Я уехала в кантон Ури

Дневник эмигрантки

Татьяна Масс

«Прошлого года я, как Герцен, записался в граждане кантона Ури^1. Там я уже купил маленький дом. У меня ещё есть двенадцать тысяч рублей; мы поедем и будем там жить вечно. Место очень скучное, ущелье; горы теснят зрение и мысль. Очень мрачное.»

Фёдор Михайлович Достоевский. «Бесы»

Редактор Александр Рубин

© Татьяна Масс, 2017

ISBN 978-5-4485-3420-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Письмо Анны к Марии

«Мария, бонжур!

Ещё нет и десяти дней после нашего расставания на вокзале в Безансоне^2, а мне кажется, что прошло уже полгода. За это время я изменила своё «социальное лицо», пройдя от обычной русской до обычного просителя статуса политического беженца во Франции. Эти изменения, конечно же, отзовутся и внутренними переменами, но пока я всё та же. Мне хочется так думать, во всяком случае. Я обещала вам написать сразу же, как только мы устроимся, но теперь понимаю, что этого условия мне пришлось бы ждать слишком долго: мы до сих пор ещё не устроены.

В том поезде, который увёз нас из Безансона в Лион, оказался один русский: то ли новый русский, то ли браток. Эти типажи ведь мало отличаются своим обличьем: крепкие руки с обязательной печаткой, бычья шея… Но мне он стал почти симпатичен своим назойливым сочувствием к нашей бесприютности, проявлявшейся в том, что криминальный нувориш этот горячо советовал нам переменить маршрут и сдаваться в Лионе, так как на юге – в Монпелье, куда вы нас отправляли, сейчас, по его словам, слишком много беженцев-арабов.

Мы, доверясь совету опытного, вышли в Лионе, который мне показался городом энергичным и шумным, но и только. На другие впечатления у меня уже не было cил: все мои внутренности обмирали при мысли, что сейчас придётся сказать ту фразу, которой вы нас научили: «Же ве деманде азиль политик» – «Я хочу попросить политическое убежище». Выйдя из поезда, я сознательно оттягивала время этой фразы… мы прошлись по вокзалу… купили булочки… выпили сока, а приближающийся вечер неминуемо грозил поисками ночлега. Я подошла к полицейскому и, будто прыгнув в ледяную воду, произнесла эту фразу на моём ужасном французском. Это было трудно. Я и не представляла себе, что это может быть ТАК трудно…

Впрочем, мне пришлось повторить эту фразу раз пять, прежде чем до француза в непривычно элегантной для стража порядка форме дошло, что прилично одетая дама с домашним ухоженным ребёнком (я пытаюсь увидеть нас его глазами) хотела бы стать беженкой в его стране. Я увидела, как в его глазах мелькнуло нечто, что совершенно точно отразило перемену в моих отношениях с внешним миром. Впрочем, корректный полицейский не стал слишком долго заморачиваться над своими впечатлениями и направил нас в ночлежку, где проводят первые ночи на французской земле беженцы всех рас и национальностей – маленькие жертвы великого переселения. Захлёстнутые этой огромной волной – цунами, они растеряны и потеряны, но при этом довольно цепки и практичны, как беспризорники у случайного огня.

Привокзальная ночлежка оказалась довольно утлым пристанищем. Расположенная в стене старого железнодорожного виадука, она как ласточкино гнездо над пропастью, ходит ходуном и скрипит, когда под мостом проносятся электрички.

Койко-мест на всех бесприютных не хватало, нужно было пройти тест, то есть, собеседование в кабинете у пожилой дамы, директрисы попечительского совета этого богоугодного заведения. Она была скорее строгой, чем милостивой, хотя и то и другое было так сложно в ней намешано, что без чтения «Человеческой комедии» Бальзака тут не разберёшься. Сухая, хорошо причёсанная мадам в элегантном брючном костюме разговаривала со мной с профессиональным оттенком лёгкого аристократического пренебрежения, к которому примешивалась, однако, доля некоторого любопытства. По её придирчивым взглядам на мою одежду я поняла, что хорошо одеваться для беженцев – неприлично. Когда после долгих расспросов на французском, английском, а также языке жестов нас запустили, наконец, в ночлежку, там на крошечной кухне готовили себе сложно-ароматную пищу к ужину цыгане, албанцы, сербы. Услышав в этом вавилонском смешении языков армянскую речь, я обрадовалась, как будто встретила сестру родную.

Армянка Зина была с четырёхлетним сыном, толстым румяным мальчиком. Зина – полная, по-восточному солидная женщина, с ярко накрашенными губами, с причёской из химической завивки, с облупленным лаком на ногтях. Зина, как я поняла из её уклончивых рассказов, профессиональная беженка, она ездит по всей Европе, проживая то в одной стране, то в другой, пока не выгонят. Выгонят из Германии, едет в Испанию. Какую радость она находит в жизни такой, мне оставалось только догадываться.

После ужина (замороженные пакетики, разогретые в микроволновке) нас отвели в спальню, где стояли рядами около тридцати металлических коек. В душной комнате уже спали женщины и дети. Мужчины располагались в другом помещении. Я, хоть и устала, заснуть не могла, наверное, из-за цыганок, которые всю ночь мирно просидели в дальнем углу спальни, тихонько разговаривая между собой.

На другой день рано утром нас разбудили и отправили в префектуру, где мы с Митей отстояли огромную очередь, чтобы получить рандеву в этой же самой префектуре. Нам назначили это рандеву, так во Франции называются, оказывается, и деловые встречи, а не только любовные свидания, на январь. Сказали, что нам ещё повезло, так как обычное ожидание этого первого рандеву для подготовки заявления и досье на отправку в ОФПРА^3 – официальный орган, который занимается решением беженской участи – от 4 до 6 месяцев.

В префектуре, в этом столпотворении народов и смешении языков, до меня, наконец, дошло, в какое же дело я ввязалась, или, точнее, меня ввязала судьба. Столько страсти на лицах людей, добравшихся сюда на всех известных видах транспортных средств, включая самодельные плоты: из Африки, например, через море! Для всех этих людей в сером кусочке картона, временном удостоверении личности, которое они получают в префектуре заключены все надежды и мечты о нормальной жизни для себя и своих детей. И мы с Митей в этой толпе…

Митя меня насмешил в префектуре: в огромных очередях подрались две чернокожие женщины: одна обозвала вторую проституткой. Драка была жестокая: покуда прибежали полицейские, пролилась кровь из разбитых носов и расцарапанных лиц. Клочки кудрявых жёстких волос потом пришёл подмести с пола уборщик. Мой притихший сын мне сказал: «Я так пожалел эту тётю, которую побили!» Я машинально задала ему глупый вопрос: «Ну и как же ты пожалел её?» Митя ответил: «Я закрыл глаза и сказал: «Боже мой!»

Уже десять дней как мы живём во Франции, и нас пока ещё не определили ни в одно общежитие для беженцев. Мест нет. Как бы то ни было, всё-таки здесь мы в большей безопасности, чем в Москве. Это успокаивает меня.

Спасибо, Мария, ещё раз за всё, что вы сделали для нас, этого я никогда не смогу забыть.»

* * *

Анна написала это письмо вечером. К тому времени они жили с Митей в ночлежной гостинице, в которую запускали только на ночь. Это была уже вторая их ночлежка во Франции. Она была получше первой хотя бы потому, что им выделяли здесь отдельную комнату. А другие спали и в коридорах, на двухэтажных кроватях. Мест на всех не хватало: в Лион пришли морозы. Иногда ночью полицейские патрули доставляли сюда бомжей, подобранных на улицах. И тогда, ещё не умерив своих хриплых голосов с мороза, бомжи будили спящих, споря то с полицейскими, то с дежурным.

Однажды ночью Анна проснулась от леденящего душу крика. Так мог кричать только смертельно раненый человек. Выглянув в коридор, она увидела сцену: новопривезённый бомж орал и бился, не желая залезать на второй ярус кровати. Митя от этих воплей не проснулся.

Для пропитания им выдали талоны в бомжовскую столовую. Их места за столом оказались рядом с огромного роста албанцем, у которого все зубы были железные. Митя, как завороженный смотрел на эти клацающие железные челюсти, перемалывающие пищу, и отказывался есть.

Они должны были целыми днями находиться вне ночлежки, хоть на улице, и лишь под вечер их вместе с другими замёрзшими людьми, толпящимися у входа, запускали в ночлежную гостиницу. Чтоб не мёрзнуть, Анна вела сына в огромный торговый центр, расположенный неподалеку от гостиницы. В этом центре можно было гулять целыми днями. Многоэтажное здание с фонтанами, бутиками, зимним садом под стеклянной крышей сверкало разноцветной рекламой, гремело музыкой, завлекая посетителей.

Открывался центр в 9 утра, и Анна покупала себе и Мите горячий шоколад в автомате. Потом они шли смотреть игрушки в огромный бутик, заставленный автомобилями, куклами, плюшевыми собаками и обезьянами в человеческий рост, но после истерики, которую Митя устроил у огромной оранжевой медведицы с медвежатами, отказываясь уходить без этого роскошного зверя, Анна огибала опасное пространство, не желая травмировать сына вынужденной аскезой.

После прогулки они шли в Макдональдс, где Митя быстро съедал гамбургер и бежал к детям в огороженное сеткой пространство для игр, до пота лазая по верёвочным лестницам или бросаясь с верхних ярусов вниз – на мягкие поролоновые матрасы. Анна пила кофе и пыталась размышлять о том, что же с ними будет дальше. Эти попытки заглянуть в будущее были напрасны: даже завтрашний день был глух и нем. У неё, умевшей слушать будущее, отказала способность принимать и понимать знаки. Понятие «Чужбина», оказывается, имело не только географический смысл… Анна начинала думать, что здесь действуют иные законы тонкого мира. Во всяком случае, чужбина говорила с ней на чужом языке.

Анна, засматриваясь на играющих детей, забывала обо всём, с любопытством иностранки наблюдая за французами, их жестами, их отношениями. Вот многодетная мама притащила сюда целую семейку – 3 детей: живые, подвижные, не капризные. Оставив младших детей под присмотром старшего брата – мальчика лет 10, женщина – сухая с усталым, морщинистым лицом, уходит делать покупки. Мальчики, увлечённые игрой, не обращают внимания на её исчезновение.

Вот бабушка привела внучку – грациозную пятилетнюю девочку с задумчивым серьёзным взглядом. Ухоженная пожилая дама достала книжку и читает, девочка медленно, с остановками, направляется туда, где играют дети. По дороге она неожиданно получает крепкого тумака от толстого мальчишки-араба, но не плачет и не бежит к бабушке, а удивлённо рассматривает мальчишку, который показывает ей язык и опять толкает её. Девочка падает, зачитавшаяся бабушка отрывается от книжки и видит всю картину. Но не бежит к внучке на помощь, а внимательно смотрит на неё и на её обидчика, стараясь понять, что же внучка будет делать. Девочка хотела было расплакаться, но всё-таки встаёт и упрямо продолжает свой путь к играм. Когда её преследователь хочет ударить её в третий раз, она останавливается и кричит на него что есть сил. Мальчишка отступает, а её бабушка, пряча улыбку, возвращается к прерванному чтению.

Эта французская бабушка дала урок борьбы за выживание своей внучке. Наша русская бабушка давно бы прибежала и вмешалась – жалость победила бы всякие рассуждения о том, что детям нужно давать возможность самим бороться за своё счастье. «У французов более холодная голова? Или у наших более горячее, нетерпеливое сердце?» – размышляла Анна не спеша – времени у неё теперь было вдоволь.

* * *

Утром пятого ночлега Митя заболел. На рассвете, почувствовав беспокойный сон cына, Анна прикоснулась к нему и её рука ощутила сухую страшную горячность его кожи. Еле дождавшись семи часов утра – времени появления администрации, она бросилась в кабинет заведующего и вымолила разрешение остаться с ребёнком на день в ночлежке. Хорошенько укрыв забывшегося беспокойным сном Митю, она побежала за лекарствами. В аптеке продавщица никак не могла или просто не желала понять её английского: высокомерно отодвинувшись, она рассеянно выслушала сбивчивые объяснения Анны. Эмоциональные клиенты, да ещё не говорящие по-французски, вызывают у местных лишь желание отодвинуться подальше. Зазвонил телефон и мадам вступила в долгую любезную беседу… Анна, не выдержав, вышла на улицу. Только через час поисков, на витрине невзрачной аптеки она заметила знакомый «эфералган»…

Митю рвало. Он побледнел и отказывался от еды. Анна пошла к директору и со слезами, которые неожиданно полились из её глаз градом, попросила вызвать врача. Когда пришёл врач, Митя спал. Мужчина, бросив быстрый взгляд вокруг, отметив старые одеяла, и обшарпанную мебель ночлежного заведения, с сочувствием посмотрел на Анну. Он попросил разбудить ребёнка и, осмотрев бледного осунувшегося мальчика, поставил диагноз – острая ангина.

– Вы давно здесь живёте? – спросил он по-английски у Анны.

– Почти неделю. Нас обещают перевести в общежитие для беженцев.

– Не думаю, что там будет намного лучше, – смягчил улыбкой своё пророчество врач.

Анна, видя всю грязь и убожество окружающей их обстановки, запретила себе быть брезгливой. Однажды утром, проснувшись рядом с Митей, увидела, что он спит с открытым ртом, и при этом его губ касается край грязного одеяла: простыня, защищающая от прикосновения к этому липкому от грязи шерстяному одеялу, под которым спали бомжи, проститутки и алкоголики, сползла. Анна просто поправила простыню, запретив себе содрогаться от омерзения. Брезгливость в её положении была роскошью, она могла, как мощный динамик из старой батарейки, высосать остатки энергии и лишить её так нужного сейчас чувства внутренней правоты.

Она вспомнила, как муж учил её чувствовать прикосновение к разным поверхностям: ткани, металла, камня. Олег говорил, что нужно учиться видеть руками. Они гуляли в тот день по лесу, недалеко от дачи его отца на берегу Рижского залива. Высокие сосны, синее небо, безмятежность целого лета впереди и, как тогда казалось, – целой жизни – всё было напоено солнцем, его любованием, смехом, счастьем, рождением Мити.

Олег заставлял её прикладывать руки к шершавым стволам сосен, они казались ей кожей замеревших рептилий, давал ей потрогать большой и прохладный зелёный лист, в конце концов подал ей свой янтарный мундштук.

– Вот янтарь. Это просто кусок солнца, энергетика сумасшедшая. Прикоснись к нему с закрытыми глазами. Чувствуешь?

– Нет, просто гладкая поверхность.

– А я чувствую – медовуха в камне! Сладость на кончиках пальцев!

Тогда ей не удавалось видеть руками, а теперь она и не хотела ничего замечать вокруг себя. Иначе ей пришлось бы невыносимо среди запахов и прикосновений к пропитанным чужим потом шерстяным одеялам в ночлежке…

Из дневника Анны

«Сегодня утром я была в Форуме Рефьюджи^4 – можно перевести как Форум Беженцев – организации, которая занимается устройством мигрантов. Пошла туда с ослабевшим после болезни Митей, не могла оставить его одного в ночлежке. Шли мы очень долго – уже две недели в Лионе забастовка общественного транспорта – не работают ни автобусы, ни метро. В конце концов Митя устал и запросился на руки. Я взяла такси, сунула под нос таксисту бумажку с адресом и минут через пятнадцать мы доехали до окраины, где в старом кирпичном здании располагается Форум беженцев. (Таксист взял с меня 100 франков. Когда возвращались обратно, я поняла, что от того места, где он нас посадил и до того, где высадил, не больше километра. Оказывается, лионские таксисты ничем не отличаются от своих московских коллег).

Форум рефьюджи был осаждён толпами людей, добивающихся общежития. Большинство из них – с маленькими детьми. Послушав разговоров в толпе, я поняла, что шансы наши переселиться из ночлежки в общежитие равны нулю – почти все беженцы ждут жилья несколько месяцев, приходя отмечаться сюда, в Форум, раз в неделю.

И самое главное в сегодняшнем дне: мне дают общежитие. Послезавтра мы переселяемся! Девушка, которая приняла нас, сказала, чтобы мы никому из беженцев об этом не рассказывали.. А нам – как сказала девушка – в порядке исключения дают быстро. Потому что у меня есть все документы. И потому что я мать-одиночка с маленьким ребёнком.

Я встретила там Зину с сыном – наших знакомых по вокзальной ночлежке: им общежития не дали. Она плакала, хотя вначале пришла очень энергичная, тискала сына, приговаривая: «Ты мамина радость, мамино счастье!» Мальчик улыбался ямочками на толстых щеках, и картина их счастья заставляла улыбаться пробегавших мимо сотрудников Форума. Зине посоветовали уезжать в Париж и поискать жильё в столице. А я знаю, что в Париже ситуация с беженцами ещё сложнее…

Нам тоже ведь вначале отказали – сказали, что нет мест. Но когда я выходила из кабинета, попросили подождать в коридоре. Я вышла спокойная: я почему то была уверена, что нам общежитие дадут. А Митя, услышав, что мест нет, упал на пол и закричал:

– А-а-а-а-а-а-а!

Он испугался сильнее, чем я. Наверное, вся эта атмосфера с ждущими, плачущими людьми на него подействовала. Бедный мой ребёнок! Скоро новый год! 2000! Каким он будет для нас?»

_________________________________

1 Кантон Ури (нем. Uri) – немецкоязычный кантон в центральной части Швейцарии.

2 Безансон (фр. Besançon) – город на востоке Франции в 60 км от границы со Швейцарией. Стендаль поместил в Безансоне часть действия романа «Красное и чёрное».

3 OFPRA – французское бюро помощи беженцам и апатридам (www.ofpra.gouv.fr).

4 Forum Réfugiés – некоммерческая ассоциация по приёму беженцев во Франции (www.forumrefugies.org).

Май 1998 года

Рига, Латвия

Дом Печати^1 в Риге расположен на острове Кипсала^2. 20-этажное здание из стекла и бетона застыло на берегу Даугавы уродливым серым айсбергом. Советские архитекторы 70-х годов, кажется, пытались сделать что-то очень современное, позабыв о вечности. И как это всегда бывает, из-за зацепки за сиюминутность, здание очень быстро вышло из моды и стало неуклюжим памятником соцреализму. Из окон Дома Печати видны – за рекой – острые крыши Старой Риги – картонные декорации к спектаклю, который никогда не надоедает. Потому что в тех разноцветных домах с кривыми стенами ручной кладки ещё играет средневековая человеческая жизнь, не придушенная даже строгими архитектурными регламентами Тевтонского Ордена^3.

Бар на первом этаже Дома Печати в конце огромного стеклянного вестибюля всегда заполнен посетителями. Сильный аромат свежемолотого кофе и свежеиспечённых булочек приманивает журналистов, просителей, ходоков по редакциям, деловых людей. В баре уютно, а рядом, за стеклянными стенами, суета сует, журналистика как иллюзия сотворения мира: «нет новости – нет события».

Анна спустилась выпить кофе. Она подсела к столику, где известный журналист из Юрмалы Александр Трейч беседовал с Синтией Ладогиней – редакторшей нового гламурного журнала на латышском языке. Только что вышла вторая книга Трейча и он раскрыл на столике сигнальный экземпляр перед 35-летней блондинкой Синтией.

Все постоянные посетители кафе – журналисты, работающие в этом Доме Печати, играли в игру, незнакомую новеньким или посетителям. Эта игра называлась: «Посмотрите, с кем я сижу». Негласные правила этой игры оттачивались годами и любой журналист, известный своими демократичными статьями, был всё-таки вовлечён в её странно несерьёзный процесс: маститый редактор мог сесть за стол только с коллегой из той же весовой категории – известным журналистом или редактором из другого издания.

Эта табель о рангах имела исключения. Допускалось быть за одним столиком с молоденькой практиканткой или красивой коллегой женского полу, что могло навести на мысль о неких романтических отношениях, льстившую мужскому самолюбию прославленных журналистов или редакторов.

Анна тоже, сопротивляясь вначале, всё-таки приняла правила этой игры и всегда автоматически анализировала компанию людей, с которыми могла выпить кофе, не уронив в глазах окружения своего престижного положения красивой светской женщины, жены известного художника, знаменитой журналистки.

Для точного выбора оставалось не так много времени – ровно столько секунд, сколько их требовалось на путь от входной двери до столика. Нужно было ещё не ошибиться в полумраке цветных галогеновых светильников!

Синтия, кажется, была не слишком рада – всё своё внимание Трейч переключил на Анну, описывая теперь уже для неё все те многочисленные трудности, поджидавшие его новую книгу в типографии.

Секретарша из какой-то редакции прошла мимо, демонстрируя новые джинсы в обтяжку. У девушки были коротковаты ноги, она, по-видимому, это знала, надев сапоги на высоких каблуках.

– Ух ты! – покрутил ус Трейч, провожая девушку блеснувшим взглядом. – Это из вашей редакции?

– Что ЭТО? – подчёркнуто не поняла Анна.

– Красавица эта.

Анна полистала его книгу и наугад прочитала оттуда:

– «И что ещё оставалось делать ему? Лишь продолжать стынуть на этом ветру измен, согреваемому теплом своей запоздалой любви…»

– О! Как вы красиво это написали! – воскликнула Синтия.

– И как некрасиво он говорит о девушках!

– А как же Пушкин, – встал в позу известный журналист. – Прошла любовь, явилась муза, и прояснился тёмный ум, свободен, вновь ищу союза и так далее.

– Пушкин не называл женщин ЭТО, – парировала Анна. В этих кофейных спорах – она это точно знала – важен не смысл, а тон. Можно сказать любую глупость, но самоуверенно небрежным тоном.

– В книгах не называл, а в гусарском кругу и похуже у него с языка слетало, – так же небрежно отозвался Трейч.

На них уже начали оглядываться, кофе сегодня получался занятный, с живой дискуссией, что вызывало интерес у соседних столиков.

Оглянувшись на шум и увидев Анну, Елена Власова – редакторша приложения «Синема», подсела к ним.

– Ты уже читала журнал «Пипл»?

– А почему я должна его читать? – Анна не любила Власову за вкрадчивость манер.

– Как? Ты не знала, что там опубликовали рейтинг самых талантливых восточноевропейских художников? И про Олега тоже написали.

Анна сделала преувеличенно удивлённое лицо, а Трейч поспешил сказать:

– Я был на последнем вернисаже твоего мужа – это было что-то потрясающее.

Власова не осталась в стороне:

– Да, на творчестве её мужа уже сделали себе имя несколько европейских искусствоведов.

– В «Пипл» написано, что крупные европейские галереи стоят в очередь за его работами. И про тебя там тоже есть, – с заметной завистью сказала Елена Власова. – Все женщины в его работах похожи на его жену – Анну.

– Ну, дай, пожалуйста мне, я хочу прочитать сама, – сказала Анна, и Власова протянула ей разноцветный блестящий журнал.

– Прочти вслух! – попросил Трейч, и Анна с некоторой долей иронии прочитала:

– Культовый художник Олег Бревис.

«В его гардеробе царит брэнд Sisley – удобный, практичный исключительно из натуральных тканей. Обожает охотничий стиль без намёка на орнамент, хотя к самой охоте как истинный пацифист равнодушен. При выборе одежды доверяет собственному вкусу – предпочитает неделями мысленно подбирать гардероб, после чего решительно покупает всю коллекцию сразу. В мужских пристрастиях не оригинален – любит дорогой табак, spiritus и женщин. Женщинами любуется, используя своё положение художника, всю жизнь лепит собирательный образ самой прекрасной дамы, черты которой всё чаще, если судить по его последней выставке в Вене, находит в своей жене – русской красавице Анне. Замечен в приготовлении изысканно простых блюд из дичи и баранины.»

– А где вы обычно ужинаете? – спросил Трейч, я тоже обожаю дичь…

Анна не успела ответить.

– Анна, тебя ответсек^4 ищет – там что-то срочное, поднимись, пожалуйста в редакцию, – подбежала к их столику Света – секретарша Аниного шефа.

Анна поднялась наверх, суховато выслушала новое задание – разобраться с какой-то инсулиновой проблемой. Ответсек дал ей номер телефона и адрес, по которому её уже ждали. Анна не собиралась сегодня уже отлучаться из редакции, вечером они с Олегом ужинают в Юрмале вместе с его другом, но ответсек сказал, что это задание – вопрос человеческой жизни и смерти.

* * *

В Старой Риге она быстро нашла нужную улицу и дом, но не могла найти место для парковки. Наконец, кое-как пристроив машину, она направилась по нужному адресу.

В трёхэтажном доме XVI века, который был поделён на квартирки при советской власти, на втором этаже ей открыли дверь, – и на площадку вырвался запах лекарств – корвалола, валерьянки.

В дверях стояла заплаканная полная женщина.

– Я из редакции, Анна Журавлёва. Это же вы звонили нам?

– Да, это я звонила. Меня зовут Демидова Нина Павловна.

– Очень приятно.

Женщина осмотрела Анну с ног до головы – всё в журналистке: косметика, волосы, дорогая куртка из неведомой кожи, туфли и сумка – выдавало человека из другого круга.

«Богатые люди нас не поймут», – подумала, поджав губы, женщина.

Анна осмотрела квартиру – старые но хорошо сохранившиеся обои, полированная стенка, литовский телевизор, тахта под пледом местного рижского производства – какая-то советская тоска и безысходность во всём этом. Да ещё хозяйка так зажалась. Если бы это посещение у неё было запланировано, оделась бы попроще. Редактор однажды во время планёрки сказал, не обращаясь ни к кому:

– Когда собираетесь на интервью, не разряжайтесь, понимаешь, эт само, как на бал. У многих людей сейчас такая суровая жизнь, а тут вы со своими бриллиантами, понимаешь… (их редактор был косноязычен).

Все поняли что он имеет в виду её – Анну Журавлёву, которой не хватало времени с утра выбрать стиль.

Между ней и хозяйкой моментально пробежал холодок.

Анна достала фотоаппарат из сумки.

– А что вы хотите фотографировать? – сдержанно спросила Демидова.

– Ну, сейчас посмотрим, что – столик с лекарствами, пустой шприц, вашего мужа – нужно иллюстрировать такие вещи.

– Вы лучше заведующую аптеки сфотографируйте, – попросила женщина. – Эту фашистку, перед которой мы на коленях вчера стояли, просили нам продать инсулин хоть за доллары.

– Вообще-то инсулин бесплатно должны давать?

– Бесплатно всегда давали. При советской власти.

– А почему она вам отказала? Он вообще у них есть в аптеках? Мы писали недавно, что запасы инсулина в рижских аптеках ограничены.

– Она сказала, что инсулин есть, но из-за дефицита его теперь будут выдавать только гражданам Латвии.

– А те диабетики, которые русские, пусть…

– Да, пусть загибаются – вчера так почти она и сказала нам.

