиняют в детоубийстве. У суда не было доказательств преступления, но, поскольку обвиняемая никому не говорила о своей беременности, судья пришел к выводу, что она с самого начала планировала избавиться от ребенка. Чтобы Эффи не осудили, ее сестре Джини нужно было лишь дать показания, что она знала о ее беременности. Но Джини, не знавшая о состоянии сестры, как и все остальные, не стала бы лгать ни под каким предлогом, тем более под присягой. Поэтому суд приговорил Эффи к смерти. Считая свою совесть очищенной, Джини берется за спасение сестры и без чьей-либо помощи отправляется в Лондон, где благодаря поддержке герцога Аргайла, защитника шотландцев, получает аудиенцию у королевы Каролины, от которой добивается помилования Эффи. Вернувшись в Шотландию, Джини выходит замуж за скромного священнослужителя Рубена Батлера, а Эффи становится женой своего соблазнителя, богатого Стонтона, который осознал свои ошибки. Их сын, который, как мы теперь узнаем, жив, был похищен безумной девушкой Мэдж Уайлдфайр, которая отдала его в руки банды шотландских воров. Стонтон пытается заставить его оставить занятие воровством, но непокорный юноша убивает своего отца.

Очевидно, книга богата перипетиями и стремится искупить точность исторических реконструкций буйством выдумки. Формула, придуманная Скоттом, состоит в том, чтобы вовлечь великодушного и неосмотрительного героя (Фергус Мак-Ивор в «Уэверли…», Стонтон здесь) во множество приключений, которые сочетают отвратительную грубость плутовского жанра – поскольку здесь отчетливо слышны отголоски первых романов Смоллетта – с тематическим репертуаром старых идеалистических романов, всегда богатых маскарадом, потерянными детьми и молодыми наследниками из хорошей семьи, которые укрываются у разбойников. Это смешение уровней, ставшее отличительной чертой приключенческого романа XIX века, к тому же полностью соответствует и программе новейшего идеалистического романа, поскольку придает плутовской тематике новое достоинство и помещает старые банальности идеалистического романа в обстановку, которая в принципе более правдоподобна.

Метод, оставивший неизгладимый след в мелодраме и опере первой половины XIX века, позволяет художественным произведениям представить публике необычайные события, которые та желала лицезреть, не отказываясь от претензий на историческую достоверность. Так, поместить в конец романа убийство, в котором жертва оказывается отцом или матерью убийцы, – отличный способ заставить публику проливать слезы, и «Трубадур» Верди и «Лукреция Борджиа» Гюго не преминули этим воспользоваться. Безумие, особенно женское, – еще одно новшество, которое Скотт и опера активно эксплуатируют. Безответственная, действующая по инстинкту женщина, страдающая безумием, олицетворяет странное и угрожающее присутствие судьбы среди людей. Слепая, но способная нанести удар, безумная женщина берет на себя задачу отомстить за несправедливость («Ламмермурская невеста», 1819, источник оперы Доницетти) или неосознанно наказать за моральные проступки (Мэдж Уайлдфайр в «Эдинбургской темнице»).

Если в «Уэверли…» и «Пуританах» интрига уравновешивается контрастом между великодушным, но безрассудным героем и разумным, но нерешительным персонажем, то в «Эдинбургской темнице», одном из немногих текстов, в котором Скотт рискнул представить истинное совершенство, чрезмерная опрометчивость Стонтона уравновешивается нравственным величием Джини Динс. Внутренняя красота этой героини – результат ее веры во всеведение и всемогущество Провидения, которое правит миром и проникает в глубины каждого сердца. Пример отца, упорно отвергающего официальную религию, укрепляет в Джини чувство личной моральной ответственности. Ее слово – мерило ее прямоты. Отказываясь лгать под присягой, Джини Динс берет на себя обязательство сохранять социальную связь с той же страстью, которая одушевляла странствующих рыцарей из старых романов. Но здесь интериоризация социального долга – не просто тема красивой образцовой литературы вымысла, а вполне правдоподобный выбор, учитывая пресвитерианскую строгость нравов и настойчивое стремление реформатских религий к непосредственной связи между людьми и их Творцом.

Таким образом, историцистская мысль доказывает свою жизнеспособность. Скотт как бы говорит, что возведение вселенной в квадрат для выявления разнообразия исторических физиономий не обязательно ведет к скептицизму; и, хотя в определенных обстоятельствах очень полезно релятивизировать воинские добродетели и возвести релятивизм в ранг добродетели, в конечном счете исторический метод не ведет к разрушению современного идеализма, а завершает его защиту именно во имя правдоподобия.

* * *

Таким образом, метод Скотта является трижды новаторским. В нем успешно сочетаются различные повествовательные мотивы и приемы, унаследованные от прозы XVIII века: изображение величия души, грубость плутовских приключений, точность восприятия и социальных деталей, использование ироничного и благожелательного голоса всеведущего рассказчика. Как метко выразился Бальзак, восхваляя Вальтера Скотта в предисловии (1842) к «Человеческой комедии»: в романе этот автор «собрал воедино драму, диалог, портрет, пейзаж и описание; ввел в него чудесное и истинное, эти элементы эпоса; он объединил в нем поэзию с непринужденностью самых простых разговоров» [126].

Затем Скотт открывает обширное тематическое поле для повествовательной прозы, обнаруживая прерывистость и дифференциацию человеческого мира по таким параметрам, как история, география и социальное расслоение. Еще долго после Скотта и для многих романистов задачей романа будет не что иное, как открытие и классификация новых социальных и исторических видов. Мысль о романе движется от общей антропологии, основанной на универсальных нормативных соображениях, к антропологии сравнительной, объектом которой становится разнообразие нормативных связей, устанавливаемых человеческими сообществами.

Именно Скотт, продолжает Бальзак, впервые осознав, что герои романов «зачаты в утробе определенного века, < … > возвысил роман до степени философии истории» [127]. Бальзак, который также критикует Скотта за недостаточную систематичность мысли («…он не задумывался над тем, чтобы связать свои повести одну с другой и таким образом создать целую историю, каждая глава которой была бы романом, а каждый роман – эпохой [128]), определяет, таким образом, третье нововведение шотландского романиста, которое заключается в том, чтобы с помощью романного изобретения призвать внешнюю по отношению к нему теорию, в данном случае философию истории и общества. Старая озабоченность моралью теперь сменилась явным и теоретически сформулированным интересом к социальным состояниям, и если в XVII и XVIII веках только наименее одаренные авторы позволяли себе втягиваться в морализаторские отступления, то исторические и социальные объяснения, представленные Скоттом и его последователями, с гордостью демонстрируются как доказательство их литературной утонченности. Старая моральная многословность была недостатком, новое социальное и историческое многословие стало качеством, по крайней мере на какое-то время.

Благодаря новой исторической философии, ограничивающей сферу действия каждой нормативной системы тем сообществом, которое она выражает и которым управляет, аксиологический вопрос (если моральная норма принадлежит нашему миру, то почему ее повсеместно презирают, а если не принадлежит, то почему она так очевидна для всех?) отныне возникает только внутри каждого сообщества. Поэтому он будет казаться менее актуальным в глазах читателей современного романа, который, живя в мирной и прозаической цивилизации, может лишь в принципе сочувствовать нормативным системам, отличным от его собственной. Таким образом, писатель, желающий изобразить поистине универсальное величие, призван обнаружить среди множества норм, управлявших человечеством, именно те, которые выходят за рамки общества, из которого они проистекают. Роман «Эдинбургская темница» представляет собой прекрасную попытку достичь этого результата, хотя он и не полностью освободился от нормативного релятивизма, присущего историческому методу.

Самая удачная попытка переделать универсальный романный сюжет в форму современного исторического романа принадлежит Джузеппе Мандзони. Роман «Обрученные» (1827), настоящий модернизированный «ремейк» «Эфиопики», как и его образец, повествует о приключениях пары молодых влюбленных, чья непреклонная верность преодолевает все испытания. Но характер пары и обрушившиеся на них несчастья кардинально изменились. На этот раз влюбленные – наивные деревенские жители, живущие в Миланском герцогстве, которое в первой трети XVII века находилось под властью Испании. Брачным планам Лючии и Ренцо мешает местный властитель дон Родриго, который тщетно пытается подчинить себе прекрасную невесту. Чтобы помешать его намерениям, влюбленные разлучаются: Ренцо отправляется в Милан, а Лючия скрывается в Комо, где попадает под покровительство одной знатной дамы. В Милане Ренцо принимает участие в народном восстании, вызванном нехваткой хлеба, и, опасаясь ареста, укрывается в Венецианской республике. Лючию похищает – по поручению дона Родриго – жестокий рыцарь Безымянный, и она, отчаявшись когда-нибудь снова найти Ренцо, отдает себя в руки Пресвятой Девы, давая обет целомудрия. Ее молитвы услышаны, рыцарь Безымянный чудесным образом раскаивается в своих бесчисленных преступлениях и, нарушив обещание, данное дону Родриго, берет девушку под свою защиту. Тем временем голод опустошает герцогство, заставляя крестьян стекаться в столицу в надежде найти пропитание. К тому же немецкие войска, проходившие через Милан по пути в Мантую, распространяют чуму; эпидемия, усугубленная перенаселенностью и антисанитарией, опустошает город. Ренцо и Лючия оказываются в миланском лазарете, среди больных и умирающих, где отец Христофор, бывший защитник обрученной пары, освобождает Лючию от обета, который она дала Деве Марии. Наконец свободные для создания семьи, молодые супруги покидают страну, которая их преследовала, и поселяются в венецианской деревне, которая приняла Ренцо.

Самый очевидный признак обращения к модерной системе – это, конечно, скромный социальный статус героев. Как и Скотт в «Эдинбургской темнице», Мандзони понял урок эгалитаризма: благородство чувств, совершенство добродетели и непоколебимая преданность проявляются независимо от социального происхождения их обладателей, к тому же всё прочее, что им сродни, естественнее всего обнаружить у простых людей, не подвергшихся развращающему влиянию богатства и власти. Более того, старый топос деревенской пары, которая, проявляя необычайное постоянство, остается верна своей любви, несмотря на махинации влюбленного господина, придает сюжету Мандзони дополнительную литературную легитимность. Чуткий к требованиям метода Скотта, Мандзони прикрывает это постоянство вуалью социального и психологического правдоподобия, поскольку верность обрученных отличается некоторой долей необоснованного упрямства, которое часто приписывают простолюдинам. Но за этой вуалью читатель всегда видит величие идеалистического индивидуализма, смысл которого, как и в старых романах, заключается в сопротивлении героя враждебности мира и его тайном союзе с Провидением.

Изображение враждебности мира основано на исторической теории социальных конфликтов. Следуя примеру Скотта, Мандзони рассматривает исторический роман как площадку для размышлений об эволюции человечества в сторону прогресса, и еще более последовательно, чем его английский предшественник, итальянский романист выступает приверженцем либерализма. Роман Мандзони призван доказать, что гегемония воинственного дворянства, которая и в свое время далеко не была полезным институтом, но впоследствии утратила силу, всегда была крайне пагубна для народов. Автор также стремится показать, что в предмодерную эпоху общество дорого платило за свое невежество в области политической экономии, управления и гигиены. В своих комментариях, рассыпанных по всему роману, Мандзони делает упор на восприимчивости просвещенного читателя, который должен быть в курсе современных открытий в области рыночной экономики, рационального управления и здравоохранения. В отличие от Скотта, по мнению которого несовершенство предмодерного социального государства способствовало, как некий вторичный и временный эффект, расцвету романных добродетелей в среде аристократии, Мандзони, напротив, считает, что эти добродетели неотъемлемо принадлежат третьему сословию, которое умудряется проявлять их не благодаря, а вопреки предмодерной социальной несправедливости. В соответствии с таким видением истории враждебность мира в этом романе принимают форму социального угнетения, – осуществляемого доном Родриго и Безымянным, – и глупости, проявляемой испанской администрацией в Милане в условиях нехватки продовольствия и эпидемии чумы.

Сторонник третьего сословия, Мандзони, как и многие либералы начала XIX века, считает, что современное равенство является результатом провиденциального замысла, давно закрепленного в добродетелях, которым учит христианство. Если в соответствии с заповедями социального правдоподобия Мандзони рисует невежественное и бесчувственное низшее духовенство, то капуцин отец Христофор, великодушный представитель регулярного духовенства, и кардинал Федериго Борромео, харизматичный князь церкви, посвящают себя делу несчастных и угнетенных. Без милосердного вмешательства этих двух персонажей и непосредственного вмешательства Пресвятой Девы в эпизод обращения рыцаря Безымянного обрученным не удалось бы избежать зловещих замыслов дона Родриго. Социальный антагонизм между паразитической и, более того, иностранной аристократией и коренным и производительным третьим сословием не перерастает в неприкрытую тиранию только благодаря моральному авторитету церкви и тому благотворному влиянию, которое она оказывает, напоминая людям, что истинная справедливость не зависит от реальных властных отношений.

Экзотические изыскания

Прослеживая ход истории в поисках величия души и поэзии мира, авторы исторических романов начала XIX века, сами того не осознавая, возобновляли поиски неоклассических литераторов, в глазах которых только герои, удаленные во времени или пространстве, были достойны внимания благородных литературных жанров. Эта удаленность, безусловно, приобрела новое направление, поскольку отныне авторы ориентируются не на классическую древность – воображаемую территорию с универсальной образцовостью, – а на феодальное прошлое, недавнее или далекое, той страны, к которой они принадлежат. Однако глубинный смысл этих поисков остается неизменным: они утверждают, что памятное можно найти в местах, уже освященных памятью, а не в непосредственности здесь и сейчас. Пространственная дистанция по-прежнему воспринимается как эквивалент временной, а экзотичность способна выполнять функции, отведенные временной дистанции. Романисты и их читатели сходились во мнении, что великие европейские метрополии XIX века (Лондон, Париж, Санкт-Петербург, Вена и Берлин) и процветающий северо-восток США находятся на острие новой торговой, мирной и прозаической цивилизации и что за пределами этих центров современной эпохи временной архаизм нравов увеличивается пропорционально пространственному расстоянию. Приверженцы такого видения человечества приходили в восторг от моральной силы наций, которым еще только предстояло вступить на новый этап мировой истории: итальянцев, корсиканцев, испанцев, греков, турок, египтян, индейцев, казаков и чеченцев.

Однако мы уже видели в «Пуританах», что, уходя от здесь и сейчас в поисках остатков добродетели и энергии в экзотические и отсталые цивилизации, писатели XIX века с самого начала обрекли себя на описание величия более дикого и жестокого, чем то, что оживляло старые романы прошлого и романы XVIII века. Причина очевидна. «Эфиопики», рыцарские романы, пасторали и героические романы представляли добродетель, энергию и самопознание как воплощение идеального состояния цивилизованности человечества, очищенного и вернувшегося к себе в образцовом великолепии своих героев. Это идеальное состояние не знало границ, поэтому его можно было найти как в Греции и Риме, так и у древних персов мадемуазель де Скюдери, у инков Гомбервиля и африканцев Афры Бэн. С другой стороны, современные писатели, помещающие величие души в далекие эпохи или страны, описывают его во имя различия, отделяющего народы с менее утонченными нравами от цивилизованных, но при этом прозаических народов, к которым принадлежит писатель и его аудитория. Поскольку герои современных исторических или экзотических романов уже не олицетворяют, как раньше, всеобщее стремление к совершенству, они вызывают у читателя восхищение, смешанное с отвращением, которое сверхцивилизованные люди не могут не испытывать по отношению к культурам, которые, как им кажется, они превзошли.

Мы также отмечали, что все писатели XIX века соглашались с требованием социальной и исторической достоверности. Поэтому, как и исторический роман, произведения на экзотические темы изобилуют приемами, призванными подтвердить эмпирическую достоверность описываемых событий и персонажей: автобиографическое обрамление, ученые рассуждения об упоминаемых народах, реалистическая рельефность описаний и сцен. Само присутствие этих техник, столь отличных от идеализации, характерной для предмодерного романа, сразу же создает своего рода несоответствие, раcхождение между экзотическими персонажами, выведенными в повествовании, и дискурсом, повествующим об их подвигах. Голос автора или рассказчика решительно встает на сторону современного читателя, успокаивая его, обнадеживая и тем самым подчеркивая инаковость, даже странность экзотической темы, которую они представляют.

Чтобы понять масштаб этой тематики, давайте проведем различие между «историческим» и «сентиментальным» экзотизмом. Первый применяет к незападным архаическим обществам методы анализа, разработанные историческим романом Скотта, и рассматривает их конфликт с современным обществом. Отличным примером этого варианта является роман Джеймса Фенимора Купера «Последний из могикан» (1826). Купер относится к коренным племенам Америки с той же сдержанностью, что и Скотт при описании якобитской горной Шотландии и шотландских религиозных войн в конце XVII века. Подобно шотландскому романисту, который попеременно подчеркивает благородство и дикость своих предков, Купер делит местные племена на несколько категорий: героических могикан, гуронов, изображенных презренными существами, и делаваров, всё еще чистых, хотя и утративших былое благородство. Купер хочет убедить читателя, что весь этот мир обречен на исчезновение, потому что и его величие, олицетворяемое могиканином Ункасом, и его убожество, представленное гуроном Магуа, одинаково устарели, не приспособлены и не готовы принять вызов, брошенный присутствием американских колонистов. Восхищение мужеством и преданностью могикан, которое иной раз испытывают поселенцы, ничуть не повлияет на будущее этой нации. Великий Маниту, – пророчествует мудрый Таменунд, – скрыл свое лицо; движение необратимо, белый человек – хозяин земли, и героические времена не вернутся.

Сентиментальный экзотизм, напротив, направлен не столько на судьбу архаичных обществ как таковых, сколько на удивление цивилизованных людей, когда те благодаря внезапной личной встрече, обычно любовной, открывают для себя моральное и эмоциональное богатство «дикарей». Благодаря этой тематике сентиментальный экзотизм скорее получит быструю, захватывающую и аллюзивную трактовку, характерную для новеллы или короткого романа, чем станет предметом исторического романа с его тщательностью и документальным богатством. Благодаря новому подходу техника итальянской и испанской серьезной новеллы вновь обретает свою актуальность, о чем свидетельствуют «Итальянские хроники» Стендаля. Кроме того, личный характер этих встреч иногда способствует прямому выражению интимных чувств, что является особенностью элегического повествования от первого лица, как в «Грациэлле» Ламартина (1849).

В этой отчасти автобиографической повести рассказчик повествует о своих приключениях в чужой стране с архаичной репутацией (регион Неаполя, Италия), в давние времена (около 1808 года, то есть более чем за сорок лет до публикации повести), среди бедных рыбаков – социальной группы, далекой от изысков цивилизации, но близкой к природе с ее евангельской невинностью. В восемнадцать лет он после шторма попадает на остров Прочида, где встречает прекрасную Грациэллу, наивную девушку-подростка, пробудившуюся к любви благодаря тексту «Поля и Виргинии», который читает ей вслух рассказчик. Под ясным небом Неаполя любовь непобедима и вечна: Грациэлла отказывается выйти замуж за местного жениха, славного Чекко, и пытается укрыться в монастыре. Молодой француз находит ее в ее убежище и, проведя с ней самую целомудренную ночь любви, возвращает ее в семью. Вскоре он возвращается во Францию, где узнает, что Грациэлла умерла от любви к нему. Образ девушки подчеркнут с помощью древнейших приемов идеалистического романа: море с его бурями, идеальная любовь, не знающая границ и сословий, вмешательство божеств, – Грациэлла уверена, что мужчина, которого она любит, вернется за ней по воле Пресвятой Девы. Черты мужского персонажа в рассказе не подчеркнуты, они скрыты его отождествлением с автором. Но легко понять, что если следовать логике ситуации до конца, то молодой цивилизованный человек, не способный полюбить столь прекрасное и чистое создание, поневоле окажется холодным и циничным существом.

Этот человек как бы страдает от того, что около 1830 года называли «болезнью века», – болезнью, которая делает молодых людей равнодушными ко всему, что в нормальных условиях должно было бы приносить им счастье, особенно в любви, хотя эта болезнь, как ни странно, усиливает способность пациентов к ее внушению. За это расплачиваются молодые наследницы из хороших семей, как это происходит с Татьяной Лариной в «Евгении Онегине» (1830), романе в стихах Александра Пушкина, и княжной Мери в пятой части романа Михаила Лермонтова «Герой нашего времени» (1840). Отвращение денди к молодым девушкам из их общества также вполне объяснимо, ведь удушающий прозаизм этого общества должен развратить всех его членов, включая самых невинных, и все его институты, включая брак. Именно из презрения к собственному миру некоторые из этих сыновей века бросаются в объятия прекрасных дикарок.

«Бэла», первый рассказ в романе Лермонтова, повествует о любовной связи молодого, пресыщенного Печорина с сильной духом чеченской княжной, достойной появления в романах мадемуазель де Скюдери. Взволнованный поначалу экзотически романтическим характером девушки, Печорин на мгновение воображает, что может полюбить ее, но снедающая его хандра вскоре кладет конец этому приключению. Любовь юной дикарки наскучила ему не меньше, чем любовь светской женщины. Бэла умирает, зарезанная молодым черкесом, который жаждет ее руки. Потрясенный этой потерей, Печорин заболевает, но трудно понять, сожалеет ли он о ней. Сухое сердце сына века не может устоять перед соблазном экзотической мечты, но у него не хватает сил прожить ее до конца.

Еще глубже моральные последствия экзотического шока показал Толстой в «Казаках», большой повести, написанной в 1852–1862 годах и опубликованной в 1863-м. Во Франции или в Англии искатели экзотизма, прежде чем отправиться на Восток, могли исследовать Италию и Испанию, средиземноморские страны, которые были довольно близки к народам, считавшимся более продвинутыми на пути прогресса, в то время как в России поиски экзотизма приводили писателей на Кавказ и в Среднюю Азию, земли, где они сталкивались либо с чеченцами – племенной, кочевой, исламской культурой, глубоко отличной от ментальных привычек метрополии, либо с казаками – христианскими воинами, союзниками Российской империи, живущими традиционными земледельческими общинами. Более того, в России превосходство элит по отношению к народам, над которыми они господствовали, не было самоочевидным, поскольку Российская империя сама находилась в состоянии культурной зависимости от европейских держав, стремясь приобрести лоск западной цивилизации. Это, несомненно, одна из причин того, что герой Толстого, вместо того чтобы, подобно персонажам Вальтера Скотта и Ламартина, выражать доверие к учтивым нравам метрополии и мудрую сдержанность по отношению к более ранним состояниям цивилизации, испытывает глубокое отвращение к родной среде и жадно ищет среди «дикарей» более чистой и правдивой жизни.

Оленин, молодой человек, который не закончил учебу, не работает и в свои двадцать четыре года еще не выбрал карьеру, решает вырваться из бессмысленной столичной жизни и отправляется служить на Кавказ. Приехав в Новомлинск, казачью станицу, граничащую с территориями, где скрываются доблестные чеченцы, Оленин не имеет другого желания, кроме как приобщиться к жизни казаков, счастливой простотой которых он восхищается. Подружившись со старым охотником Ерошкой и отважным Лукашкой, который гоняется за смертью в пограничных конфликтах с местными, Оленин влюбляется в юную деревенскую красавицу Марьянку. Молодого русского очаровывает совершенная неприступность юной казачки, ее безмолвная инаковость. Прочно укорененная в деревенском быте, окруженная семьей и друзьями, спокойно живущая своей жизнью в соответствии с ритмом предков, который она и не думает оспаривать, Марьянка никак не зависит от Оленина и его мира, о существовании которого она, кажется, даже не подозревает. Временное сближение Оленина с девушкой, на которой он теперь хочет жениться, заканчивается, когда храброго Лукашку, тяжело раненного во время стычки казаков с татарами, привозят в деревню почти мертвым и Марьянка молча осознает, что ее истинное место – рядом с соотечественником. Сочтя свое воспитание законченным, Оленин возвращается в Москву.

Повесть «Казаки» принадлежит к группе историй, которые можно было бы обозначить терминами «рассказы регресса и очищения». В этих историях рассказывается о временном пребывании представителя общества, считающегося цивилизованным, в более примитивном сообществе, близком к природе. Приехав подзарядиться энергией, главный герой соблазняется безмятежной жизнью и простотой своих хозяев. С помощью любви он хочет поселиться среди них. Но цивилизованному человеку, оказывается, невозможно приспособиться к невинным нравам своих друзей. Вооружившись мудростью, которой он научился у них, герой возвращается домой. Приобщение к общинному идеалу, которым живут другие, приводит к синтезу между прозой цивилизованного мира и первобытной поэзией, сохранившейся вне его орбиты. Этот синтез, который свершается внутри прекрасных душ, облагораживает их, укрепляет и наделяет их через опыт экзотизма запасом мудрости, который поможет им справиться с трудностями собственного мира.

Величие незаметных людей

Между тем даже в странах, считавшихся цивилизованными, продолжался поиск прекрасных душ в соответствии с формулой Ричардсона, заключавшейся в том, чтобы найти идеал в сердцах простых людей. Эта формула, обладавшая двойной виртуальностью, побуждала романистов к эгалитарному обобщению нравственной красоты для всех людей, но в то же время позволяла открывать и даже выдумывать исключительных существ, выделяющихся из окружающей среды. Однако при ближайшем рассмотрении эти две виртуальности воображения оказались противоречивыми: эгалитарная тенденция неизбежно умаляет исключительность избранных героев, поскольку в мире, где все самые скромные души могут достичь вершин добродетели, верховенство новой нормы упраздняет исключительность. Столкнувшись с этой трудностью, писатели XIX века пошли по двум взаимодополняющим путям, один из которых, отдавая предпочтение эгалитарному стремлению, а не исключительности персонажа, описывает сокровища человечности, скрытые в обычных людях, а другой ищет в обществе героев, которые действительно выходят за рамки обыденности.

Авторы, интересующиеся добротой простых людей, тщательно обследуют самые нижние ступени социальной иерархии, выбирая в качестве своих героев подкидышей, крестьян, бедных ремесленников, моряков-неудачников и даже людей, изгнанных из сообщества либо за свои преступления (злоумышленники, проститутки), либо из-за недугов, которыми они страдают (горбатость, психические заболевания). Эти простые люди с большим сердцем – отличительная черта творчества Диккенса, который среди романистов XIX века является одним из самых деятельных защитников эгалитарного идеализма.

В романе «Оливер Твист» (1837–1839) прекрасная душа воплощена в ребенке-найденыше. Голод и смерть предваряют начало жизни Оливера: он рожден на улице матерью, которая умирает, не назвав своего имени. Ребенок воспитывается в приюте, поступает в ученики к гробовщику, затем попадает к старому мошеннику Феджину, где осваивает ремесло карманника. В конце концов Оливер находит приют у миссис Мэйли и ее племянницы Роз, которые доверяют ему, несмотря на неблагопристойный вид мальчика. Сложная череда событий приводит к тому, что защитники мальчика узнают его происхождение, несмотря на махинации Эдварда, его продажного сводного брата, который стремится помешать Оливеру получить причитающееся ему наследство. Получив наконец половину состояния своего покойного отца, Оливер становится членом семьи мистера Браунлоу, а Эдвард, эмигрировав в Новый Свет, заканчивает свою жизнь в тюрьме.

Трудно представить себе более драматичный контраст, чем тот, что возникает между Оливером и его преследователями: с одной стороны, беззащитный ребенок, у которого нет ничего, кроме его инстинктивной добродетели; с другой – зловещая банда бессовестных злоумышленников, лондонские подонки. К счастью, не весь мир враждебен к юному герою, а разделен на соседние и взаимоисключающие области: с одной стороны, город являет собой настоящий ад, круги которого представлены здесь приютом, гробовщиком, тайным логовом Феджина и его приспешников, а с другой – пристанище мира и доброжелательности, в котором обитают великодушные защитники невинности. Именно топографическое сосуществование зла и спасения, разделенных лишь несколькими стенами и улицами, придает большому современному мегаполису головокружительный характер. Уродство бедных кварталов, моральный упадок и несчастье создают благодаря своей близости своеобразное гравитационное поле, которое притягивает и отталкивает слабых. Островки доброжелательности и великодушия – буржуазные кварталы – притягивают невинность в противоположном направлении и дают силы заявить о себе. Демоническое и райское пространства, которые в старых романах были разделены огромными расстояниями, здесь накладываются друг на друга в пределах одного города. Лондон охватывает тайное множество моральных континентов, а Эфиопия, Мероэ Оливера, соседствуют с дельтой Нила и его Мемфисом.

Симметрия двух пространств, однако, не исчерпывает морального смысла действия. У Диккенса противостояние добра и зла имеет измерение, которое ускользает от самих участников, поскольку его проблемы коренятся в конфликтах предыдущего поколения. В «Оливере Твисте» предметом спора является наследство, причем в двойном смысле этого слова: на первом уровне речь идет о наследстве покойного мистера Лифорда, которого добиваются друзья Оливера и которое отстаивает Эдвард, но на другом уровне за этим состоянием мы ощущаем посмертное присутствие отца, чьи моральные тревоги не перестают преследовать его потомков.

К счастью, Оливер ничего не знает об этом прошлом. Невинность – единственное оружие сироты, заставляющее всех добрых людей встать на его сторону. Внешняя слабость и внутренняя сила моральной чистоты, которые в романах XVIII века были отличительными чертами девственности, здесь характеризуют сироту. Родители Оливера неизвестны, как будто автор хотел подчеркнуть отсутствие внешних связей, полное одиночество, предельную хрупкость персонажа. Его положение иллюстрирует чистоту, свободную от какой-либо семейной истории или прошлого. Тяжесть и печаль этого прошлого в конце концов откроется, но не раньше, чем простодушие мальчика преодолеет препятствия и найдет в себе достаточно сил, чтобы открытие не оказало на него никакого влияния.

Не случайно героиня романа «Крошка Доррит» (1855–1857) описывается одновременно как ребенок и как женщина, как юная девушка и мать всей своей семьи. Будучи образцом физической хрупкости, крошка Доррит, как и Оливер Твист, обладает огромной нравственной силой. Родившись в тюрьме, крошка Доррит быстро понимает, что ее отец, посаженный в тюрьму за долги, не может заботиться о своей семье. Она мужественно занимает его место, не теряя при этом нежного уважения к тому, кто подарил ей жизнь. Крошка Доррит содержит семью, работая швеей у миссис Кленнем, жесткой, мрачной, строгой деловой женщины, чей сын Артур, скромный деловой человек, вызывает у главной героини романа чувство, которое он поначалу не разделяет. Поворот в судьбе отца позволяет семье Доррит вернуться к образу жизни, подобающему их аристократическому происхождению. Теперь богатый мистер Доррит невыносимо высокомерен, но его дочь не меняет ни своего поведения, ни друзей: непреклонная душа, которую не трогают превратности фортуны.

Если история семьи Доррит – это история магического действия денег и их очевидной связи с моралью, то в семье Кленнем, напротив, темная история адюльтера и сокрытия наследства влияет на судьбу Артура, причем молодой человек не осознает этого. Холодность миссис Кленнем по отношению к Артуру – не только результат горьких религиозных убеждений старой женщины; в конце книги читатель одновременно с Артуром узнает, что миссис Кленнем не является его настоящей матерью. Сын молодой женщины, соблазненной мужем миссис Кленнем, дитя любви и чувственности, был отнят у матери, которая всю жизнь вымаливает прощение, которое так и не получит.

Как и в «Оливере Твисте», блеск невинности, мираж фортуны и отголоски страстей, пережитых предыдущим поколением, определяют вселенную, в которой человек неосознанно оказывается втянутым в последствия невыразимого прошлого, преодолеть которое предстоит ему самому. Укоренение здесь не просто социальное и историческое, но имеет тревожную моральную конкретику: как своего рода первородный грех в человеческом масштабе, вина, скрытая в семейной истории, довлеет над потомками и бросает вызов прекрасной душе. Таким образом, возможность преодолеть свою укорененность приобретает новый смысл, более скромный и более трогательный: герой, оставаясь продуктом своей среды, силой своей невинности освобождает ее от тайных пороков.

Феминистский идеализм

Шарлотта Бронте в Англии и Жорж Санд во Франции продолжают эту тенденцию, размышляя о положении женщин в мире, которое сводится к своего рода вспомогательной силе. В старых идеалистических романах существовало ясное понимание подчиненного положения, отведенного женщинам в общественной жизни, что наделяло их неоспоримым аксиологическим превосходством над мужчинами. В эллинистическом романе главная героиня, всегда более добродетельная и постоянная, чем лучшие из мужчин, твердой рукой направляет их по этому пути. В этом утверждении женского превосходства читатель находит отказ от мира случайных обстоятельств, который является важнейшим элементом идеи эллинистического романа: подлунный мир, который оставляет за мужчинами право решать государственные дела, в частности право вести войну и применять закон, – это несовершенный, неудовлетворительный мир, от которого должны бежать великие души, и особенно великие женские души. Это не значит, что такое произведение, как «Эфиопика», безоговорочно восхваляет женщин как женщин, поскольку в этом романе один из самых жестоких персонажей – Арсаке, жена персидского сатрапа Египта, которая в отсутствие мужа тиранит город Мемфис. Женщина, утверждает «Эфиопика», превосходит мужчину только тогда, когда она целомудренна, потому что тогда она воплощает более чистый идеал, более далекий от жестокости мира мужчин и более близкий к божественному миру и спокойствию.

В рыцарских повестях, где мужские персонажи почти все воины, женщина еще более открыто отождествляется с божественной силой. Ориана в «Амадисе…» влияет на судьбу рыцаря, как звезда, передавая ему всю свою силу. Выше я отмечал двусмысленность этого решения: наделить женщину трансцендентной силой – значит, с одной стороны, вырвать ее из круга земной жизни, а с другой – возложить на нее роль жены и матери, присущую реальным женщинам. Однако, поскольку героиня этой конфигурации свободно и по собственной инициативе участвует в создании пары, ее божественное воплощение – всего лишь аллегория создания трансцендентных ценностей чисто человеческими средствами.

В новейшем идеалистическом романе женщина продолжает воплощать высшие моральные ценности, представленные целомудрием, постоянством и врожденным талантом учить добру. Реинкарнации Хариклеи и Орианы, Памела и Юлия превосходят свое окружение, потому что, будучи женщинами, они в большей степени, чем мужчины, способны достичь вершин совершенства. Начало романа Филдинга «Джозеф Эндрюс», в котором брат Памелы, слуга, такой же целомудренный, как и его сестра, героически сопротивляется любви своей прекрасной хозяйки, вызывает у читателя смех именно потому, что ему гораздо труднее приписать мужчинам то самообладание, которым идеалистический роман наделяет женщин.

С новым вниманием, которое роман XIX века уделяет как конкретным социальным условиям, так и внутренней красоте скромных, скрытых, незаметных существ, женское превосходство становится очевидной темой идеалистической литературы, написанной женщинами, которые хотели вынести на публичное обсуждение трудности своего положения. В этом отношении весьма знаменательны сходства и различия между «Памелой» (1741) и «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте (1847). Как и Памела, героиня романа «Джейн Эйр» – женщина скромного происхождения, занимающая подневольное положение гувернантки в доме не очень-то щепетильного человека. Как и в романе Ричардсона, хозяин и его работница влюбляются друг в друга, но непреодолимые на первый взгляд препятствия (разница в положении в «Памеле», предыдущий брак в «Джейн Эйр») разлучают их. В обоих романах развязка подтверждает моральное превосходство молодой женщины. Однако в «Джейн Эйр» это превосходство стало подавляющим. Если в романе Ричардсона мистер Б. – легкомысленный молодой человек, остепенившийся благодаря любви к прекрасной и целомудренной девушке, то в романе Шарлотты Бронте гордыня Рочестера граничит с демонизмом. Женившись на женщине, которая уже много лет погружена в безумие, Рочестер скрывает от Джейн Эйр существование своей жены, держа ее под замком на чердаке дома. Брак, который Рочестер предлагает Джейн, по сути, является попыткой двоеженства, и только открытие правды в самый момент брачной церемонии спасает главного героя от бесчестья. Проступок Рочестера может иметь смягчающие обстоятельства – его первый брак был устроен семьей, – но наказание его будет ужасным. Безумная женщина, запертая на чердаке, устраивает в доме пожар, и ее муж, пытающийся спасти жизнь несчастной, оказывается под обломками обрушившейся лестницы, в результате чего теряет зрение и калечит руку. Джейн Эйр, которая тем временем обрела независимость благодаря наследству, соглашается выйти замуж за своего бывшего хозяина, несмотря на его увечья. Если в «Памеле» мистер Б. проявляет явное великодушие, возвышая свою служанку до своего уровня, то здесь Джейн, добродетельная, стойкая, полная здоровья и к тому же богатая, соглашаясь выйти замуж за разорившегося калеку, пользуется абсолютным превосходством над тем, кого любит.

Менее внушительное в своем моральном величии, более изящное и тонкое, женское превосходство, отстаиваемое в то же время в деревенских романах Жорж Санд «Чертово болото» (1845), «Маленькая Фадетта» (1847) и «Франсуа-найденыш» (1848), – это превосходство живости и ума в мире, где мужчины – это тупые, сильные, наивные и неумелые существа. Изобразив состояние женщин в высшем обществе в самых мрачных тонах («Индиана», 1832; «Мопра», 1837), Жорж Санд обращает свое внимание на поиски благородных душ, скрывающихся вдали от современного городского общества, и с большим удовольствием обнаруживает их в провинции Берри. Писательница намеренно идеализирует этих людей, ведь, как она заявляет в первой главе «Чертова болота», «…искусство есть не исследование существующей действительности; а поиск идеальной истины». Поскольку эта идеализация должна подчеркивать великодушную доброту людей, добавляет она, «„Векфилдский священник“ был книгой более полезной и здоровой для души, нежели „Совращенный поселянин“ и „Опасные связи“» [129]. Для Жорж Санд сельская местность ее времени, подобно той, о которой писал Вергилий, была одновременно местом невинного счастья, которого лишены городские жители, и местом нищеты и подчинения. Невежественный и преданный своей судьбе деревенский житель, обреченный на «вечное детство < … >, всё же прекраснее, чем тот, в ком знания приглушили чувства» [130]. Это вечное детство, эта наивная красота – они у Жермена и Мари в «Чертовом болоте», у Фадетты и Ландри, у Мадлен и Франсуа. В этих парах возрождается пастораль, приобретая новое лицо, более простое и чистое, свободное от капризов и сомнений, которые делали героев Саннадзаро и д’Юрфе такими меланхоличными. Сюжет всегда один и тот же: невинный и добрый человек находит в женщине или девушке ту, которая, на первый взгляд, принадлежит к миру, совсем не похожему на его собственный (будь она бедной, как Мари, старше по возрасту, как Мадлен, или изгнанной из деревни, как Фадетта), настоящую опору, которая необходима ему в жизни. Во всех этих историях женщина превосходит мужчину, потому что она более жива, расторопна, лучше, чем он, приспособлена к трудностям жизни, но, не выпячивая этого превосходства, она великодушно становится полезной. Создание пары, основанной на сотрудничестве, – единственное счастье, к которому она стремится.

Если феминизм, отстаиваемый Шарлоттой Бронте (а также Жорж Санд в ее романах, где показаны состоятельные круги), подчеркивает моральное великолепие сильных, даже бунтарских женщин, то сельские истории Санд показывают мираж укорененности, мечту о сообществе, где люди безоговорочно придерживаются существующих норм и где роль женщины сводится к обеспечению счастья супругов.

Исключительные существа, падшие ангелы, демоны

Что касается второй воображаемой виртуальности романного идеализма XIX века, заключающейся в поиске в обществе не только обычных людей с большим сердцем, но и поистине исключительных персонажей, то ее воплощение принадлежит великим французским мастерам идеалистического романа: Бальзаку, Александру Дюма-отцу, Виктору Гюго и, на более скромном уровне, Эжену Сю.

Несомненно, что ту революцию, которую совершил Вальтер Скотт в историческом романе, Бальзак распространил на описание новейшей жизни, преуспев в этом как никто другой. Как и Скотт, Бальзак создает романы, которые используют опыт всех романных поджанров, сочетая в себе блеск и воодушевление пикарески и романа нравов, интерес новеллы к психологической драме, идеалистическую сосредоточенность на неординарном герое. Даже более систематично, чем Скотт, Бальзак расчерчивает видимую вселенную, разделяя ее на социальные и географические регионы, каждый из которых наделен собственной физиогномикой: задача писателя в том, чтобы уловить эту специфику. Идея о том, что персонажи являются продуктом своей среды, воспринимается очень серьезно, тем более что Бальзак, как и Скотт, основывает свои романы на теории социальной природы человека, которая в его случае вдохновляется новыми для того времени идеями Луи де Бональда и Огюста Конта. Как и автор «Уэверли…», Бальзак пишет романы от своего имени, выступает в роли всеведущего автора, знающего все факты и их теоретическое объяснение, готового вести беседу с читательницами о социальном и моральном смысле представленных событий. Участие автора, уверенного в себе и сообщника читателя, которое в XVIII веке у Филдинга и Дидро было одной из отличительных черт антиидеалистического варианта, под пером Скотта и Бальзака превратилось в один из главных приемов идеалистического романа. В XIX веке именно всеведение автора, его словоохотливость и юмор являются свидетельством правдоподобия описываемых событий и в гораздо большей степени, чем исповеди персонажей, убеждают читателя поверить в существование героев с великой душой.

«Человеческая комедия» Бальзака – это столь обширный репертуар социальных типов и всевозможных моделей поведения, что было бы несправедливо сводить богатство этого произведения только к одному из вариантов романа XIX века. Всё, что мы хотим сказать на следующих страницах, – это то, что в Бальзаке идеализм находит одного из своих самых ярких представителей, без ущерба для других формул, которые мог использовать автор «Человеческой комедии». Идеализм Бальзака сам по себе сложен и многообразен, он сосредоточен как на изображении добродетели, тайно распространяемой в самых затерянных уголках общества («Турский священник», 1832, «Евгения Гранде», 1833), так и на изображении отдельных людей, чьи исключительные достоинства, признанные или нет, возвышают их над остальным человечеством. Бальзак прекрасно понимал, что между этими героями, одаренными необычайной силой, и меркантильным и пацифистским обществом, которое установилось во Франции после падения Первой империи, мало общего. Однако, ослепленный, как и многие его современники, наполеоновской эпопеей, которая, если оглянуться назад, казалось, на время возродила величие героической древности, Бальзак думал, что только поистине необыкновенные существа достойны служить примером для мира, которым завладела посредственность.

«Человеческая комедия» полна персонажей, чья энергия так же неисчерпаема, как у героев античных и барочных романов. Будучи человеком своего времени, Бальзак тем не менее придает своим незаурядным героям два модерных и совершенно небывалых аспекта. Первый – профессиональная специализация: величие этих мужчин и женщин не ограничивается воинской доблестью и целомудрием, а проявляется во множестве конкретных призваний. В романах Бальзака, как и в реальности современной промышленно-торговой цивилизации, героизм подчиняется закону разделения труда, а талант ориентирован на разнообразие призваний. Вот почему в мире Бальзака каждая профессия имеет своего гения: Бьяншон – в медицине, Дервиль – в нотариате, Бридо – в живописи, д’Артез – в философии, Нусинген – в банковском деле.

Второй аспект модерна – возможность падения. Если герои старых романов без риска противостояли невзгодам, уверенные, что в любой момент могут рассчитывать на помощь Провидения, то персонажи Бальзака, получив от Провидения двойной изначальный дар – талант и энергию, необходимую для раскрытия потенциала, могут рассчитывать в достижении победы только на себя. Бальзаковские избранники должны стремиться к тому, чтобы правильно использовать энергию и развивать дарованный им талант. Рожденные в обществе, которое с глубоким подозрением относится к силе и оригинальности, эти герои оказываются перед выбором, последствия которого они не всегда осознают: они вольны посвятить всю свою энергию какому-то великому делу, не позволяя себе отвлекаться на соблазны окружающего мира, но они так же вольны отвлечь эту энергию, поставив ее на службу желаниям, порожденным этими соблазнами, и тем самым растратить превосходство природы, сконцентрированное в таланте. Поэтому эти персонажи оказываются вынужденными черпать в себе постоянство, необходимое для следования своему истинному призванию: они вольны выбирать между хорошим и плохим использованием провиденциального дара.

Помимо профессиональных успехов, которыми изобилует «Человеческая комедия», три типа персонажей приобретают в творчестве Бальзака особенное героическое призвание: поборник справедливости, артистический или интеллектуальный гений и благотворитель, посвятивший себя счастью человечества. Проиллюстрированные такими персонажами, как Монтриво в романе «История тринадцати» (1835), Жозеф Бридо в романе «Жизнь холостяка» (1841–1843) и доктор Бенасси в романе «Сельский врач» (1833), эти герои, правильно используя свои дарования, возвышаются над средой, в которой они развиваются, и над остальным человечеством.

Когда Арман де Монтриво появляется в блестящих салонах эпохи Реставрации, он никому не неизвестен. Солдат императорской армии и исследователь Африки, он становится невольником в пустыне, бежит, возвращается в Париж, где королева моды Антуанетта де Ланже решает его соблазнить. Мрачный и неразговорчивый герой испытывает настоящую страсть к герцогине, которая сопротивляется и смеется над ним. С помощью тайного братства Тринадцати Монтриво похищает Антуанетту, но, выказывая презрение к женщине, бросает ее. Величие поборника справедливости поколебало гордячку, которая безнадежно влюбляется в своего гонителя. Не в силах отдаться Монтриво, Антуанетта удаляется в монастырь испанских кармелиток.

Месть Монте-Кристо, персонажа Дюма, как и самосуд Рокамболя (в произведении Понсона дю Террайля), будет сложнее и по-своему убедительнее, чем быстро утихшая ярость Монтриво. Cверхчеловек, плохо приспособленный к салонам Реставрации, бывший солдат Императора не находит в мире, в котором живет, почвы для проявления своей силы. Возможно, именно поэтому, при всём восхищении Бальзака его характером, он доказывает свое превосходство лишь в ничтожном вопросе: наказании легкомысленной женщины. В целом тайное братство Тринадцати тратит огромный накопленный запас антисоциальной энергии на то, чтобы ответить на унизительные или несуществующие проступки: неясную попытку запятнать честь добродетельной женщины («Феррагус…»), великосветскую гордыню гранд-дамы («Герцогиня де Ланже»), мнимую неверность («Златоокая девушка»). Но почему? Может, доведенный до бессилия развертыванием современного государства, поборник справедливости неясно ощущает пределы своей власти?

Ответ на этот вопрос дает судьба доктора Бенасси («Сельский врач»), великого одиночки, стремящегося искупить свою беспутную молодость. Принеся в жертву удовольствиям светской жизни бедную женщину, которая искренне любила его, Бенасси слишком поздно открывает благородство этого существа, которое из гордости никогда не просило его о помощи. Осознав свою ошибку после смерти девушки, он вновь обретает веру, переживает глубокое нравственное преобразование и посвящает себя сыну, которого она ему подарила. Когда несчастье снова настигает его и смерть отнимает у него сына, Бенасси открывает свое призвание: в современном мире единственный практический героизм, не знающий границ, – это благотворительность, просветленная в случае Бенасси покаянием.

Столь же благородная артистическая карьера также требует аскетизма и отречения от мира. Чтобы добиться успеха, гениальные художники должны культивировать свой талант под знаком подлинного аскетизма, поскольку в их случае любовь – это проклятие: отвлекая энергию гения на внешний объект, она разрушает изоляцию, необходимую для художественного становления. Жозеф Бридо в «Жизни холостяка» делает правильный выбор. Младший сын, не избалованный любовью матери, которая предпочитает старшего сына, Жозеф растет в уединении на чердаке, где целыми днями читает и рисует. Пока его брат Филипп благодаря своим приключениям продвигается вверх и вниз по социальной лестнице, поглощая деньги тех, кто живет рядом с ним, Жозеф не имеет никаких материальных или любовных потребностей, отдает все заработанное матери и брату и живет радостью создания новой манеры живописи, превосходство которой было спонтанно признано молодыми художниками на Салоне 1823 года.

Однако персонаж, одаренный гением, может сделать противоположный выбор. В романе «Утраченные иллюзии» (1837–1843) Люсьен де Рюбампре вначале осыпан милостями Провидения, но окружен препятствиями: красивый, умный, происходящий по матери из знатного рода и наделенный ярким поэтическим талантом, Люсьен должен преодолеть в конечном итоге все непредвиденные трудности, связанные с бедностью, отсутствием известности и положением провинциала. Судьба, милостиво наделившая его внешними признаками божественного избрания (красота, ум, талант), дает ему и зачатки успеха: полюбившая его красивая провинциалка увозит его в Париж, сестра и шурин Люсьена оказывают ему финансовую поддержку, необходимую для начала карьеры, а в Париже он дружелюбно принят в Кружок выдающихся молодых людей, которые трудом и воздержанием готовятся к покорению мира мысли. Но в «Человеческой комедии» такие начинания оказываются недостаточными, если учесть все препятствия, которые судьба ставит перед претендентом на счастье: талант Люсьена нуждается в произведениях, чтобы заявить о себе, аристократическое происхождение его матери омрачается буржуазной фамилией отца (Люсьен родился Шардоном), провинциалка, которая придает ему храбрости отправиться в Париж, – замужняя женщина, сумма денег, выделенная его семьей, кажется огромной в провинции, но быстро исчезает в Париже, молодые гении, которые берут Люсьена под свою защиту, могут дать ему только полезные советы, но не силу следовать им. Эту силу, необходимую для создания произведений, соразмерных его таланту, Люсьен вынужден обеспечивать сам.

Мы уже видели, что Бальзак приписывает интеллектуальный и социальный успех самообладанию, достойному великого аскета. Даниэль д’Артез, такой же обездоленный, как и Люсьен, но которому суждено было стать одним из самых прославленных писателей своего времени, так напутствует молодого поэта: «Нельзя стать великим человеком малою ценою. Гений орошает свои творения слезами. < … > Ваш лоб отмечен печатью гения < … >; если у вас нет воли в сердце, если у вас нет ангельского терпения, если вы, как бы далеко ни уводили вас от цели странности судьбы, не можете сызнова начать бесконечный путь к совершенству, уподобляясь черепахе, которая, где бы ни очутилась, всегда стремится к родному океану, теперь же откажитесь от вашей задачи» [131]. Но там, где Монтриво или Жозеф Бридо приняли бы этот вызов без колебаний, главный герой «Утраченных иллюзий» остается нерешительным: для Люсьена моральная сила – это возможность, которую нужно подтвердить, черта, которую нужно приобрести. Разрываясь между желанием следовать своему призванию и стремлением без промедления вкусить награду за свои дары, герой колеблется: «Бог мой! Золото, любою ценою! – сказал сам себе Люсьен. – Золото – единственная сила, перед которой склоняется мир». – «Нет! – вскричала его совесть. – Не золото, а слава, а слава – это труд!» [132].

Чтобы помочь читателю понять природу неудачи Люсьена, Бальзак использует два уровня объяснения. С одной стороны, в соответствии с логикой укорененности, личность человека в той же степени определяется его социальным происхождением и воспитанием, как и его физическими чертами. Люсьен – плод неравного брака, заключенного в смутные времена; воспитанный матерью, он не получил влияния энергичного отца. Более того, его тело демонстрирует признаки андрогинности: «Взглянув на его ноги, можно было счесть его за переодетую девушку, тем более что строение бедер у него, как и у большинства лукавых, чтобы не сказать коварных, мужчин, было женским» [133]. Таким образом, слабость героя коренится в его прошлом и физическом строении.

С другой стороны, какова бы ни была роль воспитания и темперамента в драме персонажа, Бальзак неоднократно подчеркивает свободу, которой тот обладает, чтобы сделать правильный выбор. Когда перед Люсьеном открывается карьера журналиста, молодые члены Кружка предупреждают его о предполагаемых опасностях этой профессии, утверждая, что сами ее достоинства станут для него роковыми; но, вместо того чтобы внушить ему осторожность, благоразумие друзей пробуждает в Люсьене желание узнать опасность и преодолеть ее. Столкнувшись с альтернативой, молодой поэт отдает предпочтение сиюминутному успеху. Благодаря своим дарованиям он преуспевает в журналистике, завоевывает любовь Корали, прекрасной актрисы и великодушной куртизанки, и некоторое время наслаждается удовольствиями роскоши и разврата. Он растрачивает себя, идя на разные ухищрения, столь же головокружительные, сколь беспринципные, после чего неверный политический выбор возбуждает всеобщую вражду к нему и разрушает его карьеру, равно как и судьбу Корали.

Его друг д’Артез верно предвидит исход этого кризиса: «Люсьен < … > с охотою завтра же подписал бы договор с дьяволом, ежели бы это сулило ему несколько лет жизни блистательной и пышной» [134]. В самом деле, от самоубийства Люсьена спасает про́клятый священник Эррера, то есть Вотрен, он же Жак Коллен, главное чудовище и злой гений «Человеческой комедии». Беззаботный аморализм молодого журналиста сменяется ясным и осознанным союзом с силами зла. Эррера отвезет Люсьена обратно в Париж, земной град, где теперь нужно не завоевывать всеобщее уважение, а использовать в своих целях царящий в нем беспорядок. Мужчины подписывают договор, согласно которому каждый из них подчиняется самым низменным желаниям партнера: похотливости в случае Эрреры, жажде преуспеяния в случае Люсьена. Поражение поэта доказывает, что тот, кто получил от небес дар гения, не может безнаказанно предать этот дар. Это поражение – знак новой, собственно модерной негативности, которую Бальзак очень четко определил, описывая соглашение между Люсьеном и Эррерой как договор между человеком и демоном [135].

