Рассказы русской француженки

Проза и публицистика

Татьяна Масс

Редактор Александр Рубин

© Татьяна Масс, 2017

ISBN 978-5-4485-2723-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРОЗА

Бабушкина деревня

Рассказ

Недавно наш друг, французский архитектор, пригласил нас на прогулку по историческим достопримечательностям соседнего региона — Бургундии. Свернув с авторута, мы проезжали местными автодорогами, путь наш пролегал через деревни. Нужно сказать, что французские деревни совсем не похожи на деревни в нашем понимании. Это ухоженные маленькие города с каменными домами и парками, вместо привычных садов и огородов. В центре такой деревни-городка, на площади обязательно возносится металлическим крестом в небо каменная церковь. Если деревня считалась богатой, то на церковной площади, как правило мощённой камнем, горожане устанавливали фонтан.

Наша прогулка заканчивалась. Осмотрев красивую старинную церковь XI века, мы выпили кофе в местном баре и отправились домой. В машине я навострила уши, услышав по радио одну французскую песенку, которую с моими двоюродными братьями и сёстрами одним летом мы часто ловили на транзистор в вологодской деревне у бабушки. Помню, что именно в то лето стояла очень жаркая погода, горели вологодские леса, над деревней стлался запах дыма, и наши родители должны были вот-вот приехать, чтоб разобрать нас по домам.

В этой красивой французской песне, переведённой на русский язык, пелось о том, как каждое лето в деревне собираются братья и сёстры. Сначала они маленькие, потом вырастают, в конце собираются уже со своими детьми. Припев в этой песне был перечислением красивых французских имён Антуан, Андре, Симон, Мария, Тереза, Франсуаз, Изабель и я. Музыка этих имён как-то гипнотизировала нас. Она нравилась гораздо больше, чем мелодия самой песни.

И каково же было моё изумление, когда, в машине у французского нашего друга, я услышала эту песенку в оригинале, на французском языке. Дело в том, что при том же содержании все имена в припеве были русские: «Иван, Гришка, Маша, Даша», — пела французская певица с русскими корнями Мари Лафоре (Marie Laforet) — автор и исполнительница этой песенки «Иван, Борис и я», популярной во Франции в 70-е годы…

Смешно, но после этого недавнего случая я всё чаще вспоминаю бабушкину деревню.

Недавно ни с того ни с сего набрала в интернете её название: «Порубежье Вологодская область». И вышло уж совсем неожиданное: «Деревня Порубежье Вологодской области. В XVII веке подворье Спасо-Евфимьева монастыря». Меня как жаром полыхнуло от такого известия. Бабушкина деревня была когда-то монастырским подворьем! Это для меня было совершенно неожиданно. Никогда я не знала, что жизнь глухой заброшенной деревеньки была когда-то посвящена сокровенному православному служению. Этого не знали и мои родственники — мои двоюродные братья и сёстры, не знала даже мама.

В XVII веке духовная жизнь России была сконцентрирована в таких лесных скитах, подальше от политических дрязг, войн, бунтов. Может быть, та старая раскидистая липа в центре деревни, под которой от зноя спасались овцы, помнила ещё монастырские пасхальные службы или молебны за родину в годы распрей, нашествия врагов…

Вот, наверное, отчего так тянет меня и моих двоюродных братьев и сестёр в это место, затерянное среди вологодских лесов. Невидимая благодать, в которой мы тогда жили и которой уже не находим в чужих и дальних странах, веет из наших детских воспоминаний, приходящих вразнобой, отдельными картинками.

Иду по маленькой деревенской улице. Меня только что привезли к бабушке, и я ещё робко, по-городскому, удаляюсь от дома. Беловолосая женщина в фартуке и в сапогах несёт вёдра с колодца. Поравнявшись со мной, она приветливо улыбается и поёт:

– Ой, а что это за деушка к нам приехала? Ты чья, милая?

– Таисьи Константиновны.

– Ой, до чего же ты хорошая, милая!

Женщина идёт дальше, а я удивляюсь сама про себя: «Чего это она такая добренькая? Я же её не знаю…»

Мы, дети, бегали по деревне босиком. Однажды я порезала ногу осколком бутылки. Бабушка чуть не прибила меня сначала. Я это чувство теперь понимаю — когда мой сын-подросток поранит себя как-то нечаянно, сначала я хочу его треснуть по затылку, а потом пожалеть. А потом она обработала мне рану тройным одеколоном, служившим по её мнению панацеей от всех наших детских бед — комариных укусов, порезов, синяков и проч.

И затем бабушка пошла выяснять, откуда в траве взялись осколки стекла. Меня это удивило. Ну взялись и взялись — кто-то хватил бутылкой об землю — вот оттуда и взялись осколки! Но у неё было другое понимание:

– У нас раньше в деревне щепочки не найдёшь в зубах почистить. Вот ведь как чисто было. А сейчас — стёкла битые! И люди поранят себя, и скотина! Кто это сделал — всё равно найду!

Вспоминается мне, что нашла и отругала она того городского внука нашей соседки бабки Христины, знаменитой на всю деревню пердуньи. Дом Христины и Гришани стоял за нашим, но бабушка с ними не водилась. Здоровалась аккуратно, по деревенскому обычаю доброжелательно, но в гости к ним не ходила никогда и к себе не приглашала. Особенно не любила она деда Гришу ─ невысокого старика, который умер страшной смертью в положенный час. Пришёл домой навеселе из гостей и залез в печь согреться. А его жена, бабка Христина, сослепу печь-то и затопила.

Потом уже узнала я причину такой неприязни. В 1946 году старший бабушкин сын Иван, дядя Ваня, подстрелил с дружком в лесу лося. Время было зимнее, голодное. Семья бабушки жила очень тяжело, впроголодь. Мать до сих пор иногда плачет, рассказывая нам о тех страшных временах. А по закону в то время стрелять лосей было нельзя — то ли сезонное было запрещение, то ли маразматически советское. И поэтому, когда 14-летний Иван привёз часть туши домой, сосед Гришаня стуканул куда следует. На следующий же день пришли милиционеры производить обыск у солдатской вдовы, матери 4 сирот, Куликовой Таисьи. Если бы не быстрый догадливый ум моей матери, тогда 9-летней девочки, при виде милиционеров на дороге утащившей мясо из дома и перепрятавшей его в поле, не знаю, что было бы с моими дядями и тётей, моей мамой. И с нами тоже.

Летний полдень. Я — 10-летняя девочка — валяюсь на траве и бездумно смотрю в небо. Натужно гудит шмель. С сенокосов пахнет сухой травой, а от серых, накалённых изб – пряным деревянным зноем. Мне очень хорошо так бездельничать и знать, что сейчас бабушка поставит самовар и позовёт меня пить чай. Чай пить — это только так называется. Бабушка к чаю печёт пироги — рыбник с рыбой, крупяник — помазанный сверху крупой, ягодник, липкие куски которого я таскаю с большого блюда в первую очередь. Жарко, время течёт сквозь ветхую вологодскую деревеньку из 7 домов, как мёд, значимо и густо.

Когда спадёт жара, пойдём с подружками за земляникой на делянку за деревней. Радостное чувство огромного лета впереди: лето казалось мне тогда длинным, необозримым, как сама жизнь.

МагАзина в деревне нет. За хлебом, который бабушка в такой зной не печёт, нужно идти за два километра на посёлок. Дорога идёт лесом. Мне кажется, что идти на посёлок за хлебом, сахаром, солью, конфетами — далеко и скучно. Для бабушки это называется «сбегать в магАзин». Она и за пенсией «бегает в собес». Это 17 километров в один конец. Рано утром уходит и приходит к ночи, пересчитывая при керосинке на дощатом кухонном столе свою пенсию — 24 рубля.

Наконец, бабушка зовёт меня пить чай. Мы cидим рядышком за столом с огромным самоваром, про который бабушка всегда скажет что-нибудь хорошее:

– Эк, ведь какой самовар-то, отродясь никакой накипи в нём не бывало!

Она почему-то всегда говорит это строго, будто не хвалит, а ругает свой медный самовар.

На столе блюдечко с мёдом, которое бабушка принесла из другой деревни — купила на пасеке, и ещё свежее варенье из чёрной смородины.

На стене в стеклянной рамочке чёрно-белая фотография — бабушка и дедушка — молодые и красивые.

– Баб, а у тебя здесь причёска модная — карэ! А кто вас раньше стриг в деревне?

Бабушка прыскает от смеха, и потом смеётся до слёз.

– Конюх, что лошадям хвосты стриг! Паликмахерских у нас тогда не было!

– А дедушка тебя очень любил?

– Хватит ужо! — не выносит таких сентиментальных разговоров бабушка.

– Расскажи про сон, баушка! — она любит такое мяуканье внучат: баушка!

– Потом расскажу, — не сдаётся бабушка.

– Ну расскажи! — целую её в мягкие морщинистые щёки.

– Ну вот ты как пристанешь! — немного сердится бабушка, но потом замолкает ненадолго, вытирает рот платочком и начинает сдержанно, увлекаясь понемногу:

– Фёдора на войну взяли в 41-м году, осенью. Мы и сено убрать не успели, и его кто-то украл — все стожки увезли. Пришлось корову продавать мне-ка. Всю-то ведь войну дети без молока!

Фёдор был на курсах пулемётчиков в Вологде, а в январе 42-го его и повезли на фронт-то. А мне ведь на рождество сон приснился: идёт на деревню перевалушка — гроза чёрная, страшная. Я с детьми то — с Шурой, Ваней, Лёней и мамой твоей в печку то и спряталась. Сижу там и вдруг слышу голос Фёдора, и шаги его по избе — громко так ходит, сапогами стучит и всё почему-то говорит: «Граждане, гражданки Советского Союза! Граждане, гражданки Советского Союза!»

Я из печи-то выбралась, а он уж уходит — я его в окне вижу — спину его вижу в белой рубашке. Я из избы за ним! Бегу, а он так быстро под горушку-то спускается, и в лес! Я бегу и кричу: «Фёдор! Фёдор!» — а он не слышит и уходит. Так я его и не догнала… Я тут же и проснулась среди ночи. Детей разбудила, поставила всех перед иконами: «Молитесь, ваш отец погибает!»

А через месяц получила похоронку.

Иногда она расскажет про дедушку без слёз, а тут расстроилась, всплакнула.

– Ой, Таня, иди поиграй!

У бабушки погибло на войне 10 братьев, и у дедушки всех братьев война «выкосила».

Я выхожу из кухни в прохладную горницу. Пахнет свежей травой в матрасах и тройным одеколоном. В каждой комнате свой запах. В кухне пахнет кисло — тестом, молоком, печь пахнет травами, сушёными грибами, сухой малиной — всё это сушится наверху, на расстеленных старых газетах. В пустом хлеву — бабушка не держит скотину, потому что зимовать она уезжает в город, к моей тёте, старшей своей дочери Шуре, — пахнет сеном и ещё каким-то родным запахом деревянного дома. В каждом уголке дома — свой особый запах.

В этом доме родилась моя мама. На Троицу бабушка замесила тесто и собралась печь пироги, как вдруг охнула, согнулась и тут же у печи родила свою младшую дочь.

Из этого дома провожали дедушку на войну осенью 41-го года. Дом был тогда ещё недостроен, половина — там, где горница — стояла без крыши, один деревянный каркас. Всю войну бабушка прожила с 4 детьми в кухне. Достраивали дом после войны. За это леспромхоз по субботам забирал достроенную половину дома под клуб. Два года бабушка засыпала под гармошку и топанье леспромхозовской молодёжи, отплясывающей в её доме.

Однажды, через год после войны, осенью в дом к бабушке пришёл незнакомый мужик на деревянной ноге из дальней деревни. Как рассказала мне потом уже мама, он с моим дедушкой Фёдором находился в одном вагоне, когда их в январе 1942 года переправляли из Вологды на Волховский фронт. Неподалёку от линии фронта, в лесу, поезд попал под бомбы.

– Мы с Фёдором ещё в поезде договорились держаться вместе и пообещались, если что случится с одним, другой пусть расскажет его семье. Я Фёдора последний раз видел, когда нас бомбили, и мы из вагонов-то побежали. Было страшно — деревья вырывало с корнями и переворачивало вот эдак, — мужик показывал чёрными изработавшимися руками с негнущимися пальцами. — Там почти весь поезд и остался в том лесу. Помолчав, сказал:

— Фёдора-то кажется и накрыло.

– Чем накрыло?

– Взрывом накрыло.

Бабушка всё равно ждала деда всю жизнь. Говорила мне:

– Иных ведь и не ждали, а они пришли, вернулись, пленные-то эти.

Я выхожу из дому, сажусь на раскалённое крылечко. На улице никого нет. Овцы попрятались от зноя под старой раскидистой липой у колодца. Тихо. Слышно, как высоко в небе на ноте «до» гудит самолёт.

Бабушкина деревня… Я тогда знала, что когда вырасту, уеду в другие страны, чтобы увидеть весь огромный мир: океаны, горы, жаркие пустыни. И этот мир будет гораздо красивее, чем маленькая вологодская деревня с семью деревянными избами без электричества.

Когда лесные пожары подступили к соседней деревне Беляевское, бабушка с соседкой Марьей Лашиной взяли икону Божьей Матери и пошли вдвоём по полю вокруг деревни. Мы смотрели из окон, как две старушки, худая, бабка Марья, и пополнее, наша бабушка, идут крёстным ходом, иногда опускаясь на колени и кланяясь головой в землю. Пожары к Порубежью не пришли.

Была ещё до войны при деревне своя юродивая. Августина. Чем жила, где спала, как укрывалась в холода — никто не знал. Худая, с чёрной кожей, высушенной от ветров, мороза и солнца, Августина переходила из одного дома в другой. Приход её считался милостью, хотя после неё овчины, домотканные коврики с лавок и пола приходилось выколачивать на улице, чтоб не подцепить блох, водившихся в многочисленных рваных юбках юродивой тучными стадами. Иногда она сидела на земле и ловила блох в своей одежде, что-то приговаривая при этом.

В марте 1941 года при первых солнечных лучах моя семилетняя мать с подружкой, играя у колодца, подслушали слова Августины: «Радуйтесь, радуйтесь! Недолго вам ещё осталось!»

Другие — бабы — тоже услышали это. Даже спросили у неё ласково:

– Августинушка, да что ты там говоришь-то?

Августина не слушала радио и не читала газет, но каким-то своим особым, настроенным на природу чувством, ощущала уже страшную перевалушку-грозу, накатывающую на Россию.

В войну она точно предсказывала появление похоронки в доме.

К бабушке она пришла в сентябре. Хотела войти в сени, но вдруг завыла:

– Ой, не пойду, там страшно! Там гроб в сенях!

Бабушка в это время шла с полным подойником из хлева. Услышав эти слова, она уронила ведро, разлив всё молоко.

Есть в деревне одна тайная история, которую я обещала бабушке никому не рассказывать. Но прошло время, и почти все участники этой драмы закончили земное существование.

Жила в деревне, в большом двухэтажном доме с редко посещаемой чистой горницей наверху, семья. Худая, изработанная тётя Фаина, страдалица, натерпевшаяся от своего задиристого мужа-алкоголика дяди Василия, их младший сын, помощник по дому, по хозяйству — Коля. Старшие дочери уже повыходили замуж и разъехались по городам. Все они были рыжеволосые, высокие, очень красивые. Коля был моим деревенским дружком. Рыжий, домовитый парнишка, помощник матери. Катал меня на телеге, впрягаясь вместо лошади, учил курить за огородами. Когда мы повзрослели, наша дружба как-то сама собой закончилась. Коля ушёл в армию, затем женился в Ярославле. Ещё до его службы в армии умер его отец Василий… Странно умер. Просто не проснулся после очередной пьянки.

Фаина призналась моей бабушке, что это Коля, устав страдать за свою вечно избитую, изруганную мать, однажды придушил спящего пьяного отца подушкой.

И его через три года сбил грузовик в Ярославле. Бабушка жалела Фаину, горевала вместе с ней, но считала, что гибель Коли — это Божья кара за отца.

– У нас в деревне ни один грех никогда не оставался безнаказанным. Кто-то захочет утаить что-то недоброе, а всё равно Божья правда выйдет на свет.

Однажды мы — дети — гурьбой вышедшие в лес по ягоды, набрели на необыкновенный малинник. Таких высоких кустов со свежими шелковистыми листьями, такой крупной и сладкой малины я никогда больше не видела. Мы наперегонки стали рвать малину, потом оказалось, что её тут много. Разбредясь по всему малиннику, мы перекликивались набитыми и перепачканными ягодой ртами. Удивляясь недогадливости других, не нашедших такое богатое место, мы, впрочем, обратили внимание на то, что малинник тот разросся по заброшенной деревне. Сухие брёвна и доски, пригорки, на которых раньше стояли дома, обваленные колодцы – всё поросло малиной. И принеся домой полную корзинку, я деловито рассказала бабушке, что недалеко в лесу — километрах в двух от Порубежья — мы нашли огромный малинник. И что завтра тоже туда пойдём. Уже договорились.

Бабушка перестала выкладывать малину на газету (она всегда запасала сухую малину на зиму) и выспросила меня, где мы нарвали её. После моих объяснений, она как-то, сжав лицо, пошла выбрасывать малину на улицу, за огород.

– Что! — почуяв что-то неладное, пристала к ней я.

Когда бабушка мне рассказала, почему никто не рвёт ту малину, меня чуть не стошнило от той малиновой сладости, которая всё ещё оставалась во рту, превращаясь в горечь. С тех пор я не ем малины. Не люблю.

В 20-е годы на том месте стояла деревня. Однажды ночью всех жителей этой деревни убили. Бабушка сказала так: «Антанта прошла». И совсем недавно я увидела карту высадки англичан в Мурманске в 20-е годы. Они действительно тайным броском шли к Москве через Вологодскую область. При своей впечатлительности я тогда ярко представляла себе картину — вот живёт деревня, вот женщины ночью потушили печи, чтоб не было угара, укачали детей в люльках, привязанных к потолку, вот мужчины затушили свои последние самокрутки, серьёзно разговаривая с соседями о будущих хозяйственных делах. Деревня погрузилась в сон. Ночью туда вошли военные и тихо, без выстрела, прикончили спящих людей. «Неужели есть такие цели, ради которых можно убивать людей?» — думала я. Я понимаю сегодня, что серьёзность размышлений у детей бывает чище и сильнее. Они могут мыслить без компромиссов, потому что ещё не знакомы с политическими объяснениями преступлений.

Когда мне было лет 15, бабушка повезла меня и Наташу – мою младшую двоюродную сестру в Вологду, в церковь. Мне до сих пор стыдно вспоминать… Я встала на колени и стала класть земные поклоны. А в сердце было пусто. А просто хотелось выпендриться. Бабушка мне не сказала ни слова. Она просто и серьёзно смотрела на меня, и в глазах у неё было столько жалости ко мне – «вольнице», как она называла меня иногда. Как будто она видела мою будущую жизнь: мои метания из религии в религию, разочарования, и даже эмиграцию.

Сегодня на Порубежье пусто. Там никто не живёт. Деревня зарастает мелколесьем и малиной. Я разыскала в программе Google Земля то место, где была деревня Порубежье, и захожу туда в интернете. Иногда поплачу по бабушке, деревне, своему детству. Даже несентиментальный мой двоюродный брат Володя, бизнесмен, который живёт в Вологде, говорит мне по телефону, что есть у него одна мечта – когда вырастут его дети, вернуться на Порубежье, вырубить избушку и стареть там, где жил наш дед и родился его отец, тот самый бабушкин сын Иван, который подстрелил лося голодной зимой 1946 года.

2007. Париж

Жезла жизни

Рассказ

В мастерской жёлтый солнечный свет падает из всех окон. В лучах ─ мириады пылинок, которые не собираются оседать на пол и на свежие холсты. В раме окна тоже картина ─ мощёная мостовая старого прибалтийского города, разноцветные маленькие дома ─ как приготовленная декорация в средневековом спектакле о той единственной роковой любви, горше и слаще которой нет на свете.

– Эта тебе нравится? ─ спрашивает муж, прищуриваясь на среднего размера холст. Жена впивается в новый натюрморт ─ вытянутые сосуды, старый кофейник, копчёная рыба. Всё старое, потрескавшееся, изношенное, в тёмных коричневатых тонах. Отдаёт Шемякиным, альбом которого он привёз недавно из Питера.

Она спрашивает:

– Почему ты любишь смотреть на старые лица?

– А ты всё светленькое такое предпочитаешь?

Почувствовав его обиду, она отметает это подозрение в пристрастии к банальному светлому:

– Нет, мне нравится тёмное ─ Брак! Помнишь, мы смотрели в Эрмитаже ─ натюрморты с чёрной рыбой?

– Но ты всё же любишь цветочки, ─ не сдаётся он.

– Смотря какие, ─ не уступает она. Если уступит, он потом долго будет звать её любительницей цветочков. Он никогда не прощает таких важных мелочей.

Разговора о его последних работах не получается. Сегодня он увозит их в Питер продавать.

Жорж Брак. Чёрные рыбы. 1942

Обычно лучшие работы он сдавал в частные галереи, другие продавал сам. Для этого в центре Питера, у решётки Екатерининского сада, абонировал стенд и выставлял на нём свои холсты. Чаще всего покупателями были иностранные туристы, который предпочитали не морочиться обменом валюты и платили «зелёными». Раньше Вадим учился в Питере в Репинке ─ в Академии Художеств, и поэтому любил туда ездить, отмечая встречи с бывшими однокурсниками, напоказ пьяными художниками, разговорами об искусстве и о политике.

Он бы и подольше задерживался бы там, у своих друзей, но Танька, его жена, требовала присмотра, как он считал.

– А ты что тут собираешься делать? Опять лицо намажешь и в редакцию байки строчить? ─ как бы между прочим, спокойно спрашивает он. Он никогда не показывает открыто своей ревности, прикрываясь нелюбовью к газетам вообще.

– Я лицо крашу не для того, чтоб кого-то закадрить! Я не могу ненакрашеная выйти из дома! ─ терпеливо говорит она и при этом думает, что это звучит наивно, это не на том уровне, на каком нужно говорить им между собой. Она пишет серьёзные статьи, встречается в парламенте с политиками от партий любого толка ─ националистами, коммунистами, фашистами. Там её речь кажется умнее и продуманнее. С мужем она говорит, как с глухим, ─ чётко, громко, простыми фразами!

При этом она умирает от любви к нему. И терпеливо принимает все его ревнивые выпады, пытаясь каждый раз объяснить их беспочвенность. Она горит на этом медленном огне уже третий год, понимая, что жить так всегда невозможно. Однажды после очередной ссоры, когда она сидела в пустом кабинете в Доме Прессы и пыталась писать свой материал, вдруг позвонил муж и сказал, что больше не может жить без неё. Через две минуты она была уже внизу на остановке.

В переполненном троллейбусе она ощутила внезапный прилив любви ко всем людям ─ всех ей стало отчего-то так жалко, что даже в носу защипало. Все люди, окружавшие её в тот миг, показались ей обездоленными, несогретыми, не любимыми никем. Их уставшие лица говорили о безнадёжности всех человеческих усилий обрести чью-то любовь. А она была любима… В толчее пассажиров она считала минуты до встречи с ним в его пыльной мастерской в центре города, и вдруг в её голове пронеслось ясное воспоминание ─ точно так же она спешила к нему месяца три назад после ссоры, и примирение тогда было таким полным, что, казалось, больше им уже просто не о чем было спорить. Но вскоре они опять поссорились и вот опять она спешила к нему в мастерскую для полного примирения.

«Значит, это повторится ещё не раз!» ─ как будто ужалила её мысль. ─ «А может ему нравится жить на таком адреналине?» ─ и это открытие поселилось в ней первой бабьей мудрой усталостью.

Он паковал холсты, она помогала ему обвязывать их верёвочкой, но он отбирал картины у неё и делал эту же операцию точнее. Она не могла отвести взгляда от его небольших умных рук. Она любовалась и его руками, и его жестами ─ особенно, когда он курил. Когда она смотрела, как он прищуривается, разговаривает, курит, смеётся, она растворялась в нём и даже дышать начинала реже. Он невысокий складный, с длинными волосами, и бородой, которая доводит до слёз его бабушку.

– Вадик, сбрей бороду! ─ умоляет худенькая старушка, и гладит высохшей морщинистой рукой его по плечу, чтоб не разозлить.

– Бабуля, отстань! ─ мягко ворчит её внук, и если в голосе его слышится нетерпение, бабушка отступает.

Если нет, она ещё немного уговаривает его, и между ними обычно происходит при этом такой обмен понимания и любви, что Таня немного ревнует, чувствуя себя лишней в этой пьесе.

На прощанье на вокзале она чуть не заплакала. А он поцеловал её крепко, и глядя в глаза, попросил:

– Танька, обещай мне не ходить в редакцию эти шесть дней. Можешь это сделать для меня?

Она ─ как под гипнозом ─ пообещала:

– Ok, я буду дома, я заболею.

Вернувшись с вокзала, Таня закрылась дома на шесть дней. Перед этим она накупила хлеба и сигарет и позвонила редактору газеты, предупредить, что заболела. Редактор уже как-то и так криво смотрел на неё в последнее время, а в этот раз и вообще говорил очень с ней холодно.

«Ну и хрен с ним! Мне всё равно,» ─ успокоила себя она. – «Я и вправду себя как то неважно чувствую!»

Она смотрела телевизор, курила, пыталась звонить подругам, но все были на работе.

Таня достала из кладовки вязальную машину «Северянка», которую он купил ей несколько месяцев назад. У него ─ её мужа ─ была мечта: жена-домохозяйка. А она, чувствуя свою вину перед ним, всегда скучала дома. Ей было мало кухонных дел, она была отзывчива к чужим проблемам ─ факультет журналистики МГУ приучил к некоторой социальности ─ и ей постоянно нужно что-то делать для людей ─ помогать сирым и убогим, разоблачать каких-нибудь мерзавцев.

– Просто так жить и жрать я не могу! – однажды кричала она ему на какой-то пьяной вечерине, приняв грамм двести дорогого коньяку. Вечеринка эта проходила в Академии Художеств, и Вадим, глядя, какими глазами провожают его жену студенты и преподаватели, поклялся никогда больше не приводить сюда свою жену. А она ничего особенного не заметила. Видела только его. Даже когда разговаривала с другими.

Он был гениальным художником ─ и в этой прибалтийской республике, куда она приехала из Москвы из-за него ─ ей часто говорили о его необыкновенном таланте колориста, и ей это причиняло боль. То ли она понимала, что его предназначение выше, чем её байки для республиканской ежедневной газеты, то ли боялась, что не справится с этой исторической ролью жены гения?

Она решила связать ему джемпер. Закрывшись, как в тюрьме, в собственном доме, установила вязальную машину, смазала её маслом и принялась перематывать шерсть из мотков в клубки. Электрическая перемотка на машине не работала, ей пришлось перематывать вручную. Для этого подошли ножки маленькой табуретки, на которой она растянула моток.

Разматывая шерсть, она вспомнила кадр из фильма по повести Тургенева «Первая любовь»: там барышня мотала клубки с помощью своих многочисленных поклонников.

Какая-то обида пронеслась было в воздухе, потому что Таня была тоже красива ─ это ей говорили те, у кого она брала интервью, режиссёр с киностудии, пожилой усталый человек, который недавно поработал с известной красавицей киноактрисой, сказал, что Таня в кадре смотрелась бы лучше. И его редакторша ─ мудрая пожилая еврейка ─ тоже сказала, что Таня очень красивая, что она должна была бы стать актрисой, а не журналисткой. В университете её снимал известный фоторепортёр, чтобы продать её лицо в какой-то модный журнал, но Вадим это дело запретил строго-настрого. Сам он не рисовал её, но его профессор заметил, что во всех портретах, которые делает Вадим, видно лицо Тани.

– У этой барышни не было Вадьки! ─ развеяла свою обиду Таня.

Вот он как раз и звонит:

– Милая, как ты? ─ Боже, какой любимый голос!

Она тут же зарядилась от него энергией на десять таких клубков!

– Ты доехал? ─ слова простые, а её голос звенит и искрится.

– Ты дома?

– Да!

– Я проверю ещё попозже!

«Я свяжу ему самый красивый джемпер на свете,» ─ решила Таня. Она открыла альбомы с его любимым Босхом, Брейгелем, малыми голландцами, выбирая цвета и композиции, которые ему обязательно понравятся.

Жухловатые тона ─ красный, жёлтый, зелёный в полоску и разбавлю серым, чтоб не было так разноцветно ─ в конце концов решила она. Все цвета у неё были, кроме жухлого зелёного.

Пришлось распустить свой свитер, который она связала ещё в Москве по выкройке из «Бурды Моден».

Вся эта суета с нитками затянулась до вечера, Таня легла спать поздно, поговорив ещё раз с мужем, позвонившим около одиннадцати ночи.

Серое утро балтийской зимы застало её за работой ─ времени было не так уж много.

Конечно, для какой-нибудь там опытной вязальщицы связать один джемпер на машине ─ это дело одно. А для неё ─ читающей по инструкции метод соединения вязальных петель на машине «Северянка» ─ это уж совсем другое дело. Если вспомнить мамину поговорку, что у нашей Тани руки не из того места выросли, то оставшихся пять дней на самый красивый джемпер, это рискованно. Можно просто не успеть!

Она вязала, вязала, иногда снимала, перевязывала, придумывала новое, например, петли для трёх пуговиц на широкой планке впереди у кругло-вывязанного горла. Так и прошёл день, ознаменованный телефонными звонками мужа и редакторши отдела социальных проблем, Натальи Севидовой.

– Ты скоро выйдешь? ─ спросила Наталья.

– А что?

– Есть интересная командировка ─ это по твоему материалу о монархистах. У них съезд в Москве намечается, редколлегия решила послать тебя.

– Когда? ─ загорелась Таня.

– Послезавтра съезд, а завтра вечером нужно выезжать.

– Я не могу, ─ после паузы ответила Таня.

Положив трубку, она схватилась за вязание с такой горячностью, что порвала сразу несколько петель кареткой.

Разбираясь, поняла, что устала, включила телевизор. По российским новостям передавали про готовящийся съезд монархической партии^1. Мелькнуло в кадре несколько знакомых лиц. Два месяца назад она привезла из Москвы интервью с председателем этой партии Энгельгардтом-Юрковым. Материал был перепечатан несколькими центральными изданиями и зарубежным «Русским cловом». Поэтому Таня стала специалистом по монархистам, а заодно и другим неформальным партиям, в своей газете.

Ей очень хотелось поехать, опять впасть в этот сюрреализм прославления принципов монархического правления молодыми агрессивными монархистами! Хотелось вдохнуть другой жизни и рассказать о ней так вкусно, чтоб местные домохозяйки забыли о своих делах и побежали бы звонить друг другу, чтоб говорить: «К чему печатать такие статьи?»

«Ну нет, хватит,» ─ она выключила телевизор, и принялась вязать джемпер для своего любимого мальчика, мужа, художника. Приговаривая так, она выбросила из головы монархистов, и редакцию, и свои успехи, и свою красоту. Да и зачем ей всё это, если его рядом нет?

– Танька, это я!

– Как ты там?

– Соскучился!

Ожидая от неё такого же ответа, он напоролся на вопрос:

– А картины продаются?

– А ты?

– Что «ты»?

– Ты соскучилась?

– А картины продаются? ─ упрямилась почему-то она.

– Тебя что, заперло сказать, что соскучилась?

Она рассмеялась, а он ещё ворчал минуты две в трубку, что звонит ей, а она не может нормально поговорить с ним.

Весь третий, четвёртый, пятый день она вязала. Болела спина, заслезились глаза, она как-то отупела. Просто гоняла каретку и считала ряды. В каждой полосе по двенадцать рядов. Если ошибёшься, придётся распускать. В нормальной машине это должен делать счётчик, а в её «Северянке» этот прибор не работал.

На шестой день она отпарила утюгом отдельные детали ─ спинку, перед и рукава, и начала сшивать их специальной иглой. Закончила только после обеда.

А нужно было ещё убрать весь дом ─ разноцветные нитки валялись даже на кухне. Уже вечером она заглянула в зеркало и увидела своё бледное уставшее лицо с красными глазами. Она подурнела от этих шести дней взаперти.

Вадим приехал утренним поездом, она встретила его на вокзале, они отправились сначала в мастерскую, где он распаковал новые кисти, краски, холсты, рамки, что привёз из Питера.

Пообедав в ресторане, пошли домой. Таня, едва вошли в квартиру, сказала:

– Я приготовила тебе подарок!

Она принесла джемпер, но он, едва посмотрев на него, уже потянулся к ней соскучившимися руками, губами.

– Потом посмотрю!

Потом посмотрел, примерил даже на голое тело.

– Посмотри, какой сатир с волосатыми ногами! ─ прохаживался перед ней Вадим в новом джемпере, вызывая игривый Танин смех.

Таня знала эту его манеру говорить о человеческом теле ─ даже о своём ─ отстранённо. Сначала это казалось ей цинизмом, потом она привыкла. И сама рассуждала иногда у его этюда с «обнажёнкой» ─ так художники называют обнажённую натуру: «Какой тяжёлый зад у этой натурщицы. Она некрасивая».

– Тань, ну что за оценка ─ «красивая-не-красивая»! Это же не модель для подиума, ─ отзывался из глубины мастерской муж. ─ Это рожавшая сильная женщина. Вот посмотри, ─ он подходил к своей работе и мерил пальцами пропорции тела изображённой им же самим натурщицы. ─ Крепкие тяжеловатые ягодицы, бёдра такие же ─ широковатые, непропорциональные на первый взгляд. Ноги крепкие, вынашивать ребёнка легко таким бабам. Вот кого она мне напоминает: каменную скифскую бабу ─ символ плодородия и материнства. Они умели вынашивать и рожать детей без акушерок и роддомов. И делали это как бы между прочим, часто и всю жизнь. Иначе скифы бы не выжили в постоянных войнах. Поэтому и понастроили памятников этим бабам по степям.

– А, действительно, мужчинам-скифам нет ни одного памятника! ─ восклицала Таня.

– Ой, да ладно вам! ─ спохватывался Вадим. ─ Вы бабы ─ всё равно пустота, вам нужно только рожать. А у нас ─ мужиков ─ есть жезла жизни. Вот такая смешная вроде форма ─ трубка. А в ней заключён секрет жизни, ─ ёрничая, но при этом серьёзно говорил он. В таком же отстранённом тоне, как о чужом теле, рассуждал о величии своей «жезлы жизни», о целесообразности и продуманности места «жезлы» на мужском теле. Дурачась, закутывал жезлу в бороду, призывал представить себя оскоплённым и, горячась, утверждал, что вся Танина любовь исчезла бы без следа, не будь у него этой самой жезлы жизни.

– Нет, не исчезла бы! Моя любовь не совсем уж ниже пояса, ─ злилась Таня. Но представить мужа без «жезлы жизни» не бралась.

– Да хватит врать, ─ не слушал он её, ─ пока моя жезла со мной, и ты со мной. Знаю я тебя.

Потом он снял джемпер. И больше уже почему-то никогда в жизни не надел его. Хотя сказал, что красиво получилось. Да и она видеть не могла этот джемпер. Тошнило её от него. И от «Северянки» тоже. Сразу вспоминались те шесть дней добровольного заточения.

Через год она разбирала шкаф, нашла джемпер и решила подарить его одному хорошему человеку ─ другу семьи, энтузиасту, пушкинисту. Пушкинист обрадовался, и однажды Таня увидела его в этом самом джемпере по телевизору.

А с Вадимом они разошлись года через два. Таня ушла.

2007. Париж

1 Речь идёт о «Православной конституционно-монархической партии России (ПКМПР)» и о «Союзе ревнителей памяти императора Николая II».

Моя русская няня

Рассказ Элизы Шарер

Я – француженка, родилась в Париже. Отец мой был инженером, хорошим специалистом, и поэтому в конце 30-х годов его пригласили в Америку на работу в одну крупную промышленную компанию. Вот так получилось, что мы пережили Вторую мировую войну за океаном, – нам повезло, что мы не видели нацистов на улицах Парижа.

В 1945 году папе предлагали продлить контракт в США, но он отказался, потому что война заканчивалась и родители мечтали поскорее вернуться во Францию. Мы приехали в Париж в июне 1945 года. Все военные годы наша парижская квартира простояла закрытой, и родители нашли её непригодной для жизни. Они решили провести капитальный ремонт. Папа сам сделал чертежи, составил смету, нашёл рабочих, мама активно ему помогала. Встал вопрос: что делать со мной, десятилетним ребёнком, на время ремонта? Решено было отправить меня под присмотром няни в наше сельское поместье в Бордо.

Мама принялась искать няню. Она хотела найти надёжную и образованную женщину, но на собеседования приходили в основном испуганные беженки из Восточной Европы, по разным причинам не желавшие возвращаться на родину. Гувернантки-француженки ехать в Бордо на два с половиной месяца не соглашались. Поиск затягивался.

– Они все, как одна, безграмотны! – сетовала мама. Согласно её плану, няня должна была все лето натаскивать меня по французской грамматике. Наконец однажды, когда я копала траншею в куче строительного мусора посреди разрушенной гостиной, мама подозвала меня и представила молодую девушку:

– Элиза, это твоя няня. Мадемуазель Анна Полякова.

Я сразу почувствовала какой-то удивительный медовый запах от её одежды. Ани была очень красивой девушкой. Особенно хороши были её глаза – даже не голубые, а по-настоящему синие. Их взгляд притягивал так, что на её лицо постоянно хотелось смотреть. Когда наш поезд на пути в Бордо проверял военный патруль, я, наблюдательная, как все десятилетние французские девочки, подметила, с каким восхищением оглянулся на неё молодой офицер…

Приехав, мы нашли поместье в ужасном состоянии. Во время войны там укрывались какие-то беженцы, которые не берегли своего временного пристанища. Мы долго и трудно открывали проржавелый замок, а, войдя, поняли, что не нужно было так трудиться: огромные окна, выходившие в сад, были разбиты – мы могли бы спокойно влезть через них. Темнело, моя няня была растеряна, а я чуть не плакала при мысли, что в этом страшном пустом разорённом доме нам придётся прожить целых два месяца. Электричества не было, водопровод не работал.

Мы сели на уцелевшие стулья и молча посмотрели друг на друга.

– Я вас очень прошу, Ани, давайте вернёмся в Париж! – взмолилась я.

Она ответила мне известной русской пословицей, которую я уже не помню дословно, но её смысл был в том, что лучше подумать утром, а не вечером. Затем она пошла к соседям, принесла воды, свечей, мы умылись, приготовились ко сну…

Спали на чердаке, забаррикадировав двери от вторжения ночных воров. Эти подробности, наверное, уже мало кому интересны, но я всё так хорошо помню! И сейчас мне кажется почти прекрасным запах мышей, пропитавший стены нашего чердака, – ведь это было моё детство… Моё детство…

Ани разбудила меня рано. Приготовила завтрак. Она нашла стекольщика, который уже пришёл чинить окна. Несмотря на все наши бытовые проблемы, Ани в первый же день провела для меня урок русской литературы. Она прочитала мне рассказ Толстого «Лев и собачка». О, я его очень хорошо поняла, потому что, уезжая из Америки, мы оставили на попечении соседей нашу собаку, скучая по которой, я даже плакала иногда. Заплакала я и на уроке, представив, что нашего доверчивого Чарли отведут в Нью-Йоркский зоопарк, в клетку со львом.

Ани не стала меня утешать. Она смотрела с улыбкой и говорила, что это хорошо, что я плачу. Я на неё обиделась. Почувствовала себя страшно одинокой и никому не нужной. Родители меня не любят, думала я. Они отправили меня в деревню! С такой холодной и жестокой русской! А сами сейчас, наверное, ужинают в ресторане или пошли в синема…

Сейчас-то я понимаю, как было трудно Ани – молоденькой девушке, оставившей ради куска хлеба свою семью, друзей и приехавшей с чужим капризным ребёнком в незнакомую местность. Но тогда я была уверена, что самые главные трудности пали на меня.

Я капризничала, отказывалась принимать душ и требовала горячей ванны, плакала, что нет электричества, была недовольна, что молоко пахнет коровой. В общем, как я понимаю сейчас, от неё требовалось много терпения и сил, чтобы оставаться ровной, приветливой, доброжелательной. Чтобы согревать мне молоко по утрам, читать книги, проверять диктанты, рассказывать интересные поучительные истории, играть со мной в мяч, ходить на прогулки, всячески развлекать меня и организовывать мой день.

Мне запомнилось, как однажды шёл дождь и мы разговаривали на террасе. Ани всегда слушала меня серьёзно и внимательно, какие бы глупые вещи я ни говорила. На этот раз я рассказала ей, что в Америке у меня остался дружок, который обещал писать мне письма и за которого я выйду замуж, когда вырасту. Она не отмахнулась от меня, как мама, а сразу поверила, что это возможно. Спросила, как его зовут, и с интересом рассмотрела его фотографию, которую я привезла с собой. Даже поинтересовалась, где мы будем жить – в США или в Европе?

Как я потом узнала, её жених – тоже русский – погиб во время войны в концлагере, поэтому Ани носила по нему траур. Какой был удивительный обычай – в те времена многие женщины, становясь вдовами, одевались в чёрное. Иногда я чувствовала тот самый приятный медовый аромат от её одежды, который уловила, когда увидела её в Париже впервые. Однажды я спросила, что это за духи.

– У меня нет духов, – ответила Ани.

– А чем же от вас так приятно пахнет?

– Это свечи, – догадалась она и достала из своего старого потёртого саквояжа связку жёлтых свечей. Я понюхала их и согласилась, что это тот же самый запах.

– А зачем тогда в первый вечер вы пошли за свечами к соседям, если у вас они были? – удивилась я.

– Их нельзя жечь просто так. Это церковные свечи, их зажигают перед иконами.

– Вы верите в Бога?

– Да.

И она, помолчав немного, рассказала мне, что после гибели жениха очень тосковала. Его сожгли в печи концлагеря, и вот Ани, бедная, всё представляла себе, как он задыхается там в дыму. Она перестала есть, выходить на улицу, разговаривать с людьми.

– Но однажды я увидела сон, – рассказывала она. – Такое прекрасное зелёное, цветущее пространство у какого-то незнакомого озера. И там на берегу я увидела его. Он сидел спиной ко мне и не хотел поворачиваться, не хотел разговаривать… А я ещё принесла булочки с шоколадом и пыталась его накормить. И какой-то светящийся, очень красивый человек – наверное, это был Ангел, – объяснил мне, что мой жених очень страдает. Что моя тоска мучает его, и он не может быть спокойным и счастливым. Он любит меня даже сильнее, чем на земле, но на небе ему хорошо. После этого сна я проснулась утешённая. И постепенно начала чувствовать, что силы к жизни возвращаются ко мне.

– А как вы с ним познакомились? – заинтересовалась я.

– С женихом? – чуть наивно спросила она. – Мы с ним вместе выросли. Наши родители вместе эмигрировали в Париж в 1920 году.

– Он был красив?

Она достала из своего бумажника и показала мне фотографию, где рядом с ней – празднично одетой и весёлой – стоял высокий молодой парень.

– Как его звали?

– Сергей.

– И вы больше никого не сможете полюбить так, как его?

– Нет… – серьёзно ответила она.

Я слушала её молитвы на ночь и постепенно научилась среди многих имён разбирать своё – Елизавета: она молилась и обо мне. В августе мы вернулись в Париж. А осенью Ани ушла в православный монастырь под Парижем.

Мои родители всегда были равнодушны к религии, муж тоже был атеистом. Я прожила неплохую жизнь. У меня была хорошая семья, мы много путешествовали, но сейчас дети выросли, живут отдельно, муж умер. Теперь у меня много свободного времени, и всё чаще я размышляю о том, что со мной будет, когда я умру. Все пожилые люди много размышляют над подобными вопросами.

Может быть, Бога нет, и тогда меня просто не будет. А вдруг Он есть, а я всю жизнь не хотела узнать о Нём? Может быть, глупо считать, будто нам всё известно, и не замечать многих вещей, напоминающих о существовании другой жизни? Думая об этом, я начала читать религиозные книги, нашла православную церковь.

Но самым сильным свидетельством присутствия Бога для меня была жизнь моей няни. Как вам объяснить?.. После войны общество как будто сошло с ума. Люди хотели забыть о страшной войне, о смерти, ранах и о мучениях. Все хотели наслаждаться жизнью, радоваться, любить. Все-все без исключения хотели любить и быть любимыми. Ради этого многие готовы были переступить любые заповеди, разорвать все связи. Это трудно было осудить – желание радоваться жизни.

Ани тогда был всего двадцать один год, и она была очень красива. Мужчины, которые в послевоенные времена были слишком избалованы женским вниманием, смотрели на неё с нескрываемым интересом. Но она не захотела этих нормальных человеческих радостей: любви, семьи, детей. Отказалась от всего, что для каждой молоденькой девушки её возраста составляет смысл жизни. И при этом не стала несчастной или грустной. Она была какой-то изнутри радостной. Значит, у неё была ещё большая радость, чем наслаждение жизнью здесь. Это я поняла со временем.

Несколько лет назад я крестилась в православной церкви. Знаю, это произошло благодаря молитвам моей няни. Русской женщины по имени Анна.

2008. Париж

Вам не холодно, мадам?

Рассказ

Через прорезь в коробке к ней наклонилась голова:

– Вам не холодно, мадам?

Приподнявшись, с достоинством человека, в дом которого зашли незнакомые люди и просят разрешения позвонить по телефону в Африку, она ответила:

– Нет.

– Вы уверены? – добродушно продолжал толстяк-полицейский.

– Я прекрасно себя чувствую, – она посильнее натянула на себя спальник и старое пальто, давая понять, что её терпение исчерпано.

Полицейский пожал плечами и оставил её в покое.

Оставшись одна, она закрыла глаза, пытаясь восстановить состояние безмятежности и покоя, нарушенное полицейским, проявившим по долгу службы заботу о ней. У неё получилось не сразу – она опять начала качаться во времени.

Бабушка утром выглянула в окно и сказала: «Снегу-то навалило!» Она сразу же вскакивает и торопится одеваться. На улице ещё никого нет: воскресное утро. Не теряя времени, она начинает строить снежную бабу. Чего-то не хватает, приходится бежать домой, там бабушка выдаёт ей сморщенные старые картофелины и вялую морковину. Когда она выбегает на улицу, видит картину: мальчишки из соседнего дома, с которыми она враждует, разбивают ногами её бабу, которая так и остаётся в её памяти безликой. Она плачет, с громким криком бежит домой, где бабушка, испугавшись её воплей и причитаний, думает невесть что. Узнав, что дело всего лишь в разрушенной снежной бабе, бабушка ругает её, полоумную.

Рядом кто-то заспорил на быстром незнакомом наречии. Она пыталась переждать, но спор перешёл в ссору. Из чувства самосохранения, которое руководило её поступками помимо воли, она устало выбралась из-под своих одеял и коробок. Три алжирца спорили из-за места со старым французом, пригревшимся около канализационного люка. Старик в вязаном женском берете хитро улыбался и не собирался трогаться с нагретого местечка. Алжирцы орали на него и разбирались между собой. Устав от этого шума, она забралась в свою нору, заткнула уши, начала вспоминать и заснула.

В школе учительница литературы не любит учительницу по математике. Катя обожает поэзию, но математичка ревнует. Она приглашает к себе в гости Катю и её подругу, и, разливая вкусный индийский чай по прелестным сервизным чашкам, рассказывает о том, что литераторша даже не утруждает себя подготовкой к урокам, а просто создаёт себе дешёвую популярность. Разговор касается будущего, математичка предсказывает Кате столичный инженерный институт. Катя, вернувшись домой, плачет. Ей почему-то плохо, и не хочется идти в школу. Но в её семье нет слов «не хочется», – как повторяет иногда мама.

Проснулась ночью, было совсем тихо. Даже автомобили не ездили по соседней рю Риволи. В этой благословенной тишине, которая спускается на огромный город только глубокой ночью, когда даже проститутки уходят с тротуаров, она начала вспоминать встречу с Робертом.

Она училась на втором курсе. Того самого столичного инженерного вуза, который напророчила ей математичка. Перед ноябрьскими праздниками на доске у деканата вывесили объявление: «Приглашаем на встречу с французскими коммунистами, гостями нашего института. Явка строго обязательна».

Французских коммунистов было трое. Один из них – негр. Катя впервые увидела французов, внимательно рассматривая их движения, жесты, почти не слушая переводчика, пытаясь понять, что за нация такая – французы.

Роберту было тогда тридцать лет. Он был подвижен, худ, бледен на лицо. Он в неё тогда сильно влюбился. С первого взгляда. Эта история уже отделилась от их дальнейшей жизни, от измен, развода, судов и адвокатов, и доставляла ей удовольствие, как хороший фильм, в котором она играет главную роль.