Анна сфотографировала со спины её мужа – полного пожилого человека, дремавшего после обеда в спальне на разобранной двухспальной кровати. Столик возле его кровати с пузырьками и коробками лекарств. Люстра в спальне была похожа на люстру в маминой квартире и это как-то смягчило внутренне закрывшуюся вначале Анну.

Нина Павловна тоже, почувствовав эту перемену, разговорилась, шелестя документами, справками, доказывающими долгую историю отношений её мужа и диабета. Она не сомневалась, что на этот раз – при журналистке – директор аптеки не откажет.

«У людей ещё жива вера во всесильность прессы», – подумала Анна. У неё самой уже такой веры не было.

– Пойдёмте. Пока ваш муж отдыхает, попробуем добиться вместе.

В аптеке была очередь. Анна показала удостоверение «Пресса» продавщице и прошла за стойку в кабинет заведующей. Демидова осталась в зале.

Заведующая сразу начала объяснять что-то на латышском, которого Анна не знала – не успела выучить, 4 года назад приехав в Ригу из Москвы.

– Я не говорю по-латышски, – извинилась Анна, но её собеседница не собиралась переходить на русский. Анна, как всегда в таких случаях, перешла на английский, что вызвало бурю возмущения на лице у стареющей сухопарой женщины.

– Я у себя дома! – на прекрасном русском, почти без латышского акцента, произнесла она.

– Но английский – язык международный, – ответила Анна и не давая ей опомниться сразу спросила на русском:

– Вчера в вашей аптеке отказали в выдаче инсулина человеку, который не может жить без инсулиновых инъекций. Как это вообще возможно?

– В нашей аптеке запас инсулина подходит к концу. Раньше он поступал к нам из Москвы, сейчас этот канал уже не функционирует, а для того, чтобы сделать закупки инсулина в Европе, нужна валюта, которой, как вы понимаете, у нас нет. Поэтому по постановлению Рижской мэрии инсулин выдаётся только гражданам Латвии при предъявлении справки от врача.

– А русские диабетики что должны делать? Вы же знаете, что почти всем русским жителям Латвии гражданство до сих пор не дали. Значит, это можно назвать так: «Медицина на службе у национализма». Русские диабетики будут умирать в своих постелях? Что им делать, госпожа заведующая? Как можно отказать человеку в праве на жизнь?

Заведующая под напором этих вопросов сжалась, но уступать не собиралась.

– Если мы не можем обеспечить инсулином всех, то поможем в первую очередь гражданам своей страны. Так не было, пока инсулина хватало. Но сейчас у нас его и правда нет. У меня на складе осталось 3 коробки – это на 30 человек. А у нас каждый день по 10 человек приходит за этим лекарством.

– Я сейчас была в квартире у Демидова, которому вы отказали вчера в инсулине – он уже слёг. Если вы не продадите ему инсулин, он умрёт. Может быть, сегодня. Немедленно выдайте для него хоть немного инсулина, чтоб не случилось трагедии, а мы в это время что-то должны придумать.

– Это кто, ваш родственник? – заколебалась заведующая.

– Да! – соврала Анна.

– Хорошо, один раз в исключительном порядке.

Анна пошла за Демидовой, которая трясущимися руками, но сохраняя достоинство, полезла за рецептом в кошелёк.

Получив инсулин и выйдя из аптеки, Демидова выглядела уставшей и вовсе не радостной:

– Это Жене на неделю хватит. А потом что? Не можем же мы за каждой упаковкой в редакцию звонить.

– У вас есть родственники в России? Нужно просить их выслать с поездом, – предложила выход Анна.

– Я уже позвонила сестре в Ленинград, она обещала прислать.

– Пусть пришлёт побольше. А сейчас хоть на неделю ему хватит. Мы тоже об этой проблеме дадим материал. Может возьмём под контроль редакции.

– Да, спасибо, большое вам спасибо! Я сейчас иду делать инъекцию – он уже пропустил одну.

Анна решила не возвращаться в редакцию – вечером там уже никаких дел у неё не было. Она поехала в салон к Расме, чтоб сделать свежее лицо на вечер. Расмочка – так ласково звали клиентки добродушную миниатюрную косметологиню, славившуюся на всю Ригу и Юрмалу своими гуттаперчевыми руками, уложила её на белоснежную кушетку под холодный пар, ароматизированный неведомыми травами. Слегка почистив лицо и освежив его 2 масками – зелёной и белой, Расма сделала Анне свой знаменитый массаж, после которого всем, кто хоть раз его заказал, хотелось летать. Массируя лицо, плечи, шею, Расма отдавала своим клиенткам столько тепла и умения, так старалась над каждым сантиметром, что после этого массажа кожа светилась.

Затем Расма, как фокусник, сказала: «Сейчас!» – и вынесла свой чудо-крем, который как крем Маргариты из Мастера творил такие вещи, – кожа начинала матово светиться и даже самые мелкие морщинки под глазами исчезали.

Анна, отдохнувшая и посвежевшая, с изысканным макияжем, наложенным на её отполированную процедурами кожу, была настолько хороша, что даже Расма загляделась на дела рук своих, невольно улыбаясь своей клиентке, избалованной жизнью, молодой, красивой женщине – жене богатого человека. Завидовать Анне было невозможно – можно было только любить её – небожительницу, незнакомую ещё с трудностями и бедностью, из которых всю жизнь пришлось выбиваться ей – Расме.

Приехав в молодости из маленького городка в Ригу, Расма работала по санаториям на Юрмальском побережье, едва вытягивая двоих детей после развода с пьяницей-мужем. После перестройки, работая в шикарном салоне, Расма, экономя каждую копейку, три года копила денег на свой маленький салон, но так и не накопила. Пришлось брать кредит и заложить квартиру, чтобы купить помещение и оборудование. В этот салон, расположенный на маленькой зелёной улочке в не самом центре Риги, приходили её личные клиентки, для которых она делала на заказ кремы и составляла программу детоксикации – этот курс она недавно прошла в Швеции. Постепенно Расма перестала сама работать массажисткой, набрав молодых косметичек. Но для некоторых клиенток она всегда делала исключение. С Анной Расма всегда работала лично. Потому что, когда в первый раз она не набрала денег, чтобы выплатить банку нужную сумму, именно Анна и ещё две другие клиентки одолжили ей деньги. Все эти дамы были русские, ни одна латышская клиентка не одолжила Расме ни копейки, хотя в те дни все видели, что Расма ходит, как в воду опущенная, мучимая воображаемыми ужасами выселения из своей небольшой квартирки в Задвинье^5.

Анна всегда каким то точным наитием выбирала себе парикмахершу или косметичку, предпочитая талантливого и увлечённого мастера-одиночку имперсональному обслуживанию в крупных фирменных залах, поражающих завитринной роскошью обстановки и аппаратов. Расма была тот самый тип мастера-одиночки, добивающегося совершенства постоянным трудом. Поэтому Анна и поддержала её салон в самые трудные времена. И никогда не пожалела об этом, – Расма платила ей материнским уходом, замечая и ликвидируя любую проблему вовремя: сухость ли кожи в морозное время, усталость век ли от постоянной работы за компьютером.

– Как поживает ваш муж? – спросила Расмочка на прощанье. – Мой сын видел его по телевизору недавно.

– Как всегда, – сидит в своей мастерской, – ответила Анна, набирая номер няньки своего двухлетнего сына.

– Иветта, как дела?

– Мы сейчас гуляем, скоро вернёмся домой, Митя сегодня целый день капризничает немного.

– Я сейчас приеду, – ответила Анна. Она видела сына утром, ей хотелось его поцеловать на ночь.

Приехав минут через 10 домой, она застала его уже спящим. Няня – немолодая женщина, нанятая Анной по рекомендации, сидела рядом в кресле и читала женский журнал при свете ночника.

– Только что уснул, – прошептала Иветта.

Анна любовалась на маленькие ручки, полуоткрытый рот сына, которому недавно исполнилось два года, принюхивалась к сладкому запаху своего детёныша и не удержавшись, погладила его по тёплой спинке.

Митя от её прикосновения разулыбался во сне, узнав материнское прикосновение.

* * *

Вечеринка с однокурсником Олега по Академии Художеств^6 в Питере Володей Поповым и его женой Мариной была назначена на 20 часов вечера. Анна опаздывала, но так как не она была главным действующим лицом этой встречи, она не спешила особо, наслаждаясь не быстрой ездой с открытым окном по лесной Юрмальской дороге, вдыхая запахи пряной сосновой смолки, настоявшейся тёплым, но дождливым днём. Асфальтовое шоссе с вековыми огромными соснами – почётным караулом по краям – блестело под мелким дождём. Анна, взвешенная в этой нирване, вдруг подумала, что скоро всё это кончится. Просто кончится всё хорошее в её жизни…

Она испугалась этой мысли, неожиданно приплывшей в её сознание невесть откуда, прогнала её, но лёгкий осадок страха всё же остался, подтачивая её детскую нераненность и безоглядность в жизни – все качества, которые делали её счастливой. Через некоторое время, оглядываясь в прошлое, Анна знала, что именно с того вечера из неё начало уходить то, что было у героев её любимого писателя Германа Гессе: какое-то «наперекор», какое-то презрение к смерти, какая-то рыцарственность, какой-то отзвук сверхчеловеческого смеха, бессмертной весёлости…

* * *

Когда Анна приехала в клуб, все трое – Олег, его друг Володя Попов с женой Мариной, прилетевшие вчера из Парижа, уже сидели в отдельном кабинете, потягивая аперитив. Володя – высокий, с открытой улыбкой, за которой стояла уверенность в своей жизни, был одет очень просто для такого места: мятые серые брюки и сине-серый пуловер. Но он, по-видимому, не смущался особо, вольготно расположившись в кресле на террасе с бокалом в руке. Володя Попов постоянно жил в Париже, лишь наездами бывая в России. Его работы висели в крупных галереях мира, но при этом Володя оставался симпатичным простым парнем, умудрившись не потерять друзей при своей сногсшибательной карьере мировой знаменитости.

Марина – его жена или подруга – эта молодая женщина была бы совершенно неприметна, если бы не какая-то нерусская угловатая грациозность в движениях и красивая, немного сделанная, как показалось вначале Анне, улыбка. Невысокая Марина была одета с недоступным пока пониманию Анны французским шиком: на голове у неё был маленький пёстрый беретик а-ля 30-е годы, маленькое чёрное платье украшала простая «бабушкина» брошь.

На их фоне Олег со своей любовью к элегантности и Анна, помнившая, что идёт на встречу с людьми, приехавшими из Парижа, были одеты чересчур по-вечернему. На нём был чёрный костюм и серая рубашка. Анна надела вечернее платье из Италии, купленное в Милане в бутике Валентино^7 – коричневый шёлк и чёрные кружева. К платью ещё полагались длинные перчатки, но Анна забыла их дома и теперь была рада этому: перчатки были бы уж лишними в такой демократичной, как оказалось, обстановке.

Терраса этого кабинета выходила на закрытый садик с бассейном и плещущимися в нём золотыми рыбками. Анна с Мариной по деревянному настилу приблизились к барьеру и некоторое время постояли там, рассматривая игру рыб в подсвеченной воде.

– Можно загадать желание, – тихо сказала Марина.

Марина говорила с сильным акцентом: родилась и выросла она во Франции, в семье русской эмигрантки и француза.

– Давай загадаем, – предложила Анна.

– Я уже загадала, – засмеялась Марина.

– А я ещё нет. Не могу выбрать самое важное.

Вспомнив про напугавшую её в дороге мысль, Анна закрыла глаза и обращаясь ко всем золотым рыбкам, тихо плещущимся в цветной воде, попросила:

– Пусть ничего не меняется. Пусть всё остаётся, как есть, в моей жизни.

Олег позвал их:

– Дамы, возвращайтесь за стол – уже принесли закуски. Мы голодные!

Пока вышколенные, высокие, все как на подбор блондины, официанты расставляли закуски и разливали вино, мужчины всё не могли закончить тему, которая заводила их сильнее всего:

– Есть такой популярный художник Марк Костаби^8, – пробуя салат, рассказывал Володя. – Он американец эстонского происхождения. Так он гордится тем, что к картинам вообще не прикасается: просто командует, иногда даже по телефону. У него несколько мастерских, он говорит, что нужно сделать, какие должны быть идеи. В Москве группа художников-«негров» выполняла его заказ, а он потом приехал и подписал картину. Этот человек считает, что самое главное для картины – идея. На этом он выстроил целую фабрику, целый мир Костаби. Печатаются громадные монографии, он продаётся на крупнейших аукционах.

Олег пожал плечами:

– А с другой стороны, на сегодняшний день так легко создавать «шедевры», что никакой «негр» уже не нужен. Берёте палку, заматываете её в грязный носок и несёте в галерею. Если вы попали в правильную галерею, понравились нужным людям, то через некоторое время будете ведущим скульптором Москвы и ваш бред будет продаваться за миллионы.

– А чем занимаетесь вы, Марина? – спросила Анна у скромно молчавшей гостьи из Франции.

– Я пишу книги об экологии. Представитель от партии зелёных^9 в мэрии 16 округа Парижа.

– Экология меня тоже очень интересует. Если бы мы разобрались уже с политическим устройством в маленькой, но гордой стране Латвии, я бы занялась этой темой.

– А что у вас с политикой? Вы же теперь живёте в независимой стране, – заинтересовался Володя.

– В которой русская диаспора – почти половина населения – не имеет никакого гражданства, – продолжила Анна. – Только унизительный штамп в советском паспорте: «Житель».

– А у вас есть гражданство?

– Нет, у нас тоже этот самый штамп. Но при этом картины Олега висят в национальном музее живописи и его имя уже увековечено в Энциклопедии латышской живописи.

– Да, – задумалась Марина. – На уровне культуры нет у человечества таких лимитов, как в политике.

– А как с этим делом в Литве и Эстонии? – удивлённо поднял брови Володя.

– В Литве – нулевой вариант: там дали гражданство всем русским, проживающим в Литве на момент принятия независимости. Кстати, Литва сегодня идёт лучше всех трёх прибалтийских республик с экономической точки зрения. А вот Эстония и Латвия считают русских «оккупантами» и дают гражданство только тем русским, чьи предки жили в Латвии до 41 года.

– Их обиды можно понять, – мягко сказал Марина, чтоб не обидеть разгорячившуюся Анну.

– Ну мы их прекрасно понимаем! – раскрасневшись лицом после бокала вина, громко доказывала Анна. – А они почему-то не хотят. И опять идёт насилие над судьбами людей, теперь уже русских людей! Какие же «оккупанты» эти русские рабочие, о которых я писала недавно статью! Приехав сюда по разнарядке в те времена, когда это была одна страна СССР, эти люди всю жизнь, по 25 лет проработали на рижских стройках и заводах, а сегодня их с семьями выселяют на улицу из старых бараков, в которых они прожили всю жизнь в ожидании квартир, но так и не дождавшись! Или…

Володя смотрел на Анну и думал о том, что он уже отвык от такой резкой эмоциональности русских женщин.

– Аня, хватит загружать! Это только я такой терпеливый, что могу слушать твои байки день и ночь! – рассмеялся Олег. – Я ей говорю, уходи ты из редакции, сиди дома, пиши книги, занимайся чем твоей душеньке угодно…

– Да ты же знаешь, я не смогу усидеть дома.

– Ну, а так я не могу от того, что моей жены никогда нет дома, что мой ребёнок видит целыми днями только толстое глупое лицо няньки, – Олег внутренне начинал горячиться, хоть старался говорить спокойно.

– Моя жена меня тоже загружает, – вступился за Анну Володя. – Говорит, что скоро конец света наступит.

– Вот пройдите по магазинам, – встрепенулась Марина, как боевая лошадь при звуках полковой трубы. Посмотрите, сколько вещей – синтетических, крашеных, невероятных расцветок продаётся в бутиках и супермаркетах. И женщины ходят, рассматривают, не покупают – каждая ищет чего-то особенного. Вкусы меняются, делаются изысканнее и тоньше, а производители травят воду и воздух, производя всё новые и новые окраски, ткани, чтобы угодить потребителям. Наступит однажды такой день, когда на Земле не останется ни одной капли свежей чистой воды!

– Господи! – взмолился Олег. – Да что же это такое! Собрались с друзьями посидеть спокойно это называется. Всё, Федя, дичь! – крикнул он метрдотелю, заглянувшему на шум из-за приоткрытой двери. И стараясь увлечь всех, он неподражаемо вкрадчивым тоном начал:

– Здесь повар работает из Канады – латыш канадский. Этот мужик всю жизнь собирает рецепты приготовления диких косуль или кабанов. Такие блюда, которые уже никто никогда не попробует! Древнейшие рецепты! Королевские или там викинговские. Косуля на вертеле!

– Я не буду кушать косулю, – сказала тихо Марина, но все её услышали и после паузы раздался взрыв смеха. Смеялись все: Олег, Анна, Володя и сама Марина – до слёз, до опустошения.

– Ой, я ведь не знал, когда в этом клубе ужин планировал, Володь, что твоя жена – зелёная, – вытирал слёзы Олег.

* * *

На другое утро Анна должна была поехать в редакцию, но она проспала планёрку. Кроме того, ещё ночью Олег всех пригласил на отцову дачу в лесах Гауйи^10. Его отец Вадим Бревис снимал кино в Германии и его дача стояла пустая.

– Я бы должна поехать всё-таки в редакцию, – вяло попыталась сопротивляться Анна за утренним кофе. Олег хмуро посмотрел на неё, – его вчерашнее веселье уступило место сонной хандре:

– Никуда ты не пойдёшь. Я вообще позвоню твоему редактору, что ты больше не работаешь в этой газетёнке.

– Ой, опять! Ты не уважаешь мою работу – я знаю, но хоть немного уважения к единственной нормальной русской газете могу я от тебя ждать! Я же не смогу сидеть дома! Для чего мне превращаться в тоскующую богатую дамочку, если я обожаю свою работу! Я даже запах редакции обожаю!

– Дерьмом пахнет ваша газетка! Жёлтым дерьмом!

Анна неожиданно для себя расплакалась:

– Ну каждый день одно и то же! Ой как мне это надоело!

– А ты сама виновата. Я тебе сто раз говорил: не люблю я энтузиасток. Они мне смешны.

– А чем они тебя, бедные, так рассмешили?

– Своей наивностью и бессодержательностью. Наивно веря, что могут своими судорогами изменить этот мир, они на самом деле не имеют ничего за душой. Убери от них подальше все проблемы внешнего мира, они просто умрут от скуки. Мне нравятся женщины, которые умеют наполнить собой пространство без слов.

– Ну и что ж ты не ищешь себе такую женщину!

Разгоравшийся скандал предотвратил телефонный звонок: Володя и Марина подъезжая к их дому, уточняли адрес.

Он приехали через несколько минут, за это время Анна успела подкрасить глаза, чтоб не было заметно покрасневших век, а Олег переоделся из халата в кожаные джинсы и ветровку, чтобы ехать за город. Погода совершенно испортилась: шёл дождь и мокрый ветер трепал деревья за окнами.

Пока гости входили в дом и рассматривали его, нянька привела Митю.

– Ой, какой мужик у вас растёт! – поздравил Володя, а Марина неумело погладила ребёнка по щеке. Трёхлетнему Мите не понравилось, он сурово посмотрел на гостей и потянулся к матери. Всем стало чуть неловко.

– Значит, презрев эту погоду, едем! Мы затопим камин и выпьем вина из отцовского погреба. Он со всего света навозил себе коллекционных вин, – с энтузиазмом сказал Олег. И Анне опять резанули ухо его непривычно бодрые нотки. У неё складывалось такое впечатление, что он как будто немного заискивал перед гостями: Володя уже стал мировой знаменитостью, а Олег пока только европейской…

Марина осматривала двухэтажный дом, в правом крыле которого располагалась гордость Анны: крытая терраса, оформленная в стиле испанского сада с чашами. Гостиная с настоящим камином с тяжёлой чугунной решёткой, витражами в окнах, давала ощущение средневекового замка. Кухня – длинный дубовый стол, стулья с высокими резными спинками, открытый очаг – была срисована Олегом в одной уютной траттории на юге Италии.

– Ничего себе! – удивлялся Володя.

– Какой смешанный и очень уютный стиль у вашего дома, – сказала Марина.

– Этот дом достался Олегу от бабушки. Просто повезло, что он оказался в таком месте. Сегодня Межа-парк^11 – престижный район, как Рублёвское шоссе в Москве. А в советские времена – Олег рассказывал – сюда только один трамвай ходил.

– А дом был очень обычный. Мы его перестроили. Олег сам всё нарисовал с архитектором: сделали террасу, сад, – вежливо объясняла Анна гостям. Она думала о том, что нужно бы позвонить в редакцию – предупредить хотя бы, что она не приедет сегодня.

– Извините, Марина, я вас оставлю на минутку, – Анна вышла в другую комнату.

– Здравствуй, Светочка, соедини меня пожалуйста с Александром Григорьевичем. Ну тогда с Гришиным. Серёжа, привет! Я не смогу сегодня быть в редакции – приехали наши друзья из Франции, мы везём их на дачу, прикрой меня, если что…

– Ань, ты бы хоть заранее позвонила – тебя тут ответсек искал – он даже звонил тебе, кажется!

– А что случилось?

– Умер один товарищ, к которому ты вчера ходила.

– Демидов!

– Да, да, Демидов…

– Всё, Серёж, пока!

Пока Анна лихорадочно искала номер телефона Демидовых, в дверях появился Олег:

– Ну, мы тебя вообще-то ждём-с!

– Одну минуту! Пожалуйста, одну минуту! – замахала она на мужа. Набрав номер и услышав чей-то приглушённый, тихий голос Анна положила трубку: почувствовала, что не может по телефону расспрашивать о том, что случилось и почему умер этот человек. Нужно было ехать туда самой.

– Олег, – тихо сказала она, – можете поехать без меня? Я вас догоню через полчаса. Мне очень нужно заехать по одному адресу.

– А хочешь, вообще не езди с нами? – разозлился муж.

– Понимаешь, я вчера помогала одному человеку, а сегодня он умер, – тихо продолжала Анна.

– Ну и что, причём ты-то? Может его машина сбила или он уже давно болел? Ты какая-то убогая энтузиастка, пионерка, блин! Меня уже тошнит от твоих дел. Или ты едешь сейчас с нами или вообще не приезжай. Мы после дачи поедем ужинать на корабле… там будут модели из Ригас Модес^12, я с радостью побуду свободным господином!

Все эти слова Олег выговаривал тихим голосом, чтоб его не услышали гости, отчего его угрозы приобретали особую зловещесть для его жены. И она сдалась:

– Хорошо, поедем все вместе на дачу. Всё равно я уже ничем не смогу помочь этой семье… Хотя могла бы помочь другим таким больным. Срочно написать про эту проблему…

– Ой, Ань, не бери на себя только роль парки, перерезающей нить жизни. Журналистика сегодня теряет свою роль правой руки партии и государства и становится просто развлекаловкой. Ничем ты уже никому не поможешь. Давай, вытри слёзы, я тебя люблю. Иначе уже давно бы перестал бы бороться с тобой.

* * *

Через год, уезжая из Риги, Анна вспоминала тот день на даче и ужин на корабле, когда Олег пригласил на танец красивую высокую девушку-латышку, супер-модель Ингу, чьё лицо смотрело почти с каждой обложки глянцевых журналов. Девушка была настолько хороша, что всем в её присутствии становилось немного грустно…

______________________________

1 Дом Печати в Риге – в настоящий момент здание пустует; на первом-втором этажах бывшего типографского корпуса располагаются магазины.

2 Остров Кипсала (до 1919 рус. Кипенгольм) – район Риги на одноимённом острове, площадью 1,975 км². В начале 2000-х годов в период бума на рынке недвижимости Латвии остров Кипсала позиционировался как рижский Манхэттен – место многоэтажной застройки.

3 Тевтонский Орден (лат. Ordo Teutonicus) – германский духовно-рыцарский орден, основанный в конце XII века. Под протекторатом Тевтонского Ордена Ливония находилась с 1492 по 1561 гг.

4 Ответсек – ответственный секретарь редакции; в СМИ относится к категории руководителей.

5 Задвинье (латыш. Pārdaugava) – общее наименование левобережья Даугавы (Западной Двины) в Риге.

6 Академия Художеств – сейчас Санкт-Петербургский государственный академический институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина. Ведёт свою историю от Императорской Академии Художеств. Основан в 1757 году.

7 Валентино – известный итальянский дизайнер одежды, основатель модного дома Valentino.

8 Марк Костаби – Калев Марк Костаби (род. 1960, Лос-Анджелес) американский художник эстонского происхождения.

9 Партия Зелёных – одна из целого ряда экологических французских политических партий.

10 Гауйя (или Гауя) – самый большой национальный парк в Латвии. Этот район иногда называют «Ливонской Швейцарией».

11 Межа-парк (латыш. Mežaparks) – правобережный микрорайон в Риге, расположен на берегу озера Кишэзерс.

12 «Ригас Модес» – одноимённый рижский Дом Моды и ателье. Во времена Советского Союза пользовался популярностью.

Через год. Май 1999 года

Рига, Латвия

В тот день вышло её интервью с Марисом Клявиньшем – главарём нацистских формирований латвийской молодёжи. На фото, помещённом редактором на первую полосу, нацисты маршировали в чёрных мундирах по Старой Риге, чёткостью строя и высокими ботинками мучительно напоминая фашистов времён второй мировой. Анна задавала вопросы о планах организации, о законности их вооружения, о преемственности программ наци, а молоденький краснеющий латыш Марис Клявиньш старался казаться воинственным и сдержанным, отводя глаза от её мини-юбки. Сегодня на планёрке разбирали этот материал и толстый и ироничный Женя Закерман – вечный оппонент Анны, впервые признал, что материал Журавлёвой сделан бесстрашно. Ей даже поаплодировали несколько человек.

Весь день Анна ходила именинницей, а после обеда в её кабинете раздался телефонный звонок, и она услышала красивый глубокий женский голос.

Латышский акцент был несильным, прибавляя шарма невидимой собеседнице:

– Я бы хотела поговорить с Анной Журавлёвой.

– Это я, добрый день.

Девушка сделала паузу:

– Это Инга Висконя. Понимаете, Анна, я должна вам объяснить одну вещь, которая может причинить вам боль.

– Говорите, – напряглась Анна.

– Я читаю ваши статьи, я думаю, что вы – сильная женщина, и для вас будет лучше узнать правду, даже если это тяжёлая правда.

– Ну, говорите же…

– Мы с Олегом уже давно любим друг друга. Между нами очень сильное притяжение: и физическое и интеллектуальное.

Девушка помолчала, ожидая ответа. Анна тоже молчала.

– Он мучается, потому что он никогда не бросит вас и сына. Но и меня тоже он не может оставить. Он уже пытался несколько раз меня бросить. И всегда возвращался. Я тоже хотела его бросить, потому что я устала так жить, собиралась уехать в США в одно крупное агентство, но я… я тоже не смогла.