Создавая этого «демона», Бальзак продолжил размышления о злодействе, начатые готическим романом и антиидеалистическим романом XVIII века. Эта эпоха создала новое лицо зла, изначально человеческое, но черты которого постепенно приобрели пугающую бледность и жесткость. Путь от Роксаны (Дефо) до госпожи де Мертей и Вальмона (персонажи Лакло) недолгий, так же как и всего один шаг от утонченной жестокости главных героев «Опасных связей» до неприкрытой жестокости Жюльетты, героини маркиза де Сада. Разница между Роксаной и госпожой де Мертей заключается в том, что первая, как и подобает настоящей плутовке, способна обойти моральные и уголовные законы, чтобы набить брюхо, пополнить кошелек и обеспечить свое будущее, тогда как госпожа де Мертей находит удовольствие в самом акте совершения зла, независимо от преследуемой цели. Это перевертывание – гнусность целей, превосходящая гнусность средств, – станет, как мы вскоре увидим, отличительной чертой великих злодеев популярного романа.

Чтобы быть по-настоящему интересным, зло должно иметь свои причины и пределы. Что касается причин, произведение, предлагающее их наиболее тонкий анализ, – это, несомненно, «Франкенштейн…» Мэри Шелли (1818). Непобедимый гуманоид, созданный ученым Франкенштейном и живущий скрываясь от всех, чтобы его уродство не наводило ужас на людей, обнаруживает в лесу чемодан с одеждой и книгами: «Потерянный рай», «Сравнительные жизнеописания» Плутарха и «Страдания юного Вертера». Воодушевленный этим чтением, монстр тут же применяет эти истории к собственной жизни. Судьба Вертера дает ему познать уныние и меланхолию и заставляет плакать, а Плутарх возвышает его над его печальной жизнью и заставляет восхищаться великими воинами и законодателями прошлого. Но только библейская драма творения и грехопадения, воплощенная в поэме Мильтона, дает ему элементы, необходимые для осознания собственной уникальности. Как и Адам, монстр – первое существо в своем роду, и всё же его страдания гораздо сильнее: как и сердце Сатаны, сердце монстра наполнено горечью и завистью. Сочетание Адамова одиночества и демонической горечи порождает у него мощную ненависть ко всему сущему. Уникальное существо, лишенное себе подобных, неспособное на любовь и потому глубоко враждебное к тем, кто ее испытывает, монстр мстит, убивая двух людей, к которым его создатель испытывает привязанность: лучшего друга и невесту Франкенштейна.

Непреодолимое одиночество и уникальность, сверхчеловеческая сила, ненависть к миру – монстр «Франкенштейна…» уже демонстрирует черты, которые надолго станут отличительными чертами демонического героя в романе XIX века. Персонажи Лакло и тем более Сада меркнут рядом с ним; и хотя возвеличивание их подлости, несомненно, представляет собой акт мужества в мире, где единственной мыслимой идеализацией оставалась идеализация добродетели, метод, заключающийся в ниспровержении совершенства добра, чтобы симметрично извлечь из него чрезмерное зло, на самом деле отказывает последнему в подлинной независимости. Сверхчеловек, воюющий со вселенной, описанный Бальзаком, Дюма и Гюго, больше походит на монстра, выдуманного Мэри Шелли, чем на великих злодеев Лакло и Сада.

Случай Жака Коллена / Вотрена / Эрреры показателен тем, что его злодейство ничуть не противоречит глубокой привязанности, которую он испытывает к молодым людям, которых берет (или хочет взять) под свою защиту, – Растиньяку в «Отце Горио» (1835) и Люсьену в «Утраченных иллюзиях». Величие Вотрена, как и величие монстра, созданного Франкенштейном, проистекает из его уникальности, одиночества и глубоко пессимистического видения, которое ему внушает его положение. Король парижского преступного мира, одаренный исключительной внешностью и интеллектом, переполненный энергией и талантами, он исключен из общества, где его качества должны были бы обеспечить ему достойное место, из-за его прошлого бывшего каторжника и его гомосексуальности. В этом обществе, механизм которого он одновременно понимает и презирает, он может добиться успеха только при посредничестве протеже, который принадлежит ему, как творение принадлежит творцу. Разница с монстром, созданным Франкенштейном, в том, что Вотрен не теряет ни желания добиться успеха среди мужчин, ни стремления привязаться к одному из них узами дикой преданности. Бывший каторжник посвящает одному человеку, Люсьену, всю энергию, которую общество не позволяет ему тратить законным образом. Любовь не только не погасила в сердце Вотрена презрения к человечеству, но и усугубляет его. Но его страсть дает злодейству Вотрена оправдание, не лишенное величия, и после смерти Люсьена бывший каторжник отдает себя в руки полиции, отказываясь от своего положения, которое не помогло спасти любимое существо.

Вершина идеализма

Сверхчеловеческая сила таких персонажей, как Монтриво, Бенасси, Вотрен, остается исключительной в творчестве Бальзака, чьей главной заботой является создание разнообразия человеческого зрелища. Популярные романы, напротив, сосредоточены именно на этом типе персонажей. Описываемые в них поборники справедливости (Родольф в «Парижских тайнах», 1842–1843, Дантес в «Графе Монте-Кристо», 1844–1845, Рокамболь, обращенный к добродетели в «Воскрешении Рокамболя», 1866, Понсона дю Террайля) обладают безграничной силой, умом, а иногда и удачей. Они меняют идентичность так часто, как им вздумается, и с поразительной легкостью адаптируются к самым разным условиям. Более того, они глубокие, чувствительные, ранимые существа, страдающие от глубокой меланхолии либо потому, что мир поступил с ними несправедливо (заточение Дантеса в «Графе Монте-Кристо», поведение леди Сары по отношению к Родольфу в «Парижских тайнах»), либо потому, что оставили на своей совести память о каком-то ужасном проступке, который стремятся искупить (бунт Родольфа против отца в «Парижских тайнах»). С другой стороны, их враги, также изображаемые крупнее, чем в натуральную величину, крайне жестоки, лишены угрызений совести, способны на дьявольские махинации и движимы корыстью или просто удовольствием творить зло: например, нотариус Жак Ферран и Сова в «Парижских тайнах».

Между героем и этими чудовищами зла в популярном романе часто помещается фигура неоднозначной и трагической посредницы. Это потерянная женщина, сохранившая внутреннюю чистоту, которая по разным причинам оказывается под властью дьявольских персонажей, и одна из задач героя – вернуть ей свободу. В этом описании легко угадывается судьба Лилии-Марии в «Парижских тайнах». В соответствии с доктриной модерного идеалистического романа, величие души может проявиться на любом уровне общества, и поэтому популярный роман, хотя иногда и изображает великодушных героев, принадлежащих к высшей знати (Родольф – правящий принц Герольштейнский), предпочитает искать их среди простых людей (Дантес у Дюма, Лагардер в романе Поля Феваля «Горбун…»). Пороки, от которых иногда страдают эти герои, напоминают читателю, что величие души, которое может проявиться в каждом человеке, более вероятно в тех, кого постигло несчастье. Именно благодаря этой аксиоме в романах процветают ангелы-проститутки, ведь если истинная красота души не зависит от внешних случайностей, если она противоречит внешним признакам (происхождение, в случае Памелы) и предрассудкам (девственность, в случае Юлии), то почему бы проституции тела не оставить ее нетронутой?

В этом отношении показательна судьба Лилии-Марии в «Парижских тайнах». Продукт морганатического брака между принцем Родольфом и амбициозной леди Сарой Мак-Грегор, Мария живет с последней, когда обстоятельства вынуждают пару расстаться. Чтобы избавиться от дочери, леди Сара доверяет ее нотариусу Жаку Феррану, который присваивает капитал пожизненной ренты, установленной леди Сарой для дочери, и заставляет мать поверить, что маленькая Мария умерла от болезни. На самом деле госпожа Серафен, сообщница нотариуса, отдала ребенка Сове, нищенке, которая подвергает ее жесточайшим издевательствам. Отсидев в тюрьме, Мария становится жертвой Людоедки, хозяйки таверны и сводницы в преступном мире Парижа, которая заставляет ее заниматься проституцией. Спасенная от своего печального положения Родольфом, который не подозревает, что работает на счастье собственной дочери, Мария становится объектом противостояния между коалицией зла (Ферран, госпожа Серафен, Сова, Учитель) и архангелами добра – Родольфом и его агентами.

И чистота, и падение молодой женщины неоспоримы. Несмотря на позорное ремесло, которым она вынуждена заниматься, Лилия-Мария сохранила чистую душу и лицо, излучающее невинность и чистоту. В ней нет ни горечи, ни жажды мести, и каждый, кто встречает ее, мгновенно очаровывается ее мягкостью, природным благочестием и великодушием. Увы, след ее мученичества столь же неизгладим. Узнав о своем истинном происхождении, после бесчисленных приключений Лилия-Мария попадает ко двору Герольштейна, где ее обожают отец и мачеха. Анри, молодой дворянин, которого она тайно любит, просит ее руки у принца, который с радостью бы обеспечил счастье своей дочери. Но юная принцесса, не в силах забыть свое прошлое, считает себя недостойной звания жены и матери. Она удаляется в монастырь, где, едва приняв обет, умирает.

Самое удивительное, что эта фабула, перенасыщенная драматическими поворотами, разворачивается в обстановке, описанной с удивительной заботой о социологической точности. Автор, явно придерживающийся метода укорененности, испытывает справедливую гордость, изображая положение ремесленников и служащих (Морель, Риголетт, Жермен) с избытком подробностей, в большинстве своем верных, касающихся их образа жизни, бюджета, радостей и горестей. Прекрасные описания парижской обстановки, костюмов и нравов помогают читателю осознать разнообразие социальных слоев, которые встречаются в современном мегаполисе. Автор также рассказывает о недостатках судопроизводства и тюрем того времени, которые он обличает от своего имени, сопровождая свои рассуждения различными конкретными предложениями по улучшению общества.

Однако симпатию и интерес читателя вызывают не эти пассажи, а важность аксиологических вопросов, которые, как и в старых идеалистических романах, в «Парижских тайнах» представлены с помощью популярной версии идеографии. Родольф олицетворяет справедливость и силу, Жак Ферран – злодейство, а Лилия-Мария – преследуемую невинность. Поэтому опасности, угрожающие Родольфу и Марии, затрагивают нас бесконечно сильнее, чем если бы они были обычными людьми. Точно так же гибель отвратительного Феррана для нас имеет гораздо большее значение, чем гибель обычного злоумышленника. На этом уровне аксиологической интенсивности неправдоподобие не только не мешает, но и подчеркивает величие задействованных принципов. На это и рассчитывал Сю, когда, признавая художественное несовершенство своего романа, он тут же заявлял, что это произведение не является «дурной книгой с моральной точки зрения» [136].

Она таковой и не является, и, чтобы подчеркнуть нравственную чувствительность персонажей, диалоги изобилуют сентиментальными излияниями. Вот отрывок из великого дуэта в исполнении Родольфа и Лилии-Марии в конце романа:

«– Стать женою Генриха… и потом проводить жизнь с ним… и с моей второй матерью… и с вами, отец… – повторяла Лилия-Мария, всё более опьяняясь этими сладостными мыслями.

– Да, мой милый ангел, мы все будем счастливы!.. Я отвечу отцу Генриха, что соглашаюсь на ваш брак, – воскликнул Родольф, обнимая Лилию-Марию с невыразимым волнением. – Успокойся! < … > Ведь если однажды ты станешь матерью, не только ты одна будешь счастлива…

– Ах! – воскликнула Лилия-Мария душераздирающим голосом, ибо слово „мать“ прогнало охвативший ее волшебный сон. – Мать!.. Я? О! Никогда! Я недостойна этого святого имени… Я умерла бы от стыда перед моим ребенком… если бы раньше не умерла от стыда перед его отцом… признаваясь ему в своем прошлом…» [137]

Опера, к которой отсылает этот тон, помимо либретто, навеянных романами Вальтера Скотта, помимо сюжетов, почерпнутых из мифологии, а также из Тассо и Ариосто, столь частых в XVIII веке, является прямым продолжением идеализма старинных романов, который искал в них пристанища в конце XVII века, когда мода на них подходила к концу. От мадемуазель де Скюдери к Кино, от Кино к Метастазио и либреттистам начала XIX века, а оттуда к авторам мелодрам и популярным романистам, сентиментальный бред развивается, смягчается, обретая очертания живого слова и выражает живость моральных порывов в их пожирающей простоте. Эти душераздирающие тирады, это искусство словесной экзальтации окажут глубокое влияние на Достоевского.

* * *

Близкий к популярному жанру, роман Виктора Гюго «Отверженные» (1862), задуманный в 1840-х годах, но опубликованный через пять лет после «Мадам Бовари» Флобера и за три года до «Жермини Ласерте» братьев Гонкур, представляет собой последнюю попытку крупного писателя открыто пропагандировать идеализм в то время, когда этот подход подвергался нападкам со стороны морального скептицизма, критиков человеческой автономии и растущего пессимизма натуралистов.

Как и Вальтер Скотт, Гюго верил в величие прошлого, в прогресс и укорененность человека в его исторической и социальной среде. Однако, как и прогрессивные христиане (Ламенне и, в литературе, Мандзони), он полагал, что человек способен отделиться от окружающего мира и поставить себя под непосредственную защиту Творца. Мы находим эти противоположные убеждения в «Соборе Парижской Богоматери» и в том, как тщательно автор старается передать атмосферу средневекового Парижа и заставить своих персонажей думать и действовать в соответствии с тем, что он считал средневековым менталитетом, и в той невообразимой внутренней красоте, которой он наделяет Эсмеральду и Квазимодо, и в зловещих тонах, которыми расписан в этом романе портрет Клода Фролло.

Двойная вера в укорененность человека и его союз с Провидением движет и «Отверженными». Однако на этот раз между историзмом, о котором заявляет Гюго, и вневременным величием главных героев зияет пропасть. Многочисленные отступления автора точно воссоздают историческую физиономию Реставрации и Июльской монархии, а также облик Парижа того времени. Кроме того, подобно Скотту и Мандзони, Гюго открыто представляет читателю свою теорию истории, включающую видение будущего человечества.

Главные герои и фабула задуманы с размахом, выходящим далеко за исторические рамки места действия и напоминающим идеографию старых и популярных романов. Праведники (монсеньор Мириэль, Жан Вальжан, Фантина, Мариус и Козетта) и их гонители (Жавер и Тенардье) похожи на настоящих гигантов, которые одним махом пересекают огромные страны, перешагивают через улицы и здания, ищут друг друга и зовут друг друга через толпы людей. Эти незаурядные существа, совершающие огромные физические и нравственные подвиги, притягиваются друг к другу, словно их межличностный магнетизм вопреки всему удерживает их рядом, несмотря на смену места жительства, имени и рода занятий. Где бы и под каким бы именем ни скрывался Жан Вальжан, его преследователи Жавер и Тенардье никогда не остаются в стороне. Каждый раз, когда герой выходит на сцену, всё остальное человечество, как хор в опере, делает шаг назад, чтобы дать возможность его противникам, которые уже там, проявить себя.

Находя своих героев вдали от эпицентра современной буржуазной жизни, Гюго наделяет благородным сердцем падшую женщину Фантину и великодушного каторжника Жана Вальжана, чья история – это история преступника, обратившегося к добродетели и лишенного обществом возможности искупить свою вину. Роман повествует о трагедии героя, который мог бы действовать во имя общего блага, но вынужден тратить всю свою энергию на то, чтобы защититься от слепого рвения правосудия.

К социальному посланию фабулы, в которой превозносится стремление бывшего каторжника к реинтеграции и осуждается жесткость пенитенциарных институтов, добавляются две темы – божественного призвания и отцовства по духу, а не по плоти, – которые напрямую отсылают к традиции идеалистического романа. Необыкновенная харизма монсеньора Бьенвеню, святого епископа и друга бедняков, ошеломляет Жана Вальжана, только что вернувшегося с каторги, и меняет его жизнь. Отвергнутый людьми, главный герой, чье одиночество с течением романа становится всё более глубоким, получает поддержку в своем стремлении творить добро благодаря памяти о благородном епископе. Его также поддерживает преданность Козетте, дочери Фантины, которую он воспитывает после смерти матери. Преследуемый обществом, бывший каторжник переходит из одного укрытия в другое, прижимая к груди приемную дочь, счастье которой он обеспечивает ценой сверхчеловеческих усилий. Когда Козетта наконец выходит замуж за любимого человека, Жану Вальжану больше не для чего жить. Слияние этих двух тем – союз божества и человека, отвергнутого миром, не плотское отцовство – напоминает древнейший идеализм – идеализм «Эфиопики».

Противоречие между этими двумя видениями – тем, в котором исповедуется укорененность человека в своей эпохе и в своей среде, и тем, где упор делается на его одиночестве и связи с потусторонним миром, – подчеркивается типичным для Гюго контрастом между прозаическим тоном («Наводнение 1802 года – одно из незабываемых воспоминаний в жизни парижан, достигших восьмидесятилетнего возраста. Грязь разлилась крест-накрест по площади Победы, где возвышается статуя Людовика XIV; она затопила улицу Сент-Оноре из двух водосточных воронок на Елисейских Полях и т. д.» [138]) и пассажами, которые проходят как бы над головами обычных слушателей и звучат на космическом уровне: «О беспощадное шествие человеческого общества! Уничтожение людей и человеческих душ, оказавшихся на дороге! Океан, куда падает всё, чему дает упасть закон! О зловещее исчезновение опоры! О нравственная смерть!» [139]

Лирическое разнообразие возвышенного стиля оживляет великие возвышенные монологи героев. На смертном одре Жан Вальжан обращается к своей дочери: «Моя Козетта… Пришло время сказать тебе имя твоей матери. Ее звали Фантина. Запомни это имя: Фантина. Становись на колени всякий раз, как будешь произносить его. Она много страдала. Она горячо любила тебя. Она была настолько же несчастна, как ты счастлива. Так положил Господь Бог. Он там, в вышине, среди светил, он всех нас видит и знает, что творит» [140]. Евангельская простота фраз здесь напоминает таинственную связь между одинокой душой и божественным величием вселенной. Такое величие, воспетое с такой уверенностью и добросовестностью, смело идет вразрез с логикой укорененности.

Глава VI

Наследие морального скептицизма

В пандан к повествовательной литературе, посвященной величию души, романисты, заинтересованные в изображении человеческого несовершенства, на протяжении всего XIX века продолжают активно утверждать традицию морального скептицизма. Среди них некоторые, в частности Стендаль и Теккерей, продолжают традицию школы иронии, которая, пользуясь методом укорененности, подчеркивает произвольность, легкомыслие и тщету причин, побуждающих человека к действию, тем самым релятивизируя значимость социологического и исторического детерминизма. Другие, в том числе Джейн Остин, создают то, что можно было бы назвать школой эмпатии, главным объектом изучения которой является неуверенность в понимании себя и других, рассматриваемая с точки зрения самих действующих лиц. Наконец, школа горечи, представленная Флобером, братьями Гонкур, Золя и другими, серьезно относится к физическому и социальному укоренению человека и черпает из него глубоко пессимистическую картину человеческой судьбы.

Школа иронии

Антиидеализм Стендаля заведомо определяется по отношению к видению Вальтера Скотта, которое автор «Пармской обители» (1839) одновременно принимает и опровергает, чтобы неожиданно вернуться к свободе плутовского романа и язвительному скептицизму, который когда-то исповедовал Филдинг. Стендаль, сформировавшийся в духе позднего неоклассицизма, современник раннего романтизма, обращается к роману поздно, в 1827 году («Арманс…»), когда ему было сорок четыре года. К этому времени техники, обеспечивающие органичное вписывание вымышленного мира в социальную, историческую и этнографическую реальность, были уже отработаны. Никто уже не сомневался ни в эффективности описательного реализма, ни в важности социального наблюдения, ни в согласовании психологических черт персонажей с их положением. В 1827 году вряд ли было возможно описывать мир так, как это делали Гёте и Бенжамен Констан в «Избирательном сродстве» (1809) и «Адольфе» (1816) соответственно, в чисто моральных терминах и без обращения к физической действительности или исторической и социальной физиогномике мира. Стендаль с готовностью перенял эти новые техники. Ослабление синтаксических норм и значение, придаваемое местному колориту, например, были для него долгожданным прогрессом по сравнению с господством романтической «фразы» (читай, позднего идеографического идеализма), олицетворением которой стала проза Шатобриана и мадам де Сталь. Отсюда легкость его стиля, которой так восхищались в XX веке, и точность его описаний. Но, ценя все прелести новой системы, Стендаль не одобряет ее антропологическую концепцию и резко выступает против ее основных доктрин, решительно отвергая как тезис, рассматривающий героизм как окончательно ушедший продукт архаичной социальной организации, так и шотландский культ самообладания, который, как предполагается, может время от времени преодолевать давление социальной среды.

Для Стендаля, как и для противников романного идеализма XVIII века, человеческое сердце почти не меняется от эпохи к эпохе, хотя, следуя убеждениям своих современников, Стендаль прекрасно осознает существенные различия между нравами разных эпох и стран, и в особенности искусственность современных нравов. Сколь поразительными они бы ни были, на самом деле эти различия не действуют на самом глубоком уровне индивидов, и если они изменяют их свободу маневрирования и выбор карьеры, то уж точно не отвечают за ту энергию, которая ведет человека по лабиринтам мира. Намереваясь изобразить нравы своего времени, Стендаль с большой точностью запечатлел религиозное лицемерие и силы прогресса в эпоху Реставрации. Однако, по его мнению, страсти и амбиции главных героев не могут быть объяснены только действием социальной системы, которая их принимает и направляет. Например, название романа «Красное и черное» (1830) намекает на контраст между престижем военной карьеры (красное) при Империи и церковной карьеры (черное) при Реставрации. Но с точки зрения Жюльена Сореля, главного героя романа, это различие остается минимальным; оно определяет лишь путь, который выбирает Жюльен, чтобы выйти в люди, а не его желание сделать карьеру.

Подобно пикаро предыдущего века, Жюльен направляет свою неиссякаемую энергию на то, чтобы создать себе положение, извлекая выгоду из нравов, не осуждая их. Лишенный каких-либо реальных корней, Жюльен всегда находится в поиске благоприятных возможностей и не обременен какими-либо принципами или собственным моральным весом (разве что молодой человек, как справедливо замечает маркиз де Ла Моль, «не выносит презрения» [141]). Для него достаточно успеха, и любые средства хороши. Его настольной книгой мог быть «Мемориал Святой Елены» (представитель красного), но Жюльен держит нос по ветру: «Когда Бонапарт заставил говорить о себе < … > военные заслуги были необходимы и потому в моде. Теперь случается, что сорокалетний священник получает сто тысяч франков жалованья, т. е. втрое более знаменитых дивизионных генералов Наполеона. < … > Надо сделаться священником», – считает он [142]. Жюльен к тому же не единственный персонаж Стендаля, который холодно взирает на зрелище этого мира и меняет места и маски с невероятным бесстыдством. Молодой епископ в «Красном и черном» спокойно упражняется отпускать благословение перед зеркалом [143], а сам король на глазах у всех спешит опуститься на колени перед алтарем на приготовленную подушку, чтобы явить, как отмечает епископ в «очень трогательной маленькой речи», хорошо рассчитанное зрелище «одного из величайших королей вселенной на коленях перед служителями Бога всемогущего и грозного» [144]. Глядя на него, Жюльен, теоретически бонапартист, чувствует себя настолько тронутым, что в эту минуту «он готов был драться за инквизицию, и драться совершенно искренне» [145].

Отказавшись подчинить своих персонажей цепям исторического и социального детерминизма, Стендаль по-своему интерпретирует новую доктрину экзотизма и этнографической специфики. Он обожает Италию, и «Пармская обитель» пестрит упоминаниями об искренности итальянцев, их непосредственности и любвеобильности, столь отличных от французских нравов. Но эти замечания больше напоминают общие места классической эпохи о характере наций, чем эволюционистскую доктрину истории. В действительности же, несмотря на обилие этих общих мест, Парму во времена правления принца Ранус-Эрнеста V населяли люди столь же тщеславные, лицемерные, капризные и легкомысленные, как и жители Франции, изображенные в «Красном и черном». Несмотря на очевидные различия между Жюльеном Сорелем – холодным честолюбцем – и Фабрицио дель Донго – великодушным аристократом из «Пармской обители», оба героя проявляют одинаковую легкость в отношении жизненного выбора, и так же как любовь Жюльена к Наполеону не мешает ему искать счастья в семье легитимистов, Фабрицио дель Донго делает церковную карьеру только потому, что его покровители верят, что благодаря ей он далеко пойдет.

В этом обществе, где личные убеждения мало что значат, индивиды, сколь безразличны они бы ни были к одеянию и маске, которые носят, – до тех пор, пока эти одеяние и маска обеспечивают им видное место в мире, – редко проявляют благоразумие, а еще меньше истинную мудрость. Если Стендаль не верит в героический идеал, то в равной степени не приемлет и исповедуемый Скоттом идеал современной умеренности. Жюльен Сорель колеблется между мундиром и сутаной, как Эдвард Уэверли колебался между якобитами и ганноверцами, не потому что современным людям не хватает – к счастью, как сказал бы Скотт, – подлинной героической силы, а потому, что неиссякаемая энергия молодого француза находит свой источник вне социальных и моральных детерминаций и демонстрирует не что иное, как индивидуальную жизненную силу.

Примечательно, что эта энергия не полностью подконтрольна главному герою, а в виде неожиданных взрывов часто действует без его ведома. Например, Жюльену случается в разгар его богословских занятий «страстно восхвалять Наполеона» без всякой видимой причины на обеде у священников [146]. Всегда помня о собственных интересах, пикаро и настоящие романные злодеи вряд ли позволят себе подобные непреднамеренные отклонения. В этом эпизоде разлад между плохо контролируемой энергией Жюльена и опасностью демарша, который она провоцирует, скорее напоминает выходки импульсивного Тома Джонса. Эта импульсивность порой определяет судьбу главного героя: Фабрицио дель Донго, который, несмотря на молодость, только что получил должность епископа, позволяет втянуть себя в поединок с неким Джилетти, любовником актрисы Мариетты, за которой ухаживает Фабрицио. Поединок затихает и, возможно, подошел бы к концу, как «вдруг Фабрицио подумал: „Как болит щека! Наверно, он изуродовал мне лицо“. От этой мысли он рассвирепел и бросился на врага, выставив нож вперед» [147]. Пронзенный Джилетти падает замертво. Фабрицио скрывается, но его карьера под угрозой: ему не избежать тюрьмы или, позднее, изгнания. Минута ярости, импульсивный жест переворачивают его жизнь. Точно так же Жюльен Сорель, получив звание лейтенанта гусар и крупную сумму денег, узнает, что письмо его бывшей любовницы госпожи де Реналь разоблачило его в глазах его благодетеля господина де Ла Моля. Вне себя от ярости («он не мог написать Матильде < … >, у него выходили на бумаге одни непонятные каракули» [148]), он покупает пару пистолетов и стреляет в мадам де Реналь, за что его судят и приговаривают к смерти. Так, в каком-то смысле Фабрицио и Жюльен выходят и за рамки правил своего общества, и за рамки своего собственного плутовского желания занять в нем избранное место. Однако мы видим, что эта независимость не всегда ставится на службу личным интересам, как в случае с пикаро и великими злодеями романа XVIII века, она способна поощрять свободу удовлетворять личные прихоти, растрачивать энергию на бесполезные цели.

Сама любовь, страсть, которую романный идеализм то низводит с небес, то поднимает из глубин души, – изображая тем самым независимость людей от окружающего их мира, – здесь становится тем, что можно назвать неустойчивой смесью расчета, тщеславия и эротических эмоций. Перед своей первой ночью с госпожой де Реналь, которую он решает соблазнить, чтобы упрочить свое положение в мире, Жюльен «мучил себя придумыванием самых искусных и ловких маневров; через минуту находил их нелепыми» [149]. Добравшись до комнаты госпожи де Реналь, он «забыл свое тщеславие и вернулся к естественной роли; не нравиться такой хорошенькой женщине показалось ему самым великим из несчастий». Однако естественность не берет верх, Жюльен так устроен, что «в самые сладкие минуты, будучи жертвой какой-то странной гордости, он опять вздумал играть роль человека, привыкшего к победам над женщинами: он делал невероятные усилия, чтобы испортить то, что в нем было наиболее привлекательного» [150]. Вернувшись в свою комнату, он поражен: «Боже мой, неужели только этим ограничивается счастье быть любимым?» [151]

Эта легкомысленность, неспособность осознать истинный смысл своего поведения были хорошо известны в предмодерной литературе, как в комической форме (у Панурга или Дон Кихота), так и в серьезной, где мотивами были тщеславие, непомерное чувство чести и бездумность. Риск ради тщетных целей, путаница ролей и безрассудная растрата энергии воспринимались либо как смехотворные недостатки, либо как достойные сожаления пороки, в любом случае как отклонение от общего правила. Непредсказуемость последствий гнева и человеческого непостоянства была хорошо известна классической моральной мысли, но эта мысль, равно как и предмодерная литература, рассматривала ее скорее как разновидность моральной катастрофы, а не нормы. Стендаль, вероятно, был первым романистом, представившим самые серьезные поступки в жизни человека как по сути управляемые фантазией, легкомыслием и сиюминутными порывами. По его мнению, немотивированное, труднообъяснимое и даже контрпродуктивное поведение – как сказали бы наши современники – является отличительной чертой человеческой природы.

Что больше всего привлекает в этом авторе, которого мало понимали в его эпоху, так это то, что его антропология свободы, основанная на прихоти, не имеет пессимистических коннотаций и не омрачена горечью. Освобожденные как от обременительной самонадеянности очарованных душ, так и от уз, связывающих укорененных героев, персонажи Стендаля первыми проявляют то поразительное, мимолетное очарование, которое, в глазах Бодлера, вскоре станет олицетворением модерной красоты.

* * *

В Англии творчество Диккенса и популярный роман, которому славно послужил талант его друга Уилки Коллинза, пользуясь уроками социального реализма, продолжили и дали новый импульс идеалистическому роману эпохи модерна; параллельно наследники Филдинга также усваивали техники перцептивной живости, местного колорита и точного исторического обрамления. Уильям Мейкпис Теккерей, как и Стендаль, пришел к профессии писателя довольно поздно – не этой ли задержкой объясняется то легкое недоверие, которое оба автора испытывали по отношению к видимому соблюдению моральных норм? – ему было тридцать три года, когда он опубликовал свой первый роман «Записки Барри Линдона» (1844), плутовской роман в стиле XVIII века, в том числе в плане языка и манеры повествования: первоначальное название текста «The Luck of Barry Lyndon. A Romance of the Last Century» («Удача Барри Линдона. Роман прошлого века»). В первой же фразе задается тон, в котором отражается вневременная моральная рефлексия, восходящая к сатирической прозе английского Просвещения: «Со времен праотца Адама едва ли случалось какое-нибудь зло, виною которого не была женщина» [152],– провозглашает вымышленный автор записок. Но речь вовсе не идет о настоящем возвращении к вневременному видению предыдущего века. Ирония Теккерея опровергает претенциозность этой сентенции: произнесенная главным героем, она представляет собой двусмысленное самооправдание солдата-игрока, который путешествует по миру в поисках приключений. Его самый дерзкий ход был в том, что он женил на себе богатую вдову, графиню Линдон, которую он соблазняет с помощью целого ряда бесчестных маневров. Женщина лишь косвенно является «корнем зла», поскольку именно мужчина, желая соблазнить ее, действует нечестно. Со своей собственной точки наблюдения (1840-е годы) Теккерей изучает прошлое и, используя мемуары Казановы, роман Филдинга «Джонатан Уайльд…» (1743) и подлинную историю Эндрю Стоуни-Боуза, реконструирует обычаи и язык ушедшей эпохи. Его книга, местами пародийная, но в целом верная правде прошлого, является достижением историцистской утонченности: отказавшись от пояснительных комментариев Вальтера Скотта, Теккерей рассказывает о прошлом, так сказать, изнутри, глазами его обитателей. При этом мы всегда чувствуем историческую удаленность автора и иронию его предприятия.

В своем шедевре «Ярмарка тщеславия» (1848) Теккерей выбирает период Наполеоновских войн, чтобы нарисовать масштабную картину английских нравов. Рассказанный от третьего лица автором, чей голос так же напитан иронией и нежностью, как у Филдинга, роман проводит параллели между жизнью юной выскочки Бекки Шарп – женской разновидности Жюльена Сореля – и идеалисткой Амелией Седли. Став гувернанткой сэра Питта Кроули, развратного провинциального джентльмена, Бекки соблазняет и старика, и его сына, за которого тайно выходит замуж, разгневав семью. В свою очередь, Амелия, чей отец только что обанкротился, выходит замуж за легкомысленного Джорджа Осборна, который вскоре погибает в битве при Ватерлоо (но при этом ранее попытавшись сбежать с вездесущей Бекки). Позже Амелия узнает правду о поведении своего мужа, которому она посвятила посмертный культ. Глубоко разочарованная, она наконец-то смогла оценить любовь, которую всегда питал к ней великодушный Уильям Доббин, друг покойного, и соглашается выйти за него замуж.

Романист явно подтрунивает – не без грусти – над забавными и порочными персонажами, прямыми наследниками «Тома Джонса…» и романов о нравах Фанни Берни: над сэром Питтом (чуть более тонкая реинкарнация отца Софии Вестерн), его сыном Родоном, Бекки Шарп (которая иногда напоминает Блайфила) и Джорджем Осборном (которому присущи некоторые недостатки Тома Джонса, но никак не его достоинства). Именно гордыня и лицемерие этих персонажей, их подчиненность удовольствиям этого мира и составляют «ярмарку тщеславия». В отличие от них, невинная Амелия, не способная представить себе порочность этого мира, неверно оценивает истинную природу окружающих ее людей, оказывает доверие тем, кто его не оправдывает, и недостаточно ценит тех, кто его заслуживает. Сами ее достоинства – чистота, отрешенность от мира сего – являются источником ее ошибок. В этом Теккерей отходит от непоколебимого оптимизма Филдинга, герои которого, несмотря на свое несовершенство и легкомыслие, мгновенно влюбляются в человека, избранного Провидением. Слепота Амелии напоминает слепоту несчастных героинь идеалистических романов эпохи модерна: Клариссу, не способную оценить злодейство своего соблазнителя; бесчисленных женщин, неудачно вышедших замуж или брошенных своими недостойными возлюбленными в «Человеческой комедии», Индиану, героиню Жорж Санд, которую мужчины не заслуживают. Новизна здесь в том, что несчастье, причиненное невинностью, не является непоправимым. У Амелии открываются глаза, и ее второй брак, менее романтичный, чем первый, оказывается гораздо счастливее. А Джордж Элиот вскоре придаст этому синтезу душевной красоты и познания действительности самую запоминающуюся форму.

Школа эмпатии

Творчество Джейн Остин, гения эмпатии, хронологически предшествует творчеству Стендаля и Теккерея, но ее реальное влияние на историю романа будет ощущаться лишь много позже. У своей предшественницы Фанни Берни Остин научилась наблюдательности, вниманию к деталям, интересу к словоохотливости персонажей и снисходительности к их слабостям, у Марии Эджворт она нашла чисто женское осмысление непомерной цены социальных условностей; Филдинг, наконец, научил ее рассказывать комедию нравов в уверенном тоне, призывая в сообщники увлеченного читателя. Написав в пятнадцатилетнем возрасте пародию на Ричардсона «Любовь и дружба» (1790), а также высмеяв готический роман в «Нортенгерском аббатстве» (написанном рано, но опубликованном в 1818 году после смерти автора), Остин была откровенной противницей как модерного идеализма, так и готического возвышенного. Чтобы укрепить роман нравов и защитить его от возможности дрейфа в сторону идеализации – всегда возможного у Берни, о чем свидетельствуют многочисленные малоправдоподобные эпизоды в ее третьем романе «Камилла» (1796), – Остин вводит два новшества, далеко идущие последствия которых были весьма значительными: во-первых, она концентрирует действие романов, поместив его в очень ограниченную, даже банальную, провинциальную обстановку; во-вторых, она интериоризирует действие, делая акцент не столько на последовательности событий, сколько на самопознании и взаимопонимании персонажей.

Сокращая пространство романного действия, количество персонажей и количество сюжетных линий, Остин, возможно, инстинктивно и не вполне осознавая это, возвращается к старым рецептам премодерной новеллы, которая предпочитала конфликты ограниченного масштаба с участием небольшого числа индивидов, объединенных семейными узами. Благодаря легкости маневра, которую давало это ограниченное пространство, новелла исследовала последствия различных страстей в повседневной жизни, уделяя особое внимание постыдным страстям и незнанию себя, способствующему их порождению. Точно так же у Остин простота театра действия, никогда не нарушаемая экзальтацией чувств, незаурядными персонажами или невероятными ситуациями, способствует наблюдению за повседневным нравственным поведением в его самых скромных аспектах.

Но если в предмодерной новелле в центре внимания было знаменательное событие, то романы Остин вращаются вокруг самых обыденных событий: она как будто продолжает и совершенствует эгалитаризм новейшего романа, позволяющего всем людям переживать великие чувства и исключительные приключения; вместе с тем автор «Эммы» решает заявить для своих героев дополнительное, неизвестное в то время, право на переживание тривиальных чувств и незначительных событий. И подобно тому, как модерный идеалистический роман придал новое достоинство предметам повседневной жизни, искусство моральной банальности, открытое Джейн Остин, рассматривает малейшие внутренние споры и колебания персонажей, их незначительные недоразумения и ошибки в интерпретации с уважением и тщательностью, которые ранее были припасены для представления великих моральных дилемм и великих трагических выборов. В этом Остин несколько отходит от примера своего учителя Филдинга, который описывал моральные заблуждения своих персонажей, их ложь и их иллюзии с доброжелательностью, не исключающей определенного презрения. У Остин главные герои предстают перед читателем совершенно одинаковыми, и, несмотря на комический резонанс, который порой вызывают их моральные ошибки, они имеют право на трактовку, лишенную карикатурности. В результате, следуя примеру авторов предыдущих веков и в отличие от своего современника Скотта, Остин рассматривает описываемые ею ситуации с точки зрения их моральной общности, а не просто как последствия того или иного социального порядка. Следовательно, прежде всего ее интересуют не причинно-следственные связи между особенностями социальной системы и поведением, которое она порождает, а напротив, внутренняя ценность индивидуального поведения и морального выбора.

Остин описывает этот выбор с индивидуальной точки зрения действующих лиц. Выше мы видели, что в предмодерной традиции интроспекция выявляла несовершенство человека и что взгляд, который заглядывал внутрь души, неизбежно обнаруживал там порочность, свойственную падшему человеку. Очарование внутреннего мира меняет перспективу, и прекрасная душа, возведенная в ранг источника моральной нормы, не устает созерцать собственное великолепие. Филдинг, глубоко скептически относящийся к такому повороту, с улыбкой описывает самодовольство, которое, как он подчеркивает, является чисто иллюзорным. Герои Филдинга восхищенно смотрят на себя и считают себя оправданными во всех своих поступках, в то время как автор, который один обладает истинной моральной проницательностью, понимает тщетность суждений персонажей и раскрывает ее читателю. У Филдинга Остин перенимает метод двойного взгляда – персонажа и автора, – но заменяет язвительную иронию создателя Тома Джонса ласковым, даже уважительным юмором по отношению к персонажам.

Это уважение – знак того, что явный антиидеализм Остин не мешает ей в определенной степени принять образ внутреннего мира, продвигаемый современным идеалистическим романом. Действительно, в то время как скептицизм Филдинга сразу же отвергает очарование внутреннего мира и абсурдную, по его мнению, идею о том, что мнению людей о самих себе можно доверять, критика Остин современного идеалистического романа тем не менее опирается на одну из его важнейших предпосылок, а именно идею о том, что моральная норма обнаруживается в результате внутреннего размышления. Герои Остин не являются марионетками, которые тешат себя нелепыми иллюзиями насчет своего величия, их едва ли задевает несовершенство. Эмма Вудхаус (героиня романа «Эмма») и Элизабет Бенет (главная героиня романа «Гордость и предубеждение», 1813) похожи на Памелу или Юлию не меньше, чем на Тома Джонса и Джозефа Эндрюса, потому что, несмотря на незнание себя и заблуждения, которыми страдают эти молодые героини, истинная ценность их внутренних споров никогда не подвергается сомнению. Том Джонс заблуждается насчет себя потому, что человеческая природа вечно подвержена иллюзиям. Эмма и Элизабет, напротив, неверно истолковывают свои собственные чувства и чувства своих друзей, но вполне возможно, что они были правы. Однако уважение Остин к своим героиням не заходит настолько далеко, чтобы не замечать мелких недостатков, которыми страдают эти молодые женщины, – определенного самомнения, свойственного молодым, невнимания к собеседнику в разговоре, склонности принимать на веру уступчивость других людей – недостатков, которые спокойно отмечаются и осуждаются без преувеличения их серьезности. Внутренняя жизнь персонажей является объектом дружеской эмпатии автора, а их несовершенство оправдывает столь же дружескую критическую дистанцию.

На стилистическом уровне синтез между эмпатией и критической дистанцией представлен свободной косвенной речью, в которой интимные размышления персонажа излагаются от третьего лица. Например, в начале романа «Эмма» (первая часть, глава III) одноименная героиня размышляет о качествах своей новой подруги Гарриет Смит, молодой девушки скромного происхождения. Гарриет, которую приняли в Хартфилде, семейной резиденции Вудхаусов, была «столь сдержанна, столь почтительна, столь благодарна < … > и столь безыскусственно показывала, какое впечатление производит на нее обстановка, несравненно превосходящая своею изысканностью ту, к которой она привыкла, что всё это изобличало в ней здравый смысл и заслуживало поощрения. А если так, то следовало оказать ей это поощрение (Encouragement should be given)» [153]. Кто произносит фразу: «А если так, то следовало оказать ей это поощрение»? Ни автор, у которого нет полномочий произносить это предписание, ни персонаж. Вместо того чтобы написать «Эмма говорила себе, что следовало оказать Гарриет это поощрение» или «Эмма говорила себе, думая о Гарриет: „А если так, то следовало оказать ей это поощрение“», рассказчик делает своим высказывание персонажа и произносит его от своего имени («А если так, то следовало оказать ей это поощрение»), передавая его Эмме через эмпатию, подобно тому как адвокат в пылу своей защитной речи высказывает мысли своего клиента или проповедник, увлеченный пылом своего красноречия, от своего имени излагает безмолвные мысли грешника или святого. Это «А если так, то следовало оказать ей это поощрение», накладывающее голос рассказчика на голос персонажа, дает понять, что внутренние споры Эммы, хотя и заслуживают уважения и внимания, всё же требуют определенной гарантии. Таким образом, роман использует свободную косвенную речь в конкретный исторический момент, когда, с одной стороны, благодаря очарованию внутреннего мира сокровенные глубины человека признаются источником его нравственного достоинства, а с другой стороны, благодаря критике романного идеализма это достоинство не может быть наивно приравнено к совершенству.

Не случайно одной из важнейших тем романов Джейн Остин является трудность сочетания справедливой оценки ценности ближнего с уважением к его автономии. Когда, поддавшись искушению эмпатии, мы рискуем переоценить себе подобных, критическая дистанция оказывается полезной, и наоборот, когда, соблазнившись критической дистанцией, мы воображаем, что мы лучше понимаем интересы ближнего, чем он сам, эмпатия напоминает нам, что каждый имеет право решать свою судьбу самостоятельно. В романе «Эмма» (1816) главная героиня ошибочно полагает, что может распознать чувства близких ей людей, и это умение якобы дает ей право вмешиваться в их жизнь. Ее подруга Гарриет, упомянутая в приведенном выше отрывке, – девушка скромного положения, без особых талантов и амбиций. Но Эмма, которая переоценивает ее, решает вершить ее судьбу. Убедив Гарриет отказаться от молодого и честного Роберта Мартина, местного фермера, Эмма тщетно пытается свести ее со священником Элтоном, не понимая, что молодой человек презирает ее подругу. Гарриет, в свою очередь, стремится выйти замуж за Джорджа Найтли, резонёра в романе, в которого Эмма, сама того не осознавая, влюблена. Этот мариводаж – без масок, но богато украшенный разговорами и монологами, – заканчивается, когда Эмма отказывается руководить сознанием других и принимает руку Найтли, а Гарриет, послушав голос сердца, выходит замуж за славного Роберта Мартина.

Значение творчества Джейн Остин было осознано только во второй половине XIX века, когда поиски романного идеала с помощью исторического и социологического метода утратили свою привлекательность, а защитники идеализма, равно как и его противники, избрали театром своих дебатов модерное общество, взятое само по себе и без явного изучения его исторического устройства. Успехи Остин: концентрация и интериоризация конфликта, банальность представленной среды, игра между эмпатией и критической дистанцией, тематика понимания себя и других – теперь были обычным явлением в искусстве романа. Тем более любопытно отметить, что неиссякаемые похвалы, которыми ее осыпали во второй половине века, часто сопровождались малообъяснимой сдержанностью. Причина этой сдержанности, несомненно, кроется в негласном сравнении метода Остин с модерным идеализмом: ценя новаторство Остин, читатели долгое время не могли не испытывать сожаления, что столь тонкий талант не выбрал для сюжета своих произведений более широкий театр и более драматические конфликты. Излишне говорить, насколько это сожаление свидетельствует о непонимании художественных целей, которые преследовала великая романистка.

* * *

Открытия Остин – тривиализация и интериоризация фабулы, тщательная фиксация малейших изменений во взглядах персонажей на себя и свои отношения с другими – составят основу психологического романа конца XIX и начала XX века, особенно в той форме, которую придали ему Генри Джеймс, Вильгельм Раабе и Джозеф Конрад. Следуя более общей тенденции в истории романа, этот период привносит новую моральную серьезность в проблемы, которые до недавнего времени обычно вызывали иронию или смех, и усугубляет разделение между моральным скептицизмом и комической традицией, в которой он был укоренен.

То же самое можно сказать и о тематике, освещающей повседневные недоразумения между людьми, трудность понимания других людей и мотивов их поступков. Эта тематика, конечно же, получила серьезную, даже трагическую трактовку в классической новелле (у Сервантеса) и в немногих романах XVIII века, которые пристально рассматривали моральное злодейство («Кларисса», «Опасные связи»). Но в этих произведениях подобного рода ситуации представлены как нечто выходящее за рамки правил. И по мере того, как роман придает повседневности новое достоинство, как самые скромные заботы становятся объектом уважительного внимания, трудность понимания ближнего в обычных обстоятельствах перестает вызывать улыбку, и воспринятая всерьез ситуация переживается в своей сфере действия как вполне распространенная и как возможный источник больших несчастий. В результате самые безобидные тайны окружающих нас людей приобретают угрожающие масштабы.

Дополнительный фактор делает подобного рода ситуации еще более драматичными. В мире, где универсальность моральных норм считается само собой разумеющейся (как у Филдинга), или даже в среде, ограниченность которой обеспечивает однородность ценностей (как у Джейн Остин), трудность понимания другого обычно свидетельствует о тупости человека, его недоброжелательности или слепоте, вызванной тщеславием. Если же вселенная, о которой идет речь в произведении, населена людьми, принадлежащими к разным слоям общества или нациям, которые, следовательно, придерживаются совершенно разных норм, трудность в понимании мыслей и причин поступков других перестанет быть следствием индивидуальной неспособности и приобретет, так сказать, объективный характер. Поставленный в такую ситуацию самый непредвзятый, доброжелательный и скромный человек рискует ошибиться просто потому, что не знает, какого кодекса поведения придерживаются другие.

Но как узнать об этом кодексе? В предмодерной литературе считалось, что максимы, регулирующие жизнь социальной или этнической общности, поддавались четким формулировкам и поэтому были легко доступны как для членов этой общности, так и для тех, кто наблюдал за ней со стороны. Было хорошо известно, что люди бедные и недобродетельные ничуть не стесняются лгать, обманывать и воровать, что нельзя доверять свои кошельки женщинам легких нравов, что у каждой нации есть свои недостатки: французы легкомысленны, испанцы горды, итальянцы непостижимы. Предполагалось, что эта рудиментарная антропология даст исчерпывающее объяснение разнообразию морального поведения, так что достаточно будет определить происхождение и род занятий любого индивида, чтобы получить ключ к его образу действий.

Позднее, с развитием метода Скотта, роман пытается глубже понять принципы, управляющие поведением исторических или этнических сообществ. В соответствии с историцистским методом эти принципы теперь ищутся на более глубоком уровне, чем эксплицитные максимы, управляющие поведением действующих лиц. Мужество, вежливость и гостеприимство шотландских горцев, равно как и их импульсивность и капризность, объясняются архаичным социальным состоянием, в котором они оказались, и только общение с этими людьми позволяет иностранцу понять эти черты и их причины. Жизненные невзгоды приводят Эдварда Уэверли к шотландским горцам. Ему приходится приложить немало усилий, чтобы привыкнуть к их образу жизни. Ведь приобретается именно привычка – иными словами, молчаливое усвоение набора обычаев, которые на первый взгляд кажутся загадочными, – а не мгновенное усвоение ряда внятных максим. Так, в романе Толстого «Казаки» Оленин ломает голову, пытаясь выяснить моральные максимы, которым следуют жители казачьей станицы, но его гипотезы постоянно опровергаются фактами – настолько сложно сформулировать содержание экзотических привычек в эксплицитной и устойчивой форме.

Какими бы странными они ни были, обычаи, с которыми сталкиваются Эдвард Уэверли и Оленин, – далеко не самый непонятный случай: какими бы необычными они ни казались, правила шотландской и казачьей жизни соблюдаются всеми членами экзотического сообщества. И напротив, что происходит, когда разница между узусами сообществ не совсем очевидна и когда, более того, члены сообщества не все одинаково подчиняются общему правилу? Именно такая ситуация интересует Генри Джеймса, автора, чья тематика и манера письма точно следуют традиции Остин.

Моральная антропология романов Генри Джеймса продолжает эгалитарное движение современного идеализма, в ней подчеркивается достоинство повседневных забот. Его романы также наследуют интерес Скотта к разнообразию нравов, но вносят новшества, фокусируясь на столкновении культур, похожих друг на друга. Наконец, дистанцируясь от идеализма, Генри Джеймс настаивает на молчаливой, даже невыразимой природе максим поведения. Для этой цели Джеймс использует метод эмпатии и свободную косвенную речь, завещанные Остин, и показывает внутреннюю жизнь, которая тщательно избегает абстрактного словаря морали.

Интересуясь, как и Остин, не столь эффектными моральными проблемами обычной жизни, Джеймс выбирает сюжеты, лишенные приключений и поворотов. Его читатели хорошо знакомы с необычайной медлительностью действия, незначительностью событий, бесконечными колебаниями персонажей, их разговорами, которые беспорядочно вращаются вокруг определенного предмета. Постепенно, однако, эти читатели понимают, что эта вселенная бесконечно малых движений и едва различимых тропизмов пронизана глубокими волнениями. Героиня повести «Дейзи Миллер» (1879), произведения раннего периода творчества Джеймса, – молодая американка, приехавшая в Европу с матерью и младшим братом. Принадлежа к семье нуворишей, Дейзи пренебрегает социальными условностями и тем самым навлекает на себя враждебное отношение соотечественников, живущих за границей. Обвиненная в безнравственности, она подвергается остракизму со стороны американского сообщества в Риме. Только Фредерик Уинтерборн, наполовину влюбленный в нее, надеется, что, несмотря на видимые безрассудства, Дейзи на самом деле хорошая девушка. Решающими моментами в этой истории становятся сугубо безобидные события: Дейзи решает посетить Шильонский замок в компании Фредерика, с которым только что познакомилась; в Риме она появляется в садах Пинчио в компании молодого итальянца Джованелли; и, наконец, она проводит долгий вечер в Колизее наедине с Джованелли. Эти «неверные шаги» вызывают невероятную нервозность в американской среде в Риме, и сам Фредерик Уинтерборн, застав ее в Колизее с Джованелли, сурово ее отчитывает. Но строгость – это строгость влюбленного, и ни Уинтерборн, ни читатель не знают, соглашаться ли с эмигрантским сообществом и осуждать молодую девушку или просто пожать плечами в ответ на эксцентричность ее поведения.

В сюжетах любовных романов живость молодости обычно побеждает нелепое ханжество пожилых, но в этой истории раздражение американской среды в конечном счете оправданно. Читатель понимает, что молодой Джованелли, охотник за приданым, почувствовал себя оскорбленным той легкомысленностью, с которой Дейзи, показавшись с ним на людях, дала ему понять, что не выйдет за него замуж. Джованелли, невосприимчивый к малярии, по неосторожности или, возможно, в отместку за отказ Дейзи не предупреждает ее о том, что во время ночи, проведенной в Колизее, она рискует подхватить малярию. Молодая американка заболевает и через несколько дней умирает. Причины поведения Джованелли остаются неясными, но очевидно, что Дейзи не обращает внимания на чувства окружающих ее людей. Если верно, что они не понимают ее невинности, то не менее верно и то, что, наоборот, она остается равнодушной к причинам их поступков. Поначалу ситуация кажется банальной (нужно ли соблюдать приличия или нет?), и проступок Дейзи не имеет ничего общего с безнравственностью, в которой ее обвиняют, однако этот сюжет раскрывает глубокую моральную истину, а именно: свобода в отношении приличий требует от нас особого внимания к личности и индивидуальным чувствам ближнего.