Преподавательница французского, стуча каблуками, преподнесла гостям цветы. Роберт поцеловал ей ручку. Она засмущалась.

Катя в узком коридоре возле Коммунистической аудитории наткнулась на компанию: французы с переводчиком, декан, француженка с англичанкой. Студенты вежливо обтекали их, а она не заметила, пошла прямо на них, и наткнулась на Роберта.

– О, пардон! – воскликнул он, оборачиваясь. И увидел, и засмотрелся в её глаза. И влюбился сразу, как потом говорил.

Француженка начала что-то быстро говорить ему; Катя ушла.

Вдруг издалека завыла сирена спасательной машины. Она вздрогнула, как от физической боли. Как она устала от шума! Да дайте же немного тишины! Уже несколько раз за эту ночь её отрывают! Она ведь знает, как нужно вспоминать – надо погружаться, как будто не знаешь, что впереди. Но теперь её прервали, а это трудно – войти снова. Не всегда получается.

Она почувствовала, что ей нужно по нужде. Села на своём насесте из тряпья, почесала голову. Всё спало, но уже угадывался скорый рассвет. Она выбралась, встала с трудом, ругаясь то по-русски, то по-французски, заглянула в подворотню, но там сегодня всё было занято спящими. Тогда она подошла к витрине кафе, поковырявшись в завязках и застёжках замёрзшими руками, с удовольствием помочилась на витрину, далеко отставив задницу.

– Вот вам! Чище будет! – крикнула сипло.

Спать уже не хотелось. Прибрав своё лежбище, закрыв его коробками, она побрела на бульвар, села на стылую лавку и опять начала вспоминать, уставившись немигающими глазами прямо перед собой.

Про Роберта уже не хотелось. Вспоминала, как уезжала во Францию. Мать плакала, младший брат радовался, отец… она уже не помнила, что говорил отец. А бабушка благословила:

– Если полюбила его, езжай.

Она тогда уже еле-еле ходила по квартире, перехватываясь за подлокотники кресел.

Катя была беременна, когда ей сообщили, что бабушка умерла. И сейчас она вытерла слезы, вспомнив, как прочитала эту телеграмму. Через неделю, кажется, она и родила. Максима, мальчика, красненького и орущего. Она не знала, что с ним делать, боялась переодевать и купать.

Про Максима она не вспоминала уже давно. Просто не разрешала себе вспоминать. Помнила, конечно, но не так. Не входила.

Вспомнила, как кормила его грудью, как он засыпал, причмокивая, разомлевший. Последний раз она видела его у дома, когда Роберт привёз покупки и оставил пакеты вместе с Максимом у подъезда, отведя машину в гараж. Максиму было тогда лет десять. Она, затосковав, подкарауливала его несколько дней, крутясь возле их дома. Увидев его, не подошла – он был уже совсем не тот. Худой, вытянувшийся мальчишка, он нетерпеливо дёргал ногой, поддерживая пакеты с продуктами. Как только она начала узнавать его, наглядевшись из-за подстриженного кустарника, пришёл Роберт, и они вошли в подъезд.

Рассвело. Она очнулась, почувствовав, что совсем замёрзла. Уже вовсю разъезжали автомобили и спешили к метро люди. Она встала и пошла к автобусной остановке. В салоне, несмотря на толкучку, рядом с ней никто не сел. На площади Согласия она вышла и через несколько кварталов вошла в полуподвальное помещение – бесплатную столовую Армии де Салют. Там ещё почти никого не было. Она получила свою пайку, съела, совсем не утруждаясь почувствовать вкус еды. А чай, горячий и сладкий, выпила с удовольствием. Ещё бы попросила, но эта раздатчица-арабка никогда добавки не даёт.

На выходе полная улыбающаяся женщина дала ей какую-то бумажку. Она равнодушно взяла её и уже на улице прочитала: «Если вы в беде, приходите к нам: мы расскажем вам о Том, Кто любит вас всегда. Бесплатный обед». «Бесплатный обед» – автоматически отметив эти слова, она спрятала бумажку с адресом и пошла на вокзал посидеть в тепле. Там она смотрела на пассажиров, на всю эту вокзальную суету, и время до обеда пролетело быстро. Пассажиры не обращали внимания на обычную клошарку, и ей было комфортно там.

Приближаясь к адресу, указанному в приглашении, она прошла мимо дома, в котором жил и творил тот, кто придумал название «экзистенциализм». Нет Бога, нет смысла. Только темнота бессмысленного существования, в которой мерзнёт одинокое человеческое существо.

В небольшом зале с распятием на кафедре было уже много людей. На кафедру вышли две женщины и стали петь тонкими голосами. В слова она не вслушивалась, чуть не заснув в тепле. Потом другая женщина начала читать Библию и рассказывать о Христе. Ей стало скучно. Все эти рассказы она уже слышала. Женщина на кафедре начала всхлипывать. Вторая подбежала и подала ей носовой платок.

Ей вдруг стало невыносимо оставаться здесь. Поднявшись, она пошла к выходу. Но там её остановили: «Не покидайте нас, мы любим вас!» Посмотрев в эти сытые и довольные лица, она вдруг резко толкнула в плечо одну из ласковых женщин, да так, что все обернулись на крик и треск стульев, принявших грузноватое тело милосердной дамы, и вышла на улицу.

Из-за этого собрания она пропустила время обеда в Армии де Салют, пришлось отправляться на овощной склад. Новенький, широкоплечий румяный мужчина, расталкивая толпу, налетевшую на ящики с мандаринами, матерился по-русски. Хохол – поняла она по акценту.

– Ну шо вы за люди! Пропустите, устрицы, подвиньтесь!

Когда он приблизился к ней, выбиравшей среди гнилья крепкие мандарины, она сказала ему:

– Пшёл на хер!

Он выпучил глаза. Опомнившись через секунду, пошёл на неё нахрапом:

– Ах ты, старая блядь! Ды я тебя щас урою!

Она посмотрела на него спокойно и твёрдо. Он сник.

Вечером, укладываясь на ночлег, она подумала, что сегодня будет вспоминать свою школу, свою подругу Наташку и ещё кое-что из детства. Сколько прошло лет с тех пор, как она живёт так, она не знала. Не помнила даже точно, сколько лет Максиму – двадцать восемь или тридцать?

2012. Париж

Крабы в тумане

Рассказ

Выйдя из ворот клуба, Даниела закурила мужским жестом и тут же, спохватившись, приняла изломанную позу ― она понимала, что если он не выйдет за ней, то больше она его никогда не увидит.

Ну что ж я такая глупая девушка! ― эта привычная аффирмация придала ей куража, но он всё не показывался из «Папийон де ля нуи».

Она медленно пошла к стоянке. От раскалённого асфальта тянуло жаром, а её ноги просились прямо в стакан мартини со льдом: шпильки в жару ― это мука. Силой воли Даниела прекратила поток жалоб от своих припухших нижних конечностей, резонно, с нажимом спросив себя: «А как же иначе?»

Сев в машину, она скривила рот самой себе в зеркало ― «А я ведь была уверена…» Перебирая в памяти все знаки, пророчившие перспективное ухаживание, она резко взяла с места, взвизгнув покрышками.

Странный, незнакомый сигнал мобильника вдруг раздался в салоне.

Даниeла, резко тормознув на красный, не понимая ещё, в чем дело, взяла с сиденья телефон и ответила жёстко:

– Да!

– Мадам, ― вкрадчивый голос с акцентом прошептал ей в ухо те слова, которые она и ждала от него, ― не хотели бы вы продолжить наш вечер?

– Давайте продолжим его завтра, сегодня я уже подъезжаю к моему дому.

– Завтра я уезжаю из Парижа.

– Встретимся, когда приедете в следующий раз, ― не сдавалась Даниела.

Мужчина засмеялся и прекратил разговор.

– Ни фига себе ― даже телефон подсунули в салон! ― громко расхохоталась она.

У освещённого подъезда стояли два пикапа. Два громадных телохранителя, которых она сразу же узнала, прохаживались возле входной двери.

Даниела, тормознув, опустила стекло.

– Вы ко мне?

– Да, мадам, ― с сильным восточным акцентом ответил один.

Второй, не понимая о чём речь, со значением наблюдал за этими переговорами.

– Вы ― собирать вещь и ехать с нами!

– Никуда я с вами не поеду, мы ни о чём ещё не договорились!

– Ехать! ― первый сделал знак второму, и тот фыркнул ей в лицо из баллончика.

* * *

И зачем нужно было это делать? Я бы и так приехала, ― сказала Даниела ему за завтраком на корабле, прикладывая руку ко лбу. ― У меня теперь вот голова болит!

– Это не от этого, ― улыбнулся он ей неотразимо, показав сквозь чувственные губы и прекрасные зубы («Ах, какой мужчина!»). ― Ты слишком много выпила аперитива вчера вечером в клубе.

И, беря её руку в свою, удивился:

– Какая у тебя крупная рука, почти как у мужчин.

Даниела отмахнулась:

– А рост у мужчин почти как у меня.

– Ты действительно высокая, крупная женщина. Как верблюдица ― чуть угловатая и чувственная.

Море плескалось в борт, свежий ветер приносил с собой обещание всевозможных радостей бытия, она задумалась ― что это за уверенность в праве определять поступки другого человека? Для неё было очевидно, что этот месье ― баловень судьбы, из тех, кого называют сильными мира сего, но для такой свободы обращения одного богатства не достаточно ― она встречалась в своей жизни с богачами из разных стран ― и почти всегда те чуть заметно старались преувеличить свой светский опыт перед ухищрённой и эффектной парижанкой.

– Ты ― арабский шейх? ― после долгой паузы спросила она.

Он, задумавшись, смотрел на море.

Ты ― арабский шейх…

Да она же знала это, ещё когда он только вошёл в «Папийон де ля нуи» в сопровождении телохранителей ― вошёл, как будто оказывая честь клубу и людишкам, крутившимся там от скуки; она тотчас унюхала его ауру уверенности, богатства и власти над простыми смертными, данной ему от рождения. Она сразу же сказала себе: «ЭТО ― ШЕЙХ!»

Он молчал.

Она решила покапризничать перед шейхом ― это поднимало её самооценку.

Надув губы, она шлёпнула его по руке:

– Ну и куда ты меня везёшь на этом корыте?

– Ну, а зачем тебе знать, куда мы едем?

– Ни фига себе! Я ж не швабра для мытья туалетов ― мне нужно знать, куда и зачем ты меня похитил!

– Ну, а если ты узнаешь, что тебя похитили для гарема?

– Какого ещё гарема?! ― некрасиво взвизгнула Даниела. ― Я же ненавижу баб, завистливых и глупых! У меня начинается клаустрофобия в их обществе! А в гареме они сидят, помыв голову, расчёсываются и считают, сколько раз переспал с ними их владыка. На хрен мне это надо! Я не поеду в гарем, я хочу домой, в Париж, поворачивай обратно!

Он любовался на её якобы искреннее возмущение и хохотал.

– Я же не собираюсь жениться на тебе ― парижской проститутке ― что ты подумала! ― В конце концов ему надоели её прокуренные вопли. ― Поживёшь в моём гареме, сколько я захочу ― потом отправляйся домой.

– Сколько ты мне заплатишь?

– Посмотрим.

Даниела задумалась: такого с ней ещё не случалось, сколько можно с него стрясти?

– Я вообще-то беру за ночь пятьсот, ― преувеличила проститутка.

– О'кей! ― ему уже надоело с ней говорить о делах.

Но ей мало было просто «о`кей».

– Может, заключим контракт?

– Замолчи, не порти завтрак своей жадностью.

– Нет, мне нужен контракт, ― настаивала Даниела, и её руки от волнения вспотели.

Он сделал знак рукой, и к ним тут же приблизился телохранитель.

– Если ты ещё заикнёшься о деньгах, он отвезёт тебя домой, в твой любимый Париж.

– На чём? – удивилась Даниела.

– На катере, а потом на самолёте, ма шери.

Она, замолчав, начала ковырять креветки.

В конце молчаливого завтрака она лишь заикнулась недовольно:

– Вся моя одежда и обувь остались дома…

– Напиши свои размеры, мои люди купят тебе всё необходимое.

Но на это Даниела согласиться не могла:

– Я куплю всё сама! И притом самого лучшего качества! Раз я еду в гарем!

* * *

У неё были причины настоять на своём ― только она сама должна была выбирать, примерять, решать, подходит ли ей тот или иной топ, юбка или туфли ― дело не в капризах: Даниела была вовсе не капризной, и вовсе уж не такой избалованной, как она изображала себя перед Шейхом ― парижанки довольно прагматичны и сдержанны наедине с зеркалом в примерочной. Дело было в том, что её тело имело множество удивительных характеристик, на которые и обратил внимание шейх, взяв её за руку. Её локти, запястья, колени, щиколотки были очень крупными, мужскими, и ей приходилось серьёзно относиться к своему внешнему имиджу, тщательно выбирая себе одежду и особенно обувь, размер её ноги был редким даже для мужчины ― сорок пятый. Чтобы не казаться неуклюжей, чтобы производить впечатление женственной и слабоватой, Даниеле приходилось покупать обувь на высоченных шпильках, отказаться от мини, наклеивать ресницы, носить лёгкие шарфы, много бижутерии, отвлекающей внимание от её костистых суставов. Она предпочитала казаться вульгарной, но не мужественной, глуповатой, но не рациональной. Такой, по мнению Даниелы, должна быть настоящая женщина.

И так сильно было её желание стать настоящей женщиной, что многих представителей сильного пола привлекала её внутренняя убеждённость в том, что она-то знает, что такое ―женственность. И хотя внешне тридцатичетырёхлетняя Даниела уступала своим более свежим коллегам по ночному клубу ― в основном девочкам из восточной Европы ― студенткам и проституткам, искавшими клиентов в «Папийон де ля нуи», всё-таки без работы она не сидела никогда. Она была парижанкой, француженкой, ради интимного знакомства с ней мужчины-иностранцы закрывали глаза на формы простушек из своих стран. С Даниелой можно было общаться без переводчика ― для иностранцев у неё был целый словарь междометий, восклицаний, общепонятных слов, которые вместе с её интонациями составляли основу её личного эсперанто.

Шейх говорил на всех европейских языках, он закончил Гарвардский университет, и парижская проститутка не была его первым знакомством с ночным миром Парижа.

Ему, хоть и пресыщенному всеми видами женской любви, стало скучно одному на яхте, и тёртая Даниела, с которой можно было сильно не церемониться, могла развлечь его в его недельном плаваньи.

Он и не имел вначале никаких планов взять её в гарем, но потом эта мысль показалась ему на самом деле интересной.

* * *

Если быть точным, он не был шейхом, потому что этот титул ― правящего шейха ― достался по наследству его старшему брату, но всё-таки все сыновья, рождённые многочисленными женами его отца, имели по традиции перед именем звание «шейх».

Их семья, правящая веками в одной из стран Арабских Эмиратов, была богата и не знала проблем, которые творились сейчас в королевских семьях Европы: наркотики, разводы, измены. Послушание, почтение к старшим, верность традициям рода и страны ― это требовалось от младших членов семьи до тех пор, пока они не войдут в силу. А от старших к младшим шла забота об их жизни, здоровье, воспитании и образовании. К заботе о здоровье относилось даже то, что каждый мальчик в их семье получал ко дню совершеннолетия небольшой гарем с двумя-тремя наложницами. А ещё раньше к ним приставлялась особая служанка для спальни. И никаких проблем со здоровьем, никаких мастурбаций, а заодно бледных лиц и рассеянности на уроках наследники в их семье не знали.

Поэтому каприз Шейха привезти из Европы понравившуюся ему женщину из Европы не мог встретить осуждения в среде его домочадцев.

Оставался только вопрос о её здоровье. Он решил сделать ей хорошие тесты на СПИД и прочие опасные болезни, прежде чем допустить её в свой гарем. Вначале Даниела удивлялась его отсутствию в своей спальне, а потом он открытым текстом объявил ей, что не может рисковать своим здоровьем, поэтому ей придётся пройти надёжные тесты, если она хочет попасть в его гарем.

* * *

Ночью была небольшая буря, а утром море было тихое, в лёгком тумане.

Несмотря на это завтрак подали на открытой палубе ― воздух был тёплый и влажный.

Увидев на столе салаты и крабы, Даниела, скривила губы. Шейх, не обращая внимания на её реакцию, принялся за еду.

– Крабы в тумане, ― передёрнула плечами Даниела. ― Хочешь, расскажу тебе, почему я не люблю крабов? Когда мне было лет девять, моя мать привезла меня с братом в весенние школьные каникулы в конце апреля к морю. Сезон ещё не начался, народу было мало, мы с братом заходили в воду по колено и ловили крабов в банку. Наловив штук десять, мы устраивали им гладиаторские бои. Наградой для победителя была жизнь – мы его просто отпускали в море. Однажды попался нам очень крупный краб с одной клешнёй: калека дрался не на жизнь, а на смерть, и побеждал своей единственной клешнёй всех своих противников. Но было что-то пугающе гадливое в его решимости и жажде жить. И мы с братом, не сговариваясь, решили нарушить наш контракт с этим бойцом, и как только он победил последнего своего противника, мы взяли большой камень и бросили его на однорукого. Сразу не убили, только сильно покалечили, пришлось бросать камень несколько раз, подбадривая себя дикими криками и смехом через силу. Когда краб превратился в осколки, на море вдруг неожиданно упал густой туман ― такой густой, что берег в десяти шагах не был виден. Мой брат сказал: «Это море мстит нам за то, что мы нарушили наш договор и убили победителя». Мы, испугавшись, побежали на берег…

Слушая её, шейх со вкусом ел варёных крабов, обмакивая кусочки крабьего мяса в розоватый соус. Он был гурман, любитель даров моря, приготовленных тут же после ловли – его аппетита не могла нарушить даже начавшаяся Третья мировая война, не то что рассказы из детства какой-то проститутки. Но ей было легко оттого, что рядом с ним, откровенным здоровым эгоистом, не надо было постоянно хлопотать лицом, предугадывая его реакцию и играть в «даму с камелиями» ― наивный прообраз современной французской проститутки. Он был как старый знакомый, с которым можно было не разговаривать часами и чувствовать себя при этом комфортно. Она понимала, что спешить в данном случае не нужно, и использовала время покоя и безмятежности для того, чтоб набраться сил для будущих битв.

Даниела загорала в шезлонге на палубе, читала женские журналы с бесчисленными советами диетологов, косметологов, стилистов и психологов. Она плавала в небольшом бассейне на палубе, наполненном свежей морской водой, пила и ела за троих ― она никогда не толстела. Встречались они за завтраком, обедом и ужином, а по вечерам вместе смотрели голливудские мелодрамы, до которых шейх был большой охотник, или рассказывали друг другу всякие смешные житейские случаи.

Как бы между прочим шейх рассказал ей один интересный случай из жизни Линды Евангелисты. Это было лет пятнадцать назад. Его отец, тогда правящий шейх, пригласил на уикэнд на свою яхту из Парижа эту знаменитую модель. Он пообещал ей миллион долларов США при одном условии ― для встречи с ним она должна была покрасить волосы в рыжий цвет. После этого уикэнда все женщины в мире покрасили волосы в рыжий цвет ― влияние красивой и самоуверенной Линды!

– Да, я что-то слышала, ― сказала Даниела, ― говорили, что тот шейх был большой любитель рыжих женщин…

– А дело было в бизнесе его зятя, который имел свой пай в крупной косметической корпорации, ― рассмеялся шейх.

«Ни фига себе», ― удивилась про себя Даниела, а вслух ничего не сказала, чтоб не показаться простушкой.

* * *

В Италии, где он обещал купить ей одежды, они пристали к личному причалу, где уже ждал автомобиль. Доставив Даниелу в огромный торговый центр, шейх приставил к ней своего телохранителя, проинструктировав того предварительно на своём крикливом языке.

Даниела решила выпить кофе и пригласила к себе за столик слугу. Он сел, скованный мускулами под белой сорочкой, привлекая к себе внимание живо жестикулирующих итальянцев туповато-сдержанным лицом.

– Кофе? ― вопросительно посмотрела она на него, и он сдержанно кивнул в знак согласия.

– Тупица какой-то, даже говорить с ним не о чем, ― вслух произнесла Даниела, улыбаясь при этом охраннику обворожительной светской улыбкой.

Забравшись в бутики, она пробыла в них около четырёх часов, измотавшись до полуобморочного состояния, измучив охранника и потратив огромную сумму денег. У неё теперь было четыре чемодана самой лучшей одежды и обуви на все случаи в жарком климате: купальники, пеньюары, тончайшее натуральное белье, сарафаны, топы, юбки, развевающиеся шёлковые брюки, шарфы, шали, украшения, вечерние платья, шляпки и перчатки к ним. Она относилась к одежде без замирания сердца: деловито, профессионально, мысленно подбирая слова и позы к новым вещам.

Одно из её новых приобретений ― брюки из тонкого тёртого льна и тёмно-синяя туника струящегося шёлка ― напоминали ей Далиду из её клипа с Аленом Делоном; другая вещь ― вечернее красное платье на бретельках ― диктовали другой образ ― Амели Пулан. Эти ассоциации помогали Даниеле лучше всяких стилистов и дизайнеров, а она нуждалась в поддержке и одобрении, потому что ― приоткроем тайну ― Даниела не имела никакого внутреннего женского опыта, вместо знаменитой женской логики в её голове сухо работали жернова мужской мельницы, перемалывающей происходящее точно, скупо, рационально…

Венеция кипела американскими туристами, местными прохожими, албанскими карманниками, цыганами попрошайками, но Даниеле не было дела до их насущных мелких проблем: она вытащила свою карту, и ради этого, оказывается, стоило выдержать всю боль, которую она пережила в течении тех операций и ещё почти год после них.

* * *

– Это я, Даниела, привет, ма шери! Как вы там без меня? ― на террасе отеля она болтала со своей коллегой по ночному клубу. ― Я в Италии ― отдыхаю с другом, с которым танцевала последний вечер неделю назад в клубе, ― она смотрела сверху на головы людей, снующих внизу, и чувство победы над жизнью с новой силой охватило её. Ей стало жаль даже своих приятельниц-соперниц по ночному клубу, с которыми она была знакома, и, расчувствовавшись, она бросила в трубку:

– Ну, какой сувенир вам прислать из стран Шехерезады?

– Лампу с твоим джинном! ― без особой надежды попросила её Марион ― проститутка, состарившаяся с мечтой о постоянном богатом поклоннике.

– Лампу с джинном я оставляю себе! ― уже без всякого сожаления она рассталась с неудачницей, состроив гримасу ироничного сожаления, и пошла переодеваться к ужину.

Спустившись вниз к назначенному часу, она окинула взглядом холл и приосанилась ― её шейх спускался по мраморной старинной круглой лестнице, даже не глядя в её сторону. Она на секунду задумалась, кто к кому должен подойти первым, и решила, что как раз в этом случае должен подойти к ней первым он. Лениво опустившись в бархатное кресло, она принялась с натуральным интересом рассматривать витрину с коллекцией старинного венецианского стекла, даже не поворачивая головы в его сторону.

Наконец, к ней приблизился его телохранитель:

– Мадам, в машину, силь ву пле.

– А, уи! ― она вспомнила о том, что она здесь невольница, похищенная для восточного гарема. С достоинством поднявшись, она прошла, струясь одеждами, к спортивной красной открытой автомашине, где шейх уже включил зажигание.

Что-то в её поведении всё-таки стало заводить его ― он бросил на неё острый взгляд и отвернулся.

Она почувствовала себя чуть ли не победительницей, но в этот момент он искренне рассмеялся, отчего Даниела, ругнувшись про себя, посмотрела на него прозрачным непонимающим взглядом, продолжая свою игру в похищенную невольницу. И ничто в мире уже не смогло бы свернуть её с этой роли, которая ― она это учуяла ― точно задевала в нём мужские струны.

Да, да, между ними всё-таки понемногу начиналась борьба, кружащая головы мужчин, включался тот самый конфликт мужского и женского начала, без которого жизнь лишена перца, а отношения ― смысла.

Вот в чём была сила Даниелы, вот почему ей завидовали простенькие свеженькие девочки из восточной Европы: она умела зацепить мужчину. Как ей удавалось построить интригу из самого банальнейшего рандеву на панели? Она не могла бы научить этому ― это шло изнутри, это было смыслом жизни, она внутренне трудилась над собой, из каждого встреченного мужчины создавая себе жупел*. И не только ради денег так напрягала все свои способности тридцатичетырёхлетняя парижская проститутка…

* * *

Шейх понимал все её приёмы: этой пьесой, в которую играли многие его любовницы, млевшие от его родового имени, игрой в невольницу или в невинную женщину, попавшую в орбиту могущественного властелина, его было трудно задеть за живое ― не было у него ещё ни одной связи, в которой так или иначе не сквозила бы эта мелодия. Его заводило совсем не то, в чём была так уверена Даниела.

Его немного заинтересовала в ней с самого начала её стремительность, внутренняя убеждённость в своей неотразимой женственности, хотя как раз женственной назвать её было трудно.

Её высокий рост, угловатые жесты, удивительные для её возраста, большой рот с крупными зубами, размер ноги ― всё это как раз противоречило той роли очаровательной и самоуверенной женщины, которую выбрала себе Даниела. У него в стране эту женщину бы назвали некрасивой, и она бы просидела всю жизнь, спрятанная в задних комнатах, в то время как её младшие сестры готовились бы по очереди к своим свадьбам.

В Европе женщины давно перестали определяться своей внешностью ― он это знал, но всё же Даниела была первым примером, который доказывал ему это так явно. Его интерес к ней вначале был всего лишь обычным человеческим любопытством. Ему были любопытны её повадки и манеры. Он смотрел, например, как она смеялась: вначале как будто сдержанно и негромко, и вдруг её рот начинал растягиваться чуть ли не до ушей, и Даниела, отпустив себя, начинала хохотать так, что дрожали окна и витрины в близлежащих домах.

Она была лживой насквозь, особенно когда речь заходила о её прошлой жизни, и тут же могла обезоружить своим незнанием простых правил общечеловеческих манипуляций. Он был уверен в её простенькой примитивности, как вдруг она бросала какое-то тонкое замечание, остроумную шутку, которая так вкусно соскакивала с её языка, что заставляла его иногда смеяться и через несколько дней. Сама же Даниела не придавала своим шуткам большого значения, считая своей сильной стороной именно свою способность к выстраиванию отношений с мужчиной.

* * *

В ресторане Даниела замолчала ― она смотрела скучающе по сторонам и, казалось, начала подумывать о возвращении в Париж ― шейх весь вечер разговаривал о делах со своим секретарём и с ещё одним месье солидного возраста, ради встречи с которым они приехали в Венецию.

– Cейчас ты присутствовала на очень важной встрече, которую скоро ваши журналисты назовут сделкой века ― ты ведь знаешь, что все самые крупные сделки в мире подписываются не в кабинетах дипломатов и президентов, о них договариваются по-другому ― вот, например, как сегодня вечером в ресторане.

– Ты даже не представил меня им, ― обиженно заметила Даниела.

– У нас не принято знакомить со своей любовницей, если только не собираешься её подарить кому-то.

– Я не живу пока что по-вашему, я живу по-своему, дорогой шейх, ― зашипела Даниела, встрепенувшись при этом намёке на восточное неуважение к женщине.

– Ты ещё сегодня вечером наслаждалась своей ролью невольницы при восточном владыке, ― иронично стал убеждать её шейх.

– Это не было так уж поглощающе ― просто имаж, картинка, оформляющая реальность… Не в этом дело, а в том, что ты считаешь уже меня своим товаром больше, чем играю в это я.

– То, что ты называешь восточным рабством женщин, для них самих довольно привлекательно, и они предпочтут быть рабой мужчины, чем свободной и никому не нужной «мадам феминисткой».

– Феминисток я не перевариваю, но быть наложницей в гареме ― тоже не мечта моей жизни.

– Какая же у тебя мечта, моя принцесса? ― шейха забавлял их разговор, а для Даниелы он был почти испытанием.

Видя, что ей не хочется продолжать этот разговор, он, белозубо улыбаясь, снисходительно добавил:

– Разве ваши мужчины так уж сильно отличаются от нас? Наши гаремы ― это честное и открытое признание мужской полигамии. Но мы заботимся о своих женщинах ― мои жёны должны, например, жить как в раю. Ваши мужчины переходят от одной женщине к другой, ни за что не отвечая, ни за что не платя.

– А у тебя большой гарем-то?

– Я уж давно потерял счёт своим жёнам и наложницам ― самолюбиво похвастался шейх. ― Кого-то из них мне подарили, кого-то я купил, посватал, поменял.

– Ужас ― как лошадиный завод какой-то, мне не хотелось бы там остаться навсегда.

– У меня этого и в планах нет.

Последней фразой шейх, хотел он этого или нет, задел самолюбие Даниелы, и, укладываясь спать, она поклялась, что влюбит в себя этого самца, чего бы это ей не стоило ― на нём она проверит свои силы, отточенные на других ― проверит на нём свои когти и зубы среди его толстых жён и коварных наложниц.

* * *

Наивной Даниелу назвать было трудно, но при этом её убеждённость, что шейха привлекла её парижская пыль ― её опытность и очарование женского опыта, была всё-таки наивностью. Этот человек был совершенным мужчиной, в таком виде, в каком этот генотип формировался и шлифовался веками, в течение которых шейхи семьи Абу-аль-Хаади владели своим царством ― небольшой страной с двадцатимиллионным населением, из которого, как утверждают западные гуманистические организации, окопавшиеся, по мнению шейхов, поближе к нефтеносным землям, почти семьдесят процентов были неграмотными.

Несколько десятилетий назад нефтяная лихорадка, охватившая мир, принесла огромные дивиденды всем арабским шейхам, до этого лениво торговавшими цитрусовыми или хлопком, и в столице шейха Абу-аль-Хаади все дома на глазах превращались в дворцы, отчего при первом взгляде на город у всех приезжих вырывалось одинаковые слова восторга: «Это же тысяча и одна ночь!»

Ажурная резьба городских строений из розоватого и белого камня, синие бассейны с золотыми рыбками, пальмы и верблюды, а рядом марки самых шикарных авто ― «Порше», «Феррари».

Владела всем этим сказочным миром семья шейха, не без оснований считая себя избранниками Аллаха, правя своим народом спокойно, незаметно и без особых притеснений.

Пролетая над столицей его страны в прохладном салоне частного самолета, в котором красная кожаная обивка кресел была украшена золотыми гербами шейха, Даниела приникла к иллюминатору и не сдержала восхищённого крика: «Но это очень красиво!» ― вид современных роскошных офисов вперемешку со сказочными дворцами, окружёнными огромными бассейнами и фонтанами, поубавил в ней постоянную скрытую уверенность европейцев в своём превосходстве.

Прилетев на маленький аэродром позади огромного дворцового парка, шейх и Даниела были встречены целой сворой слуг, улыбавшихся своему повелителю (и Даниеле заодно) с искренней радостью.

Шейх сразу же начал весело разговаривать с группой мужчин, одетых, несмотря на жару, в пиджаки ― все пожимали руку шейху, здоровались с ним, и засмеялись, когда шейх сказал им что-то, показав на Даниелу.

Один молодой стройный арабский красавец подошёл к Даниеле и вежливо поклонился ей, прижав руку к желудку. «Это, наверное, евнух из гарема!» ― подумала Даниела и… угадала. Этот молодой человек оказался управляющим гарема, скопцом и образованнейшей личностью во дворце. Он говорил на всех европейских языках, и читал по одной книге в день, ― овладев искусством скорочтения в знаменитом американском университете.

Огромный дворец, который оказался гаремом шейха, встретил их тонкими восточными ароматами, тишиной, полуденным зноем, нагревавшим сандаловые ставни искусной резьбы.

Проводив Даниелу в гарем, управляющий сообщил ей на прекрасном французском языке, что к ней приставлена служанка, которая также говорит по-французски.

– Ваши комнаты, мадам, на втором этаже, ― пояснил управляющий, и бесшумный прохладный лифт поднял их туда.

– Похоже на гостиницу или на психбольницу, ― сказала вслух Даниела, оставшись одна.

Осмотрев две большие комнаты, обставленные с восточной роскошью, приправленной остромодными идеями итальянских дизайнеров, она вышла на террасу, засаженную по периметру пальмами, не дававшими тени, и тут же вернулась обратно ― солнце обжигало кожу ― всё живое пряталось от него в этот полуденный час.

Даниэла обнаружила прекрасную джакузи в огромной зеркальной ванной комнате и погрузилась в прохладную воду, набросав туда лепестков роз из огромной хрустальной колбы, распространявшей сладковатый дурманящий цветочный аромат.

* * *

Встреча Даниелы с обитательницами гарема произошла во время вечернего чая. Служанка ― безликая женщина средних лет, вышколенная на манер прислуги в пятизвёздочных отелях, пришла в покои Даниелы ― представиться и пригласить её спуститься вниз ― в пять часов вечера после дневного отдыха все жёны и наложницы шейха пили чай. Это было время общения в гареме, ― все остальные дневные события шли по усмотрению ― по правилам гарема позволялось заказать завтрак, обед или ужин в комнаты.

Даниела выбрала шёлковый золотистый сарафан с открытой спиной, золотые босоножки на шпильках и маленькую сумочку, куда положила кружевной платочек и мобильный телефон.

Загорев на яхте, она успела посетить дорогую парикмахерскую в Венеции, и её волосы ― свежего пепельного оттенка, напоминали о Каннском фестивале ― стильная ухоженная женщина ― чем-то похожая на Далиду ― культовую певицу времен её детства.

Она ждала с замиранием сердца этого рандеву с женской половиной дворца, но при этом казалась холодной и ироничной ― выдержка профессиональной проститутки!

Спускаясь вниз по круглой золочёной лестнице, Даниела слышала внизу голоса и смех. Будь её воля, она бы поднялась к себе и забралась бы опять в джакузи, и слушала бы бульканье водяных пузырьков, которые нежно массировали её кожу и тонизировали всё её тело, уставшее от сырой парижской зимы с холодной весною.

Но она была бы не она, если бы позорно сбежала сейчас в свою ванную. Ещё сильнее выпрямив спину, она спускалась лёгкими шагами, изобразив самую светскую улыбку на тронутых незаметной помадой губах.

Женщины сидели в разных местах овальной залы вокруг стола, уставленного невиданными фруктами, орешками, сладостями, кувшинами с прохладительными напитками, чашками с чаем.

Всего этого обилия Даниела вначале и не заметила, стараясь увидеть сразу как можно больше женщин, находившихся в огромном зале с мраморным полом. Женщины сидели в креслах, на канапе, на полу, у фонтанов; спасаясь от жары, они были одеты как попало ― в пеньюарах, в мини-шортиках, в простых лёгких сарафанчиках. Среди них не было толстых ― хотя некоторая полнота наблюдалась всё же у некоторых из них.

Даниела вошла спокойно с манерами светской бывалой дамы, хотя внутри у неё всё сжималось и трепетало ― всё женское общество направило на неё свои взоры. Она улыбнулась всем и никому и, пройдя между креслами, выбрала одно у столика, устроившись в нём нога на ногу.

Прислуга налила ей оранжевого чая в тонкую позолоченную чашку, принесла поднос с фруктами и сладостями. Понемногу, придя в себя, Даниела начала осматриваться, отметив про себя необычайную роскошь обстановки и красоту большинства женщин. Они были не просто красивы, а потрясающе красивы ― любая из них могла бы претендовать на титул какой-нибудь «мисс». Теперь Даниела поняла, почему шейха всегда смешили её выпады в адрес его гарема ― женщины в нём были потрясающие: породистые, ухоженные, отборные. Одни были брюнетки, другие тёмные шатенки, мулатка, несколько блондинок со светлой кожей. Возраст колебался от самого юного до зрелого расцвета женской красоты.

– На юге это обычно тридцать – тридцать два года, ― чётко определила Даниела, потягивая чай со льдом. Ещё больше придя в себя, она уже спокойно рассматривала женщин, которые, уже не обращая на неё внимания, принялись за прерванную оживлённую беседу.

В зале чётко было сформировано два общества ― местоположение их сразу же показывало центры влияний в гареме.

«А вот и пресловутые любимые жёны», ― ехидно подумала Даниела.

В центре одного из обществ восседала яркая брюнетка лет двадцати шести. В пеньюаре, выгодно открывавшем её высокую грудь и крутые бёдра, она напомнила Даниеле одну румынскую проститутку из их клуба, вышедшую замуж за престарелого миллионера прошлой зимой. Женщина лениво посматривала из-под приопущенных век, и так же лениво, нехотя обмахивалась веером, полулёжа на огромном кресле.

Второй любимой женой была, несомненно, необычайной красоты молодая женщина, с золотой кожей и удлинёнными тёмными глазами: у неё были манеры аристократки, но некоторая застенчивость восточной женщины. Эта женщина была просто прелестна ― Даниела не могла отвести взгляда от её лица, которое не было надменным при всей её красоте и источало радость молодого и беспечного существа.

Все присутствующие женщины так или иначе выдавали свою принадлежность к одной или к другой партии, но были и независимые особы. Например, Даниела обратила внимание на одну из девушек, которая была подстрижена коротко, украшена пирсингом и татуировками и походила скорее на парижскую студентку, чем на гаремную женщину.

Эта девушка сидела на полу и, закрыв глаза, читала вслух стихи на английском языке.

Другие не обращали на эту странную мизансцену никакого внимания, и Даниела поняла, что требования к манерам поведения здесь посвободнее, чем в её ночном клубе «Папийон де ля нуи» ― любые способы самовыражения здесь принимаются.

Но Даниела, считая себя опытнейшей из жриц любви, ошибалась ― действительно, воспитание здешних женщин не позволило бы им открыто выразить своё отношение к странному поведению, но при этом женщины Востока, как правило, очень консервативны, они никогда не приблизятся, не подружатся с человеком, чересчур экстравагантным в своём поведении. Такой экстрим на Востоке ― удел неудачников, которым уже нечего терять в глазах других.

Даниела, чувствуя себя уже почти в своей тарелке, обратилась к окружавшим её женщинам по-французски: «Est ce que vous parlez Francais?» ― и получила в ответ улыбки и пожимания плеч. Только та, что читала стихи, ответила ей на прекрасном французском: «Je parle».

Даниела спросила её, где она выучила французский, и девушка пожала плечами: «В Сорбонне».

Даниела хотела спросить её ещё о чем-то, но девушка отвернулась и опять принялась читать стихи.

Даниела чувствовала, что она попала в какую-то неизвестную ей реальность. Даже проститутки в «Папийон де ля нуи» интересовались своими новенькими коллегами, прибывавшими в Париж из разных частей света. А здесь никому не было дела до неё, как до личности, ― она ощущала это всей кожей ― свою чужеродность и неинтересность, особенно когда от неё отхлынула волна первого, совсем не скрываемого всеобщего интереса.

Этот гарем был настоящей стихией ― сродни морю, пустыне или горам ― равнодушной, самодостаточной и… заманчивой.

Даниела давно замечала ― (это было у неё уже автоматическим свойством – подмечать женские странности) ― так вот, Даниела давно подметила, что женщины обладали одним совершенно чудесным и необъяснимым свойством, которому она так и не могла найти объяснение: женщины умеют создавать автономные миры. Стоит собраться двум или трём женщинам вместе, как ― вуаля! ― готов мир, у которого нет аналогов в целом свете. В этом мире возникают свои негласные правила, приоритеты, над происхождением которых могут сломать себе головы все психоаналитики, вместе взятые. А по степени авторитарности эти закрытые женские мирки могут сравниться с какой-нибудь империей Моголов ― отсюда берёт происхождение женская подчинённость моде, какой бы странной или дикой она не казалась носителям здравого смысла ― женщины могут принять её до конца, как принимают груз неписанных правил на свои хрупкие плечи без стонов и жалоб.

Приходилось признавать, что мужчины, даже самые мудрые ― политики и президенты ― таким талантом не обладают. Собравшись в мужскую компанию, они не сливаются в мирок, оставаясь при этом коллегами или даже близкими друзьями.

Не обладая многими изначально женскими качествами, Даниела чувствовала себя почти всегда чужой в таких женских мирках, а от желания любой ценой скрыть свою чужеродность, в ней просыпались чувства ущербности и агрессии ко всему миру.

Через некоторое время в зал вошёл тот самый служитель, который сопровождал утром Даниелу, и, подойдя к одной из женщин, что-то сказал ей с поклоном.

Женщина (не из числа любимых жён) просияла лицом и быстро вышла ― все остальные молча проводили её взглядами.

* * *

Поднявшись после чаепития наверх ― у неё хватило самообладания дождаться, пока все начнут расходиться, ― Даниела, едва прикрыв дверь, начала швырять в истерике все свои вещи на пол:

– Уеду отсюда на хер! Не хватало ещё мне быть гаремной минетчицей! Ненавижу всех!

Потом она сползла по стене на пол и заплакала, зарыдала так горько, что, глядя на своё отражение в мраморном комоде, ещё больше плакала от жалости к себе.

Рухнула иллюзия, питавшая её воображение всё время знакомства с шейхом ― эти обволакивающие манеры она приняла за желание её обольстить, его скучающую праздность ― за мужской интерес к ней.

Она придумала себе сказку о Золушке, в которой богатый добрый принц вдруг волей судьбы влюбился в неё ― проститутку из ночного клуба, и она становится принцессой ― на худой конец, просто любимой женой в его гареме. По дороге сюда она представляла себе, как с шиком войдёт в его гарем, и все его неотёсанные жёны буду считать за честь поговорить с ней, а оказалось, что у неё нет даже малейшего шанса по сравнению с самой захудалой женой из его жён. Как всегда, проекты Даниелы, построенные на её фантастических идеях, оказались нежизнеспособными в той реальности, которую принято называть реальной.

Ночью она проснулась от криков павлинов в парке и задумалась о том, что жизнь всегда её обманывала, разочаровывала, а у неё всегда хватало сил опять бросаться в бой…

Вот и теперь она подумала, что зря рыдала ― кто сказал, что всё потеряно? Она опытна, красива по-своему, у неё есть шик и море шарма. Не зря ведь шейх пригласил её в свой хвалёный гарем ― что-то в ней его зацепило? Она даже вспомнила притчу о восточном царе, у которого была необычайно красивая жена, но который побежал за крестьянкой, потому что «Одна и та же жена, это как курица каждый день на обед, завтрак и ужин. В таком случае и ворона покажется вкуснее».

«Да, я эта самая ворона!» ― думала Даниела. ― «Я интереснее для него самых красивых его жён, потому что я новее».

* * *

В это время шейх во дворце своего брата ― правящего шейха Абу-аль-Хаади ― рассказывал про свою поездку. Он даже забыл бы сказать про Даниелу, если бы брат сам не спросил его о ней:

– А что за женщину ты привёз в свой гарем?

– Проститутка из Парижа.

– Проверил её?

– В Италии она прошла все медицинские тесты.

– Нужно проверить её биографию ― кто она и откуда ― к нашей стране сейчас приковано внимание всего мира. Помнишь тот скандал с этими грязными снимками папарацци?

– Я уверен, что действительно обычная проститутка ― ведь я взял её в ночном клубе, куда никогда ещё не заходил раньше.

– Не понимаю, зачем она тебе нужна. Она не так уж молода. Хочешь, чтоб она устроила из твоего гарема второй «Мулен Руж»?

Братья громко засмеялись

* * *

Утром она начала свой день с джакузи с ароматизированными эссенциями. Лёжа в дурманящих струях и пузырьках, она повторила триста три раза свою любимую аффирмацию: «Я принимаю мир таким, какой он есть, и мир принимает меня такой, какая есть я». Всё это вместе подарило ей часа три прекрасного настроения и чувства своей неотразимости.

Но дальше день пошёл так нудно, что к вечеру Даниела чуть не сошла с ума от жары и от обязательного пятичасового чаепития с жёнами шейха.

Вернувшись к себе, она опять впала в истерику, плакала и хотела наутро же требовать отправить её во Францию, в Париж.

Прошла неделя. Даниела жила в своих апартаментах, часами лежала в ванной, ходила к массажистке, которая, к её восторгу, делала массаж виртуозно и намного лучше, чем парижские массажисты. Она посвежела от такой сытой довольной жизни, и её первые впечатления понемногу развеивались. Женщины в гареме были не такие уж и злые, как показались ей в первую встречу. Они были даже немного наивными, не зная той борьбы за выживание, которой достаточно пришлось на долю Даниелы.

Она почти подружилась с Сарахх ― бывшей студенткой Cорбонны ― девушка приходилась шейху дальней родственницей, с детства она знала, что будет его женой ― точнее, одной из его жён, поэтому ей многие вещи сходили с рук ― она была своенравна и непостоянна. Но при этом её можно было назвать открытой и дружелюбной. Она показала Даниеле все закоулки во дворце и в гаремном парке, отгороженном от мира высокой мраморной стеной с резными воротами. Она привела Даниелу в прохладную библиотеку, где огромные застеклённые шкафы были наполнены томами на всех языках мира. Они пришли также в компьютерный центр ― это новшество было капризом самой Сарахх, и она чувствовала себя здесь полноправной хозяйкой.

Постепенно такое существование начало затягивать сознание Даниелы мелкой рябью ― ей казалось, что она живёт уже давным-давно в этом гареме, где её дни протекали легко и плавно.

В гареме женщины обитали в таком оторванном от всего мира состоянии, что их сердца, не знавшие иных дел, кроме заботы о любви шейха, могли затронуть только музыка, красивые вещи и рассказы о любви.

Даниела поняла это, когда однажды начала рассказывать кому-то из жён случай из своей жизни ― простенькую историю отношений с одним молодым лейтенантом французских ВВС. Сарахх начала переводить, и через несколько мгновений все женщины, сидевшие поблизости, навострили уши.

Слушательницы они были прекрасные, и грустная концовка романа, немного приукрашенная Даниелой, была ознаменована слезами, заблестевшими в прекрасных очах дочерей Востока.

С того вечера южноамериканские сериалы, имевшие стойких поклонниц среди жён шейха, нашли своего конкурента в лице Даниелы, рассказывавшей свои бесчисленные амурные истории в час чая в нижнем зале гаремного дворца. Она чувствовала себя почти Шехерезадой ― прародительницей сериалов, черпающей своё вдохновение сочинительницы и рассказчицы в застывших от ожидания развязки слушательницах.

Даниела и не сразу поняла даже, что отныне она стала в своём роде звездой гарема ― её слушали, с ней советовались, ей понемногу стали доверять свои невинные секреты женщины, жизнь которых была небогата событиями и сердечными развлечениями.

* * *

«Мой милый брат, наконец-то я нашла твой электронный адрес через Валери. Я пишу тебе на всякий случай, чтоб вы не разыскивали меня ― я уже почти месяц уехала из Парижа. Случай какой-то невероятный ― меня увёз шейх, и теперь я живу в его гареме! Прикинь, как всегда, у меня всё как-то неожиданно и нетипично.

Самой интересное, что я, переборов свой страх к чисто женским sosietes (обществам), нашла себе подруг в гареме!

Это ещё раз доказывает, что я была трижды права, решив сделать то, чего вы ― мои родственнички ― до сих пор не можете принять. Переменив пол, я не перестала внутренне быть мужчиной ― в этом ты был прав, но моя внутренняя женщина вырвалась из тюремного заключения и получила право на свободу.

Конечно, мне трудно было сразу стать полноценной женщиной ― но судьба в лице шейха дала мне шанс ― я оказалась помещена в ситуацию, в которой оживает моя женская натура.

Этот человек ― богатый и очень влиятельный ― оказался именно тем типом мужчины, который способен без суеты разбудить во мне женские задатки. Глядя. как стараются привлечь его любовь его жёны, глядя, как его слуги кланяются ему с подобострастием, я улетаю от мысли, что этот мужчина, этот человек заметил меня, выделил среди других женщин ― причём, так называемых натуральных женщин!

Ты скажешь ― богатство! Да, богатство тоже ― но здесь, на Востоке, богатство ― это качество личности, и этому качеству поклоняются вполне естественно, без буржуазного ханжества Запада.

Прошу простить, что опять я свернула к нашему вечному спору о моём решении.

Я напишу тебе ещё».

Отправив это письмо, Даниела пошла к своей новой подружке, с которой она начала заниматься французским языком. Но ту неожиданно вызвали к шейху, и Даниела осталась в одиночестве. Она вышла в сад и обнаружила, что жара вдруг резко спала, и на небе появились облака. Некое странное напоминание или предчувствие пришло к ней, хотя она, являясь мужчиной по сути, не смогла расшифровать его.

* * *

Правитель страны, шейх, получил донос, который потряс его своей невозможной правдой – в гареме его брата находился мужчина!