«Вот и всё», – подумала Анна. Она давно чувствовала, что её муж изменился, и несколько раз пыталась пробить его закрытость сначала разговорами, затем слезами, криками. Но ничего не помогало. В их жизни что-то безвозвратно закончилось.

– Алло? Вы меня слышите? – забеспокоилась девушка в телефоне.

Анна бросила трубку.

Она зачем-то вышла из кабинета, прошлась по редакционному коридору, стрельнула папиросину у удивлённой уборщицы – вечно пьяной латгалки Аннушки, помяла протянутую ей «Приму», понюхала её и с отвращением выбросила. В таком виде её застала Власова, выглянувшая из своего кабинета и спросившая:

– Кофе пойдём пить?

– Нет, спасибо, Лен, я не хочу, – собравшись с последними силами и даже пытаясь изобразить улыбку, ответила Анна, глядя прямо в глаза Власовой. Та, что-то почуяв, долго смотрела ей вслед.

Затем вернулась в свой кабинет и закрылась в нём на ключ. На столе лежала бумажка – письмо, которое она получила утром с редакционной почтой: «Русская свинья Анна, возвращайся на Родину. Родина мать тебя зовёт!» Буквы были вырезанными из русских газет… Таких писем она получила уже сотню… Как и многие журналисты из русских газет в Латвии. И она уже перестала обращать на них внимание. А сейчас ей вдруг показалось, что буквы стали кривляться перед ней – злобные и холодные, приклеенные на бумагу чьей-то рукой. Анна уронила голову на это письмо и заплакала.

* * *

До глубокой ночи она сидела в своём кабинете, не зажигая света. У неё не было сил спуститься вниз, завести машину и поехать домой.

Больше всего не хотела вернуться домой и увидеть лицо Олега. Она слышала, как разошлись все сотрудники, как Аннушка гремела вёдрами, намывая пол в коридоре и в соседних кабинетах. Прислушиваясь к каждому звуку, она напрягалась при продвижении уборщицы к двери своего кабинета. Та прогремела ведром совсем рядом, дёрнула закрытую дверь, ругнулась, и ушла мыть туалеты вглубь коридора.

Анна сидела в кресле у стола и смотрела в окно. Через мост ездили автомобили, их шума не было слышно с 13-го этажа… За рекой красиво подсветились крыши и башенки Старой Риги. Полная луна зависла над шпилем Святого Якова – приторная декорация к мелодраме, в которой Анне досталась не вызывающая сочувствия даже у неё самой роль обманутой жены.

Телефон она отключила, чтоб никто и ничто не мешало ей вспоминать.

Они познакомились с Олегом в поезде Рига – Москва. Она уезжала домой после летней практики 4-го курса, он с другом ехал в Москву на выставку русских авангардистов начала XX века. Она ему не понравилась, он ей тоже, но когда она вернулась в Ригу на преддипломную практику через полгода, и позвонила ему чтоб сходить на выставку или в музей, он показался ей очень тонким, добрым, талантливым человеком. Она неожиданно влюбилась в него. Он тоже потерял голову недели через две после простых совместных гуляний по Старой Риге. Оба были амбициозны, красивы, артистичны, устраивали из своих свиданий настоящее шоу. Однажды в знаменитом ресторане Юрас Перле^1 они так танцевали на круглой авансцене в центре зала, подсвеченной снизу, что чуть не упали оба в зал – смеющиеся, влюблённые. Или однажды разыгрывали перфоманс: «Дайте мяса стране!» – когда под сыплющимся снегом Анна стояла в своём элегантном пальто от Славы Зайцева в итальянских сапогах на шпильках на центральной улице Юрмалы у витрины мясного магазина и с плачущей гримасой протягивала руки к тушам за стеклом, вызывая недоумение у прохожих, а особенно у мясника – толстого белобрысого латыша, пригрозившего в конце концов ей топориком для рубки этих же туш.

Гуляли под весенними рижскими метелями, смеялись, пили вино, ночевали в его мастерской – тогда это была двухэтажная квартира в старом деревянном доме на улице Гертрудес. Время тогда неслось свежими вихрями, как весенний ночной ветер за окном. Олег зажигал камин, наливал вино и пытался рисовать её, но потом спохватывался и клялся, что никогда не будет рисовать её, потому что все девушки, которых он рисовал, очень быстро ему надоедали.

Он не собирался жениться, она даже не задумывалась о замужестве, но когда практика закончилась и она уехала в Москву, оба затосковали так сильно и неожиданно, что оказалось, что жить друг без друга невозможно. Тоска была такой сильной, что Анна не могла дышать. Олег описывал похожие ощущения. Звонил каждый день, приезжал в Москву часто, говорил, что она заколдовала пространство вокруг него: ни одна девушка ему больше не нравится и ни одна из девушек к нему больше не приближается ближе, чем на метр.

Её мама говорила ей, что он ненадёжный человек – одно слово «художник», но Анна, всё понимая, не могла миновать этого брака.

Собирая дочь в Ригу, мать ей сказала: «Ты же как кролик перед удавом: всё понимаешь и всё равно лезешь к нему в пасть!»

* * *

Вытерев слёзы, Анна вспомнила про сына и затосковала по нему. Выйдя из редакции за полночь, когда уже не было ни одной машины на редакционной стоянке, она ощутила, что скоро уйдёт из этой редакции и уедет из этого города. Пространство вокруг Дома Печати стало для неё чужим.

Дома было тихо и сонно. Она пробралась в комнату сына и увидела, что он спит неукрытый – одеяло упало на пол. Укрыв его, услышала шаги. Олег заглянул в дверь и протянул сонно:

– А, это ты? Дома уже не ночуешь?

– Мне позвонила твоя модель, – Анна сказала бесцветно. Она смотрела на его широкие плечи, обтянутые майкой – не могла насмотреться. Ей хотелось подойти и прижаться головой к его плечу, но с внезапной болью осознала, что теперь это стало уже невозможным.

– Я знаю. Потом поговорим. Я всю ночь работал, а сейчас пошёл спать.

Анна глухо затосковала. (Она всё-таки, оказывается, втайне ждала от него какого-то опровержения…)

– Нет, ты мне ответь – мне нужно знать – я с ума сойду, если ты не ответишь – ЭТО ПРАВДА?

– Да ты сама понимаешь, что правда. Поэтому и не пришла сегодня ночью… Кстати, где и с кем ты спала?

– Какое тебе дело?

– Правда, уже никакого, – усмехнулся Олег.

От этих слов у Анны перехватило дыхание. Она только махнула рукой и вышла.

Выпив чаю на кухне, поняла что не уснёт. Ей захотелось пройти в его мастерскую, но дверь, которая вела туда из дома была заперта. Она нашла ключ и прошла через улицу, заметив, что газон пора стричь – вид у него был довольно неопрятный из-за травы, выросшей какими-то дикими пучками.

В мастерской, которая была похожа с виду на нефтяную цистерну – большая круглая студия со стеклянной крышей – было просторно и всегда прохладно. Все металлические детали Олег заказал покрасить автомобильной краской под мокрый асфальт, пол был выложен серой блестящей плиткой, камин – чёрными кирпичами, трубчатые перегородки – всё было задумано под русский авангард начала XX века. Олегу нравилось, Анне напоминало заводской цех.

Анна вошла в мастерскую. В центре стояла незаконченная работа Олега – холст, который он готовил к конкурсу для престижной европейской выставки. На почти иконном фоне – красный и золотой переплелись, ещё раз напоминая об изобилии жизненных радостей, была изображена дама червей. Дама сердца… Руки с заострёнными пальцами зависли на полотне, как в невесомости, а в лице, наоборот, был схвачен момент истины – какое-то очень особенное, тонкое выражение дерзких глаз. Тёмные волосы тонким покрывалом лежали по плечам. Не совсем правильный, чуть вздёрнутый нос придавал лицу нерациональную живость.

«Это она, Инга», – узнала Анна.

Только возле этой ещё незаконченной работы она поняла, что у Олега начался совсем другой период в жизни, который ознаменован появлением Инги. Дело даже не в том, что эта девушка была красива и изображена с любованием. Дело было в том, что у него здесь была совсем другая живопись. Новые краски, новые тона, новая рука. Это был другой художник, совсем не тот, которого она знала до этого. Эта манера, непохожая ни на одного из известных Анне живописцев, была игрой мудрости и вызова, дерзости и понимания, ссоры и примирения, в ней была гармония, которая притягивала и уже не отпускала от себя.

Анне вдруг мучительно захотелось сейчас же увидеть его прежние работы, – те, что хранились здесь же, в мастерской. Поднявшись на антресоли, она открыла дверь в то помещение, в котором Олег раньше хранил свои холсты, и вдруг, зажёгши свет, увидела никогда не стоявшую тут кровать, на которой спала, выпростав длинную тонкую руку из-под одеяла, девушка. Это была Инга, Анна узнала её, хотя лицо её было закрыто тёмными волосами. Анне было достаточно одного мгновенья, чтоб понять, что эта комнатка давно уже приспособлена под спальню: на маленьком столике валялась косметика, на спинке кровати и на стульях висела женская одежда. Под кроватью – женская обувь.

И этот невыносимый запах другой женщины, который пропитал собой уже всё это маленькое пространство.

Анна вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Она спустилась, побрела вон из мастерской, в тихом доме вошла в спальню Мити и опустилась на маленький диванчик. Оглушённая, не могла ни на чём сосредоточиться. И заснуть тоже не могла… Её взгляд застрял на детских часах, висевших на противоположной стене. Впившись взглядом в красного гнома, который молоточком отстукивал секунды, Анна была поражена: как она могла купить такую безвкусицу! Помидорная краснота колпака гнома, хитрая зловещесть в его глазу, методичные постукивания его отвратительного молоточка – всё это было гадко, всё добивало её. Она встала и сняла часы со стены, засунув их под диван.

Думая, что теперь заснёт без помех, Анна закрыла глаза, вытянула ноги на тесноватом диванчике. (Мысль прийти спать в спальню, где спал Олег, ей даже не пришла в голову). Вот уже наступила предрассветная тишина, в которой засыпают даже те, кто страдает бессонницей. Анна уснуть не могла. Её сердце стучало, как сумасшедшее, но голова начала соображать ясно. И она поняла, что больше не сможет остаться в этом доме ни на мгновенье. У неё не хватит сил выйти утром на кухню как ни в чём ни бывало и приготовить себе и Олегу кофе. Сидеть с ним за столом и говорить о… О чём говорить с ним?

Если она останется, она обязательно по слабости своей захочет начать бесполезную унизительную борьбу за него, что лишь обесценит всё то, что было в их жизни. Что бы она не сделала, он уже не вернётся к ней, его чувства не возродятся. В его жизнь вошла другая женщина, и Олег, мучаясь виной, всё-таки не сможет расстаться с Ингой, спящей в его мастерской, как прекрасная принцесса в ожидании брачного пира. Всё это принадлежит уже ей – черноволосой даме червей: этот мужчина, его дом, его имущество, его мечты, его жизнь. Ей – Анне – по замыслу Инги нужно исчезнуть, чтобы не мешать двум любящим сердцам соединиться. Ради этого она и звонила сегодня в редакцию.

Анна почувствовала себя здесь, как в чуждом доме. Все вещи здесь были предателями… Заодно с Олегом. Она выискивала и покупала их с такой любовью, мечтая создать уютный мир для своей семьи. А они – эти вещи-предатели – с такой же качественной верностью служили, оказывается, в её отсутствие – Инге – любовнице мужа. Эти красивые чашки из художественного салона поили Ингу, тёплые ковры согревали её длинные ноги, цветы и картины услаждали её взоры. А спит в данный момент Инга на тончайшем батистовом белье, которое Анна выписала по каталогу!

Анна вскочила, села. Она жёстко сказала себе, что ей нужно исчезнуть из жизни Олега. Исчезнуть, чтобы не превратиться во всепонимающую пресную жену творческого мужа, изменяющего ей с каждой натурщицей. Если закончатся чувства с Ингой, начнётся роман с другой красивой юной моделью, а ей, Анне, навсегда, до конца дней, останется жалкая роль обманутой жены на глазах у всей Риги. И она будет посмешищем до конца дней своих для всех, даже для самой себя. Потому что, когда-то сама примирилась с таким положением вещей.

Она бы ни за что не призналась сейчас самой себе, что у неё была ещё одна, главная причина для побега. Она хотела во что бы то ни стало убежать от Олега, лишить его сына, семьи, чтоб он разобрался, почувствовал ценность её – жены и их сына в своей жизни. Эта причина была мстительной и манипулятивной. А ведь Анна всегда ненавидела такие вещи в других…

Она решительно разбудила Митю, одела его, приготовила ему горячего молока. Выпила крепкого кофе, покидала в чемодан свои вещи и быстро покинула дом, прихватив свои статьи и документы. Она замыслила уехать до пробуждения Олега.

Олег, проснувшись на рассвете, увидел через открытую дверь спальни, что Анна собирает вещи из шкафов в гардеробной. Он нахмурился, ничего не понимая со сна, потом вяло подумал, что Анна, кажется, собиралась уехать на дачу, и наконец, окончательно проснувшись, вспомнил о ночном разговоре с женой. Он понял причину резкости её нервных сборов и вначале захотел было пойти и удержать её, но, подавив это первое движение, попытался представить себе, что будет, если она действительно уедет к родителям. С ней и с сыном ничего плохого не случится, она устроится в Москве на работу в какую-нибудь редакцию, будет писать статейки про сирых и убогих, призывая народ русский к состраданию, Митя вначале будет дома под присмотром бабушки, затем пойдёт в какой-нибудь хороший платный детский сад – он, отец, оплатит это. И всё станет на свои места.

А в его мастерской спала сейчас его возлюбленная, прекрасная женщина с бархатным ласкающим взглядом под длинными ресницами. И сейчас – когда уедут Анна с сыном – он приведёт её сюда – в дом, в эту спальню – и ему уже не придётся больше прятаться и мучиться совестью, глядя в непонимающие глаза жены.

«Это, может быть, очень хорошо, что она уезжает», – решил Олег.

Когда Анна выводила Митю из дому, мальчик что-то оживлённо сказал и у Олега неожиданно сжалось сердце. Но он не встал и не выбежал за ними из дому.

– А папа едет с нами? – спросил Митя. Анна ничего не отвечала сыну.

– А папа едет с нами? – настойчиво спрашивал Митя. В машине он, почувствовав состояние матери, раскапризничался и начал повторять, что хочет к папе.

– Подрастёшь, приедешь, – сказал ему Анна. – А сейчас мы едем к бабушке!

В аэропорту она оставила машину на парковке, и купила билет до Москвы.

___________________________________

1 «Юрас Перле» (латыш. «Jūras pērle» – «Морская жемчужина») – известный ресторан в Юрмале, на берегу Рижского залива. Прекратил работу (сгорел) в 1994 г.

Декабрь 1999 года

Лион, Франция. Общежитие беженцев

Серый панельный дом в семь этажей. Два корпуса, соединённые в букву «Г». Снаружи на окнах – железные жалюзи. Дом тонкостенный и ужасно монотонный: ни балконов, ни украшений. Но для тех бездомных, кому выдали направление в этот серый дом, общежитие беженцев, – он кажется тёплым пристанищем в чужой стране. Анна, приближаясь к этому дому с Митей, почувствовала на мгновенье всю горькую бесприютность, густым облаком окружившую этот дом, но вдохнув её, сразу же внутренне примирилась с ней, чтобы не расплакаться.

Анна с Митей вошли робко в кухню. Все, кто там находились, посмотрели на них. Седой пожилой армянин, сидящий за накрытым столом, приветливо и громко поздоровался с ними:

– А, вот и дорогие соседи! Нам вчера ещё в бюро сказали, что придёт русская женщина с ребёнком. Ну, здравствуй, уважаемый, – старик протянул руку Мите. Митя робко подал свою.

– Садись со мной рядом, как мужчина с мужчиной. Будешь кушать? Асмик, подай тарелку нашему гостю. И вы тоже присаживайтесь к нашему столу, – обратился старый армянин к Анне.

Анна видела, что Митя весь сжимается от громкого голоса мужчины и сердитых, как ему казалось, интонаций. Мальчик уставился на седые пучки волос, видневшиеся на груди из под майки у старика, ему был страшен их вид.

Анна через силу улыбнулась и сказала:

– Нет спасибо, мы не будем вам мешать, мы только что пришли. У нас вещи ещё не разобраны… И кое-чего надо успеть закупить.

– Вы чего хотите купить? – приветливо вмешалась пожилая армянка, Асмик, жена старика. Кажется, она понимала состояние Анны.

– Посуду.

– Какую?

– Ну, тарелки, ложки-вилки, кастрюлю…

– Слушай, кастрюлю не покупай в магазине – там дорого, – женщина тепло коснулась руки Анны. – Там 40 франков маленькая кастрюля стоит. Я тебе покажу марше^1 — рынок арабский, там дёшево всё купишь. А пока я тебе дам ложки-вилки и тарелки бумажные. Кастрюли у меня нет лишней, ну подожди субботы, когда рынок будет.

– Спасибо, – Анна благодарно улыбнулась ей в ответ.

В маленьких – 2 на 3 метра – комнатах стояло по кровати, маленький шкаф, у входа мойка и квадратное зеркало над ней. На окнах нет занавесок, стены покрашены жёлтой масляной краской. Пахнет хлоркой, которой наверное мыли комнаты предыдущие жильцы. Туалет и душ в конце коридора.

– Мам, это наш домик?

– Да, Митя.

Ребёнок, почувствовав её состояние, подошёл и обнял её тёплыми ручками.

______________________________

1 Марше (фр. le marché) – рынок, базар; supermarché – супермаркет.

Май 1999 года

Москва

Позвонив из Риги в Москву матери, Анна сказала ей, что она с Митей прилетает в 13:45 в Шереметьево^1…

– Тебя встретить? – спросила мать деловито, как всегда не высказав ни радости, ни удивления.

– Нет, я возьму такси.

Добравшись через несколько пробок из Шереметьево на Преображенскую площадь, Анна только сейчас, рассматривая улицы из окна такси, поняла, что она уехала из Риги навсегда. Голос Шевчука^2 хрипло пел из радио в такси:

«Еду я на родину! Родину – уродину!

Пусть и не красавица, но она нам нравицца!»

«А она нам нравится?» – подумала Анна, внимательно рассматривая улицы, людей. За окном проплывали молодая пара с коляской, группа подростков, толстая женщина с огромными сумками в руках коромыслом…

И московский район, где она ходила в школу с 4-го класса, когда её семья получила новую трёхкомнатную квартиру, при расселении таганской^3 коммуналки, показался ей постаревшим, как родное лицо, в которое вдруг внимательно и по-новому всмотришься… Приезжая к родителям на последнее Рождество с Митей, Анна не обращала особого внимания на облупившиеся фасады блочных девятиэтажек – тогда она была здесь просто гостьей, приезжей, не дававшей себе труда заметить многое. А теперь всё казалось не таким… Другим… Её дом в Межа-парке в Риге отсюда мог показаться райской обителью. Но вспомнив о том, кто там сейчас поселился, Анна вздрогнула, как от ожога, и, вся подобравшись, навсегда запретила себе сравнивать обшарпанный девятиэтажный дом своего детства с рижским особняком в парке за крепким забором.

Митя заснул в такси, и Анна – с ребёнком на руках – попросила шофёра донести её три огромных чемодана до лифта, предупредив, что заплатит ему за эту услугу. Водитель – армянин, пожилой человек с седыми волосами, не взял никаких доплат за эту помощь, посмотрев на Анну с таким тяжёлым достоинством, что ей стало неудобно.

Позвонив в дверь родительской квартиры, Анна вернулась к лифту, успев поставить ногу в закрывающуюся дверь, чтобы чемоданы не уехали вниз.

Мать потом рассказывала соседке:

– Я выхожу, а она снуёт по площадке, бедная: ребёнок на руках, чемоданы в лифте: вот-вот уедут и поминай, как звали!

– Ой, что ж ты не позвонила из машины – я бы хоть к подъезду спустилась тебя встретить! – воскликнула мама, открывая дверь. – Ой, сколько ты вещей навезла! Куда так много-то? – всплеснула она руками.

– Тихо, мам – Митя спит! Мобильник разрядился, – шёпотом объясняла Анна, чувствуя себя полной дурой, – мобильник не разрядился, просто она забыла про его существование, как будто вернулась сюда не только как в пространство, но и в то самое время, когда она жила здесь, и у неё не было ещё никакого мобильника.

В квартире – под лучами более яркого, чем в Риге, московского солнца, высветилась застиранность занавесок на окнах, протоптанная тропа на старом ковре в гостиной – зале – как называла мама.

Митя проснулся, бабушка взяла его на руки, не обращая внимания на хныканье. Анна пошла в ванную помыть руки и там, вдохнув знакомого запаха дешёвого туалетного мыла на стеклянной полочке, заплакала.

Когда Анна была подростком, она часто перед этим самым зеркалом пыталась красиво плакать, представляя себя голливудской актрисой, которой раздражённый режиссёр приказал немедленно расплакаться перед камерой. Но сейчас она плакала некрасиво, не глядя на себя в зеркало, чтоб не видеть унижения, сплющившего её лицо. Вытирала сопли, слёзы, душила всхлипы чтоб не услышала мама, переводила дыхание, когда рыдания выходили на крике.

Мама уже накрывала стол, когда Анна вышла из ванной, приняв душ. Красные глаза в таком случае могли сойти за последушевый синдром.

– Так, иди за стол – мы тебя уже ждём, Митя уже суп кушает.

– А где все?

– Отец на даче – клубнику стережёт, а то в прошлый раз всю пообрывал кто-то.

– А Антон?

– Антон на работе. После работы он поедет к Маше – он сейчас у них там живёт – Светлана Алексеевна уехала к матери в отпуск.

– Ну у них всё уже серьёзно?

Мать, расслышав равнодушие в её голосе при таком важном вопросе, немного раздражилась:

– Ну кто точно знает, серьёзно или нет? Наверное, уж серьёзно, раз живут вместе уже три месяца.

«А я жила вместе 7 лет и это оказалось несерьёзно», – подумала Анна.

– Ты надолго приехала-то?

– Нет, – соврала Анна, у неё не было сейчас никаких сил для разговоров. – Мам, можно я не буду есть, я просто засыпаю. Я сегодня всю ночь не спала.

– Да, я тоже перед аэропортом всегда не сплю, боюсь я самолётов, – согласилась мама. – Иди в свою комнату, там твоя кровать застелена, никто на ней не спал.

Вечером Анна была разбужена громким шёпотом мамы, просунувшей голову в спальню:

– Аня, просыпайся, на закате нельзя спать.

Анна, как пьяная пошатываясь со сна, покорно вышла на материн зов в гостиную и увидела, что все веши из её чемоданов аккуратной стопкой лежат на диване. Мама, стараясь оставаться спокойной, спросила тихим голосом:

– А ты что, насовсем приехала?

– Откуда ты взяла?

– А зачем ты шубу привезла?

– Продать…

– Ой, только не выкручивайся, – так энергично начала мать, что Анна согласилась:

– Да, да, мам, я вернулась насовсем. Только сейчас ни о чём меня не спрашивай, я очень устала, я не спала двое суток почти… Давай завтра обо всём поговорим… Я тебе всё расскажу завтра…

Мать смотрела на неё и кажется всё поняла:

– Олег?

– Мама, я пошла спать!

Она, убежала в спальню и на этот раз заснуть не могла. Притаившись, больше всего боясь, что кто-нибудь зайдёт сейчас в комнату и заговорит с ней, всё вспоминала последний разговор с Олегом, Ингу в мастерской. По лицу её беззвучно катились слёзы, пропадали в подушке. Теперь Анне стали понятны странные взгляды, которые она замечала у няньки и у домработницы. Они же всё уже и давно знали. Только она оказалась дурой, простушкой, женой, обманываемой в собственном доме.

Как невыносима мысль, что в её доме поселилась другая! Она, наверное, переделает весь дом, чтобы ничего не напоминало Олегу о его прежней семье. «Интересно, и что же она сделает из Митиной комнаты?» – эта мысль чуть не довела Анну до исступления, она вскочила, села на кровати, закрыв лицо руками и застонав от боли в сердце. Эта боль была нематериального свойства, но она ощущалась всем существом несчастной израненной женщины, плакавшей до самого рассвета в своей бывшей детской спаленке.

На следующий день Анна проснулась поздно утром. Мити в спальне не было – его голос слышался из-за открытой двери – он разговаривал с бабушкой, которая что-то односложно ему отвечала, просила не шуметь.

Анна встала и побрела из спальни. В длинной ночной сорочке она была такой худой и бледной, что мать, которая на кухне месила тесто для пирожков, рассмеялась:

– Ну ты как привидение рижское! Такая исхудавшая! Давай, садись завтракать. Мы уже с Митей ели. Он сказал, что бАбуська так вкусненько готовит, – просюсюкала мама, изображая Митю, пытаясь рассмешить дочь.

Анна опустилась на стул, не улыбнувшись. Взяв бутерброд, она начала жевать его, не ощущая его вкуса. Ей вдруг опять страшно захотелось спать.

– Митя, иди мультики посмотри – я тебе включила видео, – выпроводила бабушка Митю из кухни. И наклонившись к Анне, мать сказала ей неожиданно жёстко:

– Ты с таким лицом не сиди. Ребёнок не должен видеть свою мать такой депрессивной. Ты меня часто такой видела, когда маленькой была? А у меня тоже были проблемы и с отцом, и со здоровьем. Но ты никогда ничего не знала и не ощущала. Я тебя берегла. Побереги и ты своего мальчика. Митя очень чуткий ребёнок.

– Я не депрессивная, мам, я просто не выспалась.

– Ну сколько можно спать? – но посмотрев на Анино осунувшееся лицо, она сбавила тон и сказала неуверенно: – Ну иди ещё спи, если хочешь. А мы с Митей пойдём погуляем, пока тесто подойдёт на пирожки. Потом дед с дачи приедет, клубники привезёт – я ему уже позвонила.

– Я не пойду спать, я кофе сейчас выпью и проснусь окончательно. Мне нужно дела делать. На работу устраиваться, прописываться и прочее.

Этот семейный мир, в котором всё переплетено невидимыми артериями, соединявшими память об ушедших и заботу о живущих – был устойчивым и почти неподвластным разным политическим бурям и непогоде за окном. Он – этот тёплый мир – был взлелеян матерью Анны, любившей своих детей и внука Митеньку больше своей жизни. Мать работала на созидание этого мира, начиная с самого первого дня своего замужества, раз и навсегда установив идеальную чистоту в доме и доверие в семье. Привычка к ограничениям послевоенного детства выработали в Валентине Фёдоровне незаурядную волю, мудрость и незацикленность на материальных вопросах. Её муж всю жизнь зарабатывал неплохо, но она никогда не гордилась этим и часто помогала своим бедным деревенским родственникам. Отец, выросший в семье с другими правилами, в другом регионе России, не сразу принял эти новые законы доверия и заботливости друг о друге. Они показались ему излишеством и сентиментальностью. И лишь сейчас, под пенсию, он, наконец, полностью пропитался атмосферой, неустанно создаваемой его женой все эти годы. И сегодня он даже стыдился своих былых мыслей о разводе, одолевавшими в течение года его после того, как он серьёзно влюбился в молодую сотрудницу Вику, придя к ней пару раз на тайное свидание. В третий раз Вика, почувствовав серьёзность его чувства, поставила своё условие развестись с женой. Алексей Дмитриевич начал выпивать, ссорился с женой, не вынося даже звуков её голоса в течение нескольких месяцев, пока метался в нём, то затухая, то разгораясь, медленный огонь его неудовлетворённой тайной страсти. Но даже подумывая в те времена о разводе, он всё-таки не мог представить свою жизнь без своих детей и без своей жены. Сегодня Вика вспоминалась ему с отвращением. Как и все случайные женщины, которые были в его жизни.