Внимание к индивидуальности других людей – качество, которого, как правило, не хватает американцам, изображенным Джеймсом, – не всегда представлено в благоприятном свете. Как правило, именно утонченные и развращенные жители Старого Света, итальянцы, французы и некоторые американцы-эмигранты, овладевают искусством расшифровки характеров и выявления их уязвимых мест. Такая же самоуверенная, как Дейзи Миллер, главная героиня романа «Женский портрет» (1881), произведения, прославившего Джеймса, страдает от той же неспособности проникнуть в личность и мотивы окружающих ее людей.

Красавица Изабель Арчер, приехав в Англию, получает неожиданное наследство от своего дяди. За ней ухаживают двое прекрасных молодых людей, богатый американец и английский лорд, но Изабель предпочитает им Гилберта Озмонда, эмигранта намного старше ее, вдовца с дочерью-подростком. Познакомившись с ним через французскую подругу, мадам Мерль, Изабель соблазняется элегантностью и непринужденностью Озмонда. Однако после свадьбы она узнает, что он неудачник, женившийся на ней ради денег именно по наущению мадам Мерль, которая оказывается матерью его дочери. В еще большей степени, чем в «Дейзи Миллер», Джеймс приписывает откровенность и спонтанность американки отсутствием у нее проницательности и в качестве контраста связывает ясность ума мадам Мерль и Озмонда с их лицемерием и цинизмом.

Эти черты играют важную роль в столкновении культур, описанном Джеймсом. Американцам, живущим в Европе, так трудно избежать ловушек цивилизации, которая старше их собственной, именно потому, что оба менталитета ценят в принципе одни и те же моральные качества – прямоту, ум, хорошие манеры и хороший вкус, различия – лишняя доля прямоты у американцев, избыток хорошего вкуса у жителей Старого Света – кажутся не более чем нюансами, и нивелируют шок. Для американцев Джеймса, приезжающих в Европу, Старый континент является средоточием цивилизации более зрелой, чем их собственная, более богатой отличиями, против которой они чувствуют себя бессильными, им не хватает слов. Поэтому культурный шок, переживаемый героями Джеймса, не является «регрессивным», как тот, что испытывают Уэверли или Оленин, которые пытаются приспособиться к архаичным или примитивным нравам, а, напротив, «прогрессивным», поскольку он предлагает американцам, приехавшим в Европу, приспособиться к обычаям, считающимся более цивилизованными. Поэтому американцы Джеймса не могут избавиться от последствий шока, просто собрав чемоданы. Они не могут успокоить себя, признав, как это делают Уэверли и Оленин, что в конце концов их образ жизни, пусть и несовершенный, всё же представляет собой вершину цивилизации. В случае с персонажами Джеймса такой шаг назад был бы воспринят как немыслимое культурное поражение. Бесконечно малая и прогрессивная, разница между американскими нравами и нравами Старого континента не поддается осмыслению и точной формулировке, и именно поэтому персонажи испытывают культурный шок под воздействием противоречивых чувств непреодолимого влечения и необъяснимого беспокойства.

Таковы неоднозначные чувства Ламбера Стрезера, главного героя романа «Послы» (1903), написанного в поздней, аллюзивной и изысканной манере Джеймса. Миссис Ньюсом, богатая и авторитарная американская вдова, отправляет своего друга Стрезера в Париж с миссией вернуть в Массачусетс ее сына, молодого Чэдвика Ньюсема. Если ему это удастся, она обещает Стрезеру выйти за него замуж. Оказавшись в Париже, Стрезер открывает для себя неожиданные удовольствия французской жизни и понимает, что Чэд превратился в изысканного, уверенного в себе человека, который не намерен возвращаться домой. По случаю Стрезер встречается с элегантной мадам де Вионе, которая, как говорят, оказала решающее влияние на манеры и вкусы Чэда. Постепенно осознавая превосходство новой жизни Чэда, чью нравственную испорченность он также обнаруживает (Чэд, как он понимает, – любовник мадам де Вионе), Стрезер оставляет попытки убедить юношу послушаться мать и отказывается от планов жениться на ней. В этом романе, повествующем скорее об открытии морального порядка, а не о череде подвигов, почти нет действия. Но это открытие остается неуловимым и ускользающим. Читатель никогда или почти никогда не знает, о чем думают Стрезер и Чэд, как они выражают свою уверенность и недоумения. Сами персонажи почти не имеют четко сформулированного морального словаря и, кажется, не чувствуют в нем необходимости. В конце невероятно расплывчатых разговоров, в ходе которых они следят друг за другом (и за собой, как будто речь идет о людях, с которыми они едва знакомы), они с трудом приходят к инстинктивным выводам, которые никогда не высказывают прямо. И всё же сила и точность этих выводов поразительны.

Например, в начале четвертой части Стрезер выпалил Чэду, что хочет убедить его немедленно вернуться в Соединенные Штаты. Едва он произнес эти слова, оказалось, что «угнетающе эта тирада подействовала лишь на него самого. Так как Чэд выслушал его в благосклонном молчании, с каким влиятельная особа внимает гонцу, который прибыл наконец с известием, пробежав добрую милю в пыли. Стрезер же, вытолкнув из себя заготовленную фразу, ощущал себя изнемогающим от усилий гонцом; он даже не был уверен, не выступил ли у него на лбу пот. Им владело такое чувство, будто ему надобно быть благодарным за тот взгляд, которым, пока он приходил в себя, дарили его глаза молодого человека. В этих глазах отражались – не без застенчивой доброты, – смятение и растерянность, охватившие нашего друга, и это, в свою очередь, внушало ему страх – страх, что Чэд, возможно, попросту „ведет игру“ – игру во всём – из жалости к нему. Такого рода страх – всякий страх – неприятен. Впрочем, Стрезеру всё здесь было неприятно: странно, как всё неудачно складывается!» [154] В этом характерном отрывке описывается беспокойство, которое внезапно охватывает Стрезера, как только он выговорил свое сообщение, страх, который он испытывает оттого, что он мог сделать совершенно неуместное вмешательство, учитывая расстояние – каковое вдруг стало ощутимым, – отделяющее его от молодого человека. Ни один из этих элементов не сформулирован эксплицитно на языке моральных чувств, как это сделал бы Стендаль, который, несомненно, написал бы: «Стрезер почувствовал себя неловко; он вдруг ощутил расстояние, отделявшее его от молодого человека, и испугался, что ему не хватило умения». У Джеймса воссоздание этих чувств обходится без номенклатуры, концентрируясь на молчаливом столкновении двух собеседников лицом к лицу. Отрывок рассказан с точки зрения Стрезера, но при этом автор не прибегает к настоящей свободной косвенной речи: эмпатия здесь заключается не в угадывании и воспроизведении слов персонажа, а, идя еще дальше, в том, чтобы увидеть – напрямую, а не посредством внутреннего монолога – чувства и душевное состояние персонажа. Когда рассказчик, например, отмечает в глазах Чэда «смятение и растерянность, охватившие нашего друга», он описывает не взгляд Чэда как таковой, а мимолетное впечатление, которое получает от него Стрезер.

Этот уважительный интерес к малейшим впечатлениям персонажей в ходе их общения сочетается с совершенно безобидным характером сюжетов Джеймса – неудачный брак («Женский портрет»), маловероятное возвращение сына-эмигранта («Послы»), наследство, которое невозможно принять («Крылья голубки»), женатый человек, ненадолго переживающий юношескую любовь («Золотая чаша»), – чтобы подчеркнуть моральное достоинство даже самых неприметных повседневных забот. У Джеймса фиксация эфемерных тропизмов подчеркивает тонкость, безмолвную, неуловимую природу межличностных отношений. Если отличительной чертой автономного субъекта является способность сформулировать в четких терминах моральный закон, который он обнаруживает в своем сердце, как это так хорошо делали героини идеалистических романов XVIII века, то нельзя сказать, что персонажи Джеймса являются полноценными субъектами. Именно это и обеспечило им успех в XX веке.

Зрелость антиидеализма. Флобер

Начиная с Филдинга, противники романного идеализма сталкивались со следующей проблемой: чтобы бороться с чрезмерной идеализацией главных героев, они должны были показать их несовершенства, но, чтобы одновременно избежать карикатурности, они должны были нарисовать их благоприятный образ, который вызвал бы симпатию читателей. Соотношение иронии и эмпатии могло варьироваться от писателя к писателю, но одновременное присутствие этих двух установок считалось необходимым. И для того чтобы сделать эти установки отчетливо ощутимыми, романисты-антиидеалисты давно переняли манеру Филдинга, который учил их дистанцироваться от персонажей и предоставлял автору монополию на моральные суждения. Будь то свободная косвенная речь (рассказанный монолог), использованная Джейн Остин, или цитируемые монологи Стендаля, эти приемы были призваны постоянно напоминать читателю, что моральная точка зрения персонажей может быть поставлена под сомнение. Именно автор в конечном счете обладает реальным знанием о фактах и ценностях; именно он с помощью тонких замечаний дает читателю понять, следует ли сожалеть или оправдывать слабости персонажей, плакать или улыбаться при виде человеческого несовершенства. Авторское вмешательство, чаще всего сдержанное, играет важную роль: оно придает повествованию аксиологическое равновесие.

На эти основные требования антиидеализма (баланс между недоверием к персонажам и необходимостью вызвать к ним симпатию читателя; необходимость подкреплять текст аксиологическим авторитетом автора) в первые десятилетия XIX века повлияли два изменения в манере письма конкурирующего течения – романного идеализма. Во-первых, как мы уже отмечали, потребность в правдоподобии побуждает писателей идеалистических романов нюансировать характеристики своих героев, в каком-то смысле умалять их совершенство, нагружая их прошлое ошибками, а настоящее – неопределенностями, делая их то слишком робкими, то слишком импульсивными, то неосмотрительными, то нерешительными. Читатель, в свою очередь, вынужден поумерить свой инстинктивный энтузиазм по отношению к этим героям, которые теперь стали частью человечества, более близкого к его собственному, и занять по отношению к ним точку зрения одновременно более критичную и более теплую. Монтриво, Жозеф Бридо, Бенасси, Артур Кленсон и Дантес не вызывают того безусловного восторга, который знающий читатель должен испытывать к Селадону или Клариссе. Во-вторых, учитывая, что со времен Вальтера Скотта романный идеализм опирается на четко сформулированные социологические и исторические теории, автор новых идеалистических романов чувствует себя обязанным взять слово, чтобы объяснить читателю систему, определяющую появление неординарных личностей. Авторские отступления теперь становятся отличительной чертой этого воплощения идеализма, и их обильно используют Скотт, Бальзак, Диккенс и Гюго.

В результате двойной соблазн становится непреодолимым для противников идеализма. С одной стороны, поскольку смешение достоинств и недостатков стало одной из особенностей романного идеализма, его противники в итоге преувеличивают несовершенную, даже заслуживающую презрения сторону изображаемых ими персонажей. Снисходительная ирония по отношению к человеческому несовершенству, свойственная Филдингу и его последователям, постепенно перерастает в холодность, а затем и в отвращение. С другой стороны, поскольку громогласный голос автора был принят сторонниками идеализации, писатели, выступавшие против этой тенденции, считают выгодным свести присутствие автора в тексте к минимуму, сосредоточившись на изображении жизненного опыта персонажей. Кроме того, преобразование, подобное тому, которое столетием ранее совершил Ричардсон, определило манеру антиидеалистических романов, которые, очистившись от следов пикарески и моральной сатиры, теперь посвящают себя изучению самых скромных образцов нашего вида, стремясь передать их существование в его живой непосредственности. Таким образом, антиидеализм по-своему присваивает себе великое открытие современного идеализма, а именно возведение всех людей, независимо от их положения, в ранг героев серьезных романов. Как когда-то в случае с романами Ричардсона, это возведение в ранг героев привело к возобновлению интереса к деталям атмосферы, окружающей этих героев, и их интимному восприятию мира. Только на этот раз, вместо того чтобы превознести величие души скромных людей, произведения акцентируют внимание читателей на их слабости и посредственности.

Эти тенденции, заметные уже у Джейн Остин, достигают своего апогея у Флобера, которому принадлежит заслуга создания особенно эффективной формы антиидеализма, претендующей на силу и серьезность идеалистических произведений. У Флобера исчезли громогласные отступления и откровенно сообщнические подмигивания читателю, к которым привыкли антиидеалистические авторы. Вместо недостаточных, но в конечном итоге вызывающих сочувствие персонажей, описанных с добродушной живостью, у Флобера мы находим галерею уродливых и жалких существ, свидетельствующую о самом суровом моральном пессимизме. Авторские суждения, невидимые читателю, должны быть обнаружены в спокойном, уравновешенном и нейтральном повествовании, которое редко использует моральную лексику и представляет действие через физические и психологические детали. Чтение этих текстов требует от читателя большого терпения и морального хладнокровия, готовности временно отстраниться от всякого суждения; но конечный эффект оказывается неожиданно мощным: невозмутимая серьезность изложения сочетается с презрительной иронией, разрушающей моральные иллюзии относительно частной и общественной жизни.

В творчестве Флобера привлекают внимание три аспекта: новое сочетание описательного реализма и эмпатии, способствующее чувственному и когнитивному погружению читателя в изображаемый мир, вопиющая моральная слабость персонажей и открыто полемический характер исповедуемого автором антиидеализма. Что касается погружения, то современников Флобера поражало прежде всего терпение, с которым он описывал среду, и использование диалога не столько для развития действия, сколько для изображения людей: «Детали перечисляются одна за другой, с одинаковой теплотой. Каждая улица, каждый дом, каждый ручей, каждая травинка описаны во всех подробностях! Каждый персонаж, выходя на сцену, предварительно говорит на множество бесполезных и неинтересных тем, служащих лишь для того, чтобы показать степень его интеллекта…» – писал Дюранти, глава реалистической школы, с раздражением находя в «Мадам Бовари» «шедевр упрямого описания, но без эмоций, без чувств и без жизни» [155]. Утверждалось также, что метод Флобера состоял в том, чтобы имитировать объективизм науки, при этом перо превращалось в скальпель, а изобретение – в препарирование. На самом деле Флобер стремится не столько к безличности точных наук (как позже сделает Золя), сколько к точности в изображении социальной атмосферы. В результате он следует лозунгам системы укорененности и стремится скрупулезно представить социальную и историческую дифференциацию описываемых ситуаций. Его оригинальность заключается в беспрецедентной точности, с которой он реконструирует, с точки зрения своих персонажей, атмосферу, в которой они живут. Описания Флобера не только передают читателю представление о среде, в которой происходит действие, но и позволяют догадаться о чувствах, которые эта среда вызывает у героев. Поэтому изображение внутренней жизни не ограничивается рассказом о надеждах, планах и размышлениях персонажей, а включает в себя множество впечатлений, ярких или смутных, находящихся в центре сознания персонажей или чуть уходящих за его пределы.

Вот описание душевного состояния Эммы, которая только что отдалась Родольфу в лесу недалеко от Ионвиля: «Кругом было тихо; от деревьев веяло покоем; она чувствовала, как у нее опять забилось сердце, как теплая волна крови пошла по ее телу. Вдруг где-то далеко за лесом, на другом холме, раздался невнятный протяжный крик, чей-то певучий голос, и она молча слушала, как он, словно музыка, сливался с замирающим трепетом ее возбужденных нервов» [156]. Лирический импульс этих фраз принадлежит рассказчику, потому что это не Эмма говорит себе: «Теплая волна крови пошла по моему телу»; это стилист, который благодаря выразительным интонациям языка метафорически воспроизводит безмолвное оцепенение, в которое впадает героиня: ее переживание становится ощутимым в неязыковой непосредственности. Что и приводит к более мощному и более скрытому эффекту эмпатии, чем тот, который достигается другими авторами в изображении внутренних размышлений.

Создается впечатление, что эта эмпатия намеренно холодна, хотя иногда по романам Флобера пробегает волна жалости, и читатель не может решить, действительно ли автор сочувствует боли этого мира, или же жалость, которую он ей выказывает, – всего лишь форма презрения. Поскольку его герои не являются образцами для подражания, Флобер чувствует необходимость сократить дистанцию, которая отделяет их от него самого и от читателя, примерно так же как авторы плутовских романов писали от первого лица, потому что человеческое уродство, которое они исследовали, нужно было «очеловечить» и приблизить к читателю. Именно по этой причине Флобер уделяет так много внимания изображению внутренних грез и ощущений. Возвращаясь домой после того, как она уступила Родольфу, Эмма приходит в восторг от мысли, что у нее есть любовник: «Перед ней открывалась область чудесного, где властвуют страсть, восторг, исступление. Лазоревая бесконечность окружала ее; мысль ее прозревала искрящиеся вершины чувства, обыденное существование виднелось лишь где-то глубоко внизу, в тени, между промежутками этих высот» [157]. Эта фраза, так похожая на первый взгляд на изложение мыслей героини, на самом деле полностью выражена языком автора. Как и в процитированном выше отрывке, не Эмма говорит себе: «Лазоревая бесконечность окружает меня и т. д.», а именно автор передает внутренний восторг героини через метафору «высоты чувств». Поэтическое описание внутренних пейзажей смягчает холодность отношений между автором и его персонажем и уменьшает разделяющую их дистанцию, как если бы эта беспричинная грусть была главным качеством, общим для этих существ и остального человечества.

При более внимательном рассмотрении эта меланхолия, отнюдь не свидетельствующая в пользу персонажей, оборачивается обвинением в их адрес. Как и другие авторы, соблазненные системой укорененности, Флобер принимает идею зависимости между социальным положением и моральной психологией: героические цивилизации естественным образом таят в себе величие души, учит Скотт, современный мир изводит это величие, но вознаграждает, говорит Бальзак, исторический триумф буржуазии фатален для души, считает Флобер. Автор «Саламбо» и «Простого сердца» также придерживается закона удаленности, согласно которому современное общество является эпицентром моральной посредственности, а такие добродетели, как величие и невинность, могут процветать лишь прямо пропорционально исторической и социальной дистанции, отделяющей их от эпицентра. Провинция, где прозябает Эмма Бовари, Париж Фредерика Моро не могут вместить в себя ни душевную силу карфагенской принцессы Саламбо, восхитительной оперной героини, ни откровенность Фелисите, нормандской служанки, ведущей свое происхождение из «Золотой легенды». В творчестве авторов-идеалистов связь между социально-историческим миром и человеческим величием не является подлинным детерминизмом, поскольку нравственная красота рассматривается в нем как необычное качество, которое в среде, где доминирует социально-историческая причинность, предоставляет искупительное исключение, точку отсчета и надежды. С другой стороны, когда система укорененности принимается писателями-антиидеалистами, чье главное стремление в том, чтобы выявить человеческое несовершенство, берет верх скрытый в этой системе социальный и исторический детерминизмы: определяемые обществом, в котором они живут, но лишенные морального совершенства, которое им приписывал романный идеализм, люди – бессильные и ущербные – не имеют средств преодолеть свое состояние.

Писатели, которые, подобно Флоберу, придают конкретную форму этой воображаемой виртуальности, добиваются двойного эффекта: с одной стороны, в их произведениях полностью детерминированный мир замыкается на себе и держит в плену населяющих его существ; с другой стороны, существование этих существ – находящихся под бесконечным доминированием вселенной, которая их порождает, но механики которой они не понимают, – изводит себя в погоне за целями, которые в конечном итоге оказываются мимолетными. Отдайте мир гегелевскому демону, и им вскоре овладеет меланхолия Шопенгауэра, как бы говорят романы Флобера на современные темы. Они представляют собой первые антиидеалистические произведения, где с помощью точных и ярких описаний демонстрируется не только непосредственное и масштабное присутствие окружающего мира, но и тщетность попыток убежать от него.

Как следствие, несовершенный герой, который у Филдинга и Джейн Остин пришел к пониманию собственных недостатков и усвоил моральные нормы, в романах Флобера обнаруживает несовершенство мира и смиряется с тем, что страдает от него, а то и активно способствует ему. Развитие героев Флобера – это не настоящее воспитание, Bildung в смысле синтеза индивидуальных стремлений и моральных требований общества, это развитие приводит скорее к деформации индивидов, которые, постепенно осознавая пустоту нравственных идеалов, учатся принимать, а то и упиваться собственной деградацией. Эмма Бовари, одно время верившая, что сможет вырваться из тюрьмы своего брака и испытать настоящую любовь, понимает, что адюльтер – с его шлейфом лжи, компромиссов и финансовых растрат – единственное утешение, которое у нее осталось. Фредерик Моро, потерпев неудачу в жизни, находит болезненное утешение в воспоминаниях своей молодости. Бувар и Пекюше, тщетно пытавшиеся овладеть всеми знаниями, смиряются с необходимостью отказаться от научных поисков.

Однако упадок этих персонажей не всегда бывает бесповоротным: иногда добродетель, поощряемая благоразумным Провидением, расцветает, а моральные инвалиды время от времени оказываются на верху добродетели. В «Воспитании чувств» г-жа Арну, испытывающая отвращение к испорченности своего мужа, готова уступить любви Фредерика, но тут тяжело заболевает ее сын. Она воспринимает эту болезнь как провиденциальное предупреждение и смиряется с необходимостью следовать по пути супружеского долга. Нравственная красота, воплощенная в женской добродетели, торжествует. Фредерик, уязвленный, становится любовником г-жи Дамбрёз, жены богатейшего дельца. Когда г-н Дамбрёз умирает, его вдова предлагает свою руку молодому человеку, и тот соглашается, соблазненный перспективой роскошной светской жизни. Вскоре выясняется, что завещание покойного лишает наследства вдову, у которой тоже есть свое состояние, не столь ослепительное, как у мужа, но вполне достаточное. Несмотря на разочарование, Фредерик не отказывается. Тем временем семья Арну разоряется, и всё имущество было продано на аукционе, на котором присутствовали Фредерик и г-жа Дамбрёз. Г-жу Дамбрёз заинтересовала маленькая шкатулка, принадлежавшая г-же Арну и вызывавшая у Фредерика самые дорогие воспоминания. Несмотря на возражения молодого человека, г-жа Дамбрёз повышает ставки и получает драгоценный предмет. Фредерик чувствует, как «у него похолодело на сердце», и немедленно разрывает отношения с будущей женой. «Сперва он ощутил радость от сознания отвоеванной свободы. Он был горд, что отомстил за г-жу Арну, ради нее пожертвовав богатством; потом подивился самому себе, и им овладела безмерная усталость» [158]. Поступок Фредерика – результат прекраснодушного и кратковременного порыва, но есть ли это истинное моральное величие? В глубине души молодой человек не любит г-жу Дамбрёз, и разочарование, вызванное неблагоприятным завещанием, также, возможно, способствовало его решению. Тем не менее он поступает благородно, и если его моральная сила ничтожно мала, она всё же в конце концов одерживает верх. Проблески истинной любви и истинного благородства, лишенные всякого романтического пафоса, время от времени мелькают во вселенной, созданной Флобером.

Именно в свете этого отказа от патетики и следует оценивать полемику Флобера с романным идеализмом: хотя его герои являются заложниками мира, отданного на откуп посредственности, они всё же воображают себя обитателями вселенной романного идеализма и питают надежду, что импульс, призванный оживить эту воображаемую вселенную, позволит им вырваться из уныния окружающего мира. Однако, как правило, им не хватает ни нравственной красоты, ни энергии, к которым они стремятся, а тщетные усилия, которые они предпринимают для их достижения, только усугубляют отчаяние. Романный идеализм, заключает Флобер, иллюзорен, и истина человеческого существования заключается в неравной борьбе с этой иллюзией. Непосредственный объект полемики варьируется от романтической любви до политических идеалов. «Госпожа Бовари» направлена против литературы, которая распространяет идеалистическую иллюзию путем создания возвышенного образа любви. Непосредственной мишенью становится Скотт – за то, что наполнил голову юной Эммы пустой ностальгией по другим местам и временам: «С Вальтером Скоттом < … > она увлеклась историческими вещами. < … > Она хотела бы жить в каком-нибудь старом замке, как те дамы с длинными корсажами, которые под трилистником стрельчатых арок, облокотившись на камень и подперев рукой подбородок, проводили свои дни, глядя, как где-то вдали на вороном коне мчится к ним по полю рыцарь с белым плюмажем» [159]. Позже, посетив представление оперы «Лючия ди Ламмермур» в Руане и вернувшись «в круг чтения своей юности, в царство Вальтера Скотта», Эмма сетует на свою судьбу и самозабвенно представляет себе другую жизнь, соответствующую той, что описана в романах: «Ах! Если б в расцвете своей красоты, еще до скверны супружества и разочарования от адюльтера, она смогла бы в своей жизни положиться на какое-нибудь большое верное сердце, то добродетель, нежность, сладострастие и долг слились бы в ней воедино, и она никогда бы не пала с высоты такой истины». Эмма уже подозревает, что это счастье «было ложью, придуманной из невозможности всякого желания» [160]. Но она всё равно разыграет эту комедию для своего нового любовника Леона, для которого она – «возлюбленная всех романов, героиня всех драм, смутная она всех томиков стихов» [161]. «Воспитание чувств» начинает новую атаку на возвышенный и неопределенный идеал любви-откровения. Когда Фредерик Моро впервые видит г-жу Арну, она кажется ему похожей на «женщин из романтических книг». Под впечатлением от встречи закрытый мир распахивает свои двери: «Вселенная внезапно расширилась. Она была той светящейся точкой, в которой сходилось всё; и… с полузакрытыми веками, глядя в облака, он отдался мечтательной, бесконечной радости» [162]. В действительности единственным счастьем, которое испытал Фредерик, было то, что дала ему нежная, легкомысленная Розанетт, которую он, однако, презирал.

Иллюзии общественной жизни не менее вредны, будь то в мирное время государственная протекция местной промышленности или в революционное – собрания перевозбужденных граждан. Если проявления политической глупости еще более забавны, чем проявления глупости эротической, – речь советника Льевена на сельскохозяйственной выставке в «Госпоже Бовари» является шедевром жанра, – то политический идеализм, околдовывая человека, использует тот же арсенал смутных мечтаний, общих мест и пустых образов. Вот Фредерик размышляет после революции 1848 года, стоит ли ему выставлять свою кандидатуру на выборах: «Великие фигуры Конвента [1792 года] прошли перед его глазами. Ему казалось, что вот-вот наступит великолепный рассвет. Рим, Вена и Берлин были охвачены восстанием, австрийцев прогнали из Венеции; вся Европа пришла в волнение. Час настал принять участие в движении, быть может, ускорить его; и потом его прельщало одеяние, в котором, как уверяли, будут ходить депутаты. Он уже видел себя в жилете с отворотом и трехцветным поясом; и этот зуд, эта галлюцинация была столь сильной, что он открылся Дюсардье» [163]. Подобно Эмме Бовари с ее фантазиями о личном счастье, герой любуется собой на воображаемой сцене истории, видит себя прекрасным актером, участвующим, в парадном облачении, в спасении Европы.

Понятно, что современники Флобера, столкнувшись со столь бесповоротным отказом от романного идеализма, уверовали в глубокую безнравственность всего начинания автора. В этом отношении прав был Барбе д’Оревильи: «Г-н Флобер, – писал он, – слишком умен, чтобы не иметь твердых представлений о добре и зле, но он так мало к ним обращается, что возникает соблазн поверить, что у него их нет, и именно поэтому при первом знакомстве с его книгами так громко раздался этот вопль о безнравственности, который в сущности был клеветой» [164]. В защитительной речи мэтра Сенара на суде над Флобером утверждалось то же самое: «Г-н Флобер – автор хорошей книги, книги, которая побуждает к добродетели через ужас порока» [165]. Нас может смутить столь категоричный тон адвоката Флобера, но тезис, рассматривающий творчество подзащитного как выражение не только скептического и пессимистического, но и откровенно аморального мировоззрения, остается неубедительным. Итоговое впечатление от романов Флобера остается в русле традиции скептицизма и антиидеализма: в этих текстах чувствуется ирония и грусть автора, который, отвергая идеалистическую иллюзию, тем не менее с присущей ему сдержанностью отстаивает бесконечно малую возможность скромности и достоинства.

Школа горечи. Гонкуры, Золя

В силу исторической обстановки наиболее пессимистическая версия романного антиидеализма, несомненно, зародилась во Франции во времена Второй империи и расцвела после катастрофической войны 1870 года, падения Второй империи и Парижской коммуны. Относительное процветание страны во времена Второй империи и успех Третьей республики, существование которой медленно и вопреки всем надеждам утверждалось в восьмом десятилетии, совпали с появлением большого количества романов, в которых современный мир изображался в самом мрачном свете. Уделяя должное внимание социальным и политическим элементам, которые способствовали этому пессимизму, – спазматический рост новейшей промышленной экономики, шок от поражения в войне с Пруссией, недостатки либерального режима, установленного Республикой, – важно, пытаясь понять волну горечи, захлестнувшую французскую литературу этого периода, рассмотреть роман также и с точки зрения внутреннего развития жанра.

После смерти Бальзака постепенный отказ серьезного романа от идеализма совпал с растущим интересом сторонников антиидеализма к системе укорененности, истинными защитниками которой они себя вообразили. Аксиологический поворот был завершен: начатое Вальтером Скоттом и его последователями как средство объяснить величие души и сделать его правдоподобным, изучение связей между индивидами и социальным положением, к которому они принадлежат, стало во Франции – начиная с шестого десятилетия века – инструментом миропонимания, в котором либо минимизировалась, либо категорически отрицалась сама возможность индивидуальной нравственной красоты. В результате антиидеализм утрачивает добродушие и скептический юмор, который был ему присущ в XVIII и в первой половине XIX века, и приобретает мрачные тона достоверности, подкрепленной достижениями искусства и науки. Мы оценили у Флобера развитие новой манеры письма, которая передает печаль вселенной через пережитые чувства самих персонажей. Палитра метафорических красок, разработанная Флобером, обогащается новыми тонами в творчестве братьев Гонкур, прециозное письмо которых сопровождает описание моральных страданий, чуть смягчая их. Язык, на котором говорят в разных слоях общества, – столь эффективно изученный сторонниками современного идеализма: Ричардсоном, Вальтером Скоттом, Диккенсом и Гюго, – теперь включается в игру эмпатии и дистанцирования, которая, будучи усвоенной у Флобера, оказывается центральной в искусстве Мопассана и Золя. Эти писатели гордятся своим стилем, и это заметно на каждом шагу. Эта гордость идет рука об руку с гордостью за интеллектуальный прогресс. В соответствии с открытиями позитивных наук братья Гонкур подчеркивают власть телесных импульсов над моральным состоянием («Жермини Ласерте», 1865) и абсурдность борьбы, которую ведет разум с плотским уделом человека («Мадам Жервеза», 1869). Золя вдохновляется дарвиновской теорией и законами наследственности и врожденности, сформулированными в середине века доктором Проспером Лукасом. Соединяя социальные и исторические корни с несравненно более обязывающим детерминизмом биологического характера, роман утверждает в качестве своего предмета природу – натуру – в научном смысле этого слова. Так, под знаменем натурализма романисты этого периода убеждались, что в отношении природы человека обладают истиной в последней инстанции.

Дополненная биологическим измерением, парадигма укорененности должна была предложить полное объяснение человеческой личности. Двойное действие социального и физиологического детерминизма исчерпывает смысл индивидуального поведения, общая направленность которого заранее определена наследственностью и врожденной природой, а конкретная форма диктуется социальными факторами. Благодаря этим сокровищам систематического знания роман может стать экспериментальным: задавая из чистого научного любопытства набор исходных данных, романист, руководствуясь законами биологии и общества, чувствует себя способным развить безошибочно правдивый сюжет и, если тема выбрана удачно, пролить свет на наименее знакомые аспекты человеческого состояния. Принципиально обходя строго моральное измерение человека, этот метод берет в качестве объекта саму его природу и ставит своей целью изучение, как метко выразился сам Золя в предисловии ко второму изданию «Терезы Ракен» (1868, первое издание 1867), «темпераментов, а не характеров». «Тереза и Лоран суть люди-звери, вот и всё. Я старался шаг за шагом проследить в этих скотах глухое воздействие страстей, власть инстинкта и умственное расстройство, вызванное нервным потрясением. < … > Теперь, надеюсь, становится понятным, что моя цель была прежде всего научной» [166].

Как и любая наука, экспериментальный роман стремится исчерпать свой предмет и, следовательно, рассматривает все виды человеческого поведения, включая те, что в моральной перспективе, которую он изживает, осуждаются как вульгарные, отвратительные или непристойные. И именно благодаря стремлению к объективности и полноте натуралистический роман испытывает особое влечение к самым низменным проявлениям человека и общества, к тем темам, которых повествовательная проза касалась лишь вскользь и, как правило, в комическом регистре. Интерес натуралистического романа к убожеству, к деградации, к функциям организма в их самом шокирующем виде, конечно, не унаследован ни от скатологического юмора прозы Рабле, ни от разочарованной иронии плутовских романов, ни от игривой легкости, введенной в моду либертинскими романами, ни, наконец, от неистового бесстыдства творчества Сада. Все эти установки предполагают морализаторскую точку зрения и бросают ей вызов, в то время как объективность, за которую ратует Золя, заключается в том, чтобы посвятить себя «целиком и полностью суровым радостям поиска истины». Автор «Ругон-Маккаров» удивляется, что современники обвинили его в том, что он «ставит перед собой единственную цель – писать непристойные картины». Его истинной целью, отмечает он, было потеряться в тщательном копировании жизни, даже если это означало пренебрежение «человечностью моделей» [167]. Если он и мог забыться в гуще человеческой грязи, то «забывался так, как врач забывает себя в изучении трупов» [168]. Его аргумент, который также применим к творчеству Гонкуров, напоминает нам, что понятия непристойности и порнографии действуют в рамках обычного морального горизонта, за который автор натуралистических романов как раз и стремится выйти. Обвинение, о котором идет речь, тем более несправедливо, что оно выдвинуто лишь против некоторых натуралистических произведений – тех, что посвящены несчастью и пороку, причем никто не упрекал братьев Гонкур в том, что они изобразили поражение чистой души в «Рене Мопрен» (1864), или Золя в том, что он изобразил ученого человека в «Докторе Паскале» (1893). Но мы можем задаться вопросом, является ли защита Золя полностью обоснованной и действительно ли натурализм, при всём своем энтузиазме в отношении научной объективности, стремился предать забвению человечность своих моделей.

В сущности, натуралистическая манера шокировала противников и восхищала поклонников не своими научными амбициями, а тем беспрецедентным способом, которым писатели, принадлежавшие к этому течению, представляли самые жалкие слои общества, особенно в их отношении к новой индустриальной эпохе. Отвергая романный идеализм и в целом любую перспективу, которая отождествляет «человечность моделей» с их врожденным благородством, натурализм в то же время избавился как от идеи, что нравственная красота может появиться на любом уровне общества (как считали Ричардсон и романисты-идеалисты XVIII века), так и от «закона отчуждения», который помещает невинность и моральное величие либо в наименее благоприятные социальные слои, либо в самые отдаленные регионы.

Как уже устаревшая формула романа Ричардсона, так и более поздняя идеализация социального несчастья у Сю и Гюго были направлены на то, чтобы заставить читателя поверить, будто самые обездоленные получают право на социальное продвижение благодаря своему моральному величию: Памела в одночасье может стать женой своего господина, Жан Вальжан сколотить огромное состояние благодаря щедрости монсеньора Бьенвеню, а Лилия-Мария в мгновение ока поднимается из грязи в принцессы. Такие произведения, как «Жермини Ласерте» и «Западня» (1877), напротив, стремятся опровергнуть это положение и, полностью посвятив себя изучению морального уродства мира модерна, доказывают, что люди обездоленные так же развращены, как и люди привилегированные. Бедняков, утверждают Гонкуры и Золя, следует жалеть не только из-за их материальных лишений, как считали Гюго, Диккенс и Сю, но также и прежде всего из-за скотского состояния, в которое их ввергают лишения. Обвинительный приговор обществу, которое провоцирует и терпит такое положение вещей, тем более убедителен, что бедность представлена не как реальный источник деградации персонажей, а как условие, которое усугубляет ее и делает непобедимой. Безобразие социальных низов странным образом перекликается с безобразием индивидуальных физиологических типов, и из этой переклички, задающей одну из самых мучительных тем натурализма, следует, что социальная нищета неизбежно ведет к моральному разложению, а последнее часто выставляет себя неоспоримым торжеством органических влечений.

В романе Гонкуров «Жермини Ласерте» одноименная героиня – служанка: осиротев и обеднев, она в четырнадцать лет покидает свою деревню, чтобы искать счастья в Париже. Нанятая мадемуазель де Варандейль, старой девой, родившейся еще до революции, Жермини глубоко предана своей хозяйке, которая, помня о своих злоключениях во времена Террора и Директории, относится к ней весьма хорошо. С удовольствием выполняя обязанности служанки, Жермини, движимая естественным желанием защитить другого человека, балует Жюпийона, сына владелицы молочной лавки, живущего в том же доме. Но единственный способ завоевать симпатию Жюпийона и его матери – это служить им. Потакая прихотям Жюпийона, а затем став его любовницей, Жермини надеется создать для себя пространство, выходящее за рамки ее подневольного положения, но способы ее действия неизбежно ограничены ресурсами этого положения. Низость Жюпийона и его матери усугубляет дилемму Жермини, которая, желая выполнить и законные обязательства перед мадемуазель де Варандейль, и неразумные требования своего любовника, изнуряет себя служением двум господам. Преданная в своей любви, от которой она не в силах отказаться, бедная служанка всё больше и больше унижается перед молодым любовником, который требует денег за согласие увидеться с ним. Пожертвовав ему свои сбережения, она берет в долг у соседей и даже умудряется украсть небольшую сумму у хозяйки. Но всё предстает так, будто, чтобы сломить Жермини, моральных затруднений недостаточно, и тогда тело женщины, пробудившееся к чувственности, начинает требовать своего. Покинутая Жюпийоном, служанка, терзаемая своей плотью, ищет любовников на улице. Деградация заканчивается только со смертью – выслеживая похождения молодого Жюпийона, которого она всё еще любит, Жермини проводит ночь на холоде, заболевает и умирает. После исчезновения служанки госпожа де Варандейль с негодованием узнает правду о двойной жизни своей питомицы, однако, помня о преданности девушки, прощает ее.

В этом романе братья Гонкур по-своему воспроизводят полемическую тему «Шамелы» – историю распущенной, лицемерной служанки, чьи поступки пародируют поступки ее сверстницы, добродетельной Памелы. Гонкуры вполне согласны с Филдингом, когда показывают, что по своей природе подневольное положение поощряет двуличность и прикрывает распущенность. Но на этот раз развратная служанка – героиня трагедии. В предисловии к «Жермини Ласерте» Гонкуры подчеркивают этот элемент трагедии – современной трагедии, поскольку отчаяние героини не искупается осознанием своего достоинства. Отчаяние Жермини напоминает то, что довело Эмму Бовари до самоубийства: его порождает уверенность в том, что она живет в уродливом мире, непроницаемом для желаний, не поддающемся стремлению к счастью. Человек не просто терпит поражение в своих попытках преодолеть препятствия, он чувствует себя побежденным, пронизанным и униженным уродством мира, и поскольку деградация, которую он переживает, не подлежит обжалованию, горечь, которую она порождает, не смягчается никакими утешениями. Легко заметить, что такое аффективное созвездие не имеет прецедента. Трагедия эпохи модерна прозаична еще и потому, что столкновение героя с миром происходит во многом на субморальном уровне. Природа сил, движущих Жермини, постепенно меняется по ходу действия, и история страсти, внушенной недостойным существом, превращается в историю неизлечимой эротомании. Позорная любовь, еще одна модерная тема (в серьезном ключе рассмотренная аббатом Прево и часто вновь поднимавшаяся в XIX веке), связана здесь с подневольным положением Жермини: «заточение» мешает ей искать человека, достойного ее привязанности, а привычка к зависимости не позволяет освободиться от унизительной любви и необузданных эротических порывов. Более того, в победе этих импульсов сказывается бессилие людей, попавших в подневольное состояние, овладеть собой, взять себя в руки: им не хватает практики автономии, в самом банальном смысле этого слова. Они находятся на низшей ступени общества, не имея возможности властвовать над другими, и ничто не готовит их к тому, чтобы властвовать над собой.

Эти сложные, обездоленные существа, эти жалкие жертвы неконтролируемых биологических и социальных сил населяют и романы Золя. В «Западне», произведении, сделавшем автора знаменитым, изображен Париж рабочей бедноты, в частности среда работниц-прачек. В рукописном черновике романа Золя так описывает характер Жервезы: «Рабочая лошадка, затем нежная натура; превосходное женское начало < … >, каждое из ее качеств оборачивается против нее. Работа ее отупляет, нежность приводит ее к необычайным слабостям» [169]. В романе эти черты постепенно раскрываются в повествовании, которое следует за судьбой Жервезы, за ее браками и занятиями. Тяготея к трем мужчинам – первому мужу Лантье, бабнику, второму мужу Купо, кровельщику, ставшему инвалидом в результате несчастного случая, после чего пристрастившегося к безделью и алкоголю, и, наконец, честному малому Гуже, кузнецу, который любит ее всем сердцем, – Жервеза в течение долгого времени оставалась добропорядочной и добросовестной работницей. Но судьба забросила ее в самую гущу городских джунглей, в рабочие кварталы северного Парижа, населенные голодными, ожесточенными людьми. У нее хватает врагов, которых раздражает жизнелюбие молодой женщины: Виржини, любовница и впоследствии жена Лантье, Лорилле, Боши и Пуассон, завистливые и мелочные соседи. Социальное восхождение Жервезы, начавшееся достаточно успешно, когда ей удалось запустить собственную прачечную, застопорилось. Чтобы утвердить свой статус среди соседей, Жервеза и Купо чрезмерно тратятся на еду и выпивку; став алкоголиком, Купо постепенно тупеет; снова появляется Лантье и соблазняет Жервезу; та забрасывает прачечную и теряет клиентов. Затем всё приходит в упадок: Нана, дочь Жервезы, сбивается с пути, Купо запирают в Сент-Анне, Жервеза, вынужденная заниматься проституцией, умирает в полной нищете. Короче говоря, молодая женщина, которая поначалу так резко контрастирует со своим окружением, постепенно меняет привычки и в итоге неизбежно поддается окружающей ее испорченности.

«Западня» – это ответ Золя на бальзаковское превознесение энергии и, через него, на давнюю традицию, которую оно увековечивает. Средневековые паладины и их барочные преемники, черпая в самих себе неиссякаемую энергию, легко доминируют в своем окружении, действуя во имя справедливости и добродетели. Модерный роман изображает энергию в двусмысленной форме: она равным образом вдохновляет злодеев готических романов и демонических героев, созданных Мэри Шелли, Эмили Бронте и популярным романом, и великих благодетелей, придуманных Сю, Диккенсом и Гюго. У Бальзака энергия также лишена моральных детерминаций и может быть использована как во благо (Бенасси), так и во зло (Вотрен).

Однако в «Человеческой комедии» призвание к великим свершениям всегда требует энергии, и человек должен сам найти ее в себе. Следовательно, такой персонаж, как Люсьен де Рюбампре, по крайней мере, сам виноват в своем провале, поскольку, вместо того чтобы черпать силы для утверждения своего таланта внутри себя, поддается унизительным соблазнам журналистской среды. Он мог бы сопротивляться. И напротив, многие герои Золя, особенно те, что вызывают симпатию читателя, не вполне владеют силой, которой обладают. Энергия исходит от Жервезы, как вода из недр земли, но у самой Жервезы не хватает сил, чтобы воспользоваться этим даром и направлять энергию в нужное русло.

Между окружающей средой и населяющими ее персонажами устанавливаются связи, глубоко проникающие в их внутренний мир: индивидуальные желания, чувства, мысли и решения становятся, так сказать, частью морального и импульсного поля, создаваемого окружающей средой. После несчастного случая с Купо Жервеза посвящает себя своему раненому и подавленному мужу не столько потому, что она решает это делать, но потому, что эта преданность была сама собой разумеющейся: «У ее мужа сломана правая нога – это верно, все это знают; ну что ж, ногу ему залечат, вот и всё. А что сердце будто оборвалось – это чепуха. Она сумеет укрепить ему сердце! Она знает, как это делается: нужны только чистота, заботливый уход и преданность» [170]. Однако эта бездумная солидарность оказывается страшной ловушкой. Купо начинает пить под влиянием дурных друзей и не думает бороться с этим пристрастием, а Жервеза, подорванная «необычайной слабостью», которой наделяет ее автор, позволяет ему это делать. Позже, когда Лантье возвращается, семейная жизнь втроем складывается без труда благодаря простому совпадению интересов и влечений. Жервеза прекрасно понимает свое положение: «Да, Купо и Лантье изматывали ее, именно изматывали; они жгли ее, точно свечу, с обоих концов», но она мирится с этим, потому что чужие желания проходят через нее, становятся ее собственными: «Потом она утешалась, убеждая себя, что дело могло обернуться еще хуже. Лучше иметь двух мужей, чем, скажем, потерять обе руки. Жервеза считала, что всё это довольно обычно, сколько женщин живут так же, как она, – и старалась даже в этом положении найти хоть немного радости» [171]. Эта открытость по отношению к близким сохраняется до самого конца, и когда Купо, впавший в белую горячку, был помещен в больницу Сент-Анн, Жервеза, не испытывая отвращения, хотела узнать, что происходит в теле мужа: «Видя, что врачи прикасаются руками к торсу ее мужа, она тоже захотела потрогать его. Она тихонько подошла и положила руку на его плечо. И держала ее там с минуту. Боже мой, что же там происходило?» [172]

Что это – доброта? Непротивление злу? В произведениях Золя персонажи, отказывающиеся участвовать в этом взаимопроникновении желаний и влечений, справедливо клеймятся как жесткие и подлые – Лорилле, Боши. Но те, кто втянут в этот процесс, поддаются окружающему разврату. Человек, сосредоточенный на себе самом, сразу же разоблачается как чудовище, но тот, кто открывается другим, тонет вместе с ними. Сохраняясь только благодаря эгоизму, скупости и злобе – буржуазным порокам, – человек терпит крах, если исповедует противоположные добродетели: внимание к другим, щедрость и снисходительность. Представить эту альтернативу в таких терминах – значит лишить индивида того привилегированного места, которое он до сих пор занимал во всех предыдущих романных антропологиях. Действительно, как и многие его современники, Золя считает, что в худшем случае индивид представляет собой место сопротивления добру, а в лучшем – место непротивления злу. Будучи всего лишь ниточкой в ткани общества, индивид не может быть вектором энергии и тем более носителем идеала не в силу своего метафизического несовершенства, а просто потому, что его призвание заключается в том, чтобы приобщиться к общей жизни, смешаться с себе подобными в слиянии, которое гораздо сокровеннее, чем простое объединение. Таким образом, Золя отстаивает перед лицом романического идеализма более точное изображение отношений индивидуума и общественных норм; он отвергает всякий индивидуализм, общество определяет взаимодействие моральных норм и реальности. Как демонстрирует «Жерминаль», истинным носителем идеала является сообщество, так как вопрос о добре и зле сводится к тому, какова оптимальная форма сокровенного союза, социального взаимопроникновения. Ответ Золя заключается в том, что эта форма достигается через труд, который, конечно же, не подневольный, а значит, свободный от испорченности, которую социальная несправедливость навязывает людям.

Действительно, у Жервезы и Купо есть призвание к труду, а также призвание к слиянию с себе подобными. Если они терпят неудачу в жизни, то лишь потому, что в испорченном обществе, которое описывает Золя, эти два призвания не могут совпасть, поскольку труд представляет собой удовлетворительную форму союза с другими людьми только в исключительных обстоятельствах – о чем свидетельствует короткое упоминание о заводе, на котором работает славный кузнец Гуже. В отсутствие свободного труда инстинкт взаимозависимости, побуждающий лучших людей объединяться с себе подобными, перенаправляется в порочные формы товарищества, самая ужасная из которых – пьянство. «Западня», кабак, где разливают отраву, где Купо и его друзья растрачивают свою молодость, для завода является тем, чем был ад для рая в религии. Здесь сообществу свободных тружеников противопоставляется сообщество бездельников и тупиц. Отделяя у Купо, а через него и у Жервезы призвание к труду от призвания к союзу с себе подобными, этот очаг деградации завораживает и обезоруживает их, короче говоря, «выбивает из колеи». Лишенное смысла труда, сообщество, которое их объединяет, – это сообщество вырождения.

В пределе этот интерес к человеческому несовершенству и метод укорененности приводят к чрезмерно мрачному видению человеческой жизни. И всё же, в неожиданном повороте, который, конечно, не объясняется научными амбициями Золя, на горизонте появляется надежда на лучшее общество, в котором коллективная солидарность призвана поглотить индивидуальную силу.

Глава VII

Обобщения

Во второй половине XIX века романисты, следуя примеру Вальтера Скотта и Бальзака и разрываясь между жизнеспособностью идеалистического романа, с одной стороны, и постепенной радикализацией антиидеализма – с другой, оставались всё же восприимчивыми к зову идеала, но стремились избежать ловушек ирреализма, вырабатывая некий средний путь. В оптимистических формах получившегося синтеза герои вместо совершенной добродетели проявляют спонтанную добрую волю и, вместо того чтобы вести себя в строгом соответствии с идеалом, позволяют себе руководствоваться своего рода инстинктом моральной корректности. Врожденное совершенство заменяется медленным и трудным обучением мудрости, а безупречная сила уступает место доброте и наивности. В других, более сомнительных воплощениях этого синтеза красота души, когда она приглушена, называется поэзией сердца, а в более насыщенных формах граничит с мистическим вдохновением или безумием. Как показали работы Франко Моретти, почти все романы, созданные во второй половине XIX века, были сосредоточены во Франции и Англии. Однако, за одним исключением (творчество Джордж Элиот), обобщения, которые мы будем рассматривать, приходят из других стран, которые, благодаря своей относительной маргинальности, способствовали выработке оригинальных позиций.

Постижение мудрости

Мы уже видели, что роман воспитания уходит корнями как в пасторальную традицию, так и в повествования о воспитании юных принцев или избранных душ: «Киропедия» Ксенофонта, «Приключения Телемаха» Фенелона, «История Агатона…» Виланда. Роман Виланда, первая версия которого датируется 1766–1767 годами, а последняя – 1794 годом, с эпилогом, написанным в 1800 году, в элегантном абстрактном стиле повествует о жизни и путешествиях Агатона, греческого поэта, упоминаемого в диалогах Платона, который открывает ценность различных философских систем на основе собственного интеллектуального и экзистенциального опыта. «Агатон…» был признан одним из величайших достижений немецкой прозы своего времени, и его примеру последовали захватывающий роман Карла Филиппа Морица «Антон Райзер» (1785–1790) и «Годы учения Вильгельма Мейстера» Гёте (1796) – истории юношей на пути к зрелости, которые также пользовались огромной популярностью. Роман Гёте, в частности, рассматривался немецкоязычными критиками, от Фридриха Шлегеля до Георга Лукача, как основополагающее произведение жанра Bildungsroman. Эта точка зрения, несомненно, верна, и замечания Лукача, который видит в «Вильгельме Мейстере…» решение диалектической оппозиции между индивидом и миром, представляют значительный интерес. Однако в некоторых отношениях, таких как, например, разбросанность сюжета и абстрактность письма, «Вильгельм Мейстер…» остается ближе к произведениям, принадлежащим к идеографической волне конца XVIII века, чем к модерному роману воспитания.

Последнему, безусловно, помогли размышления Виланда, Морица и Гёте о внутреннем взрослении молодых людей, о контрасте между видимостью и реальностью и об открытии индивидуальности. Эту традицию, в частности, блестяще продолжают «Зеленый Генрих» (1854–1855) Готфрида Келлера и «Заоблачная ночь» (1857) Адальберта Штифтера. Но, помимо этой проблематики, многие романы XIX века, ставшие основополагающими, пронизаны более поздним размышлением о соотношении идеализма и укорененности. Проблема, стоящая перед героем этих романов, заключается не только в его внутреннем развитии и правильном восприятии окружающего мира, но также и, прежде всего, в его включении во вселенную, тонко дифференцированную в историческом, социологическом и этнографическом планах. Рассматриваемое под этим углом индивидуальное формирование позволяет персонажу открыть и принять специфические условия, определяющие его судьбу. Ключевое слово здесь – «специфические», потому что цель воспитания, с одной стороны, заключается в том, чтобы дать персонажу возможность использовать свои дары для служения четко определенному обществу, иными словами, добиться успеха в карьере, а с другой стороны, – позволить ему правильно судить о людях, принадлежащих к этому обществу.