Та самая проститутка, которую привёз из Парижа его брат, оказался мужчиной, лишившийся своего пола под ножом хирурга. Эта ужасная западная игра в пол, вызывающая всегда гримасу отвращения у мужчин Востока, достигла и его дворца!

Тяжёлый гнев поднимался в самом сердце, мешал принять немедленное и мудрое решение.

* * *

Сарахх искала Даниелу, чтобы передать ей приказ шейха ― немедленно явиться к нему.

Все слуги сбились с ног, разыскивая мадам проститутку, а она спала в шезлонге под навесом у бассейна. Недалеко расхаживали павлины, их крики раздавались под низкими облаками как-то странно, гулко, влажно. Но Даниела не просыпалась от их криков ― так подействовал на неё свежий ветер, невесть откуда взявшийся в разгар июня.

Сарахх вошла в беседку и с любопытством принялась рассматривать лицо Даниелы, растянувшейся в шезлонге. Даниела спала с открытым ртом, и из его уголка показалась струйка слюны. Сарахх сморщилась от омерзения ― она не могла заставить себя прикоснуться к телу Даниелы, и громко крикнула ей в ухо:

– Эй ты, вставай!

Даниела в испуге вскочила и, придя в себя, она вдруг поняла, что Сарахх знает об ЭТОМ ― такое жадное любопытство вперемешку с отвращением к ней горело в глазах девушки.

– Что ты так смотришь на меня?

– Я не понимаю, как мог мужчина захотеть стать женщиной! ― после паузы выдавила из себя Сарахх.

– Я разве не уничтожила то письмо?!

– Вся почта – даже электронная – у нас проверяется.

– Ну, а мне по ногам ваши правила ― я женщина! Я ― женщина! ― Даниела начала выкарабкиваться из шезлонга.

А Сарахх, торопясь, кричала ей в спину:

– Родиться мужчиной и захотеть стать женщиной! Наши мужчины каждый день благодарят Аллаха за то, что Он дал им родиться мужчинами! А ваши мужчины торопятся оскопиться и переделаться в женщин, чтоб ни за что не отвечать. Это так противно, противоестественно! Ты ― трус! Ты вообще не похож ни на женщину, ни на мужчину, урод! Тебя вызывает шейх! Немедленно иди к нему и не вздумай бежать!

– Бежать?! ― остановилась Даниела. ― Как это ― бежать? Он мне должен заплатить ещё, если он мужчина!

* * *

Шейх не смог сам принять Даниелу, но его служитель выплатил ей всю сумму денег, которую она потребовала, и даже наградил её сверху. Она попросила разрешения взять вещи, но по лицу дворцового интригана она поняла ответ ― невозможно.

Самолёт уже ждал её, и, входя в него, она ещё раз удивилась туману, который вдруг упал на город.

Шейх в это время сидел на террасе дворца с личным секретарём.

Услышав звук взлетающего самолёта, он задумчиво поднял голову и почему-то вспомнил одну фразу Даниелы.

– Крабы в тумане! ― рассмеялся шейх.

2006. Париж

* Жупел, 1) в христианских религиозных представлениях горящая cepa, смола, якобы уготованная для наказания грешников в аду. 2) В переносном смысле ― нечто пугающее, внушающее ужас, страх; пугало. БСЭ

Город женщин

Рассказ

Вечером после похорон свекровь хотела забрать Патрицию с собой, но она отказалась. Домой, скорее домой, где она может броситься в постель и выплакать, наконец, тяжёлые слезы, кусая подушку. Даниель умер от обширного инфаркта в реанимации частной клиники, где она пробыла с ним всё это время, все 27 часов.

Однажды, чуть ли не на второй день их знакомства, очень смешно рассказывая о своей клаустрофобии, он серьёзно попросил её положить ему в гроб мобильный телефон: «Если меня засунут туда по ошибке, я тебе обязательно позвоню».

Приняв это как доказательство серьёзности их отношений, Патриция нежно поцеловала его в ответ.

Даниель был литературным критиком, довольно известным в узких кругах. Его внутренние рецензии для издательств часто имели решающее значение. Они прожили вместе почти шесть лет, а теперь она вдова в тридцать четыре года. Из-за внезапности его смерти она чуть не забыла о его странной просьбе. Но почти каждый родственник Даниеля посчитал своим долгом напомнить ей об этом последнем желании покойного.

Ей было неприятно оттого, что Даниель успел рассказать об этом даже тем, кто состоял с ним в самом дальнем родстве, как будто отказывая ей в праве собственности на его тайну.

Это была её первая одинокая ночь в холодной пустой постели, когда полусон-полукошмар со слезами на ресницах не даёт благословенного забытья.

Когда Патриция, наконец, заснула, ей приснилось, что она спит и её будит резкий телефонный звонок. Она садится на постели и сонным, охрипшим от слёз голосом отвечает: «Да!».

В трубке она слышит голос мужа и вдруг видит его в сером полурассвете, сидящим на краю постели спиной к ней. Он в том же костюме, в котором его похоронили вчера. Почему-то он не показывает ей своего лица, и говорить они могут лишь по телефону.

– Ты жив!? – радуется во сне Патриция.

– Я умер. Мне плохо здесь. Ты помнишь мой старый жёлтый портфель? Я прошу тебя, Патриция, прочти все бумаги из него.

– Я всё сделаю, не волнуйся, – начинает успокаивать его она, но он не слушает её.

– А потом ты должна решить…

– Что решить, Даниель? – не понимает она. Ей хочется, чтобы он выслушал, как ей плохо оттого, что он так рано умер, но в трубке – гробовая тишина.

Даниеля уже нет в комнате, она выбегает вслед за ним, но по всему дому на полу лишь его кровавые следы.

Патриция сразу же проснулась. Она попыталась молиться, но не смогла. Взгляд её упал на телефон и, решаясь на нечто невообразимое, она дрожащими пальцами набрала номер мужа. Заставив себя выслушать несколько длинных гудков, бросила трубку.

Ей стало страшно в своём пустом доме. Вскочив с постели, она спустилась вниз. Включила телевизор, кофеварку. Ей нужно было включать, двигаться, заполнять собою пространство, чтобы отогнать страх и ощутить реальность знакомых предметов.

Обжигаясь, она выпила чашку кофе, вторую, закурила. За окном светлело, ночь отступала. Послышался шум первых автомобилей.

Когда совсем рассвело, Патриция вошла в кабинет Даниеля, и, открыв огромный шкаф с разными рукописями и архивами, на нижней полке увидела тот самый портфель из жёлтой кожи. Она много раз натыкалась на него, помогая мужу найти какую-нибудь нужную бумагу, и он никогда не вызывал у неё особенного интереса.

Обнаружив, что портфель закрыт, и не увидев поблизости ключа, она беспомощно положила его обратно. Но, подумав о том, что ей всё равно придётся каким-нибудь образом открыть его, она взломала замок маленькой отвёрткой.

С замирающим сердцем достала из жёлтой враждебной пасти потрёпанную папку и открыла её. Там было несколько толстых тетрадей и маленький фотоальбомчик. Открыв сначала его, Патриция увидела фотографии женщин (несколько лиц были ей знакомы). Некоторые из этих снимков вполне годились для порнографических журналов, и Патриция захлопнула фотоальбом, обратившись к тетрадям. Открыв первую, она прочитала: «Мой город женщин (продолжение)».

У Патриции не было терпения читать всё это с начала и по порядку. Она перелистывала страницы, выхватывая глазами куски текста:

«Обожаю грех. Он даёт мне то, что не могут дать никакие праведные законы – чувство жизни…»

«Совершенно умиротворённый последним пикантным сюжетом, когда я чуть ли не на глазах у жены совершил этот самый плотский грех с её лучшей подругой, я пообещал себе стать, наконец, хорошим и честно смотреть на себя в зеркало».

И чуть ниже: «Не смог, не удержался. Опасность усиливает все ощущения».

«Ну, кто меня поймёт: я люблю свою жену или Лор?»

А вот и она сама – Лор – лучшая подруга, подруга детства. Умная, тонкая, всё понимающая женщина, одна воспитывающая своего сына после развода.

Фотографировал, наверное, сам Даниель, потому что уж очень интимно смотрела Лор в объектив. Патриция нашла всё-таки её фотографию в альбомчике Даниеля, страшась увидеть что-нибудь наподобие первых снимков. Но Лор была одета, сидела смирно, только этот взгляд любовницы, осознающей общий грех, выдавал её.

Слишком ошарашенная, чтобы что-то почувствовать, Патриция машинально перелистывала страницы, и взгляд её опять споткнулся о знакомое имя – «Мелани»:

«Я, кажется, становлюсь Казановой, чей пыл не останавливался ни перед какими священными и родственными узами, а лишь разгорался при наличии оных. Сегодня я имел возможность сравнить двух сестёр, и что ж:

Прелестна Мелани

Патриция – дороже».

Патриция не могла поверить своим глазам! Ей понадобилось несколько раз прочитать это, чтобы этот факт вошёл в её сознание: Мелани спала с её мужем!

Мелани, Мелани, любимая младшая сестричка, которой она грела бутылочки, расчёсывала длинные шелковистые волосы и выводила гулять, гордясь её миловидной мордашкой! Патриция подняла голову, взгляд её остановился на букете желтых тюльпанов. Раскрытые до невозможности, их сочные яркие лепестки по краям уже были тронуты тлением. И Патриция вдруг затряслась от рыданий, бессильная перед нахлынувшей на неё болью.

Мелани, родная сестра Патриции, была на пять лет младше её. Патриция выпросила себе сестричку у родителей и всегда чувствовала свою ответственность за неё. Недавно Мелани вышла замуж за какого-то непонятного для Патриции парня, своего ровесника. Он носил копну свалявшихся косичек на голове и при каждом удобном случае демонстрировал свою антибуржуазность. У Патриции не было желания знакомиться с ним поближе, особенно после того, как он привёл в её дом на вечер, который Патриция устраивала в честь помолвки сестры, двух наркоманов-бродяг.

После свадьбы Мелани и её муж жили в большом доме его родителей, не имея ни средств, ни желания обзаводиться собственным хозяйством. Недавно Мелани родила ребёнка, а её муж уехал с друзьями в Хорватию.

Когда Патриция приехала к сестре, было уже около десяти часов утра, но Мелани спала после бессонной ночи, а её свекровь носила на руках орущую трёхнедельную внучку.

– Твоя мама только час назад покормила тебя, а ты уже так кричишь, – растеряно успокаивала малышку нестарая ещё бабушка.

После нескольких слов соболезнования Патриции и извинений за отсутствие на вчерашних похоронах, она озабоченно пожала плечами:

– Ребёнок, по-моему, совсем голодный, придётся будить Мелани.

Патриция вслед за ней вошла в спальню сестры. Услышав плач ребёнка, Мелани застонала и открыла глаза:

– Опять она орёт! Сегодня ночью я её кормила 4 раза! Патриция, посмотри мою грудь, у меня ужасно болит правый сосок, когда я кормлю!

– Покорми сначала ребёнка, – попросила её свекровь.

Мелани со стоном взяла девочку и приложила её к груди.

Патриция почувствовала, что больше не может ждать. Как только свекровь вышла из комнаты, она очень спокойно сказала сестре:

– Сегодня ночью я разбирала бумаги Даниеля и узнала, что у вас был роман?

Сморщившись от боли, которую причинял ей ребёнок, терзая твёрдыми деснами грудь, Мелани не могла ничего ответить.

– Мелани, – мягко сказала Патриция, – пойми, мне нужно, чтоб ты мне всё рассказала, иначе я не смогу больше видеть тебя.

Мелани, как заворожённая, смотрела в глаза своей старшей сестры. Она поняла её. Сглотнув от волнения, она начала:

– Вы все думали, что я сама бросила Себастьяна. А это он за неделю до свадьбы позвонил мне и сказал: «Никакой свадьбы у нас не будет». Я ответила ему: «Нет проблем, я и сама хотела тебе это предложить», – но у меня было такое чувство, будто на голову мне вылили ведро ледяной воды. Я как будто умерла тогда. Ничего не чувствовала – обожгла руку, а никакой боли не было. Я уходила по утрам из дому, лишь бы не позвонить ему и забредала ко всем знакомым. Однажды зашла к вам. Случайно. Ты куда-то уезжала, а Даниель работал дома. Он почувствовал моё состояние, смешил меня, тормошил, не давал покоя. Только рядом с ним я перестала думать о Себастьяне. Мы пили кофе, потом пошли в китайский ресторанчик, потом…

– Всё. Хватит!

– Прости меня, я не думала про тебя тогда! Я не могла уйти! Я ведь могла покончить с собой! Мне нужно было, чтобы хоть кто-то любил меня. Не думай, никакого кайфа не было, я вообще ничего не почувствовала…

На её крик в дверь заглянула испуганная свекровь:

– Я приготовила завтрак, спускайтесь.

– Спасибо, мы сейчас идем, – собравшись с силами, успокоила её Патриция.

От сестры Патриция поехала домой. Ей необходимо было прочесть всё, что было в дневниках Даниеля. Дома она застала приходящую домработницу и попросила её ничего не делать сегодня. Домработница сделала понимающие глаза, пытаясь скрыть свою радость. Когда она выходила, Патриция проводила её оценивающим взглядом, пытаясь понять, была ли она в том «Городе женщин»?

«Наверно, да», – терзая себя, подумала Патриция: женщина была ещё молода и при желании её можно было найти привлекательной.

Набравшись терпения, Патриция села за дневники Даниеля. Она старалась читать, как будто всё это написал чужой, совершенно незнакомый человек.

В описаниях любовных сцен не было ни смакования подробностей, ни пошлых затей. Сохраняя чувство стиля, он писал обо всём с лёгкой иронией, как будто наблюдая за происходящим со стороны. Нашла Патриция и такую запись, сделанную им незадолго до смерти: «Иногда меня раздражает „девственность“ Патриции. Мне кажется, она никогда не испытывает никакого стремления к похотливым встречам и чувственным открытиям. Это что – уже святость?»

Патриция была уязвлена этим небрежным тоном, каким он написал о её верности ему. Она вспомнила одного известного футболиста, друга Даниеля, темноволосого и загорелого от вечных тренировок под открытым небом. Он был немного моложе Патриции и женат. Встречаясь, они, похоже, испытывали одинаковые вибрации, которые сотрясали их так сильно, что, несмотря на их скомканное общение, все окружающие смотрели на них, как ей казалось, с осуждением. Она переживала после таких редких встреч несколько ночей, полных нежных снов и неясного томления, и всё заканчивалось благополучно – Патриция забывала чувственного спортсмена до следующей встречи.

На ночь Патриция приняла снотворное и отключила телефон. Ей ничего не приснилось, но, проснувшись, она почувствовала в этой пустоте раннего утра – напряжённое ожидание.

Лёжа в постели, Патриция не хотела вставать и не могла больше лежать. Ей хотелось бы перестать существовать, чтобы перестала существовать и её боль. Патриция знала, что боль эта не кончится сегодня, не кончится завтра. Сколько дней и ночей придётся ей выносить эту боль, закаменев в своём одиночестве, и никто не сможет ей помочь!

В дверь позвонили и, через силу поднявшись с постели, из окна Патриция увидела машину Лор. Открыв дверь через домофон, она накинула на себя какой-то джемпер и спустилась в гостиную.

– Патриция, с тобой всё в порядке? – взволнованно спросила Лор, целуя её. – Я звонила вчера и сегодня – ты не отвечала, и я уже не знала, что подумать.

Патриция, не слушая, внимательно рассматривала её. Они всегда были похожи между собой. Только в последнее время Лор как-то вырвалась вперёд, стала пикантнее, острее, словно все проблемы, которые свалились на неё, когда она развелась со своим мужем и осталась с маленьким сыном, шли ей на пользу.

– На, прочти, – протянула ей Патриция тетради Даниеля, а сама ушла в ванную. Машинально, из чувства необходимости, привела себя в порядок и вышла к Лор, прекратившую чтение при её появлении. Обе молчали.

– Патриция, – тихо начала Лор, и в её голосе Патриция уловила нотки жалости, а не вины. – Патриция, я понимаю тебя, я всё это уже пережила…

– И не смогла вынести, чтоб я осталась без этого опыта…

– Выслушай меня. Даниель был очень добрым человеком, и его любовь не была похожа на обычные ухаживания и встречи… Он очень боялся смерти и подразумевал это чувство в других. Его любовь была как сострадание, он как будто старался компенсировать ею все потери и боль, которую нам приходится испытывать в жизни.

Патриция застонала от боли, закрыв лицо руками. Ей было невыносимо слышать признания другой, в которых были отголоски её собственных ощущений.

– Патриция, если бы ты знала, как я была наказана! Из-за того, что я не смогла расстаться с тобой, я вынесла всё по полной программе – и муки ревности, и муки совести.

– Как ты могла? – почти не слушая её, Патриция пыталась выразить своё ощущение абсурдности происшедшего.

– Я не смогла выстоять. Это было сильнее меня. Меня просто, как щепку, закрутило и понесло. Ты себе такого никогда ничего не представляла? Хотя бы в самых тайных мыслях?

– Нет.

– Это потому, что у тебя был Даниель. Если бы ты была одна, как я, всегда одна – и днём и ночью, ты бы тоже не устояла.

– Неужели больше нет таких понятий, как чистота, верность?! – Патриция задыхалась от волнения. – Ты предала меня, а теперь жалеешь меня и пытаешься всё красиво оформить. Так можно объяснить всё на свете! Уходи!

Лор вышла, потом вернулась, поняв, что нельзя оставить Патрицию в таком состоянии: бледную, с дрожащими руками, на грани срыва.

Она подошла к Патриции, прикоснулась к её плечу:

– Прости меня и прости его…

– Не могу. Простить – это значит согласиться, что всё было правильно!

– Простить – это значит отпустить, – тихо возразила Лор. – Хочешь, вместе поедем сейчас к священнику?

– Я уже была. Вчера.

– И что он тебе сказал?

– Он сказал, что его душа сейчас томится. Пусть томится, моя душа тоже сейчас томится. Мне всё больно – слышать его имя, видеть тебя, сестру, даже женщин на улице, которых он, наверное, тоже трахал! Я всех вас ненавижу! Вы разорвали меня на клочки! Меня больше нет!

Лор пробыла ещё некоторое время у Патриции, пока не поняла, наконец, что именно её присутствие причиняет той такие страдания.

Оставшись одна, Патриция почувствовала некоторое облегчение. Приготовив себе кофе, она засмотрелась в окно на зеленеющие деревья. И вдруг, в одно мгновенье она поняла, что ей нужно сделать: выбросить из своего дома, из своей жизни всё, что связано с именем Даниеля и постараться забыть его как можно скорее. Ради этого она готова даже продать их новый дом, уехать в другой город или даже страну и начать всё заново.

Кое-как допив свою чашку кофе и не притронувшись к сэндвичу, она взбежала наверх и стала бросать в огромный кожаный чемодан, который еще хранил запах туалетной воды мужа, его костюмы, галстуки, трусы, джинсы, вытаскивая всё это из общего шкафа. Из ванной принесла его бритву, зубную щётку и даже пасту, которой он ещё успел почистить зубы. В кабинете она застыла на несколько мгновений перед его детскими фотографиями: даже у двенадцатилетнего Даниеля уже был этот взгляд – полуулыбка-полуобещание выведать у жизни все её секреты. И всегда он в центре. На каждой фотографии.

Патриция поняла, что сейчас нельзя расслабляться и, быстро убрав все альбомы, рукописи и кассеты в коробку, она пошла одеваться.

Перетащив в машину все чемоданы, сумки и саквояжи, Патриция принесла тот самый жёлтый портфель, держа его в стороне от себя, чтобы не прикоснуться лишний раз к его отвратительному боку.

Подъехав к дому матери Даниеля, она открыла своим ключом входную дверь и затащила в прихожую все вещи, привезённые из дому, оставив их прямо на полу.

Она не знала ещё, как объяснит его матери всё это. Не было сил что-то придумывать и невозможно было открыть правду. Для всех родственников они были идеальной парой.

Вернувшись в машину, Патриция посидела несколько мгновений неподвижно. От страха перед задуманным у неё замирало сердце, но зато она не ощущала никакой боли. Она решительно нажала на стартер.

Подъехав к кладбищу, она оставила машину на платной стоянке и, взяв с собой жёлтый портфель, пошла по дорожкам, посыпанным мелким гравием.

Вечерело, шёл лёгкий весенний дождь, который лишь немного смачивал гравий и цветы на могилах. Остро пахло весной, и Патриция чуть не разрыдалась – этот запах всегда напоминал ей начало их отношений с Даниелем. Успокаивая себя тем, что скоро всё это кончится – эта ревность, эта мука, эта боль, она почти бегом подбежала к небольшому семейному склепу, в котором уже почти сто лет хоронили предков её мужа, и в котором уже лежал он сам, как-то сказавший ей на этом месте у входа:

– Я вижу, Патриция, как я умер и лежу здесь в полированном ящике, а ты идёшь ко мне с жёлтыми тюльпанами, и они так подходят к твоему чёрному платью.

Она потянула на себя железную тяжёлую дверь и спустилась по каменным ступеням вниз. Открыв ключом, хранящимся в специальном месте, внутреннюю дверь, она побыстрее зажгла свет, который загорелся в маленьких настенных светильниках, не освещая всего помещения.

У гроба мужа она увидела свежие цветы и догадалась, что это его мать приходила к нему сегодня.

Подойдя к гробу, Патриция достала из кармана приготовленную заранее отвёртку и начала откручивать шурупы, которыми была привинчена крышка. Это, к её удивлению, оказалось совсем не трудным делом, и минут через десять она достала последний из них. Прежде чем открыть крышку, она прислушалась – ей показалось, что Даниель пошевелился в гробу. Животный страх пронзил всё её существо, но она подавила острое желание убежать отсюда, помня о боли, которая ждала её наверху.

Постояв с минуту и собравшись с силами, она сдвинула тяжёлую крышку, и та неожиданно съехала на пол, отчего по склепу пошло гулкое эхо. Быстро посмотрев на жёлтое заострившееся лицо Даниеля, она достала из его кармана холодный телефон. На это ушли её последние силы. Патрицию бил озноб. Преодолевая себя, она произнесла:

– Я принесла тебе твой «Город женщин».

Придуманная заранее фраза прозвучала гулко и ирреально. Патриция перестала владеть ситуацией, как актриса, провалившая свою роль на сцене. Она опустилась на каменную скамейку у гроба, внимательно всматриваясь в лицо Даниеля. Увидев на скуле тёмный затвердевший синяк, она вспомнила тот ужасный день, когда он ушёл утром из дома, свежий и радостный, а через час ей позвонили из издательства и сообщили, что он попал в автокатастрофу. Его «Ситроен» с разбитыми стёклами стоял у сломанного дерева на обочине. Вначале все были уверены, что его тяжёлое состояние – результат травмы. Кто-то из его коллег уверял, что собственными глазами видел нарушителя-пешехода, из-за которого Даниель резко свернул на обочину.

Но оказалось, что причина происшедшего – обширный инфаркт, который произошёл с Даниелем за рулем. И виновных в его смерти искать не пришлось.

Даниель лежал, как его и положили, и в этом смиренном покое его рук с потемневшими ногтями и головы на неудобной подушке было уже мало от настоящего Даниеля.

Только сейчас Патриция почувствовала вполне, что уже никогда не повторится её жизнь с ним, и это открытие было таким сильным, что её ревность совершенно исчезла. И что могла значить эта ревность по сравнению с той тайной, на краю которой она сейчас находилась? В одно мгновение Патриции показалось, что она сейчас всё поймет, что ей откроется, но только тишина с электрическим гудением ламп была ей ответом. Она заплакала так горько, упав лицом на его руки, как не плакала ещё никогда в жизни…

Когда Патриция вышла наружу, было уже совсем темно. Она шла и твердила почему-то одну фразу, которая как открытие пришла к ней: «Он искал любовь, он искал любовь».

Нашёл ли хоть несколько мгновений этой любви её бедный муж при жизни, не знала, но только теперь она его поняла. И простила.

Пробираясь домой под огромным весенним небом, усыпанном звёздами, она уже была свободна.

2008. Париж

Сестричка

Рассказ

Вечером Таня отправилась на Ленинградский вокзал. Прежде чем выйти из подъезда, она, как подводник в перископ, окинула улицу через стекло входной двери: старух на скамейке не было.

Если бы не дождь, бабка Лидия в окружении своих подруг сидела бы сейчас на скамейке у подъезда, щёлкая семечки и комментируя проходящих мимо соседей, вызывая визгливый смех пенсионерок, со всех сторон облеплявших свою напористую крепкую атаманшу.

У них была своя особая жизнь – у старух, жительниц старого московского двора. Они то шумно ссорились между собой, то впадали в крепкое единомыслие, поддерживая друг друга морально и даже, случалось, физически во время участившихся конфликтов между соседями. Пенсионерки знали про всех и каждого во дворе: составляли списки подарков для молодожёнов или для новорождённых; собирали деньги по квартирам на венки для почивших соседей; выступали посредницами между поссорившимися супругами; собирали народ на вече из-за затянувшегося ремонта теплотрассы в их районе.

А идейным руководителем, судьёй и авторитетом старого московского двора была она – бабка Лидия.

Почему Лидию так слушались и почитали старухи, понять со стороны было невозможно. Она сидела на скамейке, устало сплетя лодыжки рыхлых ног, и к ней, как к директору на приём, тянулись старухи со своими вопросами. Разбиралась Лидия быстро, вершила свой мудрый суд, как Соломон: без апелляций. При этом была нетерпима к инакомыслящим, впадая в авторитаризм, что было немудрено при её единоличной княжьей власти в этом удельном московском дворе.

Лидия её – Таню – никогда не задевала, просто смотрела с нахальным прищуром, как будто знала что-то такое про неё, сначала школьницу, затем студентку.

Зато она изводила бывшую Танину одноклассницу Веру, работавшую танцовщицей в варьете на Тверской.

– Ну как ты, Вера, там танцевала вчера? С голой задницей или всё же прикрыла срамоту свою? – кричала на весь двор Лидия, чуть завидев скорбную после перепоя Веру, развешивавшую колготки на балконе.

– Да просто старая терорристка, – пожимала плечами Вера, выкуривая нервно сигарету. – Я вообще не обращаю на неё никакого внимания.

Таня чуть ли не с детства привыкла встречать тяжёлый взгляд Лидии с вызовом: проходила, подняв голову, и старалась даже внутренне не уступать этой вредной дворовой управительнице. Но всё-таки, когда Лидии не было на скамейке у подъезда, девушке было легче: не нужно было напрягаться, чтоб достойно встретить совиный, зорко-равнодушный взгляд Лидии из-под седых мохнатых бровей.

Таня училась на журфаке. Только что была зимняя сессия, а уже весна.

Сессия через месяц, но сейчас у неё стажировка в журнале «Огонёк». Сегодня утром Таню вызывали к редактору отдела «Социальная жизнь».

Удивительно, но именно ей было предложено сегодня же выехать в Питер и привезти оттуда срочный репортаж из Военно-медицинской Академии, куда только что доставили борт из Чечни – новую партию раненых солдат.

– Ваши материалы я читал, уверен, что справитесь, – сказал редактор.

На следующее утро Таня была уже в Питере. В Военно-медицинской академии её провели к заместителю главного врача. Пожилой полковник медицинской службы не был предупреждён о визите журналистки и устало слушал её вообще, видимо, не понимая, зачем находится здесь эта девушка. Зачем ей это? Этот вопрос был прямо написан на его лице, но он всё же вызвал заведующую отделением Юсупову Ирину Васильевну, представил ей Таню и попросил показать отделение.

При входе в корпус Тане выдали халат. Вдвоём с заведующей они шли длинными коридорами в лёгких парах хлорки, через вестибюли, лестничные марши, где заведующая отделением застукала куривших на лестнице молодых ребят в синих пижамах.

Один из них – худой парнишка на костылях – застеснялся, спрятал окурок за спину. А высокий румяный парнище лет 19-ти, продолжал курить.

– Семёнов, ты недавно на операционном столе лежал. Что, уже забыл?

Семёнов, ничего не боясь, нахально улыбаясь и не сводя глаз с Тани, спросил у заведующей:

– А кто это, Ирина Васильевна? Новая сестричка?

– Так, Семёнов, через пять минут я приду к тебе в палату, – уводя за собой Таню вверх по лестнице, рассерженно бросила ему заведующая.

– Это они так медсестёр называют, как во время Великой Отечественной, – сестричками, – уже другим голосом объяснила она Тане вопрос Семёнова.

Таня на ходу чиркнула в своём блокноте: «Сестричка».

В отделении, куда привела Ирина Васильевна Таню, закончился обход врачей. Раненые ещё оставались в палатах, но те из них, кто мог передвигаться, уже поднялись, зашевелились, разговорились. При виде заведующей эти молодые парни, израненные, искалеченные, перевязанные бинтами, притихли, как будто в палату вошёл их командир. Некоторые из них были ещё очень слабыми, с особым выражением в глазах, видевших смерть.

Ирина Васильевна по-военному чётко представила Таню:

– Это журналистка из Москвы. Будет писать про вас статью для журнала… – и затем бросила медсестре, вошедшей в палату, – Оля, я ухожу на консилиум, потом покажи журналистке отделение.

– Нам сейчас будут уколы делать, вы бы вышли минут на пять, – тихо попросил Таню раненый, совсем мальчик, который лежал на кровати у самой двери.

– Да-да, конечно, я выйду пока…

Переждав за дверью, пока закончатся процедуры, она вернулась в палату.

Оставшись одни, без врача и медсестры, раненые оживились немного. Они накинулись на неё с вопросами и мнениями:

– А зачем писать про нас?

– Нет, пусть пишут – пусть знают, как мы там загибались, погибали.

– А за что погибали?

– За Родину!

– За генералов, а не за Родину!

Раненый мальчик у двери, видя её растерянность, посоветовал ей:

– Не слушайте вы их – просто задавайте им свои вопросы…

Таня не могла сосредоточиться. Она никогда ещё в своей жизни не видела столько искалеченных людей. Почти её ровесников. Одно дело – видеть палату с ранеными в кино, и совсем другое – в жизни. Она забыла заготовленные вопросы, просто смотрела на них – и впервые в жизни ощущала бесполезность своей профессии. Даже если она напишет блестящую, точную статью, которую прочитают миллионы подписчиков их журнала, это не вернёт отрезанные руки и ноги, не восстановит искалеченное здоровье этих парней.

Раненый, что лежал у двери, казалось, понимал всё, что творится с ней.

Он почти приказал ей:

– Да вы не расстраивайтесь так, выполняйте ваше задание.

И Татьяна взяла себя в руки. Включила диктофон, подошла к кровати самого здорового из них и начала интервью. Потом к другому, который сам захотел рассказать кое-что. Несколько человек были из одной части – они попали под обстрел новым вооружением, типа «катюш». Многие из их друзей остались там… Они и сами всё ещё оставались там, в горах, злые, изболевшиеся душой, измученные физическими увечьями и ранами. Тане нужно было с большим терпением вести беседу, не давая разгоняться ни эмоциям, ни профессиональному интересу: раненые быстро уставали, начинали задыхаться то ли от воспоминаний, то ли от боли…

Минут через 30 заглянула Ольга:

– Вы ещё не закончили? А то у меня сейчас есть время показать вам наше отделение.

– Пойдёмте – согласилась Таня.

Она встала, обошла палату, пожимая руки парням, с которыми у неё установилось взаимопонимание. Раненые, кажется, не хотели, чтобы она уходила. Те, кто был поздоровее, тянули руки, чтоб прикоснуться к её руке, и ждали, чтобы она сказала им что-нибудь на прощанье…

– Знаете, я к вам ещё загляну, не для репортажа, – пообещала им девушка. Хотите, принесу вам что-нибудь вкусного?

– Мороженого, – попросил мальчик у двери. Он задержал её руку и сказал:

– Вам бы Савельева увидеть. Это настоящий герой. Он в этом госпитале лежит.

Ольга показала ей процедурный зал, кухню, другие палаты, где выхаживали тяжело-раненых. Татьяна с побледневшим лицом видела, как санитарка вынесла из такой палаты в синем эмалированном тазу окровавленные тряпки. А за следующей дверью раздался громкий плач мужчины.

– Они что, плачут? – остановилась как вкопанная Таня.

– Плачут иногда… А вы про что пишете? – спросила Ольга. – Про госпиталь или про раненых?

– Тема звучит: раненые в госпитале.

– И думаете, что это что-то может изменить? Остановить войну?

– Нет.

– А зачем тогда писать?

– Нужно, чтобы все знали… Может быть, тогда что-то и начнёт меняться… Вы не могли бы, Ольга, отвести меня к Савельеву?

– Вы про него тоже слышали? К нему недавно приезжало телевидение, он отказался разговаривать.

– Я только сегодня услышала про него. А что он сделал?

– Савельев уже давно у нас – около года. Он совсем ещё мальчишка, ему недавно исполнилось двадцать лет… Он прикрыл своих товарищей во время боевой операции, увёл чеченцев за собой в другую сторону. Спас своих, но сам остался калекой. На всю жизнь… Еле спасли, перенёс восемь сложных операций за полтора года. Сначала в другом госпитале, потом к нам перевели.

– Ольга, отведите меня к нему, пожалуйста, я напишу про него. Может быть, чем-то поможет ему эта публикация после его выписки.

Савельев лежал в одиночном боксе с полупрозрачными стенами. В помещении стоял тяжёлый запах, раненый был накрыт одеялом, несмотря на влажную духоту.

Таня видела искалеченный, испорченный контур человеческого тела под одеялом. Казалось, что там лежит всего половина тела…

– Здравствуйте, – робко сказала она, присаживаясь на маленький табурет рядом с кроватью. Раненый слегка встрепенулся, открыл глаза, внимательно посмотрел на девушку.

Рассмотрев её, он опять лёг прямо на подушке, глазами в потолок, но ответил:

– Привет.

– Могли бы вы со мной поговорить?

– Могу.

Она начала мягко объяснять ему, что будет писать статью, поэтому хотела бы задать ему пару вопросов.

– Валяй.

Потом он закрыл глаза и стал слушать её голос. Таня почувствовала, что её приготовленные вопросы, её рассуждения об этой войне – это всё какая-то никому не нужная туфта. Что ей не понять никогда того, что довелось пережить ему. И что этого вообще никому в целом мире не понять… Она замолчала, теряя остатки уверенности в нужности своего репортажа. Повисла тишина, было слышно, как в коридоре санитарка моет пол, громыхая ведром.

Таня вздрогнула: к её бедру прикоснулась и медленно поползла его рука. Она смотрела на эту руку, хотела что-то сказать и… не могла оттолкнуть его.

Его глаза смотрели в потолок, но теперь они уже были не пустыми, а загорелись изнутри каким то белым светом – белыми стали глаза. Таня уже никогда не забудет его глаз.

Он прошептал хрипло:

– Поцелуй меня.

Она, как загипнотизированная, наклонилась к нему, чтобы поцеловать в щёку. Но он крепко обнял её своей единственной рукой и впился в губы, не отпустив её даже, когда в бокс вошла медсестра…

Ольга постояла и вышла…

Когда он отпустил девушку, у неё – ироничной, независимой – кончилось последнее мужество. Всё, что она увидела и услышала сегодня, собралось острым комком в сердце, и если бы она не заплакала, этот комок разорвал бы ей грудь.

Он внимательно посмотрел на неё и спросил со злой, как ей показалось, усмешкой:

– Что, жалко меня?

Она слишком торопливо покачала головой, продолжая лить слёзы и сморкаться. Передохнув от подавленного плача, она сказала ему:

– У тебя же всё ещё будет, ты выздоровеешь, выпишешься из госпиталя, женишься… Ты такой красивый, за тобой девчонки ещё будут бегать. Живи, выздоравливай, не умирай, милый! Я буду молиться за тебя! Как тебя зовут?

Он молча отвернулся.

* * *

Таня больше не могла оставаться в госпитале. Вытирая слёзы, она быстро пошла по коридору к выходу, не попрощавшись ни с заведующей, ни с Ольгой.

Вернулась в гостиницу, проплакала весь вечер в своём номере. Её сострадание к этим парням было так сильно, что сердце не выдерживало и начинало болеть… Если бы ей сказали сейчас, что кому-то из них нужна почка или кровь, она бы ни на мгновенье не засомневалась, чтобы отдать им…

Будучи в Москве она планировала погулять по Питеру после госпиталя, сходить на Мойку к Пушкину, но так и просидела весь вечер в номере, вытирая слёзы, думая об увиденном сегодня, вспоминая того парня… Её душа не могла смириться с тем, что этот человек так дьявольски изуродован, искалечен на всю оставшуюся жизнь… И другие… Боже мой! Почему Ты наказываешь лучших?

На другой день она купила фруктов, конфет, мороженого и принесла в госпиталь. Её не пустили в отделение потому что был перевязочный день. Она вызвала, Ирину Васильевну, попросила передать гостинцы для раненых из той первой палаты. И, помедлив, спросила:

– Ирина Васильевна, а как зовут Савельева?

– Савельева? Андрей. Его сегодня ночью перевезли в реанимацию.

– Он не умрёт? – испугалась Таня.

– Ой, не знаю, – вздохнула заведующая. – Очень тяжёлый…

Вернувшись в Москву, она, подходя к своему подъезду, остановилась как вкопанная: у самой входной двери стояла, прислонённая к стене, крышка гроба.

– Кто умер? – обмирая от неизвестности, спросила она у дворника, подметавшего дорожку.

– Бабка Лидка померлась, – с неистребимым акцентом ответил татарин. – Сегодня уже хоронить будут. Мы вчера деньги на похороны собирали.

– Умерла?! – Тане всегда казалось, что такая боевая старуха будет жить вечно… А она «померлась». – От чего она умерла?

– Врач сказал: сердце у Лидии плохое было – всё рваное.

Поминки устроили в однокомнатной квартире бабки Лиды. Людей собиралось много: одни приходили – другие уходили, чтоб уступить место новым гостям в заставленной мебелью бабкиной квартире. На стенах висели фото в рамочках – Лидия молодая, в военной гимнастёрке, с завитушками из-под пилотки, с ямочками на щёчках.

Помянуть её пришло несколько военных, бывших однополчан Лидии. Один старик в пиджаке с медалями всё время вытирал слёзы.

Седой полковник пришёл позже всех. Ему налили водки, чтоб помянуть… Он помолчал и сказал тост:

– Эту женщину, Лидочку, я не забуду никогда, потому что она спасла мне жизнь. Она спасала жизнь многим, потому что была сестричкой военно-полевого госпиталя. Все, кто пришёл сюда, – хоть их уже мало осталось – скажут вам, какой это был человек – Лида. Но вы теперь всё реже и реже будете видеть фронтовиков, пришедших с Великой Отечественной: старые умирают, молодым жить да жить… Я был ранен на Волховском фронте в сорок третьем году в правое предплечье и голову. Осколки были извлечены, раны вычищены, но у меня был послеоперационный шок – не хватало обезболивающих средств. Я тогда был на краю жизни и смерти. Лидочка не отходила от меня ни на шаг: поила с ложки, гладила мою руку, разговаривала со мной. «Миленький», – говорила мне Лидочка. – У тебя же всё ещё будет, ты выздоровеешь, выпишешься из госпиталя, отвоюешь, женишься… Ты такой красивый, за тобой девушки ещё будут бегать. Живи, не умирай, милый!» Так она говорила мне, и от её слов шла такая сила, что я и правда выкарабкался, отвовевал, женился, – полковник смахнул слезу. – А сегодня мы её схоронили, нашу Лидочку…

Таня, слушая полковника, замерла. Ей после Питера было по-настоящему понятно каждое его слово, все его чувства. И чувства самой сестрички – Лидочки: сострадание, милосердие, поднимающее человека на такую жертвенную высоту, что всё остальное, касающееся себя, своей жизни, благополучия, – сгорало без следа…

После полковника встал за столом старый солдат в пиджаке с наградами и, утирая слёзы ладонью, на которой не хватало трёх пальцев, рассказал:

– Лидка наша была красавицей, но она ни красоты, ни жизни не берегла для нас – раненых. Меня раскопала после взрыва в окопе, на себе вынесла к лазарету… Я тогда потерял ногу, пальцев вон лишился на руке. Кровотечение не могли остановить… Лида меня и целовала, и к груди прижимала, и нянькалась со мной – всё просила меня, уговаривала, чтоб я не терял силы духа. И я выжил…

Много ещё говорили про Лидочку, а она – молодая и задорная – смотрела на своих гостей с фотографий и куражисто улыбалась им, своим постаревшим раненым, мальчикам, не забывшим её, пришедшим с ней проститься…

Когда Таня поднялась к себе домой, она сразу же позвонила в Питер, в госпиталь, в отделение тяжелораненых, на вахту.

– Второе отделение.

– Скажите… я хочу узнать о состоянии Андрея Савельева.

– А кто спрашивает?

– Татьяна Жукова из Москвы.

– А кем вы ему приходитесь?

– Я, я ему… сестричка.

– Сестра? Ему уже лучше. Состояние не опасное для жизни. Температура тридцать восемь и 6. Он ещё в реанимации, но жить будет. Врач сказал сегодня, что Савельев попросил у него протез. Чтобы учиться ходить.

Пусть ему будет лучше, пусть всем им будет лучше – этим исстрадавшимся мальчикам, Господи, помоги им!

Таня подумала перед сном, что бабка Лидия, уходя, как будто передала ей свою молитву «сестрички» и свою способность к тому жгучему живому состраданию, от которого, наверное, и изорвалось, в конце концов, сердце сестрички Лидочки.

Потому что Таня знала уже, как болит и рвётся сердце от сострадания…

2006. Париж

Его взгляд

Рассказ

На маленькой поляне я заметила человека, который смотрел на дерево, как бы задумавшись. Подойдя поближе, я поздоровалась с ним и он, обернувшись, ответил, посмотрев на меня… От его взгляда у меня почему-то защемило в сердце, я опустила голову… И увидела на его ногах зияющие раны…

* * *

Я начала вторую песню, и вдруг толпа, окружавшая меня, дрогнула.

Не обращая никакого внимания на меня, люди побежали к выходу, опрокидывая столы и корзины. Мальчишка-водонос, худой и смуглый, бросил свой полный кувшин, спеша за всеми.

Рынок опустел. Остались только торговцы, стерегущие свой товар. Я подобрала с земли свой платок с несколькими монетками, что успела заработать, и выбежала за всеми.

Толпа остановилась недалеко от рыночных ворот, на площади у колодца. Происходило что-то, скрытое от меня спинами людей. Было очень тихо. Вдруг все зашумели, закричали, захлопали в ладоши.

Чувство ревности шевельнулось во мне. Но я почувствовала, что здесь происходило что-то другое, не похожее на выступление рыночных певцов.

Пробираясь через тугое кольцо людей, я услышала крики: «Он исцелил! Он исцелил!»

– Что здесь было? Кого исцелили? – спрашивала я у всех подряд. Многие, посмотрев на моё накрашенное лицо, отворачивались. Один старик всё же объяснил:

– Равви исцелил слепого! Ну, того, который всегда здесь сидит.

Я тоже знала этого слепого. Он сидел у колодца в тени старой смоковницы и постоянно благословлял проходящих, надеясь на милостыню. Про него говорили, что он был слеп от рождения.

Расталкивая всех, я бросилась вперёд и увидела седую голову слепого. Он стоял на коленях пред человеком в светлом хитоне и плакал. Худые плечи его вздрагивали под заношенной тканью. Какой-то богатый торговец приглашал Равви в гости. Я с любопытством рассматривала Того, Кто может дать глаза слепому. И вдруг Он, почувствовав мой взгляд, повернул голову и посмотрел на меня.

Никто никогда не смотрел на меня с такой любовью и печалью. Моё сердце дрогнуло. Не в силах выдержать этого взгляда, я опустила голову. Толпа двинулась за Ним, а я стояла и не могла двинуться с места.

Меня толкали, задевали проходящие, и через несколько минут на площадке остался слепой, окружённый несколькими людьми. Он широко раскрыл глаза и рассматривал свои руки. По его лицу непрерывно текли слёзы.

Дома я не могла дождаться Шемайи, чтобы рассказать ему об увиденном сегодня. Я испекла хлебов, прибралась в доме, но муж всё не возвращался.

Когда совсем стемнело, я пошла за водой. По дороге я слышала, как соседи рассказывали друг другу об исцелении слепого. Мне хотелось выкрикнуть им, что я видела всё своими собственными глазами, но я прошла молча. Я пою на рынке, крашу глаза египетской тушью и не могу родить своему мужу ребёнка. Они не гнали меня, как гонят блудницу, и не бросали в меня камни, но за три года, что мы живём тут, ни одна женщина не заговорила со мной, не ответила на моё приветствие. Поэтому я ходила за водой ночью, меньше боясь бродячих собак, чем молчания соседок.

Мой муж Шемайя был немного младше меня. Он был родом из деревни в трёх днях пути на север от Иерусалима. Когда ему было три года, его родителей убили римские солдаты. Говорили, что в их доме прятались беглые рабы. Его тётка, привозившая на продажу в Иерусалим крашеную козью шерсть, сосватала нас. Больше всего ей понравилось, что за меня не нужно было платить выкуп – я тоже была сирота.

Я помню, как мой отец выгнал всех нас на поле молиться – половина нашего стада погибла за ночь от какой-то страшной болезни. Ни у кого из соседей не умер ни один ягнёнок, и мои родители приняли это как проклятие за какие-то грехи нашего рода. Мы – моя мать, я и два моих старших брата стояли на коленях под страшным зноем и молились, а отец, весь почерневший от горя, стоял над нами и бил кнутом того, чья спина выпрямлялась. Эти молитвы не помогли – скоро в нашем выгоне вырыли огромную яму и сожгли там трупы всех наших овец. Мы превратились в нищих.

Наша семья разделилась – в одиночку легче выжить. Отец с братьями ушли работать погонщиками верблюдов к бедуинам. И с тех пор мы их больше никогда не видели. Моя мать два года нанималась на уборку ячменя, на третий год она умерла от укуса змеи, а меня отдали нянчить детей к дальней родственнице в Иерусалим. Эта женщина каждый год рожала ребёнка-девочку, и её муж уже отказывался приносить жертвы – Бог не давал ему сына.

Из-за этого он взял в дом ещё одну женщину, и в их доме были постоянные ссоры. Когда меня нашла тётка Шемайи и посватала за него, я быстро согласилась, хотя Шемайя был таким же нищим, как и я.

На деньги, подаренные на свадьбу его многочисленной роднёй, мы купили маленький домик в нижнем городе, на окраине Иерусалима, почти у самой городской стены.

Вначале Шемайя, не имея друзей и знакомых в городе, часто оставался без работы. Чтобы не голодать, я начала петь на рынках, тем мы и жили.

Два месяца назад у Шемайи появилась постоянная работа – его взяли помощником продавца в лавку тканей. Сначала он возвращался домой с подарками – то с обрезком красивой ткани, то с коробочкой сладостей. Потом я всё реже видела его при свете дня. Он много работал, потому что хозяин собирался поставить его вместо продавца-египтянина.

Однажды, это было через несколько дней после того события на рынке, Шемайя сказал мне, что уходит от меня. На меня будто вылили кувшин ледяной воды:

– ??!!

– Я женюсь на дочери своего хозяина.

Он не смотрел мне в лицо:

– Я ещё даже не видел её, но хозяин хочет, чтобы до свадьбы я пожил в другом месте.

Он взял мешок со своими вещами (собрал их, пока меня не было дома), потоптался у двери, подошёл и твёрдо сказал на прощанье:

– Прощай. Всё равно наша жизнь была неправильная. Поэтому Бог не давал нам детей.

Он ушёл, а я осталась одна оплакивать свою холодную постель. Я представила, как молодая невеста, распустив волосы, прижмётся к смуглой груди Шемайи в первую ночь. И это будет правильно. А я сама виновата, что росла сиротой, что кормила себя и его как могла и не родила ему ребёнка.

На следующий день я пошла к гадалке. В плату за гадание она взяла с меня новое покрывало, раскинула на деревянном блюде горсть зёрен, перемешанных с масличными косточками, и сказала, что мой муж любит меня, но женится на другой.

Через несколько дней соседи, заметив, что я хожу одна и с потемневшим лицом, поняли, что мой муж оставил меня, и начали открыто насмехаться. Моя жизнь стала невыносимой.

– Что мне делать? Кому я нужна? – эти вопросы холодным кольцом сжимали моё сердце. Я хотела найти того Человека, Равви, который заглянул в мою душу, и спросить у Него совета, как мне жить дальше.

Я начала искать Его на улицах и площадях, на рынках и в караван-сараях. Наконец, я нашла одного человека, который после долгих расспросов объяснил мне, где я могу найти Его.