– Хорошо ещё, что в наши годы СПИДа не было, – сказал он однажды ни с того ни с сего сыну, который находясь тогда в юном цветущем состоянии, широко открыл глаза на такое замечание своего старого, как ему тогда казалось, отца.

В первые годы семейной жизни у отца и матери случались серьёзные конфликты другого плана, касавшиеся распределения семейных ролей. Об этих проблемах мать рассказала Анне и её брату, когда они выросли. Рассказала не от злопамятности и не от желания отомстить мужу, а от стремления научить своих детей жить в браке, передав свой удачный опыт. Иногда наука матери казалась допотопной, построенной на манипулятивных приёмах. А иногда Анна поражалась тонкости и доброте суждений матери о людях.

Приехав из Риги, Анна больше всего боялась реакции матери, но мать сейчас редко говорила об Олеге, навсегда вычеркнув его из жизни семьи. Анна даже удивлялась, что сейчас мать вообще не критикует зятя, чего она – Анна – не могла добиться от неё в течение всех 7 лет семейной жизни с Олегом.

________________________________

1 Шереметьево – один из четырёх основных аэропортов Москвы.

2 Юрий Шевчук (род. 1957) – певец, лидер группы «ДДТ».

3 Таганка – историческое название местности в Москве между реками Москвой и Яузой, в окрестностях Таганской площади и Таганской улицы.

1 января 2000 года

Лион, Франция. Общежитие беженцев

В длинном коридоре как выстрел раздался стук резко захлопнутой двери.

– Вот и старый век попрощался, – подумала Анна, глядя в закрытое ставнями окно.

Из дневника Анны

«В ту ночь мне приснился сон, который, наверное, никогда не забуду. Приснилось, что в небе – или в том месте, где обычно расположено небо, крутится огромная непонятная компьютерная программа. Меняется цвет и форма деталей, ритм этих перемен всё убыстряется и я должна успеть угадать логику перемен и принять нужную форму для того, чтобы эта программа приняла её в себя. Я тороплюсь изо всех сил, стараюсь, хотя чувствую, что у меня нет больше сил справляться с этой скоростью, но остановиться – значит умереть. Я становлюсь то красным кружком, то зелёным квадратиком, при этом знаю, что ещё немного – и я уже не выдержу, потому что скорость всех этих перемен становится сумасшедшей…»

* * *

Полежав немного, успокаивая дыхание, которое после этого сна было прерывистым, как плач, Анна попыталась перевести мысли на что-то другое.

«Вот и 2000 год! Какая-то нелепость – встретить новое тысячелетие в общежитии для беженцев во Франции… Где мои университетские друзья? Где мои подруги?»

Никакой радости от встречи 2000 года у неё не было. Даже любимый праздник не смог избавить от постоянной тоски в сердце. Кто-то из беженцев недавно посоветовал Анне просто жить – то есть жить одним мгновением – радоваться, если оно хорошее или печалиться, если нужно, но не замирать от постоянного страха перед будущим.

При этом никто в этом общежитии, кроме маленьких детей, не мог бы до конца забыть своё положение, которое на официальном языке звучало «Проситель статуса политического беженца»1 и не мог бы радоваться от души, забыв про своё неудобное положение просителя в чужой стране.

Иногда в общежитии раздавался плач – и все уже знали, что эта семья получила отказ на свою просьбу о беженском статусе и значит в течение восьми дней им нужно будет покинуть своё жильё здесь. Куда пойдут эти люди – никто этого не знал. Даже они сами.

Кроме того, автоматически прекращалась выплата пособий и взрослые с детьми – семьи – получившие такую бумагу в официальном конверте с французскими гербами, плакали напролёт дни и ночи. Они выходили на кухню, ни на кого не глядя, с красными глазами и все соседи их сторонились, боясь из суеверия заразиться таким страшным невезением.

И в каждую комнату по ночам натоптанными тропами приходили ко всем обитателям этого общежития одни и те же душные мысли: «А если откажут? Что делать? Куда деваться?» В комнатах-шкафах как будто пульсировала сжатая энергия страха всех этих загнанных в угол людей.

Вот так встретили это новое тысячелетие несколько десятков семей семиэтажного общежития на окраине Лиона.

__________________________________

1 Статус политического беженца – во Франции статус беженца выдаётся, когда гражданину удаётся доказать, что его преследовали именно по политическим или религиозным мотивам и именно со стороны государственной власти. Имеют место также: статус вспомогательной защиты и статус апатрида.

Июнь 1999 года

Москва

Анна приехала на станцию метро, которую она помнила под названием «Кировская»1. «Чистые пруды» звучало красивее, но все в Москве продолжали ещё по привычке говорить «Кировская». Даже когда Анна позвонила в отделение милиции и спросила, куда обратиться ей, имеющей советский паспорт и вернувшейся из Прибалтики в Москву к родителям, куда нужно обратиться по вопросу гражданства и прописки, майор милиции, начальник управления ей так и сказал: «Ну это вам нужно подъехать в Совет по делам миграций^2 на Чистопрудном бульваре. Не знаете? Это же недалеко от метро Кировская».

Возле серого двухэтажного здания, расположенного в проходном дворе, вилась огромная очередь. Хмурые люди, понимавшие, что стоять тут придётся долго, раздражённо посматривая на каждого новенького, как будто считая его конкурентом в этой длинной неопределённой процедуре доказывания права на жизнь в России, всё же – хоть и нехотя, объясняли правила: стать в очередь, дождаться вызова в кабинет и там узнать, в какую очередь нужно встать ещё раз.

В этой очереди все люди рассказывали друг другу свои истории. Анна познакомилась с женщиной, которая приехала в Москву из Казахстана. Сначала Анна просто прислушалась: высокая яркая женщина средних лет рассказывала русской семейной паре, приехавшей из закавказской республики, о жизни Назарбаева:

– Вот сейчас наш хан строит себе новую резиденцию из золота и мрамора, которой могут позавидовать все султаны. Раньше это было недостроенное здание Музея Ленина^3 в Алма-Ате. Теперь в нём три огромных зала, в том числе для массовых торжеств и приёмов иностранных послов, плюс рабочие кабинеты «хана» и его приближённых, помещения для обслуги и охраны, а также жилой блок с полным комплексом современных удобств. Для отделки помещений будущего дворца Назарбаева за «много тысяч долларов» пригласили французскую фирму «Буик», которой из Парижа рефрижераторами возили стройматериалы, оборудование и… питьевую воду.

– А к русским ваш хан как относится?

– Сейчас-то Назарбаев уже, конечно, не интернационалист-коммунист. Он и о демократии и рынке поговорить любит, и даже религией мусульманской усердно занимается: таковы же и его «коренные» баи, акимы и султаны из «кочевой знати» прошлого века. Они-то и разжигают оголтелое русофобство: русские «колонизаторы» во всём виноваты. Тут вот такая скрытая субординация: наш Назарбаев принадлежит к племени «шапрашты» Старшего Жуза и занимает в клановой иерархии одно из последних мест. Вышестоящие племена считают это «непорядком» и вынуждают «недосултана» Назарбаева постоянно доказывать свою полноценность усилением репрессий против русских. Моя семья просто чудом спаслась от погрома, убежали в чём дома сидели. Я вышла на дорогу чуть ли не в халате домашнем, остановила частника. Попросила отвезти меня в другой город за 200 км, договорилась о цене и тут муж с сыном вышли. Пришлось ему везти, но мы ему почти все деньги, что у нас были, отдали.

– А вы из какого города?

– Из Алма-Аты, я там в университете русскую литературу преподавала. Сейчас уже некому и нечего там преподавать.

Анна вступила в разговор:

– А вы давно приехали в Москву?

– Полтора года.

– У вас тут родственники?

– Нет. Живём у знакомых – скоро нас попросят уже уйти, наверное – сколько можно…

– Ну вам дали какие-нибудь бумаги? Вы по рождению русская?

– И я русская, и муж русский – попали туда после Свердловского университета – он историк, я филолог – приехали в Казахстан по распределению. Так полжизни там и прожили – почти 20 лет. Но нам здесь ничего не дали. Несмотря на то, что мы русские. Ни гражданства, ни прописки. Мы просились даже в Сибирь… Если у наших друзей кончится терпение и они попросят уйти – мы окажемся на улице.

– Ну разве русским не дают здесь ничего? – поразилась Анна.

– Вот, сыну дали, – усмехнулась женщина. – Сыну только что 18 лет исполнилось, ему дали повестку в военкомат. Я как раз пришла выяснить – может, дали нам уже что-то. Раз сына берут в российскую армию, может что-то там сдвинулось с места.

Женщину вызвали в кабинет и, выйдя оттуда, она сообщила Анне:

– Ничего нам не дали. Никакого статуса. И сын пойдёт служить без гражданства.

И она пошла – красивая и стройная женщина, в которой за интеллигентностью манер и речи нет-нет и проглядывала русская баба, набравшая силу во всех трудностях и лишениях, выпавших на долю её и её семьи. Загнанные в тупик люди становятся иногда невероятно сильными, открывая в себе неведомые в обычной жизни резервуары с дополнительными мощностями.

«Баба, которая коня на скаку остановит или в горящую избу войдёт – это же вовсе не от поиска дополнительного адреналина, повода раззудить плечо, размахнуть рукой. Эти экстремальные условия – конь, сорвавшийся с привязи и вполне способный затоптать дитё, или горящая изба, в которой, может быть, остались спящие люди – они способны пробудить к действию только благородные жертвенные натуры. Тут даже не о физической силе, а о благородстве женщины», – задумалась Анна под впечатлением от разговора с русской беженкой из Казахстана.

Наконец, Анна была вызвана в кабинет к чиновнице по фамилии Волкова. Худощавая женщина в очках с толстыми стёклами, роясь в бумагах, кинула Анне:

– Ну что, откуда приехали?

– Я приехала из Латвии, из Риги. Но я родилась в Москве, и родители мои тут живут.

– А чё ж вы уехали из Москвы в Латвию?

– Это была тогда одна страна – Советский Союз и я получила там работу, там жил мой муж, – не понимая, в чём ей приходится оправдываться, говорила Анна, пожимая плечами.

Чиновница Волкова была не дура, ей не требовалось таких объяснений. Ей нужны были деньги, а Анна была из числа замороченных интеллигентов, которым нужно всё объяснять открытым текстом. Иначе им в голову не придёт такое простое решение. Им почему-то сразу неудобно. Как будто сами без денег живут.

– Ой, как надоело мне всё это выслушивать! Я это каждый день слышу! – прикрикнула Волкова на Анну, стараясь запугать жертву, чтоб она стала сговорчивей. – Уехали, приехали, а что ж вы раньше-то думали своей головой!

Анна понимала, что это какой-то сюр, но, сделав серьёзную ошибку, отнесла его за счёт бюрократической бестолковой зацикленности Волковой на деталях, не уразумев цели этого неожиданного повышения тона.

– Вы же помните, что это была одна страна, – начала настаивать Анна, повышая голос. – Я не являлась предателем родины, когда уехала туда. (Волкова усмехнулась и подумала про себя: «Ой, какая же она дура!»). – В каждой стране мира, человек родившийся на территории этой страны, может получить гражданство автоматически. Я родилась на территории РСФСР^4, значит имею право, – говоря всё это, Анна чувствовала себя так, как будто пляшет под чужую дудку – полной идиоткой. – Я не могу понять, почему и откуда такой следовательский тон по отношению к человеку, вся вина которого состоит только в том, что он посмел вернуться на свою родину, – сказала Анна и голос у неё жалобно дрогнул.

Выслушав наивное и горячее выступление молодой, но бестолковой дамочки, Волкова убедилась, что этот случай безнадёжен.

– Мы не можем дать вам ни гражданства, ни прописки, ни регистрации в Москве, – сказала Волкова бесцветным голосом. – Гражданство у нас получают по месту прописки. Где вы прописаны, туда и обращайтесь за российским гражданством.

– Я прописана в Риге. Была.

– Вот в консульство РФ^5 в Латвии и обращайтесь.

В этот момент в кабинет вошли трое молодых чеченцев, одетые в кожаные пиджаки и оглядевшие присутствующих с презрением восточных князьков. Один из них, заметив Волкову, кивнул ей головой. Она постаралась поскорее избавиться от докучливой и недогадливой посетительницы.

– Всё, мне некогда. До свидания!

И тут же кинулась к чеченцам, улыбаясь и заглядывая в их жёсткие лица. Анна, поняв, что больше ничего не добьётся, вышла из кабинета.

Мать, с нетерпением ожидавшая Анну, заметила её издали: она с Митей гуляла возле песочницы во дворе дома.

– Ну как? Что тебе там сказали?

– Что гражданство нужно просить по месту прописки.

– А если у кого-то нет прописки? Что ему делать? Куда подеваться?

– Не знаю…

– Но ведь тебя без гражданства не возьмут ни на какую работу! Страховку медицинскую не дадут! А Митю не устроить в детский сад… Ну что ты молчишь?

– Я не знаю, что делать…

– Завтра пойдём туда вместе. Мне кажется, что ты что-то не так поняла или плохо объяснила сама.

Так началось время походов по разным учреждениям, так или иначе занимавшихся вопросами мигрантов, как называли людей, возвращающихся из бывших советских республик в Россию. Отстаивая очереди, Анна слышала везде одно и то же – российское гражданство выдаётся по месту прописки. Она уже не спорила в кабинетах чиновников, понимая, что всё это ни к чему не приведёт. Пошла на приём к адвокату, который сам собирался эмигрировать в США, но всё-таки постарался сделать для неё всё, что было в его силах. На адвоката ушли последние деньги Анны, из тех 4 тысяч долларов, что она привезла из Риги. Но и адвокат оказался бессилен перед системой, вернее, перед отсутствием всякой системы по приёму русских людей из бывших советских республик, возвращавшихся в Россию. Никакой системы не существовало.

На последней встрече, придя в адвокатскую контору, Анна услышала от него – молодого холёного еврея, эрудированного и очень пытавшегося помочь ей:

– Существует эмоциональная правота и существует юридическая правота. На вашей стороне первая. А вторая – неизвестно на чьей. Даже я – дипломированный юрист – не могу этого сказать точно. Поэтому я уезжаю из этой страны.

______________________________

1 Станция «Кировская» – станция Московского метрополитена открыта в мае 1935 года в составе первого пускового участка – «Сокольники» – «Парк культуры». В ноябре 1990 года станция была переименована в «Чистые пруды».

2 Совет по делам миграций – в период 2004—2016 гг. – Федеральная миграционная служба (ФМС России); с апреля 2016 г. – Главное управление по вопросам миграции МВД России (Москва, Чистопрудный бульвар, дом 12).

3 Резиденция президента Республики Казахстан – бывший музей Ленина в Алма-Ате. Героиня повести пересказывает статью Дениса Ломова «Секреты Семьи Назарбаева» из газеты «Время» (Омск) за май 2000 г. (www.compromat.ru).

4 РСФСР – Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика (1917—1991 гг.).

5 РФ – Российская Федерация (с 1991 г.).

1 января 2000 года

Лион, Франция. Общежитие беженцев

В дверь постучали – стук был начальственным, поэтому Анна, накинув что-то на себя, шаркнула два шага от кровати до двери – комната была два метра в длину и полтора в ширину.

За дверью – безлико улыбающееся лицо Вирджини.

– Бонжур, мадам!

– Бонжур… – Анна чувствовала неловкость от своего неумытого лица и неприбранной постели, но пришлось посторониться и пригласить Вирджини войти.

– Мадам Журавлёва, что вы делали вчера ночью? – спросила Вирджини на плохом английском.

Анна ответила ей на плохом французском:

– Встречали Новый год…

– Значит вы вчера были на втором этаже?

– Была.

– Просим вас пройти в бюро^1.

– Зачем?

– Соседи со второго этажа пожаловались на то, что ваша компания устроила там шумную пьянку.

– Но это неправда! – Анна заволновалась, ей не хватило французских слов. Она перешла на английский. – На втором этаже вчера вечером две русские семьи организовали вечер– встречу Нового года. Когда я была там, никаких проблем с соседями при этом не возникало.

– Во сколько вы ушли?

– Я ушла часов в 11 ночи, потому что мы с сыном спешили на концерт на центральной площади.

– Во сколько вы вернулись?

– В два часа ночи.

– Как же вы добрались?

– Метро работало всю ночь…

– Хорошо, сейчас я спрошу у соседей, которые собрали подписи против вашего «русского вечера».

Вирджини удалилась, а Анна подошла к зеркалу и посмотрела на своё немного вызверенное с утра лицо. Она в последнее время смотрелась в зеркало часто, потому что перестала узнавать себя в нём. Её черты остались прежними, а при этом как будто другой человек каждый раз поглядывал на неё из отражения точно с такой же настороженностью, с какой она и сама смотрела на него.

Приведя себя в порядок, Анна постучала к соседям: Алексею и Оксане, которые всё утро ссорились за стеной.

– Что вы вчера такого натворили?

Лёха – 24-летний русский алма-атинец с резкими скулами и смугловатым цветом лица, нервно хихикнул:

– Хохлов залез на албанский холодильник и поссал оттуда. Выгонят отсюда, что ли?

Его беременная жена молча вышла из комнаты. Анна замечала, что Оксана ведёт себя как-то неадекватно, но относила это на счёт её беременности.

Из дневника Анны

«Длинные коридоры, маленькие комнатки с железными дверями, туалет и душ в конце коридора. Пахнет средством для чистки мусоропровода. На кухне толстая негритянка Магорит делает причёску молодой соседке. Они переговариваются на своём негладком наречии и слышится в их булькающих гортанных звуках мягкие шаги носорогов по песку или полёт орла над саванной. Африка. Ассоциации: Айболит, больные слонята, тигрята. Во Франции на каждом шагу – фотоплакаты чернокожих детей, высохших от голода, с адресами и счетами благотворительных ассоциаций. Это гуманно, это сентиментально, но как-то кажется по-западному поверхностно и напоказ. Расизм наоборот – к неграм на Западе относятся как к братьям меньшим.

В этот обшарпанный самодельный салон причёсок на кухне заглянула и Вирджини. Она что-то сказала парикмахерше и её клиентке и затем постучала в комнату к Алексею и Оксане. Негритянки начали смеяться. Смеялись долго, громко. Все женщины на кухне были недовольны этими громкими всхлипами и выкриками, с прихлопываниями рук, но никто ничего не сказал – все будут терпеть, чтоб не дай Бог не получилось какого-нибудь скандала.

Я вспомнила, что Бландин (социальный психолог) мне рассказала, что африканцы никогда не плачут – они смеются. Нервная система у них так устроена, что именно через смех им легче выплеснуть свои отрицательные эмоции…

– Сейчас им попадёт, что на общей кухне волосы красят, – махнула головой в сторону негритянок мне Линда – моя ближайшая соседка по коридору справа, и я понимаю, что Линда их не любит».

* * *

Вирджини вышла из комнаты Алексея и Оксаны, направилась к Анне:

– Мадам Журавлёва (она выговаривает это: мадам Жюравльева), соседи со второго этажа подтвердили ваши слова – к вам они не имеют никаких претензий.

«Да, – подумала Анна, – хорошо, что это не я забралась на тот албанский холодильник…»

Они обе приятно улыбаются друг другу, Вирджини удаляется, Анна с нетерпением стучит в дверь к алма-атинской паре. Оксана с какими-то странными красными пятнами на лице, кормит двухлетнего Артура хлопьями в молоке. Артур старательно открывает рот и быстро глотает, почти не пережёвывая. У мальчика такие грустные пронзительные глаза, что Анне всегда хочется его приласкать и погладить. Она заметила, что подобные чувства этот ребёнок вызывает у многих – Линда и её муж часто зазывают Артура к себе, где они угощают его сладостями, а их 4-летний сын Рами ревниво прячет от него свои игрушки, надувшись.

Однажды Оксана сказала Артуру:

– Не ходи туда больше, не нужно.

Послушный Артур отказался на следуюший день брать печенье у Линды и та обиделась не на шутку. Пришла к Анне и попросила передать Оксане, что Артур – запущенный мальчик, что у него глаза больного ребёнка и ему нужно пройти медицинский осмотр (Линда работала медсестрой в багдадской детской больнице).

Из дневника Анны

«В общежитии у беженцев из разных стран появляется вдруг общее очень сильное чувство ранимости и обидчивости. Дискомфортные ли условия, оторванность ли от всей своей прежней жизни, чувства ли попрошайки, которому из милости дали угол и пропитание – а может и всё вместе – беженцы очень болезненно реагируют на любую мелочь, которая никого не задела бы в обычной жизни.

Гиперчувствительность развивается даже у самых простых людей, радующихся первое время на все лады дармовому пайку, цивилизованному жилью и маленькому денежному пособию. Я видела албанские семьи, похожие обличьем на персонажей Босха^2 – изуродованные войной или ненавистью лица, выхолощенные от смысла и интеллекта глаза. И даже эти люди постепенно начинали тосковать и томиться своим положением попрошаек без родины».

* * *

– И что сказала вам Вирджини? – спросила Анна у Оксаны, которая на этот раз повернула голову в её сторону и ответила внятно:

– Ну, если на… пошлют, уйдём отсюда.

– Ну, а куда? Куда ты пойдёшь беременная и ещё с маленьким ребёнком?!

Оксана презрительно фыркнула – очевидно, ей эти разумные доводы 32-летней соседки казались старческим брюзжанием.

Её муж, всё ещё дремавший после вчерашней попойки на незаправленной кровати в майке и спортивных штанах, успокоил Анну и себя заодно:

– Да никуда нас не выселят. Эта ассистентка сказала, что нас просто поругают сегодня после обеда в бюро.

Из дневника Анны

«Брезгливость к неудачникам. Иногда встречала это в России, от мадам Волковой и других чиновников, у которых я просила гражданства и прописки в России, иногда вижу её здесь, скрытую за оптимистическим тоном работников нашего бюро. С такой же брезгливостью я сама отношусь к бомжам и наркоманам. Мне кажется, что человек всё-таки как-то отвечает за свою судьбу. Я – тоже отвечаю. А если этот водитель своей судьбы не справляется с управлением, врезается в какую-то ситуацию, – другим приходится останавливаться и тащить бедолагу на обочину, чтоб не мешал движению… Всем ясно, что его песенка спета, и никто не станет разбираться отчего произошла авария: тормоза отказали или пострадал по своей дурости, – пьяный сел за руль…»

______________________________

1 Бюро – администрация в общежитии беженцев.

2 Иероним Босх (ок. 1450—1516) – нидерландский художник. Монах Хосе де Сигуенса (исп. José de Sigüenza), живший в XVII веке и хорошо знавший картины Босха, так оценивал творчество Босха: «Разница между работами этого человека и других художников заключается в том, что другие стараются изобразить людей такими, как они выглядят снаружи, ему же хватает мужества изобразить их такими, как они есть изнутри».

Линда

– Ты опять куришь? – спросила Линда, невысокая, смуглая женщина с короткой стрижкой и маленькими усиками над верхней губой, входя в свою комнату с полными сумками.

На дешёвом арабском рынке всё стоило 10 франков – блюдо помидоров, кабачков или картошки. Её муж, Омар, тоже невысокий и худощавый, смотрел телевизор. Их 4-летний сын Рами сидел рядом с ним, с достоинством посмотрев на вошедшую мать, копируя отца.

– Я никогда и не собирался бросать курить, – Омар был не в духе.

– Омар, ты забыл, что в Ираке у нас долгов на 10 тысяч долларов?

– Когда получим паспорт, пойдём работать, за год расплатимся.

– А если нам не дадут паспорт? Если нам скажут – убирайтесь в свой Ирак?

– Тогда, – начал заводиться Омар, – мы посмотрим, что будем делать. А сейчас не нужно плакать заранее, как та глупая молодка у не разбитого ещё кувшина.

Линда начала вдруг трястись – ей было не легче от того, что её муж понимает и разделяет её страх – оказывается, это ничего не меняет.

Омар с каким-то перекосившимся лицом смотрел на жену. Она так раздражала его и, в то же время, роднее лица не было здесь для него. И от этого ощущения ему стало так тесно и тяжело, что он не смог бы выразить эту тоску словами…

Рами затих и молча наблюдал эту сцену. Маленький ростом – в отца и мать, он сжался и стал казаться ещё меньше и ростом и годами. Он не привык к громким голосам – его родители раньше никогда не ссорились при нём.

Омар достал сигарету, щёлкнул зажигалкой – его руки тряслись.

– Отстань от меня, прошу тебя! Ты меня замучила, я не могу уже так жить – мне нечем дышать рядом с тобой, – закричал Омар, и жилы на его худой шее посинели и надулись.

Линда выбежала из комнаты.

Она хотела пойти плакать в туалет, но он был занят. На кухне, куда она зашла выпить воды, на неё все посмотрели с любопытством. Не зная, куда деваться, она постучала к русской соседке.

Анна тоже курила. Линда, войдя к ней, села и начала плакать, Анна ничего не говорила – она слышала через стену эту ссору на непонятном языке и просто с сочувствием смотрела на женщину.

– Он не понимает меня, не хочет понять. Живёт как прежде – как будто мы дома, – по-английски заговорила Линда. – Мы уехали из Ирака, заняв большие деньги на визу и билеты… Если мы не вернём, там моя мать и сёстры – они ответственные за этот долг. Я ему об этом говорю, а он всё равно каждый день покупает пачку за 30 франков! – Линда плакала, её немного рябое лицо честной хорошей женщины было непривычно жалким. – Мы должны сейчас экономить – если нам не дадут статус беженцев, нам придётся уехать в Германию! Нам так нужны будут деньги!