Эти специфические условия также являются вынужденными, и поэтому в романах XIX века воспитание чаще всего носит краткосрочный и драматичный характер. Персонажи Морица и Гёте путешествуют по миру, спокойно накапливая опыт и знания, как будто сопротивление, оказываемое средой, не имеет большого значения или как будто у них впереди вечность. В отличие от этого, воспитание большинства героев романов XIX века строится вокруг небольшого количества препятствий и критических решений, которые ставят главных героев на путь, с которого очень трудно сойти. Путь Вильгельма Мейстера, как и путь пикаро, состоит из множества эпизодов, связанных между собой самыми слабыми узами, тогда как в жизни главного героя «Дэвида Копперфилда» Диккенса (1849–1850) каждый этап определяется предыдущими, а каждый выбор, сделанный персонажем под давлением среды и собственного прошлого, значительно ограничивает диапазон последующих выборов. Жизненному плаванию Мейстера противопоставляется судьба Копперфилда.

Этот тип жизненного путешествия имеет смысл в новом ответе, который романы воспитания XIX века намерены предложить современному идеализму: эти романы убеждают нас в том, что прекрасные души существуют, что для их обнаружения достаточно оглянуться вокруг, но что способность этих душ вписаться в окружающую среду и судить о ближних – не результат провиденциального дара, а результат ряда неудачных попыток и исправленных ошибок. Благодаря этим ошибкам прекрасная душа на собственном горьком опыте учится тому, как жить и быть успешным в мире наилучшим образом. В случае молодых людей ее расцвет наступает благодаря разумному выбору карьеры – красноречивый пример тому Дэвид Копперфилд, – но чаще всего путь к счастью и мудрости открывается благодаря запоздалому и непростому нахождению подходящего партнера.

Трудность поиска родственной души уже была подчеркнута в «Телемахе…» и «Агатоне…», одноименные герои которых, прежде чем встретить человека, достойного разделить их жизнь, встречают людей, недостойных их страсти. В «Новой Элоизе» и «Клариссе» также затрагивается эта проблема, но во всех этих произведениях ошибка не приводит к алтарю, а если брак заключается, то он удачный и единственный. Во многих романах воспитания XIХ века, напротив, главный герой вступает в брак, который приносит ему значительные страдания. Мудрость, приобретенная в результате этой ошибки, позволяет герою вступить в новый, счастливый брак. Счастье в браке, таким образом, остается главным критерием успеха в романе, но, в отличие от ситуации, превалирующей до конца XVIII века, этот успех уже не всегда венчает первый брак. Дэвид в «Дэвиде Копперфилде», Доротея в «Мидлмарче» Джордж Элиот (1871–1872), Пьер в «Войне и мире» Толстого (1865–1869) – все они следуют этой схеме, которая дает прекрасной душе привилегию раз ошибиться, чтобы вернее найти и оценить истинное счастье.

«Мидлмарч», лучший роман Джордж Элиот и настоящая вершина романной прозы Викторианской эпохи, нацелен на то, чтобы изобразить как индивидуальные судьбы персонажей, так и присутствие, иногда очень тяжелое, но никогда по-настоящему не вредное, окружающего их общества: Мидлмарч – это название небольшого городка, где живут главные герои. Они живут в четко очерченном мире английской провинции накануне великой конституционной реформы 1832 года. Реформа, по мнению автора, как и местные усилия по улучшению условий жизни (в данном случае модернизация больничных служб), основана на процветании соответствующих моральных добродетелей: мужества, независимости духа и честности. Поскольку главная героиня – женщина, ее роль в этом общественном и нравственном движении заключается в том, чтобы внушить мужчинам посредством того, что можно было бы назвать «истинной любовью», желание проявить себя в высоких свершениях во благо общества и, следовательно, продвинуться на пути нравственности. Несчастливый брак, за которым следует открытие настоящей любви, учит главную героиню важности этой роли.

Великодушная Доротея Брук выходит замуж за человека значительно старше себя, филолога Кейсобона, в надежде, что рядом с ним ей посчастливится внести свою скромную лепту в великий труд, который он готовит. Кейсобон всю жизнь собирает сведения, необходимые для огромного труда, который должен дать ключ ко всем мифологиям; но поскольку бедняга не знает о последних достижениях немецкой истории и филологии, его исследования, проводимые по устаревшим методикам, оказываются бесполезными. Постепенно Доротея понимает, что труды ее мужа никогда не увидят свет и что он, кроме того, мелочный, авторитарный и ревнивый человек. Ее жизнь с Кейсобоном превращается в кошмар.

Конфликт между Доротеей и ее мужем связан с состоянием двоюродного брата ученого, молодого Уилла Ладислава. Задолго до начала действия семья Кейсобона лишила наследства его двоюродную сестру после ее брака с молодым поляком, не имевшим состояния, плодом которого и стал Уилл Ладислав. В результате наследство Кейсобона значительно увеличилось, и ученый человек, чтобы компенсировать несправедливость, вносит свой вклад в образование Уилла. Однако Доротея хотела бы, чтобы супруги сделали больше для молодого человека, и предлагает Кейсобону изменить свое завещание, по которому всё его состояние отходило Доротее, и отдать половину Ладиславу. Кейсобон отказывается от этого предложения в своем холодном и педантичном стиле, но, поскольку он несправедливо подозревает свою жену в любви к Уиллу, он без ведома Доротеи вносит в завещание дополнение, запрещающее ей выходить замуж за Уилла Ладислава под угрозой потери наследства.

Нравственная сила Доротеи не поколеблена ни ее неудачным браком, ни оскорблением, нанесенным ей дополнением к завещанию. Ревность старого педанта абсурдна, а добавление бессмысленно: хотя Ладислав действительно тайно влюблен в Доротею, она – существо совершенно прозрачное, свободное от каких-либо темных импульсов, не способное испытывать любовь, противоречащую ее долгу. Когда позже, после смерти первого мужа, она, в свою очередь, почувствует влечение к Ладиславу, угроза дополнения к завещанию не станет препятствием для их брака. Рядом с Уиллом Доротея будет уже не скромной помощницей, которой она согласилась быть во время первого брака, а музой молодого человека. Под ее влиянием Уилл, который, несмотря на свои таланты, долго колебался, прежде чем выбрать карьеру, наконец решился и поставил себя на службу конституционной реформе, успех которой обеспечил ему видное место в обществе.

Феминистский урок этой истории по контрасту подчеркивается судьбой доктора Лидгейта, талантливого молодого человека, который решает реформировать местную медицинскую практику, основав новую больницу в Мидлмарче. Придерживаясь мнения, что роль женщины в браке чисто декоративная, Лидгейт женится на красавице Розамонде Винси. Не обладая моральной стойкостью, Розамонда накапливает долги, не ставя в известность мужа, и отвечает на его упреки демонстрацией уязвленной пассивности. Эти долги угрожают репутации доктора, и, чтобы расплатиться с ними, он берет ссуду у банкира Булстрода. Через несколько дней в доме Булстрода умирает бродяга Рафлс, и Лидгейт подписывает свидетельство о смерти. Узнав, что Рафлс давно живет за счет Булстрода, у которого он вымогал крупные суммы денег, жители Мидлмарча, естественно, пришли к выводу, что это убийство, в котором Лидгейт был соучастником. Доктор был подвергнут остракизму, а Розамонда решила покинуть супружеский дом. Лидгейт дорого платит за то, что считает женщину не самостоятельным человеком, а лишь украшением жизни мужа.

В конце своих испытаний Доротея и Лидгейт понимают, что брак не может быть успешным, если он не основан на признании нравственной роли женщины. Модель, которую Элиот намерена предложить женщинам, – это не модель великих героинь, например святой Терезы Авильской, чья страстная, приверженная идеалу личность требовала эпической жизни, совершенно отличной от частного призвания обычных женщин. Тереза Авильская была исключением, отмечает Элиот, но родилось много женщин, обладающих ее достоинствами, «которым не удалось найти для себя эпический жизненный путь, не удалось целиком отдаться живой и значительной деятельности; быть может, уделом их становилась жизнь, полная ошибок, порожденных духовным величием, так и не получившим случая проявить себя, а быть может – трагическое разочарование и гибель, которые не обрели вдохновенного поэта и неведомыми, неоплаканными канули в небытие» [173]. Именно думая об этих несчастных Терезах, «чье сердце нежно бьется и вздыхает о благе, которого невозможно достичь», и которые, вместо того чтобы воплотиться в каком-то великом деянии, «замирают в лабиринте препятствий» [174], Джордж Элиот и написала свой роман. Со своим Ладиславом Доротея Брук расцветает, но ее сияющая сила распространяется «по каналам, которые не имеют великих имен на земле». И всё же, заключает автор, не надо сожалеть об этой анонимности: «Ее воздействие на тех, кто находился рядом с ней, – огромно, ибо благоденствие нашего мира зависит не только от исторических, но и от житейских деяний; и если ваши и мои дела обстоят не так скверно, как могли бы, мы во многом обязаны этим людям, которые жили рядом с нами, незаметно и честно, и покоятся в безвестных могилах» [175]. В этих отрывках находят отклик все темы очарования внутреннего мира: аксиологическое тождество между публичным героизмом и частным, даже анонимным величием, нравственная красота скромных существ, призвание современного романа воспевать неизвестных носителей идеала. Энтони Троллоп и Томас Гарди, каждый на свой манер, продолжат исследование нравственной жизни в той форме, которую придала ей Джордж Элиот.

Простодушные с большим сердцем

Мир, воображаемый Элиот, населен прекрасными душами, которые, пройдя мучительный путь, учатся управлять собой и поощрять вокруг себя нравственную силу и амбиции. Рожденные в исторически обусловленном мире, они тем не менее свободны в своих действиях и даже могут влиять на ход развития мира своими поступками. Поразительно отметить, насколько персонажи Элиот по-прежнему демонстрируют высокое моральное сознание и уверенность в себе, свойственные героям и героиням старых идеалистических романов, причем Доротея Брук, возможно, является последним великим примером того типа, который воплощали Хариклея, Памела, Кларисса и Юлия. Напротив, у других авторов, пытающихся найти баланс между идеализмом и антиидеализмом, прекраснодушные герои часто страдают некой застенчивостью, стыдливостью, как будто сам факт отличия от остального мира приводит их в замешательство, недоумение, смущение.

Таковы персонажи Толстого, автора, который не доверяет ничему, что напоминает о доктрине современного идеалистического романа: ни апофеозу личности, ни культу суверенного сознания, ни идее долга, неизгладимо запечатленного в сердце. Как и Флобер, Толстой с подозрением относится к сентиментальной версии идеализма, считая ее ответственной за разрыв между самостью и окружающей средой. Более того, он особенно чувствителен к искусственности общественных нравов и комическим аспектам включения индивида в предписанные обществом роли. По его мнению, место, которое индивиды занимают в социальном мире, отнюдь не являясь непосредственным источником особенностей их личности, заставляет их самих, по собственной воле изменять свой способ постижения реальности и действовать в ней. Но эта модификация не пользуется тем нормативным комфортом, который так облегчает задачу Доротеи Брук: герои и героини Толстого отвергают готовые нормы и наивно, неуклюже борются как с часто невыносимыми требованиями, предъявляемыми обществом, так и с беспорядком собственных моральных интуиций.

Мы уже рассматривали колебания Оленина, главного героя «Казаков», который, недовольный жизнью в Москве, тщетно пытается укорениться среди казаков. В конце концов Оленин принимает жизнь среди себе подобных, но дистанцируется от нее, чтобы придать ей наиболее достоверную и точную форму. Детали этой антропологии дистанцирования, едва намеченные в «Казаках», развиваются в последующих произведениях Толстого. Так, в «Войне и мире» Пьер Безухов постепенно обнаруживает, что его медлительность в понимании собственных интересов в конечном счете не является настоящим недостатком; напротив, эта черта характера дает ему определенную независимость от обстоятельств, независимость, которая позволит ему создать вокруг себя островок подлинности и справедливости, в котором он со временем достигнет истинного счастья.

Говоря о «Войне и мире», следует уточнить, что это произведение, как часто справедливо говорил сам Толстой, не является настоящим (я бы добавил «модерным») романом, в том смысле, что оно не довольствуется тем, как это происходит во многих романах начиная с XVIII века, чтобы следовать за судьбой одного персонажа или одной группы персонажей, и что оно не придает действию форму хорошо структурированного конфликта. Это произведение отказывается от современной традиции сочетать широту старых романов с концентрацией новеллы. Лишенный единства действия, роман «Война и мир» по широте своего развертывания напоминает предмодерные романы, особенно просветительского жанра, как будто, отказавшись от «новеллистической» составляющей современного романного синтеза, писатель был вынужден вернуться к обилию эпизодов. Роман повествует о непростых жизненных путях двух предназначенных друг другу героев, Наташи Ростовой и Пьера Безухова, воссоединению которых мешают предыдущие неудачные союзы. На своем пути, как и в романах о становлении личности XVIII века, герои проходят через самые разные социальные среды и имеют возможность поразмышлять о своем месте в мире. Война служит фоном для развития действия и предоставляет герою-мужчине возможность доказать свою храбрость. Иногда, особенно во второй половине произведения, война выходит на первый план, и генерал Кутузов на некоторое время монополизирует внимание, что в какой-то мере оправдывает сближение этого уникального произведения с эпическим жанром.

С точки зрения истории жанра знаменательно, что, создав ценой огромного труда этот обширный и нетипичный текст, Толстой почувствовал необходимость вернуться к обычной практике и написать произведение, сочетающее в себе эпизодическое изобилие старых романов с повествовательной концентрацией новеллы. Одна из двух фабул «Анны Карениной» (1875), как и в классической новелле, строится вокруг незаурядного события или даже газетной новости, в данном случае – самоубийства молодой женщины, бросившейся под поезд. Но, подобно Бальзаку в «Утраченных иллюзиях» или Джордж Элиот в «Мидлмарче», Толстой не мог заставить себя свести свой роман к одной истории. Другая фабула – любовная история Левина и Кити – повторяет тему взаимного открытия, уже проиллюстрированную историей Наташи и Пьера в «Войне и мире», и, как и там, указывает на роман о становлении личности и, в тонком смысле, на пастораль.

Рассматриваемая с точки зрения антропологии дистанцирования, «Анна Каренина» представляет собой исследование выбора, предоставленного индивиду, который воспринимает дистанцию, отделяющую его от окружающей среды. На протяжении всего романа Толстой прежде всего старается доказать пустоту существования людей, живущих по правилам высшего общества. Подобно великим сторонникам метода укорененности, Скотту и Бальзаку, он основывает свои наблюдения на теории социальной жизни, а точнее – на теории модернизации. По мнению Толстого, беда русского общества всегда заключалась в радикальном разделении между простым народом и высшими классами, очарованными европейской культурой. Хотя последние в прошлом сплотились с народом и пошли на огромные жертвы ради выживания нации – особенно во время войны с Наполеоном, – эти классы оставались слишком подчинены моделям цивилизации, заимствованным из Западной Европы, и, как следствие, слишком далеки от реальности русских народных нравов. Это не значит, что Толстой был революционным писателем; даже напротив, решения, которые он проповедует, основаны на эффективности индивидуальной инициативы в рамках установленного порядка. Портрет брата Левина, анархиста, озлобленного на весь мир, существа, не способного принять свое место в едва понятной вселенной, – одно из самых суровых обличений профессионального революционера, который, по мысли Толстого, проявляет такое же равнодушие к реальным нуждам бедных классов, как и классы имущие. Левин, в свою очередь, остро осознавая несовершенство и несправедливость общественного устройства, тем не менее остерегается делать из этого определенные выводы и предлагать догматические решения. Неизлечимая растерянность молодого помещика, как и неуклюжесть и медлительность Пьера Безухова, представляет собой существенный шаг на пути к человеческому идеалу, предложенному автором.

Будучи отделенной от народа, элита пытается управлять страной методами, которые приходят извне, порой демонстрируя замечательное самообладание. Личность Каренина, мужа Анны, выражает истинное благородство, сдержанность, уравновешенность и чувство долга, которые являются отличительными чертами ответственной элиты, осознающей свое положение в обществе. Каренин во многих отношениях является настоящим героем, чье существование на благо общества не знает иного удовлетворения, кроме как от хорошо выполненного долга. Как истинный модернизатор, он посвящает всю свою энергию проекту улучшения условий жизни коренного населения Империи (задача, которую он решает с помощью бюрократии и которая, следовательно, обречена на провал). Когда судьба преподносит ему сюрприз и он узнает, что его жена состоит в любовной связи с офицером Вронским, личное несчастье усиливает и благородство героя, и его чувство долга. К рождению внебрачной дочери Анны он относится с истинным великодушием: прощает жену, примиряется с Вронским и оказывается единственным человеком, которого интересует судьба новорожденной. Любовник, ошеломленный, не до конца понимает причины поступка обманутого мужа, но осознает, «что было что-то высшее и даже недоступное ему в его мировоззрении» [176]. И всё же социальные условности по-прежнему властны над достойным восхищения чиновником. «Он чувствовал, что, кроме благой духовной силы, руководившей его душой, была другая, грубая, столь же или еще более властная сила, которая руководила его жизнью, и что эта сила не даст ему того смиренного спокойствия, которого он желал» [177]. Искусственность светской жизни в конце концов одерживает верх над добротой Каренина, особенно после того, как он обращается к светскому спиритизму, бичу благородных классов.

Похоже, что искусственная роль, которую общество отводит его жене Анне, поначалу ей подходит, но знаки внимания, которые оказывает ей элегантный офицер Вронский, вскружили ей голову. Является ли ее решение уступить капризом или нет? Анна, во всяком случае, убеждена, что угрызения совести, которые она испытывает после завоевания, связывают ее с Вронским нерушимыми узами: «Она чувствовала себя столь преступною и виноватою, что ей оставалось только унижаться и просить прощения; а в жизни теперь, кроме него, у ней никого не было, так что она и к нему обращала свою мольбу о прощении» [178]. А еще через несколько строк: «Всё кончено, – сказала она. – У меня ничего нет, кроме тебя. Помни это» [179]. В этих словах, – пробуждающих страсть Эленоры в «Адольфе», – чувствуется желание загладить вину адюльтера неистовой привязанностью к любовнику. В рассуждениях Анны мы также узнаем извращенный след рассуждений Юлии, которая в «Новой Элоизе» без колебаний отдалась Сен-Пре. И всё же различия между двумя героинями очевидны: Юлия выбирает Сен-Пре как свободная женщина, а Анна – будучи женой и матерью; Юлия прекрасно владеет собой, а Анна колеблется на каждом шагу. Толстой, как и Констан, холодно анализирует иллюзии тех, кто воображает, что может освободиться от социальных условностей, полагаясь на любовь-страсть. Каренин отказывается дать согласие на развод, и Анна, чтобы посвятить себя исключительно Вронскому, покидает Россию вместе с любовником.

Однако за границей Анна подвержена приступам тоски и ревности, а Вронский чувствует, «что осуществление его желания дало ему только песчинку из той горы счастия, которой он ожидал» [180]. Тяготясь скукой одиночества вдвоем, любовники приходят к пониманию того, что приятная ложь светского существования предпочтительнее ложной правды любви, живущей вдали от света. Красавец-офицер и его любовница возвращаются в Россию, где из-за ряда промахов Анны они навлекают на себя презрение светского общества. Вронский, который только и желает урегулировать их положение и вести более или менее нормальную жизнь с Анной, не может скрыть своего разочарования. Однако он ни в коем случае не думает о том, чтобы бросить свою любовницу, и финальная трагедия почти полностью объясняется ее переживаниями. Любовь, которой она требует от Вронского, предполагает не только абсолютную самоотдачу – на что молодой человек охотно соглашается, – но и совершенную концентрацию обожающего внимания на возлюбленной.

Но, похоже, говорит нам роман, что это требование невыполнимо: человек не может жить, устремив свой взор только на одного среди себе подобных, и в равной степени никто из нас не вправе требовать, чтобы другой человек всю свою жизнь провел в поклонении ему. Отказ от общества ради того, чтобы полностью посвятить себя любви, не является признаком прекрасной души по той простой причине, что любовь не может быть задумана как исключительное призвание. Анна спускается по ступеням всё более глубокой депрессии, когда понимает, что Вронский, смирившись с деклассированной жизнью, которую они ведут в Москве, всё же стремится к некоторой независимости. Преследуемая страхом быть покинутой, она кончает жизнь самоубийством, когда Вронский задерживается и не отвечает на ее призыв срочно вернуться к ней.

С другой стороны, всё в жизни Левина, будущего зятя Анны, противоречит ее представлениям о романтической любви. Как Оленин и Безухов, Левин принадлежит к семейству растерянных и неуклюжих героев, которые плохо знают себя, терзаются сомнениями, не умеют доходчиво выражать свои чувства, но при этом очень серьезно относятся к жизни и рассматривают всё, что с ними происходит, со всех сторон. Прекрасная душа – а ведь все эти неловкие герои, каждый по-своему, являются именно такими примерами – не выставляет свою добродетель напоказ миру (несдержанность у Толстого является главным недостатком несовершенных существ), а скромно и настойчиво ищет правила хорошей жизни. В конце концов эти герои постигают великолепие моральной нормы в собственном сердце, но не в виде светящейся истины, на которую достаточно взглянуть, чтобы постичь ее. У Толстого прекрасные души с помощью своего рода негласного предупреждения узнают, соответствуют ли совершаемые ими поступки моральной норме и справедливы ли принципы, на которых основаны эти поступки. То, что обнаруживает у Толстого прекрасная душа – неловко, но верно – прислушиваясь к себе и к миру, – это не четко сформулированные правила и запреты (как это было у главных героев произведений Ричардсона, Руссо, Бальзака и Диккенса), а внутренние озарения или предупреждения, интимные состояния радости, неуверенности или неудовлетворенности. Не осознавая себя, но стремясь себя познать, эти образцовые существа, лишенные императивного языка морали, вызывают в памяти скрупулезную невинность пасторальных героев, для которых, как и для Безухова, Левина и Оленина, мир – это благодатный приют, позволяющий искренним сердцам продвигаться по пути добродетели.

Сопровождаемая сельскими радостями, история любви Левина и Кити еще больше, чем история Безухова и Наташи, окрашена пасторальным колоритом. Всякий раз, будь то земледельцы, за которых отвечает Левин, общество помещиков его края, родственники и друзья, живущие в столице, или Кити, женщина, которую он любит, славный молодой человек пытается угадать их потребности и то, как он сам, со своими достоинствами и недостатками, мог бы способствовать их удовлетворению. Всякий раз в конце этих попыток он испытывает радость оттого, что приносит пользу себе и помогает другим быть полезными в свою очередь. Поэтому Левин умеет заслужить уважение и привязанность своей возлюбленной, с которой он в конце концов обретает безмятежное счастье. И в заключение Левину удается найти в себе причину верить в Бога, и эта причина – не что иное, как его собственный альтруизм.

Обобщение Толстого, с одной стороны, включает в себя критику антиидеализма в отношении любви-страсти и, через падение Анны, осуждает мнимые права, даруемые сердцем. Соперник Остен (которую он, вероятно, не читал) и Теккерея, Толстой сознательно высмеивает жестокость светских предрассудков (в силу которых Анна и Вронский исключаются из светского общества), нелепость индивидуальных мотивов, ложное благородство сердца и неисчерпаемую человеческую способность к самообману. Вронский и Каренина, а также многие другие, менее важные светские персонажи становятся объектами его иронии, столь же язвительной – и столь же безмятежной – как у Стендаля. С другой стороны, следуя примеру Диккенса, автор «Анны Карениной» создает собственную версию идеализма. Толстовская прекрасная душа автономна, но только до определенной степени (правильной), поскольку автор понял, что для человека автономия должна быть предметом постоянно открытых переговоров с миром и с самим собой. Безыскусные, нерешительные, эти прекрасные души в итоге с радостью следуют зову альтруизма, и их успех, напоминающий топос «простодушного с большим сердцем», оказывается в конце концов завиднее, чем у самых проницательных из их близких.

Поиск автономии, альтруизм, неуклюжая доброта – эти черты характеризуют существ, которые, не привлекая внимания всей вселенной, сияют в своем непосредственном окружении, где они обеспечивают своим близким покой и счастье. Лишенные амбиций, эти достойные восхищения существа взаимодействуют с окружающей средой строго локально. Радиус благотворного влияния «простодушного с большим сердцем» и, наоборот, радиус злотворного авторитета, которым пользуются непутевые души, ограниченны, поэтому вселенная Толстого естественным образом делится на сферы влияния (Каренина, пары Вронский – Анна, семьи Облонского, семьи Левина), сосуществование и деятельность которых и составляет тему романа. Местное вмешательство – и беспрецедентная форма укорененности, которую порождает его изучение, – оказывает долговременное воздействие как на среду, так и на индивида: Левин собирает вокруг себя сообщество прилежных, благонамеренных людей, и в процессе сам становится достойным восхищения главой семьи. И наоборот, страсть Анны, ранив Каренина и деморализовав Вронского, приводит героиню к саморазрушению. Искусство изображения внутренних изменений в персонажах, которое является одним из величайших достижений Толстого, напрямую вытекает из его интереса к взаимному действию человека и окружающей среды, к сферам их влияния.

Взгляд автора и его размышления точно следуют за взглядом и размышлениями «простодушного с большим сердцем», давая нам понять значение толстовского стилистического приема, который русские формалисты назвали «остранением» и который заключается в описании знакомых предметов под неожиданным углом восприятия и с использованием необычных деталей. Исследуя детали в «Войне и мире», Виктор Шкловский отмечает, что для того, чтобы сделать смерть или войну незабываемыми, Толстому нужно лишь детализировать их, показать, что это не война или смерть вообще, а смерть человека из плоти и крови. Поразительная деталь, продолжает Шкловский, – самый экономичный способ достижения этого эффекта. В «Войне и мире», например, во время одиночного боя между ним и французским офицером молодой Ростов наблюдает бледное, забрызганное грязью лицо молодого француза с голубыми глазами, лицо с дырочкой на подбородке. Дырочка, замечает критик, – это «метка» француза, она делает его достойным жалости [181].

Как и любой формальный прием, бросающаяся в глаза поразительная деталь, несомненно, берет свое начало в антропологии, которая выводится в произведении. Пристальное внимание к детали, наивно выбранной за ее незначительность, проясняет читателю поведение «простодушного с большим сердцем», невинность взгляда, который скользит по вещам, не улавливая всех их особенностей, но внезапно останавливается, удивленный одним элементом среди прочих. Эта пауза подразумевает свежий, непредвзятый взгляд, почти детское удивление многообразию мира, взгляд, который позволяет себе быть ослепленным мелочами. Ричардсон в «Памеле» сочетал совершенное самообладание добродетельной героини с тщательными описаниями ее окружения. Здесь Толстой сталкивает «простодушного с большим сердцем» с мимолетным блеском мира, который удивляет его и вызывает восхищение.

Неуловимое прекраснодушие

Мы видели выше (глава III), что начиная с XVIII века роман заимствует у новеллы искусство психологического анализа и единства действия. Вынужденная задуматься о своем месте среди повествовательных поджанров, новелла в течение XIX века исследует два различных решения: одно из них заключается в том, чтобы оставаться близкой к роману, сохраняя при этом меньшие размеры; другое приводит к настоящему переизобретению короткого жанра, спецификой которого отныне будет быстрая зарисовка «кусочка жизни». В первом варианте мы узнаем путь немецкой новеллы, а во втором – изобретение short story, примером которого стали Мопассан, Чехов и американские мастера жанра.

Развитие современной новеллы не является темой этой книги. Тем не менее для моих целей важно отметить, что на протяжении всего XIX века в центре внимания немецкой новеллы находилось семейство персонажей, которые спокойно отделяют себя от окружающей среды, чтобы выделить из нее (как выжимают сок из фрукта) всё человеческое тепло, которое она способна дать. Поэзия этих душ, пусть порой лишенная энергии и остроты, тем не менее служит связующим звеном между красотой мира и счастьем ближнего. Произведения Йозефа фон Эйхендорфа, Готфрида Келлера и Конрада Фердинанда Мейера полны одиноких, скромных существ, не обладающих большой властью, но всегда готовых осветить окружающий их мир лучом добра. Самым запоминающимся из этих авторов, несомненно, является Адальберт Штифтер, специалист по изображению доброты, подвергшейся испытанию несчастьем.

Подобно лампе в темной комнате, персонажи Штифтера одновременно вписаны в свою среду, принимая ее обычаи и законы, и отделены от нее, поскольку освещают ее своей тихой наивностью, делая ее пригодной для жизни. В «Старом холостяке» (1844; оригинальное название Der Hagestoltz) молодой сирота Виктор, готовый покинуть свою деревню, чтобы зарабатывать на жизнь в городе, получает приглашение от старого дяди посетить его дом, заброшенный монастырь на острове посреди озера, окруженного лесами. В этой странной, спокойной обстановке старик и подросток молча оценивают друг друга. Сюжет, едва набросанный, тонет в повествовании, почти полностью посвященном путешествию Виктора через всю страну и долгим дням, которые он проводит в загадочном доме своего дяди. В самом конце новеллы мы узнаем, что в молодости дядя был сильно влюблен в Людмилу, приемную мать Виктора, но она предпочла его брата Ипполита, отца юноши. Позже мы узнаем, что Ипполит бросил Людмилу ради женщины, которая должна была стать матерью Виктора. Оставшись холостяком, дядя, который в мире, более благоприятном для глубоких привязанностей, мог бы иметь собственных детей, хочет оставить свое состояние Виктору. Но прежде чем сделать его своим наследником, он желает убедиться, что молодой человек не похож на своего отца. Проверка проходит успешно.

Штифтер охотно использует метод укорененности, который заключается в подробном описании социологической атмосферы действия, но воздерживается от предположения, что люди являются продуктами этой атмосферы. Ему удаются описания природы, путешествий и спокойных будней, которые под его пером приобретают насыщенность и конкретность, достойные Бальзака; но, сочетая описательную точность с техникой освещения, которую он, несомненно, заимствует из романтической живописи, ему удается изобразить реальность, которая вот-вот превратится в сон. Вот Виктор в лодке, которая везет его из деревушки Гуль в Обитель его дяди: «Наконец лодка въехала в зеленое отражение, которое купы деревьев на острове опрокинули в воду. Тут донесся из Гуля призывающий к вечерней молитве звон колокола, того, что висел между четырьмя столбами. Оба гребца вытащили из воды весла и молча сотворили вечернюю молитву. А лодка меж тем сама с разбегу скользила вдоль острова, серые утесы которого круто обрывались в воду. На окрестных горах то здесь, то там блуждал свет. На воду тоже легли светлые полосы, которые кое-где поблескивали и даже искрились, хотя солнце уже давно зашло. А над озером стоял ревностный звон колокола, в который ударяли невидимые звонари, потому что деревня была не видна и нигде вокруг не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало человеческое жилье» [182]. Это описание одновременно передает спокойное величие пейзажа и трепетную тревогу, исходящую от этого переизбытка красоты и благословения.

У Штифтера спокойствие мира никогда не нарушается беспокойством людей. Время от времени люди испытывают неупорядоченные страсти, которые ввергают их в несчастье (как это происходит в «Бригитте», 1843) или разрушают счастье других (как в «Турмалине», 1853), но эти страсти предстают перед читателем лишь косвенным образом, намеками, быстро, словно какая-то стыдливость не позволяет рассказчику настаивать на глубоко прискорбных и постыдных вещах. В длинном романе «Бабье лето» почти весь текст посвящен скрупулезным описаниям пейзажей, мест обитания, предметов искусства и путешествий по Австрии, тогда как суть истории (сентиментальная неудача, омрачившая жизнь барона фон Ризаха) раскрывается читателю лишь к концу произведения, в разговоре между фон Ризахом и рассказчиком. Точно так же в «Бригитте» и «Турмалине» об адюльтере, составляющем суть действия, сообщается в самых кратких и расплывчатых выражениях, как будто это не более чем инцидент, к которому не стоит привлекать внимание.

Эта маргинализация морального беспорядка сопровождается бесконечно терпеливым представлением преимуществ хорошего поведения. У Штифтера оно выражается в энергичной деятельности, направленной на улучшение жизни общества, через деловую активность («Старый холостяк»), земледелие в соответствии с современными предписаниями («Бригитта»), частную благотворительность («Известняк», 1853), культ изящных искусств и манер («Бабье лето»). Эти преимущества не вознаграждают непосредственно человека, упорно идущего по правильному пути, но прежде всего приносят пользу его окружению – родным, друзьям, соседям, природе. Как и доктор Бенасси в «Сельском враче» Бальзака, главные герои этих историй – израненные судьбой люди, которые, вместо того чтобы поддаться отчаянию, находят успокоение в занятиях, идущих на пользу другим.

В «Бригитте» мы сопровождаем молодого рассказчика-свидетеля, который направляется через венгерскую степь в поместье пожилого майора, красивого, поэтичного и загадочного человека, с которым рассказчик подружился в Италии. Мы осматриваем красивый дом, усадьбу и сады, наблюдаем за работой на полях, замечательно организованной и контролируемой хорошим хозяином. «Его страна, – объясняет он, – готова расцвести, если ее хорошо возделывать, и его людям нужен проводник». Майор и четверо его соседей, включая восхитительную Бригитту Марошхеи, создали ассоциацию образцовых землевладельцев, посвятивших себя совершенствованию сельского хозяйства. Привести землю в порядок, заслужить уважение местных жителей – вот что принесло майору самое большое счастье в его последние годы.

Однако рассказчик чувствует, что прошлое этого человека скрывает какую-то тайну, и постепенно, после многочисленных поездок по полям и посещений процветающих хозяйств, узнает историю Бригитты. В юности она очень страдала из-за своей странной красоты, которая вызывала отвращение в семье и среди окружающих. Но Стефан Мурай, красивый молодой человек, влюбился в нее и предложил ей выйти за него замуж. Бригитта соглашается, но при условии, что муж будет всегда хранить ей верность. «Я знаю, что я безобразна, – говорит она, – а потому мне требуется больше любви, нежели может пожелать самая красивая девушка на свете» [183]. Сочетавшись браком, пара жила счастливо, и Бригитта родила сына. Однако у мужа завязался роман с красивой соседкой, и Бригитта, отчаявшись, требует развода. Оставшись одна, она заботится о воспитании сына и энергично управляет своим поместьем, вызывая восхищение соседей.

Приехав в соседнее поместье через пятнадцать лет после развода Бригитты, майор пытается брать с нее пример. Их связывает чистая дружба, целиком посвященная работам на полях. В самом конце истории выясняется, что майор – не кто иной, как бывший муж Бригитты, который вернулся, чтобы жить рядом с женой, которую всегда любил. Несчастный случай, угрожающий здоровью их сына, вновь открывает шлюзы нежности, и бывшие супруги решают заново строить свою жизнь вместе. «О, как священна, – увещевает сам себя рассказчик-свидетель, – как священна должна быть супружеская любовь, и как ты нищ, ты, по сей день ее не знающий, ибо сердце твое в лучшем случае бывало охвачено лишь нечистым пламенем страсти» [184].

Мораль истории заключается не только в отказе от страстей, ведь душа Бригитты поглощена ими с неистовством и эгоизмом, которые не остаются незамеченными: безмерно гордая, обладающая собственнической натурой, она не умеет прощать. Штифтера интересует не столько принятие правильных решений на заре жизни – хотя в «Бабьем лете» и «Старом холостяке» старшее поколение сожалеет о своих ошибках и помогает младшему избежать подобных, – не искусство предотвращать ошибки – искусство, которого не хватает Стефану Мураю и его жене Бригитте, – сколько способность людей взять себя в руки и наполнить новым смыслом свою жизнь после того, как на них обрушилось несчастье. Их усилия вознаграждаются созданием среды, излучающей красоту и процветание, о чем свидетельствуют Асперхоф, прекрасный летний дом барона фон Ризаха – обитель посреди озера, в котором живет дядя Виктора, и процветающее поместье Бригитты Марошхеи. Таким образом, в случае Штифтера речь идет о настоящем перевертывании принципов, на которых основан метод укорененности. Этот метод предполагает сначала разделение мира на регионы, наделенные четкой исторической, региональной и социальной физиономией, а затем попытку доказать, что характер и судьба населяющих их человеческих существ вытекают из этой физиономии. У Штифтера, напротив, речь идет о контрукорененности. Здесь именно среда укореняется в сердцах людей, растет, расцветает и приносит плоды.

Доместикация идеализма сопровождается культом внутренней энергии и добра. Эти силы оживают всякий раз, когда люди выходят из себя, гонимые несчастьем, и вкладывают себя в счастье других. Эта форма бытового героизма встречается как среди самых выдающихся людей общества (барон фон Ризах и Бригитта Марошхеи), так и среди самых обездоленных (славный деревенский священник в «Известняке», который откладывает всё, что зарабатывает, чтобы поддержать местную начальную школу), и если в большинстве рассказов этот героизм украшает австрийцев, если герои «Бригитты» – венгры, то в «Авдии» (1842) главным герой, склонный к приключениям, – североафриканский еврей, а «Витико» (1865–1867) – это исторический роман с австрийской и богемской тематикой. Поэтому доместикация романного идеализма побуждает читателя ожидать, чувствовать, что тайное величие может быть найдено там, где есть хорошо возделанные поля, со вкусом украшенные дома и дружелюбные, мирные нравы. Прирученный идеал может найти пристанище и процветать в любом доме.

* * *

Если у Штифтера поэзия сердца – это принцип активного объединения протагониста с окружающей средой, то у других авторов она может стать средством их разделения. Келлер и Мейер, например, уделяют равное внимание романному идеализму и его критике и в то же время подчеркивают непреодолимую очевидность идеалов, питаемых человеческим сердцем, и невозможность их воплощения в мире, таком, как он есть. Творчество Теодора Фонтане также посвящено трудному примирению прекрасных душ с враждебностью мира, но силы, которые оно приводит в действие, не сразу обозначаются как положительные или отрицательные. Новое в романах Фонтане – это исчезновение злобы. Уже Штифтер, не желая смотреть человеческому злу в лицо, упоминал о нем стыдливо и косвенным образом. Фонтане идет еще дальше: он сомневается в самом его существовании.

Хотя автор с добротой и юмором ставит себя на место своих созданий, они редко пытаются понять заботы тех, кто живет рядом с ними. Господин фон Штехлин-отец в одноименном романе («Штехлин», 1899) хорошо разбирается в людях, возможно, в силу своего возраста и добродушия. Среди других персонажей Фонтане только те, для кого жизнь не представляет реальной проблемы, родственники и друзья несчастных пар, иногда их врачи (например, восхитительный Руммшюттель в «Эффи Брист», 1895), короче говоря, резонеры, проявляют интерес, хотя и довольно умеренный, к трудностям главных героев. Те, напротив, не могут ни понять друг друга, ни доверять друг другу. То, что так хорошо сказано Ренатой Витцевитц о семье Ладалинских в романе «Перед бурей» (1878), относится ко многим героям-мужчинам Фонтане: «Это непостижимая семья, и то, чем они сами не обладают: свет и счастье, они не могут дать их другим. Их судьба всегда заключалась в том, чтобы пробуждать любовь, но не доверие» [185]. Эти люди, среди которых барон фон Инштеттен из романа «Эффи Брист» – пожалуй, самый совершенный тип, охотно подчиняются нормам жизни в обществе, но не доверяют самым близким людям, потому что не понимают разницы между предписаниями долга и превратностями индивидуальной судьбы. Они глубоко равнодушны к непонятным нуждам других людей, к моментам их беспричинной меланхолии, к проблескам поэзии, пересекающим их жизнь, потому что установили для себя незыблемые принципы поведения, которым следуют без колебаний.

Фон Инштеттен, который в ранней юности тщетно ухаживал за матерью Эффи Брист, по достижении ею семнадцати лет просит ее руки. Эффи плохо знает его сердце, но мечтает о безбедной жизни, полной светских развлечений, и соглашается выйти замуж за этого многообещающего сорокалетнего мужчину. Супруги поселились в Кессине, столице прусской провинции, где Эффи вскоре родила дочь. Инштеттен необычайно вежлив и ласков с женой, но при этом противится ее желаниям. Например, он отказывается ремонтировать полузаброшенный верхний этаж своего дома, хотя шелест старых занавесок по ночам пугает Эффи, которая убеждена, что здесь обитают призраки. Отдаленность от родителей, скука провинциальной жизни и странности дома делают Эффи меланхоличной и беспокойной, и в конце концов она уступает ухаживаниям майора Крампаса, которого она к тому же не любит. Их роман заканчивается, когда Инштеттен получает должность советника министерства в Берлине, и семья переезжает в столицу, где Эффи наконец-то обретает то светское счастье, о котором всегда мечтала.

Однако несколько лет спустя барон случайно обнаруживает в доме пачку писем, адресованных Крампасом его жене. В ужасе он разрывает отношения с Эффи, запрещает ей видеться с дочерью, вызывает Крампаса на дуэль и смертельно ранит его. Скандал опозорил Эффи, от которой отреклись ее собственные родители. Лишь ее служанка-католичка Розвита и врач Руммшюттель сохранили ей верность. Через некоторое время, после вмешательства друга, Инштеттен разрешает бывшей жене снова увидеться с дочерью, которая больше не испытывает к матери никакой привязанности. Видя ее угасание, добрый Руммшюттель уговаривает родителей Эффи забрать ее в свой дом, где она вскоре умирает, простив в душе Инштеттена.

Если бы этот роман написали братья Гонкур, они несомненно подчеркнули бы внутреннее смятение прелюбодейки, ее сожаления, ее горечь, головокружение от похоти, никчемность любовника, жестокость мужа. Ничего этого нет в произведении Фонтане, где персонажи спокойны, благонамеренны, готовы выполнять официальные обязанности, стремятся внести посильный вклад в успех общего дела. Ни малейшего следа неуместного романтизма не угрожает сбить их с пути, единственным человеком, способным на романтические порывы, является славный аптекарь Гисгюблер (анти-Омэpa rexcellence), второстепенный персонаж, переполненный добротой. Никакой бунт против окружающей среды не волнует этих столпов общества, никакая обида на своих близких не задевает их надолго. К слову сказать, возможно, именно это приглушение антагонистических принципов и внимание к единодушному стремлению к сотрудничеству оказали произведениям Штифтера и Фонтане плохую услугу в глазах таких комментаторов, как Лукач и Эрих Ауэрбах. Возможно, эти великие критики лучше бы оценили эти произведения, если бы они были более чувствительны к изображаемому в них миру.

Вселенная, нарисованная этими авторами, особенно та, что возникает в романах Фонтане, обладает двумя отличительными характеристиками. Во-первых, хотя она во всём определяется принципами укорененности и по этой причине создает у тех, кто ее населяет, впечатление, что они в ней заперты или даже находятся в заточении, эта вселенная никогда не вызывает недовольства у тех, кто ее населяет. Отнюдь не стремясь вырваться из нее, как это делают великие герои романного идеализма и персонажи Флобера, протагонисты романов Фонтане остаются верны миру, в котором они живут. Эта общая доброжелательность по отношению к окружающей среде снимает оппозицию, которая обычно отличает в большинстве романов персонажей, воспринимаемых как «положительные», от тех, кто представлен в них как опасные, вредные и злонамеренные.

Во-вторых, в творчестве этих авторов романный идеализм проникает во вселенную, воспринимаемую как реальную, еще глубже, чем у их предшественников и их современников, но в то же время сила этого идеализма уменьшается настолько, что его присутствие воспринимается всё труднее. У Штифтера поэзия сердца скрыта в людях, у которых ни их физическая красота, ни их скудные сентиментальные успехи не указывают на то, что они избранники судьбы. Эти, казалось бы, обычные люди, гонимые жизнью, тем не менее полны энергии и добра. Они – образцовые существа, и пример, который они подают, эффективен именно в силу своей банальности. Фонтане идет еще дальше в этом направлении, пытаясь обнаружить поэзию, скрытую в глубинах еще более простых сердец – сердец Эффи Брист, Инштеттена, Сесиль, Сент-Арно (в повести «Сесиль», 1887), довольно прозаических существ, которые безропотно подчиняются велениям окружающей среды. И именно для того, чтобы подчеркнуть их желание жить по этим правилам и наслаждаться покоем мира, созданного по их меркам, Фонтане смягчает враждебность между персонажами в начале действия.

Не в последнюю очередь это смягчение – или вызываемая им мирная атмосфера – делает кризис бесконечно острым. Даже не думая о сюжетах идеалистических романов, как старых, так и современных, главные проблемы которых всегда объявляются в самом начале, достаточно вспомнить судьбу Эммы Бовари – заранее прописанную в мгновенно ощутимом контрасте между ее мечтами о романтическом счастье и личностью Шарля Бовари, – чтобы понять, насколько читатель романов воспринимает предсказуемость кризиса как должное. Несчастье Эффи Брист, напротив, тем более трогательно, что его вполне могло и не случиться. Различия в личности и мировоззрении между ней и Инштеттеном в конечном счете минимальны, о чем свидетельствует тот факт, что после приезда в Берлин их супружеская жизнь становится образцовой. Эффи не бросается в объятия Крампаса с порывом женщины, которая, разочаровавшись в браке, отчаянно ищет настоящую любовь. На самом деле причины ее измены неясны, и автор старается, как Штифтер это и делает, когда речь идет о моральных проступках, не придавать этому большого значения. Прихоть ли это, минутная слабость? Нам этого не говорят, и хотя письма Крампаса, которые читает Инштеттен, говорят о том, что роман, начатый легкомысленно, временами не был лишен пикантности, Эффи испытывает явное облегчение, когда может положить конец этой интрижке.

Месть мужа столь же бесстрастна. Когда он обнаруживает компрометирующие письма в Берлине, его первое побуждение – простить жену, которую он любит. К тому же разве это не законченная история, похороненная уже шесть-семь лет назад? Увы, объясняет он своему другу Вюллерсдорфу, «каждый из нас живет не сам по себе, все мы являемся частицами единого целого, и нам приходится считаться с ним. < … > Но в общественной жизни людей выработалось нечто такое, против чего не пойдешь. По железным параграфам этого „нечто“ мы привыкли судить и о себе и о других. Попробуйте настоять на своем, и общество обольет вас презрением. Поэтому в конце концов мы поступаем так, как угодно общественному мнению. А тот, кто не выдерживает, добровольно уходит со сцены, – пуля в лоб – и вас нет» [186]. Вполне удачный брак, интрижка без любви, месть без ненависти: несчастье вполне могло бы и не настигнуть. Но то, что оно всё-таки случилось, поражает еще больше.

Возникает вопрос, почему эта катастрофа, которую можно было предотвратить, всё же произошла. Минимизируя враждебность, которая разделяет главных героев в начале действия, Фонтане одновременно придает большое значение и тем непреодолимым различиям, которые разлучают их в дальнейшем. Более того, лишая драматизма отношения между протагонистами и окружающей их средой, он создает такую ситуацию, в которой эти незначительные различия могут иметь непредсказуемые последствия. Поскольку Эффи и Инштеттен – воспитанные люди, окруженные друзьями, счастливые жить в свое время и в своей стране, поскольку у них нет материальных забот и они с любовью и восхищением относятся друг к другу, единственная возможная причина раздора кроется в их немного различных взглядах на жизнь.

Гений Фонтане заключается в том, что он черпает эти две различные точки зрения из одного источника – красоты великих романных душ. У протагонистов идеалистических романов непреодолимое чувство долга и непосредственность обаяния являются неотъемлемыми аспектами их личности: Памела очаровательна, потому что добродетельна, обольстительность Юлии заключается в утверждении ее принципов. У Фонтане составляющие этого величия – обаяние и чувство долга – разобщены, и это разобщение приводит к кризису. Эффи, конечно, не легкомысленный персонаж, просто ее жизненная сила и обаяние не заключают в себе высших моральных принципов. Инштеттен, напротив, человек принципов. Не вступая в открытый конфликт, спонтанность Эффи – недостаточно сдерживаемая размышлениями – и императивное чувство долга Инштеттена – слабо подкрепленное великодушием – оказываются в противоречии друг с другом, что косвенно, но верно и приводит к катастрофе. Но является ли это несоответствие достаточной причиной кризиса? В романе «Эффи Брист» элементы, подтверждающие эту гипотезу, не являются решающими: в сущности, это могло бы быть просто недоразумение, одно из тех необычных событий, которые всегда были материалом для новеллы. Именно «Сесиль», написанная за несколько лет до «Эффи Брист», подтверждая эту гипотезу, дает ключ к «Эффи Брист» и к моральной антропологии Фонтане.

В «Сесили», как и у Штифтера, длинная череда описаний путешествия и сцен, не имеющих непосредственного отношения к делу, незаметно приводит к шокирующему откровению. Во время отдыха в горах Гарца молодой инженер-строитель фон Лесли-Гордон знакомится с Сесиль фон Сент-Арно и ее мужем, полковником фон Сент-Арно. Сдержанная рассудительность полковника контрастирует с чувствительностью и нервозностью его красавицы-жены. Очарованный меланхоличным обаянием Сесиль, Гордон усердно ухаживает за ней и продолжает это делать, когда супруги возвращаются в Берлин. В столице он вскоре узнает историю семьи Сент-Арно. Происходящая из семьи разорившихся славянских дворян, Сесиль не получила никакого образования: ее мать была убеждена, что «молодая и красивая женщина создана для того, чтобы нравиться, и для этого лучше знать слишком мало, чем слишком много» [187]. Едва ей исполнилось семнадцать лет, Сесиль с согласия матери стала чтицей (и наложницей) старого князя Вельфен-Эхингена, который поселил ее в замке Кирилленорт. Когда князь умер, Сесиль выполняет те же обязанности для его сына, который вскоре скончался. Получив богатое наследство от старого князя, Сесиль вернулась жить к матери в Верхнюю Силезию, где познакомилась с полковником фон Сент-Арно и приняла его предложение руки и сердца. Однако офицеры узнали о прошлом Сесиль и выразили свою неприязнь в письме, подписанном подполковником. Сент-Арно вызвал его на дуэль и убил.

Гордон считает, что понимает причины нервозности Сесиль, которую преследуют тени ее беспорядочного прошлого. Осведомленный и оттого более смелый, молодой человек усиливает свои ухаживания, но Сесиль умоляет его больше не беспокоить ее. «Некоторые вещи меня удручают, – признается она молодому человеку. – Вы видели, как мы живем: вокруг меня столько насмешек, насмешек, которых я терпеть не могу и часто их даже не понимаю. Ведь меня не волнуют великие вопросы, я даже теперь люблю жизнь как она есть, люблю перелистывать ее, как книгу с картинками. < … > Не спрашивайте ни о чем. В этом доме больше трагедии, чем вы думаете» [188]. Воспринимать жизнь как книгу с картинками, которую можно листать, – это счастье и покорность поэтических сердец. Но так же ясно, что Сесиль, заслужив право на уважение своим замужеством, не хочет его терять: «В этом я поклялась, не спрашивайте, когда и по какому случаю. И я хочу сдержать свою клятву» [189].

Несмотря на знак доверия, выраженный этим признанием, Гордон, вместо того чтобы деликатно отступить, наносит визит Сесиль в неподходящий час, рискуя тем самым скомпрометировать ее. Неизбежно полковник вызывает его на дуэль и, предложив примирение, от которого Гордон гордо отказывается, убивает его выстрелом в грудь. Бежав на Лазурный Берег, чтобы избежать тюрьмы, Сент-Арно приглашает жену присоединиться к нему: «Не воспринимай всего этого слишком трагично, – пишет он ей, – мир – не теплица для чрезмерно нежных чувств» [190]. Но он узнает, что его жена покончила с собой через несколько дней после того, как прочитала о дуэли в газете. Но почему? Мы не узнаем этого точно, так же как не знаем, почему Эффи уступила Крампасу. Любила ли Сесиль Гордона? Конечно, но не настолько, чтобы последовать за ним в смерти. Хотела ли она избежать трудностей, связанных с ее положением в обществе? Тому нет никаких доказательств.

Ее последняя воля требует, чтобы она была похоронена в Кирилленорте – замке, где она провела свою полусветскую юность, – рядом с погребальной часовней княжеской семьи. «По крайней мере, – написала она, – я буду рядом с теми, кто щедро дарил мне то, в чем отказал свет: любовь и дружбу, и уважение ради любви» [191]. Читатель с удивлением и волнением осознает, что нервозность и меланхолия Сесиль вряд ли были вызваны угрызениями совести, которые должна испытывать падшая и спасенная женщина при воспоминании о прежней жизни, но что, напротив, эта меланхолия была симптомом сожаления о жизни, которую она вела в замке своего соблазнителя. «Благородство и душевная доброта, – заключает она, – это не всё, но это много» [192]. Эта лаконичная формула адресует завуалированный упрек правилу чести, которое управляет действиями ее мужа, ужасному правилу, которое повелевает ему сеять смерть вокруг себя и Сесиль. Мы знаем, что ее не волнуют «великие вопросы» и что в их отсутствие она любит относиться к жизни легко, как к красивой истории, «как к книге с картинками». Возможно, именно это ощущение легкости, эту грацию дала ей любовь Гордона, пока она не обернулась настоящим нападением. То же самое Сесиль, должно быть, чувствовала в юности при дворе князя Вельфен-Эхингена, хотя нам не дано узнать подробности, и мы можем лишь догадываться о них из ее последней воли в завещании. К сожалению, брак с полковником фон Сент-Арно, образцом честности и мужества, образчиком мужских достоинств, не мог удовлетворить ее. Несмотря на то что мораль долга и достоинства вполне может гарантировать своим приверженцам самоуважение и почтение к другим, для некоторых существ доброта и щедрость, сопровождающие любовь, даже если она идет вразрез с предписаниями общества, не менее необходимы, поскольку только эта доброта и эта щедрость придают жизни полноту.