На следующее утро до восхода солнца, лишь только открылись городские ворота, я вышла из города. Навстречу шли купеческие караваны, везущие в Иерусалим богатые товары, скрипели повозки торговцев, нагруженные сырами, мехами с вином, ягнятами. Ещё было утро, когда я пришла в небольшой городок, заросший миндальными садами. Палило солнце, на улицах никого не было, кроме стайки мальчишек, купающихся в небольшом источнике. Подозвав одного из них, я спросила дорогу к самому большому имению. Ребёнок, сверкнув на меня любопытными глазами, толково объяснил дорогу. Войдя в старый сад на краю селения, я сразу же увидела группу людей, сидевших в тени деревьев. А среди них был Он, кого искала моя душа расспросов Равви, исцеляющий слепых, Иисус из Назарета.

Я тихо подошла, не зная, как и что мне сказать. Иисус, увидев меня, попросил женщин: – Дайте ей пить и есть. Эта женщина очень устала. Так началась моя жизнь в этой общине. У нас не было постоянного места, как у ессеев. Мы ходили за нашим Равви из города в город, слушали Его, молились, помогали больным и нищим. С нами ходило несколько детей-сирот. Один мальчик видел столько горя, что в девять лет его голова была совершенно седая. Одна женщина – Мария была очень предана Иисусу. Про неё говорили, что она была исцелена Равви, и с тех пор отдала свой дом бедной семье и пошла за Ним. Меня Мария приняла хорошо, но в сердце не любила меня. Иногда я ловила на себе её испытующий взгляд.

Однажды дети играли, и один мальчик начал изображать Равви. Он очень важничал, и другие смеялись над ним. Мария отшлепала этого ребёнка, а я заступилась за него, сказав, что дети часто изображают тех, кого видят. После этого Мария с трудом переносила меня. Она была женщина грубоватая и прямая, и ей трудно было скрывать свои чувства. Когда я слушала Иисуса, моё сердце принимало каждое Его слово. Передо мной открывалась другая жизнь, которую как будто знала и искала моя душа. Такое же выражение внимания и любви я замечала на лицах многих, слушавших Его, но не все оставались с нами. Некоторые приходили к нам, привлечённые славой Иисуса и чудесными исцелениями, которые Он совершал. Но они думали увидеть влиятельного учителя, почтенного Равви, который со временем получит власть в Иерусалиме. И разочаровывались, не слыша от Него громких призывов и обещаний.

Robert Anning Bell. The Women Going to the Sepulchre. 1912

Весной, за месяц до пасхи, мы пришли в Иерусалим. Нашего Равви с нами не было. Мы ходили по рынкам, собирая пожертвования для нужд нашей общины. Несколько мужчин и женщин, мы представляли собой особую группу, на которую все смотрели: кто с любопытством, кто с неприязнью. Один беззубый нищий весело поддержал нас, умело выпрашивая у проходивших мимо людей: – Люди добрые! Ради Святого Бога Израилева, подайте им! Они помолятся за ваших детей! Чтоб ваши дома были полными чашами! Чтоб ваши жёны были, как масличные ветки!

И в этот момент я увидела Шемайю. Много раз до этого я представляла себе нашу встречу: как хорошо я буду одета, как уверенно пройдём мы за нашим Равви среди толпы и как уязвлён будет Шемайя рядом со своей некрасивой и худой женой. Но сейчас с нами не было Иисуса, присутствие которого всё меняло. И мы были как кучка нищих, выпрашивающих подаяние.

Я увидела его жену. Она была совсем юной и очень хорошенькой. Только лицо её было немного бледным оттого, что она носила ребёнка на последних сроках беременности. Шемайя тоже увидел меня. Он с удивлением смотрел на моё окружение, на мои веревочные сандалии, растоптанные и подвязанные во многих местах. Я чуть не заплакала от унижения и торопилась скрыться в толпе, спиною чувствуя его взгляд. Вернувшись наконец в дом, где мы в этот раз остановились, я вышла в сад и заплакала от тоски, сжимавшей мою грудь. Была весна. Все, даже птицы, были парами. Вили гнёзда, выводили детей, а я, как неприкаянная, брожу по миру, выпрашивая подаяние. Для чего мне всё это? Кто хоть раз поблагодарил меня за этот труд здесь?

Я сказала одной женщине из наших, что мне нужно отлучиться, и пошла в свой дом. Несмотря на жару, он был холодным из-за сырости, впитанной глиняными стенами. До поздней ночи я прибиралась, мыла разведённым щёлоком стены и пол. Рано утром меня разбудил крепкий стук в дверь. Я совсем не удивилась, увидев Шемайю. Он вошёл, огляделся, прошёлся по дому, рассматривая стены. Мы оба молчали. Шемайя заговорил первый: – Вчера, когда я увидел тебя с нищими, я понял, что виноват перед тобой. Ты совсем одна, у тебя нет никого, кто мог бы заботиться о тебе. Я рассказал Лии о твоей жизни. Она не хочет, чтобы Бог наказал нас за тебя. Она сама предложила мне взять тебя в наш дом. Ты будешь любить нашего ребёнка, как вторая мать, потому что у тебя нет своих детей.

Я чуть не заплакала от его голоса, от сочувствия незнакомых мне людей, которых ещё вчера я ненавидела. Чтобы скрыть свои слёзы, я собралась с силами и спросила: – А её отец? – Он тоже согласился. Шемайя располнел, на его правой руке я заметила золотой перстень. Привыкший распоряжаться в своём магазине, он говорил веско и серьёзно. – Собирай вещи, перейдём сегодня. А на дом я уже нашел покупателя. Я собирала глиняную посуду, покрывала, подаренные на нашу свадьбу, складывала свою одежду, и всё не могла понять, что же это произошло со мной – к счастью или к беде такая перемена?

Шемайя навьючил мешки на пятнистого осла и мы пошли, провожаемые ошеломлёнными взглядами соседей. Всю дорогу мы молчали, лишь подойдя к богатому дому, окружённому миндальными деревьями и пристройками. Шемайя с гордостью посмотрел на меня: – Вот здесь мы и живём. Служанка, выбежавшая встречать нас, внесла вещи в дом. Из двери вышла Лия. Она обняла меня, поцеловала, пригласила в дом с улыбкой. Все трое мы вошли в прохладную комнату и сели на лавки, покрытые коврами. Шемайя сказал: – Вот, Лия, она поможет тебе во всём. Потом он поднялся и, попрощавшись до вечера, ушёл в свой магазин.

Мы остались одни. Лия повела меня показывать дом. Привела в маленькую комнату с узкой постелью: – Здесь ты будешь спать. Мне было тягостно рядом с ней, и я сама сказала, что сегодня могу приготовить обед. Она отпустила меня с облегчением. Вечером, когда Шемайя с отцом Лии вернулись домой, я накрыла стол, расставила кушанья. Отцу Лии понравилось всё, что я приготовила для них, и он похвалил меня, довольный.

После ужина отец Лии, поудобнее устроившись на резном сиденье, спросил меня: – Я знаю, что ты ходила за этим новым учителем. Расскажи нам, чему он учит народ. Я почему-то не хотела говорить о Равви, но, чтобы не молчать, ответила: – Он учит милосердию, состраданию, Он учит любви. – Любви? – заинтересовался тесть. – Зачем учить любви? Кого мы любим, того любим, а кого нет, как же его полюбить?.. – Он ждал ответа. – Нужно стараться любить даже своих врагов. – Он учит невозможному. Как можно любить своих врагов? Шемайя, ты можешь полюбить язычника, который зарубил мечом твою мать?

Шемайя гневно сверкнул на меня глазами: – Твой учитель безумец. Он создал сладкое учение, чтоб морочить слабоумные головы, а жизни он не знает. – Но почему же, – живо отозвался тесть, – говорят, раньше он работал плотником у себя в Назарете, пока не понял, что есть куда более лёгкий хлеб.

Разговор перешёл на цены, они обсуждали, что нужно купить к предстоящей Пасхе. Шемайя ещё долго бросал на меня недовольные взгляды. Я хотела бы уйти, но не могла встать и выйти из комнаты первой. Лия спокойно сидела рядом. Она была очень хорошенькая в накинутом на плечи шёлковом платке, расшитом золотыми нитями. Заметив моё настроение, она спросила: – Ты хочешь спать? Иди, отдыхай. Отец с мужем ещё долго могут так сидеть и говорить про свои дела. Я встала и постаралась как можно тише выйти из комнаты. Никто не обратил внимания на мой уход.

Так и потекла наша жизнь. Каждое утро я вставала рано и готовила завтрак для Шемайи и отца Лии. Они уходили в магазин утром и возвращались вечером, ели, подолгу разговаривали. Мы с Лией целыми днями сидели дома и никуда не ходили. Отец Лии говорил, что для женщин лучшее место – дом, а за воротами им нечего делать. Для меня, привыкшей к свободной жизни, это было тяжело. Часто я выходила в сад, вдыхала ветер, думала о Равви, представляла себе, где они могут быть сейчас. Я пыталась разговаривать с Лией, но нам было неинтересно друг с другом. Однажды я застала её за чтением Святой книги. Она прочитала для меня вслух отрывок про Иакова и Рахиль и тихо произнесла: – Бог благословил наш народ через потомство от любимых жён. И я поняла, что Лия считает себя Рахилью.

Приближался праздник Пасхи. Каждая семья, даже самая бедная, готовилась встретить этот благословенный День так, чтобы Богу понравилось, и чтобы Он благословил на весь следующий год этот дом богатством и здоровьем. Шемайя отправился к себе в деревню, где, как он обещал тестю, делают самый вкусный сыр и рождаются самые белоснежные ягнята. Как ни мало мы разговаривали с ним в последнее время, всё-таки в его отсутствие мне было особенно тяжело, и чтобы выгнать эту тоску, я много работала, помогая служанкам мыть, стирать, выбивать ковры и шерстяные одеяла на солнце.

Наконец Шемайя вернулся и привёл с собой целый караван из пяти повозок, нагруженных свежими деревенскими продуктами. Для ягнят сделали отдельный загончик в саду, и я сама вызвалась ухаживать за ними. Особенно мне понравился один из них – белый, без единого пятнышка, он всё время блеял, искал свою мать. Его назначили для пасхальной жертвы. В четверг мы особенно много работали, и я свалилась в свою постель, даже не переодевшись. Мне приснилось, что я иду за моим Равви по оливковому саду, а Он уходит от меня, и я никак не могу Его догнать…

Ещё было совсем темно, когда меня разбудила служанка. Я после своего сна никак не могла понять, что произошло, а когда она сумела наконец мне растолковать, я вскочила и побежала в спальню к Лии. У неё начались роды, которых мы ожидали недели через две. Весь дом проснулся. Мы со старой служанкой хлопотали вокруг Лии, стараясь хоть немного облегчить её страдания. Ожидая женщину, которую пригласили для помощи в родах, я постоянно прислушивалась, боясь, что она опоздает. Наконец, послышались голоса и приветствия. Я вышла встречать её, но увидела совсем другого гостя.

Это был старый фарисей, которого я никогда до этого не видела. Он был одет по-праздничному – в богатую одежду с голубыми кисточками, с новой повязкой на лбу с молитвами из Талмуда. Я вежливо поздоровалась и хотела уйти, но отец Лии остановил меня: – А вот она знает Того, о Ком вы нам сейчас рассказываете. – Его многие знали, – не удивился старик. – Он многим успел сообщить, что Он Сын Бога. Каифа, когда услышал это, разорвал на себе одежды.

Я ещё не поняла толком, о чём они говорят, но моё сердце забилось в тревоге. – Безумец Он или обманщик, только Его время дурачить простых людей истекло, – продолжал старик, а Шемайя мне объяснил: – Твой любимый учитель оказался мошенником. Его судили в синедрионе и приговорили к распятию. – За что? – еле слышно выдохнула я. – За то, что Он назвал себя Богом! – гневно крикнул прямо мне в лицо отец Лии. – Такого в Иерусалиме ещё не было, – поправил свою повязку на лбу старик-гость. Их слова, как ножи, кололи моё сердце. Не в силах больше оставаться, я выбежала из дома. Шемайя быстро вышел за мной: – Ты немедленно вернёшься и будешь помогать Лии, – приказал он с тёмным от злости лицом. Я побежала к воротам, боясь, что он будет удерживать меня силой. – Если уйдёшь сейчас – больше сюда не вернёшься! Подохнешь с голоду, а моей вины в этом не будет, подлая, неблагодарная тварь! – гремел мне вслед его голос.

Я выбежала на улицу и бросилась к воротам. Я сталкивалась с людьми, которых так много было на улицах Иерусалима из-за праздников, обгоняла толпы поющих радостных паломников. Моя душа замирала от неизвестности, но я всё ещё не верила, что Равви хотят распять. Так убивали разбойников, а чем Он так мог разозлить людей? Он учил нас отдать последнюю рубашку тому, у кого её нет. И Сам имел только одну рубашку. Скольких людей Он исцелил, и они благословляли его со слезами. Он никому не сделал ничего плохого. Выбежав из ворот на восточную дорогу, я увидела, что она была оцеплена римскими солдатами. Вдали виднелись три креста, оттуда доносились крики мужчин, плач женщин.

В этом застывшем зное происходило страшное. Мои ноги отказывались идти туда, но я шла, пошатываясь от усталости. Солдаты подумали, что я напилась сикеры и еле иду от хмеля, ударившего мне в голову. Они смеялись и кричали мне вслед на своём наречии. Но я даже не рассердилась на них, прикованная глазами к трём крестам на Голгофе. Глаза мои разглядели на одном из них Иисуса…

Напротив крестов солдаты не пускали пройти ближе плакавших женщин. Мотая размотанными волосами, с опухшим красным от слёз лицом на коленях стояла Мария. Я подошла и опустилась на колени рядом с ней. Я не сводила глаз от лица Иисуса. Он тяжело дышал. Его глаза были закрыты, а голова спустилась на грудь. На кровавые рубцы на Его лице и теле садились чёрные мухи.

Иногда Он открывал глаза и обводил всё вокруг невидящим взглядом. Я хотела, чтоб Он заметил меня и узнал, что я вернулась к Нему, но Он уже никого не видел. В Его глазах стояла смертная мука. Он умер первым, остальных добили солдаты. Мария громко заплакала, солдат ударил её тупым концом копья, чтоб замолчала. У меня в сердце что-то сорвалось. Я стала кричать на римлянина, бросать в него песком. Он рассвирепел, стал грозить мне копьём. Мария обняла меня, прижалась мокрой щекой к моему лицу. И от её сострадания я начала наконец плакать. Я плакала над всей своей сиротской жизнью, которая мне уже стала не нужна. Нет радости, нет счастья, нет любви. Ничего больше не осталось. Не осталось больше Бога, который допустил, чтобы на кресте повесили Того, Кто был лучшим на земле.

Это была самая горькая пасха в моей жизни. Закрывшись, мы сидели в старом доме у одной из женщин. За окном раздавались радостные крики этого всеми любимого праздника. А мне все праздничные песни казались хуже воя шакалов. Мы ждали только окончания шаббата, чтобы похоронить как следует нашего Учителя. Ещё было темно, когда Мария, я и ещё несколько женщин принесли благовонные масла ко гробу, где положили тело Равви. Камень у гроба был сдвинут, и мы вошли в него. Там не было Равви. На каменном ложе лежали только Его плат и плащаница. Мы опять заплакали – все подумали, что тело Его унесли в другое место, чтоб спрятать от всех. Только кто это сделал – враги или друзья?

Мы вышли из сада, где был пустой, открытый гроб, и побрели по дороге, по обочинам которой пили росу птицы, готовясь к долгому жаркому дню. Через некоторое время мы обнаружили, что Марии не было с нами. Мы остановились и стали ждать её. Мария не шла, и Мария Клеопова стала звать нас вернуться – не случилось ли чего плохого. Но как только мы, торопясь, пошли обратно в сад, Мария появилась на дороге. Она не шла, а как будто летела – её большой траурный платок сполз с головы и развевался, как крылья у ястребицы. Её лицо горело, и все мы, как завороженные, смотрели на неё.

– Что, Мария? – стали спрашивать её женщины, почуяв, что с ней случилось что-то. Мария обвела нас горящими глазами, как бы думая, сказать или нет. – Он воскрес, – наконец произнесла она. – Я только что говорила с Равви! Он живой! – Как живой?! Он не умер?! Он изранен?! Его нужно спрятать! – заговорили все женщины сразу, но наши голоса потонули в её крике: – Вы ничего не поняли!.. Он умер на кресте! Но сейчас Его не было во гробе, потому что Он воскрес и ушёл оттуда! Я говорила с Ним.

Одна пожилая женщина – хозяйка дома, где мы сейчас жили, покачала головой. Она с сомнением слушала Марию, принимая её речи за бред горячки. А мы бросились в сад, чтоб найти того, с кем могла говорить сейчас Мария – садовника или другого человека, которого она приняла за Иисуса. Громко, как всегда пред восходом, закричали, запели птицы.

На маленькой поляне я заметила человека, который смотрел на дерево, как бы задумавшись. Подойдя поближе, я поздоровалась с ним и он, обернувшись, ответил, посмотрев на меня… От его взгляда у меня почему-то защемило в сердце, я опустила голову…

И увидела на его ногах зияющие раны…

2007. Париж

Дневник эмигрантки

Главы из повести

«Прошлого года я, как Герцен, записался в граждане кантона Ури. Там я уже купил маленький дом. У меня ещё есть двенадцать тысяч рублей; мы поедем и будем там жить вечно. Место очень скучное, ущелье; горы теснят зрение и мысль. Очень мрачное».

Ф. М. Достоевский, «Бесы»

Письмо Анны:

«Мария, бонжур!

Ещё нет и десяти дней после нашего расставания на вокзале в Безансоне, а мне кажется, что прошло уже полгода. За это время я изменила своё социальное лицо, пройдя от обычной русской до просителя статуса политического беженца во Франции. Эти изменения, конечно же, отзовутся и внутренними переменами, но пока я всё та же. Мне хочется так думать, во всяком случае. Я обещала написать сразу же, как только мы устроимся, но теперь понимаю, что этого условия мне пришлось бы ждать слишком долго: мы до сих пор ещё не устроены.

В том поезде, который увёз нас из Безансона в Лион, оказался один соотечественник – то ли новый русский, то ли браток. Эти типажи ведь мало отличаются своим обличьем: крепкие руки с обязательной печаткой, бычья шея… Но мне он стал почти симпатичен своим назойливым сочувствием к нашей бесприютности, проявлявшейся в том, что этот криминальный нувориш горячо советовал нам переменить маршрут и сдаваться в Лионе, так как на юге, в Монпелье, куда вы нас отправляли, сейчас, по его словам, слишком много беженцев арабов.

Мы доверились совету опытного и вышли в Лионе, который мне показался городом энергичным и шумным, но и только. На другие впечатления у меня уже не было сил: все мои внутренности обмирали при мысли, что сейчас придётся сказать ту фразу, которой вы нас научили: «Же ве деманде азиль политик» – «Я хочу попросить политического убежища». Выйдя из поезда, я сознательно оттягивала время этой фразы. Мы прошлись по вокзалу, купили булочки, выпили сока… Приближающийся вечер неминуемо грозил поисками ночлега. Я подошла к полицейскому и, будто прыгнув в ледяную воду, произнесла эти слова на моём ужасном французском. Это было трудно. Я и не представляла себе, что это может быть так трудно…

Впрочем, мне пришлось повторить эту фразу раз пять, прежде чем до француза в непривычно элегантной для стража порядка форме дошло, что прилично одетая дама с домашним ухоженным ребёнком (я пытаюсь увидеть нас его глазами) хотела бы стать беженкой в его стране. Я увидела, как в его глазах мелькнуло нечто, что совершенно точно отразило перемену в моих отношениях с внешним миром. Впрочем, корректный полицейский не стал слишком долго заморачиваться и направил нас в ночлежку, где проводят первые ночи на французской земле беженцы всех рас и национальностей – маленькие жертвы великого переселения. Захлёстнутые этой огромной волной, они растеряны и потеряны, но при этом довольно цепки и практичны, как беспризорники у случайного огня.

Привокзальная ночлежка оказалась довольно утлым пристанищем. Расположенная в стене старого железнодорожного виадука, она, как ласточкино гнездо над пропастью, ходит ходуном и скрипит, когда под мостом проносятся электрички.

Койко-мест на всех бесприютных не хватало, нужно было пройти тест, собеседование в кабинете у пожилой дамы, директрисы попечительского совета этого богоугодного заведения. Она была, скорее, строгой, чем милостивой, хотя и то и другое было так сложно в ней намешано, что без чтения «Человеческой комедии» Бальзака тут не разберёшься. Сухая, хорошо причёсанная мадам в элегантном брючном костюме разговаривала со мной с профессиональным оттенком лёгкого аристократического пренебрежения, к которому примешивалась доля некоторого любопытства. По её придирчивым взглядам на мою одежду я поняла, что хорошо одеваться – для беженцев неприлично. Когда после долгих расспросов на французском, английском, а также языке жестов нас запустили, наконец, в ночлежку, на тамошней крошечной кухне готовили себе ароматную пищу к ужину цыгане, албанцы и сербы. Услышав в этом вавилонском смешении языков армянскую речь, я обрадовалась, будто встретила сестру родную.

Армянка Зина была с четырёхлетним сыном, толстым румяным мальчиком. Зина – полная, по-восточному солидная женщина, с ярко накрашенными губами, с химической завивкой, с облупленным лаком на ногтях. Зина, как я поняла из её уклончивых рассказов, профессиональная беженка, она ездит по всей Европе, проживая то в одной стране, то в другой, пока не выгонят. Выгонят из Германии, едет в Испанию. Какую радость она находит в жизни такой, мне оставалось только догадываться.

После ужина (замороженные пакетики, разогретые в микроволновке) нас отвели в спальню, где рядами стояли металлические койки. В душной комнате уже спали женщины и дети. Мужчины располагались в другом помещении. Я, хоть и устала, заснуть не могла, наверное, из-за цыганок, которые всю ночь мирно просидели в дальнем углу спальни, тихонько разговаривая между собой.

На другой день рано утром нас разбудили и отправили в префектуру, где мы с Митей отстояли огромную очередь, чтобы получить рандеву в этой же самой префектуре. Нам назначили это рандеву, так во Франции называются, оказывается, и деловые встречи, а не только любовные свидания, на январь. Сказали, что нам ещё повезло, так как обычное ожидание этого первого рандеву для подготовки заявления и досье на отправку в официальный орган, который занимается решением беженской участи – от четырёх до шести месяцев.

В префектуре, в этом столпотворении народов и смешении языков, до меня дошло, в какое же дело я ввязалась, или, точнее, меня ввязала судьба. Столько страсти на лицах людей, добравшихся сюда на всех известных видах транспортных средств, включая самодельные плоты: из Африки, например, через море! Для всех этих людей в сером кусочке картона, временном удостоверении личности, которое они получают в префектуре, заключены все надежды и мечты о нормальной жизни для себя и своих детей. И мы с Митей в этой толпе…

Митя меня насмешил в префектуре: в огромной очереди подрались две чернокожие женщины: одна обозвала другую проституткой. Драка была жестокой – покуда прибежали полицейские, пролилась кровь из разбитых носов и расцарапанных лиц. Клочки кудрявых жестких волос потом пришёл подмести с пола уборщик. Мой притихший сын мне сказал:

– Я так пожалел эту тётю, которую побили…

Я машинально задала ему глупый вопрос:

– Ну и как же ты пожалел её?

На что Митя ответил:

– Я закрыл глаза и сказал: «Боже мой!»

Уже десять дней как мы живём во Франции, и нас пока ещё не определили ни в одно общежитие для беженцев. Мест нет. Как бы то ни было, всё-таки здесь мы в большей безопасности, чем в Москве. Это успокаивает меня».

Анна написала это письмо вечером. К тому времени они жили с Митей в ночлежной гостинице, в которую запускали только на ночь. Это была уже вторая их ночлежка во Франции. Она была получше первой уже хотя бы потому, что им выделили здесь отдельную комнату. Другие спали и в коридорах, на двухэтажных кроватях. Мест на всех не хватало: в Лион пришли морозы. Иногда ночью полицейские патрули доставляли сюда бомжей, подобранных на улицах. И тогда, ещё не умерив своих хриплых голосов с мороза, бомжи будили спящих, споря то с полицейскими, то с дежурным.

Однажды ночью Анна проснулась от леденящего душу крика. Так мог кричать только смертельно раненый человек. Выглянув коридор, она увидела сцену: новопривезённый бомж орал и бился, не желая залезать на второй ярус кровати. Митя от этих воплей не проснулся.

Для пропитания им выдали талоны в столовую для бомжей. Их места за столом оказались рядом с огромного роста албанцем, у которого все зубы были железными. Митя как завороженный смотрел на эти клацающие железные челюсти, перемалывающие пищу, и отказывался есть.

Они должны были целыми днями находиться вне ночлежки, хоть на улице, и лишь под вечер их вместе с другими замёрзшими людьми, толпящимися у входа, запускали назад. Чтоб не мёрзнуть, Анна вела сына в огромный торговый центр, расположенный неподалёку от гостиницы. В этом центре можно было гулять целыми днями. Многоэтажное здание с фонтанами, бутиками, зимним садом под стеклянной крышей сверкало разноцветной рекламой и гремело музыкой, завлекая посетителей.

Открывался центр в девять утра. Анна покупала себе и Мите горячий шоколад в автомате, потом они шли смотреть игрушки в огромный бутик, заставленный автомобилями, куклами, плюшевыми собаками и обезьянами в человеческий рост, но после истерики, которую Митя устроил у огромной оранжевой медведицы с медвежатами, отказываясь уходить без этого роскошного зверя, Анна огибала опасное пространство, не желая травмировать сына вынужденной аскезой.

После прогулки они шли в Макдоналдс, где Митя быстро съедал гамбургер и бежал к детям в огороженное сеткой пространство для игр, до пота лазая по верёвочным лестницам или бросаясь с верхних ярусов вниз, на мягкие поролоновые матрасы. Анна пила кофе и пыталась размышлять о том, что же с ними будет дальше. Эти попытки заглянуть в будущее были напрасны: даже завтрашний день был глух и нем. У неё, умевшей слушать будущее, отказала способность принимать и понимать знаки. Понятие «чужбина», оказывается, имело не только географический смысл… Анна начинала думать, что здесь действуют законы тонкого мира. Во всяком случае, чужбина говорила с ней на чужом языке.

Засматриваясь на играющих детей, она забывала обо всём, с любопытством иностранки наблюдая за французами, их жестами, отношениями. Вот многодетная мама притащила сюда целую семейку, троих детей: живых, подвижных, не капризных. Оставив младших под присмотром старшего брата, мальчика лет десяти, женщина – сухая с усталым, морщинистым лицом, ушла за покупками. Мальчики, увлечённые игрой, не обращали внимания на её исчезновение.

Вот бабушка привела внучку – грациозную пятилетнюю девочку с задумчивым серьёзным взглядом. Пока ухоженная пожилая дама читала книжку, девочка направилась туда, где играли дети. По дороге она неожиданно получила крепкого тумака от толстого мальчишки-араба, но не расплакалась и не побежала к бабушке, а удивлённо посмотрела на мальчишку, который показывал ей язык и снова начал толкаться. Девочка упала, зачитавшаяся бабушка оторвалась от книги, но не ринулась к внучке на помощь, а стала смотреть на неё и на её обидчика, стараясь понять, что же внучка будет делать дальше. Девочка, явно желая расплакаться, всё же встала и упрямо продолжила свой путь к играм. Когда преследователь захотел ударить её в третий раз, она остановилась и крикнула на него изо всех сил. Мальчишка отступил, а бабушка, пряча улыбку, вернулась к прерванному чтению.

Так французская бабушка дала урок борьбы за выживание своей внучке. Русская бабушка, пожалуй, давно бы прибежала и вмешалась – жалость победила бы рассуждения о том, что детям нужно давать возможность самим бороться за своё счастье. То ли у французов более холодная голова, то ли у наших более горячее и нетерпеливое сердце…

* * *

На пятое утро Митя заболел. На рассвете, почувствовав беспокойный сон сына, Анна коснулась его жаркого лба. Еле дождавшись семи часов утра – времени появления администрации, она бросилась в кабинет заведующего, вымолила разрешение остаться с ребёнком на день в ночлежке и, хорошенько укрыв забывшегося беспокойным сном Митю, побежала за лекарствами. В аптеке продавщица никак не могла или просто не желала понять её английского – высокомерно отодвинувшись, она рассеянно выслушала сбивчивые объяснения Анны: эмоциональные клиенты, да ещё не говорящие по-французски, вызывали у местных лишь желание отодвинуться подальше. Зазвонил телефон, и мадам вступила в долгую любезную беседу. Анна, не выдержав, вышла на улицу. Только через час поисков на витрине невзрачной аптеки она заметила знакомое жаропонижающее.

Митю рвало, он побледнел и отказывался от еды. Анна пошла к директору и со слезами, которые неожиданно полились из её глаз градом, попросила вызвать врача. Когда пришёл врач, Митя спал. Доктор, бросив быстрый взгляд вокруг, отметив старые одеяла и обшарпанную мебель ночлежки, с сочувствием посмотрел на Анну. Он попросил разбудить ребёнка и, осмотрев бледного осунувшегося мальчика, поставил диагноз – острая ангина.

– Вы давно здесь живёте? – спросил он по-английски у Анны.

– Почти неделю. Нас обещают перевести в общежитие для беженцев.

– Не думаю, что там будет намного лучше, – смягчил улыбкой своё пророчество врач.

Анна, видя всю грязь и убожество окружающей их обстановки, давно запретила себе быть брезгливой. Однажды утром, проснувшись рядом с Митей, она увидела, что сын спит с открытым ртом, своими губами касаясь при этом края грязного одеяла – простыня, защищающая от прикосновения к этому липкому от грязи шерстяному одеялу, под которым спали бомжи, проститутки и алкоголики, сползла. Анна тогда поправила простыню, запретив себе содрогаться от омерзения: брезгливость в её положении была роскошью, она могла, как мощный динамик из старой батарейки, высосать остатки энергии и лишить её так нужного сейчас чувства внутренней правоты.

Она вспомнила, как муж учил её чувствовать прикосновение к разным поверхностям: ткани, металла, камня. Олег говорил, что нужно учиться видеть руками. Они гуляли в тот день по лесу, недалеко от дачи его отца на берегу Рижского залива. Высокие сосны, синее небо, безмятежность лета и, как-тогда казалось, всей жизни – всё было напоено солнцем, смехом, счастьем, рождением Мити.

Олег заставлял её прикладывать руки к шершавым стволам сосен, напоминавшим кожу рептилий, давал ей потрогать большой и прохладный зелёный лист, а потом достал свой янтарный мундштук.

– Вот янтарь. Это просто кусок солнца, энергетика сумасшедшая. Прикоснись к нему с закрытыми глазами… Чувствуешь?

– Нет, просто гладкая поверхность…

– А я чувствую – медовуха в камне… Сладость на кончиках пальцев!

Тогда ей не удалось увидеть руками, а теперь она и не хотела ничего замечать вокруг себя. Иначе ей стало бы невыносимо среди запахов и прикосновений к пропитанным чужим потом шерстяным одеялам в ночлежке.

Дневник Анны:

«Сегодня утром я была в «Форуме беженцев» – организации, которая занимается устройством мигрантов. Пошла туда с ослабевшим после болезни Митей, не могла оставить его одного в ночлежке. Шли мы очень долго: уже две недели в Лионе забастовка общественного транспорта, не работают ни автобусы, ни метро. В конце концов Митя устал и запросился на руки. Я взяла такси, сунула под нос таксисту бумажку с адресом, и минут через пятнадцать мы доехали до окраины, где в старом кирпичном здании располагается «Форум». Таксист взял с меня сто франков. Когда возвращались обратно, я поняла, что мы проехали не более километра. Оказывается, лионские таксисты ничем не отличаются от своих московских коллег.

«Форум» был осаждён толпами людей, добивающихся общежития. Большинство из них – с маленькими детьми. Послушав разговоров в толпе, я поняла, что наши шансы переселиться из ночлежки в общежитие равны нулю – почти все беженцы ждут жилья несколько месяцев, приходя отмечаться сюда раз в неделю.

Но самое главное в сегодняшнем дне: мне дают общежитие. Послезавтра мы переселяемся! Девушка, которая приняла нас, сказала, чтобы мы никому из беженцев об этом не рассказывали. Нам, как сказала девушка, в порядке исключения дают быстро, потому что у меня есть все документы. И потому что я мать-одиночка с маленьким ребёнком.

Я встретила там Зину с сыном, наших знакомых по вокзальной ночлежке – им общежития не дали. Она плакала, хотя поначалу была очень энергичной, тискала сына, приговаривая: «Ты мамина радость, мамино счастье!» Мальчик улыбался ямочками на толстых щеках, и картина их счастья заставляла улыбаться пробегавших мимо сотрудников «Форума». Зине посоветовали уехать в Париж и поискать жильё в столице. А я знаю, что в Париже ситуация с беженцами ещё сложнее.

Нам тоже ведь вначале отказали – сказали, что нет мест. Но когда я выходила из кабинета, попросили подождать в коридоре. Я почему-то была уверена, что нам общежитие дадут. А Митя, услышав, что мест нет, упал на пол и закричал: «А-а-а!» Наверное, это атмосфера с плачущими людьми так на него подействовала. Бедный мой ребёнок!..

Скоро Новый год! 2000! Каким он будет для нас?..»

Лион, декабрь 1999 года. Общежитие беженцев

Серый панельный дом в семь этажей, два корпуса. На окнах – железные жалюзи. Дом тонкостенный и ужасно скучный: ни балконов, ни украшений. Но для тех бездомных, кому сюда выдали направление, он кажется тёплым пристанищем в чужой стране. Анна, приближаясь к этому дому с Митей, почувствовала на мгновенье всю горькую бесприютность, густым облаком окружившую этот дом, но, вдохнув её, сразу же внутренне примирилась с ней, чтобы не расплакаться.

Анна с Митей робко вошли в кухню. Все, кто там находились, посмотрели на них. Седой пожилой армянин, сидевший за накрытым столом, приветливо и громко поздоровался с ними:

– А вот и дорогие соседи! Нам вчера в бюро сказали, что придёт русская женщина с ребёнком… Здравствуй, уважаемый! – старик протянул руку Мите. Митя робко подал свою. – Садись со мной рядом, как мужчина с мужчиной. Будешь кушать?.. Асмик, подай тарелку нашему гостю. И вы тоже присаживайтесь к нашему столу, – обратился старый армянин к Анне.

Анна видела, что Митя весь сжимается от громкого голоса мужчины и сердитых, как ему казалось, интонаций. Мальчик уставился на седые пучки волос, видневшиеся на груди из-под майки у старика, ему был страшен их вид.

Анна через силу улыбнулась и сказала:

– Нет, спасибо, мы не будем вам мешать, мы только что пришли. У нас вещи ещё не разобраны… И надо успеть купить разного…

– Что вы хотите купить? – приветливо вмешалась пожилая армянка, Асмик, жена старика. Кажется, она понимала состояние Анны.

– Посуду.

– Какую?

– Тарелки, ложки, вилки, кастрюлю…

– Слушай, кастрюлю не покупай в магазине, там дорого, – женщина коснулась руки Анны. – Там сорок франков маленькая кастрюля стоит. Я тебе покажу марше – рынок арабский, там дёшево всё купишь. А пока я тебе дам ложки-вилки и тарелки бумажные. Лишней кастрюли у меня нет, подожди до субботы, когда рынок будет…

– Спасибо, – Анна благодарно улыбнулась ей в ответ.

В маленьких комнатах стояли кровати, маленький шкаф, у входа была мойка и квадратное зеркало над ней. На окнах нет занавесок, стены покрашены жёлтой масляной краской. Пахнет хлоркой. Туалет и душ в конце коридора.

– Мам, это наш домик?

– Да, Митя…

Ребёнок, почувствовав её состояние, подошёл и обнял мать тёплыми ручками.

Лион, общежитие беженцев. 1 января 2000 года

В дверь постучали – стук был требовательным, поэтому Анна, накинув что-то на себя, шаркнула два шага от кровати до двери.

За дверью было безлико улыбающееся лицо Вирджини, работающей в администрации.

– Бонжур, мадам!

– Бонжур… – Анна чувствовала неловкость от своего неумытого лица и неприбранной постели, но пришлось посторониться и пригласить Вирджини войти.

– Мадам Журавлёва, что вы делали вчера ночью? – спросила Вирджини на плохом английском.

Анна ответила ей на таком же плохом французском:

– Встречали Новый год…

– Значит, вы вчера были на втором этаже?

– Была…

– Просим вас пройти в бюро.

– Зачем?

– Соседи со второго этажа пожаловались на то, что ваша компания устроила там шумную пьянку.

– Но это неправда! – Анне не хватало французских слов, пришлось перейти на английский. – На втором этаже две русские семьи организовали встречу Нового года. Когда я была там, никаких проблем с соседями при этом не возникало.

– Во сколько вы ушли?

– В одиннадцать вечера. Мы с сыном спешили на концерт на центральной площади.

– Во сколько вы вернулись?

– В два часа ночи.

– Как же вы добрались?

– Метро работало всю ночь…

– Хорошо, сейчас я спрошу у соседей, которые собрали подписи против вашего «русского вечера».

Приведя себя в порядок, Анна постучала к соседям: Алексею и Оксане, которые всё утро ссорились за стеной.

– Что вы вчера такого натворили?

Лёха, русский алмаатинец с резкими скулами и смугловатым цветом лица, нервно хихикнул:

– Хохлов залез на албанский холодильник и помочился оттуда. Выгонят теперь, что ли?..

Его беременная жена молча вышла из комнаты.

Дневник Анны:

«Длинные коридоры, маленькие комнатки с железными дверями, туалет и душ в конце коридора. Пахнет средством для чистки мусоропровода. На кухне толстая негритянка Магорит делает причёску молодой соседке. Они переговариваются на своём негладком наречии, и слышатся в их булькающих гортанных звуках мягкие шаги носорогов по песку и полёт орла над саванной. Африка: Айболит, больные слонята, тигрята… Во Франции на каждом шагу – фотоплакаты чернокожих детей, высохших от голода, с адресами и счетами благотворительных ассоциаций. Это гуманно, это сентиментально, но как-то поверхностно и напоказ. Расизм наоборот – к неграм на Западе относятся… как к братьям меньшим.

В этот обшарпанный самодельный салон причёсок на кухне заглянула и Вирджини. Она что-то сказала парикмахерше и её клиентке, затем постучала в комнату к Алексею и Оксане. Негритянки начали смеяться. Смеялись долго, громко. Все женщины на кухне были недовольны этими громкими всхлипами и выкриками, но никто ничего не сказал – все будут терпеть, чтоб не получилось какого-нибудь скандала.

Я вспомнила, что Блонди, социальный психолог, мне рассказала, что африканцы никогда не плачут – они смеются. Нервная система у них так устроена, что именно через смех им легче выплеснуть свои отрицательные эмоции…

– Сейчас им попадёт, что на общей кухне волосы красят, – мотнула головой в сторону негритянок Линда, моя ближайшая соседка по коридору справа – и я поняла, что Линда их не любит».

Вирджини вышла из комнаты Алексея и Оксаны и направилась к Анне. – Мадам Журавлёва, соседи со второго этажа подтвердили ваши слова, к вам они не имеют никаких претензий.

Вечером Анна зашла к Оксане. Та кормила двухлетнего Артура хлопьями в молоке. Артур старательно открывал рот и быстро глотал, почти не пережёвывая. У мальчика такие грустные пронзительные глаза, что Анне всегда хотелось его приласкать и погладить. Она заметила, что подобные чувства этот ребёнок вызывает у многих – Линда и её муж часто зазывают Артура к себе, угощают его сладостями, а их четырехлётний сын Рами ревниво прячет от Артура свои игрушки, надувшись.

Однажды Оксана сказала Артуру:

– Не ходи туда больше, не нужно.

Послушный Артур отказался на следующий день брать печенья у Линды, и та сначала обиделась не на шутку, но потом всё же пришла к Анне и попросила передать Оксане, что Артур – запущенный мальчик, ему нужно пройти медицинский осмотр.

Дневник Анны:

«В общежитии у беженцев из разных стран появляется вдруг очень сильное чувство ранимости и обидчивости. Дискомфортные ли условия тому причиной, оторванность от всей своей прежней жизни или чувства попрошайки, которому из милости дали угол и пропитание – беженцы очень болезненно реагируют на любую мелочь, которая никого не задела бы в обычной жизни.

Гиперчувствительность развивается даже у самых простых людей, радующихся первое время дармовому пайку, цивилизованному жилью и небольшому денежному пособию. Я видела албанские семьи, похожие обличьем на персонажей Босха – изуродованные войной или ненавистью лица, выхолощенные глаза. И даже эти люди постепенно начинали тосковать и тяготиться своим положением попрошаек без родины».

* * *

– И что сказала вам Вирджини? – спросила Анна у Оксаны.

Оксана на этот раз повернула голову в её сторону и ответила внятно:

– Если пошлют, уйдём отсюда.

– Куда?! Куда ты пойдёшь беременная, да ещё с маленьким ребёнком?!

Оксана презрительно фыркнула – ей эти разумные доводы казались брюзжанием.

Её муж, всё ещё дремавший после вчерашней попойки на кровати в майке и спортивных штанах, успокоил Анну и себя заодно:

– Никуда нас не выселят. Эта ассистентка сказала, что нас просто поругают сегодня в бюро.

Дневник Анны:

«Брезгливость к неудачникам. Я встречала это в России, теперь вижу здесь. С такой же брезгливостью я сама отношусь к бомжам и наркоманам. Мне кажется, что человек всё-таки отвечает за свою судьбу. Я – тоже отвечаю. А если этот водитель своей судьбы не может справиться с управлением, то другим приходится останавливаться и тащить бедолагу на обочину, чтоб не мешал движению… Всем ясно, что его песенка спета, и никто не станет разбираться в причинах аварии – тормоза у него отказали или пострадал по своей дурости, сев пьяным за руль…»

* * *

– Ты опять куришь? – спросила Линда, невысокая, смуглая, с короткой стрижкой и маленькими усиками над верхней губой, входя в свою комнату с полными сумками.

Омар смотрел телевизор. Рами сидел рядом с ним, с презрением посмотрев на вошедшую мать, копируя отца.

– Я никогда и не собирался бросать курить, – Омар был не в духе.

– Омар, ты забыл, что в Ираке у нас долгов на десять тысяч долларов?

– Когда получим паспорт, пойдём работать… за год расплатимся.

– А если нам не дадут паспорт? Если нам скажут: убирайтесь в свой Ирак?

– Тогда, – начал заводиться Омар, – мы решим, что будем делать. А сейчас не нужно плакать заранее, как та глупая молодка у неразбитого еще кувшина.

Рами молча наблюдал за этой сценой. Он не привык к громким голосам – его родители никогда раньше не ссорились при нём.

Омар достал сигарету, щёлкнул зажигалкой – его руки тряслись, жилы на худой шее посинели и вздулись.

– Отстань от меня, ты меня замучила, я не могу уже так жить, мне нечем дышать рядом с тобой! – закричал вдруг он.

Линда выбежала из комнаты. Прячась от любопытных взглядов на кухне, она постучала к русской соседке.

Анна слышала через стену эту ссору на непонятном языке, поэтому с сочувствием смотрела на заплаканную Линду.

– Он не понимает меня, не хочет понять! Живёт так, будто мы дома, – по-английски заговорила Линда. – Мы уехали из Ирака, заняв большие деньги на визу и билеты… Если мы не вернём, то долг ляжет на мою мать и сестёр. Я ему об этом говорю, а он всё равно каждый день покупает пачку за тридцать франков! – Линда плакала, её рябое лицо было непривычно жалким. – Мы должны сейчас экономить: если нам не дадут статус беженцев, нам придётся уехать в Германию! Нам там нужны будут деньги…

Дневник Анны:

«Здесь все друг друга спрашивают, кто и по какой причине попал сюда. Но я обычно никогда и никого не спрашиваю – неудобно слушать, как человек заученным тоном начинает рассказывать легенду. Особенно неловко расспрашивать соотечественников из бывших советских республик. Продав квартиры в Узбекистане, Казахстане, Прибалтике, русские люди ехали в Москву, отстаивали многочасовые очереди, чтобы услышать резюме, что в их случае статус беженца не предоставляется. Помыкавшись по друзьям и родственникам, русские всеми правдами и неправдами стремились уехать за границу. Сочиняли немыслимые легенды – преследование со стороны чеченцев, российских властей, новых русских, наркомафии… Как потом выяснилось, удачнее всего выходило с преследованием по религиозным или сексуальным причинам. Я знаю соотечественника-гомосексуалиста, который, получив статус, вызвал свою нормальную, как оказалось, семью, встречала и убеждённых советских атеистов, ставших во Франции активными посетителями церквей пятидесятников и иеговистов.»

* * *

Линда внимательно посмотрела на неё:

– Мы приехали, потому что мы христиане, в Багдаде за это могут посадить в тюрьму или даже убить.

– Если у вас такая серьёзная причина, вам обязательно дадут статус, – убеждённо сказала Анна. – Не нужно паниковать раньше времени, а то можно себя довести до ручки.

– А почему приехали вы? – спросила Линда.

Анна коротко рассказала, что она журналистка, работала в Прибалтике, что после раскола СССР ей не дали российского гражданства…

Линда понимающе кивнула. Ей уже хотелось вернуться к мужу и сыну, приготовить обед.

Анне тоже нужно было приготовить поесть – Митя уже несколько раз забегал в комнату, просил печенье или яблочко.

Дневник Анны:

«Приготовить обед на общей кухне, где представлены почти все национальные кухни мира, где негритянки стоят подолгу у двух моек, наслаждаясь водой, просто так бегущей из крана, где невозможно перекинуться словом с соседками – это маленькое ежедневное испытание. Тут ещё и дети, которые постоянно ссорятся и которых надо разнимать с улыбкой, контролируя свои жесты, мимику, тональность голоса.

Чтоб немного разнообразить безрадостные будни жителей общежития, администрация придумывает различные мероприятия. Люди идут на них неохотно, с усталостью, понимая при этом, что нужно идти и улыбаться.

Одно из мероприятий называется «Сёстры по кухне»: женщины из разных стран вместе готовят свои национальные блюда, а потом угощают друг друга. Чувствуешь себя жертвой каких-то насильственных манипуляций – эта акция так и не смогла сдружить сербок с косоварками или облегчить внутренний страх перед будущим, который держал всех этих людей. Но нужно было идти на кухню, готовить и пробовать чужие блюда и приветливо улыбаться при этом.

Догадывается ли бюро, что нам это неприятно, неинтересно и даже отвратительно?»

* * *

Всем обитателям общежития запрещалось завтракать, обедать и ужинать в комнатах. Говорили, что это из страха перед тараканами. При всём страхе нарушить дисциплину и быть вызванным на беседу, никто всё-таки не ел на общей кухне. Только новоприбывшие, получив строгую инструкцию о правилах поведения в общежитии, поглощали свою трапезу в первый день в одиночестве на неуютной кухне, но уже на второй день, подсмотрев негласный порядок, уносили кастрюли и сковородки по комнатам, закрывшись из предосторожности на ключ.

Русский гармонист

Он играл на центральной улице старого Лиона, напоминающей московский Арбат. Было холодно, гармонисту пришлось надеть вязаные перчатки с отрезанными пальцами – самодельные митенки, которые любят надевать во время работы рыночные торговки. Тепло и деньги считать удобно.

Крепкий осанистый мужчина играл на аккордеоне «Лебединое озеро», «Полёт шмеля», «Очи чёрные» – жарил без остановки. Рядом стояла коробка для денег. Анна дала монетку Мите и попросила:

– Положи в коробку.

Мужчина, продолжая играть, спросил у неё:

– Из России, что ль?

– Да.

– Недавно приехали?

– Месяц назад.

– Лица ещё не поменялись… – Мужчина мотнул головой. – А я уже три недели тут играю. Скоро домой, слава богу!

– А вы где живёте?

– В Ярославле.

– Приехали сюда играть?

– Да, я уже пять лет езжу. Зимой – на Рождество… Ну и летом… У меня летом отпуск всегда…

– Вы очень хорошо играете, – искренне сказала Анна.

– Я же профессиональный музыкант. Преподаватель в музучилище, лауреат конкурсов. У дочки свадьба скоро, деньги нужны. Я всегда по две недели работал тут, а в этот раз решил на три остаться. Ох, как же надоело уже. Да и холодно в этом году… – и он заиграл что-то меланхолическое и грустное.

Дама, согнутая от старости, с тростью, но с ярким макияжем, бросила в коробку монетку.