Из дневника Анны

«А по какой причине вы сдались здесь?» – этот вопрос в общежитии все задают друг другу. Но я обычно никогда и никого не спрашивала. Неудобно было видеть, как человек заученным тоном начинал рассказывать легенду. Особенно неудобно было расспрашивать соотечественников – многие русские уехали из бывшего СССР потому что в после-перестроечное^1 время в России не существовало законов, которые позволили бы принять русских из экс-республик на правах беженцев. Продав квартиры в Узбекистане, Казахстане, Прибалтике, русские люди ехали в Москву в Совет по делам миграций на Рождественском бульваре, отстаивали многочасовые очереди, чтобы услышать резюме: «В вашем случае статус беженца не предоставляется.» А это значило, что нечего надеяться на какую-то жилплощадь даже в Сибири. И помыкавшись по друзьям и родственникам, узнав всё про соотношение цен на жильё в России и в «родном Баку», например, русские начинали всеми правдами и неправдами выезжать за границу. Сочиняли немыслимые легенды – преследование со стороны чеченцев, российских властей, новых русских, наркомафии – по причине: нечаянного проникновения в самую главную тайну оных, любовной интриги, стремления подставить его, убежавшего во Францию, за свои преступления и проч. Как потом выяснялось, лучше всего шли во Франции мирные дела: преследование по религиозным или сексуальным причинам. Я знала здесь во Франции соотечественника гомосексуалиста, который, получив статус, вызвал свою нормальную, как оказалось, семью, встречала убеждённых советских атеистов, ставших во Франции активными посетителями церквей пятидесятников и иеговистов.»

* * *

Линда внимательно посмотрела на неё:

– Мы приехали потому что мы христиане, ходили в христианский храм в Багдаде, там за это могут посадить в тюрьму и даже убить.

– Если у вас такая серьёзная причина, вам обязательно дадут статус, – убеждённо сказала Анна. – Не нужно паниковать раньше времени, а то можно себя довести до ручки (Анна не знала, как по английски сказать до ручки – она сказала просто «довести до болезни»).

– А почему приехали вы? – спросила Линда.

Анна коротко рассказала, что журналистка, что работала в Прибалтике, а когда вернулась домой, в Москву после раскола СССР, ей не дали гражданства.

– У каждого из нас свои причины, – закончила она и посмотрела на Линду, как бы добиваясь у неё понимания (ну почему так важно почувствовать, что каждый человек признаёт важность твоих причин – как будто это увеличивает шансы на получение статуса!).

Линда закивала, соглашаясь. Видимо, ей уже самой хотелось вернуться к мужу и сыну.

– Я пойду, мне нужно готовить обед. Я так экономлю, а мой муж как будто не хочет знать всего этого.

«Может быть он и прав,» – подумала Анна, но вслух ничего не сказала.

Ей тоже нужно было готовить обед – Митя уже несколько раз забегал в комнату, просил печенье или яблочко.

Из дневника Анны

«Приготовить обед на общей кухне, где представлены почти все национальные кухни мира, где стойкие негритянки стоят подолгу у двух моек, наслаждаясь водой, так просто бегущей из крана, где невозможно перекинуться словом с непонимающими твоего языка соседками по плите – это маленькое ежедневное испытание. Тут ещё и дети, которые постоянно ссорятся и которых надо разнимать с улыбкой, контролируя свои жесты, мимику, тональность голоса – женщин этому чаще всего обучать не нужно, а мужчины уходят по комнатам от конфликтов – боятся не совладать с собой.

Для того, чтоб немного разнообразить безрадостные будни жителей общежития администрация, которую здесь называют «Бюро», придумывает различные мероприятия. Люди идут на них неохотно, с усталостью, но понимая при этом, что нужно идти и улыбаться.

Одно из мероприятий называется «Сёстры по кухне»: женщины из разных стран вместе готовят свои национальные блюда, а потом угощают друг друга.

Чувствуешь себя жертвой каких-то насильственных манипуляций – эта акция не могла ни сдружить сербок с косоварками, ни облегчить внутренний страх перед будущим, который в общих оковах держал всех этих людей. Но нужно было идти на кухню и готовить, и пробовать чужие блюда, и много, и приветливо улыбаться при этом.

Догадывается ли бюро, что нам это неприятно, неинтересно и даже отвратительно? Или им это тоже неприятно, неинтересно и даже отвратительно – эти акции, концерты, на которые работники бюро водят серую толпу беженцев? Такие широкие улыбки, в то время как глаза людей так колючи и несчастны.

Всем резидентам – жителям общежития – запрещалось завтракать, обедать и ужинать в комнатах. Говорили, что это из страха перед тараканами. Но при всём страхе нарушить дисциплину и быть вызванным на беседу в бюро – никто всё– таки не ел на общей кухне.

Только новоприбывшие, получив строгую инструкцию о правилах поведения в общежитии, поглощали свою трапезу в первый день в одиночестве на неуютной кухне, но уже на второй день, подсмотрев негласный порядок, уносили кастрюли и сковородки по комнатам, закрывшись из предосторожности на ключ.»

_____________________________

1 Перестроечное время («Перестройка») – масштабные перемены в идеологии, экономической и политической жизни СССР во второй половине 1980-х годов (1985—1991 гг.), имевшие катастрофические последствия для основной части населения Советского Союза.

Русский гармонист

Он играл на центральной улице старого Лиона, напоминающей московский старый Арбат. Было холодно, гармонисту пришлось надеть вязаные перчатки с отрезанными пальцами – самодельные митенки, которые любят надевать во время работы рыночные торговки. Тепло, и деньги считать удобно.

Крепкий осанистый мужчина играл на аккордеоне. Играл из «Лебединого озера» Чайковского, «Полёт шмеля» Римского– Корсакова, играл «Очи чёрные» – жарил без остановки. Рядом стояла коробка для денег. Анна дала монетку Мите и сказала: «Положи в коробку». Мужчина продолжая играть, но умерив звук, спросил: «Из России что ль?»

– Да.

– Недавно что ль приехали?

– Месяц назад.

– Лица ещё не поменялись.

Мужчина махнул головой, громко сыграл красивую замысловатую мелодию и опять умерил звук инструмента:

– А я вот уже три недели тут играю. Скоро домой, слава Богу!

– А вы где живёте?

– В Ярославле.

– Приехали сюда играть?

– Да, я уже пять лет езжу. Зимой – на Рождество. Летом. У меня летом отпуск всегда…

Он опять грянул громко «Болеро» Равеля, заманивая слушателей известной мелодией, через две минуты опять начал играть тише, чтоб поговорить немного, развлечься от однообразного занятия уличного музыканта.

– Вы очень хорошо играете, – искренне сказала Анна.

– Да я же профессиональный музыкант. Преподаватель в музучилище. Лауреат конкурсов. У дочки свадьба скоро, деньги нужны. Я всегда по две недели работал тут, а в этот раз решил на три остаться. Ой, как уже надоело. И холодно в этом году.

Под своё настроение он заиграл что-то меланхолическое, грустное.

Дама, согнутая от старости, с тростью, но с ярким макияжем, бросила в коробку монетку.

– Мерси, мадам! – поклонился ей музыкант и крикнул ей в спину:

– Специаль ма пур ву^1! – растянув мехи и куражисто объявив на всю улицу:

– Очи чёрные!

Молодой полицейский обернулся на крик и внимательно посмотрел на музыканта.

– Чё смотришь! На цыган лучше посмотри! – огрызнулся тот, продолжая томить душу слушателей медленным наигрышем знаменитого романса. «Очи чёрные», исполняемые со всей страстью истосковавшегося по семье, замёрзшего на французской улице русского человека, сорвали аплодисменты. Несколько французских слушателей ненавязчиво выразили своё восхищение негромкими хлопками.

– Вы их разбередили, – сказала Анна.

– Да их разбередишь! Хлопают ушами, а денег не дают. Всё, перекур! – эффектно закруглив «Очи чёрные», он снял с себя ремни аккордеона, сложил его в чехол и полез в карман китайского пуховика за сигаретами.

И, когда он освободился и можно было поговорить спокойно, оказалось, что и говорить то им не о чем. Ну чем могут помочь друг другу два русских человека на французской улице?

– Мы пойдём, сын замёрз, – сказала Анна.

– Ага, идите, – кивнул музыкант. – Всего хорошего вам тут!

– Вам тоже.

____________________________

1 Spécialement pour vous – фр. Специально для вас.

Июнь 1999 года

Москва. Звонок Анны однокурснику в редакцию

Дима Орлов – сокурсник Анны – редактор одной из крупных газет, созданных на волне перестройки и до сих пор державших планку, умеющих завлечь читателя серьёзными темами, избежав обычной газетной инфекции – «желтухи»1. На третий день своего прибытия в Москву, Анна позвонила ему вечером домой:

– Дима, привет! Не узнаёшь меня? Это Анна Журавлёва.

– О, Аня, Журавлёва, привет, привет! Ты же вроде в Латвии живёшь – мы тебя уже потеряли. На юбилейную дату – пять лет выпуска курса – и то не была.

– Я тогда рожала как раз – четыре с половиной года назад. Ну ничего, зато на 10-летие выпуска приду. Скоро уже.

– Поздравляю с новорожденным! Кто у тебя?

– Сын. Зовут Митей.

– Уж не в мою ли честь? – пошутил Дима.

– В честь моего деда. А у тебя как? Как живёшь?

– Ань, согласись, всё это как-то не очень телефонно. Давай-ка приходи к нам в редакцию, кофе попьём, за жизнь перекинемся. Только заранее позвони, чтоб я тебе пропуск заказал.

– Закажи на завтра.

– Чё, так быстро, так сразу придёшь?

– Мне нужно срочно с тобой поговорить.

– Да? – он даже удивился, потому что никакой особой близкой дружбы между ними никогда не существовало. Обычные студенческие разговоры: экзамены, распределение в хорошую редакцию.

– Хорошо, закажу тебе пропуск завтра после обеда. Только ты меня при подчинённых не называй Димкой, о`кей? А то ведь уважать и слушаться перестанут.

– О`кей, – улыбнулась Анна. Она хорошо знала Орлова, чтоб принять слишком всерьёз его последние слова. Дима Орлов был одним из тех, кого на журфаке^2 уважали и преподаватели, и студенты. Была в нём и образованность, и остроумие, и внутренняя порядочность. Поэтому из всех однокурсников именно его Анна выбрала для того, чтоб попросить помощи с трудоустройством в какую-нибудь редакцию. Была, правда, и ещё одна причина…

Однажды, после очередной встречи выпускников – это было через год после окончания университета, когда Анна ещё жила в Москве и не пропускала этих событий в Доме Культуры МГУ на Герцена один^3, в бывшем здании университетской церкви Св. Мученицы Татьяны, у них с Орловым состоялся тёплый душевный разговор, в результате которого он от неё узнал, что многие девочки из их группы были тайно влюблены в него.

Накануне встречи Анна получила от него письмо по электронной почте:

«Как-то разбередила меня, старика, тогда тема «всеобщей влюблённости в меня во время оно». Понятно, что ты изрядно преувеличивала, чтобы мне приятно было… Но думал вот: мне бы это знание лет 7 назад, когда моя учёба на журфаке только начиналась… И не то чтобы я им распорядился с выгодой для себя или с иными злоупотреблениями. А просто от этого было бы во мне больше тепла и уверенности, совсем другим мир воспринимался бы… Любопытно, но похожее произошло и на излёте моих школьных лет. В конце 10-го класса моя одноклассница – уж не помню, в каком контексте – вдруг сказала: знаешь, а ведь половина девочек из нашего класса была в тебя влюблена… А я и знать не знал. В то время, как мои созревшие друзья-приятели уже вовсю тискали девчонок, «встречались», «гуляли» и проявляли свои эмоции, я робко вздыхал в отдалении, даже не помышляя о том, чтобы хоть как-то выразить своё отношение к предмету симпатии. Хотя и дух перехватывало, и кайф был просто от одного созерцания и какого-то гипотетического предвкушения «а вдруг…» (возможно, именно из-за такой, мною же индуцированной, «безответности» предмет каждый год менялся, но «отношений» никогда не было).

Так же и на журфаке… Наверно, это тоже был поганый комплекс или просто хроническая неуверенность в себе в этом плане, глубоко засевшая и неистребимая… И на журфаке, при адекватном в общем-то поведении и полноценном восприятии окружающего и происходящего, я ощущал себя зачуханным мальчиком в очках, в единственном свитере, эдаким пареньком из рабочего района, волей случая оказавшимся среди почти что инопланетян. Конечно, и тут ни о каких проявлениях симпатий и чём-то подобном не помышлялось (помышлялось, конечно, но как о чём-то не реальном и не доступном). Такие вот дела!

Возможно, знай я хоть крупинку из того, что ты мне сообщила на эту тему по прошествии 7 лет, я бы в те годы и не женился бы столь скоропостижно и дико неудачно, а моя личная жизнь, глядишь, и не шла бы долгое время наперекосяк… Хотя всё это – досужие предположения и бесплодные оправдания в сослагательном наклонении… Я в последнее время сделался твёрдым сторонником «версии», что ВСЁ про человека прописано ТАМ. Поэтому – как было, как происходило – так и должно было быть…»

Такая доверительность, возникшая когда-то между ними, давала надежду, что ему-то, Диме можно всё рассказать, не боясь показаться жалкой неудачницей.

Собираясь на встречу с Орловым, она долго стояла у зеркала, примеряя разные наряды.

Мать не удержалась:

– Как была ты шмоточницей^4 у меня, так и осталась.

Анна поймала себя на том, что как будто чего то ждёт от предстоящей встречи – прислушавшись к себе внимательнее, открыла в себе глубоко запрятанное желание увидеть впечатление, которое произведёт на бывшего однокурсника – ей просто необходимо было удостовериться, что она не подурнела и не постарела.

«Начинаются комплексы брошенной жены», – подумала Анна, надев первое попавшееся под руку – джинсы и пиджак.

В редакцию она пришла ровно в назначенное время, несмотря на то, что отвыкла от многолюдья московского метро – безликой и жёсткой в законах толпы, в которой, если расслабиться, можно потеряться, почувствовав себя песчинкой в хаосе мирозданья. Она была чересчур хорошо одета для подземки, и спиной чувствовала враждебность и даже зависть бедных пассажиров, смотревших на неё – как ей казалось – с немым упрёком. Женщина лет сорока с усталостью, застывшей на лице, как гримаса боли, равнодушно села на место Анны, когда та уступила ей место:

– Садитесь пожалуйста, мне скоро выходить.

Ни слова благодарности, ни взгляда на Анну, внимательно всмотревшуюся в женщину:

«Наверное, её бросил муж. Только в этом случае у женщин бывают такие пустые глаза, что на фоне таких безнадёжных глаз даже овечьи, например, покажутся страстными и выразительными…»

* * *

Анна с Димой Орловым пили кофе в обшарпанном редакционном кафе со стенами, покрашенными ещё в советское, кажется, время безотрадной синей краской. Несмотря на убогость обстановки, запах здесь стоял точно такой же, как и в рижском Доме печати – редакционный. Анна даже обрадовалась этому запаху, который не спутала бы ни с каким другим.

Они сидели за столиком в углу. Она рассказала ему кратко о причине своего приезда в Москву. Орлов – худой, одетый так же просто, как в студенческие годы, несмотря на свой пост замредактора крупной газеты – пиджак с вытертыми локтями, джинсы – сказал ей:

– Может быть ты и права, так резко бросив своего художника. Мне вообще кажется, что все причины наших поступков скрыты в нас самих, поэтому я не стану говорить тебе о категоричности твоего отъезда и прочее. Ты так решила, значит тебе это было нужно.

– Странно, Дим, что тебе показалось, что я сомневаюсь в этом решении. Я вообще-то всё это рассказала как пролог к моей проблеме. Дело в том, что мне до сих пор почему-то не удаётся получить гражданство.

– Какое?

– Ну российское, естественно… У меня же было советское, когда я уезжала в Ригу.

– А латышское у тебя есть?

– Нет! Даже у Олега – моего бывшего мужа – нет латышского гражданства, хотя его дед был известным в Латвии режиссёром, основателем Рижской киностудии^5. Его имя есть в киноэнциклопедии СССР. Но латвийское гражданство тем не менее его потомкам не дали, потому что по закону ЛР^6 гражданство могут получить только те «кривиес»7 – то есть русские – чьи предки жили в Латвии до советской оккупации – до 40-го года. Все остальные по этому закону – «проклятые оккупанты». И мой быший муж для них не исключение.

– А куда ты обращалась в Москве?

– В Совет по делам миграций. Но я всё же не поэтому, Дим, тебя тут тереблю. Мне нужно работать, как ты понимаешь, я теперь мать-одиночка, а без прописки и без регистрации в Москве я не могу никуда устроиться.

– А ты пыталась?

– Нет – вот начала с тебя.

Орлов вдруг потерял нить разговора, его взгляд, обтекая Анну, вспыхнул и засветился нежностью влюблённого мужчины. Анна обернулась и увидела тоненькую девушку с фотоаппаратом на груди. Она улыбалась Диме от входной двери и все присутствующие притянулись вниманием к этому всем понятному обмену взглядами молодой журналистки и замредактора. Хотя, казалось, что эти двое никого больше не замечают, Орлов был смущён всеобщим вниманием. Он, покраснев как будто от некоего усилия, оторвался от своего предмета и сказал даже с некоторой долей иронии, уменьшающей впечатление от этой истории:

– Вот – смотри какие к нам приходят практикантки – просто атас!

– Как зовут? – не поддалась Анна на его тон.

– Маша.

– Мне кажется, что в этот раз тебе должно повезти, Дим. Какое-то предчувствие. Только, хочешь напутствие от умудрённой бабы, побитой жизнью – вот как ты думаешь, что самое главное в отношениях мужчины и женщины?

– Много чего главного…

– Но такое базическое^8 качество, основное – что это, по-твоему?

– Да хрен его знает… – Диме был почему-то неприятен этот разговор, но Анна всё-таки сказала:

– Доверие. Вначале оно щедро выдаётся авансом, а потом его нужно беречь. Без него уже ничто не мило.

– Может быть… Ну давай вернёмся всё-таки к твоему делу.

– Моё дело состоит сейчас в поиске работы. Деньги, что я привезла с собой, каждый день уменьшаются, сидеть без работы я не могу. Помоги найти редакцию, куда бы меня взяли пока без гражданства и без прописки и регистрации. Можешь?

– Ты хочешь в штат или на договор?

– Конечно, в штат, чтоб получать зарплату а не гонорары.

– Если бы на договор, я б тебя хоть сейчас взял, а вот в штат – мне нужно посоветоваться с отделом кадров. Я попрошу за тебя, объясню ситуацию. Может быть, понадобится принести кое-какие документы, не знаю точно что там кадровики издательства могут попросить. Проблема-то в том, что кадрами занимается централизованный отдел. Все редакции, которые расположены на этих восьми этажах, сложили все свои бюрократические функции на один отдел при дирекции издательства «Время». Ведь все наши сотрудники проходили через этот отдел при трудоустройстве. Они там товарищи строгие, принципиальные, могут и не взять тебя. Но могут и взять. Я попытаюсь. Ну, что ты вдруг грустная такая стала? Ну, всё я устрою. На всякий случай позвоню ещё в другие редакции. Всё будет хорошо – и паспорт ты выбьешь себе в конце концов, я же тебя знаю, – Дима хотел закончить на хорошей ноте. И Анна улыбнулась ему с благодарностью.

Через неделю Орлов позвонил Анне и сказал:

– Посмотри нашу газету – сегодняшний номер. Под впечатлением от твоего рассказа поставил этот материал. Хотя я не сторонник публикаций речей депутатов – чё их пиарить-то? Посмотришь? На второй полосе. Да, Аня, насчёт работы: действительно, без документов тебя никуда не берут. Ни в наше издательство, ни в другие. Я тебе могу только предложить писать для нашей газеты – поработать за гонорары, которые, как я уже честно предупредил, невысокие.

Анна, чтоб не обижать Орлова, сказала, что подумает. Она спустилась вниз за почтой, принесла газеты и открыла «Московское время» на второй полосе. Там была помещена статья депутата гордумы Александра Свистунова.

«Мигранты – тема деликатная»

«Страна должна знать своих героев. Это правило неоспоримо. Ибо быть забытым государством, которому отдал частицу себя, – высшая степень несправедливости…

Страна должна помнить обо всех, кто нуждается в её защите. Это тоже аксиома. Ибо действующую Конституцию, которая фиксирует гражданские права, никто не отменял…

Долг, закреплённый морально и юридически, – панацея от многих социальных бед. Почему же тогда всё более актуальным сегодня становится вопрос о защите наших соотечественников за рубежом, наших граждан, а также бывших граждан Советского Союза, которые хотели бы жить в России? Этот вопрос наиболее остро стоит сейчас в Туркмении, в ряде стран Балтии – даже несмотря на то, что они вступают в Европейское сообщество.

Люди, подпадающие под то самое понятие долга, непостижимым образом становятся на исторической Родине как бы персонами нон грата^9. Они на каждом шагу сталкиваются с трудностями фатального характера. Шовинизм и ненависть гонят их с насиженных мест на земле, ставшей чужбиной. В России же они вынуждены проходить унизительную процедуру (по-другому не назовёшь) получения гражданства. Они возвращаются на Родину с надеждой на жильё, работу, социальные гарантии для себя и своих детей, но – практически без перспектив на скорое их получение. За 8 лет – с момента распада Советского Союза – в суверенной России подросло поколение людей, по существу не знающих, как понимать эту бессмертную грибоедовскую строку: «Когда ж постранствуешь, воротишься домой, и дым Отечества нам сладок и приятен»10.

Защищать интересы наших граждан – где бы они ни проживали, в какой бы стороне света – обязанность государственных структур, в частности, правительства страны, Министерства иностранных дел. Президент РФ В. озабочен положением россиян, проживающих за границей. «Мы будем последовательно защищать интересы наших граждан, живи они в Европе, Африке или Средней Азии», – сказал он, отвечая на вопросы журналистов.

На мой взгляд, это лишь составляющая айсберга, причём, далеко не самая впечатляющая. Особенно, если принять во внимание цифры более чем десятилетнего миграционного процесса в России, странах СНГ и бывших союзных республиках: сотни тысяч русских, покинувших Ичкерию, миллионы бежавших вследствие погромов и гонений в Средней Азии, Казахстане. Обустроить жизнь этих людей – важнейшая задача правительства.

Россия – большая страна. Здесь всем находится место. Причём, не только из-за территориального фактора. Россияне терпимы к приезжим, которые живут и работают в согласии с теми, кто принял их, не отвернулся в трудную минуту. Дружеские соседские отношения – это то, что, по идее, не зависит от воли политиков и чиновников, а подчиняется только здравому смыслу и доброй воле самих соседствующих.

Переселенцы – это тема деликатная. Она требует особого подхода, её не решить наскоком и крутыми мерами. Не потому ли в нашем отечестве не убавляется людей, живущих на птичьих правах, что не отработана законодательная база их полноправного присутствия на Родине?

Следует проявить волю, чтобы исправить создавшееся положение.»

* * *

«Отнести бы эту статью Волковой, – подумала Анна. – А зачем? Она в принципе, конечно же, согласна с мнением депутата. Она, как и все, говорит одно, думает другое, делает третье… Интересно, люди такого типа сами идут работать чиновниками или эти места формируют такие человеческие типы? Загадка в духе Гоголя Николая Васильича…»

________________________________

1 «Желтуха» – разг. «жёлтая пресса» (также «бульварная пресса») – обозначение изданий, специализирующихся на слухах, сенсациях (зачастую мнимых), скандалах и сплетнях.

2 Журфак – сокр. факультет журналистики.

3 Дом Культуры МГУ на Герцена, 1 – в настоящее время – Университетский домовый храм святой мученицы Татианы, ул. Большая Никитская, 1 (с 1993 г.).

4 Шмоточница – разг. неодобр. женщина, для которой красивые вещи, одежда и т. п. имеют главное, первостепенное значение.

5 Рижская киностудия – латвийская студия художественных и документальных фильмов. Основана в 1948 году. С 1989 года кинопроизводство практически не ведётся.

6 ЛР – Латвийская Республика.

7 «Кривиес» – латыш. krievi – русские.

8 Базическое – то есть «основное».

9 «Персона нон грата» – лат. persona non grata – дипломатический термин, трактующийся как «нежелательная персона». Обычно лицо, объявленное «персоной нон грата», должно покинуть страну.

10 А. С. Грибоедов. «Горе от ума». 1825.

Визит милиционера

Однажды вечером, когда Мите давно уже пора было ложиться спать, но он бегал из кухни в коридор и обратно, сопливый и раскрасневшийся, в съехавших колготках, не давая матери и бабушке поправить на нём одежду, раздался звонок в дверь. Валентина Фёдоровна с удивлением произнесшая: «Да кто бы это мог быть так поздно?» – была услышана нежданным поздним посетителем и даже получила ответ из-за двери, с лестничной площадки: «Откройте, милиция!»

– А мы милицию не вызывали! – хмыкнув погромче, ответила мать Анны, глянув в дверной глазок, но рассмотрев получше, всё-таки решила открыть – за дверью был участковый, которого она несколько раз видела на улице.

Молодой и щеголеватый лейтенант вежливо объяснил, козырнув некрасиво открывшему рот Мите:

– Проверка документов! Предъявите документы всех, кто на данный момент проживает в этой квартире.

Валентина Фёдоровна, заметно заволновавшись, принесла свой паспорт, прихватив на всякий случай почётную грамоту за долгую и честную службу в народном суде в качестве народного заседателя.

– Кто ещё проживает в квартире? – жестом отмёл капитан не интересующие бумаги в сторону, рассмотрев лишь внимательно её паспорт.

– Мой муж, мой сын, моя дочь – Аня и её сын Митя – мой внук, – ответила мать.

– Мне нужны паспорта всех! – попросил лейтенант.

– Сын взял паспорт с собой, он живёт у жены – на Ленинских горах^1. А муж поехал на рыбалку с друзьями – так он тоже взял документы с собой.

– Их имена?

– Журавлёв Антон – это мой сын и Журавлёв Алексей Дмитриевич – это муж.

Участковый записал имена в свою книжку.

– Проверим, – сказал он.

– Ну а вы? – обратился участковый к Анне.

– А это моя дочь – Анна – я же сказала про неё, – заволновалась мать.

– Ну так покажите ваши документы.

Анна принесла папку с документами, прихватив зачем-то папку со своими газетными статьями.

– Вот мой паспорт, – протянула она свой паспорт милиционеру, – но пока у меня нет ни прописки, ни гражданства. В данный момент я их добиваюсь.

– А почему у вас нет гражданства, прописки и даже регистрации в Москве? – спросил участковый, глядя на неё усталыми глазами с покрасневшими веками. Шёл пятый час проверки и все проживающие без прописки на его участке вот точно так же начинали тянуть душу своими причинами. А у него была твёрдая инструкция, которую он должен был выполнять: выселять всех не имеющих московской регистрации с территории участка.

– Дело в том, что я жила некоторое время в Риге, в Латвии…

– Она родилась в Москве и университет тут закончила, – перебила её мать, нервничая.

– Мам, я сама расскажу, да ты не волнуйся так, тебе нельзя. Я вернулась в Москву, потому что тут живут мои родители, и больше мне некуда вернуться, и сейчас мне нужно добиться гражданства и прописки.

– Вы были в Совете по делам беженцев, на Кировской?

– Была.

– И что они вам сказали?

– Пока отказали. Но я всё равно продолжаю добиваться. Вот, к адвокату обратилась за помощью.