Таким образом, пропасть, отделяющая поэтическое сердце от человеческого мира, одновременно и сократилась, и углубилась. Хотя теперь она принимает едва уловимую форму бесконечно малой несовместимости между людьми, она остается не менее грозной. Самые благие намерения жить по законам общества не могут удовлетворить внутреннюю тоску по самоотдаче, по безусловному доверию, по страстной любви. Мечты, подобные мечтам Вертера, тайно и гомеопатически мучают тех, кто наиболее исполнен судьбы, тех, чье светское счастье кажется совершенным. Однако в некоторых случаях этой крошечной дозы оказывается достаточно, чтобы убить мечтателя.

Бунт против автономии

Как мы только что убедились, барды поэзии сердца достигают синтеза между идеализмом и системой укорененности с помощью персонажей, которые, всецело интегрируясь в окружающую среду, сохраняют в глубине души искру внеположности светскому обществу. Независимо от того, является ли эта искра поэзии в конечном счете спасительной, как это случается у Штифтера, или же ее существование, напротив, сопряжено с большой опасностью, как предполагают некоторые истории Келлера и Фонтане, она всегда присутствует и всегда тщательно скрывается. Возможно, именно необходимость изобразить невидимость истинной поэзии сердца заставляет этих авторов бесконечно останавливаться на описаниях окружающей среды (Штифтер) и на фривольных разговорах между различными персонажами (Фонтане), в то время как настоящая драма внутренней красоты обычно занимает лишь несколько страниц ближе к концу произведения. Непрекращающиеся сплетни, которыми наполнены романы Фонтане, рассказанные, впрочем, с большой доброжелательностью, контрастируют с редкостью свидетельств, идущих из глубины души. Последние – обращение Сесиль фон Сент-Арно к Гордону за сочувствием и последняя воля главной героини в «Сесиль», отрывки из писем, которыми обмениваются Эффи и Крампас в «Эффи Брист», – всегда завуалированы скромностью, неполны, аллюзивны, словно персонажи опасаются, что открытое изложение сердечных требований неизбежно уродует их чистоту.

Эта сдержанность резко контрастирует с возвышенным языком героев Диккенса, Эжена Сю и Гюго. В популярных романах, пропитанных идеализмом, сила души и ее связь с Провидением утверждаются в возвышенном регистре, способном сделать правдоподобными самые необычные утверждения. Гиперболический вымысел и бредовость монологов неизменны в творчестве Достоевского, который заимствует у популярного романа, в частности у Эжена Сю, весь набор эффектов, характерных для идеализма, – неправдоподобность фабулы, разделение персонажей на ангелов и демонов, обстановка городской нищеты, моральное великолепие падших существ. Но автор «Преступления и наказания» использует эти приемы неожиданным образом: вместо того чтобы олицетворять силу души, словоохотливость, свойственная идеализму, становится здесь орудием яростной полемики, направленной против современного идеализма.

Достоевский выступает против свойственной этому направлению идеи, что человек может и должен объявить себя хозяином самому себе. В России эту идею в то время отстаивали либеральные романисты, такие как Тургенев, чей роман «Отцы и дети» (1862) рисует идеализированный образ молодого анархиста, и Чернышевский, в романе которого «Что делать?» (1863) проповедуется революция. Относясь глубоко скептически к такому выбору, Достоевский начинает с очень простого вопроса: раз человек объявляет себя хозяином самому себе, как он узнает, правильно он поступает или нет? Ведь если людям позволено самим устанавливать моральный закон, то ничто не мешает некоторым из них принять закон, благоприятствующий исключительно им и осуждающий их ближних, – закон, который, например, разрешает им убивать. Представим себе человека, глубоко убежденного в своем превосходстве над другими людьми, – ситуация, знакомая читателям старых и новейших идеалистических повествований, герои которых сильны таким убеждением. Поскольку он является единственным арбитром своего поведения, такой индивид присваивает себе право убить соседку, которая занимается позорным ростовщичеством и, следовательно, не заслуживает того, чтобы жить, по крайней мере согласно продуманной теории нашего персонажа. Кто будет иметь право судить о притязаниях нашего героя, пока основополагающий постулат современного идеалистического романа – моральная автономия прекрасных душ – остается в силе? И кто скажет герою, что он не принадлежит к семейству прекрасных душ?

Предположим, что наш человек, а точнее, наш сверхчеловек, совершив преступление, сумел избежать преследования со стороны полиции и правосудия – институтов, которые в его глазах являются нелегитимными, поскольку не были основаны единственным признаваемым им правовым авторитетом: его собственным суждением. Предположим также, что, желая доказать себе свое превосходство над остальными людьми, он хочет сыграть с судебными следователями в опасную игру в невиновного, добровольно выставляя себя свидетелем преступления. Предположим, он считает, что убедил их. Неужели его бесстрастия перед лицом следователей и сверхчеловеческого интеллекта, с которым он предвидит и обходит все расставленные ими ловушки, недостаточно, чтобы доказать, что он имеет право навязывать свой собственный закон своим собратьям? Однако эта демонстрация не была бы убедительной, если бы герой был закоренелым негодяем, человеком, который живет во лжи и преступлении как в своей естественной стихии. Ведь отстаивать величие негодяев как негодяев – как это уже сделал маркиз де Сад – было бы равносильно тому, чтобы неявно признать иерархию ценностей, которую мы пытаемся ниспровергнуть. Чтобы сверхчеловек Достоевского заслужил власть, к которой он стремится, он должен быть лишен злого умысла, он должен быть способен убивать в силу закона, который он сам себе навязывает, не испытывая при этом звериного удовлетворения, свойственного закоренелым преступникам. Более того, поскольку предполагается, что он обладает моральной силой, необходимой для выполнения своего решения, он не будет испытывать угрызений совести.

Студент Раскольников, главный герой романа «Преступление и наказание» (1866), удовлетворяет первому из этих требований: его порывы обычно великодушны, и если он решает покончить с жизнью старухи-процентщицы Алены Ивановны, то не по злому умыслу, а исключительно для того, чтобы доказать самому себе, что он способен на свободу действий, которая определяет исключительных существ. Но сможет ли он устоять перед угрызениями совести, еще предстоит выяснить.

Первый набор факторов, который сбивает Раскольникова с толку, – это плотность окружающего мира: сестра жертвы, Лизавета Ивановна, застает его врасплох во время преступления, и молодой человек вынужден в силу обстоятельств убить и ее. По лестнице проходят соседи, а в квартиру ростовщицы пытаются войти посетители. Раскольникову удается избежать их, но лишь в последний момент. Позже, во время судебного следствия, некий Николай, маляр, стоявший неподалеку от места преступления, заявил, что это он совершил его. Решение Раскольникова убить старуху-процентщицу ставит на карту существование других людей – таких, как Лизавета, которую он должен убить, чтобы избежать преследования, и таких, как Николай, которые готовы пожертвовать собой.

Сверхчеловек, провозглашающий свой собственный закон, сталкивается и со вторым видом препятствий, на этот раз изнутри. Это его собственное душевное состояние после убийства, описанное в тексте в следующих выражениях [193]: «Страх охватывал его всё больше и больше, особенно после этого второго, совсем неожиданного убийства. Ему хотелось поскорее убежать отсюда. И если бы в ту минуту он в состоянии был правильнее видеть и рассуждать…» [194] Мучительная, темная мысль поднималась в нем, – мысль, что он сумасшествует [195]. Он был точно в бреду [196]. Он плохо теперь помнил себя [197]. Вернувшись домой целым и невредимым, Раскольников еще несколько дней пребывает в «лихорадочном состоянии, с бредом и полусознанием» [198]. Это болезненное перевозбуждение не покидало его, как будто тело и разум, не справляясь с напряжением, вызванным преступлением, подводили его. Это «лихорадочное состояние, с бредом» ставит вопрос о том, как герой может надеяться на то, что ему удастся установить свой закон, если он даже не может контролировать свое тело и умственные способности. Хотя автор не говорит об этом прямо, очевидно, что бунт тела и разума Раскольникова свидетельствует о существовании естественного морального равновесия, глубоко нарушенного преступлением молодого человека.

Помимо этих непосредственных препятствий – неожиданного вмешательства новых игроков, сопротивления собственного тела – авантюра Раскольникова окружена человеческой средой, выполняющей двойную регулирующую роль: эта среда предлагает герою собрание образцовых судеб, пересекающихся с его собственной, и противопоставляющих ему силу и разум социальных институтов, семьи и правосудия. Семья, олицетворяемая Дуней, сестрой Раскольникова, и матерью молодого человека, по определению является источником обязательств. Молодой человек перед ними в долгу, он несет ответственность не только за немалые суммы денег, которые получал, но и за счастье своей сестры, которую он должен оберегать от недостойных женихов. Что касается правосудия, то оно проявляется в лице следователя Порфирия Петровича, проявляющего страшную хитрость и психологическую проницательность. Следователь убежден в виновности Раскольникова, но поскольку ему не хватает доказательств, он предпочитает отпустить будущего подсудимого на свободу, лишая его тем самым тюремного покоя. То, что долгое время казалось молодому герою доказательством превосходства его интеллекта над интеллектом полиции, в итоге оказывается не более чем отсрочкой, предоставленной виновному следователем, который рассчитывает таким образом свести его с ума и заставить рано или поздно себя выдать.

Члены семьи Мармеладовых, в частности Мармеладов-отец и его дочь Соня, предлагают Раскольникову два зеркала – очень разных – его возможного лица. Упадок отца, с которым Раскольников знакомится в трактире в самом начале романа, предостерегает его от отчаяния эгоизма. Неизлечимый пьяница, Мармеладов доводит свою семью до нищеты, до того, что Соня вынуждена заниматься проституцией, чтобы прокормить мать и младших братьев. Следуя лишь собственному закону, продиктованному его пороком, Мармеладов являет Раскольникову печальный образ бунта против обязательств своего положения. Больной, он вскоре умирает. Соня же, выбравшая распутство, чтобы прокормить свою семью, является воплощением великодушия. «Вот этот самый полуштоф-с на ее деньги и куплен, – объясняет Мармеладов. – Тридцать копеек вынесла, своими руками, последние, всё, что было, сам видел… Ничего не сказала, только молча на меня посмотрела… Так не на земле, а там… о людях тоскуют, плачут, а не укоряют, не укоряют!» [199]. Доброта и боль Сони не от мира сего: ее небесное самозабвение искупает чудовищный эгоизм ее отца.

Наконец, время от времени повествование пронизывают сверхъестественные проблески, как будто за видимым действием дьявол и Господь Бог вступают в бой, сражаясь, как в средневековом моралите, за душу главного героя. Накануне преступления Раскольников возвращается домой после долгой прогулки, но вместо того, чтобы идти кратчайшим путем, он без всякой причины возвращается через Сенную площадь, где узнает, что сестра процентщицы, проживающая в той же квартире, что и будущая жертва, должна отсутствовать на следующий день между шестью и семью часами вечера. Эта деталь определяет время совершения преступления. Позже в тот же день он заходит в трактир, где подслушивает за соседним столиком беседу, которая является отголоском его собственных мыслей. Один из собеседников, тоже студент, обсуждает право убить процентщицу Алену Ивановну («глупая, ничтожная, злая, больная старушонка»), то есть именно ту, кого Раскольников намеревается убить. Неизвестный студент развивает утилитарный аргумент (который приводил в ужас Достоевского) о том, что допустимо пожертвовать жизнью вредного человека, чтобы обеспечить счастье для многих. Этот разговор приводит Раскольникова в состояние необычайного волнения. Почему он должен был услышать эти мысли именно в тот момент, когда они крутились в его мозгу? «Странным всегда казалось ему это совпадение. < … > Как будто действительно было тут какое-то предопределение, указание…» [200] Какое бы толкование ни давали этим отрывкам – а автор делает их намеренно двусмысленными, – они неизбежно ставят под сомнение утверждение Раскольникова о том, что он обладает правами, превосходящими права остальных смертных. Ибо либо сам дьявол разыгрывает эти эпизоды, чтобы искусить главного героя, и тогда законодательная сила, которую тот присваивает себе, фактически совпадает с работой зла; либо это чистые совпадения, и тогда претензии на моральное величие существа, чьи действия столь тесно зависят от случайных встреч, являются чем-то глубоко нелепым.

Как всегда у Достоевского, Бог действует через Откровение, проповедуемое людьми, осененными благодатью. В этом романе проповедницей благой вести выступает Соня, которая читает Раскольникову вслух Евангелие о воскрешении Лазаря. Экземпляр Нового Завета, которым она пользуется, был когда-то подарен ей Лизаветой Ивановной, как будто сама покойница хотела обратиться к своему убийце, говоря с ним о Христе и прощении.

Оказавшись в ловушке непредсказуемости обстоятельств и собственного тела, человеческой среды – институциональных рамок – и сверхъестественной борьбы за спасение своей души, Раскольников постепенно осознает, что его место в мире, а тем более свобода действий действительно зависят от порядка, который намного превосходит его амбиции. Его стремление быть самому себе хозяином, подчиняться только собственному закону оказывается тщетным из-за наличия социальных связей. Плотность окружающей человеческой среды доказывает, что, хотя его первая жертва – глупая и вредная старуха, убитая единственно из принципа, он не состоянии избежать дальнейших жертв, раз встал на путь преступления и действуя исключительно из эгоистических соображений: по его вине гибнут невинные, более того, даже достойные восхищения люди, то есть Лизавета Ивановна и Николай. Вместе с тем институциональная мощь правосудия заставляет нашего сверхчеловека жить в состоянии постоянной боевой готовности: слабость его тела и нервов заставляет его осознать скудость своих средств действия. Совершенное убийство отнюдь не является первым действием сверхчеловека, освобождающегося от социальных цепей, оно оказывается обычным преступлением, и теперь перед Раскольниковым стоит выбор: наказать себя, положив конец своим дням, или воссоединиться с обществом людей, признав свою вину.

К этим человеческим факторам добавляется действие благодати, которая, действуя через Соню, отвращает молодого человека от самоубийства и заставляет его прийти с повинной. В последней сцене перед эпилогом романа Раскольников отправляется в полицейский участок, решив обвинить себя. Там он обнаруживает, что больше не находится под подозрением. Человеческие институты отказываются от дальнейших попыток, и молодой человек с облегчением покидает участок. Но взгляд сверхъестественного правосудия удерживает его: недалеко от двери он видит Соню, которая «стояла бледная, вся помертвевшая, и дико, дико на него посмотрела. Он остановился перед нею. Что-то больное и измученное выразилось в лице ее, что-то отчаянное» [201]. Этот взгляд, как заметил Мармеладов в начале романа, принадлежал не земле, а небу. Доказывая, что «Так не на земле, а там… о людях тоскуют, плачут, а не укоряют, не укоряют!» [202], этот взгляд, благодаря сверхъестественному магнетизму, сокрушает колебания Раскольникова. Уйдя от людской погони, молодой человек капитулирует перед этой бесконечно превосходящей его силой: «Он постоял, усмехнулся и поворотил наверх, опять в контору» [203].

В этом романе, эпизоды которого так эффектно сходятся, выявляя главную идею, Достоевский рассматривает первый, сугубо индивидуальный этап в завоевании автономии. Раскольников прекрасно осознает пропедевтический характер своего убийства, и жертвоприношение старухи-процентщицы является в его мозгу испытанием, успех которого должен открыть ему путь к карьере вождя масс. Совершить, не дрогнув, насилие над человеком – вот что, в его системе мышления, дает право совершать насилие над всем обществом. Защищенный божеством, Раскольников не выдерживает этого страшного испытания, которое с блеском проходит Ставрогин, главный герой «Бесов» (1870). Как признается сам Ставрогин в своей письменной исповеди бывшему архиерею Тихону, он сделал свои первые шаги в злодействе, изнасиловав маленькую девочку, которой впоследствии позволил покончить с собой, хотя мог бы легко ее спасти. (Известно, что по просьбе редактора «Русского вестника», которому этот эпизод показался слишком шокирующим, глава была удалена. Тем не менее она важна не только для понимания смысла романа «Бесы», но и для уяснения его связи с сюжетом «Преступления и наказания».)

Успешно отвергнув законы своих собратьев, Ставрогин собирается дать им новые. Тайное общество, которое он создает с помощью своего друга Петра Верховенского, предлагает основать новый мир, изобретенный с нуля человеческим разумом и призванный обеспечить совершенную свободу и равенство между людьми. На одном из собраний революционеров и нигилистов некто Шигалев излагает свои научные, как он утверждает, идеи по переустройству мира. Его система не окончена и лишена логики, поскольку, как признается сам создатель: «Я запутался в своих собственных данных, и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом» [204]. Здесь Достоевский явно высмеивает изобретение социальных утопий, характерных для его века. Но на самом деле его интересует не конкретная форма утопического общества, а нравственный облик и поведение тех, кто работает над его созданием.

Такое поведение начинается с презрения к действующим законам и морали. Верховенский так объясняет свое видение Ставрогину: «Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются… Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. [Намек на „Преступление и наказание“ прозрачен.] < … > Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши» [205]. Верховенский, конечно, преувеличивает силу своего движения, но, причисляя все формы социальной патологии к своим успехам, он делает выбор в пользу несправедливости и беспорядков.

Сторонники нового общества должны следить за тем, чтобы в их движении царила дисциплина. Как заговорщики, они не могут терпеть инакомыслия. Когда Шатов, член ячейки Верховенского, переходит в русофильство, Верховенский решает казнить его руками других членов ячейки. Наказание предателя, надеется он, послужит примером для бойцов и благодаря их коллективной вине обеспечит сплоченность группы. Доведенные до предела, стремление к автономии и желание найти источник закона внутри человека неизбежно приводят к преступлению. С учетом таких принципов человеческое самооснование закона не может быть успешным, и, естественно, убийство Шатова не приносит ожидаемых результатов. Коллективное преступление не только не обеспечивает сплоченности ячейки, но и приводит к ее распаду. Охваченные страхом и раскаянием, революционеры отказываются от борьбы, уходят в подполье и доносят друг на друга. За исключением самого закоренелого преступника, Ставрогина, божественному вдохновению на этот раз даже не нужно вмешиваться, как это было в «Преступлении и наказании». По мнению Достоевского, Бог говорит только с индивидуальными душами, а для коллективного преступления достаточно страха перед справедливым преследованием общества.

Таким образом, автор «Бесов» отвергает друг за другом и романный идеализм, превозносящий величие, и самостоятельность человека, и антиидеализм, находящий в несовершенстве человеческого рода источник забавы или горечи. В противовес идеалистической традиции Достоевский считает своим долгом доказать, что великодушие и постоянство героев старых романов – это химера. Легендарная мелочность, двуличность и эгоизм изображаемых им персонажей намного превосходят те, что были запечатлены в плутовских романах XVII–XVIII веков, хотя главной особенностью этих произведений была заброшенность человека. Смесь подлости, гордости и постыдного удовольствия, испытываемого Мармеладовым, Свидригайловым или Ставрогиным, когда они демонстрируют свое моральное убожество, конечно же, сродни цинизму персонажей Кеведо и Даниэля Дефо; у Достоевского же развращенные персонажи – за исключением, возможно, Ставрогина – обычно лишены умственного изящества, конкретной и всегда адаптируемой порочности и прежде всего безупречной сдержанности плутов и плутовок. Пороки персонажей Достоевского тяжеловесны и неуклюжи, злодейства отнюдь не способствуют их выживанию, и, в довершение всего, эти злодейства и эти пороки становятся главной темой рассуждений персонажей, как будто их собственная заброшенность была зрелищем, достойным всеобщего внимания [206]. Что касается модерного идеалистического романа, превозносящего способность исключительных существ устанавливать для себя моральный закон, то судьба Раскольникова должна неопровержимо доказать его пустоту. На этом делается упор в «Бесах», в портрете Ставрогина мы видим, что сверхчеловек на самом деле является хищником. Более того, словно желая отвести от себя любой намек на идеализм, автор изображает большинство персонажей, в том числе и тех, кому он симпатизирует, грубыми, иногда откровенно подлыми, часто неспособными ясно выразить свои намерения и желания, всегда капризными и прихотливыми.

Литературная критика иногда интерпретирует неспособность к самовыражению и непостоянство персонажей Достоевского как признак свободы, которой они пользуются. Некоторые критики (в том числе Михаил Бахтин и Франсуа Мориак) дошли до того, что утверждают, будто эти персонажи реализуют свою свободу независимо от воли автора. Действительно, главные герои романов Достоевского удивляют читателя своими бесчисленными эксцентричными выходками и переменами в поведении, а также частыми расхождениями между их словами и истинными намерениями. Однако, на мой взгляд, эти черты обусловлены не столько свободой персонажей, сколько их неустранимым несовершенством. Возьмем, к примеру, Раскольникова, который приходит в полицейский участок, чтобы заявить на себя, передумывает, выходит из здания, встречает на улице Соню, снова передумывает и возвращается в полицейский участок. Сделал ли он это от избытка свободы? Вовсе нет; его поведение – это поведение человека, который не может себя контролировать. Точно так же словесная экзальтация, которая воодушевляет этих персонажей и заставляет их разглагольствовать, даже заговариваться – отнюдь не признак свободной субъективности, расцветающей в рассуждениях, как утверждает Бахтин, а всего лишь показатель глубокого отчаяния, которое не позволяет этим несчастным людям ясно видеть внутри себя и в простоте говорить о том, что их мучает. Ясность речи князя Мышкина, невинного героя «Идиота», служит доказательством a contrario этой истины.

Существование такого персонажа, как Мышкин, также показывает, что, в отличие от антиидеалистов, для которых несовершенство человека – неизбежная истина нашего удела, Достоевский несмотря ни на что верит в возможность совершенства, которое он отождествляет, в духе православия, с созерцательной святостью, самосожжением ради блага других и прежде всего с неспособностью к действию. Разумеется, это совершенство не может быть достигнуто чисто человеческими средствами: оно либо атрибут существ, явно вдохновленных божественной благодатью (Соня, Зосима в «Братьях Карамазовых»), либо следствие физиологической аномалии, как в случае с главным героем «Идиота». Время от времени потерянные герои – Раскольников или Шатов в «Бесах» – возвращаются на верную дорогу, но эти обращения всегда происходят под влиянием божества или его представителей на земле, чистых душ, взятых в отдельности, и русского народа в целом. Но, выступая против привычки изображать прекрасные души, которые в совершенстве владеют своими мыслями и поступками, Достоевский наделяет тех своих героев, которых коснулась благодать (Соню, Мышкина, Шатова), какой-то неловкостью, сочетающейся с глубоким смирением, словно эти вестники лучшего мира, понимая, что они едва ли достигли состояния благодати своими собственными заслугами, просят прощения у своих братьев за то, что были избраны божеством, несмотря на свое несовершенство. Эти прекрасные души, одновременно возвышенные и неловкие, мы уже наблюдали у Толстого. В мире, глубоко испорченном (грехом – у Достоевского, цивилизацией – у Толстого), единственная красота – это красота редких наивных существ, спонтанных, не приспособленных к жизни. Неловкость этих существ является признаком их невинности, а их неспособность действовать (патологическая у Мышкина, труднопереносимая у Пьера Безухова в «Войне и мире» и у Левина в «Анне Карениной») представляет собой разрыв, который отделяет их от окружающего мира.

Таким образом, не осуществляя, строго говоря, синтеза между идеализмом и антиидеализмом, Достоевский в равной мере отходит от обоих вариантов, заменяя их романной формулой, основанной на контрасте между самыми отвратительными формами человеческой низости и самой неземной святостью. Эта формула берет свое начало во французском и английском популярном романе, в ней продолжаются и доводятся до апогея попытки Диккенса, Сю и Гюго захватить воображение читателя путем сопоставления совершенства и порока, преступления и святости. Но если герои Диккенса, Сю и Гюго проявляют в добре или во зле замечательные моральные качества, то в романах русского писателя индивиды представлены через их невзгоды, неспособность добровольно подчиниться моральным нормам или порвать с ними раз и навсегда. Поэтому романы Достоевского населены глубоко неустойчивыми существами, неспособными формулировать и осуществлять последовательные планы действий, рабами сиюминутных импульсов – словом, существами, страдающими от серьезного дефицита норм. Их сложность – как у поля, поросшего сорной травой, которое ускользает, так сказать, от хозяйского глаза и где доброе семя выживает только благодаря сверхъестественной защите.

Столь же существенным, как и отказ от автономии, является симметричный отказ от сведения человека к окружающей среде. Хотя Достоевский владеет приемами описательного правдоподобия (в «Манифесте сюрреализма» Андре Бретон, указывая на недостатки реалистического романа, выберет характерный отрывок из «Преступления и наказания»), он не ставит социальный и исторический детерминизм в основу своего метода репрезентации, равно как не определяет своих персонажей прежде всего социальным происхождением. Мало заботясь о нормах моральной жизни, эти персонажи также не слишком рьяно соблюдают условности общественной жизни. А те, кто это делает, как Верховенский-старший или губернатор фон Клемке в «Бесах», оказываются в роли шутов. Если присмотреться, то подобное несовпадение человеческой личности, норм нравственной жизни и роли индивида в обществе, несомненно, относится к сложному рождению современного российского общества, к несовершенному сращенью западной модели и старых местных традиций, так что нормативный дефицит героев Достоевского и их слабая приверженность занимаемым ими местам в обществе, безусловно, соответствуют социологически обусловленной ситуации. Но метафизическое несовершенство, выявляемое этой ситуацией, волнует автора гораздо больше, чем социологическое объяснение.

Единственная категория общественного устройства, которая вызывает интерес Достоевского, – это нация. Но, по мнению автора «Бесов», быть «русским» – это не то качество, которое приобретается просто по рождению. Герои его романов родились в России, но лишь немногие из них по-настоящему принимают свою русскую судьбу: укорененность – это не данность, а цель, которую нужно достичь. Приходя к возрождению, Раскольников открывает для себя «доселе совершенно неведомую действительность» [207], свою собственную страну. Эта тайная Россия, эта мистическая страна, благословленная божеством, играет роль настоящей Эфиопии в греческом романе, страны грез, которая предлагает героям, брошенным в море случайностей, тихую пристань сверхъестественного покоя. Разница в том, что для автора «Преступления и наказания» новая небесная Эфиопия, настоящая Россия, находится в том же месте, где и Россия изгнания и горечи, и являет себя в своей невообразимой красоте лишь тем, кто, движимый благодатью, соглашается на нее взглянуть.

Рассматриваемый в связи с модерным идеалистическим романом, Достоевский оказывается одним из самых грозных противников очарования внутреннего мира в той мере, в какой оно основано на способности человека открывать для себя моральную норму и свободно следовать ей. Предоставленные самим себе, говорит автор «Преступления и наказания», люди – несовершенные, непостоянные существа, неспособные собственными усилиями восполнить тот моральный дефицит, который их характеризует. Только совершенство, которое не от мира сего, иногда озаряет немногих избранных. Поэтому, придерживаясь традиций православной духовности, Достоевский рекомендует людям отдаться без остатка на милость божью.

Прекрасная душа на грани безумия

Революция 1868 года и установление в Испании относительно либерального политического режима привели к бурному развитию испанского романа. Время от времени испанские писатели сталкивались с главной трудностью романа того времени, которая заключалась, как мы уже неоднократно отмечали, в том, чтобы примирить желание изобразить человеческую душу во всей ее щедрости с тщательным соблюдением социальной правды. Для испанских прозаиков, как и для их французских, английских, русских и немецких коллег, задача модерного романа состояла в том, чтобы преуспеть как в интериоризации романного героизма, так и в правдоподобном представлении среды, которая позволяет ему возникнуть или даже способствует его возникновению. Эта проблема, которая была одинаковой везде, решалась по-разному, в зависимости от обстоятельств и традиций каждой страны. В Испании относительно позднее развитие социального реализма, специфика испанской повествовательной традиции и сила религиозных верований в обществе способствовали тому, что роман конца XIX века приобрел отчетливую физиономию.

В четвертом и пятом десятилетиях XIX века испанские подражатели Скотта (Мариано Хосе де Ларра, Энрике Хиль-и-Карраско) использовали жилу местного колорита, которую также использовали costumbristas (авторы физиологий местных нравов, такие как Рамон де Месонеро Романос) и романисты-регионалисты (Сесилия Бель де Фабер, а в следующем поколении Педро Аларкон и Хуан Валера). Но важно отметить, что эта продукция, которая в количественном отношении долгое время оставалась довольно ограниченной, лишь отчасти удовлетворяла потребности образованных читателей, которые охотно читали произведения французских, английских, а иногда и русских романистов.

Таким образом, работа, проделанная поколением Стендаля, Бальзака, Теккерея и Диккенса, не имела реального аналога в Испании. В силу этого запоздания перед испанским романом второй половины века всё еще стояла задача создать полный и правдоподобный образ современного испанского общества – образ, из которого не было никаких причин исключать изображение величия души. Имея в своем распоряжении опыт, накопленный во Франции и Англии сторонниками модерного идеализма и их оппонентами, испанские романисты, естественно, были склонны к синтезу позиций, отстаиваемых в ходе прежних дебатов. Поэтому они могли читать и ценить произведения своих современников Гонкуров и Золя, при этом радикализация антиидеализма, осуществленная французским натурализмом, не навязывалась им как единственная истина современного романа. Именно поэтому произведения Эмилии Пардо Басан, Бенито Переса Гальдоса и Леопольдо Аласа (Кларина) не затронуты пессимизмом и редукционизмом, столь заметными у французских натуралистов, а испанский роман этого периода, озабоченный величием души своих героев, часто сближается с другими великими обобщениями идеализма и антиидеализма – обобщениями Штифтера, Джордж Элиот и Толстого.

Правда, есть одно отличие. Штифтер, Элиот и Толстой прославляют умеренный идеализм «с человеческим лицом», обнадеживающими формами которого являются интимная поэзия (у Штифтера), чисто светская нормативность (у Элиот) и моральная аутентичность (у Толстого), тогда как в произведениях испанских романистов величие души непоправимо страдает от чрезмерности, даже от безумия. Упрямство Фортунаты Искьердо и серафическая любовь Максимилиано Рубина в «Фортунате и Хасинте» (1887) Гальдоса, святость главной героини в «Назарине» (1895) того же автора, измученная женственность Аны Озорес в «Регентше» (1884–1885) Аласа обнаруживают благородство, подкрепленное огромным запасом жизненной энергии, но в то же время являются симптомами глубокого психического дисбаланса. Сервантесовская традиция, несомненно, ответственна за этот союз между безумием и стремлением к идеалу, и наоборот, творчество испанских реалистов возрождает и модернизирует «Дон Кихота». Без примера той легкости, с которой Рыцарь печального образа живет среди фантазий, проецируемых его разумом, Гальдос и Алас вряд ли смогли бы представить себе мономанию Максимилиано, ангельство Назарина или истерию Аны Озорес. И наоборот, освещенный в новом свете безумием Максимилиано Рубина, дикостью Фортунаты и мятежным целомудрием Аны Озорес, Дон Кихот ретроспективно приобретает облик одинокого и насмешливого пилигрима на пути к абсолюту.

Столь же глубоко укоренилась в традициях испанской прозы дистанция между этими персонажами, охваченными безумием, и окружающим их обществом. Как в первой части «Дон Кихота», так и в традиции плутовского романа, представленной «Ласарильо с Тормеса», «Доном Паблосом де Сеговия» Кеведо и «Гусманом де Альфараче» Матео Алемана, разрыв между главным героем и окружающим миром является исходным моментом повествования, тяжкой действительностью, не поддающейся ни объяснению, ни реальному разрешению. Точно так же неумение приспособиться к требованиям общественной жизни, которые демонстрируют, каждый по-своему, Фортуната, Максимилиано, Назарин, Тристана (в одноименном романе Гальдоса), Ана Озорес, священник Хулиан Альварес и несчастная Нуча Пардо, жена дона Педро де Ульоа (в «Родовой усадьбе Ульоа», 1886, Эмилии Пардо Басан), каждый раз предстает как результат неустранимого своеобразия персонажа, своеобразия, которое ничто не может умалить, а тем более уничтожить.

В романах Бальзака, Стендаля и Диккенса читателя не покидает ощущение, что главных героев можно было бы избавить от их несчастий, если бы только судьба была более благосклонна к их стремлениям. Евгения Гранде могла бы жить долго и счастливо, если бы ее отец был менее ослеплен скупостью, точно так же чуть большая осмотрительность со стороны госпожи де Реналь могла бы обеспечить успех Жюльена Сореля в обществе. В романе «Большие надежды» (1860–1861) настолько очевидно, что Пип обретет счастье, если Эстрелла излечится от своей мизантропии, что Диккенсу не составляет труда изменить первую, пессимистическую версию концовки, чтобы сделать роман со счастливым концом. Для испанских авторов подобное примирение остается немыслимым. Как и пикаро, страдающие от какой-то непоправимой ошибки, которая делает благосклонность судьбы мимолетной и ненадежной, Максимилиано Рубин может жениться на прекрасной Фортунате, но она остается для него вечно недоступной; Фортуната воссоединяется со своим возлюбленным Хуанито Санта-Крусом, но страдает из-за него еще больше; Ана Озорес наконец-то познает наслаждение любви, но не счастье; Нуча Пардо и Хулиан Альварес навсегда разделены двойной святостью брака и церковного призвания. Поскольку эти герои смутно осознают, что им отказано в прочном примирении с миром, они охотно принимают свое шаткое положение и, в силу психологического разворота, поощряемого стабильностью традиционных обществ, часто чувствуют себя очень непринужденно в атмосфере, столь неблагоприятной для их устремлений. Таким образом, несчастье персонажа – его трагедия – скрашивается своего рода комическим соучастием между изгоем и средой, которая его мучает.

В этой конфигурации мы узнаем след христианского парадокса, который возвышает бедных, обездоленных и униженных именно потому, что они добровольно принимают свое положение. Мир говорит им «нет», но, поскольку альтернатива отсутствует, они всё равно поселяются в нем, чтобы чувствовать себя как дома, несмотря на отчуждение, с которым они сталкиваются. Персонажи, которые у Бальзака и Диккенса, а тем более у Гонкуров и Золя, наверняка мучились бы от недовольства и, возможно, вынашивали бы планы бунта, в романах Гальдоса, Пардо Басан и Аласа довольствуются проявлением незабываемого сочетания покорности и гордости, соглашаясь на самое презренное одиночество и в то же время сохраняя самую совершенную уверенность в себе. Так, признавая неоспоримое социальное и моральное превосходство своей соперницы Хасинты, законной жены Хуанито Санта-Круса, бедная Фортуната сохраняет твердую уверенность в том, что благодаря своей плодовитости она сможет предложить своему любовнику то преимущество, которого лишил его брак: потомство. Но это преимущество, отнюдь не делающее ее тщеславной, наоборот, подчеркивает одновременно ее смирение и ее желание понравиться своей сопернице Хасинте. Тристана, Назарин, Нуча Пардо и Ана Озорес отчаянной безмятежностью переживают одну и ту же душевную боль.

Если подобное надменное смирение напоминает о внутренних добродетелях, проповедуемых христианской религией, то его внешнее присутствие оставляет столь же неизгладимый след в испанском реалистическом романе. У Бальзака, несмотря на явную симпатию автора к доктрине католической церкви, его прелаты играют практически ничтожную роль в «Человеческой комедии», за исключением романов, специально посвященных изучению духовенства как социального положения («Турский священник», «Сельский священник»). Позднее антиклерикализм Гонкуров и Золя способствует принятию такой же перспективы: романы «Госпожа Жервезе», «Лурд» (1894) и «Рим» (1896) были направлены на глубокий анализ пагубного влияния, оказываемого-де католической религией на общество. Во Франции только в романах Бернаноса «Самозванец» (1928) и «Дневник сельского священника» (1936) чисто духовные конфликты, порожденные церковным призванием, оказались в центре внимания романного повествования. Испанский роман, напротив, отводит священнику, его тревогам и трудностям его миссии значительное место, которое, конечно, соответствует социальной действительности, где в значительной степени доминирует духовенство, но где в то же время заново открывается спонтанно и без какого-либо сознательного намерения память о романном идеализме, лежащем в основе модерного романа.

И хотя в фигуре священника иногда воплощаются все недостатки невежественных и прожорливых пастырей, ставших мишенью антиклерикальной литературы со времен Средневековья, – как в «Фортунате и Хасинте» Гальдоса с Николасом Рубином, братом Максимилиано и шурином Фортунаты, – в других случаях он выполняет древнюю миссию направлять прекрасную душу на пути к спасению. В «Родовой усадьбе Ульоа» Пардо Басан рассказывается история Хулиана Альвареса, благонамеренного молодого священника, который беспомощно наблюдает за упадком семьи Ульоа. Приехав в деревню Ульоа, Альварес пытается исправить нравы хозяина дома, импульсивного дона Педро, который на глазах у всех живет с Сабель, дочерью управляющего Примитиво. По совету Хулиана молодой маркиз отправляется в Сантьяго в поисках законной жены. Он выбирает Нучу, самую красивую и самую мудрую из своих кузин. После свадебной церемонии молодой маркиз возвращается в свое поместье, где под дурным влиянием управляющего Примитиво отдаляется от Нучи и возвращается к своей бывшей любовнице Сабель. Подавленная и больная, Нуча пытается покинуть деревню, но ее побег не удается. Молодой священник, единственная опора законной жены и защитник ее дочери, маленькой Линды, окончательно покидает Ульоа, где его любовь к ребенку маркиза вызвала антипатию и нездоровые подозрения жителей деревни.

Не в силах направить подопечных ему супругов к счастью, Хулиан становится трагическим Каласиридом – в свете веры, которую он исповедует, поведение молодого маркиза и несчастья восхитительной Нучи становятся еще более возмутительными. Возможно, в романе Пардо Басан, хотела она того или нет, раскрывается причина, по которой не может быть настоящей христианской «эфиопики»: страдание, лежащее в основе христианского послания, не может быть отменено до тех пор, пока человек остается порабощенным своим плотским состоянием. В Мероэ, городе инициации, который, находясь одновременно в этом мире и вне его, счастье супружеской пары сочетается с поклонением богу Солнца, что противоречит одной из главных предпосылок христианской антропологии – радикальному разделению между здешним миром и вечным царством. Поэтому у молодого священника нет иной власти, кроме как приобщить смертных к тайне несовершенства мира.

В «Назарине» Гальдос продолжает эту тему, на этот раз ставя в центр действия образ отрешенного от благ этого мира святого. Нищий, полубезумный священник Назарин ведет жизнь, полностью соответствующую принципам христианства: он отказывается от всех материальных благ, раздает всё, что получает, бедным и подставляет другую щеку, когда его бьют. Некоторое время ему удается сдерживать силы зла, даже привлекая учеников из числа женщин с дурной репутацией, несмотря на его старания держаться от них на расстоянии. Его невинность обезоруживает даже самых ожесточенных людей, таких как дон Педро де Бельмонте, богатейшего землевладельца, который, признавая свою порабощенность материальными удовольствиями, не может не восхищаться отрешенностью, которую предоставляет обет бедности. Назарин, как следует из его имени, – современный подражатель Христа, но вскоре его постигает участь предтечи: его выслеживают и сажают в тюрьму недалекие и завистливые гонители. В финальной сцене священник готовится к мученической смерти. Больной, в своих галлюцинациях он воображает, что совершает мессу и что сам Христос умиротворяет его, заявляя, что доволен усилиями Назарина. Во вселенной, где люди безвозвратно пали, достаточно лишь свидетельствовать о совершенстве.

Наконец, в «Регентше» Аласа священник по-прежнему тесно связан с утверждением идеала, хотя на этот раз персонаж каноника Фермина де Паса олицетворяет моральное разложение. Разложение, однако, в данном случае не имеет ничего общего с чревоугодием и глупостью, обычно разоблачаемыми антиклерикальной сатирой: в случае Фермина де Паса это падение поистине выдающегося человека, чья жизненная сила задыхается в тюрьме безбрачия. Подобно Амброзио, главному герою «Монаха» Льюиса, и отцу Клоду Фролло, нечестивому священнику из «Собора Парижской Богоматери» Гюго, Фермин испытывает дикую страсть к своей прихожанке, прекрасной Ане Озорес, которую он пытается соблазнить духовным перфекционизмом. Будучи духовником молодой женщины, Фермин внимательно следит за ее желаниями и мыслями, и пока она мирно живет рядом с мужем, который слишком стар для нее, а эротическая неудовлетворенность служит благодатной почвой для возвышенных отношений, Фермин счастлив скрывать свою страсть под маской дружбы, наполненной духовностью. Добродетель, вероломно учит он ее, определяется как душевное равновесие, и аскетизм – не единственный способ его достижения: музыка (как уверяет нас святой Августин), искусства, созерцание природы, чтение философских и исторических трудов возвышают душу, приводя ее в унисон со святостью. Позже, намекает каноник, когда душа достигает определенной степени силы, она обнаруживает, что опасные развлечения становятся безвредными, даже назидательными и что нет ничего опасного в присутствии зла.

Отнюдь не являясь самодовольным Тартюфом, Фермин мучается угрызениями совести, тем более что его метод соблазнения прекрасной Аны ни к чему не приводит. Польщенная дружбой столь образованного прелата, она старается не рассказывать ему о своем влечении к Альваро Месия, местному донжуану, который впоследствии становится ее любовником. Потратив впустую огромные сокровища теологических и пастырских уловок, Фермин через шпионку в доме Аны узнает, что она отдалась Месия. В ярости каноник обличает прелюбодейку перед ее мужем, призывая его защитить ее честь. Доблестный мужчина погибает в поединке с Месия, любовник бежит, а вдова, публично опозоренная дуэлью, доведена до нищеты. В финальной сцене Ана возвращается к Фермину – эмиссару Бога, – у которого надеется получить божественное прощение и вновь обрести веру. Но каноник, задыхаясь от ненависти, едва удерживается от того, чтобы не задушить женщину. Попытка сублимировать любовь терпит неудачу, превращая стремление к идеалу в разрушительную страсть: не находя удовлетворения, желание становится демоническим.

Среди всех этих произведений «Регентша» – единственный роман, вызывающий определенную горечь, но и он далек от сосредоточенности на уродствах мира, столь характерной для французских натуралистов. Двусмысленность иронии, одновременно безжалостной и сострадательной, беспрекословное принятие человеческого страдания и величия, отсутствие обиды – вот повсеместно присутствующие черты испанского реализма, обусловленные, возможно, особым положением Испании во второй половине XIX века и тем, какой образ современного мира можно было создать, глядя на него из этой страны. Бывшая империя, владевшая половиной земного шара, Испания давно лишилась своих владений, не интегрировавшись при этом в новую промышленную и коммерческую систему, которая распространялась по Европе. Очевидно, что судьба будущей цивилизации решалась не в Испании. Это наблюдение, которое могло бы стать источником глубокого отчаяния, на самом деле способствовало благотворному дистанцированию как от модерных идеалов, так и от критики более архаичных, исчезновение или выживание которых в Испании вряд ли было таким же жизненно важным вопросом, как в более развитых Англии и Франции. Но в отличие от России, где отставание от Западной Европы, как правило, порождало у художников и мыслителей обиду и ее интеллектуального двойника – мессианизм, Испания в достаточной степени гордилась своим прошлым, поэтому небольшое отставание от соседей не нарушало спокойствия ее романистов. В поисках модерного идеализма испанские романисты с самого начала избегали столкновения между крайними позициями – сосредоточенностью на очаровании внутреннего мира и сведением человека к окружающей среде.

При взгляде из Испании эти враждебные версии модерного индивидуализма казались одинаково правдоподобными и одинаково подозрительными, и испанские романисты без труда отвергали индивидуальные претензии на автономию, отказываясь при этом сводить индивида к влиянию среды. Синтезу, который у Штифтера, Фонтане, Толстого и Джордж Элиот, был плодом углубленного размышления над существующими вариантами, соответствует у Пардо Басан, Гальдоса и Аласа компромисс между идеализмом и скептицизмом. Смесь отдаления и эмпатии, жестокости и нежности по отношению к изображаемым судьбам является результатом этого компромисса. Одновременно возвышенные и смешные, персонажи испанских романов стремятся к химере автономии со страстью, которую нельзя не уважать, хотя ее провал никого не удивляет. Поражение самых благородных мечтаний воспринимается как неотвратимый закон человеческой жизни именно потому, что невозможность их осуществления, так сказать, предрешена, и главные герои сохраняют в комизме своего падения всё величие своих амбиций. Это счастье в отчаянии, это спокойствие в беде отличаются и от пессимизма Флобера, и от коллективизма Золя, и от мессианского индивидуализма Джордж Элиот.

Заключение третьей части

Достигнув пика своей славы в последние десятилетия XIX века, роман использовал запасы идеализма, унаследованные им через Ричардсона и Руссо от своих далеких предшественников – эллинистического и героического романа. Космическое величие главных героев «Эфиопики», превращенное в эпоху очарования внутренним миром в непреклонную моральную силу, в течение XIX века постепенно трансформировалось в простую внутреннюю красоту, часто едва уловимую. От Хариклеи к Памеле, от нее к Грациэлле, а от последней к Сесиль, героине Фонтане, совершенство постепенно, но неизбежно отступало перед требованиями правдоподобия, которые никогда не удовлетворялись полностью. Чтобы сделать величие души правдоподобным, найти ему место в мире опыта, романы XIX века делили мир на исторические, географические и социальные регионы, описывая их физиогномические особенности с восхитительной точностью. В этих романах прекрасная душа проявляется в этих особенностях либо потому, что иные времена и места – героические времена и экзотические страны – способствуют ее расцвету, либо потому, что другие элементы, например современная, материалистическая и прозаическая эпоха, этому препятствуют. И хотя моральная сила вряд ли сводится к среде, в которой она рождается, а прекрасная душа всегда проявляется в той или иной степени в противостоянии с социально-исторической средой, роман, тщательно изучая укорененность человека в сообществе, вынужден был умерить свои идеалистические устремления. Вальтер Скотт и Бальзак в первой половине века, как и Джордж Элиот, Толстой, Фонтане и Перес Гальдос во второй, каждый по-своему представляли героев, одновременно достойных восхищения и несовершенных, в окружении мира, который иногда был враждебен, иногда приветлив. Поэтому в конце века писатели, склонявшиеся к идеализму, довольствовались описанием крупиц внутренней красоты, столь же приятных для обнаружения, но столь же мимолетных, как проблески солнечного света, пробивающиеся сквозь туманы Севера. Лишь популярный роман и несколько поэтов-романистов, избежав ограничений правдоподобия, увековечили моральную идеографию старого и модерного идеализма, осмелившись представить персонажей столь же благородных и сильных, как те, что некогда прославлялись античным, средневековым или барочным романом.

Как будто этого внутреннего ослабления было недостаточно, идеалистическое наследие продолжало в то же время подвергаться атакам со стороны традиции морального скептицизма – традиции, которая сначала предпочитала использовать комический регистр, но позже завоевала успех в серьезном регистре. Ироническая отстраненность, с которой Стендаль и Теккерей изображали безрассудство страстей, уходила корнями в традицию пикарески и регулярно приносила плоды на протяжении всего столетия, а проза Джорджа Мередита и Анатоля Франса в конце XIX века напоминала нам о том, что линия Филдинга не была забыта. Эволюция психологической прозы, от Джейн Остин до Генри Джеймса, доказывала, что недостаточность самости и ее неизбежные ошибки в оценке нравственной жизни ближнего могут стать предметом серьезного, даже трагического исследования, которое к тому же не полностью подчиняется точному описанию социальных и исторических деталей. Что касается сторонников укорененности человека в окружающей среде – сторонников, которые в век истории и медицины, естественно, держали верх, – то они терпеливо улучшали представление о социальной природе человека и его влечениях, достигнув в этой области степени совершенства, которую трудно превзойти.

Следствием этих разработок стало то, что в последней трети XIХ века роман достиг состояния удивительного равновесия. Несмотря на разнообразие вариантов, которых придерживались различные романисты (идеализм, антиидеализм, синтез двух позиций), читателя не могло не поразить формальное единообразие их произведений. Редкие писатели, которые, подобно Генри Джеймсу, искали свой собственный путь, делали это на свой страх и риск, и эти проблески оригинальности почти не нарушали внушительного однообразия жанра. Что касается изобретательности, то в произведениях Золя или Фонтане, братьев Гонкур, Толстого или Переса Гальдоса персонажи, всегда укорененные в окружающей среде, вечно разрывались между своим несовершенством и нравственными устремлениями, между неуклюжестью и изяществом. Что касается стиля, то все эти авторы уделяли скрупулезное внимание историческим и социальным деталям, заботились как о правдивости диалогов, так и о чувственном и эмоциональном погружении читателя во вселенную персонажа. Конечно же, калибровка менялась от автора к автору, и различия оставались ощутимыми, но эти черты всё же присутствовали в подавляющем большинстве романов, и, чтобы обнаружить расхождения, читатель должен был сначала глубоко погрузиться в произведение. Итак, вполне могло показаться, что романная форма в конце XIX века навсегда застыла – любым попыткам обновления противостояла эффективность обретенной с таким трудом формулы, равно как и успех достигнутого равновесия между правдоподобием и внутренней красотой.

Часть четвертая

Искусство отстранения

Глава VIII

Упраздненные связи, непостижимые вселенные

Роман пустился в модернистскую авантюру в эпоху, которая одновременно сформулировала глубокие сомнения в отношении укорененности человека в обществе и породила надежду на новую свободу, которая, как предполагалось, приведет к изобретению совершенно новых форм жизни. Эта надежда и видимые последствия ее осуществления породили в антропологическом воображении новые фигуры: отказ от связей, проблематичное сообщество и апофеоз Нарцисса.

Фигура упраздненных связей пришла на смену фигуре натурализации человека. Вместо того чтобы быть порожденным и управляемым своим природным, историческим и социальным окружением, индивид мыслится теперь независимым от всего, что его окружает. Разумеется, эта независимость не имеет ничего общего с той, которую в старом романе союз с Провидением, ныне несуществующий, гарантировал индивиду-вне-мира. Речь также не идет об автономной самости, которая, отделившись от мира, обнаруживает в нем универсальный моральный закон, поскольку историзм и натурализм XIX века успешно разрушили единство этого закона и доказали его зависимость от культурного и биологического прошлого. Хотя на первый взгляд упразднение связей может показаться некоей формой отчуждения, на самом деле это не так: говорить об отчуждении имеет смысл только в том случае, если мы принимаем истину укорененности человека, по отношению к которой отсутствие связей между индивидом и его средой воспринимается как серьезный недостаток. Но новая фигура рассматривает это отсутствие как отправную точку, а не как потерю прежнего рая. «Выброшенный» в мир, человек не полагается ни на трансцендентность, ни на законодательную силу, открытую в нем самом, ни на историческое или биологическое наследие. Он – существо, призванное изобрести самого себя, но не имеющее при этом нормативного идеала, заданного раз и навсегда.

В таких условиях отношения индивида с сообществом можно рассматривать только в терминах выбора. Поскольку связи индивида с окружающим миром не заданы заранее, общество, в котором он открывает глаза, уже не является по-настоящему его собственным. Приобщение к социальной жизни становится бесконечно трудной задачей, и напротив, отказ от социального мира и его условностей изображается не как драматический жест, сделанный после долгих раздумий, а как некое элементарное право каждого человека. Именно поэтому главный герой романов ХХ века очень часто страдает оттого, что его окружает недоступное сообщество, но во многих других случаях он с завидной легкостью примыкает к той или иной партии, группе, делу или образу жизни. Эти связи не даются и даже не определяются заранее, и в таких условиях индивид не является ни постоянным, ни верным – как это было в старом и модерном идеализме, – он является просто ничем не связанным. Иной раз сообщество, к которому он хочет примкнуть, упорно отказывает ему, в другой раз принимает его, держит в плену, иногда преследует, но ему никогда не удается ассимилироваться или интегрироваться, так что истина разделения, независимо от того, зовется ли это исключением или уходом, всегда остается ключевой.

Подобно Нарциссу, индивид находит истинное удовольствие только в созерцании собственного лица и удовлетворении собственных влечений. Потеряв желание смотреть вокруг и на окружающих, он созерцает себя, слушает себя, действует без раздумий, увлекаемый смутным гулом своих порывов, которыми он не хочет и не умеет управлять. Если он счастлив, то воспринимает мир как объект для своих удовольствий; если он несчастен, то не спрашивает себя, как он мог бы избежать страданий. На первый взгляд, свобода изобретать себя самого кажется полной, но по мере того, как поле внимания и действия индивида непомерно сужается, а давление ускользающих от сознания влечений только усиливается, рамки этой свободы становятся едва ощутимыми. Поэтому неудивительно, что образование пары, во всей ее нормативной сложности, больше не находится в центре внимания романа.