– Мерси, мадам! – поклонился ей музыкант и крикнул в спину: – Специаль пур ву! – растянув меха и куражисто объявив на всю улицу: – «Очи чёрные»!

Молодой полицейский обернулся на крик и внимательно посмотрел на музыканта.

– Чё смотришь! На цыган лучше посмотри! – огрызнулся тот, продолжая томить душу слушателей медленным вступлением знаменитого романса. «Очи чёрные», исполняемые со всей страстью истосковавшегося по семье, замёрзшего на французской улице русского человека, сорвали аплодисменты. Несколько слушателей выразили своё восхищение негромкими хлопками.

– Вы их разбередили, – сказала Анна.

– Да их разбередишь! Хлопают ушами, а денег не дают. Всё, перекур! – эффектно закруглив, он снял с себя ремни аккордеона, сложил его в чехол и полез в карман китайского пуховика за сигаретами.

Когда он освободился, оказалось, что им и говорить-то не о чем. Чем могут помочь друг другу два русских человека на французской улице?..

– Мы пойдём, сын замёрз, – сказала Анна.

– Ага, идите, – кивнул музыкант. – Всего хорошего вам тут!

– Вам тоже…

* * *

Из бесед Анны с социальным психоаналитиком Бландин Берже:

– Какая ассоциация возникает у вас при слове «Россия»?

– Женщина, мать, любовь, равнодушие, брошенные дети, слёзы.

– Какой образ вы могли бы из этих ассоциаций собрать?

– Россия – многодетная мать, деревенская женщина, у которой столько забот, что ей не до своих детей. Она красивая и сильная, а мы её дети – нездоровые, слабые. Она не докармливает нас.

– Какие чувства у вас возникают при этой картинке?

– Любовь и обида.

– Какая ассоциация возникает у вас при слове «мужчина»?

– Предательство, слабость, предательство.

– Какой образ вы могли бы из этих слов собрать?

– Предатель, который выдал Зою Космодемьянскую.

– А кто это – Зая Казмаденска?..

– Это… Это я.

– Какие чувства у вас вызывает эта картинка?

– Я хочу отомстить предателю.

– Что вы хотели с ним сделать, была бы ваша воля?

– Поместить в полное одиночество, забвение.

– Ваш муж вам изменял?

– Он рисовал обнажённых натурщиц.

– Какие ассоциации вызывает у вас слово Франция?

– Эдит Пиаф, сигарета, бистро, франки, свободная любовь.

– Какой образ вы могли бы из этого сложить?

– Увядающая дама с бойкими манерами угощает в бистро мачо.

– Какие чувства вызывает у вас эта картинка?

– Брезгливость и тоску.

– Почему? Вам кажется, что эта ситуация – против ваших убеждений?

– А какой смысл французы вкладывают в слово «убеждения»?

– Вам кажется, что в России в это слово вкладывается другой смысл?

– В России люди ради убеждений могут, например, бросить любимую работу. А во Франции могут?..

Дневник Анны:

«Страдание на лицах людей здесь, на Западе. Они хорошо одеты, у многих есть что-то интересное в лицах: индивидуальность, индивидуализм. Они вежливы, не толкаются, не ругаются, улыбаются, когда говорят пардон, но при этом на их лицах усталая обречённость.

Витрины бутиков, салонов красоты, рекламные афиши – всё сверкает, манит, дразнит запредельным уровнем цен и качества. В одежде, выставленной на манекенах, чувствуется бестрепетная рука дизайнера. На эти одёжки можно смотреть… как на шедевры в музеях. Весь творческий потенциал человечества сегодня идёт на то, чтобы ублажить тело: косметика, одежда, обувь, реклама салонов красоты. На целую улицу бутиков ни одного книжного магазина. Каков спрос, таково и предложение. Хотя представлены в достаточных количествах газетные киоски с порнографическими журналами, обложки которых в увеличенном виде рекламируются у входа на огромных щитах, мимо которых спокойно идут прохожие с детьми…

Благодаря мифу о француженках, подпитанному пикантностью анекдотов и окружённому непробиваемой стеной стереотипов, они всегда казались остроумными, элегантными, не теряющими чувства собственного достоинства ни при каких обстоятельствах. В реальности многое оказалось не так. Француженки, надо сказать, большей частью некрасивы, но никто из них не комплексует по этому поводу. Как будто у каждой дурнушки есть свой секрет, который выделяет её из общего круга. Русские женщины должны поучиться ценить себя, как ценит, например, наша уборщица Жаннет.

– Жаннет, бонжур! – кричат дети худой, чуть нервной в движениях уборщице, которая вначале улыбается, но потом строго просит детей разойтись и не мешать ей.

Когда она, напевая, моет пол или протирает стены, даже взрослые обитатели общежитских этажей стараются не показываться Жаннет на глаза. Она никогда не повысит голоса, но во взгляде её зеленых глаз есть некая магнетическая сила, заставляющая выполнять её просьбы без слов.

Рассказывали, что в прошлом Жаннет была наездницей на ипподроме, но, получив травму, вынуждена была покинуть любимую работу, и теперь работает уборщицей, чтобы вырастить сына-подростка.

У Жаннет есть машина, на которой она приезжает с утра на работу. Не могу себе представить русскую уборщицу, разъезжающую на авто последней модели.

Пообщавшись с Жаннет, которая с уважением относится к своему делу, я вспомнила русских уборщиц и нянечек – озверелых от постоянного презрения, выказываемого им окружающими.

– Ходють и ходють!.. – ворчит тетка, намывая пол в русском туалете.

В чём их различие? Мне кажется, разница в том, что для французов работа – лишь способ получить достаточно средств на жизнь. А в России работа – это сама жизнь и есть. Вот в чём большая свобода французов – в творческом отношении к своей жизни.»

Из письма Анны к маме:

«Мамочка, знаю, что ты беспокоишься, но не всегда получается звонить так же часто, как я думаю о вас. Буду чаще писать.

Мы живём хорошо. Здоровье, питание, одежда – всё нормально. Ответа на нашу просьбу о статусе пока нет.

Мне часто снится наш дом – сегодня опять приснился. Пустой, вещи вынесены, и я всё время пытаюсь кому-то доказать, что этот дом – мой. И во сне уже знаю, что там другая хозяйка.

Мне жалко тот чайный сервиз, который ты мне подарила. Он был уютный. И какой-то оптимистичный.

Но больше всего – до слёз, до сердцебиения, до боли – бывает жалко, когда вспоминаю книги, которые там остались. У меня здесь нет книг, чтобы читать Мите – я ему рассказываю по памяти: про Алису, про Карлсона, который живёт на крыше… Я никогда не думала, что вещи и книги при расставании причиняют такую боль.

Я иногда думаю: те наши русские белоэмигранты, которые уезжали сюда после революции, они ведь теряли не просто книги и красивую посуду, они оставляли навсегда в России жизнь всех предшествующих поколений, с галереями семейных портретов, со старинными книгами, с прадедушкиными пометками на полях… Боже мой, как это непредставимо трагично, как огромна, оказывается, их потеря! Прервать такую цепь времён… Кому это было нужно?»

Дневник Анны:

«Небо здесь другое. Цвет отличается на пол-тона, и для такого огромного пространства этого, оказывается, достаточно, чтобы возникло ощущение другого неба…

Не зная французского языка, лишённая вербального средства общения, я стала замечать, что все другие органы реагирования на окружающую действительность у меня обострились: например, я стала острее чувствовать запахи. Даже интуиция активнее работает вместе с обонянием. Иногда мне кажется, что я сейчас воспринимаю людей – как в детстве – по ощущению, принимая тончайшие токи информации, исходящие от них.

Вчера в автобусе почувствовала жизнь пожилой дамы, с её умеренной скаредностью, внуками, приезжающими в гости к бабушке на Рождество, небольшим чистеньким домиком, приходящей уборщицей, скукой одинокой жизни и запахом старости, который будет всё усиливаться.

Пожилой худощавый месье – запах холодных измен жене.

Школьница арабка – запах крепкой семейной сцепки, жизненный оптимизм, привлекательный защищённостью своих представлений.

Вот так и тренирую свою интуицию, не имея возможности проверить результаты своих опытов…»

Хохловы

Русских в общежитии было не так много, как албанцев или армян, например. Русские не кучковались, не собирались в землячество и часто ссорились между собой. Случались даже драки с мордобитиями и вызовом полиции. Однажды молодой полицейский долго не мог понять, что два русских мужика подрались именно друг с другом, и всё спрашивал у вахтёра:

– А с кем подрались эти русские?

Он, видно, был новенький, этот полицейский.

Хохловых в общежитии не любили.

Почему и как в среде русских обитателей возникали эти волны общей нелюбви – понять вообще было трудно. А насчёт Хохловых – особенно.

Молодые румяные молодожёны приехали во Францию из Пскова, серьёзно заразившись мечтой о красивой жизни на Западе. Лёша Хохлов гонял из Франции в Россию подержанные иномарки. Ему тут нравилось многое, включая возможность оторваться от родителей жены, с которыми они прожили в одной квартире три года, потеряв надежду на обретение собственного жилья.

Поговорив с русскими беженцами во Франции во время последней поездки в Лион, Лёша разузнал, что нужно придумать хорошую легенду для досье политического беженца и подкрепить её документами. Устным рассказам в министерстве по приёму иностранцев-беженцев в Париже никто бы не поверил.

Военных призывников из их города в то время брали служить в Чечню, потому Лёшин тесть, небольшой чин из городского военкомата, сделал ему повестку на призыв в армию. Эта повестка, а также заверенные нотариусом показания соседей, утверждавших, что Алексей Хохлов был задержан милицией за свой отказ служить в армии, были, по его мнению, козырями в его политическом досье.

Приехав в Лион по туристической визе, Хохловы поселились в гостинице, за которую они платили лишь первую неделю. Затем Лёша Хохлов, зная, что из-за наступающих холодов их не имеют права выселить на улицу, пошёл к администратору и объяснил, что больше платить не будет: они политические беженцы и сдаются властям. Их не трогали почти два месяца, добившись в итоге для них места в общежитии «Форума».

Заселившись в общежитие, Хохловы пошли знакомиться с русскими. Анна видела, что им обоим бесприютно здесь, в чужой стране.

В гостях у Анны они всегда сидели, будто стесняясь самих себя, положив руки на колени.

– Я вот о чём беспокоюсь, – начинал неторопливый разбор деталей Лёша. – Вот спросят меня – а как я узнал-то, что меня именно в Чечню берут? Чего я им скажу?…

– Скажи, что всех из Пскова в Чечню в тот год посылали, – подсказывала Анна.

Помогая Хохловым составить правдоподобную легенду, она поймала себя на том, что не испытывает никаких угрызений совести. Здесь, в пристанище отверженных, менялись взгляды на порядочность и предательство, и Анна помогала этим молодым русским, решившимся уехать на Запад во что бы то ни стало. Не ей судить их.

– А что ты сюда книг русских натащила? Так ты французский никогда не выучишь, – резонно, с нажимом спрашивал её Лёша Хохлов, и Анна вдруг начинала чуть ли не оправдываться, не желая спорить с его посконной правотой.

– А знаешь, что мне вчера болгарин переводчик сказал? Сказал, что зря я такую легенду придумал себе. Что во Франции дезертиров не любят…

Дневник Анны:

«Хохловы за драку на Новый год были переведены в другое фойе, а когда через некоторое время я случайно встретила их на празднике, то не узнала – худощавый молодой парень превратился в кряжистого мужика с крепкой холкой. Его голубые, немного выцветшие глаза сегодня смотрят на мир с тоской человека, потерявшего свою мечту. Хотя вряд ли он в скором времени признается самому себе, что оказался банкротом, поставив в жизни не на ту карту. Получив то, о чём мечталось в юности там, в России, на маленькой тёщиной кухне – сытую жизнь, жильё во Франции, машину, Хохлов где-то сильно промахнулся, чего-то не рассчитал в своих добротно скроенных жизненных планах.»

Драка с негром

После обеда Анна выводила Митьку в небольшой скверик возле общежития, на детскую площадку. Пока он катался с горки и лазил по лестницам, Анна пыталась читать книгу, которую нашла в библиотеке: Чехов, «Дама с собачкой». Ничего другого из русской литературы не было. Служитель муниципальной библиотеки на хорошем английском объяснил ей, что несколько лет назад в центральной библиотеке была богатая коллекция русских классиков и современников, но два года назад пожар уничтожил очень много ценных книг, в том числе и русский отдел.

Читая Чехова, она никак не могла вжиться в интригу курортного романа – таким наивным ей казалось то время, те люди и их страсти. Анна подняла голову – над ней было сероватое зимнее небо. Она смотрела на кусты и деревья, на маленькую дорожку между ними – и её вдруг охватил детский восторг: она же во Франции! Кажется, сейчас прискачут мушкетёры и храбрый галантный офицер протянет ей руку…

– Мама! – закричал Митя.

Оказывается, сын подрался с чернокожим сверстником, к тому уже спешил на помощь его разъярённый папаша. Анна бросилась к сыну и успела схватить его на руки, когда к ним подбежал негр и что-то начал доказывать Анне, толкая её в плечо кулаком. При этом он выкрикивал одно и то же слово, которое звучало во влажном воздухе как некое дикарское заклинание:

– Овегуно!.. Овегуно!..

Она, прикрывая Митьку, повернулась к негру спиной, тут же получив порцию ударов по спине и по голове. Спустив перепуганного Митю на землю, она крикнула:

– Беги, позови кого-нибудь!

К ним уже сбегались люди. Негр вошёл в раж и не мог остановиться, удары его становились всё сильнее. Он показался Анне сумасшедшим – на его губах выступила пена, а глаза побагровели.

Среди зрителей она увидела Алексея с Оксаной, прогуливавших в колясочке Артура; мелькнули лица знакомых армян из общежития, растаяв в толпе.

Когда из бюро прибежали Вирджини и Натали, негр гонялся за Анной и повторял всё то же «овегуно». Его с трудом остановили сотрудники бюро, схватив за руки. Только теперь Анна по-настоящему испугалась.

Натали, заместитель главного администратора, после короткого выяснения сказала Анне, что бюро обязательно разберётся в случившемся и накажет виновника неприятного инцидента.

Когда Анна с Митькой вернулись домой, ей ужасно хотелось плакать, но, успокоившись, она умылась, подкрасилась, и они отправились к Марине, её грузинской подруге, жившей с пятилетним сыном на третьем этаже.

Марина была полной молодой женщиной с тёмными пушистыми усиками и низким голосом. Она могла круглосуточно сидеть у телевизора в своей комнате, сопровождая все передачи ехидными замечаниями на тему внешности телеведущих. Анна познакомилась с Мариной в первый же день перед дверью бюро, где они обе, уставшие от скитаний, ожидали решения своей участи. Во время тогдашнего разговора выяснилось, что у Марины и Анны есть общие знакомые в Тбилиси, поэтому они стали почти подругами. А их дети так сдружились, что однажды Митя подошёл к Анне и сказал задумчиво:

– Знаешь, мам, всё-таки мне нравится Шако…

– Почему? – не особенно внимательно поинтересовалась Анна.

Митька задумался на мгновение и ответил:

– Он не подлец!

Сейчас в комнате у Марины было несколько её соплеменников. Все сидели у богато накрытого стола и пили кофе, варить который Марина была великая мастерица. Увидев Анну, Марина протрубила на всю комнату:

– Ну что, уже начала драться с черномазыми?!.

Анна, насупившись, молча села за стол. Один из пожилых мужчин вдруг сказал ей:

– Извините, что мы не заступились за вас в парке. Нас бы тогда всех выгнали из этого общежития…

Анна, не сдержавшись, начала плакать, пока Марина пыталась исправить ситуацию, объясняя:

– Это же было так смешно, когда маленький негритос за тобой, высокой и красивой русской госпожой, гонялся вокруг клумбы!..

Никто так и не засмеялся, а Анна продолжала плакать, размазывала тушь по лицу, на что Марина, чувствуя себя неловко, вдруг крикнула:

– А знаете, что мой сын мне сказал на днях?..

Все повернулись к ней – Шако здесь баловали, скучая по своим детям на родине.

– Сижу я утром и пью кофе. Горячий – только что сварила. А сын проснулся и спрашивает, не вылезая из кровати: «Мама, кто такие проститутки?»

– Я чуть этим самым кофе не подавилась!.. Говорю ему, что, мол, проститутки – это те, кто пьёт вино, курит сигареты… И мой бедный сын с ужасом посмотрел на меня: «Значит, ты уже начинаешь!»

Все в комнате засмеялись, а один из гостей подозвал Шако и дал ему десять франков, погладив по голове.

Через некоторое время, когда Анна собралась уходить, всё тот же пожилой грузин, начавший разговор о драке, отвёл её в сторону и сказал:

– Понимаете, важно, как вы сами принимаете всё это. Если вам кажется, что вас унизили, то так будут думать и все остальные. Вы должны просто понять для себя, что за вами гонялась бешеная обезьяна… и вашей вины в этом нет. Никто ведь не презирает человека, на которого напали в лесу волки или медведи. Или даже крупная человекообразная обезьяна, – подмигнул он ей.

Каникулы

Бесснежная зима плавно перешла в дождливую весну, без русских оттепелей и ледоходов. Только резкий ветер ночами рвал металлические ставни на окнах.

Однажды утром к Анне пришла Алис, худенькая смуглая армянка, француженка в первом поколении. Она начала работать в бюро недавно и очень старалась произвести хорошее впечатление.

– Бонжур, мадам Журавлёва. Как дела?.. Мы организовываем каникулы для детей, вывозим их на две недели в центр отдыха. А заодно и вы немного отдохнёте, заведёте себе друга… Вы ведь красивая молодая женщина… Как вам эта идея? – она улыбнулась и стала похожа на армянскую девочку, спрятавшую подарок под фартучком.

– Я бы не хотела отпускать Митю одного. Он ведь ещё не очень хорошо говорит по-французски.

– Вот и научится. Вы же с ним постоянно говорите на русском, как же ему научиться-то?

– Понимаете, Алис, он пережил разлуку с отцом… Я думаю, что он ещё не готов уехать отдыхать без меня.

– Мадам Журавлёва, – повысила голос Алис, – этот вопрос не обсуждается. Все дети буду вывезены на отдых! – Аккуратная армянская девочка была разобижена тем, что её подарок оказался не нужен.

– Ну а если я против?

– Заселяясь в это общежитие, вы подписали контракт. Вы обещали соблюдать правила нашего центра. Поэтому не в ваших интересах сейчас устраивать такие забастовки.

Через два дня к фойе подъехали два огромных автобуса. Орущие возбуждённые дети, провожаемые родителями, заскакивали в автобус и толкались там за место у окна. Митя стоял бледный и молчаливый, он держал в одной руке пакет с одеждой на две недели, в другой – леденец на палочке. Анна чувствовала, как ему страшно сейчас уезжать от неё. Она подошла к Франку, шефу бюро, и попросила его:

– Франк, пожалуйста, разрешите моему сыну остаться со мной…

Франк, ровесник Анны, всегда хорошо одетый, в отличие от других сотрудников бюро, как будто почувствовал её состояние. Он обернулся, поискал глазами Алис и попросил её подойти к ним.

– Алис, мадам Журавлёва просит оставить её сына в общежитии.

– Но это невозможно, Франк, – быстро ответила Алиса, улыбаясь шефу и не посмотрев на Анну. – Мы оплатили отдых для семидесяти трёх детей. И все они должны ехать. Почему для мадам Журавлёвой нужно делать исключение?

Франк пожал плечами:

– Я ничего не могу сделать. Но это не так трагично, как вам кажется. Всего две недели…

Когда автобусы отъезжали, Анна увидела в окне заплаканное лицо сына и помахала ему рукой.

Вернувшись в пустую комнату, она пыталась найти себе занятие, но потом пришла Марина, и они отправились погулять в центр города – Анне было всё равно, лишь бы не сидеть одной.

На третий день после отъезда детей к ней пришла Алис.

– Бонжур, мадам Журавлёва! Что ж, вашего сына везут обратно. Он устроил там голодную забастовку!

– Как это?

– Он ничего не ел, мадам Журавлёва!

Митю привезли худого и бледного, с выпирающими рёбрами и позвонками. Он оживлённо рассказывал о том, как его пытались кормить силой, запихивая в него еду, а он всё выплевывал обратно. Анна мыла его в душе и не могла сдержать слёз.

Из письма Анны:

«В общежитие вчера поступила новая партия беженцев – албанцы, боснийцы, цыгане. Когда их расселили по этажам и комнатам, женщины тут же принялись мыть стены и полы в чистых пустых комнатах, а мужчины пошли по этажам, знакомиться с земляками. Они выспрашивают полезную информацию о магазинах и рынках, где можно купить старую хозяйственную утварь и одежду, узнают цены на продукты питания, осведомляются о возможностях найти работу. Землячества помогают новеньким, делясь ценной информацией, которая позволяет новоприбывшим экономить средства. Русские таких сообществ не создают, предпочитая оставаться без помощи, лишь бы не быть в системе.

Как только албанцы заселились, в общежитии стало тесно, шумно, дымно – мужчины курят и ведут свои неторопливые беседы, а женщины постоянно толкутся на кухне – готовят национальные блюда из муки и фарша. Я посмотрела: на сковороду льётся жидкое тесто, на него высыпается негустым слоем сырой фарш, все это стоит на медленном огне, и минуты через две опять заливается новым слоем жидкого теста, на который насыпается горсть фарша. Другая женщина, из Боснии, готовит какую-то необыкновенную слоёную пиццу со шпинатом. Она занимает весь стол, разложив на нём огромный лист дрожжевого теста, потом растягивает тесто в тоненькую полупрозрачную паутинку, укладывая её замысловатыми слоями в горячий противень, перемежая тесто нарезанными листьями шпината. Наверное, эта невысокая складная женщина в цветной косынке и спортивных штанах настоящая мастерица такой пиццы – все албанки столпились вокруг неё, желая поучиться кулинарным приёмам.

Албанцы обживаются на новом месте: ходят друг к другу в гости, застилают полы коврами, которые приносят с городской свалки. Кстати, адрес этой свалки хранится албанцами в большом секрете и передаётся только своим, как секретный код. Говорят, что на этих свалках можно поживиться выброшенными телевизорами, холодильниками, велосипедами, сумками-тележками. Починив эту рухлядь, албанцы пытаются её продать своим непрактичным соседям – тем же самым русским, например.

Дети, почти все, с плохими зубами. Война виновата или экономия на зубной пасте, но как только видишь ребёнка с почерневшими полусгнившими зубами – это маленький албанец.

Сегодня на кухне было шумно. Старый худой цыган с серьгой в ухе и грязным платком на жилистой петушиной шее поучил свою жену, накрашенную пожилую цыганку в длинной тёмной юбке. Она подала ему какое-то блюдо, а ему не понравилось – и из-за этого, напоказ, при всём честном народе цыган избил цыганку. По-моему, он остался доволен созданной им мизансценой: жена плачет, вокруг неё толпа женщин, его уводят к кому-то в комнату выпить кофе и расслабиться в мужской беседе. Албанки при этом пересмеивались, подталкивая друг друга в бока. Избитую мне было жалко… Я сказала ей что-то утешающее. Слов она не поняла, но сквозь слёзы посмотрела на меня с благодарностью.

Вчера ночью несколько албанцев пошли грабить контейнеры с одеждой, которую собирают для отправки в зоны бедствия. Один из них запрыгнул в такой контейнер и начал выбрасывать тряпки на улицу своим компаньонам. Тут подошла полиция и забрала тех двоих в участок. Третий же просидел всю ночь и полдня в контейнере, потому что устройство этого железного ящика таково, что он не открывается изнутри.»

* * *

Вскоре новоприбывшие албанцы прочно обосновались возле телевизора в вестибюле, завладев пультом, переключая программы и освистывая скучные на их взгляд политические передачи или фильмы. Однажды вечером, проходя через вестибюль, Анна была застигнута волной радости, криками и свистом – по теленовостям показывали сюжет натовской бомбардировки Белграда. Сюжет был сделан сербскими журналистами – и камера подробно зафиксировала трупы детей, женщин. Один из кадров был особенно радостно встречен албанскими беженцами, на нём была мёртвая беременная сербка с торчащим из живота куском железа. Албанцы плясали от радости, шумели так, что арабы с первого этажа начали выходить в коридор и ругаться на своём каркающем языке.

Иногда у Анны оставалось только одно желание в этом разноязычном огромном доме: вернуться поскорее в свою комнату, закрыть дверь, упасть на колени и закричать: «Господи Всемогущий, я не могу больше!» – прислушиваясь к тишине и понимая, что ответа нет.

Письмо Анны:

«Мама, здравствуй!

Ты просила написать о нашем здоровье. Я решила рассказать тебе подробно о французской медицине, чтоб ты не беспокоилась о нас.

Через два дня после заселения в общежитие нам дали временные медицинские страховки. Эти страховки обеспечивали наши первые анализы крови, медосмотры и прививки. После всех этих процедур нам должны оформить постоянные страховки. Франция – это, кажется, единственная страна Европы, где действует бесплатное медстрахование. Наверное, в этом есть разумный расчёт избежать эпидемий и больных беженцев, кашляющих микробами на порядочных французов.

Мите сразу же назначили возрастную прививку – сложную, от четырёх болезней сразу. Когда я привела его в медицинский кабинет, там уже дожидались своей прививки наша соседка Линда с четырехлётним сыном Рами. Первыми вошли в кабинет Линда с сыном, и через минуты три мы услышали леденящий кровь вопль Рами. Митя забеспокоился:

– Разве прививка – это больно? – спросил он меня.

– Не очень, мне ведь тоже скоро будут делать прививку – успокаивала его я.

Мадам доктор, суховатая женщина лет пятидесяти, была очарована Митей. Когда я, отвечая на её вопросы о развитии ребёнка, сказала, что мы отказались от памперсов в три месяца, потому что он начал проситься на горшок сам, она попросила подробнее рассказать, как это он просился – ведь в три месяца дети не могу выражать словами свои желания. Во Франции сегодня проблема – отучить ребёнка от памперсов, потому что дети не контролируют свои нужды.

Когда же пришла очередь прививки, Митька мой зажмурился, напрягся и вытерпел боль без крика. Докторша сказала, что этот укол очень болезненный, и она не видела ещё ни одного пятилетнего ребёнка, который бы не плакал при этом.

Митя перенёс эту прививку очень тяжело – к вечеру у него поднялась температура, он весь горел. Если бы то же самое не происходило в соседней комнате с Рами, я бы испугалась и потребовала бы вызвать врача. Но Линда, она была медсестрой, меня успокоила, сказав, что эта прививка всегда тяжело переносится детьми. Митя болел три дня, он бредил ночами, просыпался и много пил. Но сегодня уже лучше – температура спала, хоть он бледный и ничего не ест. Я покупаю ему любимый вишнёвый компот и свежую малину, но он их не ест, только пробует всё на вкус.

Со мной дело обстояло проще – у меня взяли кровь на гепатит, СПИД, сифилис, ещё какие-то болезни, которые, как мне сказали в госпитале, находят у семидесяти процентов беженцев из Африки…

Дописываю это письмо через два дня. Пришёл ответ на мою кровь: ни СПИДа, ни сифилиса, ни гепатита нет в моей кровушке. Немного низкий гемоглобин.

Митя уже бегает по коридорам вместе с Рами. Так что не беспокойся за нас».

Русская атаманша французских бомжей

Однажды вечером, когда Анна и Марина прогуливали своих сыновей в маленьком сквере, к ним подошла и, прислушиваясь, остановилась неподалёку бомжиха. Тётка одета была вроде бы неплохо, но лицо у неё оказалось морщинистым, испитым, с небрежно подщипанными кое-где бровями. На голове – подобие химической завивки, на руках кокетливые митенки, но самое главное – кураж в глазах, чего у местных французских бомжей Анна никогда не видывала.

– Чего это она тут стоит? – прокуренным голосом поинтересовалась Марина.

Тётка, постояв в нерешительности, произнесла с явной неохотой:

– Да русская я, вот и стою, слушаю ваши пустые слова. Всё про мужиков мусолите…

– А про кого же нам ещё говорить-то? – рассердилась Марина.

– Ты что, армянка, что ли? – не отреагировала на её злость тетка, добавив: – Армянам дают паспорта во Франции – Шарль Азнавур создал тут фонд поддержки для армянских беженцев… А вот тебе, девушка, не дадут здесь ничего, – повернулась она к Анне, – больно лицо у тебя умное. Таких беженцев здесь не любят.

– Почему? – пожала плечами Анна.

– Ты ж не пойдёшь убираться в ихние туалеты?

– Не пойду, – призналась Анна.

– А им нужны такие, чтоб пошли. У них своих интеллигентов хватает…

– Да ладно пугать нас, – отмахнулась Марина. – Лучше покури с нами.

– Чужих не курю, – отказалась с достоинством бомжиха, достала пачку табака и ловко скрутила козью ножку.

– А вы давно здесь? – спросила Анна.

– Тридцать три года…

– А как вы сюда попали?

– Замуж вышла. Потом развелась, ребёнка при разделе семьи отдали мужу. Я стала судиться, доказывать… но всё напрасно. Из квартиры выселили – я ж не работала, у меня здесь никакого диплома…

– А в России?

– Окончила физтех… профессор Капица был нашим деканом.

– А почему же сейчас вот так?..

– А что – живу, хожу из города в город, думаю… Летом мы на юг переходим, у моря живём. Зимой заселяемся в социальное общежитие для бездомных.

– А кто это – вы?

– Нас несколько человек. Все мужики… Это моя банда, – рассмеялась наполовину беззубым ртом русская бомжиха. – Да вон они сидят, – показала она. На лавках и впрямь расположилась компания живописных клошаров – немытых, нечёсаных, шумных.

– Как так можно жить-то? – спросила Марина. – Вы же потеряли всякий человеческий облик!

Тётка даже бровью не повела.

– А что это за люди? – спросила Анна, пытаясь смягчить впечатление от укора Марины.

– Нормальные люди… есть даже с университетскими дипломами… Французы, югославы, арабы. Уж получше, чем чиновники, что шастают с папочками. Эти чинуши всю задницу вылижут своему начальству за прибавку к жалованью. А мы – свободные люди в свободной стране, – горько усмехнулась тётка.

– А вернуться не хотите? В Россию.

– А меня туда не берут. Как занесли в чёрные списки предателей родины, когда за француза замуж вышла, так и не вычеркнули до сих пор. Да и паспорта у меня нет никакого… Всё, пошла я. Надо своих на ужин звать, а то пропустят.

Она, сдержанно кивнув Марине и Анне, направилась к лавке, где как раз шумно поссорились бомжи, что-то гаркнула им, и те притихли, поднялись и ушли почти строем с русской тёткой во главе.

– Ничего себе, командирша, – засмеялась Марина и, проводив взглядом эту нелепую компанию, добавила удивлённо: – А как это она увидела во мне армянку? Моя мать ведь на самом деле армянка, зато отец – грузин!..

Дневник Анны:

«Может, это не просто встреча, а пророчество?..

Может, я через десяток лет тоже превращусь в точно такую же бомжиху?.. Самое непостижимое для меня – это то, что она так давно не видела своего сына… и так спокойно говорит об этом!»

* * *

Анна и Марина сидели в бистро на центральной площади Лиона. Было уже тепло, в лужах плескались воробьи, прохожие подставляли солнцу лица.

– Посмотри, как они одеваются, эти француженки! Вай ме, дэда! Какой ужас на них, только сейчас рассмотрела как следует. Я бы в Тбилиси в таком виде мусор не пошла выносить! – Марина показала рукой на женщин, проходящих мимо их столика. – Эта одета… как продавщица на рынке – смотри, какие на ней лапти!.. Эта только что из деревни в город приехала – у неё джинсы на заднице мешком, будто с лошади слезла… А эту никто замуж не берёт, вот она и нацепила этот балахон, чтоб обратить на себя внимание. Не знаю, почему им так не хочется одеться красиво… В Тбилиси у людей денег нет, в магазинах пусто, света, газа, воды в домах нет, а на Руставели все одеты так, будто манекенщицы. Здесь же все работают, деньги у всех есть, в магазины лучше не заходить, умереть можно от жадности… а люди одеты хуже наших крестьян… Мне бы их деньги!

– В России пословица есть – бодливой корове бог рогов не дал… – отозвалась Анна.

– У нас в Грузии тоже так говорят. Но я хочу красиво одеваться, пока я молодая! А молодость проходит, пока я беженка…

Дневник Анны:

«Я видела в магазине подарков странный цветок. Сухой, сморщенный, – иерихонская роза. Этот цветок стоил дороже букета живых роз. Говорят, этому цветку открыт секрет бессмертия: когда приходят тяжёлые времена, цветок закрывается, высыхает и замирает в ожидании лучшего; но если он снова попадёт в благоприятную среду, то проснётся, отряхнёт коричневатую сухую пыль и пустит отчётливые зелёные линии по прежнему невнятному рисунку, источая тонкий и гниловатый запах мхов.»

День сестёр

Собравшись на кухне, куда Вирджини уже доставила необходимые продукты, женщины из разных стран, подбадривая друг друга, начали готовить – каждая своё блюдо.

Негритянка Магорит, уютная и полная, как мамми из «Хижины дяди Тома», поджаривала бананы и маленьких красных рыбок, закупленных в специальном африканском магазине. Её соседка, молодая негритянка с измученным лицом и сиреневыми губами, про которую говорили, что она проститутка, потому что каждый вечер уходит куда-то, оставляя на попечение Магорит своего маленького ребёнка, помогала ей. Линда принесла целую кастрюлю фаршированных кабачков, которые они с мужем вчера весь вечер набивали фаршем и рисом. Анна делала своё фирменное блюдо – корейский плов с курицей. Готовили весело, с улыбками, потому что уже успели узнать друг друга и несколько привыкнуть.

Когда готовка была закончена и каждая из поварих выставила своё блюдо на длинный стол, стали звать мужей и детей.

Неожиданно Линда сказала, что она не хочет есть.

– А ваш муж? – прищурилась Вирджини.

– Тоже…

– Рамадан? – весело спросила у неё Магорит, без всякой задней мысли.

Вчера действительно кричал мулла – начался мусульманский пост. Но ведь Линда и её муж – христиане… Пока Анна, выкладывая плов в большое блюдо, раздумывала над этим, Линда сообщила, что она будет есть вместе со всеми, но её муж приболел.

Дневник Анны:

«После этого обеда я пошла за Митей, который играл с сыном Линды. Я подошла к двери в комнату Линды и, постучав, открыла дверь. Омар, муж Линды, молился на восток, стоя на коленях на маленьком коврике, как и полагается правоверному мусульманину. Увидев меня, он ужасно покраснел и был сильно напуган.

Вернувшись в свою комнату, я испытала неприятное ощущение – как будто подсмотрела нечаянно чужую наготу.

Вечером Линда пришла поболтать и показала фото из Багдада, на котором она, её муж и другие люди молились в христианской церкви.

– А вот ещё тебе подарок на память, – сказала Линда и протянула подушечку, на которой было вышито что-то про любовь к Иисусу.

Я не смогла переступить через себя и взять от неё этот подарок.»

* * *

На следующий день рано утром в дверь постучали. Открыв дверь, Анна увидела в коридоре Оксану с Артуром, уже одетых, с чемоданом.

– Я ухожу.

– Куда?

– В Германию.

– Зачем?

– Там – мой муж.

– А Лёша кто? – тупо спросила Анна.

– Лёшка тебе всё расскажет…

– Как ты пойдёшь? Тебе ж скоро рожать…

– У меня нашли сифилис в анализах. Детей отберут…. Надо уходить. У меня мало денег, купи кастрюлю. Я её только в это воскресенье купила у арабов, – и она протянула Анне кастрюлю из нержавейки со стеклянной крышкой.

Дневник Анны:

«Что может быть беспомощнее беременной русской женщины с ребёнком в коляске, путешествующей по приютам Европы?..

Когда Оксана мне рассказала свою историю, я поняла, что ей нравится такая жизнь, ведь она просто не знает другой, прожив почти шесть лет беженкой. Её сожитель, армянин, живёт в Германии. Они жили вместе в общежитии для беженцев. Брак был не зарегистрирован, но двухлетний Артур – его сын. Получив отказ в ответ на свою просьбу о статусе беженца в Германии, Оксана могла быть в любое мгновение депортирована из этой страны. Чтоб избежать разлуки с мужем, она приехала во Францию, сманив с собой в качестве поддержки своего земляка, того самого Лёшу. Через некоторое время ей можно будет вернуться в Германию ещё раз и повторить свою просьбу о статусе беженца.

– Так многие делают, – неторопливо, чуть задыхаясь от ходьбы и от тяжести живота, рассказывала Оксана. Её подурневшее от беременности лицо было сплошь в красных прыщах.

– А когда ты сможешь вернуться в Германию?

– Через три месяца.

– Но где же ты собираешься жить с маленьким ребёнком, да ещё и беременная?!.

– Ашот звонил сюда, – с гордостью за международные связи своего мужа сказала Оксана. – Он нашёл мне жильё у своих знакомых, в центре Лиона. Пока побуду у них.

Я посадила её на метро, и поспешила в общежитие – Митя скоро должен был проснуться.»

Урок французского

Впервые услышав живую французскую речь на вокзале в Безансоне – мужчина покупал в привокзальном кафетерии булочки и кофе, Анна заслушалась: простой диалог покупателя и продавца показался ей объяснением в любви. Достоевский услышал во французском языке птичьи переливы, Анна же была поражена лёгкостью интонаций, тянущих фразу вверх, отчего речь казалась ненавязчивой и чуть сомневающейся.

В вестибюле общежития появилось объявление: «Медам и месье! Курсы французского языка для дебютантов начинаются 3 января 2000 года».

На первый урок пришло несколько десятков человек. Детей забрали в специально созданную группу на время уроков. Митя заупрямился, не желая уходить от матери, но Жаклин, энергичная девушка из бюро, высокая, рыжеволосая, с пирсингом на бровях и губах, сумела завоевать его доверие, и он после уговоров всё-таки послушно пошёл в её класс, зажав под мышкой коробку с фломастерами, которые ему доверила Жаклин.

Всех взрослых учеников поделили на две большие группы – мужскую и женскую. Мужчин увела Натали, к женщинам пришёл Мурад, сорокалетний алжирец. После переклички, во время которой Мурад неоднократно вызывал громкий смех своих учениц произношением трудных албанских, армянских, грузинских и русских фамилий, начался урок. Мурад раздал листочки с картинками, на которых были изображены простые предметы и подписаны их названия на французском: стол, кровать, комод, дверь, окно. Если картинок не хватало, Мураду приходилось изображать эти слова или искать наглядное объяснение из подручного материала.

– Ле пье… – на мгновение задумывался Мурад. – Это… Вот что это! – и он доставал из-под стола чужую босую ногу в шлёпанце.

Обладательница ноги, албанка средних лет в чёрных спортивных брюках, фыркала и смеялась. Постепенно и весь класс, состоящий из взрослых женщин, покатывался со смеху.

– Всё, арэтэ! – приказывал Мурад, хлопая в ладоши, и аудитория беспрекословно замолкала.

Анна сидела за партой рядом с иранкой, красивой и самоуверенной, с большим золотым медальоном на груди. Эту женщину Анна уже встречала в сопровождении полноватого мужчины и бледной девочки лет семи.

– У вас красивое украшение, – сказала Анна иранке.

Та небрежным жестом взяла медальон в руку и ответила:

– Это моя… это моей бабушки. Она была гаремная женщина.

Мурад прервал их беседу замечанием:

– Дамы, силь ву пле!

Анна и иранка переглянулись. Кажется, в них обеих осталось ещё что-то такое, что пока ещё не вытравилось здешними условиями.

Дневник Анны:

«Эта женщина показалась мне самой благополучной в этом неблагополучном месте. Она была уверена, что всё в её жизни будет хорошо. И эта уверенность согрела даже меня. Раньше я была похожа на эту иранку, но теперь всё растеряла…»

* * *

Матанэт, та самая иранка, пригласила Анну на чашку кофе и познакомила русскую подругу со своей семьёй – с мужем, который приготовил кофе для них, и застенчивой дочкой, тихонько играющей в уголке.

Матанэт училась в Англии, в частной школе изящных искусств. Она художница по тканям, занималась росписью по шёлку. Она показала Анне несколько рисунков – старый Лион, набережные старого города, в которых монотонными точками Матанэт старательно вырисовывала окна на домах.

Семья Матанэт была одной из обедневших аристократических семей Ирана, не принявших исламскую революцию. Её бабушка потеряла двоих сыновей, погибших уже при новой власти, при партийных зачистках.

На фотографиях бабушка – породистая дама с сигареткой в руках и с модным каре на выбеленных волосах, что вместе с чёрными выщипанными бровями придавало ей вид театральной актрисы на пенсии.

– Разве женщины в Иране могут так свободно сидеть, положив ногу на ногу? – спросила Анна.

Матанэт задумалась:

– А я никогда об этом и не задумывалась… Во Франции тоже есть правила – они другие, но я вижу, что здесь многие люди, женщины особенно, как будто играют какую-то роль… Ты не замечала?

– Замечала.

– Ты не жалеешь, что приехала сюда?

– У меня не было выбора…

– А у меня он был.

– Поэтому ты ещё можешь задумываться, правильно ли вы сделали, что уехали… Для меня этот вопрос так не стоит.

– А как он звучит для тебя?

– Каждый день – по-разному… Например – что с нами будет?..

– Трудно тебе оставаться русской во Франции? – спросила Матанэт.

Анна пожала плечами. Она никогда не задумывалась над этим.

А Матанэт как будто приготовила ответ:

– Моя бабушка сказала мне, провожая в эмиграцию: «Останься там сама собой. Пойми, ты – иранка, ты никогда не станешь француженкой, ты можешь быть только такой, какая ты есть. Иногда тебе будет трудно оставаться самой собой, придётся выбирать между куском хлеба и свободой… Выбирай свободу. Даже если тебе будет стоить это самой жизни.»

Дневник Анны:

«Линда рассказала мне, что Матанэт убежала от семьи с любовником в Германию. Я как раз на днях видела её мужа и дочь – они гуляли на детской площадке. После этой новости мне стало очень жаль эту девочку – бледненькую и растерянную, похожую на своего незлобивого мягкого отца. Стоят ли любовники того, чтоб ради них бросать собственных детей?.. Не знаю… Но осудить Матанэт я никак не могу. Кто знает, какая тоска заела её, живую, сильную, рядом с этим человеком, её мужем… Может быть, ей уже и жизнь была не мила рядом с ним…»

Русская красавица

Высокая девушка, подросток из семьи русских беженцев из Свердловска, привлекала внимание всего общежития: мужчины смотрели ей вслед, женщины не могли скрыть зависти во взглядах. Один пожилой седой араб так и остался однажды среди бела дня стоять с открытым ртом, когда навстречу ему вышло из кухни невыразимо прекрасное видение – красавица Соня со струящимися длинными волосами.

Самой пятнадцатилетней Соне казалось, что это ещё не жизнь, это всего лишь подготовка к жизни во Франции – той самой стране, о которой она рассказывает по телефону свои подругам, сильно приукрашивая действительность. О том, что их поселили в арабское общежитие, что им приходится ходить за продуктами в ассоциацию помощи беженцам – всего этого Соня не могла сказать своим свердловским одноклассницам. Она врала, что их поселили в гостинице – не очень шикарной, но с хорошими условиями, что они обедают и ужинают в ресторане, ходят всей семьёй в спортзал при гостиничном комплексе. Что папа записан к психоаналитику, чтобы быстрее привыкнуть к новым условиям…

Единственной «законной» неправдой в этих рассказах было название города, в котором они жили. Родители запретили дочери называть Лион местом их обитания. Соне приходилось при упоминании улиц или географических ориентиров вспоминать Париж, где они побывали когда-то в турпоездке.

Она играла с Ванечкой, своим младшим братом, с которым подружился Митя, и Анна даже заметила в своём сыне подобие первой любви – все поручения Сони он рвался выполнять с необычайным вдохновением.

– Митя и Ваня! – звала их Соня, и они, оставив свою увлекательнейшую игру на огромном деревянном фрегате, установленном на детской площадке, наперегонки неслись к Соне.

Соня пока не училась – её семья приехала недавно, в начале марта, и девочка ждала начала следующего учебного года в лицее.

Её родители ничего и никому не говорили о причинах, побудивших их приехать в эту страну и просить здесь политического убежища. Отец Сони был человеком непростым – по манере разговаривать, по сосредоточенному взгляду, по неторопливым жестам он производил впечатлением человека властного.

В феврале администрация общежития вывесила объявление: «Желающие пойти в парикмахерскую, запишитесь, пожалуйста, до 25 марта». Визит в парикмахерскую во Франции дорог, поэтому часть процедуры оплачивало бюро, решив сделать своим подопечным подарок.

Анна спустилась вниз и встретила в фойе Соню и Евгению, её маму, обрадовавшуюся соседке:

– Аня, вы тоже идёте туда?.. Тогда я не побоюсь Соню одну отпустить…

– Конечно, я ведь и Митю туда беру. Будем стричься и прихорашиваться во французском салоне – запредельной мечте всех женщин советской эпохи… Когда я была студенткой, мы занимали очередь с раннего утра, чтоб только записаться во французскую парикмахерскую на улице Герцена.

– Там все мастера были французами? – спросила Евгения.

– Нет, – рассмеялась Анна, – там работали только русские.

– А почему тогда эта парикмахерская называлась «французской»? – спросила Соня.

– Говорили, что этих мастеров учили французы. Но нам ведь в те времена достаточно было тогда одного названия, чтобы мы, как загипнотизированные, стояли часами в очереди и платили в три раза больше…

Утром долгожданного дня все желающие подстричься – их набралось человек тридцать – небольшой толпой вышли из фойе. Анна шла с Митей и Соней, они были рады предстоящему событию, изменившему их привычные будни. Светило яркое, уже почти летнее солнце. Как это всегда бывает ранней весной, все люди под этими первыми лучами казались какими-то слежавшимися, отсыревшими, одежда на них – старой, плохо сидевшей, а обувь стоптанной и пыльной. Остро хотелось обновления и чистоты, чего-то яркого, светлого…

Анна сначала хотела просто подравнять волосы, но под впечатлением от солнечного света ей вздумалось измениться так, чтобы никто её не узнал, чтобы она опять, как в студенческие годы, выходя из французской парикмахерской на Герцена, была беззаботна и полна планов на жизнь.

В салоне, который назывался «Джек Хольт», их уже ждали: к растерявшимся беженцам, забившимся в пространство между креслами, подошла Рашель, помощница владельца салона, худая и гибкая женщина, возраст которой угадать было невозможно. Она с подчёркнутой любезностью распределила многочисленных клиентов по креслам, дала знак мастерам, поджидавшим в стороне, приблизиться, и оказалось, что это не парикмахерская, а школа парикмахеров, в которой обучают будущих лионских цирюльников.

Анна, узнав об этом, сразу же передумала меняться кардинально, не доверяя рукам подмастерьев, решив лишь немного подравнять кончики волос. Митя, который пришёл в парикмахерскую впервые (раньше его стригла бабушка), объяснил жестами, как именно его подстричь.

Соня села в кресло подальше – и Анна почти не видела её. Как всегда в салонах, гудели фены, пощёлкивали ножницы, стоял запах свежемолотого кофе.

Вдруг Анна заметила, что со второго этажа спускается дама, при приближении которой все присутствующие начинают работать более демонстративно. Дама подошла к креслу, где сидела Соня, там уже собралась целая толпа, от которой отделилась и подошла к Анне администраторша Рашель:

– Вы не могли бы помочь нам с переводом?

– Конечно, но меня ещё не достригли…

– Вас достригут чуть позже, если вы не возражаете… Дело в том, что здесь сама мадам Хольт!

Полная шатенка невысокого роста, спустившаяся вниз, оказалась владелицей этого и ещё пятидесяти одноимённых салонов, разбросанных по всей Франции и даже представленных в других странах.

– Добрый день, – любезно поздоровалась с Анной мадам Хольт.

– Добрый день! – ответила Анна.

– Эта девочка – её зовут, кстати, как и мою дочь – нам бы подошла в качестве модели. Дело в том, что сейчас мы готовимся к международному показу, который пройдёт в Виттеле – это на границе со Швейцарией. Объясните это девочке и спросите её, согласилась бы она принять участие…

Анна перевела Соне. Та пожала плечами:

– Я не уверена, что папа меня отпустит.

Мадам Хольт, кажется, удивилась такому ответу, но виду не подала, любезно улыбаясь и кивая головой.

Соня стала событием дня в этом салоне – ей принесли кофе, ею любовались, на неё смотрели, ей занимались – все будто стремились занять место в очереди друзей будущей знаменитости.

На Соню оборачивались даже мастера. Анна услыхала, как один худой парень со смехом спросил у своего коллеги:

– Смотри, какая красотка! Не хочешь ею заняться?