Анна говорила и чувствовала, что её слова проваливаются в пустоту. Незначимо всё это для участкового.

А участковый смотрел на молодую женщину, догадываясь, что она из тех, кто пытается добиваться правды, положив на это всю жизнь, потом он как-то криво поморщился и сказал:

– Меня всё-таки не волнуют ваши дела. Вы не прописаны на этой жилплощади, значит находиться здесь, в этой квартире вы не имеете никакого права. Ни вы, ни ваш ребёнок… Это же ваш ребёнок, как я понял?

– Да, мой.

– Значит так, – продолжал участковый, – я вас сейчас не арестую, хотя при данных обстоятельствах я имею на это право, но договоримся так: в течение 24 часов вы должны покинуть эту квартиру и вообще Москву.

– Мне некуда уйти… – испуганно начала Анна.

– Куда же она пойдёт с ребёнком? – мать и Анна заговорили одновременно, милиционер прикрикнул:

– Меня это не волнует, ясно? У меня приказ и я его не могу нарушить!

– Какой приказ? – не поняла мать, внезапно подумав, что приказ этот касается конкретно Анны.

– Вот такой приказ: всех «бомжей» собирать в спецприёмник в Подмосковье. А там пусть разбираются с вами.

– Моя дочь не «бомж»2!

– А кто же она – без гражданства и прописки? Для вас она дочь, а для милиции она «бомж». Лицо без определённого места жительства.

– Господи, да что же это! А ребёнка куда вы повезёте? Вот этого мальчика – посмотрите на него! – мать указала на Митю, который испуганно вжался в диван, слушая разговор взрослых.

– И его вы тоже в спецприёмник заберёте? – мать затряслась всем телом от подавляемых слёз.

– И его! – разозлился усталый милиционер. – Я вчера в этот самый спецприёмник бомжиху одну с новорожденным сдал. И ничего. Жива! Вроде… – усмехнулся участковый.

Анна и мать молчали.

– Вот такие дела. Я вас предупредил – следующая проверка будет не такая добрая – придут уже товарищи из горотделения и вас тогда не пожалеют – сразу отправят туда, куда я сказал, – вместо прощания сказал милиционер.

Анна пошла в комнату, стала приготавливать постель для Мити. Мать последовала за ней.

– Ну что теперь делать?

– Не знаю, всё равно же буду жить, – имея в виду жизнь.

– Не дадут. Новое испытание для людей – гражданство и прописка, регистрация в Москве, – сказала Валентина Фёдоровна, имея в виду жить здесь, в этой квартире, в Москве.

– Я ещё вчера видела – ведь на каждом шагу милиционеры стоят. Через каждые пять метров. Я думала, что они террористов ловят, а они с бабами воюют. Ты же русская! Мы русские! Наш дедушка погиб на войне, у бабушки нашей – мамы моей – из 11 братьев вернулось с войны всего 4. Один из них Герой Советского Союза – лётчиком был, протаранил своим самолётом немецкий поезд со снарядами… Семья наша была всегда честная, работящая, но видно, несчастливая. И ты тоже, Аня, несчастливая у меня. Я не хотела этого брака с художником – чуяло моё сердце. А теперь ты ушла – а я вот что тебе скажу – зря ты от него ушла. Нужно было уже терпеть.

Анна, не веря себе, слушала мать.

– Все мужчины иногда изменяют жёнам. Нужно было быть по-дипломатичнее, похитрее. Ты сдалась без боя. Из-за своей гордости оставила ребёнка без отца. Вот ещё какие дела с документами. Ничего не склеивается… Неправильно ты всё сделала. Сгоряча.

– Да ты что, мама! Что ты говоришь? Ты бы сама могла терпеть любовницу в своём доме! Может мне нужно было им постель стелить? Так сказать, за его обеспечение! Ты что говоришь! Ты меня всегда учила быть достойной, независимой… – Анна, раскрасневшись от слёз и от всех треволнений, села на кровати, как будто у неё уже не было сил. Так и было…

– Ну, а сейчас что тебе делать? Я не знаю. Просто ума не приложу. Спать не могу ночью – всё думаю. Куда вам деваться? – мать заплакала.

– Да не волнуйся, мама, я что-нибудь придумаю, – сказала Анна бессильным голосом.

Ночью она не спала. Долго без сна лежала, слушая Митино сопение – у него был насморк и он дышал трудно во сне, хрипел.

На потолке и стенах играли бледные отсветы от уличных фонарей. Анна помнила, как эти пятна света ей как-то подсказали ответ на важный вопрос, мучивший её однажды. Она – ещё во время учебы в университете – так же лежала без сна и просто смотрела на них, и ей стало в одно мгновение тогда всё ясно – и как поступить, и как всё сложится дальше. Сам вопрос сегодня почти забылся, а ведь в то время он казался слишком важным и неразрешимым. Сегодня Анна так же смотрела во все глаза на пятна света на потолке и стенах своей спаленки. Ответ не приходил. Хотя моментами ей казалось – вот ещё чуть-чуть – и он придёт. И ей станет всё ясно.

Этот вопрос, хоть и был связан с визитом участкового, всё же не касался напрямую поисков выхода из сложившейся ситуации. Лёжа без сна, разглядывая внимательно пятна на потолке, напрягая при этом все свои душевные силы, Анна пыталась разгадать, за что на неё свалилось всё это. Почему её жизнь стала такой безрадостной и трудной? Эта полоса, судя по всему, не закончится сама собой и её не пройдёшь так быстро, как хотелось бы. Этот рок, за какие грехи он начал преследовать её? Что такого сделала она в своей жизни, что теперь так наказываема? Она помнила о предупреждении, которое получила на шоссе, в тот прекрасный безмятежный вечер, когда она ехала в Юрмалу по лесной дороге, так остро и пряно пахнущей сосновой смолкой. То недоброе предчувствие было чётким… Оно настигло её среди нормальной жизни, придя неизвестно откуда, как чёрная туча, принесённая ветром на город в ясный день.

«Ну что ты хочешь от меня! Я принимаю! Я подчиняюсь – только дай покой! Покажи выход! Пощади!» – она вскакивала с кровати, принималась ходить по комнате – эти безмолвные вопли рвали её грудь.

Немного успокоившись, Анна думала о том, что ей же не хочется от жизни ничего особенного: хочется просто приходить домой с работы и видеть своего сына, маму, отца. Ходить по магазинам, делать уборку квартиры по субботам. Всё, что раньше казалось таким серым и будничным, отнимающим силы от других дел – более достойных и заметных, теперь предстало в другом свете: это была простая жизнь, но она была БЕЗОПАСНА и за неё не надо было оправдываться. Уязвимость Анны, которую она ощущала с тех пор как уехала из Риги, вопреки её ожиданиям не заканчивалась, а возрастала. Это последнее предупреждение участкового показало Анне, что она не сможет вот так пересидеть свои проблемы, укрывшись от них в маминой жизни.

«Что делать? Что мне делать? Господи, научи, вразуми», – повторяла она шёпотом, засыпая на рассвете.

Бомжи во всём виноваты!

Отец крикнул от телевизора:

– Идите скорее!

По утренним новостям на фоне развалин жилого дома шёл текст:

«В результате террористического акта, который был осуществлён в столице в 23:58 мск по улице Гурьянова^3, полностью уничтожены две секции 9-этажного панельного жилого дома номер 19. Жертвами трагедии стали более 300 человек: по предварительным данным около 100 человек погибли, более 200 получили ранения.»

– Что творится то: Боже мой! Представьте – уложила мать детей спать, а сама приготовила на завтра одежду – простирнула, погладила и уже решила, что пора тоже ложиться. И тут… Ой – как страшно становится жить на свете… – Валентина Фёдоровна потрясённо качала головой.

Отец сказал:

– А сколько сегодня чеченцев в Москве! А ведь война идёт с Чечнёй. Не могу представить, чтобы во время Отечественной немцы так беззаботно в Москве себя чувствовали! Какая-то либеральная мягкотелость, за которую человеческими жизнями платим.

Анна вспомнила чеченцев, которых встретила в Совете по делам миграций и сказала, горько усмехнувшись:

– Тут не либерализм, а вечное взяточничество русских чиновников, которые за сто долларов любому чеченскому бандиту паспорт русский выправят.

– Ну пусть и тебе за сто долларов выправят, – подхватила мать.

– Да мать, сто долларов – это так сказано – для красного словца, – сказал отец. – Цены там повыше. Ещё хуже, если берут не деньгами, а борзыми щенками. Мехами, золотом… Деньги нынче обесценены… И доллары уже не те, что раньше.

Анна подумала с тоской, которая у неё возникала всегда при разговоре о её делах с документами:

– А действительно, может шубу продать? Или сразу её чиновнице Волковой подарить?

– Ну нужно узнать эти цены точно, – рассудила вслух мама. А про себя подумала, что даже если будет очень дорого, она позвонит Олегу, унизится перед ним, попросит на коленях денег на взятку чиновникам из Совета по делам беженцев.

За трагедией на улице Гурьянова последовал ещё один взрыв. 13 сентября на Каширском шоссе был взорван 8-этажный жилой дом.

В Москве наступили бесприютные дни холодной осени 1999 года. После взрывов домов многие говорили о своём страхе уснуть ночью в домах. Какой-то интеллигентный человек, профессор, построил шалаш в лосиноостровском парке^4 и уходил туда ночевать со своей собакой.

На улицах появились усиленные наряды милиции. Через каждые 10 метров стоял человек в штатской или милицейской одежде, требующий у проходящих мимо граждан показать паспорта с пропиской и регистрацией. Всех сомнительных лиц или лиц без регистрации вывозили из Москвы, отправляя в страну проживания, если она была указана в паспорте, или в спецприёмники для бомжей, если у человека не было гражданства или он был без документов вообще. В новостях показали кадры из этих спецприёмников, являющихся по сути тюрьмами: мелькали тогда среди заключённых вполне нормальные человеческие лица, растерянные и испуганные этим неожиданным и неоправданным лишением свободы. Все жители Москвы, как будто очнувшись, сразу возненавидели бомжей, до недавних событий встречавших даже сочувствие в виде съедобных подаяний от пышногрудых продавщиц на продовольственных рынках. В милицейские участки стали поступать доносы от граждан на подозрительных жильцов – часто на приезжих, снимающих квартиры в Москве.

Анна не могла выйти из дома: она могла только смотреть из окна, как опадают листья под холодным дождём московской осени – последней осени второго тысячелетия. На окне лежали ватные прожелтевшие яблоки, привезённые отцом с дачи.

Из московского дневника Анны. 19 сентября 1999 года

«Вот и заканчивается первое тысячелетие. Единица – примитивная цельность, начало отсчёта. Единица сама по себе картинка прошедшего тысячелетия – это копьё крестоносца, кол инквизиции. Это войны, революции, восстания – стрелы, копья, калашниковы^5. Единица – символ бескомпромиссности, слабого ущербного начала, сексуальной революции, голос тоньше писка, пусть быстрее закатывается её власть, начавшаяся у креста распятия. Единица – это сломанный крест, заканчивающийся ядерными ракетами, устремлёнными в небеса. Двойка тоже немного пугает своей круглой головой. Что она принесёт миру: дипломатичный либерализм и равнодушную терпимость, аутичность интернетных связей, власть двуличия, приспособляемость, компромиссность, окончательное раздвоение личности? Поживём – увидим.»

Звонок Аниной мамы в Ригу

– Олег, здравствуй, это Валентина Фёдоровна.

– Здравствуйте, Валентина Фёдоровна! – голос зятя ей показался насмешливым и неприятным.

– Как ты живёшь – я не спрашиваю – не хочу даже знать об этом ничего. Прости, но это правда. Я просто хочу уведомить тебя, что Аня оказалась в очень тяжёлой ситуации – ей не дают гражданства, прописаться не может, на работу без прописки не берут, ни у неё, ни у Мити нет медицинской страховки – вчера были с ним в детской поликлинике – чтоб сделать прививку, до главврача дошли, заплатили свои деньги, и то сделали эту прививку ему, как одолжение.

– Я понимаю – я вышлю денег. Завтра же по Вестерн Юнион^5.

Валентина Фёдоровна услышала в трубке женский голос, который что-то крикнул Олегу.

– Ой, – засмеялся Олег, – действительно, завтра просто физически не смогу… Я же забыл, что у нас завтра самолёт. Я обязательно вышлю Ане денег, когда вернусь. Позвоните мне ещё раз через две недели. Напомните, пожалуйста, если забуду…

– До свидания, – Валентина Фёдоровна повесила трубку.

Олег перезвонил минут через двадцать. Уже никто не кричал рядом с ним и не смеялся.

– Простите, но до меня как-то сразу не дошло… У меня сейчас такой бедлам в доме стоит – гости приехали из Франции: друг с женой и ребёнком. Я не сразу въехал в Анину ситуацию. Я не думал, что у неё будут какие-то проблемы такого плана. Это у нас в Латвии полмиллиона русских без гражданства. А латышам получить латышское гражданство просто – даже потомкам эмигрантов, родившимся в Канаде или в Австралии. А Аня вернулась к себе домой. В Россию, где она родилась, училась, где у неё все родные живут. Невероятно. Что же она собирается делать?

– Нам нужны деньги, – медленно и многозначительно произнесла Валентина Фёдоровна.

– Ну с деньгами проблем нет – я вышлю прямо сейчас. Сколько нужно?

– 10 тысяч долларов.

– Сколько!? – Олег, кажется, ничего не понял.

– Нам нужны деньги, – опять медленно произнесла Валентина Фёдоровна. Не могла же она сказать открытым текстом, что собирается давать взятку чиновникам в Совете по делам миграций.

– Такую сумму просто не могу сразу выслать – я тут машину поменял. И сейчас как раз мы тут собираемся в длинное путешествие по Европе… Простите, но я вышлю пока половину. Сейчас из банка перезвоню.

– Они в свадебное путешествие собрались – Олег и его новая жена. Поэтому он не может выслать 10 тысяч, – сказала Валентина Фёдоровна мужу. Он молча кивнул, больше всего боясь, что жена сейчас начнёт опять говорить о том, что всегда предчувствовала, что Ане не нужно было связываться с этим художником.

Из дневника Анны. Дорога за границу

«Когда нет паспорта – ни внутреннего, ни международного, перемещение через государственные границы – понятие неведомое в природе и поэтому легко преодолимое для всех живущих в природе тварей – насекомых, птиц, зверей и рыб – становится делом опасным и всё труднее достижимым для человека (какой уж тут царь природы!). Из космоса границ тоже не видно, поэтому переживания маленького человека, решившего пересечь государственные границы, кажутся бессмысленными метаниями божьей коровки.

Тогда в Москве, уже решив эмигрировать и познакомившись через Диму Орлова с Марией, его знакомой переводчицей из Швейцарии, я всё равно никак не могла представить себе, что вот так просто возьму и уеду…

Что тут было больше, в моём решении – страха или обиды – не знаю, наверное было такое чувство как у детей: вот умру, а вы ещё пожалеете.

Итак, уже решив уехать, я ещё не собиралась уезжать. Я ждала знака от судьбы: принять такое важное решение, так резко – решением – изменить жизнь мою и сына – я не могла никак осмелиться. То, что теоретическое решение появилось – мне от этого было уже легче. Гонимая, как преступница, не заслужившая права жить в стране, в которой родилась, без вины виноватая перед представителями власти всех мастей – от чиновников до участковых… За что? Этот вопрос на время перестал мучить меня, уступив место другому – не менее болезненному – вопросу: ехать или не ехать? Такое большое искушение увидеть в нём тень гамлетовского вопроса, но жизнь покажет, что для меня «быть» и что «не быть»? Как для Ставрогина^7 быть в кантоне Ури означало не быть вообще. Хуже чем повеситься в мезонине.

Итак, в ожидании подсказки от судьбы я стала смотреть свои детские альбомы, как будто прощаясь навсегда сама с собой, и звонить своим старым знакомым. Рассказать о своих планах я не могла – конспирация, мой друг! – но многие из моих собеседников почему-то начинали чувствовать, что неспроста я решила позвонить им и на половине фразы вдруг замолкали и прислушивались к моим ремаркам, дыханию, моему молчанию как-то особенно чутко. Может быть, в моём голосе и правда была уже какая-то тень чужбины – поди разберись. Я всё больше убеждаюсь, что люди сейчас считывают информацию настолько точно и без слов, что иначе как приближением конца света это не объяснишь. Раньше таких сверхчувствительных людей звали колдунами и прорицателями, а теперь – эвона сколько их!»

________________________________

1 Ленинские горы – микрорайон в Москве, к юго-западу от центра. На территории Ленинских гор находится МГУ имени М. В. Ломоносова.

2 «Бомж» – сокр. акроним, от «без определённого места жительства» – термин протокола милиции (полиции), в дальнейшем перекочевавший в сленг.

3 Террористический акт в Москве на улице Гурьянова, 19 – взрыв в жилом доме 8 сентября 1999 года.

4 Парк Лосиный Остров – национальный парк (с 1983 г.) в северо-восточной части столицы, крупнейший лесной массив Москвы.

5 Имеется в виду «Автомат Калашникова» как символ масскульта. «Калашниковизация» (англ. Kalashnikovization) – распространённый термин, описывающий оружейные традиции развивающихся стран.

6 «Вестерн Юнион» – компания, специализирующаяся на денежных переводах.

7 Николай Ставрогин – центральный персонаж романа Ф. М. Достоевского «Бесы». Это также одна из ключевых фигур для всего творчества Достоевского. Фамилия «Ставрогин» происходит от греческого слова σταυρός – крест.

Рейд

В московском отделении милиции номер… шло собрание по результатам работы к концу года. Раскрыто 337 преступлений, задержано 2100 правонарушителей, заведено 311 уголовных дел. На собрании присутствовал начальник паспортного режима из городского управления. Он задал вопрос докладчику, лейтенанту Маршенину:

– А сколько у вас в отделении задержано лиц без прописки и регистрации? Я имею в виду: за этот год?

Маршенин, не моргнув глазом, ответил бойко:

– Почти 17500 человек.

– Ну и куда вы их?

– Без регистрации, но с паспортами штрафуем, с более грубыми нарушениями задерживаем и обычно отправляем в пересыльную тюрьму. Оформляем как бомжей.

– Плохие у вас показатели, – подытожил начальник паспортного режима. – Вот соседи ваши в Первомайском районе задержали в этом году более 32000 бомжей.

– У них, товарищ майор, автостанция междугородняя…

– А у вас три вокзала под боком. Работать лучше надо. Тогда и дома не будут взрываться!

Маршенин виновато замолчал и подумал: «Почему я всегда виноват-то?»

Выходя с собрания, он хотел заехать в ту квартирку с журналисткой без паспорта: её давно надо было навестить. Но подумал и решил сегодня забыть о работе, жена обижается, что он всё время отсутствует. Но тянуть дольше, чем один день, в этом случае нельзя. Если пройдёт городская проверка – ему дадут выговор за эту «беспаспортную» дамочку.

Из дневника Анны

«Итак, я просила знака у судьбы. И судьба не замедлила: в середине ноября поздно вечером раздался стук в дверь. Соседка, Галина Васильевна, прибежала сообщить, что за мной идут. Она гуляла с собакой и заметила милицейский воронок, сворачивавший к нашему дому.

Как оказалось, это, действительно, был милицейский рейд по выявлению незарегистрированных лиц на территории района. В подобных рейдах главный результат, свидетельствующий об уровне работы околоточного участка – цифры изловленных. Вот, видимо, меня и не трогали до этого самого рейда, берегли для цифр.

Митя сидел в туалете, мама быстро вытащила его оттуда. Под звуки приближающегося лифта, мы забежали в квартиру Галины Васильевны.

Едва успели притворить дверь, как из лифта вышли несколько человек. Они сразу же пошли к родительской квартире. Позвонили в неё. Мать спросила из-за двери: «Кто там?» Они начали веско и достаточно вежливо – знать, кто-то из начальства был рядом! – говорить, что им должны немедленно открыть дверь. Они знают, что в квартире есть лица, проживающие здесь незаконно – без регистрации, без прописки и без гражданства. Я, застыв за соседской дверью, поняла те чувства, которые могли испытывать в 37-м году русские люди, когда за ними приходили ночью.

Мама потом рассказывала, что она успела почти все наши вещи покидать в шкаф, препираясь для выигрыша времени с милиционерами. Но когда они начали крепко долбить в дверь, она всё-таки открыла, надеясь, что на Митины игрушки, разбросанные в спальне, они не обратят внимания. Просто накрыла их одеялом.

Их было три человека, они прошлись по квартире и заглянули во все шкафы и под все кровати. Уходя, сказали матери: «Всё равно мы вернёмся ещё к вам: игрушки-то детские вы убрать не успели…»

Ночь мы провели у соседки, мама принесла наше постельное бельё к ней.

Мама была уверена, что милиционеры придут опять. Но они так больше не появились в эти три дня и три ночи до нашего отъезда. Всё это время мы находились у Галины Васильевны, которая начала уставать от постоянного присутствия чужих людей в её доме…

Нужно было собираться, а я целыми днями бездействовала у телевизора. Смотрела подряд такую муть по телевизору, слушала такие непонятные пошлые песни, но всё равно – уж лучше было это, чем задумываться о том, что нас ждёт в будущем.

В последний день нашего добровольного заточения мама пришла к нам с закусками, бутербродами, салатами, и бутылкой вина.

– Нужно вас проводить! – сказала она.

Это застолье было тяжёлым. Лучше бы мама его не придумывала. Она держала себя в руках, но я знаю её лицо в разные минуты – та минута была для неё чёрной. Куда она провожала нас? Увидимся ли мы с ней? Куда я везу её единственного внука?

Выпив фужер вина, я куражисто спросила:

– А хочешь, мам, мы останемся?

Мама внимательно посмотрела на меня:

– Нет, Аня, уезжайте!

Итак, я поняла, что уеду после того последнего рейда по выявлению незаконных жителей в нашем районе. Мамино разрешение было благословением на эмиграцию.»

* * *

Назавтра Анна уезжала.

Этот путь через несколько границ был бегством. Поиском безопасного места. Этот эксперимент, который должен был ответить на вопрос, часто встающий перед русскими: что лучше: повеситься в мезонине или уехать в кантон Ури, – Анна совершила над собой против воли, не справившись с бессмысленностью законов развалившейся страны, на обломках которой ещё не возникла другая.

На польско-белорусской границе, которой Мария опасалась больше всего, их не пропускали до тех пор, пока Мария не заплатила пограничнику – молодому офицеру, разговаривавшему грубо и не переменившему тона после получения взятки.

– Езжайте, – скомандовал он, дав знак солдатам открыть шлагбаум.

– Ну вот и всё, Анечка, – сказала Мария, – самое страшное позади. Теперь нас нигде не остановят.

Анна смотрела на осенний лес, польский хутор, через который они проезжали. Старая лошадь тянула по дороге телегу с железной бочкой, на которой русскими буквами было написано «бензин». Дорога за границу в самолёте, когда она летала в туристические поездки в Стокгольм или в Мюнхен, была некоей условностью, открывавшей вход в другую реальность. Но машина как четвёрка коней в старые времена – все перемены проходили перед глазами: все надписи на магазинах, пейзажи, одежда, автомобили, города, улицы. Пространство переменялось постепенно, давая время опомниться.

Некоторые подробности этого путешествия через четыре границы забудутся, некоторые останутся на всю жизнь. Запомнилась Варшава в рассветной дымке – с католическими храмами и восточной любовью к пышности… Город показался чувственным и самовольным, как избалованная польская красавица.

Запомнилась дорога по Польше в послеобеденной дремоте, когда по шоссе пронеслась навстречу спящая за рулём немолодая женщина. Её белый автомобиль ещё издали заносило на встречную полосу и все водители сигналили ей вслед, прижимаясь к обочине. Она пронеслась рядом, чуть не задев машину Марии, обе они увидели её лицо с закрытыми глазами, её руки на руле.

– Какой ужас! – воскликнула Анна.

– Она, бедняжка, спит и несётся к гибели, – сказала Мария.

Мария часто звонила домой, говорила по-немецки с кем-то из домашних. Её немецкий не вызывал ассоциаций с фильмами о войне. Он был красив – её мелодичный женственный немецкий.

Заехав в Германию, заблудились. Просили помощи у местных. Какие-то мужчины довезли их до нужного места на автобане, пожертвовав временем и бензином.

– Это всё-таки Восточная Германия, – сказала Мария. – В Западной никто бы такого не сделал. Всё-таки что-то было в вашем социалистическом строе.

– Общность нищей серой жизни, – передёрнуло Анну при воспоминаниях о драчливых очередях за колбасой в гастрономах или уроках атеизма в университете. О газетных статьях, начинающихся словами «Наш дорогой Леонид Ильич Брежнев», о серости бесконечных теле-выступлений депутатов Верховного Совета СССР.

– Скучно, невыразимо тоскливо мы жили в СССР. Одинаковые квартиры, одежда, одинаковые зарплаты. Мария, если бы вы знали, какой беспросветной была та жизнь! Спасала только живость наших людей…

Из бесед Анны с социальным психоаналитиком Бландин Берже

– Какая ассоциация возникает у вас при слова «Россия»?

– Женщина, мать, любовь, равнодушие, брошенные дети, слёзы.

– Какой образ вы могли бы из этих ассоциаций собрать?

– Россия – многодетная мать, деревенская женщина, у которой столько забот, что ей не до своих детей. Она красивая и сильная, а мы её дети – нездоровые, слабые. Она не докармливает нас.

– Какие чувства у вас возникают при этой картинке?

– Любовь и обида.

– Какая ассоциация возникает у вас при слове «мужчина»?

– Предательство, слабость, предательство.

– Какой образ вы могли бы из этих слов собрать?

– Предатель, который выдал Зою Космодемьянскую^1.

– А кто это – Зая Казмаденска?

– Это… Это я.

– Какие чувства у вас вызывает эта картинка?

– Я хочу отомстить предателю.

– Что вы хотели с ним сделать, была бы ваша воля?

– Поместить в полное одиночество, забвение.

– Ваш муж вам изменял?

– Он рисовал обнажённых натурщиц.

– Какие ассоциации вызывает у вас слово «Франция»?

– Эдит Пиаф, сигарета, бистро, франки, свободная любовь.

– Какой образ вы могли бы из этого сложить?

– Увядающая дама с бойкими манерами угощает в бистро молодого мачо.

– Какие чувства вызывает у вас эта картинка?

– Брезгливость и тоску.

– Почему? Вам кажется, что эта ситуация – против ваших убеждений?

– А какой смысл французы вкладывают в слово убеждения?

– Вам кажется, что в России в это слово вкладывается другой смысл?

– В России люди ради убеждений могут, например, бросить любимую работу. А во Франции могут?

Из дневника Анны

«Страдание на лицах людей здесь, на Западе. Они хорошо одеты, у многих есть что-то интересное в лицах – индивидуальность. Они вежливы, не толкаются, не ругаются, улыбаются, когда говорят «Пардон!», но при этом какая-то печать усталой обречённости на лицах французов. Это не политика, не демография, это какое-то запрятанное человеческое страдание.