Эстетический поворот

XIX век подходит к концу, когда становятся заметны первые признаки бунта против фигуры укорененности. Направленный во Франции против Золя и его последователей, которые рассматривают человека в его непреодолимой зависимости от среды и наследственности, этот бунт поначалу был далек от открытого отказа от достижений описательного правдоподобия и погружения – процессов, которые, как мы видели, обеспечивали роману второй половины XIX века его художественный linguafranca. Как убедительно объясняет Дюрталь, персонаж романа Гюисманса «Там, внизу…» (1891), натуралисты, которыми он не так уж сильно восхищается, оказали искусству незабываемые услуги, «ибо разве не они освободили нас от бесчеловечных идолов романтизма, разве не они вывели литературу из идеализма тупиц и худосочия изнуренных безбрачием старых дев?» [208].

Герой Гюисманса нападает вовсе не на метод, а на низменный характер натуралистического искусства. Дюрталь с раздражением отмечает, что среди учеников Золя прославленное искусство мастера превратилось, «выражаясь сухим научным языком, в кропотливую демонстрацию светской эрудиции, в химическую науку. [Мы дошли до такого раболепствующего и плоского искусства, что я охотно назвал бы его лакейским]» [209]. За этой низменностью скрывается целая программа, с помощью которой апостолы позитивизма воображают, что смогут «объяснять тайну [души] болезнями чувств» [210]. Искусство, посвященное изучению отношений зависимости между человеком и вселенной, если довести его до предела, неизбежно приводит к уничтожению человечности в человеке.

Тем, кто выступал против укорененности идеала, поначалу было трудно провести различие между открытием новых путей и обращением к уже имеющимся решениям. Поэтому герой Гюисманса стремится вернуть душу и ее тайну на их законное место с помощью «спиритуалистического натурализма» [211], который объединил бы технику правдивости, отточенную Бальзаком, Флобером и Золя, с изучением внутренней жизни, озаренной светом христианской веры. В 1891 году этот путь уже был открыт, как хорошо знал Дюрталь, Достоевским. Сам Гюисманс в трилогии, начатой с романа «Там, внизу…» и продолженной в романах «На пути» (1895) и «Собор» (1898), намеревался выйти за рамки натурализма, вернувшись к католической религии, что позволило бы ему утвердить как окончательную независимость человека от окружающей среды, так и реальность трансцендентной моральной нормы. Следуя примеру Гюисманса, многие романисты, включая поздних французских и английских последователей Достоевского, поняли, что свободны размышлять о парадоксах внутреннего мира человека и его нематериальных заботах, не отказываясь при этом от реалистического и натуралистического наследия в целом и не возвращаясь к «идеализму тупиц» и «вздорным выдумкам романтиков». Вновь открытое христианство как источник сопротивления торжеству натурализма не означало возврата к очарованию внутреннего мира: в антиидеализме, равно как и в религия, царило убеждение в несовершенстве человека, с той лишь разницей, что вместо того, чтобы искать конечные причины этого несовершенства в социальной природе человека и в пагубном влиянии наследственности, христианская доктрина помещала их в метафизическую драму грехопадения.

Обращение к христианству восстановило независимость человека, успешно оторвав его от окружающей среды. Но поскольку оно не возвращало ему того шарма и гордого вида, которыми когда-то наделяла человека сосредоточенность на внутреннем мире, настойчивое утверждение христианской доктрины о моральном разложении человеческих существ не нашло поддержки у художников, стремившихся к более энергичному культу личности. Эти художники задавались вопросом, возможно ли представить себе человеческий тип, который был бы одновременно свободен от мирских привязанностей и неуязвим для чувства моральной неполноценности, независимо от того, отражало ли это проблемы христианской доктрины или суровость романного антиидеализма. Один из вариантов такого человеческого типа, не совсем отличавшийся новизной, был придуман в эпоху романтизма и назывался денди.

Мы уже отмечали выше, что одним из наиболее плодотворных ответов на зачарованность нравственным внутренним миром стало возвеличивание одиночества избранных душ, которые меланхолично взирают на мир людей, словно на мир бесплотных теней, высвеченный волшебным фонарем их собственного воображения, по выражению героя Гёте Вертера. На примере Лавеласа, соблазнителя Клариссы, мы видели появление нового типа соблазнителя, который стремится не столько к удовольствию обладать своими жертвами, сколько к удовольствию разрушить идеал чистоты, который они воплощают. Хотя эти беспринципные существа в конце концов раскаиваются, движущей силой их поступков является презрение к нормам, сопровождаемое радостью от избавления от моральных ограничений, которыми руководствуется общество. Их нерешительный демонизм принимает гораздо более яркие формы у грандиозных злодеев готических романов (например, Амброзио в «Монахе») и в романах, написанных в том же духе: «Франкенштейн» Мэри Шелли и «Грозовой перевал» Эмилии Бронте (1847) – романах, герои которых жестоко мстят за то, что были исключены из мира людей.

Несмотря на отличающие их черты – мягкость Вертера, цинизм Вальмона, жестокость Хитклифа, – все эти персонажи являются имморалистами, от избытка деликатности у Вертера, от избытка злонамеренности у Лавеласа, Вальмона или Хитклифа. Не исключено, что в денди можно увидеть результат смелого скрещивания, с одной стороны, романтического героя с утонченной чувствительностью, но неспособного к действию, и, с другой стороны, циничного, даже демонического героя, чье презрение к обществу фактически уничтожает все моральные ограничения. Такой денди, как Анри де Марсе в «Человеческой комедии», наследует от Вертера, Гипериона, Рене (персонажа Шатобриана) печальную уверенность в том, что он сто́ит бесконечно больше, чем окружающий его презренный мир; от Лавеласа и Вальмона – элегантность и цинизм; и, несомненно, от монстра Франкенштейна, Хитклифа, Амброзио – неиссякаемую энергию. В отсутствие моральных норм отношение денди к миру сочетает в себе презрение и искусство наслаждения, холодность и желание, враждебность и желание. Для денди реальностью обладает только он сам; вселенная и другие люди воспринимаются с той отстраненностью, которая подобает созерцанию произведений искусства, а не отношениям с себе подобными.

Эта отстраненность имеет глубокое родство с эстетизмом, естественным выбором художников и мыслителей, которые отвергают самые унизительные последствия натурализации идеала, не желая при этом возвращаться к романтизму и еще меньше к религии. Эстет, как и денди, присваивает себе право взирать на мир как на пастбище, которое заслуживает уважения лишь как источник личного удовлетворения, право на изобретение для себя судьбы, успех которой будет оцениваться исключительно во внеморальных терминах. Интеллектуальный путь Ницше иллюстрирует убедительность этого выбора: ведь когда мы полностью возвращаем человека в природу и демистифицируем свободу, обнажая лежащую в ее основе дикость, мы можем постичь в человеке человеческое – если вообще хотим этим заниматься – не иначе как через игривую трату избыточной жизненной силы на исключительно эстетические цели.

О родстве дендизма и эстетизма красноречиво свидетельствует роман «Наоборот» (1884), раннее произведение Гюисманса, в котором он стремится опровергнуть догму укорененности, показывая, что благодаря образу жизни, единственной нормой которого является эстетическое наслаждение, человек способен изобрести свою собственную среду и держать на расстоянии все внешние влияния. Эстет Дез Эссент, герой романа, отворачивается от вселенной и пытается создать с помощью закрытых перегородок и свечей мир, который зависит только от его изысканных вкусов. Гетерономии человека, подробно описанной в натуралистическом романе, эстетизм «Наоборот» противопоставляет автономию, которая берет за образец свободу художественного воображения. Прекрасно понимая, что он не может управлять вселенной во имя морального закона, и, более того, убежденный, что общество и природа сговорились подчинить его себе, Дез Эссент утверждает свою независимость, ведя жизнь столь же причудливую и оторванную от эмпирического мира, как и художественное произведение.

Чтобы лучше понять суть и соблазны такого отношения, давайте на мгновение рассмотрим природу эстетического отношения. Мы называем опыт эстетическим, когда человек, переживающий его, выносит за скобки его конкретную цель, чтобы оценить его как источник неутилитарного удовлетворения. Таким образом, человек, вкушающий блюдо, волен либо преследовать только естественную цель этого действия, которая заключается в том, чтобы накормить себя, не обращая внимания на искусство повара, приготовившего его, либо, напротив, сосредоточиться на вкусовых качествах блюда, оставив на втором плане оценку его питательной ценности. Таким образом, эстетическое отношение само по себе имеет как субъективное измерение, поскольку оно основано на свободе субъекта рассматривать вещи, действия и состояния ума с точки зрения, выходящей за пределы их собственной конечной цели, так и объективное измерение, поскольку эстетическое внимание оценивает качества, которые можно найти в рассматриваемых вещах, действиях или состояниях ума.

Однако по сравнению с практическим поведением, решительно ориентированным на конечную цель вещей и поведения, эстетическое отношение, несмотря на свою двойную субъективно-объективную направленность, кажется излишне окрашенным субъективизмом или даже эгоцентризмом. Когда эстетическое отношение возводится в ранг жизненной нормы, между ним и идеалами поведения, которые сводят к минимуму значение моральных норм и жизни в обществе, устанавливается своего рода апостериорное сближение, открывающее дорогу эготизму и гедонизму. Отмечу также, что эстетический опыт, благодаря своей относительной независимости от строго утилитарных целей, иногда утверждается противниками современного индустриального общества как модель спасения. Глядя на мир с удивлением (и отстраненностью), вызванным произведениям искусства, поэт-романтик, а затем и эстет выражают свое презрение к господству утилитарных ценностей, которое должно быть подорвано через чисто эстетическое владение миром.

В персонаже денди мы находим как антимодернистскую составляющую эстетизма, то есть презрение к индустриальному и либеральному обществу и его принципиальному эгалитаризму, так и гедонистическую составляющую, то есть привычку видеть в мире источник индивидуального удовлетворения, не подчиняющегося требованиям моральной нормы. Унаследовав гордыню, холодность и эготизм этого типа персонажа, герои антинатуралистических романов конца XIX века движимы не заботой о практическом успехе, не заботой о моральной силе и даже простой порядочности, а импульсом игры с миром, буржуазная низменность которого им претит и который они превращают в средство прославления своего Я. Культ Я, презрение к современному обществу и восхваление эстетического отношения к миру характерны для героев романа Мориса Барреса «Свободный человек» (1889) и первых книг Андре Жида – «Трактат о Нарциссе» (1891), «Топи» и «Яства земные» (1897), за которыми вскоре последовал «Имморалист» (1902).

Противник социального и психологического детерминизма, а также старого индивидуализма, основанного на моральном законе, Баррес утверждает, что основал истинную религию Я, приправленную духовными упражнениями в духе Игнатия Лойолы, призванными научить Я ценить самое себя. Чтобы изолироваться от мира, нужно уметь презирать его пошлость и убедить себя в превосходстве одинокой жизни. Эта жизнь, единственной целью которой является реализация индивидуальности, основана на экзальтации и чувствительности, которые она дополняет совершенной проницательностью, как это видно из принципов эготизма, сформулированных Барресом: «ПЕРВЫЙ ПРИНЦИП: Мы никогда не бываем так счастливы, как в экзальтации. ВТОРОЙ ПРИНЦИП: Что значительно увеличивает удовольствие от экзальтации, так это его анализ. < … > ВЫВОД: Мы должны как можно больше чувствовать, как можно больше предаваясь анализу» [212]. Оценка пережитого как такового, без учета его практической конечной цели, эффективно нейтрализует моральную чувствительность, так что «сами унизительные эмоции, преобразованные таким образом, могут стать сладострастными». Однако Барресу недостало воли развить эти принципы в последующих романах, и в романе «Обескорененные» (1897) он возвращается к старому методу укорененности. Персонажи этого идеологического романа формируются под влиянием окружающей среды, в данном случае социальной и региональной, а их различные попытки преодолеть детерминизм заканчиваются неудачей.

Первое убедительное литературное выражение эстетическому эготизму дал Жид. «Яства земные» развивают принципы Барреса и переносят их в одновременно лирический и сентенциозный стиль. Здесь мы вновь находим главенство субъекта, созерцающего мир: «Пусть важность будет в твоем взгляде, а не в той вещи, на которую ты смотришь» [213], и замену морального суждения оценкой интенсивности пережитого: «Действовать и не судить, хорошо это или плохо. Любить и не заботиться, благо это или зло. Натанаэль, я научу тебя рвению» [214], «И если наша душа чего-то и стоила, так это оттого, что она пылала ярче, чем некоторые другие» [215], и, в самом конце, культ Я: «Привязывайся в себе только к тому, чего, как ты чувствуешь, нет нигде, кроме как в тебе самом, и, терпеливо или нетерпеливо, делай себя самым незаменимым из всех созданий» [216].

Фабула «Имморалиста» иллюстрирует эти максимы. Воспитанный для жизни ума, молодой герой на своем пути открывает для себя очарование чувств: «…мое чувство становилось таким же сильным, как мысль» [217], и решает следовать их порывам: «Я бежал по дороге, соединяющей Таормину и Молу, и кричал, призывая к себе: Новый человек! Новый человек!» [218] Он женат на красивой женщине, которая его боготворит, но болезнь вынуждает его поселиться под теплым небом Алжира, где он упивается светом и мужской дружбой. Благодаря такому режиму и щедрой поддержке жены Мишель выздоравливает. Супруги возвращаются во Францию, где искусственность социальной жизни претит молодому человеку, тем паче что его друг Меналк, ненавидевший мораль и презиравший принципы, советует ему искать единственное индивидуальное счастье, по собственной мерке. Тем временем жена Мишеля в свою очередь заболевает, произведя на свет мертвого ребенка. Мишель размышляет о ней: «Болезнь вошла в Марселину, отныне жила в ней, поставила на ней свое клеймо, запятнала ее. Она стала испорченной вещью» [219]. Чтобы возродить свою любовь, супруги отправляются за границу, но в то время, как зов Алжира с его прекрасными подростками опьянял Мишеля, состояние его жены ухудшалось с каждым этапом путешествия. Несмотря на заботу, которую ей оказывает муж, Марселина понимает, что он ее презирает: «– Я отлично вижу, – однажды сказала она мне, – я хорошо понимаю вашу теорию, потому что теперь это стало теорией. Она, может быть, прекрасна, – потом прибавила тихо и грустно: – Но она уничтожает слабых. – Это то, что нужно, – ответил я сразу же невольно» [220]. Искренний в отношении собственных желаний, стремящийся создать из себя самое сильное и незаменимое существо, главный герой действует «и не судит, хорошо это или плохо», отметая все препятствия, в том числе нужды людей, в отношении которых его собственное прошлое предписывает определенные обязательства.

* * *

Во втором смысле термин «эстетизм» уже не обозначает отношение Я к окружающему миру, а представляет собой возведение искусства в ранг наиболее достойной человеческой деятельности. Будучи коньком романтизма, религия искусства была призвана уравновесить непомерные требования утилитарного разума, либо обеспечив, в оптимистических вариантах, символическое единство человеческого мира, либо, в пессимистических вариантах, позволив исключительным существам избежать неразрешимых конфликтов, разрывающих его на части. Выдвигая поэзию и музыку в качестве образцов в силу их способности выражать сущность мира, не прибегая к концептуальному мышлению, религия искусства учит своих адептов, что кропотливое наблюдение за внешней реальностью – это заблуждение, отдаляющее художника от истинного призвания, которое заключается в раскрытии поэтического богатства мира, спонтанно ощущаемого субъектом.

В течение XIX века религия искусства постепенно расширяла свое влияние и достигла пика в трудах Джона Рёскина и в романах «Наоборот» Гюисманса, «Марий Эпикуреец» Вальтера Патера (1885) и «Мон-Сен-Мишель и Шартр» Генри Адамса (1904). Для этих авторов художественное призвание, уже некоторое время занимавшее видное место в романтической, реалистической и натуралистической прозе (у Гофмана, Бальзака, Нерваля, Келлера, Золя), отныне становится единственным путем, способным предложить форму индивидуального спасения и коллективного убежища душам, потерянным в непостижимом мире и отрезанным от божественной трансцендентности. Такому спасению посвящен роман Пруста «В поисках утраченного времени» (публиковался в 1913–1927), произведение, повествующее о приключениях души, которая, с отчаянием обнаружив свою несоизмеримость с миром, сумеет преодолеть свои муки посредством художественного творчества.

Однако в отличие от Жида, у которого чувственный эготизм отчетливо проявляется только в противостоянии с традицией психологической глубины, равно как и с традицией социального наблюдения, – ибо, по мнению Жида, как только человек познает чувственную красоту и удовольствие, строгость морали и ограничения социологического порядка исчезают спонтанно и как бы сами собой, – Пруст в своем произведении максимально использует все тонкости моральной традиции, которую стремится превзойти, рисуя при этом такие же тонкие портреты сердца и общества, как и те, что создавали авторы XVII и XIX веков. У Пруста мы слышим отчетливые отголоски старых размышлений об одиночестве и единственности человека, навеянных трагической новеллой; мы также обнаруживаем наследие романа XIX века, призванного свидетельствовать о социальности человека.

Главные герои «Поисков…», начиная с рассказчика, на первый взгляд кажутся потомками персонажей серьезной и трагической новеллы XVII века в ее августиновской версии. Как и они, Сван и Марсель становятся жертвами унизительных страстей, происхождение и смысл которых им непонятны. Влюбленность в столь пошлых, столь несовершенных, даже коварных женщин, как Одетта или Альбертина, – это загадочное несчастье, которое невозможно диагностировать, во многом схожее с безумием дерзкого любопытства у Сервантеса или страстью, которую де Немур внушает принцессе Клевской в романе мадам де Лафайет. Прево в «Манон Леско» отлично почувствовал силу подобной привязанности, но, следуя классической психологии, объяснял любовь шевалье де Грие с точки зрения совершенств, которые должны были иметься в любимом человеке, – совершенств, которые, благодаря благополучию или одиночеству, могли бы в конечном итоге перевесить недостатки прекрасной Манон. У Пруста, напротив, вовсе не являясь отражением качеств любимого человека, желание, вызванное его недоступностью, вызывает у влюбленного своего рода умственную слабость, которая мешает ему разглядеть черты характера и истинные намерения этого существа. Мы понимаем другого человека только тогда, когда он нам безразличен, – как бы говорят «Поиски…».

Кроме того, и опять же, как и герои вышеупомянутых новелл, прустовские герои не знают самих себя, не умея постичь ни упорства, ни коварства своих страстей. Сван в «Любви Свана», как и Марсель в «Пленнице», воображает, что спокойствие, которое сопровождает регулярное обладание любимым существом, является безошибочным признаком умиротворения или даже исчезновения любви. Однако достаточно одного мгновения сомнения, тени ретроспективной ревности, чтобы страсть вспыхнула с неожиданной силой. В таких условиях быть покинутым объектом этой страсти является величайшей трагедией, которая может постигнуть влюбленных, именно потому, что эта покинутость возрождает в них желание, у которого нет других причин для существования. Узнав об отъезде Альбертины в тот самый день, когда он считает себя достаточно сильным, чтобы порвать с ней, Марсель, на грани отчаяния, поражен «неслыханным промежутком между той усталостью, которую она внушала минуту назад, и, поскольку она ушла, этой яростной потребностью вернуть ее» [221]. Любить так – значит потерять все точки соприкосновения с ближним, все ориентиры, позволяющие человеку строить свои отношения с окружающими. Воспоминания о Вертере не за горами: не в силах удержать объект своей страсти, влюбленный Пруста парализован своей несоизмеримостью с тем, что лежит вне его самого. В результате возникает настоящее солипсическое смятение, так хорошо подчеркнутое длинными интроспективными пассажами произведения.

Честолюбцы в «Поисках…» подвержены тем же несчастьям и переживают те же неудачи в своих сферах. По поводу светской жизни Пруст того же мнения, что и мадам де Лафайет, мадам де Вильдье и Сен-Реаль: поскольку высшее общество управляется тщеславием, желание быть его частью ослепляет нас и, отдавая нас во власть тех, кого мы хотим ослепить, на самом деле мешает нам понять их чувства и мотивы. Как и у Бальзака и Флобера, прустовские описания актеров светского театра не ограничиваются общим моральным уроком, а подробно останавливаются на влиянии укорененности на физиономические особенности и индивидуальное поведение, идет ли речь о представителях различных социальных классов (старой аристократии, буржуазных покровителей искусств, мелкой буржуазии Парижа и провинции) или о поступках людей, принадлежащих к меньшинствам, которые не так легко классифицировать (светские художники, неассимилированные евреи, гомосексуалисты). Язык, жесты, тонкая причинно-следственная сеть, управляющая желаниями и поведением, интегрирующая их насколько это возможно в социальную нишу, в которой они себя проявляют, прорисованы с беспрецедентной тщательностью, как если бы тонкая психология интроспективных пассажей, обретая свою рельефность, нуждалась в мире надежного социального и перцептивного правдоподобия.

Однако персонажи Пруста не могут быть сведены к окружающей их среде по той простой причине, что им никогда не удается полностью освоиться в ней или воспринять ее как свою собственную. Как прустовский влюбленный разрывается между угасанием своего желания и безудержной потребностью распоряжаться любимым существом, так и снобы в «Поисках…» (Легранден, среди многих примеров) колеблются между утверждением своего безразличия к бомонду и безумным желанием быть принятым им. И наоборот, Вердюрены, снобы – противники снобизма, создатели среды, которая долгое время не имела иной реальности, кроме реальности их амбиций, изнуряют себя оказанием услуг друзьям, которые посещают их вечера, лишь бы те приняли своего рода добровольное рабство светскости, обязуясь отказаться от посещения других кругов. И точно так же, чтобы пролить свет на поведение влюбленных в «Поисках…», достаточно знать ответ на вопрос «Кто кому нужен?», ключевой вопрос прустовского бомонда (так хорошо сформулированный Венсаном Декомбом в его книге о Прусте [222]) – это «Кто к кому приглашен?», именно потому, что у Пруста никто и никогда не чувствует себя в свете как у себя дома.

Поэтому то, чем это произведение обязано своему времени, – это не холодное исследование ловушек, расставленных человеку светской жизнью, и не исследование мук ревности без любви – хотя эта тема нашла в лице Пруста своего первого крупного художника, – а осознание непоправимого разрыва между душой и миром, в который она попадает, несоизмеримости, тем более серьезной, что нет никакой инстанции, которая могла бы смягчить последствия этого разрыва. У Пруста, поскольку ни божество, ни моральный закон не защищают влюбленных, любовь воплощает в себе тревоги непреодолимого одиночества. А поскольку действующие лица, чей внутренний мир изображен непосредственно (Сван и Марсель), входят в число самых хрупких и тщеславных персонажей, они не способны предложить убедительную картину мира, в которой злодеи и лицемеры пользовались бы уважением. Несколько персонажей, бабушка и мать Марселя и едва намеченный композитор Вентейль, благодаря своей наивной доброте избегают смятения от любви или света, но при этом они не совсем защищены от людской злобы. Но эти существа, соперничающие в обходительности и скромности с теми, что населяют истории Штифтера или Фонтане, не живут, так сказать, в полной мере, ибо им неведомы муки желания и амбиций, страхи расставания, головокружение от несоизмеримости.

Вопрос, который не перестает задавать себе рассказчик на протяжении всего повествования, – как избежать этих страданий, от которых не избавит никакая инстанция морального порядка. Зачатки ответа на этот вопрос предлагаются читателю довольно рано, в эпизоде с мадленкой, воспевающем способность человека сохранять в своей глубокой памяти, с тем чтобы потом вновь открыть их для себя, следы вкуса жизни. Этот вкус, который для Пруста бесконечно ценнее ложного счастья, добываемого мимолетным удовлетворением любовных желаний или светских амбиций, далеко не сразу, как это было у Жида, доступен каждому, кто освобождается от морали и социальных норм. Аромат жизни, говорит нам Пруст, можно вдохнуть только через непроизвольное воспоминание: так мадленка, которую рассказчик макает в чай, как когда-то у тети Леонии, воскрешает – спустя много лет – отголоски детского счастья. Экстаз, вызванный мадленкой, одновременно спонтанный – поскольку связан с непроизвольным воспоминанием о неопределенном ощущении – и рефлексивный – поскольку ощущение полноты, которое он вызывает, воскрешает уже накопленные и отложенные в глубинах памяти впечатления, придавая этой полноте сиюминутное и ретроспективное сияние. Именно в интимности субъекта неожиданно возникает поэтическая свежесть мира: в итоге малейшее прожитое мгновение способно принести откровение счастья.

И всё же, сколь ценным бы ни было невольное обретение счастья, запрятанного в памяти, оно не может излечить душу от одиночества. Кроме этого мимолетного блаженства, задается вопросом рассказчик, есть ли более длительный способ вырваться из искусственности и сухости человеческого существования? Преодолеть границы своего Я? Построить общий мир? Конец «Поисков…» открывает нам, что, по мнению Пруста, истинное избавление приходит через искусство: если людям действительно отказано в прямом доступе к полноте жизни, они могут найти ее в литературе, которая есть не что иное, как «жизнь, наконец-то открытая и освещенная» [223]. В парадоксальном повороте, характерном для эстетизма, литература, каковая является «единственной жизнью < … > по-настоящему прожитой», предлагает людям средство от несоизмеримости. В силу интимного единства стиля и видения литература позволяет сделать «выявление, которое было бы невозможно с помощью прямых и сознательных средств, качественного различия в том, каким предстает перед нами мир, различия, которое, если бы не было искусства, так бы и оставалось вечной тайной каждого» [224]. Осознавая в конце «Поисков…», что его истинное призвание – это художественное творчество, рассказчик достигает индивидуального спасения – ибо искусство навсегда освобождает его от круговорота страданий – и одновременно воплощает старую романтическую мечту о примирении людей под знаком искусства.

Апофеоз письма и муки самости

Эстетизм в его прустовской форме представляет собой упразднение связей между Я и миром, поскольку в «Поисках…», с одной стороны, принимается как данность отсутствие какого-либо очарования морального порядка, независимо от того, омывает ли оно своим светом видимую вселенную или оживляет исключительно внутренний мир души, а с другой стороны, утверждается несводимость человека к среде, к которой он принадлежит. В атмосфере, созданной исчезновением морального идеализма, опыт несводимости переживается прустовскими героями под видом страдания без ремиссии. В «Поисках…», произведении, пессимизм которого во многом является данью августинианству, причины этих страданий отождествляются, в традициях классического романа, с честолюбием и тщеславием. Герои Пруста, разумеется, лишены той моральной силы, которая, согласно традиции, должна им помочь выстоять, и только искусство и художественное призвание, позволяющие человеку вкусить истинный вкус жизни, способны избавить его от страстей. Искусство, близкое поэзии и музыке, всё время вызывающее сиюминутные переживания, вращающее калейдоскоп самых мимолетных ощущений и душевных состояний, показывает превосходство воссозданной литературой жизни над жестокими страданиями реального существования.

Идя в том же направлении, Джеймс Джойс в «Улиссе» (1922) предлагает еще более мрачную версию отмены связей и излагает ее еще более экспансивным языком, нежели Пруст. Как и у Пруста, главные герои «Улисса» остаются чужими в мире, в котором живут, но, в отличие от «Поисков…», страдания героев «Улисса» – это не столько результат дурных страстей, сколько истощение страсти или даже настоящее моральное бессилие, которое влияет как на их действия, так и на их мысли. Эти герои разрываются между сожалениями, угрызениями и сомнениями, ощущая слишком слабые вспышки желания, чтобы претворить его в действие, они не в силах преследовать определенную цель и бродят по Дублину, не понимая до конца причин, мешающих им действовать. История, рассказанная на семистах пятидесяти с лишним страницах романа, сводится к небольшому количеству действий, происходящих в один и тот же день, как будто фабула, то есть репрезентация судьбы, имеет минимальное значение, а истинное миметическое значение произведения заключается в передаче пережитого в его ослепительной непосредственности.

Оба главных героя, Леопольд Блум и Стивен Дедал, переживают потерю дорогого человека: в случае Дедала – матери, а в случае Блума – ребенка, умершего несколько лет назад. После исчезновения сына Блум не может наладить супружеские отношения с женой, красавицей Молли. Дедал, в свою очередь, не может забыть, что сильно обидел свою умирающую мать, чьим самым заветным желанием было, чтобы он вновь обрел веру своего детства. Блум, подозревающий жену в неверности, имеет основания полагать, что в этот день она собирается принять дома любовника. Не зная, что делать, и не имея смелости застать любовников на месте прелюбодеяния, Блум бродит по городу, проводя время в конторах, парках и кафе. На пути он встречает Дедала, которого привозит домой мертвецки пьяным после попойки в дублинском кафе. Прибыв домой слишком поздно, чтобы застукать и наказать прелюбодейку, Блум застает свою жену спящей в супружеской постели. Длинный монолог Молли, лежащей рядом с мужем, служит эпилогом романа.

Точность и полнота репрезентации – главная цель романа. Верная в этом антиидеалистической традиции, проза Джойса сочетает в себе две составляющие: с одной стороны, своеобразный архинатурализм, внимательный к бесконечному количеству сочных деталей, привлекательных для человеческого восприятия, а с другой – воспроизведение малейших образов, впечатлений и обрывков мыслей, формирующих поток сознания. В каком-то смысле Ричардсон уже добился такого сочетания в «Памеле», чередуя скрупулезные описания обстановки с фиксацией малейших впечатлений, переживаемых героиней. Обновляя эту технику, Джойс привносит в нее точность и остроту наблюдений, которые практиковали Золя и братья Гонкур, и, пользуясь дотошностью Генри Джеймса в фиксации умонастроений и тропизмов персонажей, автор «Улисса» распространяет на воссоздание внутренней жизни ту тщательность, с которой натурализм описывает социальную жизнь. Если эти приемы относительно стары, то новым и поразительным у Джойса является разрастание и даже триумф ненужных на первый взгляд деталей: если у Ричардсона и в натурализме замечания перцептивного или психологического характера всегда понятны по смыслу и призваны помочь читателю понять окружающую обстановку, сюжет и моральный тезис, так что история и урок всегда остаются в сознании, то в «Улиссе» событийная бедность фабулы контрастирует с необычайным изобилием замечаний.

Обилие и повествовательная бесполезность деталей особенно поражают в изображении потока сознания (stream of consciousness) персонажей. Не довольствуясь, подобно классическим и реалистическим романистам, выражением внутренних размышлений персонажей с помощью моральной терминологии, Джойс представляет читателю множество идей, воспоминаний, общих мест и обрывков фраз, которые должны проноситься в голове персонажа:

«Звяк-позвяк. Блу.

Громыхнули крушащие аккорды. Когда любовь горит. Война! Война! Барабанперепон.

Парус! Платочек, веющий над волнами.

Потеряно. Дрозд высвистывал. Всё уж потеряно.

Зачесалось. У него.

Когда явился. Увы!

Прилив жара. Стук крови.

Трели льются. Ах, маня! Заманивая.

Марта! Приди!

Хлопхлоп. Хлохлохлоп. Хлоплоплоп» [225].

Действительно ли этот отрывок, продолжающийся на протяжении многих страниц, представляет собой, как утверждается, спонтанное движение мысли? Ничто не обязывает нас соглашаться с этим тезисом или придавать какое-либо значение его возможной достоверности: то, что Джойс намеревается сделать с помощью этих словесных заклинаний, так это, несомненно, скопировать процесс живой мысли, но также и прежде всего открыть в них богатство образов и свободу изобретения, сравнимые с теми, что свойственны поэзии. Скорее музыкальный, а не описательный, поэтический, а не референциальный, язык «Улисса» надеется вызвать с помощью магии своих фейерверков рассеянные, неведомые и головокружительные эмоции.

В результате на протяжении всего этого прозрачного, светящегося текста моральное размышление рассыпается на мириады умосостояний, похожих по своей многочисленности на цветовые пятна в картинах импрессионистов, и их вклад в общий эффект хоть и реален, но в каждом случае остается почти неуловимым. Согласно «Улиссу», сознание людей, кишащее необычными образами и ассоциациями идей, страдает от сильного недостатка обдумывания, возможно вызванного самим вихрем этих образов и ассоциаций. В результате читатель, обращая внимание на бесчисленные замечания, лирическая последовательность которых формирует внутренний дискурс персонажей, незаметно для себя приходит к выводу о правдоподобии их поразительного бессилия действовать.

По мнению Джойса, это бессилие неизлечимо. Искусство, которое у Пруста освобождало человека от рабства, здесь служит для того, чтобы подчеркнуть его, а не преодолеть. Оставаясь внешним по отношению к изображаемым судьбам, искусство подчеркивает их бессмысленность двумя способами. Во-первых, оно периодически отсылает к «Одиссее» Гомера, различные эпизоды которой делают вразумительными неразумные действия и беспорядочные мысли джойсовских персонажей, одновременно подчеркивая их ничтожность. Так, Блум предстает трусливым, нерешительным Улиссом, который никогда не покидает Итаку, Молли – неверной Пенелопой, Дедал – Телемахом, покинутым богами. Невидимая сила мифа направляет на первый взгляд хаотичные движения этих индивидов, но поскольку они не могут завладеть этим ключом – принадлежащим истории, истоки которой затерялись в глуби веков, – тайный смысл их собственных невзгод от них ускользает. Только автор и проницательные комментаторы понимают, что величие эпопеи здесь превращается в насмешку, а успешные попытки гомеровского героя обрести свою семью и родину соответствуют унизительному провалу Блума и Дедала в поисках настоящей родины и настоящей семьи. Сила письма, в свою очередь, отделяется от рассказываемой истории, которой она перестает служить, и подчиняет ее потребностям своего собственного движения. В «Улиссе» стилистические эффекты не освещают вымышленную вселенную, их задача – служить бесконечным играм формы, так что фейерверки всё более ослепительного письма в итоге заслоняют крохи конфликта, о котором повествует роман. Произведение намеренно противоречит всем ожиданиям читателя, заставляя его через непрестанное возобновление удивления оценить художественную виртуозность автора. В соответствии с доктриной эстетизма, истинной целью произведения остается его собственное художественное великолепие.

Таким образом, Джойс вводит новшества, применяя натуралистическую дотошность к изображению внутренней жизни персонажей, освобождая письмо от служения рассказываемой истории и организуя произведение вокруг мифической структуры, одновременно невидимой и внешней по отношению к ней. Значит ли это, что его ответ на извечный вопрос романа «Дома ли мы в этом мире?» менее значим, чем формальная изобретательность автора? Конечно, Джойс знаменит скорее своим стилистическим умением, нежели точностью социальных наблюдений или психологической глубиной. И всё же терпеливый читатель (а в данном случае терпение граничит с героизмом) обнаруживает, что богатство стиля призвано здесь подчеркнуть с помощью обширного эффекта антифразиса странность мира, обитатели которого подчиняются закону, не понимая его.

* * *

Писатели, которые вслед за Джойсом продолжали представлять своих героев через поток сознания, шли двумя разными путями: одни предпочитали акцентировать тему одиночества (Вирджиния Вулф в Англии, Фолкнер и его последователи в Америке и, позже, Сэмюэл Беккет во Франции), тогда как другие, используя формальные изобретения Джойса, пытались представить реинтеграцию индивида в общество (Альфред Дёблин).

В первом случае упразднение связей между человеком и миром (что достигается отказом от трансцендентной апелляционной инстанции и очарованности внутренним миром) оказывает разрушительное влияние на индивида, умаляя (как в «Улиссе») его жизненную энергию и ослабляя моральные рефлексы. У Вирджинии Вулф, например, персонажи, принадлежащие к одной семье и проводящие всю жизнь вместе, ведут себя так, словно на самом деле они вращаются по совершенно чуждым друг другу орбитам. Поскольку специфика Вулф заключается в последовательном изложении мыслей разных персонажей от третьего лица, эта техника, менее шокирующая, чем бесконечные восклицания, всплывающие образы и обрывочные фразы персонажей Джойса, предполагает ситуацию, в которой каждый индивид остается пленником ограниченных рамок своего восприятия и может постичь лишь крошечную часть мира. Внутри этой частицы другие индивиды, даже те, чье существование в принципе должно иметь большое значение (супруги, друзья, дети), на самом деле занимают совершенно маргинальное место и воспринимаются лишь с неким удивлением, смешанным с легким отвращением. Тайные вопросы, которые, кажется, лежат в основе размышлений вулфовских персонажей, даже самых великодушных и достойных восхищения, таких как миссис Рэмзи в романе «На маяк» (1927), заключаются в том, чтобы найти ответ: «Почему существуют другие?» и «Почему их жизнь переплетается с нашей?». Только сложные и безмолвные маневры, подробности которых и составляют сюжет романов Вулф, позволяют этим индивидам избежать препятствий, которые ставит на их пути присутствие близких.

У Фолкнера изоляция главных героев еще более жестока. В его романах драматургия и содержание действия могут быть воссозданы лишь косвенно, через индивидуальные перспективы существ, в чьих речах смешиваются сетования уязвленного Я и угрожающий ропот его неосуществленных желаний. Этот мир населяют невротики, психотики и умственно отсталые, их психологические недостатки и болезни представляют человеческое одиночество и межличностные границы, которые делают его непреодолимым. В романе «Шум и ярость» (1929) аргумент (поскольку, как и в «Улиссе», в этом романе, строго говоря, нет фабулы) невозможно понять при первом прочтении. Только повторное прочтение или комментарии критиков-специалистов позволяют читателю увидеть некую связь между четырьмя поэтическими монологами, составляющими роман, и смутно понять отношения, которые объединяют молодого Квентина, красавицу Кэдди, которую он любит кровосмесительной любовью, остальных членов семьи Компсон и дурачка Бенджи, который выживает только благодаря безмерной доброте чернокожих слуг. Освобождение текста романа от рассказанной истории на этом заканчивается: ничто или почти ничто из бесконечных диалогов, в которых участвует Бенджи, не понимая их, ничто или почти ничто из разглагольствований Квентина или умствований Джейсона не продвигает действие вперед, так что читатель вправе задаться вопросом, имеет ли выражение «продвигать действие вперед» какой-либо смысл в фолкнеровской вселенной, затянутой палящей дымкой. Более того, как и в «Улиссе», диалоги, размышления и воспоминания, представленные в тексте – через индивидуальные сознания, которые поочередно выходят на первый план, – не служат общей внятности повествования, а разложены как своего рода сырой повествовательный материал, из которого проницательный читатель сможет худо-бедно вывести аргумент книги.

К тому же известное различие между сказать (или рассказывать) и показать (или вывести на сцену) не вполне совпадает с различием между тщательно продуманными романами, в которых повествовательный материал уже обработан и отшлифован так, чтобы история легко прочитывалась, и романами в сыром виде, такими как «Улисс» и «Шум и ярость», где огромные массивы повествовательного материала предстают перед читателем такими, как есть. Эти необработанные повествования, которые обычно прославляются как победа модернистского письма, в некотором смысле продолжают усилия романа XIX века закрепиться в чистом наблюдении и по возможности избавиться от абстрактных размышлений и моральных обобщений. Поскольку очевидно, что люди живут своей жизнью и не нуждаются в авторских комментариях, эти произведения довольствуются имитацией непосредственного опыта персонажей, не добавляя к ним комментариев. В то же время эта форма повествования воплощает, по крайней мере в творчестве Джойса, Вулф, Фолкнера и их последователей, тенденцию модернистского романа рассматривать себя в глубокой связи с поэзией и музыкой, подражать лиризму и чувственной непосредственности этих искусств.

Чистое наблюдение, в отличие от авторского комментария, и лирическое, непосредственное восприятие, в отличие от концептуальной проработки, в равной степени присутствуют в американском романе XX века, величие которого заключается в том, что он раскрыл потенциал этого варианта во всём его богатстве. Наряду с лирической жилкой, заложенной в романах Фолкнера, искусство показывать и не делать ничего, кроме как показывать, со всей мощью расцвело в произведениях Эрнста Хемингуэя, Джона Стейнбека, Рэймонда Чандлера и многих других мастеров хорошо темперированной лаконичности и прозаичности.

Сэмюэл Беккет и представители послевоенного французского «нового романа» (Мишель Бютор, Робер Пенже, Ален Робб-Грийе, Натали Саррот и Клод Симон) также продолжали развивать как лирический потенциал необработанного повествования, так и искусство чистого наблюдения – литературные техники, которые они используют для изображения маргинальных состояний сознания, тропизмов, языковых автоматизмов и незаметной поэзии неважно прожитой и едва узнаваемой повседневной жизни.

Сопротивление эстетизму

Роман «В поисках утраченного времени» представляет новую версию разделения между самостью и миром, – и в этом он продолжает ту же работу, что и романы Джойса и его последователей, – но в отличие от автора «Улисса», который воспринимает это разделение как окончательный приговор судьбы, Пруст предусматривает также и процедуру отмены этого приговора. Попытка Пруста была не единственной, и размышление об индивидуальном спасении в условиях отмены связей становится объектом нескольких великих художественных произведений ХХ века, в частности романов Альфреда Дёблина, Роберта Музиля и Томаса Манна.

С точки зрения техники «Берлин, Александерплац» (1929), шедевр Дёблина, написан под влиянием письма Джойса благодаря использованию формы несобственно-прямой речи, изобилующей образами, устными и жаргонными выражениями, отголосками песенок, газетных заголовков и рекламных объявлений. Однако, в отличие от «Улисса», в романе Дёблина автор сохраняет всю полноту риторической власти и интерпретационной ответственности в отношении рассказываемой истории. В начале книги автор в полуторжественном, полубурлескном тоне объявляет читателю аргумент, являющийся одновременно прологом к морали и представлением концертного номера мюзик-холла: «Перед вами повесть о бывшем цементщике и грузчике Франце Биберкопфе из Берлина. Его только что выпустили из тюрьмы, где он сидел за старые грехи. И вот он снова на берлинской мостовой и хочет стать порядочным человеком. Поначалу это Францу как будто и удается, но вскоре он < … > против воли вступает в упорную борьбу с какой-то неведомой силой. Эта сила приходит из мира, в котором живет Франц, но она непостижима и коварна. Похоже, что это его судьба» [226].

Франц Биберкопф, продолжает автор, проигрывает эту битву. Однако «в тот момент, когда он готов покончить все счеты с жизнью, у него вдруг словно пелена с глаз упала, о том, как это случилось, я пока умолчу. < … > Страшная жизнь Франца Биберкопфа обрела вдруг новый смысл. < … > Послушать и узнать об этом полезно многим из тех, кто подобно Францу Биберкопфу обитает в человеческой шкуре и подобно ему требует порой от жизни большего, чем просто кусок хлеба» [227].

Нарочито эксплицитный характер этого пассажа, помимо сдержанности, рекомендованной романистам со времен Флобера, перекликается с манерой более ранних авторов, Гриммельсхаузена, Филдинга или Стерна, которые не стесняются прерывать повествование, чтобы читать наставления читателю (обычно в шутливом тоне), дабы подчеркнуть моральный урок, которому посвящен текст, и осыпать героев похвалами и упреками.

Биберкопф – человек скромного положения, относительно честный, пытающийся выжить в джунглях современного города. Поддерживая подозрительные отношения с преступным миром, он попадает в тюрьму за то, что убил свою любовницу. В начале романа он выходит из тюрьмы, отбыв срок, и возвращается в Берлин с намерением честно зарабатывать на жизнь. Работа уличного торговца едва позволяет ему выживать, поэтому он проявляет слабость и возобновляет связи со старыми друзьями, сначала приняв любовь Мицци, молодой проститутки с большим сердцем, и став ее сутенером, а затем принимая участие в операциях банды воров. В результате конфликтов между гангстерами Мицци убивают, и Франц, страдающий от глубокой депрессии, попадает в психушку, где, едва не умерев, становится свидетелем битвы между силами добра и зла, которые борются за его душу. Эта битва, напоминающая средневековые моралите, приводит Биберкопфа к настоящему откровению: воспрянув духом, герой выходит из больницы, излечившись от моральной слабости, и в итоге становится свидетелем государственного обвинения на процессе над убийцей Мицци. Автор, чей голос чередуется с голосом Франца, не преминул сделать моральный вывод книги, воспевающей солидарность между людьми.

Как и Джойс, Дёблин наблюдает за внутренней жизнью своих персонажей с тем же вниманием, какое натуралисты уделяют жизни общества, он строит каркас своей истории на мифической основе, наконец, он открывает свой дискурс для отголосков разговорного языка и обыденности современного города, наполняя его живостью поэтического высказывания. Но он никогда не уклоняется от обязательства хорошо рассказывать свою историю. Использование Дёблином новых стилистических приемов (лиризм, разговорный язык, быстрая смена регистров, несобственно-прямая речь и связанная прямая речь) не ставит своей целью остранение и тем более запутывание, а, напротив, направлено на то, чтобы достичь эффекта эмпатии, помогая читателю отождествить себя с отчаянием и чаяниями героя.

В творчестве Дёблина борьба с одиночеством весьма конструктивно приводит к открытию ценности социальных институтов и солидарности между людьми. У Томаса Манна же, чье творчество остается верным традициям Флобера, Достоевского и Фонтане, проблема упразднения связей ставится не посредством необработанного повествования, а, напротив, через тонкое чередование эксплицитных размышлений и аллегорий. Два наиболее показательных с этой точки зрения произведения – «Волшебная гора» (1924) и «Доктор Фаустус» (1947). В первом из них молодой Ганс Касторп, здоровый представитель высшего класса довоенной немецкой буржуазии, очаровывается элегантной обстановкой больных и выздоравливающих пациентов туберкулезного санатория в Давосе. Будучи в Давосе проездом, чтобы навестить больного брата, Ганс в конце концов поселяется в санатории, оказавшись в плену псевдонауки врачей, отменного диетического питания, блестящих, но пустых разговоров либерала Сеттембрини и коммуниста Нафта, а также волнующей красоты русской авантюристки Клавдии Шоша. Явившись аллегорией цивилизации на пике ее славы, который одновременно является и пиком ее гниения, «Волшебная гора» сеет сомнения в пользе высокой культуры, привлекательность которой при определенных условиях может таить в себе опасную ловушку. Желая изо всех сил попасть в чрезвычайно рафинированную среду санатория, Касторп ошибается в своем призвании, ведь именно изысканность этой среды неизбежно порождает одиночество: каждый из завсегдатаев в одиночку противостоит смерти, разговоры, увлекающие Касторпа, – не более чем диалоги глухих, а прекрасная мадам Шоша остается неуловимой. Для главного героя, как бы говорит роман, было бы лучше остаться в родном городе, продолжать участвовать в делах своей богатой семьи, вкушать наивное и непогрешимое счастье филистеров. Трудно представить себе более четкое отрицание различных форм эстетизма, будь то гедонизм Жида или культ искусства, рекомендованный Рёскином и Прустом.

В «Докторе Фаустусе» это неприятие становится еще более эксплицитным: в романе представлен современный художник, который, чтобы полностью посвятить себя искусству, без колебаний разрывает узы, связывающие его с человечеством. Адриан Леверкюн, композитор-авангардист, заключает договор с дьяволом, по условиям которого его музыкальное творчество будет увенчано успехом, но ценой абсолютного отказа от человеческих привязанностей. Революционная музыка Леверкюна, действительно, снискала ему восхищение европейской элиты, но договор, как и большинство подобных соглашений, в итоге оказался фикцией. В старости гётевский Фауст обретает счастье – с помощью дьявола, но вопреки духу договора – только тогда, когда, вернувшись в человеческое сообщество, посвящает себя общественно полезной деятельности. В романе Томаса Манна Леверкюн, напротив, пытается вырваться из этого сообщества, над которым, как он воображает, он может господствовать с помощью искусства. Но это стремление к господству оказывается роковым: произведения, написанные Леверкюном и описанные с дотошностью его биографом и верным другом Цейтбломом, поражают слушателей чисто умозрительной проработкой музыкального материала, главенством диссонанса, враждебностью и презрением к человеческому уху. Искусство эвфонии уступает место намеренной какофонии. Авторская ирония проявляется и в благочестии, с которым восхитительный Цейтблом рассказывает историю человека, которого он считает величайшим композитором современности, и в преклонении перед Леверкюном публики, любящей новинки и готовой на любое насилие над чувствами ради гения, который их изобретает. Наказание Леверкюна, умершего вдали от человечества с верой в то, что он создал бессмертное произведение искусства, заключалось именно в том, что это произведение не может оказывать длительное воздействие на людей. Культ искусства, как бы заключает роман, далеко не всегда обеспечивает личное спасение, но с такой же вероятностью ведет к проклятию, как и другие виды человеческой деятельности.

Новаторство Томаса Манна, которого меньше, чем его младших современников Джойса и Дёблина, привлекают игры с лингвистической мешаниной и грубый вкус разговорного языка, заключается в том, что он вводит философские рассуждения в саму структуру фикциональной литературы. В этом он является современником Пруста, который насыщал свои «Поиски…» умозрительными пассажами. То, что было названо «романом-эссе», присовокупило к повествовательной прозе область мысли: по примеру Бальзака, автора «Луи Ламбера» и «Серафиты», писатель-эссеист серьезно относится к идее, что роман обязан изучать все формы человеческой деятельности, включая философскую мысль, и что с этой целью он волен использовать все средства, включая абстрактные спекуляции. Последние, таким образом, становятся и объектом наблюдения – как в знаменитых метафизических и политических спорах между Сеттембрини и Нафтой в «Волшебной горе», – и средством изложения, как в «Докторе Фаустусе», где Цейтблом рассуждает о трагедии Германии в XX веке. Но поскольку роман в конечном счете не сводится к эссе, мысли персонажей и мысли автора имеют лишь экспериментальное и воображаемое значение; подобно тому как в романах Бальзака или Флобера описания внутреннего убранства и социальной среды служат для характеристики вселенной, в которой разворачивается действие, у Томаса Манна накопление мыслей остается подчиненным построению вымышленной вселенной, как будто речь идет не столько о решении точных философских проблем, сколько об оценке интеллектуальных ресурсов среды или эпохи. Из этого следует, что пространные пассажи, посвященные теологии, истории философии и музыкальной эстетике в «Докторе Фаустусе», не представляют собой мысль романа (или автора), но приобретают свое значение только при интеграции в совокупность вселенной, изображаемой в произведении. Что касается тезисов, защищаемых этим произведением, то их содержание зависит, как и во всех романах, от всей совокупности излагаемых действий и размышлений. Поэтому бесконечные похвалы, расточаемые Цейтбломом музыкальной эстетике Леверкюна, следует воспринимать с долей скепсиса: в романе, рассматриваемом во всей его полноте, падение композитора, продавшего свою душу, влечет за собой гибель музыки, вдохновленной дьяволом.

Автором, который в полной мере использовал возможности этого метода, подчинив ему все остальные составляющие искусства романа (включая фабулу и описание), стал Роберт Музиль, чей «Человек без свойств» (1930–1943), неоконченное произведение, является, пожалуй, самым репрезентативным образцом жанра романа-эссе. В произведении противопоставляются индивидуальные поиски смысла жизни, которые ведет главный герой Ульрих, и коллективные усилия венской элиты накануне Великой войны по определению будущего Австро-Венгерской империи. Коллективные поиски смысла становятся объектом то язвительной, то сдержанной иронии автора, который, создавая свое произведение после конца Австро-Венгерской монархии, ясно осознает ее недостатки, но тем не менее сожалеет о ее гибели. Под туманным и пышным названием «параллельной акции» группа высокопоставленных государственных служащих при поддержке своих жен готовится к 75-й годовщине коронации императора (годовщина должна была состояться в 1919 году, то есть на ту дату, когда империя уже не существовала), стремясь придумать идею, способную мобилизовать многочисленные национальности империи, все слои населения и даже всю Европу. Граф Лейнсдорф, изобретатель проекта; красавица Диотима, жена государственного секретаря Туцци; Арнгейм, прусский еврей, промышленный магнат и универсальный интеллектуал; генерал Штумм фон Бордвер, воплощение здравого смысла, и сам Ульрих бесконечно спорят о смысле современной жизни, о выборе, доступном в эпоху разочарования миром, и о сложности сформулировать в нем объединяющее стремление. На возвышенный романтизм Диотимы и модернизм, дополненный душевностью, – позиция Арнгейма – Ульрих, ученый по роду занятий, отвечает энергичным скептицизмом, косвенно подтверждаемым размышлениями Штумма, полными юмора и мудрости.

Хотя всё призывает Ульриха отличаться от других – его позитивная культура, его критический ум, его презрение к человеческим «качествам», которые стремятся приобрести обычные люди, – на какое-то время он остается среди людей. Его личное состояние позволило ему прервать научную работу, чтобы попытаться понять себя, и он присоединился к работе «параллельной акции», чтобы укрепить свои контакты в высшем обществе. Но во время народной демонстрации против «параллельной акции» Ульрих понимает, что не подходит ни этому обществу, ни обществу людей в целом. Это откровение, которое является не чем иным, как упразднением связей, происходит, когда главный герой смотрит из окна дворца Лейнсдорфа на толпу, «возбужденную естественными и общими чувствами», и ощущает глубокую неприязнь, которую она может испытывать к «неестественности одинокого человека и его интеллектуальным экспериментам» [228]. Ульрих прекрасно осознаёт театральность массовой демонстрации, но, глядя на нее, с ним происходит странная перемена: «Я не могу больше участвовать в этой жизни и не могу больше восставать против нее», – думал он [229]. «Затем его ощущение комнаты за спиной у себя сжалось и вывернулось изнанкой наружу, оно то ли прошло сквозь него, то ли, как что-то очень мягкое, обволокло его и обтекло. < … > „Неужели можно выйти из своего пространства в какое-то скрытое другое?“ – подумал он, ибо у него было совершенно такое чувство, словно случай провел его сквозь какую-то потайную соединительную дверь» [230]. Подобно мадленке, отведанной Марселем в «Поисках…», мадленке, которая открывает в гуще реальности новое спасительное измерение, открытие «второго пространства» заставляет Ульриха осознать, что его место не среди людей. Стремление к чувству общности, воплощенное в «параллельной акции», угасает, подавленное слабостью элит и жестокостью толпы. Поиск индивидуального смысла, напротив, только начинается: отделенный от мира открытием «скрытого пространства», Ульрих обретет счастье в аллегорической любви, связывающей его с его сестрой Агатой. Поскольку роман не закончен, трудно сказать, как именно Музиль собирался разрешить эту интригу, но что кажется достаточно ясным, так это то, что идентичность Ульриха, столь сложная и тонкая, может утвердиться только рядом с той, кого он называет «своим сиамским близнецом». Ульрих и Агата образуют своего рода мистическую пару, объединенную бесчисленными наследственными связями.