Второй ответил ему:

– Нет! Моя подружка очень ревнива!

Проводив Соню с Анной и Митей до порога, мадам Хольт вручила им свою визитку и сказала, что она непременно свяжется с бюро, чтоб узнать о решении родителей Сони.

В общежитии Анна поднялась сначала к родителям Сони – они жили двумя этажами ниже. Попала некстати – стол был накрыт, все ждали Соню к обеду.

– Покажитесь-ка… – попросила Евгения, и Анна, Митя и Соня показали свои новые причёски.

– Честно сказать – ничего особенного… Думала, что вы вернётесь неузнаваемыми… – разочарованно произнесла Евгения.

А Сергей, отец Сони, мрачновато произнёс:

– Слишком вы падки на всё французское.

Анна и Соня, переглянувшись, решили сейчас ничего не говорить ему о приглашении мадам Хольт.

Через несколько дней Анна встретила Евгению и Соню у лифта – они возвращались с арабского рынка с полными пакетами овощей и фруктов.

Пока ждали опускающегося лифта, Соня сказала:

– А вы знаете, Аня, папа не разрешает мне туда поехать, на этот фестиваль…

Евгения пожала плечами:

– Отец боится за тебя – языка не знаешь, нигде ещё не была… Когда-нибудь станешь матерью, поймёшь наши чувства!

Анна всё понимала, но ей при этом было жаль расстроенную Соню.

– Как мне сказала эта дама, Мари Хольт, там будут и другие непрофессиональные модели – студентки, школьницы…

– Ой, – вздохнула Сонина мама, – попробуйте поговорить с Сергеем, может быть, он вас послушает!..

Анна пришла к ним вечером. В комнате были только Сергей и Евгения – Соня повела брата к афганскому мальчику на день рождения, который праздновался в кухне второго этажа. Туда же отправился и Митя, выбрав из своих машинок подарок для Али, темноволосого красавчика, любимчика всех жильцов.

– Я обещала Мари Хольт поговорить с вами… – начала Анна, не теряя времени.

– Не нужно говорить мне об этой лавочнице! Я старого воспитания – не люблю капиталистов.

– Причём тут капитализм, Сергей… Ваша дочь, может быть, будет помнить о том, что вы не пустили её на этот международный показ, всю жизнь. Посмотрите на всё это её глазами: вот это, – Анна показала на потёртую общежитскую мебель, – и праздник моды, красоты… Это же совсем другой мир!.. Ей шестнадцать лет. И она у вас очень чистый и гармоничный человечек. Мне кажется, что вы можете доверять своей дочери – она не начнёт пьянствовать, курить анашу или вести разгульную жизнь на этом самом празднике.

– И этот чистый гармоничный человечек останется дома! Она будет видеть жизнь такой, какая есть! Я понимаю, что вы хорошо к Соне относитесь, поэтому и устроили здесь митинг в защиту прав подростков, но я её не отпущу.

Через несколько дней Соня прибежала к Анне сияющая:

– Папа мне разрешил туда поехать!

– Но почему?!.

– К нам пришла целая делегация от Мари Хольт. С ней были Натали и ещё одна девушка, которая работает в бюро. И они даже пригласили русскую переводчицу для этой беседы. Папа поначалу отказывался от их предложения, а потом согласился. Хольт сказала, что хорошо заплатит мне, вот папа и разрешил мне ехать. А кто-то из соседей сказал папе, что если я стану здесь известной моделью, нам легко дадут французское гражданство…

– Когда вы едете?

– Через неделю!

Соня заразила всех знакомых ожиданием праздника, она даже стала улыбчивей и мягче.

Проводив Соню, её родители быстро заскучали. Сергей волновался больше Евгении, он опять начал курить и часто уходил побродить по улицам.

Возвращение Сони

Когда Соня вернулась, её причёска сильно изменилась, стала стильной и оригинальной. Она и сама похорошела, но при этом осталась всё той же Соней.

– Мы ехали недолго, – рассказывала она. – Во Франции всё, оказывается, близко – и в Виттеле мы были уже через три часа. Мама одной девочки везла нас, четверых непрофессиональных моделей, на машине. Расселили нас в хорошем отеле, с бассейном и шведским столом. Там было много профессиональных моделей, были и русские. Когда я сказала одной девушке, что я тоже русская, она начала меня постоянно критиковать за то, что я неправильно хожу, неправильно двигаюсь… Профессиональные манекенщицы почти ничего не ели в ресторане, брали только листик салата и маленький кусочек вареной рыбки. Мы по сравнению с ними были настоящими обжорами… Сам праздник длился три дня, а перед этим мы несколько дней репетировали. У Мари Хольт была очень красивая постановка – «Времена года»; я была на сцене «осенью».

– Да ты же у нас весна! – сказала Евгения.

– Нет, визажист и Рашель сказали, что во мне есть что-то осеннее – цвет волос, тип лица… Что во мне есть какая-то грусть.

Тут не выдержал Сергей:

– Нет в тебе никакой грусти, это они тебя под свою постановку примеряли – осень нашли!

– Это как раз ерунда, пап, у меня была самая красивая одежда – красный плащ, который я сбрасывала на сцене, а Мари Хольт начинала стричь меня.

– Так тебя на сцене стригли?!

– Да, это же не просто дефиле причёсок, это показательные выступления знаменитых парикмахеров, которые задают моду на причёски на следующий год. Там было столько тележурналистов! Идёшь по сцене – и ничего не видишь из-за вспышек камер! Мари Хольт обещала мне фото дать и даже видеосюжет показать. Она осталась там, но когда приедет – позвонит.

– А она тебе ничего не заплатила? – спросила Анна.

– Нет, она сказала, что когда вернётся в Лион – заплатит.

– Может и не заплатить, – засомневался Сергей. – Никаких обязательств у неё нет: вы же с ней не подписали контракт, так что доказательств, что ты на неё работала, у тебя нет.

– Пап, ну что ты сразу! – огорчилась Соня. – Она сказала, что понимает наше положение и не собирается делать на нашей бесправности деньги!

Евгения вздохнула:

– Главное, что ты посмотрела праздник, наша золушка!

– Деньги нам тоже бы не помешали, – хмуро отозвался Сергей, ставя точку своей непререкаемой правотой.

Вскоре Анна встретила Евгению на улице, и та рассказала ей конец этой истории:

– Нас вызвали в бюро несколько дней назад. Оказывается, Мари Хольт передала какой-то пакет для Сони. Я пошла туда одна, получила этот огромный пакет, расписалась за него. Принесла в комнату, а меня уже ждут мои, хотят подсчитать гонорар – мы же не знаем, сколько тут модели получают. Может, тысячу, может, пять тысяч… Открываем… и можете себе представить, Аня, что же там было…

– Что?!

Евгения усмехнулась:

– Целый мешок старой одежды! Старые свитера, истрёпанные джинсы, какие у нас в секонд-хенде никто не возьмёт… Даже старое бельё туда положила!

– Это ужасно! – Анна была поражена не меньше самой Евгении. – А как Соня на это отреагировала?

– Анечка… она так плакала…

Дневник Анны:

«Сегодня я мылась в душе, который расположен рядом с туалетом, в конце коридора. В помещении две кабинки и маленький коридор-предбанник. Вода из-под проржавевшего душа стекает тонкой струйкой, отчего я всегда мёрзну. Замёрзнув и в этот раз, я, накинув халат с намокшим рукавом (душ общий, поэтому одежду приходится брать с собой в кабину), выскочила в предбанник, чтобы там как следует вытереть голову.

В предбаннике в тусклом свете экономной лампочки две чернокожие голые женщины натирались мазью из круглой жестянки. Я от неожиданности просто опешила – чёрные тела заполонили весь коридорчик, сильный запах мускуса вызывал тошноту. Они не обращали на меня внимания, а я, набросив на голову полотенце, выскочила из этого сюрреалистического места, в который раз задумавшись, зачем и за что мне всё это терпеть…

А ещё я была в Париже…

Это город, в котором чувствуется дыхание истории. Французы рачительно собрали всё своё наследство: антиквариат и раритеты, разместив их в одном городе, как в квартире, где гордятся семейными портретами, но при этом не вывешивают их в передней.

Гуляя по Монмартру, я набрела на кафе, в котором пили кофе или играли в шахматы знаменитые писатели. На столиках там металлические пластинки с именами Сартра, Камю, Хемингуэя, Миллера… Я пыталась отыскать столик Сартра, но он был занят. Честь посидеть в такой компании обойдётся недёшево: чашка кофе стоит двадцать пять франков, в то время как везде – от десяти до пятнадцати.

Кафе это до сих считается богемным: гардеробщик при мне взял автограф у худого месье в чёрном длинном плаще. Престарелые дамы с тонкими талиями и наклеенными ресницами мне показались в этом месте не старухами, а постаревшими лолитами: столько надежды, столько запрещённого зова в их томных глазах! И так ощутимо пробирает холодом их одиночества…

Рядом с кафе бронзовый памятник Бонапарту; на постаменте, украшенном барельефами, выбиты даты его жизни и борьбы. Дата начала отступления из России – октябрь 1812 года. Всё-таки не снег и морозы прогнали Наполеона из России… А ведь именно снег мне называли почти все французы в качестве главной причины отступления, стоило только задеть эту тему.»

Потомки

Однажды, проходя по узким улицам старого Лиона, Анна увидела витрину, расписанную в русском стиле, с надписью «Русская галерея». Открыв дверь, она наткнулась на господина средних лет, который собирался выходить.

– Вы хозяин?..

– Да, – ответил он, раздумывая, как бы ему вытащить из крошечной каморки на улицу расписной клавесин. – Вы хотите купить что-нибудь или просто посмотреть?

– Посмотреть…

– Сегодня уже поздно. Приходите в другой раз, мадам. Впрочем… что вас интересует?

– Я русская…

– Я понял.

– Просто увидела русскую галерея, вот и зашла, – объяснила Анна, уже сожалея об этом.

Владелец галереи смягчился:

– Да вы заходите в любое время, здесь собираются иногда русские эмигранты… Но сейчас я должен отвезти этот клавесин покупателю. Хотите мне помочь? Заодно я вас подкину до метро…

Загрузив клавесин в открытый багажник, он галантным жестом распахнул дверцу старенького «пежо». В машине владелец галереи представился Александром Голиковым, потомком князя Голикова, капитана броненосца «Потёмкин», убитого во время знаменитого восстания 1905 года. Крупный краснолицый человек, унаследовавший голубую кровь русских аристократов, был при этом похож скорее на американского фермера. Порода всё же сказывалась – в его ненавязчивой манере свободно говорить обо всем, не стесняя при этом своего собеседника. У метро Анна вышла, взяв номер телефона господина Голикова. Ею двигало желание понять, как сложилась жизнь потомков русских аристократов в эмиграции, стоило ли им менять прозябание в СССР с постоянной угрозой для жизни на выживание в чужой стране… Не для того, чтобы судить и вынести приговор, а для того, чтоб узнать ответ на вопрос, «зачем нам, поручик, чужая земля?»… Стоило ли им? Стоит ли ей?

Когда они через несколько дней встретились с Голиковым в галерее, тот рассказал Анне много любопытного:

– Мой прадед был убит матросом Матюшенко в 1905 году. Весь мир благодаря кинорежиссёру Эйзенштейну увидел червей в матросском обеде на броненосце. Так знайте, что эти плакатные кадры – враньё чистой воды! Мой прадед, капитан, ел ту же самую матросскую похлёбку. Даже адмирал флота ел из матросского котла… После революции моя прабабушка эмигрировала во Францию, так как её дом в Одессе был занят революционерами, а нашу семью хотели убить матросы. Я, кстати, недавно побывал в этом доме – во время СССР там открыли Дворец пионеров… Меня воспитала моя удивительная бабушка! Она не посылала меня в школу и не разбирала чемоданы – всё ждала момента вернуться в Россию. Мы тогда жили под Греноблем, где в годы моего детства была русская община. Мне повезло – я видел старых русских княгинь и графов, которые были людьми необыкновенными: даже сильно нуждаясь, они никогда не позволяли себе горевать о деньгах или плохо выглядеть. Я преклоняюсь перед этими людьми – потерявшими всё на свете, кроме своего внутреннего стержня. Таких людей уж нет… Самое трудное в эмиграции – остаться самим собой. Именно за это приходится побороться, – признавался Голиков и подливал Анне чай в керамическую чашку, на дне которой керамическая жаба пускала пузыри…

Дневник Анны:

«Кровь русских аристократов, смешавшись с французской кровью, даёт в потомках известных фамилий сочетание жизнестойкое, практическое и даже прагматичное. Тонко наслаждаясь своей чужеродностью в среде средних французских обывателей, они уже не нуждаются в поиске смысла. Даже сакраментальный вопрос, зачем им чужая земля, перед ними не маячит: между двух земель, своей и чужой, тоже, оказывается, есть жизнь, хоть и полная внутренних компромиссов.

Впрочем, никто из здравомыслящих людей эмигрировать не будет. Эмиграция – это катастрофа, сдвиг всех родовых пластов, потеря себя.

Всё наше общежитие наполнено людьми, которые оторвались от своих домов, от родных, от своего языка и повседневности. Жизнь продолжается – люди едят, ходят в гости, влюбляются, женятся, рожают детей, но в каждом из обитателей этого дома заметна какая-то оцепенелость чувств. Все старожилы постепенно теряют интерес друг к другу, на их лицах появляются усталые гримасы, напоминающие улыбки…

Сначала эта блочная семиэтажка мышиного цвета мне показалась ковчегом, в котором каждая нация спасается от горя, наводнившего мир, – от нищеты, бомбардировок, бандитизма… Теперь же это здание мне всё больше кажется чистилищем, где мы должны вспомнить и осознать боль, которую причинили кому-то…

Или мы забыли Бога,

Или Бог забыл про нас…»

Дневник Анны:

«Привокзальную площадь заполонили цыгане из Румынии. Для французов цыган – это румын, а французских цыган здесь называют людьми путешествия.

Цыганам на площади всё равно, как называют их французы. Они целыми днями гомонят на привокзальной площади Лиона, что-то шумно обсуждают, весело попрошайничают мимоходом, не зная проблем с потерей самоидентификации в чужой стране. Народ-странник… На фоне западных детей, привыкших к дисциплине, цыганские дети поражают своей живучестью, хваткостью, приспособляемостью к любым условиям. Сегодня я не могла насмотреться на цыганского малыша. Пятнадцатилетняя многодетная мать кормила грудью другого своего младенца, успевая курить при этом и бойко болтать с товаркой. Её полуторагодовалый сын остался без присмотра и уковылял довольно далеко, а она не обращала на него никакого внимания. Остановившись, ребёнок осмотрелся, потянул носом воздух и понял, что он отстал от стада. Он не стал плакать, хотя было видно, что испугался, встал на четвереньки, что для него было более удобным способом передвижения, и быстро побежал на четвереньках в сторону своих. По пути он нашёл какую-то булку на земле, откусил от нее, вернувшись к матери, которая даже не заметила его долгого отсутствия. Мать приласкала его громкой оплеухой, и он весело закричал от переполнявшей его радости бытия. Что мы теряем в своём цивилизованном существовании?.. Отчего наши европейские дети бледны и скучны?..»

За стеклом

Проходя по улице, Анна чувствовала себя… как за стеклом – она видна прохожим, её обходят, ей говорят «пардон», если толкнут нечаянно, но при этом она будто бы в другом измерении – никому не нужна, никто не знает её и знать не хочет. Хоть кричи, хоть бейся – этого стекла не пробить…

На автобусной остановке Митя устал, она держала его на руках. Рядом затормозил автомобиль, и француз средних лет, многозначительно состроив глазки, предложил довезти. Анна удивилась и отказалась наотрез – не потому, что боялась, просто не было сил на пересечение огромной пропасти между ней и этим благополучным человеком.

Эмиграция – это экзистенциализм чистой воды. Когда она училась в университете, они читали Камю и Сартра. Тогда же появилась мода на экзистенциальное неблагополучие в их кругу: кто-то лёг в психиатрическую лечебницу, кто-то стал одеваться в грязные джинсы, заправляя их в резиновые сапоги. Если бы они только знали, что такое настоящий экзистенциализм!..

Анна шла по улицам западного города, уставленного роскошными католическими храмами, и чувствовала себя стеклянным шариком, который катится неизвестно куда и зачем. Она понимала, что её хрупкость – всего лишь одна из форм существования в этом мире, в котором каждый из живущих не знает, что с ним или его близкими случится через мгновение. Все люди хрупкие, как стеклянные шарики… они катятся по улицам, но мало кто из них задумывается о будущем.

Однажды она видела аварию – ревущий мотоцикл выскочил на тротуар и въехал в стену дома. Водитель мотоцикла умер сразу, какой-то сердобольный старый араб притащил из дома одеяло, чтоб накрыть его покорёженное тело. А ведь ещё пять минут назад он был жив, гнал на мотоцикле, пьянея от скорости и думая о встрече с подружкой. Жизнь всех людей экзистенциальна. Никто не знает, что с ним случится через минуту. Но у граждан своей страны есть хотя бы какой-то налаженный ритм, есть планы, мечты… У беженцев ничего этого нет – ни имущества, ни дома, ни планов.

Марина

Марина получила отказ из Парижа.

Она не сразу открыла дверь, но Анна так тихо и настойчиво стучала, что та сдалась. На щеке у Марины остались две красные полоски – долго лежала на щеке.

Анна вошла чуть виновато и села у стола – другого места в этой маленькой комнате не было. Обе молчали.

– Они как-то объяснили отказ?

– Написали, что просто встревожены. Что никаких конкретных угроз нет…

Она говорила тихо, и Анна не узнавала в этой постаревшей женщине шумную и энергичную Марину.

– А что бюро говорит – можно обжаловать это решение?

– Говорят, что через восемь дней я должна покинуть общежитие. А куда мне идти с ребёнком, я не знаю. Ходила сегодня в ассоциацию помощи бездомным; пошла вместе с Шако – думаю, может, пожалеют ребёнка, дадут что-нибудь… А там все с детьми, всем говорят одно и то же – своих бездомных некуда девать. Не знаю, правда это или нет, но они говорят, что даже французы с детьми на улице живут, потому что для них нет мест в общежитиях.

– Ну-у… я не видела детей на улицах. Взрослых видела, бомжей… Детей – нет.

– Врут, наверное, – равнодушно согласилась Марина.

– Знаешь, Анька, я не знаю, куда мне пойти, куда поехать, да и денег у меня только на билет в один конец. И у меня сейчас появилось отвращение к своему телу: это ведь оно просит ночлега, крыши над головой, еды, чистой одежды… Оно у меня большое, рослое, ему много места надо… Никогда в жизни у меня не было ничего подобного – так ненавидеть собственное тело…

– Марина, – прервала её Анна, – а твой арабский друг… Может он помочь – снять квартиру для тебя?

– На моё имя не сдадут – нет паспорта. А на его имя он сам не захочет – он знает, что у меня нет денег платить каждый месяц, – слишком рассудительно отвечала ей Марина, глядя куда-то перед собой.

– Ну и что тебе делать? Что?! – закричала на неё Анна. – Не сиди так в своей комнате, откуда тебя всё равно выкурят, придумай что-нибудь!

Марина ничего не отвечала.

– Может, тебе в Грузию вернуться?

– Где меня мой муж на второй день зарежет?! Ты что, не знаешь, почему я оттуда уехала?.. Никакая политическая партия меня бы не испугала так сильно, чтобы я от папы с мамой уехала! Это для этого концлагеря важны политические причины, а человеческих причин они не принимают, не признают, как будто угроза для жизни может быть только политическая! Я их ненавижу, этих французов, они все пресные, жадные… Пожалели паспорта для меня и моего сына, а арабов и чёрных пачками берут! Почему так?! Чёрная шалава с пятого этажа – страшная, как моя жизнь в этом хлеву! – она вчера получила согласие! Она ведь беженка… А я получила отказ. Нас почти в одно время вызывали в бюро… И эта курва чёрная теперь считается француженкой! А мне – куда мне пойти с моим ребёнком?! А-а-а! – закричала Марина так страшно, так безысходно, что у Анны заныло сердце.

– Не надо, не кричи так! Я позвоню в одну редакцию, расскажу им, что тебе некуда уходить… может быть, они помогут. Не кричи!

Анна спустилась к автомату и набрала номер своей знакомой журналистки Мириам Монд. Чётко изложив ситуацию, она услышала в ответ:

– Да, тяжело… Но я могу назвать это типичной ситуацией – жилья не хватает на всех, это правда. Но я подумаю, что можно сделать для вашей знакомой и её ребёнка…

Дневник Анны:

«Мириам связалась с ассоциацией, защищающей права одиноких матерей, и договорилась о встрече с ними для Марины.

На следующий день рано утром мы с Мариной приехали в центр Лиона, на центральную площадь города. Её нам дали в качестве ориентира, так как мы не слишком хорошо ориентируемся в здешних местах. Став спиной к памятнику Луи XIV – так, чтоб голова его коня смотрела нам в спину, мы минули несколько кварталов и через пару перекрёстков нашли нужный нам адрес. Лил сильный дождь, и мы ввалились в ассоциацию как две мокрые ощипанные курицы.

В этой ассоциации самое важное лицо – секретарша, напоминающая Эдит Пиаф, с прокуренным голосом и бойкими манерами. Она приказала нам ждать, и мы послушно сели – да и кто бы в подобной ситуации ослушался. Ждали мы минут сорок; под конец нам очень хотелось встать и хлопнуть дверью – кто заставит ждать бедных просителей почти час…

Нас принял усатый дородный месье – социальный ассистент. Он извинился за опоздание, сказал, что у них было какое-то важное и срочное совещание. Но нам уже было не до обид и не до их демонстраций.

Ассистент выслушал мой сбивчивый рассказ о Марининой ситуации, при этом она показывала ему фотографию Шако, чтоб растрогать (она пожалела будить и тащить сына сюда, но прихватила его фото! – узнаю прежнюю Марину).

Кажется, усатый социальный сотрудник понял всю серьёзность положения Марины – одна, без денег, без жилья в чужой стране, с ребёнком на руках! – но помочь ничем не смог. Он сказал, что его ассоциация ищет жильё только избитым жёнам, когда есть прямая угроза жизни ребёнку и матери, поэтому Марина не в их компетенции. Но он дал Марине адреса ассоциаций, которые помогают с жильём лицам без бумаг. Он предупредил, что нужно предварительно позвонить, чтоб договориться о встрече. Чтоб ускорить встречу, можно сослаться на его имя, которое он написал на бумажке.

Мы шли по улицам города и были чужими на этом празднике жизни. Если бы я не знала Марину и её сына, милого Шако, я бы так не переживала за них: я стала замечать, что моё сердце начало экономить на сострадании, как будто для того, чтобы сберечь силы для себя самой. Но сейчас моё сердце просто разрывалось от страха за их будущее – куда они пойдут, как решится их участь?.. Нужно что-то делать!»

* * *

Всю неделю Анна и Марина ходили по ассоциациям и общежитиям, везде получая отказ. Приближался день выселения, а решения не было. Обе устали, похудели и простудились под весенними холодными дождями, обрушившимися на город в ту неделю.

В воскресенье Марина нарядилась, накрасилась, приклеила ногти, подкинув Анне Шако и сказав только, что вернётся поздно. Вернулась она лишь на следующий день, признавшись Анне, что они с Шако завтра переезжают.

– Куда?!.

– Я познакомилась с хорошим человеком. Он старше меня, но у него свой дом в деревне. Я ему очень понравилась, он сказал, что я похожа на его мать в молодости.

– А как вы?..

– Он нам наймёт адвоката, который продолжит наше дело – будем жить у него и добиваться статуса… Если понадобится, выйду замуж за Мохаммеда, чтобы Шако рос в нормальной стране.

На следующий день Анна увидела Мохаммеда – это был маленького роста пожилой араб, который улыбался и добродушно гладил Шако по голове. Мальчик ел шоколадку, которую ему привёз Мохаммед, и застенчиво вжимал голову в плечи.

Марина избегала смотреть на Анну.

– Ты меня не бойся, Шака, – обращался Мохаммед к Шако. – У меня хороший домик, ты там будешь хорошо жить. Я не злой, – и делал при этом страшную гримасу, в ответ на которую Шако смеялся.

Мохаммед подмигнул Анне:

– Она храпит – всю ночь не давала мне спать. Я чуть из дома не убежал.

Марина снисходительно улыбнулась.

Когда он понёс в машину её чемодан, Марина быстро сказала Анне:

– Ты только не проболтайся. Я ему ничего не сказала о том, что меня отсюда выгоняют.

Дневник Анны:

«Вот так мы расстались с Мариной. Обещались звонить друг другу, но мне кажется, что мы могли понимать друг друга только в этом общежитии.

Её живучесть восхищает меня – кто бы ещё смог так быстро найти выход из безвыходной ситуации. Но мне стыдно было смотреть на Шако… Я бы ни за что не смогла устроить такое Митьке.

Марина поделилась со мной рецептом завоевания пожилых арабов, ненадолго снова став самой собой – ироничной свободной грузинкой: ночь любви, сказки о своей жизни, и приготовленное для воздыхателя сациви. Важнее всего, по её словам, сациви.

Уходя, Марина вдруг обернулась ко мне:

– Знаешь, отчего я так прикипела к тебе?

Я удивлённо покачала головой: не знаю, мол.

– Мне понравилось, что ты не обратила внимания на мои слова, когда мы с тобой только познакомились. Помнишь, я говорила много ерунды насчёт твоей внешности, вкуса и ума?.. Люди часто клюют на такой приём, начинают зазнаваться после моих комплиментов. А для тебя похвалы ничего не значили, это ничего не изменило. Я почувствовала, что ты настоящая…

– А я принимала тебя за стихию, считала непредсказуемой… как море у вас в Батуми.

– Жаль, что мы больше не будем с тобой так дружить, как здесь. Здесь мы были все вместе, как на войне… А теперь разойдёмся в разные стороны… кто знает, может я у тебя ещё какого-нибудь француза отобью! – рассмеялась Марина.

– Как ты можешь такое говорить! Ты же теперь верная мусульманская жена! – я пыталась за шуткой скрыть горечь от её последних слов.

– Ты что, смеёшься, что ли?! Я с ним на полгода – пока нового суда жду!»

Рождение Анны-Лионы

В общежитии часто случались конфликты из-за детей. Сначала дрались дети, потом приходилось разнимать их родителей. На первом этаже однажды подрались два мальчика лет пяти, иранец и ливанец. Дрались не на жизнь, а на смерть – с резкими выкриками для устрашения противника, с кулачными ударами, с резкими подножками. Падали, поднимались, опять дрались. Никто не сумел их разнять. Мать ливанца – худая маленькая женщина с яркой косметикой на лице, яростно вмешалась, пиная противника её сына. Пава, так звали того мальчугана, громко вопя, побежал жаловаться своему отцу, который добавил сыну ещё и от себя, чтоб не дрался с кем ни попадя. Пава, получив крепкого тумака от отца, от такой несправедливости затаил обиду на своего противника и его родителей: каждый раз, проходя мимо их двери, он плевался или бросал в неё куски грязи. Его ловили, наказывали, кричали на него, но через день он начинал всё заново.

В дело вмешалась мать Павы, иранка Халима, полная высокая женщина с ямочками на щеках. Она пригласила ливанку к себе – и за чашкой кофе они помирились.

В семье иранского губернатора, мужа Халимы, сбежавшего из Ирана во Францию от своего политического врага, было трое детей. Четвёртый ребёнок остался на родине, он умер от неизвестной болезни. Халима была на седьмом месяце беременности, когда они приехали во Францию, из-за беременности им и выделили жильё в общежитии.

Письмо Анны:

«Я переживаю какое-то необыкновенное состояние. Мне показалось, что в мир вернулся смысл, который я давно уже утеряла. Я ведь живу только сегодняшним днём, все мои заботы – накормить Митю, написать письмо адвокату…

Позавчера утром меня позвали к Халиме – у неё начались роды. Эта женщина – мать четверых детей, одного из которых она потеряла в Иране, не говорит по-французски. Только по-английски. Муж её привёз всю семью сюда, спасаясь от казни. Митя подружился с её младшим сыном Павой, поэтому мы с ней познакомились, даже подружились. Халима – живая, чуткая женщина. У неё хорошее чувство юмора, которое смягчает пребывание всей её многочисленной семейки здесь, на чужбине. Мне кажется, что она и мне сознательно помогала – смешила, тормошила, когда я тосковала.

Работник бюро, молодой парень, был перепуган предстоящим событием, а скорая помощь не выезжала без подтверждения, что эти начавшиеся схватки не ложные. Этот испуганный ассистент позвал меня и передал мне телефонную трубку. Равнодушный голос объяснил мне, сонной и тоже немного перепуганной, как нужно считать секунды между схватками. Я, взяв себя в руки, начала считать – выходило по двадцать секунд между второй, третьей и четвёртой схватками. Халима улыбалась нам между приступами боли, но её смуглое лицо уже побелело. И вдруг между следующими схватками перерыв получился всего пятнадцать секунд. Я тут же доложила в трубку, что у неё настоящие схватки, пусть приезжают! А в ответ, совсем как у нас, равнодушный сонный голос:

– Мало машин на линии…

Если б мне ответили не по-французски, я бы подумала, что я всё ещё на родине!

– Мадам, – говорю я в трубку, – у этой женщины всё может произойти очень быстро, у неё пятые роды!

– Нет, можно ещё подождать, – отвечает мне тот же голос.

– У неё начались настоящие роды. Если что-то случится с ребёнком, я пойду в газету и напишу статью про вас, я журналист!

– Да вы сначала говорить научитесь по-французски, – вяло замечает дама, но всё-таки сообщает через паузу: – Бригада выезжает. Пусть её встретят возле вашего общежития.

Мы погрузили Халиму в машину, и тут она попросила:

– Аниа, поедем со мной – я там ничего не пойму по-французски. Я боюсь!

Она мне так вцепилась в руку, что я не могла вырваться – до сих пор у меня остались синяки на запястье. Муж Халимы тоже слёзно начал умолять меня ехать с ней.

– Я не могу, – ответила я. – У меня сын дома спит.

Муж чуть на колени не встал передо мной – сказал, что он разбудит Митю и заберёт его к себе, чтобы дети с ним поиграли.

Тут на нас прикрикнули акушеры, что пора ехать, быстро закрыли двери… и я поехала в роддом.

В приёмной Халиме задавали вопросы – кто, что и откуда; я переводила, а она уже начала кричать от потуг, тут же начав рожать. Прибежал врач, медсестра принесла кислородную маску, а Халима не отпускала моей руки и кричала так, что напугала меня – я даже подумала, что она умирает, но как раз в этот момент она и родила. В рубашке у неё закопошилось крошечное существо в сгустках крови, акушеры даже не успели принять ребенка – так стремительно он вышел на свет…

Халима родила девочку. Девочка получилась крохотной, но живучей, покрытой тёмным пушком по всему телу, как маленький прекрасный зверёк.»

* * *

Вернувшись в общежитие, Анна зашла к мужу Халимы, чтобы поздравить его с новорождённой и забрать Митю. Дверь была закрыта на замок. Анна постучала – никто не ответил. Она подумала, что отец отвёл детей на детскую площадку, но не увидела во дворе ни души. Начиная нервничать, она услышала между этажами детские голоса. Оказалось, что дети, сидя на полу, играют в карты. На Митином лице была свежая царапина.

– С кем ты подрался, Митя?

– Это его брат меня ударил, – показал Митя на Паву. Пава, догадавшись, о чём речь, это подтвердил.

– За что он тебя побил?

– За то, что я у него велосипед взял.

– А почему вы сидите тут, да ещё и на полу? Здесь грязно и холодно, пошли домой!

Когда они все вместе поднялись на свой этаж и свернули в коридор, дверь комнаты Халимы тихонько открылась, оттуда выскользнула худая чёрная ливанка – та самая, которая избила когда-то Паву, заслужив кличку от Халимы. Когда Пава постучал, его папаша открыл дверь и с преувеличенной радостью закивал головой, заметив удаляющуюся Анну. Знаками он спросил её, как там дела в роддоме у его жены.

– Халима родила девочку, – по-английски сказала ему Анна.

Мужчина оживился, подошёл к Анне и попытался пожать ей руку. Брезгливо выдернув свою ладонь, она ушла, а дома долго мылила и тёрла щёткой руки.

После пережитого в роддоме у неё не осталось никаких эмоций. Она очень устала, хоть и не так, конечно, как Халима, только что в муках родившая своему беспутному мужу пятое дитя.

Письмо Анны:

«Я забрала Митю у мужа Халимы – только сейчас поняла, что я, оказывается, не знаю его имени – и пошла по своим делам. И целый день у меня было такое чувство, как будто у меня в жизни случилось что-то замечательное и значительное.

Кстати, девочку они назвали Анной-Лионой, так язычески обозначив мою помощь в родах и место рождения дочери.»

Дневник Анны:

«Весной Мурад, наш учитель французского, спросил нас на уроке:

– Куда бы вы хотели пойти в Лионе? Что вас интересует?

Мы вразнобой назвали несколько мест: кино, музей, экскурсия на корабле по реке Рон. Нам пообещали организовать все эти немудрёные развлечения. И не обманули.

Когда настал день музея, нас привели… в зоологический музей. Оказывается, Мурад не знал, что существуют музеи живописи. Я была вначале разочарована – я ждала других впечатлений, эстетических, по которым испытываю настоящий голод в последнее время. Но экспозиция оказалась великолепной: динозавры, птеродактили в натуральную величину, бабочки и змеи невиданных размеров и окрасов. Митя был потрясён. Правда, он быстро устал от всех впечатлений, закапризничал, но вначале с открытым ртом уставился на динозавров, которые равнодушно смотрели куда-то мимо нас своими стеклянными глазами.

В начале мая, когда в Лионе проходила международная выставка современного искусства, пригласительные билеты дали только мне с Митей. Выставка проводилась в концертном зале, выставочном комплексе, а ещё семьдесят лет назад это помещение было скотобойней, где потолок был устроен из железных балок, по которым передвигались убивающие и обдирающие механизмы и замораживающие устройства.

Выставка, представляющая несколько сотен работ из разных стран мира, состояла из инсталляций. Современное изобразительное искусство во всём мире переходит на инсталляции.

Идеи некоторых инсталляций очень актуальны: например, чтоб обратить внимание на экологическую проблему нашей планеты, художник из ЮАР сделал огромный глобус – метра два диаметром. И весь этот шар он усеял мёртвыми жуками. Сколько же жуков он заморил для своей экологической постановки! Проспект выставки равнодушно сообщил, что более пяти тысяч… Может, я уже сумасшедшая, и незачем обращать внимание на такие вещи? Может быть, принеся в жертву зелёных жуков, этот художник хотел вызвать особого рода переживания за экологию в своих зрителях?..

Другая постановка – кухня в натуральную величину: шкафы, плита, микроволновка, холодильник, мойка. Разноцветная кухня эта была собрана из бисера. Автор таким образом хотел обратить внимание людей на кропотливый ежедневный домашний труд женщин.

Был ещё выставлен русский фотограф – Михайлов. Он выбрал для этого ежегодного биеннале тему, связанную с русскими бомжами. Фотографии пьяниц и бомжей в роскошных тёмно-красных интерьерах собрали много зрителей. Особенно много народа рассматривали фото пьяной бабки, раздетой до трусов, у которой её напарник, такой же бомж, поддерживал огромную, с голову ребенка, грыжу на весу. У обоих были лица обиженных старых детей.

Был представлен чёрно-белый фильм американского режиссёра марокканского происхождения. В нём говорилось о провинциальных мусульманских женщинах, которых покидают мужчины, уходя в города и уезжая в другие страны. Женщины овечьим стадом следуют за мужчинами на пристань, машут им руками вслед, потом долго стоят и смотрят, ничего не понимая в этом мире… Двадцатиминутный фильм был сделан настолько серьёзно, что эта далёкая проблема из абсолютно чуждого мира задела меня. Однажды во время студенческой практики я была в командировке в северной деревне. Меня пригласили в бревенчатый дом выпить чаю. Хозяйка дома, женщина лет пятидесяти, выставила на стол самовар, конфеты, варенье, и мы разговаривали с ней обо всём на свете. Во время разговора в комнату вошёл застенчивый парень лет двадцати пяти.

– Это мой сын, – сказала хозяйка. И спросила меня, замужем ли я.

Услышав такое, её сын выбежал, подумав, что его сейчас начнут сватать.

– Замужем, – призналась я.

– А у нас в деревне ни одной девки, – вздохнула она. – А моему-то жениться пора. Вона, какой богатырь пропадает…

– Пусть в город едет, – посоветовала я.

– А меня – бросит? А дом? Скотина ведь у нас – сена-то сколь нужно…

Ещё почему-то вспомнилось, как однажды на втором курсе я вышла зимой на крыльцо нашего журфака. Воздух был синий, уже наступили сумерки, но с нашего крыльца ещё был виден Александровский сад… И там, на этом крыльце, вдохнув свежего январского воздуха, я вдруг почувствовала себя счастливой! Достоевский писал, что у людей в детстве и в юности бывают такие особые моменты, которые их потом спасают в жизни. Те, на снежном крыльце, мгновения меня до сих пор спасают. Я не забыла, что бывает ощущение полноты и осмысленности бытия…»

Повестка

Из бюро принесли бумагу: «Мадам Журавлёва, на ваше имя получено заказное письмо. Просим явиться для получения корреспонденции сегодня после обеда».

В этом письме, которое было вскрыто и прочитано с неожиданной дрожью в руках и ногах, оказалась повестка в суд на рассмотрение просьбы о предоставлении статуса.

Дата рассмотрения просьбы была назначена на 14 июня.

– Вас вызывают в суд? – спросила Натали.

– Да.

– На какое число?

– Четырнадцатое июня.

– Но это невозможно! – удивилась Натали. – Это же День Бастилии!

– Июня, не июля.

– У вас такое произношение, что я услышала «июля»… Документы у вас готовы?

– Да.

Когда Анна уже выходила, Натали крикнула ей вслед:

– А с кем вы оставите ребёнка? Билеты на него не предусмотрены!

– Я подумаю… – вздохнула она.

Дневник Анны:

«14 июня, в день суда, я выехала шестичасовым поездом из Лиона в Париж. Митя спал, Марина должна была забрать его утром.

Это событие, судебное заседание для рассмотрения просьбы о статусе политического беженца, очень тяжёлое и нервное, так как именно этот суд решает дальнейшую судьбу обитателей и нашего общежития, и сотен таких домов по всей Франции. В случае позитивного решения счастливого беженца под завистливыми взглядами соседей переселяют из общежития в квартиру, ему назначают пособие и предоставляют право получить любую профессию – от парикмахера до кинорежиссёра. Если же человек получает отказ, то его выселяют из общежития на улицу и лишают пособия, а то, как он будет дальше жить – это никого не волнует.

Поэтому сказать, что я боялась, это ещё ничего не сказать. И почему-то всё время хотелось смеяться. Я видела смешное во всём: вот какая-то пара целуется – это оказывается, очень смешно, такая страсть в поезде в шесть часов утра! Когда хрюкнуло радио и, прокашлявшись, объявило о возможном опоздании, я тоже чуть не рассмеялась в ответ. Контролёр с манерами гомосексуалиста взял мой билет на проверку и уронил его мне же на голову – и я уже еле сдерживалась от душившего меня смеха.

И вот Париж! У меня в запасе полтора часа. Я сажусь в метро. Здешнее метро напоминает общественный туалет – кафельная плитка грязно-зелёного цвета, нет указателей, тупики на платформах, старые раздолбанные поезда с дверями, открывать которые нужно самим пассажирам. Добираюсь с пересадкой до нужной станции, выхожу и через пять минут обнаруживаю здание суда. Меня трясёт, мне опять смешно. Чтобы успокоиться, иду в ближайшее кафе, заказываю кофе у стойки, что в два раза дешевле, чем кофе за столиком, не спеша пью и стараюсь успокоиться. Думаю о Мите, волнуюсь – как он там… Каким он запомнит своё детство? Долгие переезды, ночлежки, общежитие беженцев, драки с арабами-сверстниками…

Допиваю кофе, выхожу из кафе и иду к серому зданию суда. На входе вооружённые охранники просят показать повестку и документы, затем объясняют мне, что зал номер девять на первом этаже направо.

Чувство… как перед операцией. Вхожу в зал. Там уже много народу – разбираются ещё два дела. Судья – седой пожилой месье; кроме него – два общественных заседателя слева и справа от судьи. Секретарь судебного заседания, адвокаты, переводчики, сами просители, публика из числа студентов-практикантов с юридического факультета и их профессор.

Слушается дело индуса, который живёт в Бангладеш. Он преследуется местными властями за нападение на посольство, которое было организовано местными террористами. Он открещивается от всех обвинений, представляет алиби – написанные от руки свидетельства его соседей. Судья, высокомерно разговаривая, отмахивается от его бумаг. Индус горячится, доказывает, его адвокат тоже пытается что-то объяснить… Кажется, исход этого дела всем ясен: студенты в сторонке о чём-то говорят между собой, качая головами.

Вызывают вьетнамку. Немолодая женщина, скромно одетая, держится с почтением, но она почему-то мне кажется неприятной. Может, дело в её излишней почтительности, с которой она кланяется суду? Хотя в такой ситуации мне трудно быть беспристрастной. При всей своей угодливости, вьетнамка держится увереннее, чем предыдущий истец. У неё отлично подготовленное досье – с видеосюжетом, доказывающим её участие в антиправительственной демонстрации.

– Но вашего лица не видно в толпе! – возражает судья.

– Я там была, месье. После этого меня начали преследовать из-за моей политической деятельности.

– Какой именно?

– Политической, месье.

В зале лёгкий смех.

Судья работает на публику, недоверчиво двигая бровями.

– Хорошо, мадам, продолжайте свой рассказ…

При этом лицо судьи кривится в лёгкой презрительной гримасе.

Вьетнамка продолжает:

– Я выбрала Францию для политической эмиграции, потому что в этой стране проживает мой брат.

– Где именно?

– Под Парижем, месье. В Медоне. Он содержит ресторан, где работает вся его семья, месье.

И где, ясное дело, будет работать и она сама, политическая эмигрантка из Вьетнама.

Решение суда будет отправлено через три недели, об этом сказали индусу и вьетнамке. Сейчас моя очередь…

– Вы утверждаете, что жили в Риге. А сколько километров от Риги до русской границы?

– Я не знаю точно… Затрудняюсь ответить.

– Вы утверждаете, что работали журналисткой в популярной газете. Почему ваша газета не могла попросить для вас гражданства в Латвии или в России?

– Мне кажется, что не нужно преувеличивать всесилие прессы в России или Латвии.

После каждого подобного ответа судья приподнимал брови и удовлётворенно кивал, многозначительно оглядываясь на заседателей.

Мой адвокат пытался что-то говорить и объяснять, но судья его грубо прерывал…

Когда этот ужас закончился, я вышла в коридор и сказала адвокату:

– Это конец. Мне не дадут статуса! – и нервно рассмеялась.»

Лион. Русская жена

В супермаркете Анна услышала русскую речь. Обернувшись, она увидела женщину.

– Вы русская? – спросила её Анна.

– Да, русская, – вежливо ответила собеседница.

– Давно не слышала на улицах русской речи…

– Да что вы! Здесь полно русских жён!.. Вы, наверное, недавно приехали?

– Полгода…

– А я уже четыре года здесь живу. Хотите, посидим в кафе, пообщаемся, если у вас есть время.

Расплатившись, они выбрали маленькое уютное кафе неподалеку, заказали кофе и разговорились.

Лариса, новая знакомая, оказалась из тех маленьких женщин, что берут судьбу за рога, устав надеяться на чудо. Она рассказала, что жила в Витебске, играла, как и её муж, в местном филармоническом оркестре, воспитывала детей. Жизнь как жизнь – с закулисными сплетнями, травлей конкурентов и экономией денег. Муж умер от сердечного приступа, случившегося во время репетиции. Это совпало с перестройкой и последующей инфляцией – обнищавшим людям стало не до классической музыки. Оркестр распался, Лариса, чтоб прокормить детей, нанялась продавцом на рынок, тянула семью и верила, что они ещё выкарабкаются. Однажды она познакомилась с женщиной, которая предложила выдать её замуж за обеспеченного иностранца. Лариса продала свою золотую цепочку и серёжки, сделала прическу, сфотографировалась в дорогом фотоателье, оплатила услуги брачной конторы и познакомилась по Интернету с пожилым французом. Вдовца из маленького провинциального городка в департаменте Рон угораздило познакомиться именно с Ларисой – женщиной, ожесточённой борьбой за выживание. Его романтичные представления о нежной славянской душе разбились о советскую практичность провинциальной музыкантши с еврейскими корнями и украинской фамилией. Его старость навсегда была отравлена горькими размышлениями о потерянных деньгах и об обманутом доверии: Лариса, прожив три года с вдовцом в маленьком французском городке, терпя его экономию, желчные замечания насчёт русской культуры и политики, изо всех сил изображая нежную и преданную жену, после получения французского гражданства с радостью высказала ему всё, что она о нём думает, и перебралась в Лион, столицу департамента Рон, город, в котором нашла себе жильё и работу…

– Забрала детей из Белоруссии, сейчас дочку выдаю замуж здесь, в Лионе, подаю на развод со своим бывшим, преподаю в консерватории по классу скрипки… Только сейчас начинаю жить, – вдохнула Лариса. – Ну а вы, как вы тут очутились, Анечка?

– Я беженка, – призналась Анна.

У Ларисы округлились глаза:

– Да вы что! С такой-то внешностью? Почему бы вам не присмотреть кого-нибудь из французов? Хотя бы ради паспорта… Посмотрите правде в глаза, Аня… У вас мало шансов получить статус беженца во Франции. Во-первых, они боятся красивых одиноких женщин из России, считая их проститутками. Вы ж видели, сколько у них своих девиц вдоль дорог стоит… Во-вторых, в России сейчас объявлена демократия, поэтому русским здесь паспорта не дают. Не теряйте времени на эти пустые надежды, моя дорогая!

Она стала так горячо доказывать Анне все выгоды брачного союза с французом, что Анна не выдержала:

– Знаете, Лариса, выйти замуж за случайного человека мне кажется ещё хуже, чем жизнь без паспорта и гражданства!

Лариса рассмеялась немного искусственно:

– Это только вы так думаете… Жалко вашего ребёночка, который живёт в общежитии. Вы, наверное, понимаете, какое будущее светит ему… Если вы думаете, что тысячи женщин идут на такие браки только для того, чтобы найти спутника жизни для себя, встретить любовь – вы ошибаетесь, моя дорогая. Идут ради детей, чтоб хотя бы они пожили нормальной жизнью, с материальной базой и возможностью получить хорошее образование… Жизнь – жестокая штука. За всё нужно платить. Я заплатила двумя годами со своим так называемым мужем. Как я там жила – этого никому не расскажу. А мои дети в это время были в Белоруссии, в семье у брата моего покойного мужа. Жили пасынками, их даже за стол звали, когда всё самое вкусное уже съели. А я каждый месяц деньги присылала на питание… – Лариса чуть не заплакала.

– Я не собиралась вас обидеть, Лариса, – заволновалась Анна. – Есть женщины, которые могут вытерпеть ради своих детей брак с нелюбимым мужчиной. Но я точно знаю, что не вытерплю…

– Да, это нелегко! – веско сказала Лариса. – Знаете, чем больше встречаюсь с русскими, тем меньше у меня желания в следующий раз разговаривать с ними. До свидания… точнее, прощайте! – последние слова она бросила уже через плечо.

Ресторан «Сердце»

Его придумал и организовал известный комик, двадцать лет назад хохмивший на всю Францию шутками, за которые бы сегодня его привлекли к суду антирасистские ассоциации.

В этот ресторан выстраивались за замороженными котлетами огромные очереди из беженцев, безработных и прочих людей, отверженных обществом. Анна приходила сюда раз в неделю. Ей выдавали на двоих три пакета молока, пакет печенья, пачку спагетти, кофе, конфитюр, сахар и шоколад в плитках. Иногда – компоты или йогурты.

Анна попыталась, стоя в очереди, смотреть на всё происходящее глазами журналиста. Вот подтянутый старик, он из числа добровольцев, работающих в ресторане бесплатно. Старик бодро здоровается с ожидающими своей очереди понурыми людьми: бонжур, медам и месье! Его тон и слова не звучат насмешкой – это общепринятая форма вежливости. Но ведь и все эти люди, если их помыть и приодеть, могут выглядеть не хуже, чем настоящие «медам и месье».

Вот негритянка, стоявшая перед Анной, чешет задницу, белозубо улыбаясь своей товарке. Плохо это или хорошо – такая простота?.. Но до ответа она так и не додумалась – подошла её очередь.