Витрины бутиков, салонов красоты, рекламные афиши – всё сверкает, манит, дразнит запредельным уровнем цен и качества. В одежде, выставленной на манекенах, чувствуется бестрепетная рука творца – дизайнера. На эти одёжки можно смотреть как на шедевры в музеях. Весь творческий потенциал человечества сегодня на Западе идёт на то, чтобы ублажить тело: косметика, одежда, обувь, реклама центров Spa^2 и салонов красоты. На целую улицу бутиков ни одного книжного магазина. Каков спрос – таково и предложение. Хотя представлены в достаточных количествах газетные киоски с порно-журналами, обложки которых в увеличенном виде рекламируются у входа на огромных щитах, мимо которых спокойно идут прохожие с детьми.»

Благодаря мифу о француженках, подпитанному пикантностью анекдотов и окружённому непробиваемой стеной стереотипов, они всегда казались нам супер-женщинами, остроумными, элегантными, не теряющими чувства собственного достоинства ни при каких обстоятельствах… В реальности многое оказалось не так…

Француженки – надо сказать – большей частью некрасивы, но при этом никто из них не комплексует по этому поводу. Как будто у каждой дурнушки есть свой секрет, который выделяет её из общего круга. Русские женщины должны поучиться ценить себя, как ценит, например, наша уборщица Жаннет.

– Жаннет, бонжур! – кричат дети худой, чуть нервной в движениях уборщице, которая вначале улыбается, но потом строго просит детей разойтись и не мешать ей. Когда она, напевая, моет пол или протирает стены, даже взрослые обитатели общежитских этажей стараются не показываться Жаннет на глаза.

Она никогда не повысит голоса, но во взгляде её зелёных глаз есть некая магнетическая сила, заставляющая выполнять её просьбы без слов.

Рассказывали, что в прошлом Жаннет была наездницей на ипподроме, но получив травму, вынуждена была покинуть любимую работу и теперь работает фамм де менаж^3, то есть уборщицей, чтобы прокормиться самой и вырастить своего сына-подростка.

У Жаннет есть машина, на которой она приезжает с утра на работу. Представить русскую уборщицу, разъезжающую на Рено последней модели, не могу.

Пообщавшись с Жаннет, которая с уважением относится к своему делу наведения чистоты, требуя этого и от других, я вспомнила русских уборщиц и нянечек – озверелых от постоянного презрения, выказываемого им окружающими.

– И ходють, и ходють! И ссуть, и ссуть! – ворчит тётка, намывая пол в русском туалете.

В чём их различие? По моему скромному мнению разница в том, что во Франции народ не определяется до конца своей работой, являющейся по сути лишь способом зарабатывания денег на жизнь. А в России работа – это жизнь. Ты есть именно то, кем ты работаешь. Вот в чём большая свобода французов – в творческом отношении к своей жизни. Это кстати, может быть является и позитивной стороной индивидуализма, поразившего все стороны западной жизни. Каждый человек сам принимает ответственность за свою жизни и уборщица не будет проклинать весь белый свет за свой – может быть и неудачный, но свой – выбор!»

______________________________

1 Зоя Космодемьянская (1923—1941) – первая женщина, удостоенная звания Герой Советского Союза (посмертно) во время Великой Отечественной войны. Стала символом героизма советских людей в Великой Отечественной войне.

2 Spa – физиотерапия, связанная с водой. Слово происходит от названия бельгийского курорта Спа, который приобрёл известность в Европе благодаря своим лечебным водам.

3 Femme de menage – фр. уборщица.

Арабский принц

Однажды, вернувшись в общежитие серым дождливым днём, после обеда, Анна вдруг обнаружила маленький пластиковый пакет, привязанный к дверной ручке её комнаты. Новый год давно прошёл, пэр Ноэль^1 – французский Санта Клаус уже прошествовал по общежитию, раздавая детям игрушки и шоколадные конфеты, собранные на центральных улицах города добровольцами Армии Спасения^2. Откуда эти подарки?

Рассмотрев пакет, Анна заметила арабские письмена на красивой ленточке и сразу догадалась, что это сделал Омар.

Несколько дней назад они с Митей возвращались поздно с самодеятельной экскурсии по городу. В последнее время Анна не могла вечерами оставаться в своей комнате. Наваливалась тоска, которую не могли перекрыть ни разговоры на кухне с соседками, ни просмотр бесконечных развлекательных передач по французским каналам по телевизору, установленному в холодном вестибюле. Анна просто одевала Митю и они шли бродить по красивому европейскому центру Лиона. Или поднимались на Фурвьер^3, откуда весь город был виден как нарядная электрическая гирлянда с разноцветными лампами.

Во время этих прогулок Анна придумывала, что она приехала сюда как туристка, что они с Митей беззаботны и радостны. Срабатывало – уходила тоска, забывалось на время общежитие, в которое тем тяжелее было потом возвращаться.

Забрели однажды по трабулям – традиционным лионским средневековым переходам внутри каменных домов – этаким катакомбам на поверхности – в мастерскую ткача. Длинноносый, похожий на Гиньоля^4 – знаменитую лионскую куклу-марионетку, кряжистый человек, напевая, ткал красный шёлк на ручном станке. Деревянный громоздкий станок занимал половину мастерской-магазина, нависая над головами посетителей тёмными перекладинами. Постукивая кроснами, ткач напевал в такт. Посетителей было мало. Анна, заметив скрупулёзность его ручной работы, спросила:

– А с какой скоростью вы работаете?

Ткач состроил ей весёлые глаза и ответил:

– 47 сантиметров в день, мадам!

В тот же день, возвращаясь после прогулки, они обнаружили, что метро закрыто по техническим причинам. Металлический голос гулко вещал что-то на всю подземную платформу. Пассажиры, выслушав сообщение, покидали станцию. Анна с сыном, поднявшись наверх, растерялись, не зная, как им добираться домой. Она обратилась на английском к пешеходам – к одному, другому, третьему – никто её не понимал. Наконец, один высокий молодой араб ответил ей на хорошем английском, что станция работать не будет до завтрашнего дня. Нужно добираться наземным транспортом.

– А какой автобус идёт в Виллербан^5? – спросила Анна.

– Я не знаю, – ответил он и, увидев панику на её лице, добавил, – я сейчас узнаю, мадам, не волнуйтесь.

Омар – как звали этого человека, позвонил по мобильному телефону и через минуты две, отключил мобильный, обращаясь к ней:

– Сожалею, но этот автобус – который вам нужен, он здесь не ходит. До него нужно добираться на метро.

Анна испугалась, Митя заплакал, почувствовав её панику. Было уже поздно, около десяти часов вечера, и добираться пешком на окраину города по тёмным незнакомым улицам представлялось невозможным.

Омар, увидев их отчаяние, предложил довезти их на своей машине. Анна колебалась мгновение, другого выхода у неё не было.

Вместе они дошли до автостоянки и нашли в темноте красный «Ситроен Ксара», в котором Омар сразу включил отопление.

– Я всегда мёрзну во Франции, я привык к солнцу.

– А мне кажется, что здесь очень тепло зимой, – ответила Анна. – У нас это называется осень.

– Откуда вы приехали?

– Из России.

– Вы русская? – удивился Омар.

– Да.

– У моего дяди в Судане была русская жена. Он учился в России и привёз себе жену оттуда. Она была очень добрая женщина – всегда улыбалась, была приветливой.

– А почему была? Они разошлись?

– Они погибли. Во время войны в Судане. Вы слышали об этой войне?

– Нет, – честно призналась Анна.

Когда они подъехали к общежитию, Анна пригласила его из вежливости на чай. Несмотря на поздний час он согласился. Поднявшись в комнату Анны и Мити, Омар снял перчатки и положил их на радиатор, сам тоже остался там, грея руки. Они немного поговорили на светские темы. Анна рассказала, что они живут во Франции уже три месяца, она учит французский язык, но говорить на нём пока не может. Омар оказался студентом.

– Я учусь в университете. На факультете политологии.

– А живёте где?

– Снимаю квартиру в центре.

Его красиво вырезанные губы напомнили Анне индийского мальчика – бога Кришну. Омар часто улыбался, показывая свои красивые белые зубы. Она понимала, что куртуазность манер этого парня вовсе не проявление восточного уважения к ней – хозяйке…

– Сколько вам лет, Омар?

– 25, – сказал он и чуть прищурившись посмотрел на неё.

– А мне 32, – подчеркнула она. Но на Омара это не произвело никакого впечатления. Судя по всему он не собирался так скоро уходить, но Анна, устав, начала тяготиться. Извинившись, она сказала, что пора спать. Прощаясь, Омар сказал Анне, что у него есть красивая детская книжка с рисунками и французскими словами, которую он хотел бы подарить Мите и спросил, когда можно её принести.

– Ну что вы, зачем, – начала отказываться Анна, – не нужно, у него есть книжки.

– Мне хочется вам помочь, вы здесь совсем одни. Моя семья тоже сейчас в чужой стране, – тепло улыбаясь, сказал он.

– Ну как вам угодно, мы всегда дома, – пожала плечами Анна.

Это было три дня назад.

И вот сейчас она обнаружила пакет с арабскими сладостями и номером телефона.

Анну не манила эта интрижка. Она определила без лишних размышлений, что плотность переживаний в этих отношениях уступает остроте насущных дел, каждое из которых для неё и Мити касалось вопроса выживания: получение продуктовых пайков, встречи с адвокатом, рандеву в бюро, перевод её документов на французский, поездка в парижскую штаб-квартиру Репортер Сан Фронтьер^6 – организации, защищающей журналистов. Поэтому она выбросила листочек с номером телефона Омара и забыла о нём.

Но вечером он постучал в дверь сам. Принёс книгу для Мити и русско-французский словарь для неё – дорогое издание, которое она не могла позволить себе купить в громадном книжном универмаге Fnac^7 на центральной улице Лиона рю Републик.

Анна, смущённая и этими подарками, и нежданным визитом, приготовила чай и пригласила Омара к столу. Пока она возилась с угощением, Омар играл с Митей, но Анна заметила, что эта игра была неинтересна Омару.

Омар делал заинтересованное лицо, поднимал брови, постоянно улыбался Мите, но Анна подумала с досадой: «Зачем он пришёл сюда?»

Митя же расцвёл от доброжелательного внимания, показывая свои игрушки, книжки, коллекцию машинок, взахлёб рассказывая что-то то по-русски, то по-французски.

Не спеша попивая чай, Омар рассказал, что его отец – принц в какой-то провинции в Судане, что после переворота вся семья уехала в США, а он в это время был здесь во Франции. Он очень скучает по своей семье, по матери и по сёстрам, ему так одиноко живётся в этой чужой и холодной стране.

Слыша такие жалобы, Анна не могла не откликнуться. Она посоветовала ему найти друзей среди студентов-однокурсников. Постараться увидеть в этой стране не только негатив, но кое-что и положительное. Например, богатую культурную жизнь – выставки, прекрасные спектакли балета в Мезон дю Данс^8.

– Вы же собираетесь стать политологом, Омар! Эта профессия требует социальной и культурной эрудиции!

Обратив внимание на то, как Митя пьёт чай, шумно потягивая его из чашки и громко хрупая печеньем, Анна мимоходом сделала ему замечание:

– Митя, ты очень некрасиво ешь.

– Я не ем, а жру.

– Что это такое – жру?

– Я же беженец, а все беженцы не едят, а жрут.

– А?! – не нашла слов Анна.

Омар, не понимая о чём они говорят, ненавязчиво улыбался на всякий случай. Он соглашался со всем, кивал головой, но эти советы были вовсе не то, чего он ждал от Анны.

Вчера, разговаривая со своим приятелем, женатым на француженке, Омар рассказал ему про Анну:

– Она старше меня, но симпатичная бабёшка. Женственная, красивые глаза, губы пухлые.

– Ты же уже нарывался с женщинами старше тебя…

– Ой, ой, ой! Не вспоминай про Шарлотту! Я не могу про неё слышать без содрогания. Поменял мобильный телефон, переехал с отличной квартиры! Больше с француженками – во всяком случае с теми из них, кто старше меня – я не буду заводить романов.

– Тебе нужно найти себе хорошую девушку из арабской семьи! Ты же сам не хочешь жениться! Поэтому ты и ищешь свободных женщин. А они всегда старше.

– Нет. Я хотел бы, как и ты, жениться на чистой девушке из богатой мусульманской семьи, но не могу сейчас себе этого позволить. Чем я буду кормить жену? Пока я студент, а моя семья в эмиграции, я не женюсь. Может быть мне придётся ещё помогать отцу и матери, и сёстрам.

Омар и сейчас, сидя с Анной вспомнил Шарлотту – немолодую одинокую женщину, которая закрыла его у себя в доме на два месяца и не разрешала выходить никуда без её разрешения. Она использовала его как сексуального раба, только что ошейник не надела на его шею.

Когда же они вместе выходили на улицу, Омару казалось, что вся улица смотрит на них – Шарлотта вела себя напоказ эксцентрично, вызывающе. Она то начинала идти вприпрыжку, как юная девушка, то присасывалась к нему долгим поцелуем на самом оживлённом перекрёстке. Он понимал, что она хочет доказать всем, а прежде всего самой себе, что она молода, что возраст не имеет над ней власти, что она любима…

Слушая советы Анны, Омар вдруг понял, что здесь ничего не получится. Слишком забита жизнью эта женщина, нет у неё, кроме женской внешности, ничего женского. Она почти не улыбается. Говорит серьёзно, веско, нервно, как политик. Никаких иллюзий. Все желания и мечты Омара постепенно развеялись. Он понял, что её приветливость в тот вечер, когда он помог им добраться домой, была лишь благодарностью, а не флиртом.

Но так сдаться сразу он не мог. Тем более, что вчера он потратил почти 100 франков на книги для этой русской и её сына.

– Вам наверное так же одиноко в этой стране, как и мне. Когда я вспоминаю свою семью, которая сейчас в эмиграции в США, вдали от дома и родных, я почему-то сразу вспоминаю о вас и вашем сыне.

– Спасибо. Только я думаю что ваши мысли мне не помогут, к сожалению.

– А мы, мусульмане, думаем, что хорошие мысли помогают нашим близким даже на расстоянии… Кроме того, оживился Омар, я готов помогать вам – красивой женщине – такой одинокой в чужой стране не только мыслями! Эта страна жестока к эмигрантам, ко всем слабым и бедным людям. Я думаю, что вам нужно начать серьёзно учить французский язык. Я готов помочь вам, мы можем заниматься два-три раза в неделю. Мы можем это делать у меня дома.

– Хорошо, спасибо вам, только можно я буду приходить с Митей – мне не с кем его оставить, – не могла Анна отказать себе в удовольствии посмотреть на его реакцию.

Но Омар даже бровью не повёл.

– Да, можете приходить ко мне с сыном.

– У нас ведь есть курсы французского здесь в общежитии. Я просто пошутила над вами, потому что я понимаю, чего вы хотите, – решила покончить уже этот тягостный разговор Анна. – Я не буду вашей любовницей. Меня это не интересует. Абсолютно.

– А что вас интересует?

– Меня интересует, как мне выжить с моим сыном – и пока эта проблема не решится, вряд ли я заинтересуюсь чем-то другим.

– Ну а вдруг? – настаивал Омар.

– Вы что, не понимаете совсем меня? – нервно рассмеялась она. – Я же беженка, у меня во всём мире нет ни угла, ни куска хлеба. Я не сплю ночами, думая о том, что будет с нами через полгода, через год. А тут вы со своими предложениями, которые мне не подходят! Не интересно мне всё это!

Он ещё пытался говорить о том, что русские женщины красивы и никакие француженки не могут сравниться с ними. Не мог он так сразу признаться в своём поражении. Но Анна не слушала его сладковатых восточных речей, отвернувшись к Мите. И Омар, наконец, засобирался уходить. На прощанье всё-таки захотел поцеловать её в щёку, но Анна нетерпеливо дёрнула плечом. Она не переносила таких двусмысленных жестов.

Вместо этого она спросила его:

– Может быть, хотите взять свои подарки? Словарь и книгу?

Омар, не поведя бровью, забрал. Ведь покупая дорогие книги, он считал это платой за секс. А раз секса не будет, то и платить за него не нужно. Уходя, даже не попрощался с Митей, забыв о его существовании.

Митя же, наоборот, всё это время, оказывается, терпеливо ждал, когда взрослые наговорятся и он покажет Омару отличную модель самолётика, которую он собрал сам.

Из дневника Анны

«Когда я рассказала про Омара Марине, та удивилась: «А зачем ты ему книги отдала?» «Ну не хочу я этих подарков. Они ведь не мне предназначались на самом деле, а той бабёнке, которой я ему показалась вначале: улыбчивой, мягкой, на всё согласной. Какой, однако, прагматичный юноша с романтичного Востока!»

Из письма Анны к маме

«Мамочка, знаю, что ты беспокоишься, но не всегда получается звонить так же часто, как я думаю о вас.

Буду чаще писать.

Мы живём хорошо. Здоровье, питание, одежда – всё нормально. Ответа на нашу просьбу о статусе пока нет.

Мне часто снится наш дом в Риге – сегодня опять приснился. Пустой, вещи вынесены, и я всё время пытаюсь кому-то доказать, что этот дом – мой. И во сне уже знаю, что там другая хозяйка.

Мне жалко тот чайный сервиз, который ты мне подарила. Он был уютный. И какой-то по-советски оптимистичный.

Но больше всего: до слёз, до сердцебиения, до боли бывает жалко, когда вспомню, книг, которые там остались – детская энциклопедия, которую я часто внимательно и подолгу рассматривала, когда мне было лет 10, ну в такой жёлтой обложке, которую ты подарила Мите. Был у меня в Риге Пушкин – очень хорошее издание, с полными комментариями, была Энциклопедия мифов и легенд народов мира.

У меня здесь нет книг, чтобы читать Мите – я ему рассказываю по памяти: «Алису в стране чудес» – у нас в Риге тоже была эта книга! – рассказываю Карлсона, который живёт на крыше.

Я никогда не думала, что вещи и книги при расставании причиняют такую боль.

А ведь знаешь о чём я иногда думаю: те наши русские белоэмигранты, которые уезжали сюда после революции, они теряли не просто книги и красивую посуду – они оставляли навсегда в России жизнь всех предшествующих поколений, с галереями семейных портретов, со старинными книгами, с прапрадедушкиными пометками на полях. Боже мой, как это непредставимо трагично, как огромна, оказывается, их потеря! Прервать такую цепь времён. Кому это было нужно?»

Из дневника Анны

«Небо здесь другое. Не выше, не ниже, но другое. Цвет отличается на пол-тона, и для такого огромного пространства как небо, этого, оказывается, достаточно, чтобы возникло ощущение другого неба.»

__________________________

1 Пэр Ноэль (фр. Père Noël) и Санта Клаус (англ. Santa Claus) – Дед Мороз во франкоязычных и англоязычных странах соответственно.

2 Армия Спасения – международная религиозная и благотворительная организация.

3 Фурвьер (фр. Fourvière) – холм возвышающийся с запада над центром Лиона. Так же называется центральный квартал, расположенный на этом холме. Здесь расположена базилика Нотр-Дам-де-Фурвьер (XIX век), видимая со всех концов города и ставшая символом Лиона.

4 Гиньоль (фр. Guignol) – кукла ярмарочного театра перчаточного типа (не «марионетка» в русском понимании, а «петрушка»), появившаяся в Лионе в конце XVIII – начале XIX века.

5 Виллербан (фр. Villeurbanne) – пригород Лиона и одноимённая коммуна.

6 «Репортер Сан Фронтьер» (фр. Reporters sans frontières (RSF) – «Репортёры без границ (РБГ)» – влиятельная международная неправительственная организация. Миссия организации, заявлена на её сайте: «Защита свободы прессы, журналистов во всём мире».

7 Fnac (Fédération nationale d’achats des cadres) – крупнейшая розничная сеть по продаже печатной и электронной продукции (дословно – «Товары для управленцев»).

8 Мезон дю Данс (фр. Maison de la danse) – лионский театр, славящийся репертуаром.

Лето 1978 года

Вологодская деревня

Летний полдень в бабушкиной деревне. Аня – 10-летняя девочка – лежит в траве и смотрит в небо. Натужно гудит шмель рядом. Пахнет сухой травой с сенокосов, пряным деревянным зноем – от серых, накалённых зноем изб. Ане очень хорошо так валяться и знать, что сейчас бабушка ставит самовар и позовёт её – Аню – пить чай. А потом они пойдут за земляникой с подружками, когда жара спадёт немного. Радостное чувство огромного лета впереди: лето казалось длинным, как жизнь.

Бабушка зовёт её пить чай. Они cидят рядышком за столом с огромным самоваром, про который бабушка всегда скажет что нибудь хорошее:

– Эк, ведь какой самовар-то, отродясь никакой накипи в нём не бывало! – бабушка говорит строго, как будто не хвалит, а ругает свой медный огромный самовар.

На столе блюдечки с мёдом, которое бабушка принесла из другой деревни – купила на пасеке – и ещё свежее варенье из чёрной смородины.

– НА вот, Аня, бери пирогов! – накладывает она внучке ломти свежих пирогов.

На стене в стеклянной рамочке чёрно-белая фотография – бабушка и дедушка – молодые и красивые.

– Баб, а у тебя здесь причёска модная – карэ! А кто вас раньше стриг в деревне?

Бабушка прыскает от смеха, и потом смеётся до слёз.

– Конюх, что лошадям хвосты стриг! Парикмахерских у нас не было!

– А дедушка тебя очень любил?

– Хватит уж! – не выносит таких сентиментальных разговоров бабушка.

– Расскажи про сон, баушка!

– Потом расскажу, – не сдаётся бабушка.

– Ну расскажи! – просит Аня и целует бабушку в мягкие морщинистые щёки.

– Ну вот ты как пристанешь! – немного сердится бабушка, но потом замолкает ненадолго, вытирает рот платочком и начинает сдержанно, увлекаясь понемногу:

– Фёдора на войну взяли в 41-м году, осенью. Мы и сено убрать не успели, и его кто-то украл – все стожки увезли. Пришлось корову продавать мне-ка. Всю ведь войну-то без молока! Фёдор был на курсах пулемётчиков в Вологде, а в январе 42-го его и повезли на фронт-то. А мне в аккурат на то рождество сон приснился: идёт на деревню перевалушка – гроза чёрная, страшная. Я с детьми-то – с Шурой, Ваней, Лёней и мамой твоей – в печку-то и спряталась. Сижу там и вдруг слышу голос Фёдора и шаги его по избе – громко так ходит, сапогами стучит и говорит: «Граждане, гражданки Советского Союза! Граждане, гражданки Советского Союза!» Я из печи то выбралась, а он уж уходит – я его в окне вижу – спину его вижу в белой рубашке. Я из избы за ним! Бегу, а он так быстро под горушку-то спускается и в лес! Я бегу кричу: «Фёдор! Фёдор!» – а он не слышит и уходит. Так ведь я его и не догнала. Я тут же и проснулась. Ночь. Я детей разбудила, поставила перед иконами: «Молитесь, ваш отец погибает!» А через месяц получила похоронку.

Иногда она расскажет про дедушку без слёз, а тут расстроилась, всплакнула.

– Ой, Аня, или поиграй, – сказала бабушка, пригорюнившись.

У бабушки погибло на войне 10 братьев и у дедушки всех братьев война «выкосила».

Аня идёт из кухни в прохладную горницу. Пахнет свежей травой в матрасах и тройным одеколоном. В каждой комнате свой запах. В кухне пахнет тестом, печь пахнет травами, сушёными грибами, сухой малиной – всё это сушится наверху, на расстеленных старых газетах. В пустом хлеву – бабушка не держит скотину, потому что зимой в доме никто не живёт – пахнет сеном и ещё каким-то родным запахом деревянного дома. В каждом уголке дома – свой особый запах.

В этом доме родилась Анина мама. За два года до войны на Троицу бабушка замесила тесто и собралась печь пироги, как вдруг охнула, согнулась и тут же у печи родила свою младшую дочь.

Из этого дома провожали дедушку на войну осенью 41-го года. Дом был тогда ещё недостроен, половина – там, где горница – стояла без крыши, один деревянный каркас. Всю войну бабушка прожила с 4-мя детьми в кухне. Достраивали дом после войны. За это леспромхоз по субботам забирал достроенную половину дома под клуб. Два года бабушка засыпала под гармошку и топанье леспромхозовской молодёжи, отплясывающей в её доме.

Однажды через год после войны, осенью в дом пришёл незнакомый мужик на деревянной ноге из дальней деревни. Он был с Фёдором в одном вагоне, когда их в январе 1942 года отправили из Вологды на Волховский фронт. Недалеко от фронта, в лесу поезд был разбомблен.

– Мы с Фёдором ещё в поезде договорились держаться вместе и пообещались, если случится с одним, другой расскажет его семье. Я Фёдора последний раз видел, когда нас бомбили, и мы из вагонов-то побежали. Было страшно – деревья вырывало с корнями и переворачивало вот эдак, – мужик показывал чёрными изработавшимися руками с негнущимися пальцами. – Там почти весь поезд и остался в том лесу.

Помолчав, сказал:

– Фёдора-то кажется накрыло.

– Чем накрыло?

– Взрывом накрыло.

Бабушка всё равно ждала деда всю жизнь. Говорила Ане:

– Иных ведь и не ждали, а они пришли, вернулись, пленные-то эти.

Аня выходит на улицу, садится на крылечко. Смотрит по сторонам. На улице никого нет. Овцы спрятались от зноя в тени под старой липой у колодца. Тихо. Слышно, как высоко в небе на ноте «до» гудит самолёт.

Бабушкина деревня… Аня знала, что когда она вырастет, она улетит в другие страны, чтобы увидеть весь огромный мир – океаны, горы, жаркие пустыни. И этот мир будет гораздо красивее, чем маленькая вологодская деревня с 10-ю деревянными избами без электричества.

Из беседы с Бландин, социальным психологом

– Почему вы всегда плачете, когда говорите мне о бабушкином доме?

– Не знаю.

– Это ностальгия по месту или по вашему детству?

– По бабушкиному дому.

– Может быть бабушкин дом сегодня для вас – это единственное место на свете, которое вас не отторгает, где вас любят?

– Его уже нет, этого дома.

– Расскажите мне, что с ним случилось?

– Когда мне было 14 лет, бабушка решила продавать дом и перебираться к дочери, старшей маминой сестре, в маленький городок. Она написала маме письмо, в котором спрашивала совета. Мама спросила меня: «Аня, как ты думаешь, нужен ли нам бабушкин дом?» Я ответила: «Не нужен, мы же на море летом ездим».

– Вы думаете, что от ваших слов тогда зависела судьба дома?

– Да.

– И что с ним случилось? Кто купил этот дом?