Упразднение связей, представленное здесь как экстатический опыт, как счастливый доступ в сферу, одновременно близкую и совершенно чуждую миру, является в «Человеке без свойств» самой благородной целью, к которой могут стремиться сильные, серьезные и бескомпромиссные индивидуальности. Но это вовсе не означает, что, если бы он был жив и познакомился с «Доктором Фаустусом», Музиль одобрил бы договор Леверкюна с дьяволом или что его оскорбило бы недоверие Томаса Манна к непомерным притязаниям авангардного искусства. Музиля ни в коем случае нельзя причислить ни к приверженцам эстетизма, ни к тем, кто наделяет искусство спасительной миссией. Напротив, именно персонажи, чьи спекулятивные излияния он явно не одобряет (Диотима и Аргхейм), выражают в смехотворно безапелляционном тоне такого рода убеждения. Индивидуализм, который исповедует Ульрих, не похож на индивидуализм романтических магов или эстетов, пришедших им на смену в конце XIX века, а изоляция, которую он в итоге выбирает, направлена не столько на то, чтобы оценить вкус жизни, сколько на ясное понимание современного состояния. Ульрих и его автор почитают интеллект, а не чувствительность, хотя оба они наделены чрезвычайно тонкой чувствительностью, рожденной интеллектом и чуждой плоти. Человек без свойств желает прежде всего понять мир и самого себя, так что разделение, к которому он стремится, возможно, в конечном счете лишь естественное следствие выбора, который приводит его к созерцательной жизни.

По всей видимости, именно поэтому роман Музиля не имеет действия в смысле сюжета, богатого замыслами, препятствиями и неожиданными поворотами, а две тысячи с лишним страниц произведения почти полностью посвящены беседам на интеллектуальные темы между персонажами, размышлениям Ульриха и Агаты, рассказанным автором от третьего лица, и время от времени идеям, которые сам автор не может удержаться от соблазна вставить в общую ткань повествования. В результате получается произведение, которое напоминает не столько роман, сколько сборник размышлений и к которому можно обращаться с огромным интеллектуальным удовольствием, открыв его наугад, подобно тому как это можно сделать с афоризмами Ларошфуко или Шамфора или даже с философскими текстами Ницше. Парадоксальным образом роман Музиля так же далек от традиционных правил жанра, как и «Улисс» Джойса и произведения Фолкнера, хотя у Музиля это явно движение в противоположном направлении. Тогда как тексты романов Джойса и Фолкнера отказываются и от фабулы в привычном понимании этого термина, и от «продуманного повествования» в пользу «сырого» представления жизненного опыта персонажей, роман Музиля настолько насыщен абстрактными рассуждениями – всегда удивительно интересными, – что действие практически сходит на нет. И если у читателя Джойса и Фолкнера возникает чувство, что он приглашен на спектакль, где сквозь тысячу ощущений и обрывков мыслей на самом деле мало что происходит, то «Человек без свойств» с его тысячей прекрасно сформулированных речей производит в итоге то же самое впечатление.

Возникает вопрос, чем объясняется этот двойной отказ – противоположными способами – от искусства придумывать хорошо построенные истории. Почему эти великие представители повествовательной прозы XX века не заботятся о том, чтобы хорошо рассказывать, а вместо этого, наоборот, стараются избегать красивых сюжетов? Почему, вместо того чтобы создавать яркие конфликты, развивать их на основе правдоподобных мотивов, разрешать их таким образом, чтобы это было и убедительно, и поучительно, некоторые из этих писателей считают своим долгом исследовать то, как самый обычный ум воспринимает множество впечатлений. И почему другие, как Музиль, добиваются того же эффекта новизны, скрупулезно фиксируя множество размышлений, возникающих в исключительных умах?

Ответ на эти вопросы, несомненно, связан с различием между произведениями, которые, применяя идеографический метод, стремятся представить моральный закон на примерах, которые его воплощают или отвергают в самых общих положениях, и произведениями, которые, напротив, интересуются прежде всего уникальностью поразительных случаев и предлагают читателю извлечь из них индуктивный урок. Как мы уже видели, идеография не стесняется разбавлять основную фабулу, бесконечно множа ее эпизоды, не заботясь ни о сбалансированности повествования, ни о терпении читателя. И хотя неискушенному читателю это затягивание, основанное на напряжении, доставляет немало удовольствия, тем не менее при зрелом размышлении богатство приключений неизбежно разочаровывает из-за дисбаланса, который возникает между чрезмерным количеством эпизодов и незаметностью основной нити повествования. И наоборот, произведения, описывающие отдельные случаи, иллюстрирующие общий тезис, основываясь на самой разной неожиданности, стремятся максимально сконцентрировать действие и заставить его вращаться вокруг одного события или ряда событий, имеющих связный характер, которые способны индуктивным путем привести к открытию защищаемого тезиса. Мы видели, что начиная с XVIII века возобладал метод хорошо сфокусированного сюжета, а череда эпизодов стала в XIX веке одной из отличительных черт популярных романов.

Однако авторы-модернисты, которые не чувствовали себя обязанными следовать предписаниям, действовавшим в конце XIX века, не переставали воспринимать как непосильный труд требование построить сюжет вокруг четко обозначенной моральной или социальной проблемы. Поэтому психологический архинатурализм, практикуемый Джойсом и Фолкнером, и преувеличенный интеллектуализм Музиля самими авторами воспринимается как революционное изобретение нового способа понимания мира. Тем не менее, если поместить эти новации в контекст извечного конфликта между сюжетами, которые наполовину утопают в обилии эпизодов, – теми, что обычно ставят своей целью идеографическое изображение самого морального закона, – и сюжетами, сосредоточенными на индуктивном постижении человеческого сердца, становится ясно, что упомянутые авторы возвращаются на новый лад к старой практике романов с множеством эпизодов. Тайники человеческого сердца в его конфликтах с моральным законом являются последней заботой упомянутых романистов-модернистов, чье внимание направлено не на сердце, а на ум персонажей, будь он представлен в его самой зачаточной рецептивной деятельности или в самых абстрактных спекуляциях. Таким образом, модернистские романы, о которых я говорил, не берут в качестве своего объекта конкретные случаи, как это делают новелла и роман XIX века, а, подобно эллинистическим и барочным романам, представляют себе отношения общего порядка между самостью и миром.

Непостижимая реальность

Условия, от которых зависит отмена связей, а именно исчезновение трансцендентной инстанции, очарованности внутренним миром и укорененности, считаются само собой разумеющимися как сторонниками необработанного повествования, так и создателями романа-эссе. Будучи жертвой мириад впечатлений и ментальных образов, которые оживают и гаснут сами по себе, подобно световым сигналам в ночи большого города, первичное Я, описанное Джойсом и Фолкнером, не осуществляет и не стремится осуществлять какую-либо моральную власть вокруг себя. Человек без свойств Музиля в своих бесконечных размышлениях о современном мире, в свою очередь, снимает с себя ответственность за управление сознанием. Что касается Провидения, то ни в одном из этих романов от него не осталось и следа. Совсем иначе обстоит дело в творчестве Франца Кафки, писателя, который рассказывает об отмене связей, соблюдая или, по крайней мере, создавая видимость соблюдения обычных правил продуманного повествования: правдоподобные персонажи, обстановка, прочно вписанная в современную жизнь, четко определенная тема, яркие диалоги, стиль, в высшей степени прозаичный и легкий для восприятия, одинаково невосприимчивый к лиризму и интеллектуализму.

Цель Кафки – пролить свет на вопрос о Провидении и вопрос об индивидуальном моральном авторитете. Для этого он ищет своих героев в самой обыденной повседневности и решительным жестом помещает их в глубоко обескураживающие ситуации: в «Процессе» (опубликовано посмертно в 1925 году) – вызов в суд по неизвестным причинам для рассмотрения секретного дела; в «Замке» (опубликовано посмертно в 1926 году) – геодезический контракт, заказанный властями, до которых невозможно добраться. Череда удручающих эпизодов, не лишенных черного юмора, учит героя тому, что странность его ситуации граничит с чудовищностью и что выбраться из нее нет никакой возможности. На протяжении всех этих эпизодов протагонист пытается найти выход из неопределенности, но на каждом шагу ему дают понять, что его попытки – пусть и совершенно оправданные, по всеобщему мнению, – не имеют шансов на успех. Читатель обнаруживает, что мосты между героем и миром, по сути, разрушены, но не потому, как у Джойса и Музиля, что протагонист обладает идиосинкразичной индивидуальностью – в романах Кафки он остается неизменно банальным, – а потому, что за тонкой пленкой нормальности мир оказывается кошмаром, одновременно страшным и комичным.

Задуманные, по крайней мере на первый взгляд, по правилам продуманного повествования, эти романы тем не менее вступают в конфликт с практикой хорошо организованных сюжетов. После экспозиции, напоминающей практику романа XIX века, произведения Кафки возвращаются, даже более решительно, чем у Джойса, Фолкнера и Музиля, к предмодерновой практике нанизывания эпизодов, неустанно подчеркивающих общие связи между самостью и миром. В этом отношении Йозеф К., главный герой «Процесса», который становится объектом исключительной и непонятной юридической процедуры, и К., землемер «Замка», который тщетно добивается аудиенции у местной администрации, являются современными эквивалентами Ласарильо с Тормеса, которому на каждом шагу угрожает нищета, Молль Фландерс, с ее бесчисленными попытками устроить свою судьбу, и Роксаны, вечно преследуемой своим непримиримым прошлым. Как и в старых плутовских романах, эпизоды в «Процессе» и «Замке» в принципе могли бы разрастаться бесконечно, так как их роль заключается не в том, чтобы продвигать героя к развязке (трагической в «Процессе», возможно, счастливой в «Замке»), а в том, чтобы маленькими последовательными шажками открывать ему истину его отношений с миром. Если Кафка к тому же так и не закончил эти романы, то, несомненно, потому что открытая им заново эпизодическая структура не подчиняется никакому четкому правилу о необходимом количестве эпизодов. Только авторское чувство меры, в те периоды, когда такая структура часто использовалась, могло определить, когда общие отношения главных героев с миром достаточно устоялись, чтобы роман можно было закончить. Очевидно, что Кафка не хотел или не мог принять такое решение.

Что касается общего отношения, которое связывает персонажа с миром, то в плутовских романах, как и в романах Кафки, это отношение принимают форму необоснованного преследования, приправленного в обоих случаях глубоким чувством, что, несмотря на издевательства, которым он подвергается, протагонист полностью прав. Сразу же ощутимое различие между вселенной плутовского романа и вселенной, нарисованной Кафкой, заключается в поразительной неуклюжести главного героя: вместо того чтобы обходить препятствия с хитроумной гибкостью трикстеров, он упрямо противостоит им с упорством героев эллинистических, героических и популярных романов, как будто Провидение всегда рядом, чтобы гарантировать его успех. Однако божественность по-прежнему отсутствует, хотя, что примечательно в наш век всеобщего разочарования, это отсутствие смутно воспринимается как аномалия, и на протяжении всех этих романов крайняя странность и даже несправедливость мира вызывает у главного героя и читателя своего рода (ошибочную) уверенность в том, что всё не может оставаться так, как есть.

Именно поэтому сам Кафка часто обращается в своих рассказах к теме бесконечно далекого Провидения («Императорское послание», 1919), в которой критики усматривают отголоски каббалистических размышлений о божестве, удаляющемся от мира. В силу логики, которую хорошо понимали авторы старых романов, исчезновение Провидения разрушает как универсальность морального закона, так и способность индивидуальной совести воспринимать и утверждать его. Например, в рассказе «В исправительной колонии» (1919) закон, который больше не имеет ничего общего с внутренним миром людей, физически выгравирован машиной на плоти преступников, которые его нарушили (но осужденный не знает ни обвинений, ни приговора), в то время как, согласно притче, рассказанной в «Процессе», закон отличается для каждого индивида, так как дверь, ведущая к нему, запрещена именно тому человеку, для которого этот закон и эта дверь были созданы в вечности.

Эта тематика с предмодерновым резонансом также напоминает старый топос перевернутого мира, примером которого могут служить такие произведения, как «Похвала глупости» Эразма. Однако у Кафки мир нарушается не случайно и локально, как в старых текстах, причем мгновенный переворот и вызванный им бунт по-своему подчеркивают неизменность истинного закона, а, напротив, кошмар и его причины – отчуждение от божественного и бессилие закона – представляют собой истину мира, за пределами его ложно обнадеживающей видимости. Нормальность – это иллюзия, и именно безумие в конечном счете дает миру закон, чему герои Кафки учатся на собственном горьком опыте, постепенно обнаруживая, что все вокруг прекрасно знают об этом безумии, о котором при случае говорят немного стыдясь, как о семейной тайне, известной всем, но о которой, за исключением исключительных ситуаций, хорошие манеры требуют молчать.

* * *

Этот глубоко тревожащий слой нереальности, видимость которого скрыта рутиной повседневной жизни, – слой, который румынский писатель Макс Блехер назвал непосредственной нереальностью, – был предметом многочисленных попыток литературного описания, наиболее известные из которых были предложены сюрреализмом. «Надя» Андре Бретона (1928, новая версия 1963), автобиографическая повесть с претензией на роман, рассказывает о любовной связи рассказчика с душевнобольной женщиной, чья поэтическая наивность вызывает в воображении чудесное, скрытое в вещах. «Вероятно, – пишет рассказчик, размышляя о тайне, что исходит от Нади, – жизнь нужно расшифровывать, как криптограмму. Потайные лестницы, выскальзывающие и исчезающие из рам картины, уступают место какому-нибудь архангелу с мечом или тому, кто должен постоянно двигаться вперед; кнопки, на которые следует нажимать с осторожностью, управляют перемещением залы в высоту, в длину и быстрой сменой декораций; величайшую авантюру духа можно представить как путешествие в рай подобных ловушек» [231]. Бретон подхватывает присущую традиции эстетизма идею, согласно которой искусство, вдохновение и, в данном случае, даже душевная болезнь освобождают добрые умы от оков прозаического мира. Однако здесь уже речь не идет, как и в случае с эстетизмом fin-de-siècle, об отказе от буржуазной жизни, чтобы посвятить себя выбору, считающемуся более изысканным, – гедонизму и религии искусства. На этот раз именно прозаичность повседневности открывает путь к поэтическому откровению. Любые средства становятся хороши для преображения окружающей вселенной, которую литература призвана сделать прозрачной и, по возможности, нереальной. В результате литература больше не будет довольствоваться, как у Гюисманса, Жида или Пруста, описанием вариантов жизни, вдохновленных эстетизмом, а, так сказать, приложит собственную руку к задаче и сама нарисует вселенную, пронизанную светом поэзии.

С таким отношением следует связывать творчество Луиджи Пиранделло, постоянной темой которого является хрупкость границ между реальностью и вымыслом, причем последний, благодаря силе изобретающего его человеческого разума, демонстрирует избыток метафизической истины. Согласно Пиранделло, вымышленное превалирует над реальностью не в силу какого-то особого озарения, позволяющего ему постичь ее суть (как это было у Пруста), а просто потому, что, будучи по своей природе идеальным, вымышленное не подвержено несовершенству и лжи, присущим эмпирической реальности. В бурлескном тоне Михаил Булгаков в «Мастере и Маргарите» (1936) реализует схожий проект, цель которого – преобразить современную вселенную, отдав ее на волю магических волн поэзии и фольклора. Этнический сверхнатурализм, присутствующий в романах Жана Жионо, Мирчи Элиаде и Исмаила Кадаре, иллюстрирует плодотворность этого подхода: «Песнь мира» Жионо (1934), «На улице Мынтулясы» Элиаде (1968) и «Дорунтин» Кадаре (1986) обращаются к устным традициям и практикам фантастической литературы XIX века. Отвергая современное видение мира, полностью подчиненное эмпирическому правдоподобию, эти тексты прославляют более архаичное видение, приветствующее множественность паранормальных явлений в реальности.

Эта традиция близка к «магическому реализму», который в 1960–1970-е годы, опираясь на уроки Кафки и сюрреализма, заявил о своей оппозиции натуралистическим ноткам повествования «в сыром виде». Если последний, как мы видели ранее, стремится воспроизвести подсознательную бомбардировку субъекта множеством внешних впечатлений и внутренних импульсов, то магический реализм возвращается к продуманному повествованию, которое он использует не без иронии, чтобы нарисовать мир, лишенный связности и эмпирической стабильности. «Лесной царь» (1970) Мишеля Турнье, например, рассказывает историю французского владельца авторемонтной мастерской Авеля Тиффожа, убежденного в том, что он связан со сверхъестественными существами, которых он называет «людоедами» и с помощью которых он таинственным образом развязывает Вторую мировую войну. Идет ли речь об умственно отсталом человеке, который питает иллюзии насчет своих способностей? О фантастической повести, которая дословно воспроизводит убеждения рассказчика от первого лица? Автор не дает четкого ответа на этот вопрос, и именно неоднозначность описываемого вымышленного мира обеспечивает оригинальность произведения.

Авторов, которым доставляет удовольствие дезориентировать своего читателя, размывая его онтологические ориентиры, окрестили «постмодернистами», термином, призванным подчеркнуть их независимость от модернистского письма таких авторов, как Джойс, Вулф и Фолкнер. Однако некоторые постмодернистские авторы, унаследовав от Кафки и сюрреализма интерес к нереальности, скрывающейся за рутиной повседневной жизни, продолжают использовать техники изображения психической активности в ее необработанном виде. Так, у Томаса Пинчона человек остается в плену перцептивного и языкового хаоса своего сознания и вынужден противостоять миру, лишенному твердой основы, пересекаемому огромными потоками нелогичности и бессмыслицы. Салман Рушди подхватывает эту технику, обогащая ее обращением к традициями басни и мифа. Возвращение к устным истокам литературы вымысла, начатое этническим сверхнатурализмом, помогает Тони Моррисону, автору, воспитанному в традициях фолкнеровской поэтической прозы, выйти за рамки строгого модернизма и выявить мифическое измерение страданий чернокожих в Соединенных Штатах. Столь же близкий к мифу и устной традиции, столь же внимательный к политическому измерению своих романов, Гюнтер Грасс создает масштабные аллегории современной Германии, одновременно комичные и горькие.

В Латинской Америке постмодернизм охотно перенимает техники предмодерного и популярного романа: так, в романе Габриэля Гарсиа Маркеса «Любовь во времена чумы» (1985) плутовская фабула накладываются на возвышенную историю любви, являющуюся прямым потомком эллинистических романов и их новейших продолжений – популярных романов. Рассказанные с юмором и нежностью, обе истории оказываются совершенно неправдоподобными. Как и герой эллинистического или популярного романа, Флорентино Ариса всю жизнь был влюблен в прекрасную Фермину Даса. К сожалению, из уважения к желаниям своей семьи Фермина вышла замуж за доктора Хувеналя Урбино, и этот брак не излечил Флорентино от любви. После долгих лет супружеского счастья славный доктор Урбино наконец умирает, и Флорентино, в конце ожидания, длящегося всю его жизнь, соединяется с Ферминой на пороге смерти. Как будто неправдоподобности этой фабулы было недостаточно, Флорентино ведет в то же время жизнь чрезвычайно ловкого делового человека и неотразимого донжуана. Бедный в молодости – деталь, которая объясняет предпочтение Фермины доктору, – Флорентино становится невероятно богатым. Поскольку он обожает только Фермину, Флорентино волен завоевывать женщин, лишь бы эти истории не были настоящей любовью. Вероятно, потому, что он не любит ни одну женщину, ни одна не оказывает ему сопротивления, и каждое из этих бесчисленных завоеваний стимулирует его мужские качества. Очарование этого произведения проистекает из простоты, с которой автор изображает подобные несусветности: будучи популярным романом в силу неправдоподобности действия и схематичности персонажей, «Любовь во время чумы» в то же время является высокой литературой благодаря человеческой теплоте ситуаций, старомодной элегантности стиля и изысканному сочетанию различных видов художественного изобретения.

Другие авторы, принадлежащие к этой школе, предаются головокружительным интеллектуальным играм и изменяют как им угодно логику, историю и космологию. Следуя по стопам Хорхе Луиса Борхеса, романы Итало Кальвино и Умберто Эко («Имя розы», 1980, и «Маятник Фуко», 1988) продолжают с энергией и юмором традицию романа-эссе Томаса Манна, представляют альтернативные вселенные, в которых самые обоснованные истины здравого смысла исчезают, освобождая место для бесконечных лабиринтов воображения. «Жизнь, способ употребления» (1978) Жоржа Перека, произведение, имеющее подзаголовок «романы», реализует схожий проект. Текст представляет интерьер парижского доходного дома, квартиру за квартирой, каждый раз точно описывая находящиеся там предметы и лаконично рассказывая о судьбе людей, которые там жили. Вот в главе LVII комната горничной, в которой живет прекрасная полька Эльжбета Орловска: «У стены справа стоит кроватка с решетчатыми стенками и табурет. Другой табурет, находящийся рядом с тахтой и занимающий узкое пространство, отделяющее ее от двери, служит прикроватной тумбочкой: на нем соседствуют лампа на витой ножке, восьмигранная фаянсовая пепельница белого цвета, маленькая сигаретница из резного дерева, по форме напоминающая бочку, объемистое эссе под названием „The Arabian Knights, New Visions of Islamic Feudalism in the Beginnings of the Hegira“ некоего Charles Nunneley и детективный роман Лоуренса Уоргрейва „Следователь-убийца“: X убивает А таким образом, что убежденные в его виновности судьи не могут выдвинуть ему обвинение; тогда один следователь убивает Б таким образом, что подозрение падает на X; подозреваемого X арестовывают, признают виновным и казнят, а он ничего не может сделать, дабы доказать свою невиновность» [232]. Предметы быта (кроватка с решетчатыми стенками, табурет, лампа на витой ножке, тахта), достойные появления во флоберовском описании интерьера, соседствуют с детективным романом, который как будто открывает и тут же закрывает окно в воображаемый мир невозможных приключений. На подобной близости построена вся книга: описания квартир поражают своей гиперреалистичностью, а судьбы персонажей, живущих или живших в них, кажутся вырванными из романов-фельетонов, комиксов или довоенных американских фильмов. Люди плавают в оторванном от действительности пространстве дешевого вымысла, и только безмолвные предметы отображают конкретную правду.

Выбор в пользу читабельности

Разумеется, эти варианты – эстетизм, интеллектуализм, изображение психики в чистом виде и странности мира – не исчерпывают обширную романную продукцию ХХ века, представить всё богатство которой не входит в задачи этой книги. Эта продукция представляет собой многогранный и сложный феномен, и, несомненно, было бы преждевременно пытаться осмыслить все его импликации.

При этом мне кажется, что одной из наиболее показательных черт большой части романов ХХ века, в частности, тех, которые решили изобразить психику в чистом виде, является количество и сложность препятствий, которые они ставят перед средним читателем. За исключением нескольких текстов эпохи Возрождения, испытавших влияние герметизма, роман всегда был легкодоступным жанром, вплоть до того, что даже произведения, содержащие оккультные мотивы (например, «Астрея»), нацелены на то, чтобы не обескураживать читателя и не уводить его от очевидного смысла. Именно религия искусства и ее наследник, эстетизм, возлагая на искусство спасительную миссию, позволили художникам ставить публику перед ужасными трудностями. Шедевры модернистского романа, призванные открыть читателю загадочную поэзию мира и многогранный блеск субъективности, требуют от него необычайного терпения и внимания. Только бесконечная преданность способна провести читателя через лабиринт головоломных деталей, чтобы найти послание, которое, как он знает, будет неожиданным и ценным. Чтобы взяться за эти произведения, представленные как непревзойденная вершина творческого духа, публика должна обладать безграничным запасом смирения, ведь речь идет о том, чтобы понять непонятное и восхититься тем, что на первый взгляд кажется ничтожным, уродливым и утомительным. Правда, некоторые читатели – ценители необычного и культурных вызовов, будут сначала приятно удивлены этими романами. Но после первоначального удивления и восторга, вызванного новизной манеры и величием целого, они рискуют попасть в пустыню скуки – неопределенные смыслы ускользнут от них навсегда.

В отличие от чрезвычайно сложных произведений Джойса, Вулф, Музиля, Дёблина, Фолкнера и им подобных, чтение которых направлено не на сиюминутное удовольствие читателя, а на некое просветление, достигаемое после значительных усилий, в XX веке расцвел обильный урожай популярных романов, которые пользовались и продолжают пользоваться большим успехом у публики. Эти романы с завидной уверенностью эксплуатируют три линии старых идеалистических романов: приключение, справедливость и любовь. В экзотических романах и вестернах конца XIX – начала XX века, как и в научной фантастике, которая восхищает современных подростков, герой, наделенный непреклонным мужеством, неизменно выходит победителем из испытаний, которым его подвергает всё более таинственный и удивительный мир. Вершитель справедливости, поочередно принимающий обличье полицейского, частного детектива и секретного агента, играет главную роль в самых читаемых и уважаемых популярных жанрах: детективном и шпионском романе. Наконец, любовь продолжает оставаться предметом огромного количества сентиментальной беллетристики.

Однако популярный роман не обладает монополией на читабельность. Избегая соблазна религии искусства, некоторые из лучших романистов ХХ века не переставали утверждать призвание этого жанра к доступности. Среди сторонников читабельности я выделю четыре большие группы писателей: одни считают делом чести сохранить верность прошлому, другие стараются гармонично сочетать новейшую проблематику и новейшие техники с прозрачностью и прямотой, характерными для традиции жанра: это прежде всего моралисты, учившиеся своему ремеслу у Достоевского и его учеников, затем последователи социального анализа; третьи – это неоромантики и, наконец, наследники комической и скептической традиции.

Последователи Достоевского образуют обширное сообщество, члены которого разбросаны по всем меридианам: Франсуа Мориак, Жорж Бернанос и Жюльен Грин во Франции, Грэм Грин и, в некоторых аспектах своего творчества, Ивлин Во в Англии, Генрих Бёлль в Германии и Уокер Перси в США. Французские экзистенциалисты Жан-Поль Сартр и Альбер Камю, американец Уильям Стайрон и англичанка Айрис Мердок также примыкают к этому направлению. Эти авторы разделяют убеждение, что человек – морально несовершенное существо и что, несмотря на различия на поверхностном уровне, в глубине это несовершенство почти не меняется от века к веку. Из этого следует, что современный человек ничем не отличается от своих предков, за исключением того, что вселенная, в которой он живет, лишает его возможности осознать собственное несовершенство. Разочарованность в мире и ослабление религиозных верований, рассматриваемые большинством этих романистов в качестве существенных элементов в определении современной эпохи, вызывают сожаление у авторов религиозной направленности и превозносятся светскими экзистенциалистами. Бернанос и Грэм Грин в своих романах (соответственно, «Ложь», 1927, и «Сила и слава», 1940) изображают католических священников, разрывающихся между верой, которой у них больше нет сил придерживаться, и миром, который продолжает нуждаться в моральных и религиозных убеждениях. Бессмысленность существования человека без Бога занимает центральное место в произведениях Мориака («Тереза Дескейру», 1927) и Жюльена Грина, хотя религиозные убеждения обоих авторов явно никак не обозначены. В романах Бёлля «Где ты был, Адам?» (1951) и «Групповой портрет с дамой» (1971) ностальгия по миру с твердыми моральными ориентирами проецируется на Германию до 1933 года и немцев, которые оказывали сопротивление национал-социалистическому террору. Главный герой романа «Второе пришествие» (1980) Уокера Перси ведет идиосинкразические поиски Бога, завершающиеся открытием – совершенно в духе Достоевского – истинной любви к молодой женщине-инвалиду. В «Тошноте» (1938) Сартра и «Падении» (1956) Камю существование главных героев переворачивается открытием их собственной конечности. Примечательно, что это направление, относительно плодотворное в межвоенный период, несколько утратило свое значение с исчерпанием религиозной волны, сопровождавшим с начала века и до конца 1950-х годов сложное и судорожное распространение демократических убеждений в Европе. Однако творчество Дж. М. Кутзее, который спокойно анализирует моральные дилеммы, преследующие Южную Африку в конце второго тысячелетия, свидетельствует о жизнеспособности этой традиции.

На протяжении всего столетия богатый пласт произведений успешно увековечивал искусство социального наблюдения. Роже Мартен дю Гар, Жорж Дюамель, а позже Жорж Сименон, Луи Арагон и Ромен Гари во Франции, Джон Голсуорси, Э. М. Форстер и Дорис Лессинг в Англии, в Германии – молодой Томас Манн, его брат Генрих Манн, Герман Брох в ранние годы, австриец Йозеф Рот, американцы Джон Стейнбек, Генри Рот, Сол Беллоу и Том Вулф, а в России, где социалистический реализм бережно сохранял эту традицию, Борис Пастернак, Александр Солженицын и Василий Гроссман в той или иной степени отвергают соблазны необработанного письма, романа-эссе, кафкианского и постмодернистского ирреализма, сохраняя верность большому стилю, выработанному романистами XIX века. Тематика социального романа в какой-то степени перекликается с тематикой упразднения связей и недоступного сообщества, но наблюдение за обществом во всём его многообразии защищает реалистов от эгоцентрического головокружения эстетизма и модернизма. Персонажи «Будденброков» (1900) Томаса Манна, главный герой «Жана Баруа» (1913) Роже Мартен дю Гара, Иоахим фон Пазенов в первой части «Лунатиков» (1931) Броха, молодой фон Тротта в «Марше Радецкого» (1932) Йозефа Рота, доктор Живаго в книге Пастернака и Герцог, главный герой романа Беллоу, так же отрезаны от окружающего мира, так же единичны и одиноки в глубине души, как Марсель в «Поисках…» и миссис Рэмзи в романе Вирджинии Вулф «На маяк». Однако, в отличие от последних, они полноценно живут в мире общего опыта, и их сомнения и неуверенность не замыкают их вне мира, в тюрьме собственных впечатлений или размышлений. Присутствие социального мира, проанализированного с помощью богатых ресурсов, заложенных в размышлении об укорененности человека, релятивизирует одиночество персонажей и способствует тому, что их отчаяние может вызывать сочувствие. И если в приведенных романах трудно найти примеры идеального примирения человека с окружающей средой – так как условия, в которых такие персонажи, как Левин и Китти, могли бы обрести счастье, кажется, окончательно вышли из компетенции высокой литературы ХХ века, – то на горизонте почти всех этих произведений остается надежда, что индивид, по крайней мере в принципе, может преодолеть свою изоляцию.

Насущная необходимость такого преодоления волнует наследников романтизма, авторов, которые не смиряются ни с тем, чтобы рассматривать человека, на примере социального романа, как усредненное существо, ни особенно с тем, чтобы сводить его к предсознательным микродвижениям, как у Джойса и Фолкнера. Такие авторы, как Маргерит Юрсенар и Жюльен Грак во Франции, Торнтон Уайлдер в США и Эрнст Юнгер в Германии, в рамках заведомо антимодернистского движения попытались заново открыть величие Я в его историческом действии. Их персонажи – это изобретатели или великие защитники порядка во времена, когда тектонические массы, на которых зиждется культура, казалось, готовы сдвинуться с места. «Воспоминания Адриана» (1951) Юрсенар повествуют от первого лица и в стиле, питаемом классическими образцами, об основополагающей деятельности императора, при котором Рим и его владения (возможно, даже всё человечество, если верить Эдуарду Гиббону) познали свое величайшее счастье. Написанный в то же время роман Торнтона Уайлдера «Мартовские иды» (1948) предлагает современным государственным деятелям пример Юлия Цезаря, реформатора Рима после гражданских войн. Задача текста, в котором сопоставляются документы, выдаваемые за подлинные, стихи, письма и дневники персонажей, – доказать, что фрагментарный стиль, основанный на пристальном наблюдении за интимным опытом главных героев, не только отражает поражение современного человека, но может также служить для того, чтобы представить поражение людей прошлого, делая его правдоподобным. Будучи старше Юрсенар и Уайлдера, Эрнст Юнгер в некоторых отношениях остается ближе к эстетизму fin de siècle. В «Эвмесвилле» (1977), романе политического предвидения, Юнгер противопоставляет жестокости и коварству тиранов независимость анарха, свободного человека, не признающего главенства какой-либо человеческой власти. В нарочито устаревшей форме проблематика упразднения связей поставлена с необычайной ясностью. Что касается Жюльена Грака, самого молодого из этой группы писателей, то он больше всех отмечен модернистским письмом, с которым он познакомился будучи другом и попутчиком сюрреалистов. «Побережье Сирта» (1951), история воображаемого морского конфликта между итальянским городом и его сарацинским врагом, оплакивает истощение внутренних ресурсов человека в периоды упадка.

Продолжатели комической и скептической традиции, современные последователи плутовского романа, Филдинга, Дидро, Стендаля и Теккерея, с неиссякаемой живостью рисуют несовершенство человека во враждебном и абсурдном мире. Среди этих авторов следует отметить американца Джона Дос Пассоса, одного из первых иронистов в национальной традиции, в которой в целом преобладают мрачные тона. Во Франции «Путешествие на край ночи» (1932) Луи Фердинанда Селина возрождает плутовское видение беззаботного главного героя, борющегося со вселенной, сорвавшейся с петель. Центральная Европа была особенно богата писателями, принадлежавшими к этому направлению, среди которых выделяются два чешских гиганта: Ярослав Гашек, создатель бессмертного солдата Швейка, и Милан Кундера («Жизнь не здесь», 1973, «Книга смеха и забвения», 1978, «Невыносимая легкость бытия», 1984), несравненный летописец эпохи, в которой тщетность бюрократических диктатур и нарциссизм малозначительных людей отражают и усиливают друг друга. Язвительный юмор Филипа Рота и мягкая ирония Джона Апдайка создают современный американский эквивалент романа нравов XVIII века: первый возрождает искусство Тобайаса Смоллетта, второй – более снисходительное искусство Фанни Берни.

Чтобы дополнить эту краткую типологию романа ХХ века, конечно, следовало бы увеличить число цитируемых авторов и более пристально рассмотреть новейшие тенденции. Если я воздерживался от подробных суждений о многих романах последних десятилетий, то лишь потому, что проблемы недавнего прошлого слишком близки нам, чтобы их анализ мог претендовать на объективность. Однако мне кажется, что формулы, которые я только что выделил, особенно те, что направлены на читабельность, всё еще очень живы в наше время, когда роман подтверждает свое международное призвание. Старейшие литературные традиции Китая, Индии и Японии, а также те, что только что зарождаются в Африке или Вест-Индии, выбирают роман в качестве средства утверждения своего модернитета, а в списке лауреатов Нобелевской премии по литературе за последние пятьдесят лет, который сильно различается по национальному происхождению лауреатов, большинство составляют романисты. Дезориентация Я, оторванного от среды, воспринимаемой как непостижимая, остается всё более настойчиво – и, надо сказать, всё более незыблемо – самой общей чертой этих произведений, идущих со всех горизонтов, и напоминает о древнем разрыве между добродетельными героями эллинистического романа и подлунным миром, управляемым случайностью.

Эпилог

История, которую я рассказал, – это не просто история об одном из многочисленных движений вселенского разума (хотя в определенной степени она хотела бы быть таковой), но она также выводит на сцену истинных действующих лиц, в данном случае авторов романов, акторов, чьи проекты, успехи, дискуссии и взаимное влияние составляют основную пружину действия. Прежде чем закончить, я хотел бы немного остановиться на этих авторах. Для начала отмечу самую известную форму авторского вмешательства в текст, а именно сознательное авторское высказывание в произведении – как, например, в «Томе Джонсе…». Однако я не буду останавливаться на этой ситуации, потому что данная роль, какой бы убедительной она ни была, искусно сыграна, то есть придумана, хотя в конечном счете ее изобретение – это изобретение неизбежной реальности. Я не буду вступать в дискуссию о различиях, пусть и значительных, между автором и рассказчиком, но что касается автора-в-тексте, понимаемого как человек, который вслух, громогласно и время от времени стуча кулаком по столу объясняет чудеса сочиненного им произведения, мы, без сомнения, должны согласиться с теми, кто считает, что этот голос слышен только в определенное время и в определенных случаях, которые требуют его присутствия, и исчезает, когда времена и обстоятельства меняются. В романе этот образ автора, как существа словоохотливого, всезнающего, иногда назойливого, становится необходимым, как я утверждал, только в тот исторический момент, когда, при пособничестве мягкосердечных писателей, главные герои романа пускаются в излияния от первого лица о несравненной красоте своей души и когда еще более громкий голос в других романах ставит этих возвышенных хвастунов на место. После страстных восхвалений Памелы авторское отступление в «Томе Джонсе…» приносит читателю настоящее облегчение. Но если вы привыкли слышать этот голос, как от него избавиться? Пройдет целое столетие, прежде чем кто-то попытается заставить его замолчать, и он всё еще будет время от времени звучать в середине ХХ века, у Дёблина или, в наши дни, у Кундеры, к вящему удовольствию публики.

Нет, автор, о котором я думаю, – это тот, кто держит в руках перо и мужественно пишет свое произведение, имея перед мысленным взором не только театр действия и расстановку персонажей, но также модели и конфликты предшественников, дилеммы коллег-писателей, ожидания и невнимание публики. Сейчас я думаю именно о писателе Филдинге, а не о голосе, который в «Томе Джонсе…» утверждает непререкаемый авторитет автора. Нельзя сказать, что все писатели с пером в руках призваны изменить обыкновения своей гильдии. Неправда, что главной заботой романистов является, как иногда говорят, продвижение истории романа. Они, конечно, двигают ее вперед, но не всегда так, как командир ведет своих солдат. Некоторые писатели идут с основной массой войск, иные командуют, другие обеспечивают тыл, третьи идут в одиночку. Можно ли игнорировать множественность этих фигур и свести их к одной единственной – фигуре гения, который, постоянно находясь в авангарде, завоевывает новые территории? И почему мы должны думать, что писателю достаточно обладать гением, чтобы занять видное место, или, наоборот, что ему достаточно занять видное место, чтобы его сочли гением? Нет ничего более далекого от правды.

Я бы скорее тщательно разделил качества «величайшего писателя» и «значительного автора». А внутри этих двух категорий я бы проводил дифференциацию по степеням. Тогда мы могли бы заметить, что некоторые величайшие писатели пользовались незначительным влиянием и что авторы огромных открытий не всегда обладали лучшим вкусом или несомненным талантом. В искусстве успех ремесленный, эстетический и продолжительный суть совершенно разные вещи. Как иначе объяснить, что в истории жанра большое значение имеют писатели, которые были чрезвычайно искусны, но чьи произведения показались будущим поколениям (или, по крайней мере, некоторым из них) чрезмерными, неискренними и плохо построенными, так что, оказав в свое время огромное влияние, они затем канули в Лету? Благодаря недавнему интересу к феминистской тематике, в последние двадцать лет, к счастью, вновь стали читать Ричардсона. Однако долгое время многие читатели считали его (справедливо или нет) самым скучным из романистов. Наши современники – любители приключенческих рассказов с закрученным сюжетом и колоритными персонажами, заново открывают для себя Вальтера Скотта и Р. Л. Стивенсона. Но, как и автора «Острова сокровищ», Скотта, кумира Бальзака, Стендаля и всех образованных людей со времен Венского конгресса читали только подростки.

И наоборот, «Дон Кихот» с большим трудом выходил из круга занимательной литературы и превращался в бесспорный шедевр жанра главным образом благодаря полемике, разделившей английских романистов в XVIII веке, романтическому культу иронии и, наконец, престижу антиидеалистического романа во второй половине XIX века. Непосредственное влияние Сервантеса было скорее влиянием автора новелл, которыми восхищаются и сегодня, но с меньшим энтузиазмом, нежели в XVII веке. Аналогичным образом обстоят дела с романами Джейн Остин, которые обрели заслуженную славу лишь спустя многие годы после смерти автора. От Гёте, чье «Избирательное сродство» с непревзойденным мастерством и проникновенностью направляло мысль о романе в его эпоху, культурная память сохранила в основном «Годы учения Вильгельма Мейстера» – произведение, безусловно, важное для немецкой традиции, но представляющее собой скорее последний образец формы, достигшей зенита (роман воспитания, задуманный как путешествие героя по миру), чем первый шаг к будущим успехам.

И что сказать о мадам де Лафайет, авторе самого изящного короткого романа во французской литературе, который, по справедливости, также должен быть включен в число произведений, представляющих собой кульминацию и завершение цикла, в данном случае серьезной новеллы августиновской традиции? «Принцессу Клевскую» много читали и книгой восхищались, но непосредственное влияние этого сочинения на историю жанра, по крайней мере в том прочтении, которое я здесь предлагаю, не было столь заметным, как, например, влияние такого в общем-то посредственного произведения, как «Поль и Виргиния» Бернардена де Сен-Пьера, которое со слезами читала не только Грациэлла у Ламартина, но и многие любители экзотизма на протяжении всего XIX века. И как можно принять почти единодушное пренебрежение, с которым критика и писатели относились к сельским романам Жорж Санд, тогда как в этих романах в последний раз звучит во всей своей чистоте идеализм предмодерного романа?

Куда, наконец, отнести авторов по-настоящему эксцентричных произведений – тех, что связаны с жанром романа лишь явным желанием автора обойти или высмеять его обычаи и нравы: «Тристрам Шенди…» Стерна, «Жак-фаталист и его Хозяин» Дидро и в XX веке «Надя» Бретона? И что нам делать с прозаическими повествованиями, которые, кроме масштаба, не имеют ничего общего с жанром романа, как, например, «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле?

Благодаря подобным случаям история художественных явлений сама по себе предполагает трудность создания однородной картины литературного развития: как мы можем устанавливать границы и очерчивать единое лицо такому множеству явлений sui generis? Что касается меня, то я использую два критерия для решения сложных ситуаций: во-первых, сходство между проблемным случаем и основной массой романов, во-вторых, общность интересов между рассматриваемым произведением и романами, их предшественниками и последователями. «Гаргантюа и Пантагрюэль» не удовлетворяют ни критерию сходства (поскольку текст не похож ни на один из романных поджанров своего времени, ни на те, что последовали позже), ни критерию общности традиции, поскольку книги Рабле не являются результатом диалога с уже написанными романами и не имеют влияния на последующие. «Тристрам Шенди…», хотя и глубоко нетипичный по своей структуре и маргинальный по своему авторитету в XIX веке, напротив, черпает материал (антифрастически) из романов, написанных его современниками: поэтому он является их частью как пастиш, карикатура, гениальный розыгрыш.

Решив вопрос с маргинальными случаями, мы можем обратиться ко всем остальным, потому что романисты пишут, не обращая внимания на предписания поэтики, а направляя свое внимание непосредственно на традицию и современные им произведения. В результате они позволяют себе отличаться друг от друга в гораздо большей степени, чем авторы трагедий или сонетов, и эта ситуация, не порождая хаоса или безграничного разнообразия, приводит к своего рода разделению творческой изобретательности и писательского труда. При первоначальном обращении к этому сообществу ремесленников создается впечатление, что все они занимаются тем, что им нравится, но при ближайшем рассмотрении становится понятно, что все они прекрасно умеют определять наиболее подходящую нишу, основать там свой промысел и процветать, при этом каждый занимается своим ремеслом, которое отличается от ремесла соседа. Решает ли Руссо творить по соседству с Ричардсоном? Нет, он не стал рабски подражать его произведениям, а придумал более элегантную, более ценную и более философскую версию романа. Дидро отмечает разницу в своей «Похвале Ричардсону», напоминая читателям о достоинствах предшественника. Тем не менее Руссо удалось добиться того, чтобы его работу заметили, и, несмотря на непосредственное влияние Ричардсона, «Новая Элоиза» продолжает вызывать отклики в XIX веке у Гёте, Бальзака и Толстого. Специфика очевидна: Ричардсон спонтанно обнаруживает очарование внутреннего мира и изобретает повествовательные средства, выражая, пусть и грубовато, его непосредственное присутствие; Руссо возвращается к этой теме как философ, перерабатывает ее и привносит в нее отличие, возможно несколько пресное. Что поражает в этом и во многих других случаях, так это стремление подражать и возражать, делать лучше и делать иначе, проскользнуть под одеяло и вытолкнуть соседа из постели.

Разделение труда и творческая изобретательность обрекают на неудачу попытки подвести историю романа, не говоря уже об истории всей литературы, под единую тенденцию. И всё же таких попыток предостаточно, настолько непреодолимо стремление к обобщению, настолько опьяняющим является удовольствие подчинять себя какой-то одной концепции. Самая известная из таких попыток – опыт рассмотрения всей западной литературы как постепенное пришествие реализма. Отстаиваемый ведущими критиками, среди которых наиболее выдающимся является Эрих Ауэрбах, этот подход подразумевает толкование литературного процесса от Гомера до XX века как медленное обучение искусству наблюдения за человеческой жизнью в непосредственной близости и во всех ее деталях, вместе с тем – как будто издалека и с охватом всех исторических импликаций. Согласно классической доктрине стилей, реализм, понимаемый как техника тщательного описания телесных и чувственных деталей, был уделом комических сочинений или изображавших людей подневольных (что долгое время означало одно и то же). Постепенно эта техника стала предпочтительным методом серьезных произведений и распространилась на всю литературу. Как технология, реализм развивался на протяжении веков, и этот прогресс становился источником всё более впечатляющих успехов. С этой точки зрения Сервантес превзошел рыцарские повести, аббат Прево и Лакло превзошли Сервантеса, Бальзак сделал еще один шаг вперед, братья Гонкур вскоре превзошли его, а Пруст и Вирджиния Вулф, каждый по-своему, совершили новый прорыв.

В том виде, как его сформулировал Ауэрбах, этот тезис во многом верен. Он фиксирует в истории модерной прозы глубокую и устойчивую тенденцию, которую я неоднократно подчеркивал и которая заключается во всё более серьезном отношении ко всем аспектам человеческой жизни. Ситуации, которые в предмодерную эпоху по определению считались комическими или позорными (например, любовная жизнь служанки), с определенного момента приобретают драматический (в «Памеле») или даже трагический (в «Жермини Ласерте») ореол и описываются подробно и серьезно.

Если попытаться уточнить данный тезис, то следует к нему добавить два существенных момента в эволюции романа, которые я назвал бы полемическим принципом и чередованием гармонизации и дисперсии. Полемический принцип, запечатленный во всех областях культуры, несет ответ за длительное сосуществование в каждой из этих областей противоборствующих и соперничающих тенденций, которые сталкиваются, борются друг с другом, влияют друг на друга, иногда временно одерживают верх, но только затем, чтобы вскоре стать свидетелями возрождения противника, который тем сильнее, что успел позаимствовать самое эффективное оружие соперников. Возьмем тенденцию воспринимать все аспекты человеческой жизни всерьез. Верно, что в романе «Жермини Ласерте» с сочувствием рассказывается о падении скромной девушки, которое в латинской литературе не вызвало бы ничего, кроме смеха или отвращения. Но полемический принцип помогает нам заметить, что обилие конкретных деталей и серьезное отношение к скромной теме могут быть поставлены на службу противоположным творческим проектам: в «Памеле» эти черты делают правдоподобным очарование внутреннего мира, тогда как братья Гонкур используют эти средства для отказа от идеализма и рассматривают их как и неопровержимые доказательства, с их точки зрения, биологической и социальной укорененности человека. Через поколение после публикации романа бунт, поднятый во имя эстетизма, переворачивает проблему: описательные детали, зависящие отныне скорее от субъективного восприятия персонажей, а не от знания автором описываемого мира, теперь говорят не о социальности человека, а об упразднении связей, связывающих его со своей средой. В пылу полемики стилистические приемы заимствуются обеими сторонами и подчиняются совершенно разным художественным целям.

Что касается чередования гармонизации и дисперсии, то речь идет о движении, в ходе которого подавляющее большинство авторов переходят на художественный lingua franca, который тут же рассыпается на множество непохожих диалектов. Продолжая тему «Жермини Ласерте», отметим, что это произведение появилось в 1865 году, и к тому времени авторы романа благодаря непрерывному обмену идеями и приемами завершали стандартизацию романного письма. На первый взгляд, в рамках этого движения творчество братьев Гонкур действительно подтверждает принятие реалистического метода как единственной жизнеспособной формулы романа. Однако при ближайшем рассмотрении стиль Гонкуров обнаруживает противоречие между, с одной стороны, точностью, с которой они описывают необратимую материальность человека, и, с другой стороны, несколько излишней красотой письма, его роскошным, изысканным характером, который, отрываясь от своего предмета и его уродства, уже предвещает бунт эстетизма – по его вине вскоре устареет добросовестная тщательность реализма.

Тем не менее трудно устоять перед соблазном сильных исторических обобщений, и в этой книге я сам предлагаю картину истории романа, основанную на сравнительно небольшом количестве базовых концептов. Можно ли считать, что поразительное разнообразие романов, созданных в период с середины XVI века и до конца XX, можно свести к тем немногим оппозициям, на которых я сосредоточил свое внимание: отделенный от града индивидуум, противостоящий миру, воспринимаемому как единое целое, очевидность моральной нормы перед лицом равнодушия, которое она вызывает, желание людей жить в мире, несмотря на его враждебность к ним? Мой немедленный ответ – нет: генерировать множественность из простого концептуального ядра – весьма сомнительное искусство.

Если же речь идет о том, чтобы проследить, как некоторые особенно важные антропологические понятия обретали свой облик на протяжении всей истории романа, использовать эти понятия, чтобы пролить свет на обилие художественных произведений этого жанра и облегчить подход к ним, то я считаю, что мой подход вряд ли грешит избытком дерзости. Когда Бродель рассматривает историю Европы XVI века в ее связи с реальностью средиземноморского пространства, он не утверждает, что только одно Средиземноморье порождало все конфликты, происходившие вокруг него, но анализирует степень, в которой эти конфликты направлялись, отражались, усиливались или смягчались тем пространством, в котором они происходили, часто без явного осознания этого участниками, настолько, что Средиземноморье, его дары и требования воспринимались всеми, кто жил вокруг него, как должное.

Точно так же, если я поставил в центр рассказанной мною истории проблематику индивида, его отношений с нормами и его желания жить в этом мире, то лишь потому, что эта проблематика, как мне кажется, может пролить новый свет на эволюцию романа, выделить хронологические стыки и способствовать переоценке некоторых писателей и некоторых произведений. В этом свете историю европейского романа формируют такие события: около 1550 года – перевод «Эфиопики» Гелиодора на современные языки, обеспечивший прозаиков безупречным образцом романного идеализма; 1741 год – публикация «Памелы» Ричардсона – первого произведения, успешно продемонстрировавшего очарование внутреннего мира; 1814 год – выход в свет романа Вальтера Скотта «Уэверли…», положившего начало эре укорененности; и, наконец, в 1884 году состоялась публикация «Наоборот» Гюисманса, запустившая реакцию эстетизма, вскоре приведшую к модернизму. Примечательно, что ни один из этих романов, снискав большой успех, не является шедевром уровня «Дон Кихота», «Тома Джонса…», «Мидлмарча» или «В поисках утраченного времени». Как я только что отметил, историческое значение произведения не обязательно соответствует его художественному успеху. В каждый из этих периодов величайшие романы возникали спустя некоторое время после того, как принципы и полемические проблемы периода уже были заложены сильными и изобретательными писателями.

Таким образом, мы видим, насколько существенным является различие между, с одной стороны, авантюрными умами, которые идут новыми путями, такими как Ричардсон, Вальтер Скотт, Гюисманс (а также столь же талантливыми и смелыми, но менее успешными, как Мариво и Мария Эджворт), и, с другой стороны, создателями литературных памятников, которые выходят далеко за рамки обстоятельств своего появления: Сервантесом, Филдингом, Джордж Элиот и Прустом. Это различие подтверждает предложенное выше представление об истории как результате не столько необходимого расцвета гениев, сколько многочисленных начинаний и бесчисленных споров отдельных индивидов. Именно потому, что история является плодом полемических инноваций, она не предопределена и могла бы быть совершенно иной. По этой же причине ее траектория, хотя и часто изменяется под воздействием случайных факторов, никогда не является, строго говоря, произвольной, поскольку индивидуальный выбор и контроверзы, которые меняют ее ход, всякий раз имеют очень веские основания для своего существования. В результате история не является ни анонимной, ни обязательной, ни произвольной: у ее участников есть лицо, есть выбор, который они делают, и доводы, которыми они руководствуются.