На этот раз среди добровольцев на раздаче появился новенький – мужчина лет тридцати пяти. Неожиданно он подмигнул Анне и принёс ей несколько замороженных кур вместо полагающейся одной. Анна даже не поблагодарила его, приняв за должное; лишь потом, на кухне, Линда, заметив, что она выгружает в свой холодильник столько куриц, удивлённо протянула:

– А мне сегодня почему-то только одну выдали…

* * *

Анну вызвали в бюро. Она уже знала, что пришёл ответ на её просьбу о статусе беженца.

Её бил какой-то нутряной, звериный озноб, но она держалась спокойно. Зайдя в бюро и поздоровавшись со всеми, она подошла к столу Франка. На столе лежал конверт. Франк жестом пригласил Анну открыть его. Открыв, она всё равно ничего не смогла понять – её словарного запаса не хватало, чтобы разобрать прыгающие перед глазами строчки на этой гербовой бумаге.

Франк взял у неё письмо, внимательно прочитал его, помолчал и произнёс внушительно:

– Мадам Журавльева, в вашей просьбе на предоставление статуса политического беженца во Франции отказано!

Вместо эпилога

Письмо Анны:

«И самая главная новость: мы получили вчера отказ на нашу просьбу о статусе во Франции. Это очень тяжёлая новость. Все нам сочувствуют, даже администрация этого общежития. Никто не знает, куда мы пойдём. Через семь дней мы должны сдать ключи от наших комнат коменданту. Но я знаю, что должно случиться что-то хорошее, мы просто не можем оказаться на улице. После этого события, которое случилось вчера со мной, я поняла, что жизнь всё-таки продолжается.

Напишу, когда станет известен наш новый адрес.

До свидания.

Ваша Анна».

2013. Париж

Франсуа совсем не похож на Иакова

Рассказ

Положи меня, как печать, на сердце твоё, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь.

«Песнь Песней Соломона»

Иаков вошёл в библейскую историю как человек, чья хитрость со временем переплавилась в мудрость. Крепкая, как вино Святой Земли, жизненная сила и врождённое лукавство не помогли ему воспарить, вырваться за пределы человеческих возможностей. Стать частью Вечности… Его удел был потери и скорбь. Скорбь и утраты. Терял же он, как известно, самое дорогое, воплощаясь, против воли своей, в Иова многострадального.

Франсуа, напротив, прожил половину жизни без особого лукавства. Нет, лукавил, конечно. Иногда. В основном – на работе, улыбаясь своему шефу даже тогда, когда больше всего на свете хотелось послать месье директора в задницу. Или на корпоративных собраниях, шуточками, как дрожжами, поднимая опару энтузиазма в общении с коллегами.

Если же убрать эти мелочи, то Франсуа вполне можно назвать простецом. Даже человеком честным. Так за что же судьба поставила его в один ряд с великим хитрецом Иаковом? Этот вопрос Франсуа себе не задавал – сам казус вивенди высветил сходство, отмеченное усмешкой судьбы.

«Голубица моя в ущелье скалы под кровом утёса! покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лице твое приятно.»

Ольга совсем не похожа на Рахиль. Она блондинка, высокая. С Рахилью её связывает принадлежность к слабому полу и скромность. Скажете, Рахиль была нескромная? То-то… Общее, конечно, есть даже для постороннего взгляда: спокойная библейская чистота. Наивная и великая. Как в Первый день Творения из ребра праотца Адама…

Может быть, поэтому для Франсуа встреча с Ольгой – как для Иакова с Рахилью – удар молнии, вспышка, передел мироздания. Что происходит с мужчиной, когда он впервые видит перед собой свою невесту, суженную, наречённую? Сдаётся мне, что это прежде всего экзистенциальный страх. Встретить свою Судьбу – страшно. Забытый библейский масштаб. Как вопрошать Бога или бороться с ангелом…

Рассказы из серии «замуж за иностранца по интернету» – это для женщин, измученных пьянством мужей, или неопытных страшненьких девочек. Надо вот так – стать подбитым влёт, как Иаков или Франсуа, к примеру. Оба шли по своим насквозь прозаичным делам, уже строя планы на ближайшие дни и даже месяцы. И вдруг из неведения, из зыбкой неопределённости, как на антикварной фотографии, проявляется всё это – глаза, волосы, улыбка… Опытный мужской взгляд точно считывает, где несовершенство – у неё и волосы не так густы, и нос великоват, и один зуб вырос как-то вкривь… А вот душа отмахивается, смотрит – не насмотрится, ахая и уже соглашаясь падать в пустоту, в неведомое, зависеть от этих глаз, от этой улыбки. Навсегда.

«Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!»

Да, так влюбился Франсуа – тридцатисемилетний француз. Все, кто его знал – родственники и коллеги – изумлялись такой отчаянной, совсем не европейской страстности и тоске, невесть откуда взявшейся у этого разумного, насквозь европейского человека.

Шеф заметил метаморфозы первым – проект, который Франсуа рисовал на конкурс, стал менять цвет и форму. Нужен был торговый центр для Бахрейна, Франсуа же придумал лунный замок – таинственный и сладкий, как сказки Шахерезады.

– Нет, это совсем не то! – отрезал шеф, глядя на третий по счёту эскиз Франсуа – между прочим, ведущего архитектора в агентстве.

– Нам нужен восточный кич, тяжёлая роскошь в материалах подешевле, а ты делаешь Диснейленд! Банально и не технологично.

Франсуа с мечтательной улыбкой пошёл рисовать четвёртый замок.

Потом всё это, теряясь в недоумении, заметили коллеги. А первой все поняла она сама. Ольга, студентка-практикантка.

Что чувствует женщина, когда встречает взгляд своего суженного? Свою силу, проснувшуюся власть над другой душой? Усталость, быть может? Увидеть вдруг, в перспективе, всю предстоящую кропотливую работу, на долгие годы вперёд – это не для слабонервных.

Радости при первой встрече у обоих, такой, как описывают её в романах для чтения в метро, точно не было. Грозовые раскаты и удар молнии, поразившей сердце Франсуа – были. В этом романы не врут.

Тягучий жаркий месяц май – коллеги щебетали про отпуска. Франсуа, чувствуя себя идиотом, написал СМС-ку: «Пообедаем сегодня вместе?»

Она ответила: «Сегодня не могу.»

Он понял, что она всего лишь пытается оттянуть неизбежное – то, что стоит за этим приглашением – их прогулки, признания, свадьбу, рождение детей, внуков, старость, смерть, одиночество…

Впервые попав к ней в дом и познакомившись с её родителями, Франсуа вдруг, совершенно даром, нарисовал красивый проект и предложил переделать их типовое жильё в лофт с дорогой экологически безупречной отделкой.

Иаков поработал за Рахиль семь лет. Франсуа поработал за Ольгу всего-то семь недель. Но как же он правильно почувствовал, что Ольга отдаст ему своё сердце за то, что он служит её родителям, которых она просто любит. В исконном смысле этого слова. Так, как любят только русские.

Когда он, настелив пол в гостиной её отчего дома, свалился, сражённый радикулитом – она пожалела его, а значит – почти полюбила…

И самое странное совпадение – после свадьбы, которая была по всем старым строгим правилам – в церкви и мэрии, Франсуа сделал открытие – точно такое же, что сразило Иакова, заглянувшего в лицо своей новобрачной наутро… После свадьбы они оба поняли, что женились на других женщинах. На длинноносых Лиях. Рахиль, за которую они проливали мужской пот, из-за которой теряли силы, так и осталась мечтой…

Иаков узнал, что получил другую, как только увидел лицо новобрачной. Франсуа разглядел это не сразу. Его молодая жена была вроде та же… но не стало прежней улыбки, ушла беззаботность и лёгкость.

Иакову пришлось работать за Рахиль ещё семь лет… Он работал, как уставший раб, но знал, что в конце концов получит желанную… А Франсуа не знал, что делать, и увидит ли вновь то, любимое лицо… Его открытие чуть не подкосило его и погрузило в непередаваемую тоску, ибо понял он простую вещь – быть рядом с любимой женщиной – это не значит быть близким с ней. Она присутствует, улыбается, заботится, но её рядом нет. И нужно работать ещё до семижды семи лет, чтобы сказать себе и другим: «Се Рахиль, возлюбленная жена моя.»

2014. Париж

Когда комиссар французской полиции заплачет

Рассказ

Я уже могу сказать, что живу на свете не зря. Я видела, как плачет комиссар французской полиции.

Меня окликнул на улице человек. Я всмотрелась в него и, не узнав, пошла себе дальше. Но человек тот кричал и махал рукой, направляясь в мою сторону. Пришлось останавливаться и ждать его. Когда он приблизился, я узнала комиссара полиции. Мы с ним немного постояли и поговорили о том о сём, как вдруг ни с того ни с сего его лицо искривилось и он закрылся руками. Наклонил голову, побелевшие пальцы морщили и приподнимали брови, и чем он сильнее давил своё лицо, тем громче были рыдания.

Меня познакомила с ним Ира Семёнова. Должна сказать сразу: это придуманное имя. Настоящее она не сообщит никому.

Ира живёт в Париже нелегально. Сбежала от новорусского мужа, забрав трёхлетнего сына. Назвалась в полиции Ирой Семёновой и попросила политического убежища во Франции.

На первое время она сняла номер в чистенькой гостинице «Андре» недалеко от Монмартра. Когда наличные деньги закончились, пошла просить помощи в социальные службы. Банковскую карту Ира уничтожила сразу, чтоб не было соблазна взять денег со своего счёта, что дало бы её мужу информацию о её местонахождении.

Уехать к матери она не могла, потому что муж установил наблюдение за родительской квартирой там, в России.

Не за женой он охотился, а за сыном.

Глядя на свежую, хорошо одетую Иру сухим птичьим взглядом, уже первая социальная работница с удовольствием отказала ей в помощи. Ира пошла кланяться другим, получив везде ответ: «Мест в общежитиях нет».

Но арабской паре, между прочим, не стесняясь Ириного присутствия, выдали ордер на заселение в семейное общежитие.

На Иру плохо реагируют стареющие француженки. Что-то в ней их невыразимо раздражает, как будто у этих дам появляется чувство, что всё так непрочно в этом мире, где убегают от мужей непонятные русские жёны. Стоит ей появиться в присутственном месте, как немолодые женщины, наделённые хоть какой-то властью над беженцами, начинают с недоумением коситься на неё. Сначала косятся, потом раздражённо делают замечания, начинают беспокойно шуметь, сморкаться, кашлять, притопывать ногами, совершать лишние и ненужные жесты. Честное слово, я этому свидетель. Сдержанные неглупые тактичные француженки ведут себя, как девочки младших классов, стараясь поставить на место новенькую.

Ира, кажется, привыкла к такому поведению вокруг неё. А я очень удивилась, когда мадам средних лет в кабинете работника социальной службы вдруг достала пилочку для ногтей и с преувеличенным вниманием начала обрабатывать ногти на руках, не обращая внимания на Ирин рассказ о том, что ей уже нечем кормить ребёнка.

– А почему ты убежала от мужа? – спросила я потом у Иры.

– Он меня бил.

– За что?

– Разве женщин бьют за что-то? – сказала она и тут-то я поняла, что, хоть и я помогаю ей, Ира крепче меня стоит на ногах. Я вообще всё время чувствовала, что эта ситуация временна: Ира должна помогать людям, а не люди ей. Она, как мне сразу показалось, была из тех женщин, которых моя бабушка называла: пропечённые.

А ведь она была сильно побита жизнью, точнее, мужем… У неё сломана перегородка носа, в плохую погоду глохло правое ухо после одного крепкого мужнина удара по голове, но она плевать на все эти проблемы со здоровьем хотела. Это ощущение её внутренней силы перебило у меня первое впечатление «Настасьи Филипповны», которое, похоже, нервировало стареющих француженок, чувствующих в Ириной неустроенности потенциальную опасность для своих скучных домашних очагов. А, может быть, её размашистая небытовая жизнь обесценивала их кропотливые женские труды по созданию продуманного семейного гнёздышка.

Но если бы видели тётеньки-социалки, как успокаивается Ира рядом со своим сыном, как нежно журчит их тихая безденежная жизнь, как хорошо им вдвоём, наверное, что-то обязательно дрогнуло бы в их сухих социальных сердечках, и махнув рукой на свои пристрастные оценки, они бы дали им маленькую комнатку в арабском пригороде Парижа.

После отказов Ирка возвращалась с сыном в свой отель, заваривала суп из пакетиков, после обеда они шли в Люксембургский сад или в Лувр. Катались на кораблике по Сене, осматривали собор Парижской Богоматери. Вели праздную жизнь туристов.

Как это у Иры в её ситуации получалось? Она могла не думать том, что хозяин отеля угрожает выгнать её за неуплату. Или о том, что заканчиваются деньги, а у них нет тёплой одежды для грядущей зимы.

Есть люди, которые морщатся и отворачиваются от ветра, а есть такие, кто на него не обращает никакого внимания. Ну не мешают им плохие обстоятельства радоваться жизни. И кажется, что у таких людей сил за пазухой немерено. И хочется чему-то важному научиться у них, раз уж судьба столкнула с ними.

Ира просила хозяина немного подождать, надеясь завтра или послезавтра получить комнату в общежитии. Хозяина отеля я видела. Приличный француз, худощавый, немного желчный, с нормальными реакциями на постояльцев: сдержанно дружескими. Иру он не по злобе гнал. Ну не мог же он превратить свой отель в бомжатник. Я его понимаю, прожив в Париже дольше Иры. Здесь, как в любом нормальном мегаполисе, полно бездомных, странных, нищих людей, которым позарез нужен ночлег. Если они узнают, что в отеле «Андре» пускают жить без денег, то приличные люди туда уже не приедут на постой. Вместо них придут клошары. Отель разорится и самому хозяину придётся искать место в ночлежке.

Выполняя тяжёлую обязанность перед своим бизнесом и своей семьёй, хозяин накатал жалобу в полицейский участок. И однажды сумрачным ноябрьским вечером к Ире в номер настойчиво постучали два худеньких молодых полицейских. Разрешив оставить вещи в гостинице, её с сыном забрали в участок для выяснения личности и обстоятельств жизни.

Там её допросили с поляком переводчиком, вызванным в поздний час специально по Ириному делу.

– Тебе было страшно? – спросила у нее я.

– Было смешно: сцена, как в кино: полицейский участок в центре Парижа. В окне светится Эйфелева башня. Меня допрашивают красавцы полицейские с бравой выправкой. Демид рисует рядом, высунув язык.

И в этот самый момент угораздило комиссара полицейского участка за какой-то служебной надобностью заглянуть в кабинет, где допрашивали Иру. Он постоял, посмотрел на неё, вышел, потом зашел опять. Она учтиво улыбнулась ему на всякий случай, учуяв обострённой интуицией безъязыкой иностранной беженки шефа этих строгих парней.

– Ну вот до сих и расплачиваюсь за своё угодничество… – со вздохом скажет мне позже Ира.

Про роковую роль взглядов для зарождения страсти много написано. Что повторяться…

Комиссар не на шутку влюбился в Иру. Он немедленно зажёгся об её огонь, хотя этот Ирин огонь не имел к нему никакого отношения и горел в ней постоянно и ровно, как какая-нибудь газовая труба на нефтедобывающем промысле. Комиссар потерял свою разумную холодную голову. Это вскоре стало очевидным для всех.

И это имело для неё значение. Оказывается, Иру не могли выселить на улицу с ребёнком, поселись она хоть в отеле «Ритц», потому что в ноябре во Франции вступает в силу закон о холодах. Полицейские по просьбе хозяина «Андре» брали её на испуг, заставляя уйти из отеля добровольно. Комиссар не на шутку разозлился на своих ребят, узнав обстоятельства дела. Он не кричал на них, но так жёстко распёк, что парни вспотели от страха потерять работу. Они же нарушали закон. И комиссар указал им на это.

Иру, как хрупкую вазу, доставили обратно в отель в полицейской машине. Её вещи, правда, уже были сложены в чулан под лестницей, её номер вымыт и приготовлен для следующих постояльцев. Хозяин, поняв в чём дело, перекосился в лице, и если бы не строгий караул полицейских, доставивших Иру с уснувшим сыном по месту жительства, он бросился бы телом наперерез защищать свою частную собственность.

Итак, Иру оставили жить в отеле до весны. В апреле переставал действовать закон, который давал ей право оставаться в отеле без оплаты. Но пролетел легкомысленный парижский май, наступил жаркий июнь, а Ира всё ещё жила в «Андре». Никто не выгонял её на улицу. Потому что у Иры был покровитель: комиссар полиции одного из парижских округов.

– Она не любит его, – уверяла меня русская парикмахерша Виктория, – он подарил ей одежду, бижутерию, купил телевизор. В мае возил её с сыном в Монако. А она всё равно не любит.

Другая общая знакомая подшучивала на Ириной историей:

– Она ведь бросала его после Рождества. Она сказала ему, что видеть его больше не может, что он похож на слишком преданного пса – когда женщина хочет унизить влюблённого в неё мужчину, она найдёт такие выражения, что у него остаётся только один выход – уйти. Но пришла весна, он пригласил её на юг и Ирина согласилась. Слаб человек! Слаб! – с юмором заканчивала знакомая, играя ямочками на пожилых щёчках.

Даже портниха армянка Сусанна, которая никогда в глаза не видела Иру, веско рассуждала об этом деле:

– Была бы у меня такая возможность, как у Ирэн, я бы паспорт французский сразу получила. И своих сестёр из Еревана перевезла бы. Нужно бы ей о своих родственниках подумать. Но я же не такая уже красавица, какой была в 20 лет… В меня уже не влюбляются никакие комиссары, – не без горестной зависти признавала Сусанна, гортанно откликаясь на голос мужа из кухни:

– Ну принеси нам кофе сюда, Ашотик!

Женщины-эмигрантки не осуждали Ирку, разлучившую комиссара с женой и двумя детьми. В Ириной ситуации любовь комиссара была шансом, подаренным судьбой. Да они и сами были перекрученные эмиграцией, на время потерявшие всяческие ориентиры, кроме одного – выжить. И армянка Сусанна, начавшая в Париже вдруг командовать безработным мужем на правах кормилицы семейства. И парикмахерша Виктория, закончившая у себя в Минске иняз с красным дипломом, что очень помогло ей быстро пройти стажировку на парикмахершу в парижском пригороде.

Все, кто рассуждал о ситуации Ирины брали за точку отсчёта одно – выживание женщины с маленьким ребёнком в условиях эмиграции. Любовь здесь теряла сладкий сентиментальный дух, становясь жёсткой экзистенциальной связью в безвоздушном пространстве.

Ира позвонила мне жарким июньским полднем. Я работала за компьютером, не отвечая на звонки – писала срочную статью в номер. Но увидев на дисплее имя: Ирина Семёнова, ответила сразу.

– Привет, Таня! Давно мы с тобой не общались!

– Привет, Ира. Но я знаю, что у тебя пока всё нормально. Из гостиницы вас пока не просят?

– Не просят, – засмеялась Ирка. – Жан-Кристоф держит на контроле.

И мы договорились вместе поехать в Дисней-лэнд на следующий уикэнд.

Там я и увидела её комиссара полиции. Высокий месье с немного испитым лицом. Холодный и сдержанный. Подчёркнуто вежливый. Держащий дистанцию. Возраст на вид определялся около 45 лет. В молодости был, кажется, красавец мужчина, но сегодня голова полысела, глаза поблёкли, от сидения за столом появилась лёгкая сутулость в узковатых плечах. Впрочем, я не особенно разглядывала его. Он, как будто чувствуя свою особую ситуацию влюблённого в молодую капризную русскую пожилого мужчины, напрягался при каждом взгляде в его сторону.

Ирка же заметно задыхалась за стеной, возведённой вокруг неё обожанием комиссара. Она, кажется, решила быть весёлой несмотря ни на что, и блестела вокруг себя тёмными глазами, пытаясь радоваться жизни, летнему теплу, мгновеньям беззаботности.

Но Жан-Кристоф сам всё усложнял. Он суетливо доставал билеты на аттракционы, мужественно прокладывал своей королеве путь в толпе, бросался встречать её – смеющуюся Ирку – после аттракционов. Как будто напоказ, как будто всё время хотел заслужить её одобрение. И я видела, как гасли её разгоревшиеся на «русских горках» глаза, встречая его собачье преданное выражение.

Тут она и сказала мне про то, что расплачивается за свою угодливость.

На аттракцион «Тотем инферналь» мало кто соглашался второй раз. Дюжину храбрых безумцев, едва прикреплённых ремнями к хилым табуреткам, поднимали по чертову пальцу на высоту двенадцатиэтажного дома и свободно бросали вниз. Ирка испытала там два свободных падения зараз, вернувшись пьяной вдрызг после двойной дозы мощного адреналина. Свежая, с горящими глазами, светясь атласной кожей, она была вся какая-то омытая трансцендентностью риска падения в пустоту.

Комиссар, играя с Демидом, смотрел на неё, мучаясь любовью. Ира взахлёб общалась с нами – русскими, не глядя в его сторону.

– Ирэн… – наконец, позвал он её и прикоснулся липким полуобъятием к её плечам.

Ира обернулась и посмотрела на него таким взглядом, что всем всё стало сразу ясно. Кроме него. Комиссар просто не хотел ничего видеть и знать.

После поездки в Дисней-лэнд мы не долго общались. До меня доходили слухи, что они поселились вместе, что он пробил ей через свои связи в Елисейском дворце паспорт беженки, что их видели вместе на балете Бориса Эйфмана в Парижской опере.

Я встретила Иру зимой, через полгода после общей поездки в Дисней-лэнд. Она несла пакеты, возвращаясь с арабского рынка. Лоск пропал. Одежда поизносилась. На Ире были босоножки, надетые с тёплыми носками. Я догадалась, что у неё нет обуви, кроме той, в которой она убежала от мужа.

Мы пошли к ней пить кофе. Она жила всё в том же отеле. Войдя в чистенький холл, я заметила, какими взглядами обменялись прислуга с хозяйкой. Ирку тут, кажется, не любили…

В крошечном номере, окно которого выходило во двор, заставленный мусорными баками, стояли кровать, стол и стул. Шкафа не было. И никакого телевизора, о котором сплетничали.

– Вот для меня лично комнату переделали из чулана, – рассказывала Ира, устанавливая самодельную турку из консервной банки на электроплиту.

В номере не было ни душа ни туалета. Номер с маленьким окном был тёмным. Особенно сейчас – в ноябрьский дождливый день.

– А Жан-Кристоф не помогает? – задала я вопрос, вертевшийся у меня с самого начала.

– Я же ушла от него. Сразу после Дисней-лэнда. А осенью мне дали статус беженки.

Ирка похудела, появились мелкие сухие морщинки вокруг глаз. На ней не было уже следа русской свежести. Исчезла и беззаботность.

В её номере, я пригляделась, царила элегантная нищета. Веточка сухой рябины в самодельной вазе из пластиковой бутылки, обмотанной бечёвкой; детские рисунки, развешанные по стенам; облупленные, зато старинные чашки для кофе. И на полочке атласная потёртая шкатулочка с бусиками.

Вокруг Иры всегда образовывалась вкусненькая атмосфера. В этой тёмной лачуге ей удалось создать уютный уголок. Уже и бедняцкая обшарпанная мебель в номере перестала меня угнетать.

– А как же пережил комиссар ваше расставание?

– Как… плохо, наверное.

– Тебе его не жалко?

– Ну, жалко… Но я на своей шкуре поняла одну вещь: нельзя использовать другого человека даже в самой крайней ситуации. Нужно самой переголодать, перестрадать, грызть ножки от стула… Тогда что-то получится.

– Умри, но не давай поцелуя без любви! – с привычной парижской гримаской процитировала я.

– Да, – серьёзно посмотрела на меня Ирка. И я вновь почувствовала её характер, который, казалось было, растворится в заботах выживания.

– Нельзя целоваться без любви, продаваться за паспорт, даже за французский, за жрачку-одевачку, и даже за крышу над головой, когда тебя с ребёнком гонят на улицу.

Волна сочувствия согрела меня: я заметила, что Ира очень похудела, на шее у неё проступали голубые жилки, когда она горячо делилась своими идеалистическими идеями о жизни…

– Забудь, Ира, ты же выкарабкалась из этой ситуации с комиссаром.

– Нет, не выкарабкалась… Всё время этот выход маячит… Нам трудно материально бывает… Демид не ест в социальных столовых для бомжей… Да и я там не могу ничего есть.

– Долго вам тут жить? Когда дадут жильё?

– Нет жилья. Парижская проблема… говорят, что французских бомжей негде расселить, а вы тут понаехали.

Раздался резкий стук в дверь и на пороге показалась уборщица в полосатом халате.

– Мадам Семёнова, бонжур! У хозяев отеля к вам вопрос: почему вы пользуетесь плитой в номере? Это запрещено правилами отеля. Вас уже предупреждали…

На Париж упали синеватые ноябрьские сумерки. Я рассеянно ступала в лужи, возвращаясь к себе домой по дождливому городу. Впечатление от разговора с Ирой не отпускало.

В эмиграции много тяжёлых судеб, эмиграция – непростой крест. Столько сильных плеч звонко хрустнуло под его тяжестью. Первыми – это все знают – ломаются в эмиграции мужчины, спиваясь или подсаживаясь на иглу.

Ира не то чтобы сломалась. Она как будто заблудилась во внешних обстоятельствах и в людях. Но отчего она, не агрессивная, открытая, вызывала во многих такую свирепую любовь и такую сладкую ненависть?

И какой же урок могла вынести из всего этого Ира? Если жизнь загнала её в такой тёмный тупик и она всё честно переживёт, то наступит ли благополучный конец всему этому? Или кроме самого урока для человеческой души нет никакого смысла во всём этом? Мои размышления были беспорядочными, но честными. Потому что, разгадывая чужие жизни, мы на самом деле всегда хотим понять что-то важное для себя.

И вскоре после этого я встретила её комиссара. Мы немного поговорили. Потом он неожиданно расплакался, но взял себя в руки, высморкался в отглаженный клетчатый носовой платок /таких уже ни у кого нет – заменили одноразовые бумажные/. И пошёл меня провожать. Чтобы поговорить об Ире.

– Я люблю Ирэн. Никого так не любил в своей жизни, как её. Я даже своих детей, признаться, так не люблю, как её. Я так легко отвык от дочерей и от жены… А Ирэн меня не отпускает. Я разволновался, увидев вас, потому что вы её подруга. Я её не видел уже два месяца.

Мы шли некоторое время молча.

Он ждал от меня каких-то слов, но я не знала, что сказать ему…

– Я просил её хотя бы дать мне возможность видеться с Демидом. Я привязался к нему. Это очень умный, необыкновенный ребёнок. Но она запретила, сказала, что для меня это только предлог, чтобы опять прийти к ней…

Мы опять помолчали. Мне уже стало жалко, что Ира рассталась с ним. Он ведь по-настоящему любил её. Я это ощутила, видя смирение, с которым комиссар говорил об Ире: смирившись под тяжестью своего чувства к ней, неся его как крест, не радуясь, а горюя.

– Ей будет так трудно! Она – русская в чужой стране с маленьким сыном… Вы ещё не знаете французов… Вы, русские, открытая эмоциональная искренняя нация… мы не такие. Её уже травят в отеле. Ей предоставят тяжёлую грязную работу и она будет зарабатывать на хлеб, убирая чужие квартиры… Она будет страдать от нужды… А я бы всё сделал для неё! Татьяна, прошу вас, скажите ей, что я готов помочь ей, что я люблю её по-прежнему. Передайте ей, что я не могу без неё жить.

Я пообещала, мы расстались.

А на прощанье я по доброте душевной всё-таки сказала ему, что, может быть, они ещё помирятся… Видели бы вы, как просияло его лицо…

Но Ира не вернулась к комиссару. Она затерялась в парижском многолюдье, съехав из отеля в комнату в общежитии. Я неожиданно встретила её через два года. Она продавала картины на ярмарке художников на набережной Сены. Виды Парижа в стиле Марианны Верёвкиной. Сочно, ярко, немного наивно, но свежо.

– Твои работы? – удивилась я.

– Да.

– Ты что, рисуешь?

– Я же закончила художественную школу.

– И покупают?

– В основном наши, русские туристы.

Ира стала совсем другой. Парижанкой, чуть богемной, чуть отстранённой, как все художницы. Одета она была никак, что здесь почитается за шик, хорошо говорила по-французски, и на прощанье подарила мне свою картину «Люксембургский садик вечером».

2010. Париж

Vous avez pas froid, Madame?

Вам не холодно, мадам?

Une tête se penche vers elle, par la déchirure du carton: « Vous avez pas froid, Madame?» En se relevant légèrement, elle répond, avec l’indignation de quelqu’un qu’on dérange pour lui emprunter son téléphone et appeler en Afrique:

– Non.

– Vous êtes sure? – continue gentiment le policier dodu.

– Mais je me sens parfaitement bien!» Elle tire un peu plus son duvet et son vieux manteau sur elle, pour faire comprendre que sa patience arrive à bout. Le policier hausse les épaules et la laisse tranquille.

Une fois seule, elle ferme les yeux, essayant de retrouver un état de paix et d’insouciance que ce policier, qui prenait pourtant soin d’elle en faisant son métier, avait troublé. Elle n’y arrive pas tout de suite – elle commence d’abord et encore à se balancer dans le temps…

Un matin, la grand-mère a regardé par la fenêtre: « Tant de neige!»

Elle – fillette de 5 ans – s’est levée immédiatement et s’est dépêchée d’enfiler ses vêtements. C’était un dimanche matin – personne dehors, mais elle a commencé à construire un bonhomme de neige toute seule, sans perdre de temps. Pour le visage il avait fallu courir à la maison – la grand-mère lui avait sorti des patates, molles et ridées, et une carotte sèche. Mais aussitôt ressortie elle avait trouvé les garçons des voisins – elle était toujours en guerre contre eux – qui lui cassaient son bonhomme à coups de pied.

Elle en avait pleuré à grands cris, couru à la maison où, déjà, la grand-mère s’affolait de ces hurlements. Apprenant qu’il ne s’agissait que du bonhomme de neige, la grand-mère l’avait grondée, cette folle.

À l’école, la prof de lettres n’aimait pas la prof de maths. Mais Katia aimait la poésie, la prof de maths en était jalouse. La prof de maths avait invité Katia et son amie chez elle et, tout en leur en versant du bon thé indien dans les tasses d’un service de fête, racontait que la prof de lettres ne se donnait même pas la peine de préparer ses cours, qu’elle ne faisait que de se créer une popularité facile. La conversation avait tourné vers l’avenir – et la prof de maths prédisait à Katia une grande école d’ingénieurs de la capitale. En retournant à la maison, Katia en avait pleuré. Elle était écœurée, disait que maintenant elle n’a pas envie d’aller à l’école. Mais dans sa famille, «le pas envie n’existe pas», comme le répétait maman.

À côté, quelqu’un se met à piailler dans un dialecte rapide. Elle essaye de patienter, mais le débat se transforme en querelle. Par un sentiment d’autoprotection qui dirige ses actes au delà de sa volonté, elle se libère, l’air fatigué, de son tas de couettes et de cartons.

Trois ou quatre algériens se disputent une bouche d’aération avec un vieux français, qui s’y réchauffait déjà. Le vieux clochard sous un bonnet de bonne femme, sourit avec malice sans bouger de sa place bien chauffée. Les algériens lui gueulent dessus, se disputent entre eux, mais elle, fatiguée par ce bruit, grimpe dans son terrier. Elle s’y bouche les oreilles et s’y endort.

Elle se réveille la nuit, dans un silence total. Même les voitures ne roulent plus dans la rue de Rivoli voisine. Dans ce silence béni qui ne descend sur l’énorme ville qu’aux heures de la nuit la plus noire, quand même les prostituées quittent le trottoir, elle commence à se souvenir de sa rencontre avec Robert.

Elle était en deuxième année. Dans cette même grande école que lui avait prédit sa prof de maths. Juste avant les fêtes de novembre, sur le panneau d’affichage à côté des bureaux du rectorat une annonce avait été placardée: « Vous êtes invités à une rencontre avec des communistes français, hôtes de notre école. Votre présence est strictement obligatoire.»

Il y en avait trois, des communistes français. Un des trois était noir. C’était la première fois que Katia voyait des français – elle les étudia attentivement – leurs mouvements, leurs gestes, elle attrapait des phrases de cette langue inconnue presque sans écouter le traducteur, en essayant de comprendre ce que c’était comme peuple – les français. Robert avait alors trente ans. Il était rapide, maigre et blême.

Il est alors tombé amoureux d’elle, bien fort, il faut bien le dire. Du premier regard. Cette histoire s’était déjà dissociée de leur vie d’après, des tromperies, du divorce, des tribunaux et des avocats – cette histoire lui apportait du plaisir comme un bon film, dans lequel elle jouait le rôle principal.

La prof de français leur offrait des fleurs en claquant des talons; Robert lui faisait un baisemain, elle en était toute intimidée.

Katia était tombée sur leur groupe dans le couloir étroit devant l’auditorium des communistes: les français avec leur traducteur, le doyen de la faculté, les profs de français et d’anglais. Les étudiants les contournaient poliment, mais elle ne regardait pas devant, elle a marché droit sur les français et s’est cognée contre Robert. « Oh, pardon!» – s’était il écrié, en se retournant. Il l’avait vue, s’était oublié à la regarder dans les yeux… Il était tombé amoureux immédiatement, comme il le raconterait après.

La prof de français avait commencé à raconter quelque chose rapidement à Robert, Katia était partie.

Au loin, une sirène de pompiers hurle, brusquement. Elle frissonne, comme d’une douleur physique. Qu’est ce qu’elle est fatiguée de ces bruits! Mais donnez moi un peu de silence! Cette nuit, cela fait plusieurs fois qu’on l’interrompt! Elle sait tellement comment il faut se souvenir – il faut s’immerger, comme si on ne savait pas ce qu’il y a devant. Mais maintenant qu’on l’a interrompue, c’est compliqué – de rentrer. Cela ne marche pas toujours.

Elle sent le besoin de pisser. Irritée, elle s’assoit sur son perchoir de chiffons, se gratte la tête. Tout dort autour, mais le lever du soleil tout proche se laisse déjà deviner.

Elle se dégage, se lève péniblement, en jurant en français et en russe, jette un coup d’œil dans une cour, mais aujourd’hui celle-ci est toute pleine de dormeurs. Elle se dirige alors vers la vitrine d’un café, et après avoir fouillé dans ses boutons et cordons avec les mains gelées y urine, en rejetant loin le derrière.

– Tenez! Ça sera plus propre! – crie-t-elle en plus de sa voix rauque.

Elle n’a plus envie de dormir. Après avoir rangé son gîte en le couvrant de cartons, elle se traîne vers le boulevard. Là elle s’assoit sur un banc gelé et se met à se souvenir de nouveau, sans cligner des yeux, en les fixant nulle part, droit devant.

Plus envie de Robert à présent. Elle se souvient de son départ en France. La mère pleurait, le petit frère se réjouissait, le père… Elle ne se souvient plus de ce qu’il disait, le père. Et la grand-mère l’avait bénie: « Si tu l’as aimé, vas-y». À cette époque, la grand-mère arrivait à peine à marcher dans l’appartement, en attrapant les accoudoirs des fauteuils.

Katia était enceinte, lorsqu’on lui avait fait savoir que la grand-mère était morte.

Et maintenant, elle essuie des larmes en se souvenant de ce télégramme. Une semaine plus tard, semble-t-il, elle accouchait de Maxime – un garçon, rouge et hurlant. Elle ne savait pas quoi faire de lui – avait peur de le changer ou de le laver.

Elle ne se souvient plus de Maxime depuis longtemps. Elle se l’interdit tout simplement. Elle se souvient de lui, bien sur, mais pas pareil, sans rentrer.

À présent, elle pense un peu à lui. Parce qu’elle s’est souvenu de la mort de la grand-mère. Elle se souvient de comment elle lui donnait le sein, comment il s’endormait, en clappant avec ses petites lèvres, tout somnolent.

La dernière fois elle l’avait vu à côté de chez eux, Robert avait rentré des courses et avait laissé les sacs avec Maxime à l’entrée, en allant garer la voiture. Maxime avait alors – combien? – environ 10 ans. Elle l’a guetté pendant plusieurs jours, tournant, chagrinée, autour de leur maison. Mais en le voyant, elle ne s’était pas approchée – il n’était plus du tout le même. Un gamin maigre et allongé balançait un pied impatiemment en retenant les sacs du supermarché. Elle le dévorait des yeux avec avidité depuis son refuge derrière les haies taillées, et juste au moment où elle a commencé à le reconnaître, Robert est revenu et ils sont rentrés à l’intérieur tous les deux.

Le jour se lève. Elle se réveille en réalisant qu’elle est complètement gelée. Les voitures roulent déjà à plein débit, et les gens se pressent vers les entrées de métro. Elle se lève pour aller prendre un bus. A l’intérieur, personne ne s’assoit à côté d’elle malgré la foule. Sortie du bus, elle fait quelques quartiers à pied avant de rentrer dans un local au sous-sol – une cantine gratuite de l’Armée de Salut. Il n’y a presque personne. Elle reçoit sa part et la mange sans se forcer à en sentir le goût. Mais le thé, chaud et sucré – elle le boit avec plaisir. Elle en demanderait bien encore un, mais cette cantinière arabe ne donne jamais de rab.

À la sortie, une femme replète et souriante lui tend un papier. Elle le prend, indifférente, et lit déjà dehors: «Si vous avez un malheur, venez vers nous – nous vous ferons découvrir Celui, Qui vous aime pour toujours. Repas gratuit.»

Repas gratuit – en repérant ces mots automatiquement elle range le papier. Puis elle va à la gare, pour s’asseoir au chaud. Là, elle regarde les voyageurs et toute cette agitation, et le temps jusqu’au déjeuner s’écoule en un instant. Les voyageurs ne font aucune attention à une simple clocharde et elle s’y sent confortable.

En s’approchant du lieu de l’invitation, elle passe à côté de l’immeuble où a vécu celui qui a inventé le mot « existentialisme» … Il n’y a pas de Dieu, pas de sens. Seulement l’obscurité de l’existence sans raison où prend froid un être humain solitaire.

Dans une petite salle avec une croix il y a plein de monde. Deux femmes y montent en chaire et se mettent à chanter avec des voix aiguës. Sans écouter les paroles, elle manque de s’endormir au chaud. Ensuite une autre commence à lire la Bible et à parler du Christ. La clocharde commence à s’ennuyer. Elle a déjà entendu toutes ces histoires. La femme en chaire se met à sangloter. La deuxième accourt et lui tend son mouchoir.

D’un coup, il lui est devenu insupportable de rester ici. Elle se lève et se dirige vers la sortie, mais on l’arrête: « Ne nous quittez pas, on vous aime!» Elle regarde dans ces visages rassasiés et satisfaits, et soudain elle bouscule une de ces gentilles femmes si fort que tout le monde se retourne aux cris et aux bruits des chaises cassées. Elle sort.

À cause de cette réunion elle a raté le déjeuner à l’Armée du Salut, il faut aller au dépôt de légumes. Un nouveau – un grand homme aux joues vermeilles et large d’épaules – y repousse la foule qui prend d’assaut les caisses de clémentines. Il jure en russe et en ukrainien: « mais comment vous êtes comme gens? Hé, … ta mère! Laissez passer les huîtres, poussez-vous!»

Lorsqu’il s’approche de la clocharde qui est en train de choisir des clémentines fermes dans un tas de pourritures, elle lui dit en russe: «Va te faire…!»

Il écarquille les yeux de surprise. Un instant plus tard il reprend ses esprits et marche vers elle: «Attends que je t’enterre, vieille pute!!!»

Elle le regarde, ferme et tranquille. Il perd de sa bravade.

Le soir en se couchant elle pense qu’aujourd’hui, elle va se souvenir de son école, de sa copine Natacha et encore de quelque chose de l’enfance. Combien d’années ont passé depuis qu’elle vivait comme ça – elle ne sait pas. Elle ne sait même plus quel âge a Maxime – vingt huit ou trente?

2012. Paris

ПУБЛИЦИСТИКА

Обещание другой жизни

Живу во Франции, неоднократно писала рецензии о французском кино, более того, лично знаю нескольких известных кинопродюсеров… Но о фильме, своими размышлениями о котором я сегодня хотела бы поделиться с читателями, наверное, никогда бы и не узнала, если бы не прочитала о нём маленький «пост» в «Живом журнале» главного редактора «Правкниги».

Мало ли хороших постов о хороших фильмах… Но тут что-то тронуло, и я нашла фильм в торрентах, а потом, не шелохнувшись, не отрываясь, смотрела «Леон Морен, священник», чтобы на протяжении нескольких дней подряд постоянно думать об этом фильме.

На фоне сегодняшних разговоров о трудностях христианского кинематографа, сюжет «Леона Морена» несёт сразу несколько ответов тем, кто задумывается о дальнейшем развитии христианского кино. Фильм этот ― открытая проповедь, лишь изредка прерывающийся двухчасовой диалог между атеисткой и священником, в результате которого героиня приходит к вере. Все разговоры о банальности поворота темы советую отложить до просмотра.

Когда какой-то режиссёр-детективщик вдруг снимает закручивающий фильм на тему веры, религии, Церкви, говорят, что на него снизошла благодать. Режиссёр фильма «Леон Морен, священник» Жан-Пьер Мельвиль ― вообще-то мастер криминальных, гангстерских сюжетов. Его стиль ― репортажный минимализм, его фетиши ― оружие, костюмы и, особенно, шляпы. История обращения француженки с тяжёлым характером в христианство, казалось бы, совершенно не его «l’aire»*… Единственное, что узнаваемо из почерка Мельвиля в фильме о необычном кюре ― репортажная острота повествования и его любимый харизматичный актёр Жан-Поль Бельмондо в главной роли.

Фильм назван именем кюре, хотя сам его образ дан пунктиром через жизнь Барни ― одинокой молодой француженки. Жизнь самой Барни (Эммануэль Рива) мы видим в подробностях чёрно-белого неореализма: её дом, её маленькая бойкая дочь, работа, симпатии и ссоры в офисе, где героиня работает корректором.

Сюжет картины разворачивается в маленьком провинциальном французском городе, оккупированном немцами ― война. Священник Леон Морен, стремительный и открытый, уверенный в присутствии Христа даже в жизни героини второго плана ― блудницы Марион, появляется в жизни Барни как личность, владеющая ключами… Он всего лишь разговаривает с Барни и её подругами, но слово его, как меч, рассекает горизонталь их обыденной и банализированной жизни. Случаются, правда, и у него «осечки»: так, Марион, ошеломлённая чистотой кюре Леона, приходит было на исповедь в смиренном виде и без косметики, но вскоре уезжает с очередным покровителем…

Фильм снимался ровно 50 лет назад, и, слушая его тексты, понимаешь, как, всё же, деградировало современное кино, в котором текст зачастую уже не несёт никакой нагрузки. Диалоги же Барни и Леона слушаешь так, чтобы не пропустить ни одного слова. И слова самого кюре воистину достойны стать цитатами:

«Наши молитвы всегда посмешище в сравнении с Тем, Кому они адресованы»,

«Я хочу разбить позолоту наших храмов»,

«Вы думаете, что Бог любит еретиков меньше, чем нас?»

Обращение Барни показано, как бы поточнее выразиться, в этаком целомудренном ключе. Во время уборки в своём доме она присела отдохнуть и встала уже другим человеком. Что произошло ― увидеть невозможно. Можно просто поверить. Другая жизнь через стремительного кюре настигла и её…

Но до этого были разговоры с кюре, книги, которые он давал ей читать, было её замешательство, когда после обвинения о позолоте храмов, брошенного Леону, Барни впервые пришла к нему домой и увидела нищету его домашней обстановки, и штопанную-перештопанную сутану.

Нужно немного знать о Католической Церкви во Франции в те годы, чтобы понять остроту образа кюре Леона Морена. Однажды православный протоиерей-француз из города Лиона отец Мишель де Кастельбажак мне рассказал о том, как 65 лет тому назад он, в то время ещё католик, пришёл к своему кюре с мучившим его вопросом: «Почему в нашей Церкви заменили хлеб на облатки?», за что молодой де Кастельбажак был изгнан из храма с приговором: «Протестант!» Смелость и инициатива верующих в те времена не поощрялась в католических приходах…

И именно поэтому первая «исповедь» Барни, в начале которой она бросает кюре: «Религия ― это опиум для народа» ― это очевидная провокация с её стороны, «революционный» вызов заплутавшей души, после которой, по ожиданиям Барни, её должны были вышвырнуть из храма… Однако кюре во многом соглашается с ней по поводу «зашоренности» религии от истинных проблем и пафосности католицизма, и предлагает женщине посмотреть внутрь самой веры. Для Барни это – шок.

Леон Морен удачлив. Никто из высших чинов его не притесняет, он не боится сплетен, принимая у себя на дому ищущие женские души. Он беден, хорошо образован и храбр (Леон прячет евреев от немцев у себя дома). У него есть «свобода любимых детей Божиих» ― открывает для себя Барни, постепенно впадающая в искушение многих новообращённых женщин. В её душе перемешиваются неофитская горячая любовь к Богу, благодарность и доверие к Леону Морену с вожделением одинокой женщины. Он приходит к ней во сне, она тает от своей страсти, и её молитвы помрачены: «Господи, сделай так, чтобы он пришёл в мою спальню, а потом хоть на муку вечную!»

Сцена соблазнения обставлена необходимыми символами: топором и чурбаном ― чтобы отрубить руку соблазняющую. Но кюре выше страстей, цельность его веры не подвергается рассмотрению. Напротив, Барни медленно сгорает, чтобы в конце осознать что Господь ― это Тот, Кто исполняет молитвы… Но на Свой лад:

«Я молилась, чтобы он пришёл в мою спальню предателем, нарушившим обеты, Ты привёл его полным любви, укачивающим мою дочь, читающим над ней молитвы…»

Дочь Барни, бойкая пятилетняя мадемуазель, заводит себе «дружка» ― Гюнтера, немецкого военнослужащего нижнего чина. Она приходит обнять бедного Гюнтера, который, скучая по своим детям, вдыхает запах детского личика и жалуется девочке, что их отправляют на русский фронт.

Свобода ребёнка, целующего врага, и свобода кюре, не боящегося принимать у себя дома наедине молодых женщин, похожи. Такая драгоценная внутренняя свобода ― одна из ипостасей чистоты. Ребёнок целует своего друга ― немецкого ефрейтора, отвечая на его искреннюю нежность и привязанность. Кюре увлечён своей идеей привести к Тому, Кого он любит больше всего на свете, еще одну заблудшую овцу, и досадует когда вместо сияния веры в глазах «овец» видит огоньки похоти.

Неугомонный кюре уезжает миссионерствовать. На прощанье он обещает Барни, почерневшей от горя:

«Мы с вами ещё увидимся… В другой жизни.»

Этот простой целомудренный сюжет захватывает так, как не снилось мелодрамам с рискованными сценами… Но почему же так «разобрал» меня этот фильм? Пожалуй, в нём есть то, что называется в математике «стремлением к бесконечности». Если бы сбылась мечта Барни, и кюре стал бы её любовником, все его слова о Боге моментально бы обесценились. Он бы моментально стал тем, кто обманул и других, и саму Барни. И её любовь постепенно сошла бы на нет. Потому что она полюбила его таким, какой он есть ― устремлённым к иной жизни, верным своим святым обетам, принесённым Самому Христу. И именно поэтому её любовь так мучительно неисполнима… Здесь, на земле, хотя бы…

2011. Париж

Гасконец

Французский аристократ о своём приходе

Когда попадаешь в церковь Иоанна Русского в Лионе, сразу замечаешь этого пожилого православного священника, молящегося в алтаре по-французски. И хотя голос слаб, от интонаций замирает сердце… Протоиерей Михаил де Кастельбажак родился в 1928 году. Окончил Парижскую школу политических наук и Теологический институт Святого Дионисия. Работал в Министерстве иностранных дел Франции, руководил заводом по производству хрусталя. В 1964 году принял священный сан от святителя Иоанна (Максимовича), архиепископа Шанхайского и Сан-Францисского.

Узкая дорога в рай

– Наверное, нужно немного рассказать о моей жизни. До семнадцати лет я жил в Гаскони, на границе Франции и Испании, где у моего отца было немного земли, доставшейся по наследству. Мы сами работали на полях. Я не помню школьных каникул, которые я не провёл бы среди фасоли и помидоров. Моя семья была традиционно католической, нас с детства приучили вместо приветствия говорить «Да благословит Вас Господь». Но в то же время я, хоть и сильно любил церковь, совсем не могу сказать, что был идеальным благочестивым подростком.