Поэтому я не могу согласиться с теориями, согласно которым дух эпохи (будь то Zeitgeist или épistémè) господствует над людьми, в безличной манере определяя форму и содержание их знаний и их искусства. Действительно, у мужчин и женщин, живущих в одну эпоху, много общих забот, их вкусы и интересы часто совпадают, их разногласия иногда затрагивают одни и те же вопросы, а произведения искусства, которые они создают и ценят, часто отличаются семейным сходством. Шатобриан, мадам де Сталь, Бенжамен Констан, Шлегель и Клейст были современниками, большинство из них знали друг друга, их жизни перевернула Французская революция и последовавшие за ней войны, на их произведения по-разному повлияли одни и те же исторические события. Скажем ли мы, что все они несут на себе одинаковый отпечаток времени? Что «Рене», как и «Михаэль Кольхаас», «Коринна», «Люцинда» и «Адольф» – это, скажем так, «романтические» произведения? Я охотно принимаю этот термин, но мне кажется, что он обозначает не столько общую черту, которая вроде бы присутствует в каждом из этих очень разных произведений, сколько культурную атмосферу, возникшую в результате их совместного действия. Этот термин обозначает весьма ощутимый конечный результат, а не невидимый принцип, который с самого начала управлял созданием этих произведений.

(Пользуясь случаем, хочу напомнить читателю, что, когда в начале каждой из четырех частей моей книги я очерчивал антропологический горизонт того периода, я лишь подводил итоги, а не устанавливал регулирующий принцип, внешний по отношению к действиям людей. Если я, например, утверждал, что в XVIII веке общественные отношения мыслились в форме «общественного договора», то этот термин обозначает всего лишь сокращение для обозначения обширных дебатов, участники которых никогда не были полностью согласны друг с другом.)

Выросшая из человеческих забот и диспутов, история романа могла бы быть иной, если бы талант участников и принимаемые ими решения были другими. Мы можем помечтать о том, что стало бы с романом в конце XVIII и начале XIX века, обладай изобретатели готического жанра обладали бóльшим талантом и вкусом, если бы вместо Вальтера Скотта, умри он преждевременно, мы восхищались бы Мэри Шелли и бесчисленными научно-фантастическими романами, которые она написала бы за свою долгую жизнь. Мы также можем задаться вопросом, что было бы, если бы по воле случая истории Фонтане и Переса Гальдоса снискали бы во всей Европе то восхищение, которого они заслуживали. Будущее, отличное от того, которое сбылось, рассеивалось в каждый миг истории.

Путь, по которому в итоге пошла история, является тем не менее результатом усилий, обусловленных вескими причинами, и споров по самым существенным вопросам, так это было бы и в том случае, если бы верх взяли другие мнения. В каждую эпоху успехи романа бесконечно более амбициозны, чем потребность хорошо писать и хорошо рассказывать. Литература ставит под вопрос гораздо более глубокие темы, и какими бы разными они ни казались, формы, которые принимал роман на протяжении своей истории, не менее связаны между собой постоянством этого вопрошания.

Кому я обязан

Вместо научной библиографии я предпочитаю назвать несколько авторов и книг, которым я обязан вдохновением, сопровождавшим мою работу.

В первую очередь, я в долгу перед крупными работами, которые уже некоторое время выбирают в качестве объекта исследования историю развития человеческого сознания: работы Луи Дюмона, в частности: Louis Dumont, Essaissur l’individualisme, une perspective anthropologique sur l’idéologie moderne (Seuil, 1983), Марселя Гоше: Marcel Gauchet, Le Désenchantement du monde (Gallimard, 1985), Эрнеста Геллнера: Ernest Gellner, Plough, Sword, and Book The Structure of Human History (Chicago, The University of Chicago Press, 1988) и Чарльза Тейлора: Charles Taylor, Les Sources du moi (1989, trad. fr. Seuil, 1998). Я придерживаюсь теории объективного разума, разработанной Венсаном Декомбом в книге: Vincent Descombes, Les Institution du sens (Minuit, 1996), и в особенности меня просветила работа Роберта Пиппина и Терри Пинкарда о философии Гегеля.

Особенно полезным был вклад американских философов, которые в течение последних пятнадцати лет размышляют о взаимоотношениях между моральной философией и литературой, – Чарльза Лармора, Александра Нехамаса, Марты Нуссбаум, Роберта Пиппина и Ричарда Рорти. Я также с большим интересом читал критиков, которые уделяют большое внимание моральным вопросам: Уэйна Бута, Джозефа Франка, Цветана Тодорова, Кэрил Эмерсон, Майкла Андре Бернштейна и Гэри Сола Морсона. В книге Люка Болтански и Лорана Тевено: Luc Boltanski, Laurent Thévenot, De lajustification. Les économies de la grandeur (NRF Essais, Gallimard, 1991) я нашел мощный анализ миров, управляемых ценностями. Книга Алена Финкелькраута: Alain Finkielkraut, La Sagesse de l’amour (Gallimard, 1984) напомнила мне, что о человеческих чувствах можно говорить прямым и прозрачным языком.

Я многим обязан современной политической философии, в частности Пьеру Манану: Pierre Manent, Histoire intellectuelle du libéralisme (Calmann-Lévy, 1987), и Cours familier de philosophie politique (Fayard, 2002), Марселю Гоше (введение к сборнику Бенжамена Констана): Benjamin Constant, La Liberté chez les modernes. Ecrits politiques. Textes choisis, présentés et annotés par Marcel Gauchet (Livre de poche, Pluriel, 1980), и Marcel Gauchet, La Démocratie contre elle-même (Gallimard, 2002) и Пьеру Розанваллону: Pierre Rosanvallon, Le Moment Guizot (Gallimard, 1985). Я с пользой для себя прочел «Историю политической философии» под редакцией Лео Штрауса и Джозефа Кропси: Leo Strauss, Joseph Cropsey, Histoire de la philosophie politique (1963, trad. fr. PUF, 2000) и Квентина Скиннера: Quentin Skinner, Les Fondements de la pensée politique moderne (1972, trad. fr. Albin Michel, Évolution de l’humanité, 2001).

Размышления Жана-Мари Шеффера: Jean-Marie Schaeffer, L’Art de l’âge moderne (Gallimard, 1992), Les Célibataires de l’art (Gallimard, 1996) и Pourquoi la fiction? (Seuil, 1999) определили мою эстетическую позицию. У Райнера Рошлица: Rainer Rochlitz, L’Art au banc d’essai (Gallimard, 1998) я нашел соблазнительную версию диалогизма, проповедуемого Юргеном Хабермасом, версию, отголоски которой ощущаются в эпилоге моей книги. В вопросе репрезентации меня просветили прекрасные работы Алена Безансона: Alain Besançon, L’Image interdite (Fayard, 1994), и Марка Фюмароли: Marc Fumaroli, L’École du silence (Flammarion, 1994). Я не забываю, чем я обязан Жану Лакосту: Jean Lacoste, L’Idée de beau (Bordas, 1986), Марку Шеррингему: Marc Sherringham, Introduction à la philosophie esthétique (Plon, 1992), и главе о понятии «автор» из книги Антуана Компаньона: Antoine Compagnon, Le Démon de la théorie (Seuil, 1998).

Несмотря на то что дух моей работы решительно отходит от формализма, я в долгу перед работами Жерара Женетта, в частности: Gérard Genette, Discoursdurécit, in Figures III (Seuil, 1972). У Женетта, так же как у Уэйна Бута: Wayne Booth, The Rhetoric of Fiction (Chicago, The University of Chicago Press, 1961), Меира Штернберга: Meir Sternberg, The Poetics of Biblical Narrative (Bloomington, Indiana University Press, 1985), Клода Бремона и Джамеля Эддина Беншейха: Claude Bremond, J. E. Bencheikh, Milleetuncontesdelanuit (avec, Gallimard, 1991), и Любомира Долежеля: Lubomir Dolezel, Heterocosmica. Fiction and Possible Worlds (Baltimore, Johns Hopkins University Press, 1998), я узнал, что формальный анализ может оказать восхитительные услуги в интерпретации произведений.

Во введении к этой книге я указал, что многим обязан социальной истории романа, в частности работам Йена Уотта: Ian Watt, The Rise of the Novel (Berkeley, University of California Press, 1957), и Майкла Мак-Кеона: Michael McKeon, The Origins of the English Novel (Baltimore, Johns Hopkins University Press, 1987). Теория романа молодого Лукача повлияла на дух и зачастую на детали моих тезисов. В главе «Приключение романа»: Georg Lukács «Aventure du roman» in Littérature comparée (sous la direction de Didier Souilleret Wladimir Troubetzkoy, PUF, 1997), я нашел прекрасный обзор истории жанра. Я был рад обнаружить в книге Маргарет Дуди: Margaret Doody, The True Story of the Novel (New Brunswick, Rutgers University Press, 1996), сторонницу преемственности жанра, начиная с греческого романа и до наших дней.

Ценить великолепие произведений, созданных до XVIII века, меня научила книга Марка Фюмароли: Marc Fumaroli, Hérosetorateurs (Genève, Droz, 1990). У Пьера Адо: Pierre Hadot, Exercices spirituels et philosophie antique (Études augustiniennes, 1987) и La Citadelle intérieure. Introduction à la pensée de Marc Aurèle (Fayard, 1992), я нашел ключ к пониманию древнегреческих романов. Для меня были особенно полезны книги Б. Э. Перри: B. E. Perry, The Ancient Romances (Berkeley, University of California Press, 1967), Томаса Хэгга: Thomas Hâgg, The Novel in Antiquity (Berkeley, University of California Press, 1983), и Лоранс Плазне: Laurence Plazenet, L’Ébahissement et la Délectation. Réception comparée et poétique du roman grec en France et en Angleterre aux XVI et XVII siècles (Champion, 1997).

Что касается Средних веков, то я руководствовался книгой Мишеля Станеско и Мишель Зенка: Michel Stanesco, Michel Zink, Histoire européenne du roman médiéval (PUF, 1992). Марсель Энафф: Marcel Hénaff, Le Prix de la vérité (Seuil, 2001), разработал теорию дара, которая делает понятным идеал странствующего рыцаря. Я также в долгу перед покойным Брэдли Рубиджем, который умер, не успев опубликовать свою замечательную диссертацию о героизме и бескорыстии в английской и французской литературе XVII века.

Что касается романной прозы XVII века в целом, то здесь можно отметить работы Эмманюэля Бюри: Littérature et politesse. L’invention de l’honnête homme (PUF, 1996), и Мориса Левера: Maurice Lever, Le Roman français au XVII siècle (PUF, 1981), а также обширный синтез Анри Куле: Henri Coulet, Le Roman français jusqu’à la Révolution (A. Colin, 1967). Что касается пасторального романа, то я признателен Франсуазе Лавока: Françoise Lavocat, Arcadies malheureuses. Aux origines du roman moderne (Champion, 1998), и Жан-Пьером ван Элсландом: Jean-Pierre van Elslande, L’Imaginaire pastoral du XVII siècle (PUF, 1999). Значение Персилеса и Сихизмунды в творчестве Сервантеса подчеркивается в прекрасном исследовании Альбана Форчоне: Alban Forcione, Cervantes, Aristotle, and the Persiles (Princeton, Princeton University Press, 1971). В отношении принятия «Дон Кихота» по-прежнему актуальна классическая работа Мориса Бардона: Maurice Bardon, «Don Quichotte» en France au XVII et au XVIII siècle (Champion, 1931, 2 vol).

Клаудио Гильен: Claudio Guillen «Towards a Definition of the Picaresque», in Literature as System (Princeton, Princeton University Press, 1971), Морис Молхо: Maurice Molho, Introduction aux Romans picaresques espagnols (Bibliothèque de la Pléiade, Gallimard, 1968), и Дидье Суйе: Didier Souiller, Le Roman picaresque (PUF, 1980), познакомили меня с литературой пикарески. В качестве отправной точки для элегической повести я взял книги Роберта Холландера: Robert Hollander, Boccaccio’s Two Venuses (Нью-Йорк, Columbia University Press, 1975), и Лоуренса Липкинга: Lawrence Lipking, Abandoned Women and Poetic Tradition (Chicago, The University of Chicago Press, 1988). Для определения новеллы я использовал превосходную диссертацию Гиомара Перес-Эспехо Откера: Guiomar Pérez-Espejo Hautcoeur, La Nouvelle espagnole du siècle d’or en France au XVII siècle (université de Paris-III, 1999). Меня особенно вдохновили идеи Лакиса Прогидиса о взаимоотношениях между новеллой и романом: Lakis Proguidis, La Conquête du roman (Belles-Lettres, 1997).

Что касается современного периода, то восхитительная книга Милана Кундеры: Milan Kundera, Art du roman (Gallimard, 1980), всегда находилась в поле моего зрения. Для XVIII века я отсылаю читателя к книге Алена Монтандона: Alain Montandon, Le Romanau XVIII siècle en Europe (PUF, 1999), сочетающей глубокий анализ и проницательные рассуждения). Книга Филипа Стюарта: Philip Stewart, Imitation and Illusion in the French Memoir Novel 1700–1750: The Art of Make-believe (New Haven, Yale University Press, 1969), по-прежнему остается очень полезной. Продолжая традицию Йена Уотта и Майкла Мак-Кеона, Иен Дункан: Ian Duncan, Modern Romance and the Transformations of the Novel: The Gothic, Scott, Dickens The Gothic, Scott, Dickens (Cambridge University Press, 1992), и Кэти Трампенер: Katie Trumpener, Bardic Nationalism: The Romantic Novel and the British Empire (Princeton, Princeton University Press, 1997), рассматривают культурные и политические условия возникновения английского романа XIX века. В книге Моны Озуф: Mona Ozouf, Les Aveux du roman: le XIX siècle entre Ancien Régime et Révolution (Fayard, 2001), тщательно анализируются политические проблемы французского романа XIX века.

Место идеализма в литературе было четко обозначено мадам де Сталь («О литературе») и Токвилем в главах, посвященных литературе во втором томе «Демократии в Америке». В наши дни феминистические исследования по литературе ХХ века заново открыли проблему литературного идеализма. В этом отношении полезно будет ознакомиться с предисловием к книге Маргарет Коэн: Margaret Cohen, The Sentimental Education of the Novel (Princeton, Princeton University Press, 1999), в котором представлены феминистские дискуссии вокруг вопроса о реализме.

Книга Тони Таннера: Tony Tanner, Adultery in the Novel (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1979), остается главным источником по вопросу о супружестве в романе XIX века. Не менее полезно обширное исследование Натали Хайнич: Nathalie Heinich, États de femme. L’identité féminine dans la fiction occidentale (Gallimard, NRF Essais, 1996). Благодаря книге Жака Рансьера: Jacques Rancière, La Parolemuette (Hachette, 1998), я лучше понял природу современного эстетизма.

Среди многочисленных исследований, посвященных авторам модерного периода, я особенно обязан ничуть не устаревшей книге Э. Р. Курциуса «Бальзак» (1923), недавно заново переведенной на французский язык: E. R. Curtius, Balzac (Éditionsdes Syrtes, 1999). Не менее ценными для меня были работы Роберта Альтера: Robert Alter, Fielding and the Nature of the Novel (Cambridge, MA, Harvard University Press, 1968), Вольфганга Изера: Wolfgang Iser, Sterne: Tristram Shandy (Cambridge University Press, 1988), и Франко Моретти: Franco Moretti, Signs Taken for Wonders (London, Verso, 1983) и The Way of the World: The Bildungsroman in European Culture (London, Verso, 1987). Я также воспользовался работами Пьера Ситрона о Бальзаке, Мишеля Крузе о Стендале, Анри Миттерана о Золя, Анны Анри и Антуана Компаньона о Прусте. Многие другие критические работы, которые я не могу здесь перечислить, помогли мне проверить или скорректировать мою точку зрения.

Примечания

1

Sand G. La Mare au diable. Paris: Gallimard, 1995. P. 33. Ср.: Санд Ж. Чертово болото / пер. О. М. Новиковой // Ж. Санд. Деревенские повести. Л.; М.: Академия, 1931. С. 30. Перевод изменен. – Прим. пер.

2

Илиэр Бернар де Лонжепьер (Hilaire Bernard de Requeleyne, baron de Longepierre; 1659–1721) – французский драматург, поэт, переводчик. – Прим. ред.

3

Идея о том, что реализм, понимаемый как искусство эмпирического наблюдения, представляет собой неизбежную судьбу повествовательного искусства, отстаивалась Эрихом Ауэрбахом в книге «Мимесис. Изображение действительности в западноевропейской литературе» (Auerbach E. Mimesis. La représentation de la réalité dans la littérature occidentale [1946]. Paris: Gallimard, 1968. Ср: Ауэрбах Э. Мимесис. Изображение действительности в западноевропейской литературе / пер. А. Михайлова. М., СПб.: Унив. кн., 2000). В книге «Ложь романтизма и правда романа» (Girard R. Mensonge romantique et vérité romanesque. Grasset, 1961) Рене Жирар резко противопоставляет эпоху идеализма и обращение романа к реальности (Жирар Р. Ложь романтизма и правда романа / пер. с франц. А. Зыгмонта. М: Новое литературное обозрение, 2019).

4

Нижеследующие рассуждения основаны на книге Schaeffer J.-M. L’Artdel’âgemoderne. L’esthétique et la philosophie de l’art du xviii siècle à nos jours. Paris: Gallimard, 1992.

5

Flaubert G. Lettre à Louise Collet du 16 janvier 1852 / édition de J. Bruneau // G. Flaubert. Correspondance. Vol. 2. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1980. P. 30. Ср.: Флобер Г. О литературе, искусстве, писательском труде: письма, статьи / пер. под ред. А. Андерс; сост. С. Лейбович; примеч. С. Кратовой и В. Мильчиной. В 2 т. Т. 1. М.: Художественная литература, 1984. С. 161.

6

Жак Рансьер в книге «Эстетическое бессознательное» (Rancière J. L’Inconscient esthétique. Paris: Galilée, 2001. Ср.: Рансьер Ж. Эстетическое бессознательное / сост. и пер. В. Е. Лапицкого. СПб.: Machina, 2004) развивает различие между гегелевским и шопенгауэровским моментами эстетической традиции. Последний достаточно точно соответствует стремлению романа постичь, подобно поэзии, невыразимую тайну мира. О принятии поэтического идеала повествовательной прозой в конце XIX века см.: Thorel-Cailleteau S. La Tentation du livresurrien. Naturalisme et décadence. Mont-de-Marsan: Éditions Interuniversitaires, 1994.

7

Breton A. Manifeste du surréalisme [1924] // Œuvres complètes / édition Marguerite Bonnet. Vol. 1. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1988. P. 313. Бретон ссылается на апостола Фому, который не может поверить, не прикоснувшись. Ср.: Бретон А. Манифест сюрреализма / пер. Л. Андреева и Г. Косикова // Называть вещи своими именами: Программные выступления мастеров западно-европейской литературы XX в. / сост., предисл., общ. ред. Л. Г. Андреева. М.: Прогресс, 1986. С. 42.

8

Chklovski V. L’Art comme procédé [1917] // Théorie de la littérature / réunis par Tzvetan Todorov. Paris: Seuil, 1965. P. 77–97. Ср.: Шкловский В. Искусство как прием // В. Шкловский. О теории прозы. М.: Федерация, 1929. С. 7–23.

9

Бретон А. Манифест сюрреализма. С. 48.

10

Leavis F. R. The Great Tradition. London: Chatto & Windus, 1948.

11

Rohde E. Der griechische Roman und seine Vorlaüfer. Leipzig: Breitkopf und Hârtel, 1876.

12

Coulet H. Le Roman jusqu’à la Révolution. Paris: Armand Colin, 1967.

13

Bakhtine M. Les formes du temps et le chronotope dans le roman [1937–1938] // Esthétique et théorie du roman. Paris: Gallimard, 1978. См.: Бахтин М. М. Формы времени и хронотопа в романе. Очерки по исторической поэтике // М. М. Бахтин. Вопросы литературы и эстетики. М.: Художественная литература, 1975. С. 234–407.

14

Watt I. The Rise of the Novel. Berkeley: University of Califomia Press, 1957. Ср.: Уотт Ай. Происхождение романа // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 9, Филология. 2001, № 3. С. 147–173.

15

The Rise of the Novel. Ibid. P. 27.

16

Ibid. P. 239.

17

Lukâcs G. Théorie du roman [1920]. Genève: Gonthier, 1963. Лукач Г. Теория романа (опыт историко-философского исследования форм большой эпики) / пер. Г. Бергельсона. Вступительная заметка С. Зенкина // Новое литературное обозрение. № 9. 1994. С. 19–78.

18

Robert M. Roman des origines et origines du roman. Paris: Grasset, 1972.

19

Hawthorn J. Studying the Novel. London: Arnold, 1985.

20

Франко Моретти в настоящее время публикует обширный коллективный обзор жанра романа под названием Il Romanzo / progetto e direzione: Franco Moretti; comitato scientifico: Ernesto Franco, Fredric Jameson, Abdelfattah Kilito, Pier Vincenzo Mengaldo, Mario Vargas Llosa. T. 1–5. Torino: G. Einaudi, 2001–2003.

21

Doody M. The True Story of the Novel. New Brunswick: Rutgers University Press, 1996.

22

В книгах Pavel Th. Univers de la fiction, Seuil, 1988 и Pavel Th. L’Art de l’éloignement, Gallimard, 1996 я использовал понятие «вселенная» для обозначения миров, представленных в художественной литературе. В Fictionand Imitation (Poetics Today. 21 (3). 1 September 2000. P. 521–541) я рассмотрел нормативные и аксиологические проблемы, которые придают этим вселенным смысл. Здесь я обозначаю эти нормативные и аксиологические проблемы в терминах фундаментальной и социальной антропологии, чтобы подчеркнуть неизбывный антропоцентризм литературного вымысла. Моральная социология, предложенная Люком Болтански и Лораном Тевено в книге De la justification. Les économies de la grandeur (NRF Essais. Paris: Gallimard, 1991), направила мои исследования в сторону аксиологических аспектов воображаемых миров. Смысл этих терминов близок к тому, что в своей работе Proust. Philosophie du roman (Paris: Minuit, 1987) Венсан Декомб называет «космологией», т. е. тем, как художественное произведение представляет определенную систему мира.

23

Dumont L. Essais sur l’individualisme, une perspective anthropologique sur l’idéologie moderne. Paris: Seuil, 1983.

24

Hegel G. W. F. L’Esprit du christianisme et son destin / traduction et commentaire de Frank Fischbach. Paris: Presses Pocket, 1992. См.: Гегель Г. Ф. В. Дух христианства и его судьба // Г. Ф. В. Гегель. Философия религии. В 2 т. Т. 1. / отв. ред. А. В. Гулыга, пер. М. И. Левиной. М.: Мысль, 1975. С. 101–194.

25

Описание ухода древних божеств опирается на размышления Марселя Гоше (Gauchet M. Le Désenchantement du monde. Pourunehistoirepolitique de la religion. Paris: Gallimard, 1985).

26

Гелиодор. Эфиопика // Античный роман / пер. с др. – греч. и лат. М.: Художественная литература, 2001. С. 237–486.

27

Афродисийский Х. Повесть о любви Херея и Каллирои / пер. с др. – греч. и коммент. акад. И. И. Толстого. М.; Л.: Изд-во Акад. наук СССР, 1954.

28

Chklovski V. La Construction de la nouvelle et du roman // Théorie de la littérature / textes réunis par Tzvetan Todorov. Paris: Seuil, 1965. P. 170–196, особенно p. 193–196. См.: Шкловский В. Строение рассказа и романа // Виктор Шкловский. О теории прозы. М.: Федерация, 1929. С. 68–90, особенно 87–90.

29

Монтальво Г. О. де. Очень храбрый и непобедимый рыцарь Амадис Гальский / пер. и обр. А. П. Простосердова. СПб.: Летний сад, 2008.

30

Эти замечания сходятся с теорией дара, разработанной Марселем Энаффом в его прекрасной книге «Цена истины»: Hénaff M. Le Prix de la vérité. Paris: Seuil, 2001.

31

d’Urfé H. L’Astrée / édition Vaganay. Vol. 3. Genève: Slatkinereprints, 1966. P. 217 (здесь и далее перевод наш. – О. В.). См.: д’Юрфе О. Астрея / пер. Н. Т. Пахсарьян // Новые переводы. Хрестоматия в помощь студентам-филологам / сост. и общ. ред. Н. Т. Пахсарьян. М.: Издательство УРАО, 2005. С. 73–98.

32

L’Astrée. Vol. 3. P. 51–52.

33

Ibid. Vol. 3. P. 348.

34

L’Astrée. Vol. 2. P. 181.

35

Ibid. Vol. 2. P. 275 sq.

36

Ibid. Vol. 3. P. 274.

37

Fumaroli M. Jacques Amyot and the Clerical Polemic against the Chivalric Novel // Renaissance Quarterly. Vol. 38. 1985. P. 22–40.

38

Лоранс Плазене (Plazenet L. L’Ébahissement et la Délectation. Réception comparée et poétique du roman grec en France et en Angleterre aux XVI et XVIII siècles. Paris: Honoré Champion, 1997. P. 134–142) подробно анализирует и широко цитирует предисловие Амио. Цитируемый фрагмент находится на p. 137.

39

Plazenet L. L’Ébahissement et la Délectation. P. 139.

40

Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский / пер. под ред. Б. А. Кржевского и А. А. Смирнова [1929–1932]; издание подготовили Н. И. Балашов, В. Е. Багно, А. Ю. Миролюбова, С. И. Пискунова. М.: Наука, 2003.

41

Жизнь Ласарильо с Тормеса, его невзгоды и злоключения / пер. с исп.; предисл. К. Н. Державина; илл. худож. Д. Дубинского. М.: Гослитиздат, 1955.

42

После этого значит по причине этого (лат.).

43

Кеведо-и-Вильегас Ф. Г. де. История жизни пройдохи по имени дон Паблос, пример бродяг и зерцало мошенников // пер. с исп., вступит. статья «Франсиско де Кеведо» и «История жизни пройдохи»; прим. К. Н. Державина. М; Л.: Гослитиздат, 1950.

44

Molho M. Introduction aux Romans picaresques espagnols. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1968.

45

Алеман М. Гусман де Альфараче. Роман в двух частях. Часть первая / пер. Е. Лысенко, Ю. Корнеева, М.: ГИХЛ, 1963; Алеман М. Жизнеописание Гусмана де Альфараче, наблюдателя жизни человеческой. Часть вторая, написанная Матео Алеманом, истинным ее автором / пер. Н. Поляк, Ю. Корнеева. М.: ГИХЛ, 1963.

46

Работа Дидье Суйе (Souiller D. Le Roman picaresque. Paris: PUF, 1980) остается лучшим введением в проблематику этого поджанра.

47

Дефо Д. Молль Флендерс / пер. с англ. А. Франковский. Киев: Малое предприятие «Bik», 1991.

48

Дефо Д. Счастливая куртизанка, или Роксана / пер. Т. Литвиновой; изд. подгот. А. А. Елистратова, Т. М. Литвинова. М.: Наука, 1974.

49

Defoe D. Lady Roxana, ou l’heureuse catin / trad. H. De Sarbois. Paris: Laffont, 1949. P. 59. Ср.: Дефо Д. Счастливая куртизанка, или Роксана / пер. Т. М. Литвиновой. М.: Наука, 1974. С. 41.

50

Важное понятие погружения было разработано Жаном-Мари Шеффером в работе «Почему вымысел?»: Schaeffer J.-M. Pourquoi la fiction? Paris: Seuil, 1999.

51

Cervantès. Don Quichotte / trad. Jean Canavaggio // Œuvres romanesques complètes. Vol. 1. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 2001. P. 699. Ср.: Сервантес Сааведра М. де. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский / пер. Н. Любимова, Ю. Корнеева. М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2018. С. 349–350.

52

Don Quichotte. P. 690.

53

Ibid. P. 699.

54

Ibid. P. 732.

55

Ibid. P. 699.

56

Lafayette Mme de. La Princesse de Clèves // Romans et nouvelles / édition É. Magne. Paris: Classiques Garnier, 1970. P. 328 (здесь и далее перевод наш. – О. В.). Ср.: Лафайет М. М. де. Принцесса Клевская / пер. Ю. А. Гинзбург // М. М. де Лафайет. Сочинения / пер. с франц.; подгот.: Н. В. Забабурова, Л. А. Сифурова, К. А. Чекалов. М.: Ладомир, Наука, 2007. С. 272.

57

La Princesse de Clèves. P. 338.

58

La Princesse de Clèves. P. 339.

59

Ibid. P. 350.

60

Ibid. P. 361–362.

61

Ibid. 362.

62

Точнее: «Апология жизни миссис Шамелы Эндрус», где моральная система Ричардсона остроумно поставлена с ног на голову, начиная с говорящей фамилии антигероини (от англ. Sham – притворство, мошенничество, обман); пародия опубликована под псевдонимом Конни Клейбер.

63

Richardson S. Pamela / édition Peter Sabor. Harmondsworth: Penguin Books, 1980. P. 191 (курсив автора). Ср.: Ричардсон С. Памела / пер. Т. В. Ковалевской // Памела. Шельмела: бестселлеры XVIII века. В 2 ч. Ч. 1. СПб.: Дмитрий Буланин, 2013. С. 276 (далее перевод по этому изданию).

64

Дидро прекрасно понимал, что это самое поразительное новшество, привнесенное Ричардсоном в технику романа: «О Ричардсон! – восклицал он в 1761 году по поводу «Клариссы», – мы несмотря ни на что принимаем участие в твоих произведениях, мы вмешиваемся в разговор, мы одобряем, мы порицаем, мы восхищаемся, мы раздражаемся, мы возмущаемся. Сколько раз я поражался, как случается с детьми, которых впервые приводят на спектакль и которые кричат: „Не верьте ему, он вас обманывает. Если вы туда пойдете, вы пропали!“» (Diderot. Éloge de Richardson // Œuvres / édition André Billy. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1951. P. 1060).

65

Pamela. P. 209.

66

Rousseau J.-J. La Nouvelle Héloïse // Œvres complètes. Vol. 2. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1964. P. 89. Ср.: Руссо Ж.-Ж. Юлия, или Новая Элоиза / пер. Н. Немчиновой, А. Худадовой. М.: Художественная литература, 1968. С. 79 (далее перевод по этому изданию).

67

d’Urfé H. L’Astrée // éd. Vaganay. Genève: Slatkine, Reprints, 1966. Vol. 2. P. 181.

68

La Nouvelle Héloïse. P. 138.

69

Ibid. P. 315.

70

La Nouvelle Héloïse. P. 317.

71

Ibid. P. 91.

72

Ibid. P. 515.

73

Ibid. P. 420–421.

74

Fielding H. Tom Jones / trad. Francis Ledoux. Folio. Paris: Gallimard, 1990. Vol. 1. P. 197. Ср.: Филдинг Г. История Тома Джонса, найденыша / пер. А. Франковского. М.: Художественная литература. 1973. С. 189 (далее перевод по этому изданию).

75

Tom Jones. P. 201.

76

Ibid. P. 199.

77

Sterne L. Tristram Shandy / édition Howard Anderson. New York: Norton, 1980. P. 87. Ср.: Стерн Л. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена. Сентиментальное путешествие по Франции и Италии / пер. с англ. и прим. А. Франковского. М.: Художественная литература, 1968. С. 120.

78

Tristram Shandy. P. 87.

79

Diderot. Jacques le Fataliste et son maître // Œvres / édition André Billy. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1951. P. 475. Ср.: Дидро Д. Жак-фаталист и его Хозяин / пер. Г. И. Ярхо // Д. Дидро. Собр. соч. В 10 т. Т. 4. М.; Л.: Academia, 1937. С. 200 (перевод немного изменен. – Прим. пер.).

80

Jacquesle Fataliste. P. 476.

81

Jacquesle Fataliste. P. 536.

82

Ibid. P. 538.

83

Ibid. P. 538.

84

Walpole H. The Castle of Otranto // Three Gothic Novels / édition Peter Faircough. Harmondsworth: Penguin Books, 1968. P. 43. Ср.: Уолпол Г. Замок Отранто / пер. В. Шора. СПб.: Азбука, 2011. С. 47.

85

Le Château d’Otrante. P. 43–44.

86

Ibid. P. 44.

87

Burke E. A Philosophical Enquiry into the Origins of Our Ideas of the Sublime and Beautiful / édition J. T. Boulton. London: Routledge, 1958. P. 39. Эдмунд Бёрк. Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного / пер. с англ. Е. С. Лагутина; общ. ред., вступит. статья и коммент. Б. В. Мееровского. М.: Искусство, 1979. С. 72.

88

Château d’Otrante. P. 53.

89

Radcliffe A. Les Mystères d’Udolphe / trad. V. de Chastenay revue par Maurice Lévy. Folio classique. Paris: Gallimard, 2001. См.: Радклиф А. Тайны Удольфского замка. В 2 т. Т. 1. / пер. Ил. В. Стахеева. М.: Амех Лорис, 1993. С. 136 (далее перевод приводится по этому изданию. – Прим. пер.).

90

Les Mystères d’Udolphe. P. 227.

91

Goethe V. W. von. Les Souffrances du jeune Werther / trad. Bernard Groethuysen. Romans, Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1954. P. 36. См.: Гёте И. Страдания юного Вертера. Фауст (сборник) / пер. Н. Касаткиной. М.: Эксмо, 2014. С. 56 (далее перевод по этому изданию).

92

Les Souffrances du jeune Werther. P. 27.

93

Ibid. P. 35.

94

Holderlin F. Hypérion / trad. Philippe Jaccottet. Poésie. Paris: Gallimard, 1973. P. 181. См.: Гёльдерлин Ф. Гиперион. Стихи. Письма / пер. Е. А. Садовского. М.: Наука, 1988. С. 189.

95

Руссо наверняка понимал, что в идиллическом существовании Юлии, Вольмара и Сен-Пре не хватает, так сказать, соли; возможно, именно поэтому он добавил в качестве приложения эпизод любовных похождений милорда Эдуарда Бомстона. Он словно хотел напомнить читателю, что за пределами земного рая Кларенса человечество всё еще способно на неразумные привязанности и страдания.

96

Novalis F. Heinrich von Ofterdingen / trad. Y. Delétang-Tardif // Romantiques allemands. Vol. 1. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1963. P. 470. Ср.: Новалис. Генрих фон Офтердинген / пер. В. Б. Микушевича. М.: Ладомир; Наука, 2003. С. 66.

97

Heinrich von Ofterdingen. P. 468.

98

Ibid. P. 463.

99

Schlegel F. Lucinde / trad. Y. Delétang-Tardif // Ibid. P. 561. Ср.: Шлегель Ф. Люцинда / пер. А. Сидорова // Немецкая романтическая повесть. В 2 т. Т. 1. М.; Л.: Academia. С. 48 (далее перевод приводится по этому изданию. – Прим. пер.).

100

Lucinde. P. 564.

101

Ibid. P. 567.

102

Ibid. P. 570.

103

Ibid. P. 573.

104

Ibid. P. 576.

105

Ibid. P. 580.

106

Lucinde. P. 582.

107

Ibid. P. 579.

108

Ibid. P. 582.

109

Goethe J. W. von. Les Affinités électives / trad. Pierre du Colombier. Romans, Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1954. P. 236. См.: Гёте И. В. Избирательное сродство / пер. А. Фёдорова // И. В. Гёте. Соч. в 10 т. Т. 6. М.: Художественная литература, 1978. С. 321.

110

Понятие «насыщения» было введено Любомиром Долежелем: Doležel L. Heterocosmica. Fiction and Possible Worlds. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998. P. 169–184. Долежель цитирует работу Феликса Мартинеса Бонати: Martinez-Bonati F. Erzählstruktur und ontologische Schichtenlehre // Erzählforschung Theorien, Modelleund Methodender Narrativik / édition W. Haubrichs. Vol. 1. Göttingen: Vandenhoeck & Ruprecht, 1976. P. 175–183.

111

Constant B. Adolphe // Œuvres / édition Alfred Roulin. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1957. P. 16 (перевод наш. – О. В.). Ср.: Констан Б. Адольф / пер. Е. Андреевой // Р. Шатобриан. Ренэ. Б. Констан. Адольф. «История молодого человека XIX века». Серия романов под редакцией М. Горького. М.: Журнально-газетное объединение, 1932. С. 77–144.

112

Adolphe. P. 19.

113

Ibid. P. 21.

114

Ibid. P. 22.

115

Ibid. P. 13.

116

Ibid. P. 27.

117

Ibid. P. 31.

118

Ibid. P. 33.

119

Ibid. P. 34.

120

Ibid. P. 48.

121

Ibid. P. 79.

122

Ibid. P. 21.

123

Scott W. Waverley / trad. Auguste Defauconpret. Bouquins: Laffont, 1981. P. 365. Ср.: Скотт В. Уэверли, или Шестьдесят лет назад / пер. И. А. Лихачёва // В. Скотт. Собр. соч. в 8 т. Том 1. М.: Правда, 1990. С. 482.

124

Waverley. P. 365–366.

125

Ibid. P. 366.

126

Balzac H. de. Avant-propos // La Comédie humaine / édition Pierre-Georges Castex. Vol. 1. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1976. P. 10. См.: Бальзак О. де. Предисловие к «Человеческой комедии» / пер. К. Локса // Бальзак О. де. Собр. соч. в 24 т. М.: Правда, 1960. С. 25.

127

Avant-propos. P. 10.

128

Ibid. P. 11.

129

Sand G. La Mare au diable. Folio Classique. Paris: Gallimard, 1973. P. 33. Ср.: Санд Ж. Чертово болото / пер. О. М. Новиковой. С. 30.

130

La Mare au diable. P. 43.

131

Balzac H. de. Illusions perdues // La Comédie humaine / édition Castex. Vol. 5. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1977. P. 311. Бальзак О. Утраченные иллюзии / пер. Н. Г. Яковлевой // О. де Бальзак. Сцены провинциальной жизни. М.: Художественная литература, 1985. С. 176 (далее перевод приводится по этому изданию).

132

Illusions perdues. P. 287.

133

Ibid. P. 145.

134

Ibid. P. 578.

135

Ibid. P. 703.

136

Sue E. Les Mystères de Paris / édition Francis Lacassin. Paris: Bouquins, Laffont, 1989. P. 607.

137

Les Mystères de Paris. P. 1291. Ср.: Сю Э. Парижские тайны. В 2 т. Т. 2 / пер. М. Трескунова. М.: Дом, 1993. С. 584.

138

Hugo V. Les Misérables // Œuvres romanesques complètes. Vol. 3. Livre Club Diderot, 1971. P. 375. См.: Гюго В. Отверженные / пер. М. В. Вахтеровой // В. Гюго. Собр. соч. в 10 т. Т. 7. М.: Правда, 1972. С. 105.

139

139. Œuvres romanesques completes. Vol. 2. P. 111. Ср.: Гюго В. Отверженные / пер. Д. Лившица // В. Гюго. Цит. соч. Т. 4. С. 117.

140

140. Œuvres romanesques completes. Vol. 3. P. 581. Ср.: Гюго В. Цит. соч. Т. 7. С. 313.

141

Stendhal. Le Rouge et le Noir // Romans et nouvelles / édition Henri Martineau. Vol. 1. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1952. P. 637. Ср.: Стендаль. Красное и черное / пер. А. Виноградова. СПб.: СЗКЭО, 2023. С. 502 (далее по этому изданию).

142

Le Rouge et le Noir. P. 239.

143

Ibid. P. 314–316.

144

Ibid. P. 319.

145

Ibid. P. 318.

146

Ibid. P. 239.

147

Stendhal. La Chartreuse de Parme // Romans et nouvelles / édition Henri Martineau. Vol. 2. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1952. P. 196. Ср.: Стендаль Ф. Пармская обитель / пер. Н. Немчиновой. М.: Правда, 1956. С. 73.

148

Le Rouge et le Noir. P. 644.

149

Ibid. P. 297.

150

Ibid. P. 298.

151

Ibid. P. 299.

152

В английском языке синтаксис этой фразы имеет непереводимый архаичный оттенок: «Since the days of Adam, there has been hardly a mischief done in this world but a woman has been at the bottom of it» (Thackeray W. Barry Lyndon / édition Andrew Sanders. World’s Classics. Oxford University Press, 1984. P. 3). Ср.: Теккерей В. М. Записки Барри Линдона, эсквайра, писанные им самим / пер. Р. Гальпериной; предисл. А. Елистратовой; коммент. Л. Зака; илл.: В. Носков. М.: Гослитиздат, 1963. С. 16 (перевод изменен).

153

Austen J. Emma / trad. Josette Salesse-Lavergne, 10–18. Paris: Christian Bourgois, 1982. P. 29. Ср.: Остин Дж. Эмма / пер. М. Кан. СПб.: СЗКЭО, 2024. С. 27 (перевод немного изменен. – Прим. пер.).

154

James H. Les Ambassadeurs / trad. Georges Belmont. Paris: Laffont, Bouquins, 1981. P. 568. Ср.: Джеймс Г. Послы / пер. М. А. Шерешевской. М.: Ладомир; Наука, 2000. С. 77.

155

Рене Дюмениль цитирует эти отрывки в своем «Введении» к «Мадам Бовари»: Flaubert G. Œuvres / édition Albert Thibaudetet R. Dumesnil. Vol. 1. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1951. P. 281–282.

156

Madame Bovary. P. 438. Ср.: Флобер Г. Госпожа Бовари / пер. Н. Любимова // Г. Флобер. Госпожа Бовари. Повести. Лексикон прописных истин. М.: Художественная литература, 1989. С. 149 (далее перевод по этому изданию).

157

Ibid. P. 439.

158

Flaubert G. L’Éducation sentimentale // Œuvres / édition Albert Thibaudet et R. Dumesnil. Vol. 2. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1952. P. 446. Ср.: Флобер Г. Воспитание чувств / пер. А. Федорова. М.: Художественная литература, 1989. С. 374 (далее перевод изменен. – Прим. пер.).

159

Madame Bovary. P. 325.

160

Ibid. P. 497.

161

Ibid. P. 533.

162

L’Éducation sentimentale. P. 41.

163

Ibid. P. 329.

164

Цит. по: Рене Дюмениль в его предисловии к Madame Bovary, Ibid. P. 287.

165

В: Flaubert G. Œuvres / édition Albert Thibaudet et R. Dumesnil. Vol. 1. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1951. P. 668.

166

Zola É. Préface à Thérèse Raquin. Folio Classique. Paris: Gallimard, 1979. P. 24. Золя Э. Тереза Ракен / пер. Е. Гунста // Собр. соч. в 26 т. Т. 1. / пер. с французского / под общ. ред. И. Анисимова [и др.]; [вступ. статья И. Анисимова, с. V–XXXI]. М.: Гослитиздат, 1960. С. 382–383 (перевод изменен).

167

Préface à Thérèse Raquin. P. 25.

168

Ibid. P. 26.

169

Цит. по: Henri M. Étude de L’Assommoir // É. Zola. Les Rougon-Macquart. Vol. 2. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1961. P. 1545.

170

Zola É. L’Assommoir // Les Rougon-Macquart. Vol. 2. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1961. P. 484. С. 128. Ср.: Золя Э. Западня / пер. О. Моисеенко и Е. Шишмаревой // Э. Золя. Собр. соч. в 26 т. Т. 6. М.: ГИХЛ, 1962. С. 128 (далее перевод по этому изданию).

171

L’Assommoir. P. 344.

172

Ibid. P. 501.

173

Eliot G. Middlemarch / édition David Carroll. World’s Classics. Oxford University Press, 1997. P. 3. Ср.: Элиот Дж. Мидлмарч / пер. И. Гуровой, Е. Коротковой. М.: Эксмо, 2012. С. 25.

174

Middlemarch. P. 4.

175

Ibid. P. 822.

176

Tolstoï L. Anna Karenine / trad. Sylvie Luneau. Vol. 1. Paris: GF-Flammarion, 1988. P. 529. Ср.: Толстой Л. Н. Анна Каренина // Л. Н. Толстой. Собр. соч. в 22 т. М.: Художественная литература, 1981. Т. 8. С. 460. Далее цитируется по этому изданию.

177

Anna Karenine. Vol. 1. P. 534.

178

Ibid. Vol. 1. P. 217.

179

Ibid. Vol. 1. P. 218.

180

Anna Karenine. Vol. 2. P. 40.

181

Chklovski V. Material i stil v romane L. Toltogo «Voyna i mir» [1928]. La Haye: Mouton, 1970. P. 86–108. Ср.: «Как видите, весь смысл этого куска в том, что Толстой напал не просто на француза, а на француза с дырочкой на подбородке. Эта дырочка даже не деталь: она – метка, она замена детали, но меченый француз – это уже достаточно для возбуждения к нему жалости» (Шкловский В. Матерьял и стиль в романе Льва Толстого «Война и мир». М.: Федерация, 1928. С. 93).

182

Stifter A. L’Homme sans postérité / trad. Georges-Arthur Goldschmidt. Paris: Éditions Phébus, 1978. P. 97–98. Ср.: Штифтер А. Холостяк / пер. И. Татариновой // А. Штифтер. Лесная тропа. М.: Художественная литература, 1971. С. 238.

183

Stifter A. Brigitta / trad. M.-H. Clementet, S. Hass. Paris: Fourbis, 1990. P. 84. См.: Штифтер А. Бригитта / пер. А. Каравкиной // А. Штифтер. Цит. соч.: Электронный ресурс: http://19v-euro-lit.niv.ru/lit/text/4325/60224/Stifter/briggita-stranstvie.htm

184

Brigitta. P. 119.

185

Fontane Th. Avant la tempête / trad. Jacques Legrand. Aubier, 1992. P. 518.

186

Fontane Th. Effi Brest / trad. Pierre Villain // Romans. Paris: Bouquins, Laffont, 1981. P. 774. Ср.: Фонтане Т. Эффи Брист / пер. Г. Егерман. М.: Гослитиздат, 1960. С. 122.

187

Fontane Th. Cécile / trad. Jacques Legrand. Paris: Aubier, 1994. P. 165. Ср.: Фонтане Т. Сесиль. Стина / пер. с нем. Э. В. Венгеровой. М.: Райхль, 2016.

188

Cécile. P. 174–175.

189

Ibid. P. 175.

190

Ibid. P. 202.

191

Ibid. P. 203.

192

Ibid. P. 203–204.

193

Цитаты взяты из перевода Д. Эргаз: Dostoïevski F. Crime et châtiment. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1950. См.: Достоевский Ф. М. Преступление и наказание // Ф. М. Достоевский. Собр. соч. в 15 томах. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1989. Т. 5. С. 5–520.

194

Crime et châtiment. P. 124.

195

Ibid. P. 125.

196

Ibid. P. 129.

197

Ibid. P. 131.

198

Ibid. P. 162.

199

Crime et châtiment. P. 60.

200

Ibid. P. 109.

201

Crime et châtiment. P. 595.

202

Ibid. P. 60.

203

Ibid. P. 595.

204

Dostoïevski F. Les Démons / trad. Boris de Schloezer. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1955. P. 425. См.: Достоевский Ф. М. Бесы // Ф. М. Достоевский. Собр. соч. в 15 томах. Л.: Наука. Ленинградское отделение, 1990. Т. 7. С. 7–632.

205

Les Démons. P. 443.

206

Пикаро тоже рассказывают свои истории, но только читателю. Ласарильо, Молль Фландерс и Роксана исповедуются, когда пишут мемуары, но осторожны и сдержанны, когда речь заходит о том, чтобы сообщить своим близким сведения о себе. Причина такого различия в том, что для пикаро аморальность – это оружие в борьбе за выживание, тогда как в большинстве случаев у Достоевского она – мертвый груз, который удерживает персонажа в лоне порока.

207

Crime et châtiment. P. 613.

208

Huysmans J.-K. Là-bas. Paris: Garnier-Flammarion, 1978. P. 34. См.: Гюисманс Ж. К. Там, внизу / пер. Ю. Спасского. М.: Рипол-Классик, 2021. С. 6 (перевод изменен).

209

Là-bas. P. 34.

210

Ibid. P. 36.

211

Ibid. P. 36.

212

Barrès M. Le Cultedumoi // Romans et Voyages / édition Vital Rambaud. Vol. 1. Paris: Bouquins, Laffont, 1994. P. 102 (перевод наш. – О. В.).

213

Gide A. Les Nourritures terrestres // Romans, récits et soties, œuvres lyriques / édition Y. Davey et J.-J. Thierry. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1958. P. 155. См.: Жид А. Яства земные: Поэма / пер. Ю. Покровской // А. Жид. Соб. соч. в 7 т. / сост. В. Никитин. Т. 1. М.: ТЕРРА-Кн. клуб, 2002. С. 179 (перевод изменен).

214

Les Nourritures terrestres. P. 156.

215

Ibid. P. 157.

216

Ibid. P. 248.

217

Gide A. L’Immoraliste // Ibid. P. 390. Ср.: Жид А. Имморалист / пер. А. Радловой // А. Жид. Избранные произведения. М.: Панорама, 1993 (далее перевод по этому изданию с небольшими изменениями).

218

L’Immoraliste. P. 399.

219

Ibid. P. 439.

220

Ibid. 459–460.

221

Proust M. Albertine disparue, I // M. Proust. A la recherche du temps perdu / édition Jean-Yves Tadié. Vol. 4. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1989. P. 9. См.: Пруст М. Беглянка / пер. Н. Любимова. СПб.: Амфора, 1999. С. 15 (перевод изменен).

222

Descombes. Proust. La philosophie du roman. Paris: Minuit, 1987.

223

Proust M. Le Temps retrouvé // M. Proust. À la recherche du temps perdu / édition Jean-Yves Tadié. Vol. 4. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1989. P. 474. Ср.: Пруст М. Обретенное время / пер. А. Смирновой. СПб.: ИНАПРЕСС, 2000. С. 215.

224

Le Temps retrouvé. P. 474.

225

Joyce J. Ulysse / trad. Auguste Morel et Stuart Gilbert; revue par Valery Larbaud et l’auteur // Œuvres. Vol. 2. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1995. P. 288. Ср.: Джойс Д. Улисс / пер. В. Хинкиса, С. Хоружего. М.: Иностранка, 2014. С. 262.

226

Döblin A. Berlin Alexanderplatz / trad. Zoya Motchane. Folio. Paris: Gallimard, 1980. P. 17. Ср.: Дёблин А. Берлин, Александерплац / пер. Г. Зуккау под ред. А. Маркина. М.: Ладомир; Наука. С. 9–10

227

Berlin Alexanderplatz. P. 18.

228

Musil R. L’Homme sans qualités / trad. Philippe Jaccottet. Vol. 2. Paris: Seuil, 1973. P. 481. Ср.: Музиль Р. Человек без свойств / пер. С. Апта. В 2 т. Т. 1. М.: Ладомир, 1994. С. 707.

229

L’Homme sans qualités. Vol. 2. P. 482.

230

Ibid. Vol. 2. P. 483.

231

Breton A. Nadja // Œuvres complètes / édition Marguerite Bonnet. Vol. 1. Bibliothèque de la Pléiade. Paris: Gallimard, 1988. P. 716. Ср.: Бретон А. Надя / пер. Е. Гальцовой // Антология французского сюрреализма. 20-е годы. М.: ГИТИС, 1994. С. 229.

232

Perec G. La Vie mode d’emploi. Le Livre de poche. Paris: Hachette, 1997. P. 321. Ср.: Перек Ж. Жизнь способ употребления / пер. В. Кислова. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2009. С. 288.

Content

Павел Тома
Жизнь романа
Краткая история жанра

Предисловие

Введение

Искусство правдоподобия

Роман в школе поэзии

Вымышленное прошлое романа

Цель этой книги

Мои доводы

Часть первая Трансцендентность нормы

Глава I Предмодерный идеализм

Пара-вне-мира. Эллинистический роман

Укорененность героя и сила нормы. Рыцарский роман

Сомнительное совершенство. Пасторальный роман

Конфликт идеализмов на заре европейского романа

Глава II Наука несовершенства

Плутовской роман

Идеография и индукция. Элегическая повесть, новелла

Заключение первой части

Часть вторая Очарование внутреннего мира

Глава III Идеализм модерна

Интериоризация идеала. «Памела» и «Юлия, или Новая Элоиза»

Человеческая комедия. «Том Джонс…» и «Дон Кихот»

Людический роман. «Тристрам Шенди» и «Жак-фаталист и его Хозяин»

Глава IV Уязвимый субъект

Готический роман

Роман нравов и сентиментальный роман

Новая волна идеализации

Апофеоз любви и его критика

Заключение второй части

Часть третья Натурализация идеала

Глава V Корни величия

Историческая правда идеализма

Экзотические изыскания

Величие незаметных людей

Феминистский идеализм

Исключительные существа, падшие ангелы, демоны

Вершина идеализма

Глава VI Наследие морального скептицизма

Школа иронии

Школа эмпатии

Зрелость антиидеализма. Флобер

Школа горечи. Гонкуры, Золя

Глава VII Обобщения

Постижение мудрости

Простодушные с большим сердцем

Неуловимое прекраснодушие

Бунт против автономии

Прекрасная душа на грани безумия

Заключение третьей части

Часть четвертая Искусство отстранения

Глава VIII Упраздненные связи, непостижимые вселенные

Эстетический поворот

Апофеоз письма и муки самости

Сопротивление эстетизму

Непостижимая реальность

Выбор в пользу читабельности

Эпилог

Кому я обязан

Примечания