Я уходил по ночам из дома, воровал деньги у родителей, чтобы покупать альбомы по искусству, которое я хотел сделать своей профессией. Но у моего отца были другие планы. Он мечтал для меня о карьере чиновника или бизнесмена, а потому мне подыскали место сперва в иезуитском колледже, где был курс коммерции, а потом (когда с колледжем не получилось) в Парижском институте политических наук*. Помню, как мне пришло время отправляться из моей солнечной Гаскони в туманный Париж и как сильно я не хотел для себя судьбы служащего, о которой так мечтал отец. Но всё-таки я стал дипломатом и поступил на работу в Министерство иностранных дел Франции.

Примерно в то же время я женился на Кристине, матери моих четырёх детей. При этом я продолжал ходить в католический храм, но моё отношение к вере вело меня к разрыву с Римской Церковью. Все мои попытки понять, почему так происходит, наталкивались на непонимание, меня называли протестантом. Никто не мог понять глубины моих переживаний. В общем, это закончилось моим, крайне болезненным и для меня, и для всех моих близких, разрывом с католичеством. Многие родственники так и не поняли, каким тяжёлым был для меня этот поступок. Я фактически стал изгоем и в своей семье, и в семье своей жены. При том в душе моей творилось что-то невероятное, я оказался один на один с проблемой утраты веры и начал метаться в поисках чего-то нового.

В те времена в Париже был очень популярен Рене Генон – католик по происхождению, ставший апологетом восточной философии в Европе. Благодаря его влиянию я увлёкся исламской мистикой и пошёл к суффиям. Меня привлекло к ним их учение о молитве от сердца. Но моё сердце оставалось пустым, сколько я ни ходил туда. Тогда я направился в вишнуитский ашрам. Посещал его регулярно в течение года, читал Бхагават Гиту, подружился с гуру, который постепенно посвящал меня в устройство этой общины. Но я ушёл оттуда, потому что не нашёл там ответов на мои духовные вопросы. Изучал китайскую философию дао, читал разные книги… Как видите, мой путь был действительно очень сложным. Я пробовал многие учения, но оставался неприкаянным духовно.

Однажды заболел мой очень близкий друг. Когда я пришёл навестить его, он спросил меня, есть ли жизнь после смерти, и попросил: «Мишель, я боюсь умереть. Я не хожу в церковь, но ты… Ты верующий, поговори со мной о Боге».

Я пришёл к нему в десять утра, а ушёл после обеда. И всё это время мы говорил с ним о вере, но, в конце концов, мне пришлось признаться, что я не могу ничем ему помочь: «Прости, сказал я, но у меня не получилось найти своей Церкви. Я искал её три года, но не нашёл…» Он лежал на кровати в огромной, длинной и тёмной комнате. Я так был поглощён разговором, что даже не обратил внимания, что в это время был ещё один человек.

И вот, возле автобусной остановки кто-то тронул меня за плечо: «Такая Церковь существует, – неожиданно и сразу сказал мне незнакомый человек, – простите, что так вышло, я невольно услышал ваш разговор, потому что находился в глубине комнаты. Я верующий, и всё, что вы сказали, меня тронуло. Я могу вас отвести в Церковь, которую вы ищете»…

Мы обменялись адресами и разошлись в разные стороны. А через два месяца в нашу дверь постучали. Помню, моя двухлетняя дочь Мари-Лиз, которая только начинала говорить, вдруг сказала: «Папин друг пришёл». И действительно, человек этот сделал для меня то, что мог бы сделать лишь настоящий друг.

Это был тот самый мой собеседник с автобусной остановки, Спиридон Бреттос, грек. Он сказал мне: «Во Французской Православной Церкви на бульваре Бланки, в тринадцатом округе Парижа есть русский священник. Я думаю, вам нужно встретиться с ним».

Я пришёл на православную Литургию и остался в Церкви навсегда. С первого же раза, без каких-то лишних сомнений. Здесь я нашёл, наконец, то, что так долго искал. Настоящую жизнь.

Служба, от которой ощущаешь себя словно в раю. Причастие Христово… Я до сих пор иногда плачу от счастья пребывания в этой Церкви. Слишком тяжело далась мне дорога сюда…

– Вы повторили слова, которые любят цитировать в учебниках истории. Послы князя Владимира, побывавшие на службе в Константинополе, тоже говорили, что не могут понять, на земле они или уже на небесах…

– Это трудно оценить тем, кто родился и вырос в православной традиции. Православная Церковь – место, где особенно сильно ощущается реальность, в которой Бог стал человеком. В Православии люди имеют живое отношение с Церковью, они живут в ней. И когда ты встречаешь тех, в чьих глазах светится вера Христова, хочется пойти за ними, поговорить, спросить, рассказать им о себе. И на Литургии это ощущение сопричастности с Богом особенно сильно…

– Вы так и остались в разрыве с вашими родственниками-католиками?

– Сегодня всё, слава Богу, в какой-то мере наладилось. Мы научились обходить больные темы, восстановили своё общение. Буквально недавно я посетил праздник в честь тысячелетия рода де Кастельбажак, на который собрались представители нашей огромной семьи из разных уголков Франции.

Жаль, что многих моих близких уже нет на этом свете. Но всё же я очень рад, что всё изменилось к лучшему…

– Вы не просто пришли в храм, но и стали православным священником. Это оказалось трудно?

– Очень. Я это понял практически сразу. Чтобы изучать теологию, мне пришлось оставить свою карьеру в МИДе и пойти работать ночным сторожем. Так я почти сразу оказался перед типичным для верующего мужчины выбором – духовное служение или нужды семьи. Ведь мне надо было не только заниматься собственным просвещением. У меня была жена и четверо детей, за которых я нёс ответственность. А в какой-то момент оказалось, что у нас нет денег даже для того, чтобы купить лекарства для ребёнка. Пришлось думать о том, как и где можно зарабатывать дополнительные средства…

Когда я вижу священников, которые только служат, как многие батюшки в вашей стране, – я им завидую. Потому что я смог полноценно отдать себя делу Церкви только, когда выросли дети, выйдя на пенсию в шестьдесят лет. А до этого я был и президентом завода по производству хрусталя под Парижем, и секретарём префекта. Пять дней в неделю работал чиновником, а в воскресенье заходил в алтарь, чтобы служить Литургию.

Вот это было действительно тяжело – находиться в двух совершенно разных состояниях. Однажды я так устал, что, придя на Пасху в храм, переоделся и упал в обморок. Но были и более глубокие проблемы.

– Например?

– Например, довольно долго, даже когда я уже стал священником, мне продолжало не хватать «православного взгляда». Как-то в первые годы моего служения я даже был вынужден попросить одну нашу прихожанку сходить на исповедь к другому священнику. Дело в том, что она признавалась мне в каких-то своих трудностях, ждала от меня совета, а я просто не видел – в чём же здесь проблема и что её так беспокоит.

Есть вещи, которые действительно важны для жизни человека, его духовного роста, но понять их и научиться замечать достаточно сложно. В тот момент я ещё не знал, как их разглядеть, мне не хватало опыта.

Православие действительно даёт новые глаза, учит видеть настоящие, а не кажущиеся проблемы. Но для этого нужно проникнуться им, научиться воспринимать весь мир через его призму.

– Как относятся к Православной Церкви Ваши дети?

– Мои старшие остались мирянами. Сын Жан Гийом владеет архитектурным агентством в Париже, а старшая дочь Мари-Лиз стала реставратором. Зато младшие дети связали жизнь с непосредственным служением Церкви.

Квентин стал священником в храме Иоанна Русского в Лионе, а дочь Катрин – монахиней в одном из греческих монастырей. После школы она получила филологическое образование и работала в Национальной библиотеке в Париже, была специалистом по древним греческим рукописям. Однажды её послали в Грецию в Салоники. Там Катрин прожила несколько дней в монастыре. Этого ей оказалось достаточно, чтобы сделать свой главный жизненный выбор.

Через некоторое время она приняла в этом монастыре постриг.

Сын стал священником, а дочь – монахиней. Для набожных родителей нет большей радости! Но всё-таки мы с моей матушкой трудно пережили это решение. Греческая обитель, в которой живёт Катрин, известна строгим уставом. Первые три дня поста монахини там вообще ничего не едят, у них много послушаний, сам монастырь бедный и аскетичный, там нет никаких удобств: например, за водой нужно спускаться на повозке с горы. Первый год мы вообще не имели никаких известий от нашей дочери – даже писать ей было нельзя. Сейчас я вижусь с ней, говорю по телефону. Недавно я ездил в Грецию, навещал Серафиму (после пострига она приняла это имя).

Она очень весёлая, лицо молодое, сияет. Там все монахини просто сияют от радости. Моя дочь живёт там уже более двадцати лет и совершенно не стареет.

– Отец Михаил, в России принято считать, что Запад – это общество победившего светского сознания. Так ли это? Вы бы могли назвать свою родину католической страной?

– Нет. Увы, Франция – действительно страна атеистическая. Церковь здесь не имеет никакого влияния. Собственно, именно поэтому здесь так усиливаются нетрадиционные для французов религии. Тот путь, который прошёл я, – сегодня довольно типичен. И он свидетельствует о том, что наше общество находится в кризисе.

Знаете, сельский труд, которым мне пришлось заниматься в детстве, многому меня научил. В Библии сказано, что Господь проклял Адама, сказав, что человек в поте лица будет добывать свой хлеб, но это проклятие стало благословением для тех, кто научился правильно относиться к труду. Через свой пот человек приближается к Богу, зато если все его мысли только о том, как бы заработать побольше, – он становится несчастным. Этими мыслями питаются гордыня и эгоизм, а чем больше эгоизма, тем человек несчастней. Из-за него мы погрязли в одиночестве. Люди одиноки в толпе, одиноки в жизни. Они не верят Католической Церкви, но в то же время крайне нуждаются в опоре. А потому начинают искать, за что бы им уцепиться, и так же, как я в своё время, отправляются на поиски.

Многие при этом надолго оказываются в «свободном полёте», мечутся из одной религии в другую, но так и не находят верной дороги. Поэтому мне кажется, что важнейшей задачей русских, живущих сегодня во Франции, является проповедь Православия. Ведь именно ваши соотечественники могут поделиться с другими своей спасительной верой.

Сорок лет назад, когда я пришёл в Церковь, было другое время. Мои близкие даже не знали, что значат слова «Ортодоксия», «Православие», отец думал – это какие-то музыкальные группы. Но сегодня любой француз, интересующийся религией, прекрасно осведомлён о существовании Православной Церкви. И многие хотят узнать о ней больше. А в том, что люди мало идут в православные храмы, уж простите, виноваты отчасти и сами русские. Они позиционируют Православие как нечто своё собственное, национальное, не слишком охотно пускают к себе иностранцев. Помню, как моя дочь однажды приехала в православный монастырь, и кто-то, услышавший её речь, спросил: «Почему вы здесь? Ведь вы же француженка!» Наш русский друг, сопровождавший её, так отчитал этого беднягу…

Православие – это вселенская вера, она существует для каждого человека на Земле. И отказывать людям в их праве быть православным из-за национальной принадлежности – грешно.

Христос един для всех. Он объединяет нас.

В этом плане в Церкви не существует национальностей.

– А что лично Вас связывает с Россией и какой Вы её видите сегодня?

– Знаете, сам наш род тесно связан с историей вашей страны. Достаточно сказать, что один из моих предков стал единственным иностранцем, получившим от русского царя крест святого Андрея.

Господин де Кастельбажак был послом Франции в России незадолго до Крымской войны 1853—56 годов. Он делал всё, чтобы не допустить этого столкновения, писал письма правительству, пытаясь доказать преступность военного заговора против России. Однажды его вызвали к императору Николаю I. Государь сказал ему: «Война всё равно будет, этого мы уже не остановим. Но лично Вас я бы хотел наградить»…

Россия, мне кажется, поистине фантастическая страна! Удивительный пример того, что Господь наказывает именно тех, кого любит. Как в поговорке: тот не отец, кто не бьёт своего сына. Ведь Бог карает не для того, чтобы отомстить или навести страх. Это попытка воспитать, остановить или чему-то научить нас, людей.

И потому все трудности и трагедии, с которыми сталкивалась и сталкивается Россия, служат лишним подтверждением того, что вы живёте в избранной Богом стране.

Посмотрите на двадцатый век в России. Кровавые войны и революции, безбожная власть и гонения на Церковь принесли миру целый сонм новых святых. И именно их молитвами Россия сегодня стала свободной.

2008. Лион

Ткачи и мученики

Лионские истории

Лион – второй по величине город Франции, соперник Парижа. В его истории есть два особенно известных сюжета. Первый – восстание лионских ткачей – ближе к нам по времени и кажется жизненнее и понятнее. Второй сюжет – страдания лионских мучеников-христиан – чаще вспоминается, увы, как факт далёкого прошлого. Но справедливо ли это?

Место, где в 177 году приняли смерть за Христа Лионские мученики Пофин, Санкт, Бландина и другие, числом сорок три… Окружённые городом, эти камни очень неприметны. Интересно, знают ли школьники, которые учатся по соседству, за высоким забором, что за события происходили здесь чуть меньше двух тысяч лет назад?

Город шёлка

Лион оказался на Великом шёлковом пути, проходившем по реке Роне. Сначала жители города торговали привозным шёлком, затем сами вовлеклись в процесс изготовления этой ткани, которая в Средневековье была, если можно так выразиться, свободно конвертируемой валютой. Секрет популярности, а значит, и дороговизны шёлка был, в общем-то вполне прозаичным: в шёлковом белье не заводились вши, бич средневековой Европы.

Лион быстро разросся и разбогател. Красивые дворцы, замки, мощёные улицы… Была в городской архитектуре одна особенность, ставшая в наши дни настоящей туристической «фишкой», – трабули. Это целая система крытых ходов, напоминающих дырки в сыре. Трабули тянутся сквозь дома и между домами. Их построили специально для передвижения ткачей со свёртками шёлка под мышкой. Трабули давали возможность сократить время передвижения и защитить дорогую ткань от непогоды.

Многоквартирные дома ткачей с XVI века строились на холме «Круа-Рус», что в переводе значит «Рыжий Крест». Эти кварталы теперь особенно в цене: лионской интеллигенции по душе тёплые старинные здания с огромными окнами и светлыми комнатами. Раньше в каждой квартире была ткацкая мастерская. Муж ткал на огромных деревянных кроснах, жена работала на подхвате, временами заменяла его. И детям тоже хватало дела – мотали нити на бобины, например. Такой семейный заводик работал от рассвета до темноты. Тем и жили.

По мере развития фабричной промышленности и появления крупных предприятий положение хозяев мелких мастерских и наёмных работников сильно ухудшилось – они попали в полную зависимость от предпринимателей-мануфактуристов. В 1831 и 1834 годах произошли два восстания лионских ткачей, прошедшие под лозунгом «Жить, работая, или умереть, сражаясь!». Восстания были жестоко подавлены. Рабочие поняли, что нужно сплачивать ряды и бороться организованно. Так появились прообразы современных профсоюзов, которые со временем стали мощными синдикатами, диктующими свои условия владельцам заводов и фабрик и имеющими сегодня представителей на уровне Национального собрания Франции.

Кварталы ткачей. Вернее, таковыми они были раньше. В XIX веке здесь было восстание, забастовка, которую принято считать началом волны промышленных стачек. Теперь здесь просто улицы, просто лавочки, в которых просто вещи из India и China… В Лионе уже не производят шёлк. Кропотливая это работа – ручной труд…

Холм молитвы

Холм «Круа-Рус» славен не только кварталами ткачей и их восстаниями. Здесь во II веке были и другие герои – те, кто сражались не на баррикадах: в 177 году христиане Лиона и его окрестностей в страшных пытках и вплоть до смерти свидетельствовали о своей вере.

Лион в то время назывался «Лугдун» и был столицей римской провинции Галлия. По языческому обычаю здесь, как и в других крупных городах, ежегодно в августе проводились торжества в честь Римской империи и её правителей. Римские граждане обязаны были в них участвовать, признавая божественность своего правителя. Но для христиан это было невозможно – ведь они уверовали в Единого Бога. И вот среди жителей Лугдуна поползли слухи, что христиане избегают общенародных празднеств и пиров ради таинственных целей и обычаев, не совместимых с римскими традициями. Это была типичная в те времена клевета на христиан как на «врагов рода человеческого». Их обвиняли в увлечении развратными культами, в совершении детоубийств… Слухи росли, распространялись по домам, рынкам и площадям. Это было началом гонений на христиан Лиона и соседнего с ним Вьенна.

«Проклятое население», в котором видели источник бед, старались изолировать: христианам запретили посещать бани, собрания, показываться публично и даже в частных домах. Стоило христианину попасться кому-то на глаза, как тотчас поднимался шум и крик, его били, волокли, побивали камнями. Христиане принадлежали к разным социальным слоям: среди них были богатые люди, были врачи, юристы. Исключение из общественной жизни для многих стало немалым бедствием. Но это было лишь начало… Шёл 177 год, который будет отмечен в истории Церкви подвигом лионских мучеников.

Ступени в амфитеатре, где были замучены верные Христу лионцы. Хочется на коленях припасть к этим камням. Но не выйдет. Амфитеатр реставрируется, доступа внутрь давно нет. Место казни Лионских мучеников обнесено решёткой.

«У нас нет ничего худого»

В тот год начались повальные аресты лионских христиан. Проводились допросы, сопровождавшиеся жесточайшими пытками. От христиан добивались признания в мерзостях, которых те не совершали, а также в «безбожии» и «нечестии». Гонения вскоре распространились и на соседнюю вьеннскую церковь. Так, накануне языческих императорских торжеств в лионских тюрьмах собрались самые верные христиане двух городов, Лиона и Вьенна, основатели галло-греческого христианства.

Их пытали несколько дней. Расправа с христианами стала кульминацией ежегодного августовского праздника в честь римского императора, который длился весь месяц – с цирками, ярмарками, гладиаторскими боями. В тот раз «элементом шоу» стала пытка христиан. Постоянно изобретали что-то новое: избивали, травили зверями, ломали кости, сажали на раскалённые стулья… Были среди арестованных и те, кто под пытками отрекался от Христа. Но тогда верные Богу христиане, превозмогая свои страдания, молились за отпавших. Впрочем, о своих страданиях они не думали и мучениками себя не считали – только «слабыми и смиренными исповедниками». Об этом, как и о других подробностях, известно из исторических документов – из удивительным образом сохранившихся писем лионских христиан. Они писали их в тюрьмах и передавали летопись мученичества на волю. Свидетельства писались разными людьми, а после их казни были дополнены оставшимися в живых, теми, кто не попал в тюрьму.

В 177 году в Лионе приняли мученическую смерть сорок три человека. Вот имена лишь нескольких из них: епископ Пофин – седой старец, духовный лидер галльских христиан; вьеннский диакон Санкт (его подлинное имя осталось неизвестным); Александр; Мадур; раба Бландина… Французы особенно почитают Бландину, причём имя её госпожи, тоже христианки, пострадавшей в те же дни, нигде не упоминается, а вот о рабыне известно многое. Братья по вере очень за неё переживали – Бландина была самой слабой физически и совсем недавно примкнула к христианской общине. Однако именно ей суждено было умереть в числе последних – её мучили несколько дней, с утра до вечера, самыми изощрёнными способами, но не могли заставить её порвать со своей верой. В письмах сказано, что даже у палачей не осталось сил истязать Бландину, но она по-прежнему была жива и повторяла: «Я – христианка, у нас нет ничего худого». Её стойкость и сила духа в конце концов вызвали восхищение зрителей. Галлы скажут о ней, что никогда прежде ни одна женщина в их земле так не страдала…

После казни тела мучеников ещё шесть дней пролежали под открытым небом. Римская стража никого к ним не подпускала, и христиане не имели возможности их похоронить. Затем останки были сожжены, а пепел сброшен в Сону…

Наперекор

Теперь на месте казни лионских мучеников – только развалины амфитеатра, обнесённые металлической сеткой. Ведутся работы по реконструкции – пройти поближе невозможно. Полуобрушившиеся ряды сидений из серого камня спускаются к небольшой арене, усыпанной розовым мелким гравием. Сюда приходят с обзорными экскурсиями по городу. Гид рассказывает о событиях 177 года, туристы понимающе кивают.

Прожив в Лионе несколько лет, я поняла: французы хорошо знают историю лионских мучеников, но при этом она, как бы сказать, их эмоционально не трогает. Слишком давно и непонятно это было… Но ведь есть в этой истории, если говорить словами Германа Гессе, «какое-то «наперекор», какое-то презрение к смерти, какая-то рыцарственность, какой-то отзвук сверхчеловеческого смеха, бессмертной весёлости…». Без таких сюжетов человечеству ничто не напоминало бы о том, что любовь – это чувство не земного происхождения, а вера может быть больше жизни.

2009. Лион

Домашняя война по-французски

Статья о домашнем насилии

Моя статья о домашнем насилии во Франции –

ответ на проповедь отца А. Ткачёва.

Каждый год французская полиция фиксирует 15 тысяч звонков от женщин, подвергшихся семейному насилию. По этому показателю Франция оказалась на втором месте в Европе: лидирует Голландия с 13 процентами, а на третьем месте – Швейцария с 6 процентами женщин, подвергшихся насилию.

От мужей-насильников француженки спасаются в специальных центрах приёма. Адреса этих центров держатся в секрете, что объясняется сохраняющейся возможной угрозой для жизни или здоровья женщин со стороны мужчин.

Каждый год французская полиция фиксирует 15 тысяч звонков от женщин, подвергшихся семейному насилию

В одном из таких центров для жертв семейного насилия я беседую с 32-летней худенькой женщиной. Мари – домохозяйка, у неё трое детей, её муж младше. Он и прежде поднимал руку, но сюда, в центр приёма жертв Мари попала впервые. В этот раз муж избивал её в течение несколько часов с перерывами, и женщина испугалась за свою жизнь. Ей удалось выбежать из дома, и уже три дня она находится в центре приёма жертв, куда её направил психолог из организации социальной защиты.

На лице, шее женщины синие пятна – следы побоев. В уголках рта – запёкшаяся рана. Мне неудобно смотреть на неё, и во время интервью я отвожу глаза в сторону. Но к моему удивлению женщина спокойна, держится с достоинством, даже говорит что-то смешное про своего мужа. О том, что он, наверное, там дома сейчас трясётся от страха. И вот что ещё удивительно для меня – в её рассказах о драчливом муженьке я различаю нотки знакомой бабьей жалости. Она не собирается подавать на развод или судиться со своим драчуном. Она его… любит.

– Когда я пришла сюда, в первый день я была уверена, что не прощу его. Но сейчас остыла, и уже не хочу его бросать. У нас ведь трое детей. Он любит детей, они тоже без папы не смогут. Жизнь сложная…

Мари плохо переносит оторванность от дома, от детей. Она – многодетная мамаша – не привыкла сидеть без дела, поэтому часто звонит домой детям, беспокоясь, как они там обходятся без неё. Видно, что она не долго продержится здесь – в этой юдоли избитых жён, может быть, даже не дождётся, когда побледнеют синяки…

Прошлой осенью по решению суда города Тулузы был досрочно освобождён убийца известной французской актрисы Мари Трентиньян – 43-летний французский певец Бернар Канта, ранее приговорённый к восьми годам тюремного заключения. Преступление произошло в Вильнюсе в августе 2003 года. Мари Трентиньян – дочь известного актёра Жана-Луи Трентиньяна – должна была играть главную роль в фильме, который в Вильнюсе снимала её мать Надин. После ссоры в гостиничном номере, во время которой Бертран нанёс подруге серию ударов, Мари Трентиньян впала в кому и через несколько дней умерла. Канта утверждал, что это был трагический несчастный случай. Певца осудили в вильнюсском суде, но в сентябре 2004 года Канта был экстрадирован из Литвы во Францию и помещён в тюрьму города Мюре в окрестностях Тулузы.

Мать Мари Трентиньян – Надин – пыталась не допустить досрочного освобождения Канта и даже обратилась с этой просьбой к президенту Франции Николя Саркози.

Она утверждала, что освобождение Канта преждевременно и является плохим примером в борьбе с насилием с отношении женщин.

Но Бертран Канта всё-таки вышел на свободу. Тюрьма изменила его внешность. На фотографиях 5-летней давности он красавчик мачо, избалованный вниманием женщин. Сегодня солист группы «Дезир Нуар» (фр. «Чёрное желание») уже не тот. В его густой шевелюре пробились седые волосы, он постарел, и вообще производит впечатление уставшего человека.

Имя Бертрана Канта в течение некоторого времени было символом семейного насилия во Франции – родители его нечаянной жертвы – известные и влиятельные люди – развернули огромную кампанию против убийцы своей дочери, глобализировав её лозунгами: «Мы устали от мачо! Слишком много смертей!» – именно эти слова скандировали активистки женских организаций в Париже по случаю гибели Мари Третиньян, забитой до смерти бойфрендом.

Досрочное освобождение Бертрана Канта ещё раз привлекло внимание французской общественности к проблеме номер один: женские организации вновь заявили о той дикости, которая характеризует партнёрские и семейные отношения французов. Побои и насилие – главный их атрибут. По прошлогодней статистике, каждые 3 дня 1 француженка гибнет от домашнего насилия. За период, например 2006 года, было совершено 113 убийств в рамках бытового насилия. Большинство погибших – 83 процента – женщины. Наиболее опасным периодом является период развода – на него приходится 41 процент домашних убийств.

Международные организации уже неоднократно указывали Франции на опасную ситуацию, сложившуюся в сфере бытового насилия. Организация «Международная амнистия» в феврале нынешнего года заявила, в частности, что данный вид преступности стал подлинной государственной проблемой для Франции. Ущерб, наносимый стране насилием в рамках семьи, составляет в год один миллиард евро.

С целью снизить уровень насилия против женщин, в стране в последние годы проводится постоянная пропагандистская кампания, по телевидению передаются шокирующие своим натурализмом клипы. Власти постоянно напоминают о существовании телефона помощи пострадавшим от избиения женщинам (номер 3919), напоминают им об их правах. В стране работают многочисленные приюты для женщин, расположение которых строго засекречено.

В то же время судебные органы всё чаще отправляют мужчин-драчунов на принудительное лечение у психиатра. В основном лечение проводится методом групповой терапии и может длиться до пяти недель, это стоит клиенту не менее 200 евро.

Как свидетельствует недавно проведённый опрос общественности, 75 процентов респондентов считают, что предпринимаемых властями Франции мер явно недостаточно для того, чтобы побороть волну семейного насилия.

Психологи говорят, что вспышки агрессии среди близких друг другу людей являются достаточно частыми и распространёнными. Еще мифы Древней Греции приводят случай, когда Геракл, испытав вспышку агрессии, случайно убил жену и детей, о чём впоследствии горько жалел. Случаи неоправданной жестокости под действием вспышки агрессии чаще направлены на детей и женщин, как более беззащитных членов сообщества, но страдать от агрессии и насилия в семье может любой.

Причины, ведущие к насилию многообразны и полиморфны. Это и положение женщины в обществе, система отношений и укладов в семье, наличие или отсутствие общественных институтов защиты личности, сама система понятий о насилии в данном социуме, уровень биологического, социального и психического здоровья человека, уровень образования и безработицы, удовлетворённость жизнью, наличие внутренних понятий о морали, допустимом и недопустимом, стандарты проведения свободного времени, включая алкоголь, наркотики, регистр стандартно обусловленных социальных реакций на стресс и т. п.

По данным общественных организаций, семейное насилие – явление не свойственное каким-то определённым социальным группам. Домашнее насилие претерпевают женщины разных слоёв, но интересно, что в группе риска – состоятельные, обеспеченные женщины, ведущие независимый образ жизни.

Активисты женских движений утверждают, что рукоприкладство не является бичом тех семей или пар, где мужчина склонен выпивать: по статистике, в двух третях случаев домашнего насилия мужчина был трезв.

«Полтора миллиона женщин во Франции являются жертвами разного рода насильственных действий», – констатирует Мари-Доминик де Сюрмэн, глава национальной федерации «За женскую солидарность». При этом имеется в виду насилие именно домашнее, а не отдельные происшествия.

Почему именно богатые и независимые женщины во Франции чаще всего становятся жертвами насилия – можно объяснить теоретически. Это может быть ревность или зависть к непокорной успешной женщине, которой трудно соответствовать. Ведь именно ревность была причиной ссоры Мари Трентиньян с Бертраном Канта. Но от этих теоретических догадок вряд ли кому-то станет легче. Особенно 4 детям актрисы, ставших сиротами в августе 2003 года. И детям других матерей, погибших в этой невидимой домашней войне…

«По условиям досрочного освобождения Бертран Канта должен будет в течение года находиться под наблюдением врача-психиатра. Ему будет также запрещено публично говорить об этом деле. Бертран Канта выплатил компенсацию двум из четырёх детей Трентиньян. Часть денег собрали коллеги Канта по рок-группе „Noir Desir“, выпустив альбом с записью своего концерта, а также телекомпании, снимавшей последний фильм с участием актрисы» (по сообщениям французских газет).

2016. Париж

«Я ─ легионер!»

Именно так ответил солдат из Французского Иностранного Легиона на вопрос о его национальности

Борис – легионер с 14-летним стажем. Гуманитарий по образованию, позанимавшись несколько лет бизнесом в условиях пост-перестройки, он решил податься в Иностранный Легион. Человек, размышляющий о жизни, ироничный, он не сожалеет сегодня о том, что стал легионером.

– Борис, сегодня ты легионер, а раньше?

– Поскольку биография моя весьма размазана по географической карте СССР, благодаря папе-геологу, то дам такой упрощённый портрет: мальчик из полу-интеллигентной семьи (геолог-отец и мама-учительница), воспитанный на русской литературе и без всякой практической хватки, довольно ленивый студент и ленивый гуманитарий впоследствии… К счастью, я периодически подвержен приступам инициативы и целеустремлённости.

– Было ли у тебя тяготение к приключениям в детстве-юности?

– Не сказал бы, что бредил когда-то дальними странами, индейцами и зарытыми кладами. Футбол – моя любовь и страсть. Люблю играть, люблю смотреть. Раньше был фанатом киевского «Динамо», сейчас просто болею за яркий атакующий футбол.

– Как ты узнал про Иностранный Легион?

– Школьником прочитал книгу о Легионе начала ХХ века, о его суровых нравах в те времена (прибежище для беглых уголовников). Плюс ряд статей в перестроечной прессе, весьма наивных, как выяснилось впоследствии.

– Почему ты решил пойти в Легион? Была ли конкретная причина: разочарование в бизнесе, любви, материальные проблемы?

– Да, скорее первое. Несколько лет поработал в бизнесе, мне это не нравилось. Неплохо зарабатывал, но никакого морального удовлетворения не было. Просто надоело быть в этой тусовке, озабоченной лишь одним – купить подешевле, продать подороже.

– Как тебя отпустили родители? Брат? Друзья? Девушка?

– Я знал, что в Легионе существует довольно суровый конкурс, около 12—14 человек на место и поэтому решил никому не трещать. Просто сказал всем, что съезжу посмотреть Францию.

– Насколько трудно было во время адаптации в жизнь Легиона? Были ли языковые проблемы?

– И в первое и в последующее время – более, чем нормально и приемлемо, так как я сравнивал с Советской Армией. Самая тягостная проблема в первое время именно языковой баръер.

– Были мысли о побеге?

– Лично у меня никогда. Хотя дезертиры существуют всегда, люди все ведь разные.

– Есть ли в Легионе «дедовшина»? Можно ли вообще сравнить с Советской Армией службу в Легионе?

– Ежедневный мордобой не существует. Есть дисциплина – это святое. Младший по званию выполняет приказы старшего, как во всякой армии.

– Можно ли назвать легионера «суперменом»?

– Пожалуй нет. Это просто хорошо тренированный молодой человек, имеющий неординарную профессию.

– Что такое выживание в тропиках?

– 3-й пехотный полк находится во Французской Гвиане, в Южной Америке. Когда легионер проходит так называемый «стаж коммандос», обязательным элементом этого стажа являются несколько дней, когда необходимо питаться только тем, что можно найти в джунглях. Все эти палочки-веточки и, если повезёт, что нибудь посущественнее, если удастся подстрелить.

– Правда ли, что иногда легионеры едят змей?

– В той же Французской Гвиане в джунглях однажды подстрелили анаконду. Собрались её приготовить на костре, и тут выясняется, что наши проводники – они были из местных – собрались уйти от нас. По их поверьям – анаконда – водное божество. Поэтому они очень обиделись на нас. Пришлось офицеру их долго уговаривать остаться: по условиям безопасности нам нужны были проводники.

– Есть в Легионе другие русские, украинцы, латыши?

– По статистике, сегодня около 30 процентов Легиона-выходцы из пост-советского пространства, так что, конечно, есть. Правда, чистых латышей не припомню, в основном русскоязычные.

– Как к вам – бывшим советским – относится французское командование?

– Во главу отношений ставятся твои личные качества, а не твоё гражданство. Хороший ли ты легионер или только должен стать таковым, это главное.

– Отличаются ли наши натурой, характером от других

легионеров?

– Жизнь здесь научила быть полит-корректным, поэтому скажу так как и среди каждой нации есть и нормальные люди, есть и остальные.

– Что тебе снится?

– Первые годы очень часто снился родной зелёный город, практически каждую вторую ночь. Первая же поездка домой, после 6-летнего отсутствия, избавила от подобных сновидений. По поводу нынешних снов могу только процитировать классику: «От похорон микадо до юбилея Сущевской пожарной части».

– Самый яркий эпизод твоей легионерской жизни?

– Пожалуй, это первая встреча с Легионом, когда я постучался в приёмный пункт в пригороде Парижа. На воротах в тот момент стоял юный солдатик французской армии, который вертел в руках мой советский паспорт, а также вертел и головой, пытаясь понять, чего же хочет этот «совьетик». К счастью, подошёл тёртый капрал-шеф Иностранного Легиона, взял мой паспорт, цыкнул на солдатика и повёл меня в казарму.

– Уважаешь себя за этот несладкий опыт легионерской жизни?

– Принимаю, как данность. На 14-м году службы вся эйфория давно прошла, человек ко всему привыкает. Если ответить однозначно, доволен ли я, что служу в Легионе – однозначно да, доволен.

* * *

Иностранный легион (Légion étrangère) – воинское подразделение, входящее в состав сухопутных войск Франции. Комплектуется добровольцами из более чем 130 наций, которые подписали временный контракт. Раньше Легион насчитывал до 35`000 человек, сегодня личный состав сократился до 7`700 легионеров.

Иностранный легион был основан в 1831 году королем Луи Филиппом и стал главным участником всех решающих моментов военной французской истории. За 175 лет 36 тысяч легионеров погибли в войнах, последний – два года назад на Гаити. В военных кампаниях от Алжира до Вьетнама, от Мадагаскара до Мексики легионеры составляли костяк воюющих сил и несли больше всего потерь. Даже десятилетие назад в Боснии, когда Иностранный легион впервые участвовал в миротворческой миссии ООН, легионеры составляли значительную часть французского контингента.

Иностранный легион долго воспринимали как сообщество товарищей по неволе, воюющих по всему миру под лозунгом «Маршируй, или умри!»

В начале истории Легиона личность добровольцев проверяли только поверхностно или не проверяли вообще. За счёт этого многие преступники смогли скрыться от преследования путём вступления в Легион.

Сегодня никто не помышляет о том, чтобы вступить в Легион с целью укрыться от правосудия. Прошлое новобранца тщательно изучается. Те, кого разыскивает Интерпол, автоматически отсеиваются. После окончания 5-летнего контракта легионеры могут обращаться за французским гражданством, и 80% так и поступают. После 15 лет службы легионер получает пожизненную пенсию, которую выплачивают и за рубежом. Кроме пенсии ему открыты специальные дома престарелых, созданные французским государством, исключительно для ветеранов Легиона.

Поговаривали, что ещё 100 лет назад дезертиров жестоко наказывали, закапывая их в песок по шею и оставляя живьём на съедение хищникам. Современным новобранцам такие ужасы не грозят. Но отборочные испытания и сейчас также безжалостны. В легион попадает всего один из восьми желающих. И у него есть год на то, чтобы определиться между гражданской жизнью и военной службой.

На протяжении всей своей истории легион неоднократно был на грани выживания. Даже король Луи-Филипп, учредивший его в 1831 г., попытался его распустить уже через 7 лет. В 1960 г. его попытку также безуспешно повторил тогдашний президент Шарль де Голль: несколько полков легионеров взбунтовались против его решения предоставить Алжиру независимость.

Сегодня Легион применяют там, где французское государство защищает свои интересы в рамках НАТО или Европейского союза, имеет исторические обязанности (например Кот-д'Ивуар) или где подвергаются опасности французские граждане. Он подчиняется, как и в 1831 г., только одному человеку: французскому главе государства, сегодня – президенту. После Второй мировой войны около двух третей легионеров были немцами, сегодня немцы составляют лишь 2 процента личного состава. Восточные европейцы образуют самую большую группу (около одной третьи) среди легионеров.

2006. Париж

Интервью проекту «Окно в Россию»

Сегодня в гостях у проекта «Окно в Россию» писательница, журналист-международник Татьяна Масс. С её работами такими, как «Крабы в тумане», «Дневник эмигрантки», «Город женщин», возможно, многие уже знакомы. В беседе с Татьяной мы затронули вопросы, касающиеся литературной среды во Франции, а также тех реалий, с которыми пришлось столкнуться нашей героине, попытавшейся вернуться домой, в Россию.

– Татьяна, я знаю, что после окончания МГУ Вы уехали в Латвию, а позже переехали во Францию. Расскажите об этих периодах Вашей жизни.

– Я жила в Москве в собственной квартире на Преображенской площади, училась на журфаке МГУ – ничто не предвещало… Но в 1990 году уехала в Ригу: вышла замуж за гениального местного художника. И там же, сразу после журфака, меня взяли на работу в самую «крутую» газету того времени «Советскую молодёжь». В 1997 году брак распался, жить в местечковой Латвии, где в открытую происходило прикармливание нацистов властями, стало противно. А надежды на то, что после выхода из СССР Латвия станет цивилизованным европейским государством, рассеялись. Я вернулась в Москву, где жили мои родители. Но мне не разрешили жить в Москве, более того, мне не разрешили жить даже в России. По закону Ельцина все русские, не имевшие прописки на территории РФ на ноябрь 1991 года, автоматически лишались российского гражданства. Совет по Делам миграции, сегодня это ФМС, мне отказал в моём прошении. Чиновники, занимавшиеся моим делом, сказали мне: «А что Вы сюда припёрлись? Вас что там, убивали?» Моя мама воскликнула тогда: «Да, как же можно… У нас дед погиб на войне! Мы же русские!»

Я тогда была наивнее. Сейчас уже, повидав русских беженцев за рубежом, узнав судьбы русских людей, бежавших от казней из бывших советских республик – из Средней Азии, с Кавказа, – уже не удивляюсь ничему. Закон о российском гражданстве от 1991 года – это циничное нарушение прав человека, в данном случае – русского человека. Аналога этому закону в мире нет. В мире существуют разные принципы получения гражданства – принцип крови, территориальный принцип. Но принцип прописки, положенный в основание тогдашнего закона о российском гражданстве – это нечто. Этот закон сходу лишил родины миллионы русских, чьи родители поднимали хозяйство братских советских республик, куда их послала родина… В чём вина этих людей – за что с ними так поступили – кто ответит? Замечу, что почти все русские, бежавшие из «братских республик» сначала добирались до России! А когда им показывали фигу чиновники из ФМС, они уезжали. Если не уехали, то их до сих пор отлавливают и отслеживают ФМСники. Историй множество. Моя адвокат, член коллегии адвокатов Франции, сказала, что если бы все русские без гражданства забросали бы исками ФМС, то закон бы внимательнее переписали. Потому что у нас в свидетельстве о рождении, по логике, записано право на русское гражданство. И если сегодня дают гражданство России Депардье и говорят, что это хороший пиар для страны, я горько усмехаюсь: тогда русские беженцы в Европе – это мощный антипиар.

Когда я путешествовала по Европе, а это было в начале 90-х, у меня ни разу не возникало желания остаться здесь. Я уехала во Францию в 1999 году и, как мне казалось, ненадолго. Всё-таки поменять жизнь так резко, переехав в чужую страну, это же очень страшно и очень трудно! Здесь, во Франции, я не знаю ни одного эмигранта, который не почувствовал бы, хоть в малой мере, некую экзистенциальную тяжесть эмиграции.

– Во Франции довольно большая русская община. Кто сейчас уезжает из России, что это за люди? Изменился ли тип людей, которые покидали нашу родину лет десять назад, и людей, которые уезжают сейчас?

– Когда лет 10 назад я говорила, что я русская – это вызывало гримасу сострадания на лицах французов. Сегодня меня, слава Богу, никто уже здесь не жалеет за то, что я русская. Хотя, действительно, за 10 лет здесь появились и другие русские: контрактники, учёные, русские жёны, богатые горнолыжники в Шамони и владельцы недвижимости на французской Ривьере. Лицо России меняется даже за рубежом. И я, честно говоря, рада этому.

Только сейчас я понимаю вполне, что мне повезло в эмиграции по сравнению со многими другими, часто сломанными людьми. Мне помогали коллеги – французские журналисты, организация «Журналисты без границ», Ассоциация русско-французских журналистов. Прежняя президент ассоциации Кладин Канетти была настоящей русофилкой… Нам довольно быстро дали квартиру, оплачивали адвоката, пока я добивалась вида на жительство во Франции. Мой диплом МГУ подтвердили и признали в Парижской Академии. Я прошла учёбу на факультете французского языка в университете. Сейчас есть возможность делать докторат по интересной филологической теме.

– Уезжая во Францию, Вы уже состоялись как писатель, журналист-международник. Как восприняло Вас литературное сообщество?

– Я всегда знала, что в жизни я могу зарабатывать только своей профессией. Я просто не умею больше ничего делать по жизни. И здесь я сразу начала искать контакты с журналистами, коллегами, редакциями. И писать каждый день по две-три авторские полноценные статьи. Темы были самые разнообразные и зависели от СМИ, для которого я писала: политика, социальные проблемы, туризм, светская жизнь. В те времена я не могла сильно перебирать темами, потому что мне нужно было кормить своего сына…

Есть свои плюсы в работе свободного журналиста: мне приходилось оттачивать свой стиль так, чтобы мои статьи выиграли конкуренцию со штатными журналистами. Но в 2008 году я начала работать только для нашей парижской газеты «Русская мысль», что дало возможность отдышаться и оглядеться.

Прозу я писала, но печататься… мне было просто не до таких планов. А в 2005 году меня нашла Виктория Ле Геза – эмигрантка из США, человек, влюблённый в литературу. Виктория искала авторов для эмигрантской антологии «Арена», выдержавшей несколько выпусков в её американском издательстве «Окно». Я отправила свои рассказы Виктории и получила от неё воодушевляющий ответ: «Таня, вам нужно писать. Вам есть о чём рассказать людям». А мой первый рассказ, опубликованный Викторией, получил приз читательских симпатий на конференции в русском Чикаго.

У Виктории Ле Геза оказалась лёгкая рука. После этих сборников меня начали приглашать на литературные конкурсы, фестивали в Европе. Оказалось, что люди любят читать и сегодня… Это открытие меня просто воодушевило работать дальше. Но мне хотелось, чтобы меня читали в России. И однажды я открыла в Интернете список литературных журналов в России и позвонила в первый попавшийся. Это оказался знаменитый красноярский журнал «День и ночь». А редактор – человек, с которым я разговаривала – Роман Солнцев. Это был известный прозаик, драматург общественный деятель… Его сейчас нет в живых, но я ему очень благодарна: с его поддержки при публикации моей повести «Крабы в тумане» началась дружба с этим изданием, кстати, очень качественным с точки зрения литературы.

Однажды, случайно, я вышла на кружок одного писателя-эмигранта, бывшего советского диссидента. Этот человек, имя которого совершенно ничего не говорит многим читателям в России, на некоторое время «прославился» романом о генерале Власове, получившем разгромные рецензии в России. Для меня этот человек стал моделью того типажа писателей, которые обречены в конечном счёте на бесплодность и безвестность. Основной темой их жизни и творчества в эмиграции стала ненависть к России. Ненависть – вообще чувство деструктивное, но в творческом человеке это ещё катастрофичнее: ненависть превращает Моцарта в Сальери. Ведь этот писатель, бывший советский диссидент, проработавший на лесоповале несколько лет и затем эмигрировавший в Германию – человек, изощрённый в слове. Его стиль отработан, у него язык, который можно было бы назвать хорошим русским языком… Если бы под хрупким и прекрасным словом не проглядывала бы гримаса ненависти к России… Вообразив себя литературными ценителями, они устраивают конференции-междусобойчики, тусуются, хвалят себя и нужных людей, проживая эмигрантские пособия. Ужасная тоска и духота.

Торкнувшись сначала к писателям-эмигрантам, отживающим свой век на Западе, часто в бедности и непризнании, в мелких ссорах и разборках, я решила, что лучше вообще не надо никакого специального творческого круга. Лишь бы не погружаться в этот затхлый мир отточенных злобных выпадов в адрес моей Родины.

За эту мою принципиальность судьба мне послала Ларису Андерсен, с которой мы дружили последние шесть лет её жизни. Лариса – дочь белого офицера. Её семья, бежавшая с Дальнего Востока в Китай в 20-е годы, натерпелась страданий. Сама Лариса, ещё ребёнком, видела смерть и кровь. Но она никогда не проклинала Россию. Все её стихи о России, опубликованные в её сборнике «Одна на мосту» – это выражение нежности и любви к России.

Ларисе я подарила свою книгу, изданную в России, – «Город женщин». Так как Лариса уже плохо видела, ей по вечерам читали мои рассказы и повести вслух. Она сказала так: «Таня, это очень живые рассказы!» И благословила меня писать ещё.

– Татьяна, скажите, а кто основной Ваш читатель, и востребована ли сейчас современная литература? И ещё, есть весьма распространённое мнение, что «старая добрая Франция» умирает – Вы согласны?

– Читатели мои – я их не знаю… Иногда мне пишут люди, я даже не знаю, как их письма доходят до меня. Почему-то у меня нет потребности знать своего читателя… Зачем? Если кто-то читает мои рассказы и повести, значит, я не зря корпела у компьютера. Кстати, писательство – тяжкий физический труд, замечу. Моя повесть «Дневник эмигрантки», частично опубликованная весной этого года в журнале «Сибирские огни», далась за два года по 4—5 часов у компьютера. Заведующий отделом прозы журнала «Сибирские огни» Виталий Сероклинов, редактировавший мою повесть, прислал мне сердитое письмо: мой текст потребовал от него тщательной корректорской правки… «Почему ты не могла вычитать его хотя бы ещё раз!» – вопрошал он. Но я уже не могла ни читать свой текст, ни вычитывать. Столько раз переписывала его, что уже просто не видела ошибок в нём…

Как ни странно, французский читатель у меня тоже есть. Оказывается, когда пишешь о том, что болит в душе – это не может не задеть многих людей. В том числе тех, кто как бы и не входит в число целевой аудитории.

Когда мой рассказ под названием «Вам не холодно, мадам?» о русской нищей в Париже, был переведён на французский язык, французские СМИ опубликовали несколько интервью со мной. Я не ломала голову над темой и сказала тогда то, что думаю. А думаю, что Франция становится своего рода Атлантидой, превращая свои завоевания в артефакты прошлого и расчищая место для массовой пошлости. Потеря своего места на культурной арене – трагедия для нации, признак её усталости и старения. Подлинное искусство, настоящее творчество засилья материализма не выносит…

После этого я получила кучу откликов. Помню, один француз написал, что они сами этого не видят, хоть и чувствуют. Что честный взгляд со стороны очень важен… Ну что ж, я рада выступить иногда в качестве «честного взгляда».

Беседовала Алина Прокофьева

8 ноября 2013. Париж

Content

Рассказы русской француженки
Проза и публицистика
Татьяна Масс

ПРОЗА

Бабушкина деревня Рассказ

Жезла жизни Рассказ

Моя русская няня Рассказ Элизы Шарер

Вам не холодно, мадам? Рассказ

Крабы в тумане Рассказ

Город женщин Рассказ

Сестричка Рассказ

Его взгляд Рассказ

Дневник эмигрантки Главы из повести

Франсуа совсем не похож на Иакова Рассказ

Когда комиссар французской полиции заплачет Рассказ

Vous avez pas froid, Madame? Вам не холодно, мадам?

ПУБЛИЦИСТИКА

Обещание другой жизни

Гасконец Французский аристократ о своём приходе

Ткачи и мученики Лионские истории

Домашняя война по-французски Статья о домашнем насилии

«Я ─ легионер!»

Интервью проекту «Окно в Россию»