– Купили дом и перевезли его по брёвнам за 47 километров, на станцию Семигородняя – станцию семи городов. Кто живёт там, не знаю.

– Вы обвиняете себя за за это решение?

– Обвиняю.

– Может быть ваша эмиграция – это ваше наказание, которое вы выбрали для себя?

– Я добровольно эмиграцию не выбирала. И у меня никогда в жизни не возникало идеи уехать заграницу.

Чеченец и русская

В фойе появилась странная пара – молодой восточный мужчина с короткой чёрной бородой и молодая женщина, бледная, с голубыми глазами и веснушками, в тёмном платье, с покрытой головой, следовавшая за ним тенью – то ли монашка, то ли мусульманка.

Однажды Анна ехала в лифте с этой молодайкой, которая как-то уж очень по-русски ойкнула, когда лифт резко притормозил между этажами.

– Здравствуйте, – сказала ей Анна по-русски.

– Здрасьте, – застенчиво ответила девушка.

– Вы из России?

– Да, из Питера.

– А ваш муж?

– Он из Чечни…

На этом бы и закончилось их вялое знакомство, если бы не чеченская тёща – Машина мама.

Открыв однажды вечером дверь на энергичный стук, Анна увидела полную блондинку лет сорока, в розовом джинсовом костюме, умело накрашенную.

– Здравствуйте! Вы – Аня? Не удивляйтесь только – хорошо? Я вам всё сейчас объясню. Можно пройти? Я Машкина мама. Да вы её видели сто раз – мусульманка с белой косой – это моя Машка. Я хочу поговорить с вами, как мать с матерью. Мне можно войти?

История Маши, рассказанная её матерью

– Аня, только честно, что вы думаете об этом? Я до сих пор не верю своим глазам. Моя дочь – какой она была раньше – такие тряпки на себя не нацепила бы… Я ей привозила из Финляндии, из бутиков вещи, а Маша ещё и не всё подряд носила – у неё характер с детства был капризный и упрямый. Как втемяшит себе в голову, что ей что-то не подходит – всё, её уже не переубедить. У нас в семье я – как будто дочь, а она как будто моя мать. Она закончила на «отлично» престижный колледж у нас в Петербурге, потом уехала учиться в Хельсинки: в университет, на факультет международного туризма. Почти 3 года отучилась и вот – познакомилась с чеченцем на форуме каком-то мусульманском. Приехала на Рождество домой и попросила меня купить ей путёвку во Францию. Я её и отправила на неделю в Париж. А она из Парижа в Лион – он её уже ждал, – мусульманство приняла – это он ей такое условие поставил, а потом их в мечети повенчали арабской.

– Аня, у меня одна дочь, я иногда думаю – что я не так сделала в жизни? За что меня Бог так наказал? Я вот почему к вам, Аня, пришла – она беременная, Маша, она скоро должна родить. Не заметно? Это из-за её покрывала мусульманского – паранджи. А у меня виза только на неделю. Через три дня я уезжаю домой. Я приезжала, чтоб её забрать – хотела ребёнка после рождения подержать в нормальных условиях – у нас большая квартира стоит пустая на Лиговке. Но она мне слова не даёт сказать об этом. Решила остаться в этом грязном таборе. Ой простите, Аня, я понимаю, у вас свои причины тут жить, но Маша моя себя обманывает, играет роль преданной мусульманской жены. Я ведь её знаю. Знаю также точно, что ей это надоест – жаль, что она теряет время на эту иллюзию.

– Может быть они так любят друг друга, что нам и не снилось? – Анна хотела успокоить, но как всегда бывает в таких случаях – утешение показалось равнодушным и банальным тому, кто был более близок к этой проблеме.

– Да какая там любовь? – сморщившись, отмела наивный аргумент Машина мать. – Всё проходит – и страсть, и любовь, остаются у нас дети и профессия, которой мы можем прокормить наших детей… Диплома у неё нет, не доучилась, профессии нет… Как она будет вообще на свете жить? Ходить по домам, убираться?

Помолчав немного, женщина сказала уже более спокойным голосом:

– Вот я и хочу попросить – присмотрите за ней, помогите ей, пожалуйста. Если бы у вас была взрослая дочь, вы бы меня поняли, Анечка.

– Да, я помогу, чем смогу. Не волнуйтесь. Здесь у нас ведь хорошие страховки, хорошее обслуживание, врачи тоже неплохие – говорят. Здесь не бывает так много осложнений при родах как у нас.

– Ой, Аня, я думаю, что и здесь всё случается, как у людей – и осложнения, и хамство врачей – только по-другому. Я часто бываю в Финляндии, можно сказать, живу там по шесть месяцев в году, иллюзий по поводу западной жизни у меня давно уже нет. Простите, что я к вам так нагрянула со своими проблемами, пойдёмте я вас познакомлю поближе с Машей. Ну и с её мужем тоже, конечно.

В чистенькой комнатке двумя этажами выше уже был накрыт стол: их ждали.

– Заходите, заходите, – произнёс хозяин дома – муж Маши, делая приветственный жест руками.

Маша – с лёгким платком на голове вместо тяжёлой паранджи, в длинной юбке начала привычно обслуживать гостей, подавая и убирая кушанья.

Анна выпила чаю, попробовала пирога, – ей как-то не очень-то удобно сидеть в то время, когда вокруг них хлопочет беременная женщина с бледным, анемичным лицом.

– Маша, посидите с нами, что вы так хлопочете?

– Сейда, – приказал ей муж, – сядь к гостям.

– Не называйте меня Машей, пожалуйста, – с вызовом попросила девушка. – Я поменяла имя. После обряда в мечети меня зовут Сейда.

– Да, – подтвердила Ольга, – она теперь Сейда.

– Мама! – крикнула Маша-Сейда, – мама, ну прошу тебя, перестань!

– А что я такого сказала? Я сказала, что тебя теперь зовут Сейда.

– Если ты не перестанешь, я сейчас уйду гулять.

В разговор вмешался мужчина, – улыбаясь, он сказал:

– Тёща, хватит!

Обращаясь к Анне спросил:

– Это правда, что вы журналистка?

– Да, правда.

– Случайно не Политковская^1? Я шучу. Я ведь её видел, когда она к нам в Чечню приезжала. Она с моим отцом разговаривала, когда у меня старших братьев увели русские. Вы знаете, в моей семье 4-х братьев увели. Мы их до сих пор не найдём. Моя мама сказала: у меня остался один сын, я не могу и его потерять. Родители заняли денег у соседей, у знакомых и отправили меня во Францию. Вот, уже 3 года здесь живу, паспорт мне уже дали, ждём квартиру. Скоро у нас с Сейдой родится сын. Я его назову Мансур. Он будет убивать русских.

Анна оторопела:

– Да он же сам будет наполовину русский.

– Нет, – отозвалась Маша, – я не русская. Я чеченка. Мой сын – чеченец.

Её муж, любуясь женой и глядя с весёлым вызовом на Анну, продолжал:

– У нас будет 12 сыновей и все они будут воевать против русских.

– Ты хочешь, чтоб опять чьи-то сыновья и братья погибли на войне? – Анна посмотрела внимательно в глаза чеченца и вдруг увидела: да, он этого хочет. Убивать, мстить, резать русских, как баранов. Это такая всепоглощающая реальность. Другая, своя реальность.

– А вы читали «Хаджи-Мурата"2? Там русские показаны как они есть – собаки, мы их презираем…

После этих слов Анна подобралась, её глаза сузились, и она сказала чеченцу, отставив в сторону чашку с чаем.

– Не забывай, что это русский писатель рассказал тебе о Хаджи-Мурате^3. Я могу понять красоту твоих идеалов – изнутри так сказать, а ты – нет. Здесь есть изначальная огромная ошибка – в этой национальной ограниченности, которая приводит в конце концов к идее расизма. Только всё наше – самое правильное в этом мире. А кто этого не признаёт, кто не согласен – словом или делом – убить их и внутренности отдать собакам.

– А как же иначе? – удивился чеченец как будто напоказ, стимулируя спор, который доставлял ему удовольствие.

– Иначе – для меня – это так: русское – для меня самое лучшее, но я допускаю, что не самое лучшее для других. Почему же ты не женился на чеченке с такими идеалами?

– Честно? Наша чеченка не пойдёт замуж за бедного. А я пока не богатый. Я спросил одну чеченку, когда приехал сюда: пойдёшь за меня? Она в свою очередь спросила меня: «А французский паспорт у тебя есть»? Паспорта тогда у меня не было… Потом познакомился с другой, в Париже, она меня спросила: «А деньги у тебя есть?» Я её послал на х.. и позвал сюда Сейду. Ну, Машу – она тогда училась в Финляндии.

– А что говорят твои родители про твою русскую жену?

– Они пишут мне в каждом письме: «Убей её!»

– О-о-о! – сдавленно пропела его русская тёща, но чеченец даже бровью не повёл.

– Я её убивать не собираюсь – она уже не русская. Она – чеченка.

– Если хотите знать правду – я ненавижу русских, стыжусь этой войны! Сколько чеченских детей убили русские! Вы этого не знаете! – вскочила из-за стола Сейда-Маша.

– Анечка, вы не обращайте на неё внимания, она зомбирована, она просто глупая девочка, которая хочет прожить жизнь по-своему, назло маме, – попросила Анну её мать.

– Нет, вы неправы, – повернулся к тёще зять. – Сегодня она много знает об этой войне, поэтому она не хочет быть русской.

– Для меня это какой-то страшный случай, – сказала Анна. – Беременная женщина, которая заранее собирается родить убийцу…

– Ты не поймёшь, потому что у вас русских – вялая кровь, – парировал чеченец, желая поспорить ещё.

Анна стукнула кулаком по столу, выходя из себя:

– Да хватит вам! Наша вялая кровь победила фашизм в 45-м году! И у нас – в моей семье – погибло всё поколение мужчин на этой войне! Но я не скажу своему сыну, когда он вырастет: «Убей немца!» Потому что хватит смертей! А ты говоришь, что твои дети, твой сын, который ещё не родился, должен убивать!

Чеченец смотрел на неё и улыбался с неожиданно довольным видом. Ему, кажется, понравилось, что она вышла из себя и раскричалась на весь этаж.

– Спокойной ночи! Спасибо за гостеприимство, но вряд ли я сюда зайду ещё раз. Мне всё это тяжело слышать. Я не знаю ответа на все ваши вопросы, но у вас мне было тяжело, я не такая уж мудрая и сильная баба, чтоб спокойно выслушивать все эти гадости про русских.

Она ещё дома не могла успокоиться – спорила с кем-то, доказывала, искала новые аргументы, то защищая чеченцев, то обвиняя. В конце концов она согласилась с Пушкиным, который писал в своих записках «Путешествие в Арзрум»4 о том, что нужно было завоёвывать чеченцев и другие кавказские народы не ружьями, а Библией. Александр Сергеевич ещё тогда предупреждал о коварстве тихих проповедников с Кораном в руках, направляющихся к южным рубежам России из мусульманских стран.

«Это конфликт не национальный, а религиозный. Но никто из русских политиков этого никогда публично не признает. А чеченцы это давно знают. Для них эта война – священная война во имя Аллаха, часть джихада, который по-видимому скоро развернётся подлыми точечными терактами по всей земле.»

Ночью Анне приснился сон. Ей приснилось, что она Ева. Не красавица-праматерь всех людей на земле, а дряхлая уже старуха с лохматыми седыми космами и с лицом, избороздённым морщинами. Она поссорилась с Адамом – своим ворчливым, придирчивым стариком, и они разошлись в разные стороны. Ева идёт по пустыне день, два, людей нет, и она знает, что всех их поубивали в какой-то страшной войне. Ей становится так страшно быть одной-одинёшенькой на земле… Она идёт, ступает босыми ногами по раскалённому песку, воет от тоски, сжимающей её душу, раздирая чёрными ногтями грудь от чёрной безнадёжности. Вдруг впереди она видит кого-то, копошащегося в песке. Это Адам, которому она рада-радёшенька – нашлась хоть одна живая душа на свете.

Из дневника Анны

«Не зная французского языка, лишённая этого средства общения во Франции, я стала замечать, что все другие органы реагирования на окружающую действительность у меня обострились: например, я стала острее чувствовать запахи. Причём интуиция активно работает вместе с обонянием. Иногда мне кажется, что я сейчас воспринимаю людей, как в детстве – по ощущению, принимая тончайшие токи информации, исходящие от них.

Вчера в автобусе почувствовала жизнь пожилой дамы – умеренная скаредность, двое-трое внуков, приезжающих в гости к бабушке на Рождество, небольшой чистенький домик, приходящая уборщица и скука одинокой жизни. Запах старости, который будет всё усиливаться.

Пожилой худощавый месье – запах холодных измен жене, настоянный на ограниченном эгоистическом представлении мужчины-самца: «брать от жизни всё».

Школьница-арабка – запах крепкой семейной сцепки, оптимизм средней жизни, привлекательный защищённостью своих представлений…

Вот так и тренирую свою интуицию, не имея возможности проверить результаты своих опытов…»

____________________________

1 А. Политковская (урожд. Мазепа; 1958—2006) – журналист, выпускница МГУ им. Ломоносова, с начала 1990-х – гражданка США, автор книги «Путинская Россия».

2 Л. Н. Толстой. «Хаджи-Мурат». Опубл. 1912 г. – повесть об одном из эпизодов Кавказской войны (1817—1864).

3 Хаджи-Мурат (ок. 1816—1852) – реальный исторический персонаж, аварец по-национальности.

4 А. С. Пушкин. "Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года». 1829-1835. Путевые записки.

Хохловы

Русских в общежитии было не так много, как албанцев или армян, например. На удивление другим нациям, русские не кучковались, не собирались в землячество и, наоборот, часто ссорились между собой. Случались и драки с мордобитиями и вызовом полиции в фойе^1. Однажды молодой полицейский долго не мог понять, что два русских мужчины подрались именно между собой. И всё спрашивал у вахтёра: «А с кем подрались эти русские?» Он, видно, был новенький, этот полицейский.

В общежитии не любили Хохловых.

Почему и как в среде русских обитателей возникали эти волны общей нелюбви – понять вообще было трудно. А насчёт Хохловых – особенно. Ведь Хохловы заселились в общежитие недавно.

Молодые румяные молодожёны приехали во Францию из Пскова, серьёзно заразившись мечтой о красивой жизни на Западе. Лёша Хохлов – 23-летний пскович в течение нескольких последних лет делал бизнес, перегоняя из Франции в Россию подержанные иномарки. Ему тут нравилось многое – да хотя бы возможность оторваться от родителей жены, с которыми они жили в одной квартире уже три года без всякой надежды на собственное жильё. Увидев впервые во Франции в магазинах электрооборудования пылесосы и холодильники, Хохлов крепко поклялся себе, что всё это у них будет.

Встретившись и переговорив с русскими беженцами во Франции во время последней поездки в Лион, Лёша разузнал, что нужно придумать хорошую легенду для досье политического беженца и, самое главное, – подкрепить её документами. Устным рассказам в таком серьёзном учреждении, как ОФПРА – госучреждение по приёму иностранцев-беженцев в Париже – никто бы не поверил.

В то время военных призывников из их города брали служить в Чечню и Лёшин тесть – средний военный чин из городского военкомата, сделал ему повестку на призыв в армию.

Именно эту повестку, а также заверенные нотариусом показания соседей, утверждавших, что Алексей Хохлов был задержан милицией за свой отказ служить в армии, были – по его мнению – козырями в его политическом досье.

Приехав в Лион по туристической визе, Хохловы поселились в гостинице, за которую они платили лишь первую неделю. Затем Лёша Хохлов пошёл к администратору и объяснил, что больше платить не будет: они сдаются, как политические беженцы. Хохлов уже знал, что несмотря на строгие недовольные лица – «козьи морды» – работников гостиницы, их не имеют права выселить на улицу ввиду наступающих ноябрьских холодов. Этот закон о зимнем праве бездомных заселиться в любое жильё и жить там на средства социальной помощи до тёплых дней существует во Франции, но даже не все местные бомжи умеют его применять. Слишком много мороки – думают бомжи, знакомые уже с бюрократическими проволочками и долгими ожиданиями ответов из социальных учреждений. Лёша Хохлов – с его убеждённостью иностранца, что во Франции законы работают как часы, ничтоже сумнящеся победил сходу. Хохловых не выселяли из гостиницы почти два месяца, добившись в конце концов для них места в общежитии Форума Рефьюджи.

Заселившись в общежитие, Хохловы пошли знакомиться с русскими… Анна видела, что им – и мужу, и жене бесприютно было здесь, в чужой стране. Они часто ходили в гости, переходя из комнаты в комнату по общежитию, не подозревая, что кто-то уже сложил про них слоган: «Атас, прячь еду, Хохловы идут!».

Когда они приходили к Анне, сидели, как будто стесняясь самих себя, положив руки на колени. Анна всегда заваривала чай, приглашала их за стол, чтоб организовать этот визит, сделать его осмысленным.

– Я вот о чём беспокоюсь, – начинал неторопливый разбор деталей Лёша, притягивая к себе поближе чашку с горячим чаем. – Вот спросят меня: «А как ты узнал-то, что тебя именно в Чечню берут?» Чего я им скажу?

– Скажи, что всех из Пскова в Чечню в тот год посылали, – подсказывала Анна. Помогая Хохловым составить правдоподобную легенду, она поймала себя на том, что не испытывает никаких угрызений совести. Здесь – в пристанище отверженных как будто менялись взгляды на порядочность и предательство. Анна без всяких угрызений совести помогала этим молодым русским, решившимся уехать на Запад во что бы то ни стало. Не ей судить их.

– Родина же не пострадает от того, что мы от неё сбежали, – говорил Хохлов.

А для Анны, помогающей сочинять для них легенду, они и были частью её Родины – такой же бестолково заплутавшей в пост-перестроечном сумрачном времени…

Правда, у Анны начиналось нечто вроде клаустрофобии, когда Хохловы вот так основательно усаживались за стол в её маленькой комнате, разглядывая её вещи, её книги.

– А что ты книг-то натащила сюда русских? Так ты французский не выучишь никогда, – резонно, с нажимом спрашивал её Лёша Хохлов и Анна вдруг начинала чуть ли не оправдываться, не желая спорить с его посконной правотой.

– А знаешь, что мне вчера болгарин-переводчик сказал? Сказал, что зря я такую легенду придумал себе. Что во Франции дезертиров не любят…

Из дневника Анны

«Хохловы за драку на Новый год были переведены в другое фойе, а когда через некоторое время я случайно встретила их на празднике в Русской Ассоциации, то не узнала – худощавый молодой парень превратился в кряжистого мужика с крепкой холкой. Его голубые, немного выцветшие глаза сегодня смотрят на мир с тоской человека, потерявшего свою мечту. Хотя вряд ли он в скором времени признается самому себе, что оказался банкротом, поставив в жизни не на ту карту. Получив то, о чём мечталось в юности там, в России, на маленькой тёщиной кухне – сытую жизнь, жильё – и не где-нибудь, а во Франции, машину – подержанный «Пежо», Хохлов где-то сильно промахнулся, чего-то не рассчитал в своих добротно скроенных жизненных планах.

Покинув постсоветское пространство, чтобы стать свободными западными людьми, Хохловы не могли подумать, что прихватили с собой весь набор советского человека. Ведь вся их сегодняшняя жизнь была принесена в жертву идее будущего материального благосостояния. Вот где были корни активно высмеиваемого Хохловыми совка с его призывами, устремлёнными всегда в будущее, и никогда – в настоящее.»

__________________________

1 Фойе (фр. foyer) – здесь «общежитие».

Статья Анны

Анна написала статью «Одежда во Франции», отослав её из интернет-кафе в редакцию своей газеты и подписав её псевдонимом Анна Французская.

B конце своего романа «В поисках утраченного времени» Марсель Пруст тосковал по уходящей эпохе бальных платьев и изысканных манер. Он с одинаковым ужасом описывал как вторжение безграмотных выскочек в высшее общество, так и новую моду на платья в цветочек, которые напоминали болезненно чувствительному Прусту обои времён его детства.

Действительно, в старые добрые времена мир был просторнее, народу было меньше. Классы дворян, класс буржуазии, рабочих и крестьян имели чёткие границы, свои уставы – записанные или передающиеся устно – от деда к отцу, от отца к сыну.

Существовали манеры, рекомендательные письма, традиции, титулы капиталы и т. д. Но сегодня капитализм (я, кстати, по школьной привычке считаю это слово отрицательным и произношу его в присутствии французов с некоторой застенчивостью) осуществил мечту коммунистических мечтателей – создал бесклассовое общество! Конечно, и в наши времена существуют аристократы, потомки громких имён, наследники громадных состояний, про которых мы читаем в светской хронике или видим их (часто некрасивые породистые) лица на обложках глянцевых изданий, но всё-таки хорошо это или плохо – как кому нравится – в реальной французской жизни всё пространство заполнено средним классом.

Средний класс на Западе – понятие растяжимое, демократичное и абсолютно не определяющее жизнь людей, к которым оно применяется. К среднему классу относятся почти все люди, имеющие работу и выплачивающие налоги.

Условно нижней границей среднего класса считаются низкоквалифицированные специальности: дворники, дорожные рабочие, строители. Преподаватели, функционеры среднего ранга, актёры, журналисты – новый слой в пироге бесклассового общества. Выше – крупные чиновники, владельцы фирм, политики, а также всякие знаменитости.

Люди одного круга, взглядов, образования узнают друг друга по одежде. Это не новость. Но во Франции эта техника – одеваться для самовыражения – настолько виртуозна и совершенна, что в мире никто не может сравниться в ней с французами.

И общепризнанные таланты в этом те, кто носит свой продуманный прикид с лёгкой небрежностью. Как будто встал человек утром, выпил свой кофе, надел что под руку подвернулось и вперёд – новому дню навстречу.

Но начнём по порядку. Сразу скажу – мода французских городов не имеет ничего общего с высокой модой. Авангардные находки прет-а-порте для подиумов Недель высокой моды давно стали способом самовыражения лишь для самих кутюрье. Французы предпочитают что-то поудобнее и по-практичнее.

В одёжи, вскочишь, да побежишь, а без одёжи, посидишь.

Не в той одёже, а по тому ж мосту.

Одёжу платят, а шкура сама зарастает. По одёжке тяни ножки.

Протягивай ножки по одёжке, живи по достатку.

По росту прибирай одёжку.

Постройка крытая, а одёжа шитая.

На убогом дери одёжу, у богатого рожу.

Всей одёжи – шапка да онучи!

Одёжа наизнанку – либо пьян, либо бит будешь.

Толковый словарь Даля.

Типичные случаи

Секретарши – всегда хорошая стрижка (хоть и не супермодная), околомодные вещи. Типично – тёмные брюки, джемперок, куртка – кожаная или вельветовая. Можно плащик (откуда такой чёткий отпечаток профессии?).

Студенты – свалявшиеся косички, великоватые штаны со множеством карманов, вытянутые большие джемперы, дорогие когда-то ботинки, стоптанные или не очень. На шее – шарф. Именно в последней детали весь шарм и значительность. Шарф может хлопковым – расшитым, шёлковым или кашемировым, но дело всё в способе его завязывания. Именно небрежный большой узел на шарфе – знак, по которому узнают друг друга «посвящённые» – свои люди, чем бы они ни занимались: читают Кастанеду или стучат в африканские барабаны по вечерам на набережной.

Белые кроссовки «Адидас», голубые или чёрные джинсы, спортивные разноцветные дутые куртки – арабские парни из пригорода. «Красиво одеться» – это их слабое место, несмотря на ярко выраженный арабский нонконформизм в обществе французов. Я замечала, что, даже покуривая травку с отрешённым и многозначительным видом на заднем сидении в метро, они часто тайком любуются своими беленькими кроссовками.

Синтетические чёрные джемперы, эластичные брюки в обтяжку, кроссовки или остроносые туфли на шпильках. Пояс на бёдрах, на лице – гамма косметики – девушки из профессиональных училищ. По-южному оптимистичные или агрессивные, они обычно громко говорят на улицах, громко смеются, но выделить в стае хоть одну, непохожую на других, трудно.

Богатые, очень богатые люди: качество – стиль жизни. Мода – для бедных. Их вещи – выше толпы. Так же, как их взгляды. Встречаясь с богачами, сразу почему-то узнаёшь их, выделяешь из среды. В чём дело – в очень чистой линии кроя их одежд или ещё в чём-то? Для меня это загадка: во Франции трудно удивить кого-то одеждами. Но богатые привлекают внимание.

Интеллигентные люди – здесь этот слой существует. Несмотря на то, что я вычитала в русских газетах, будто определение «интеллигенция» существует только в России. Правда, на лицах французских интеллигентов нет того отпечатка страдания, как у наших, русских. Чаще всего они оптимистичны и бодры.

Эти люди доброжелательны, чувствительны, образованы и не очень богаты. Они не обращают большого внимания на фирмы и красивые этикетки. Они как огня боятся выглядеть буржуазными и поэтому одеваются у знакомых кутюрье, приобретая эксклюзивные, под себя, вещи, или в индийских, или в африканских лавочках, выискивая там нечто непохожее, непонятное и очень натуральное.

Ну конечно, в этой системе просматривается своя условность – не все индивидуумы вписываются в перечисленные структуры. Есть, например, знакомая дама-психолог, которая одевается только в комиссионках в стиле «а-ля буржуа».

Есть эксцентричные домохозяйки в авангарде французской моды. Есть художники в обывательских пиджаках. Есть верующие практикующие баптисты в кожаных джинсах в облипку. Франция – страна живая.

Анна Французская»

Драка с негром

После обеда Анна выводила Митьку в небольшой скверик возле общежития – на детскую площадку. В тот день пока он катался на горке и лазил по лестницам, Анна пыталась читать книгу, которую нашла в библиотеке: Чехов, «Дама с собачкой» на русском и французском языке. Ничего другого там из русской литературы не было. Служитель муниципальной библиотеки на хорошем английском объяснил ей, что несколько лет назад в Лионской центральной библиотеке была богатая коллекция русских авторов – классиков и современников. Но два года назад пожар уничтожил очень много ценных книг, в том числе и русский отдел.

Пытаясь читать Чехова, Анна никак не могла вжиться в интригу курортного романа – так наивно ей казалось и то время, и те люди и их страсти…

Она огляделась вокруг, подняла голову – над ней было сероватое зимнее небо с каким-то другим, не русским, цветом. Небо Франции. Она смотрела на кусты и деревья – по-французски жизнестойкие, на маленькую дорожку между ними, и её охватило предчувствие погружения в чужую жизнь – как будто она стояла перед картиной, в которую могла войти своим воображением, чтобы ощутить объём красок и пейзажа и испугаться непритворным страхом – оттого, что эта чужая реальность имела власть не выпустить её более.

Но в следующую минуту её охватил детский восторг:

– Я же во Франции!

Казалось, что сейчас прискачут мушкетёры и храбрый галантный офицер протянет ей руку…

– Мама! – закричал Митя. Сын подрался с чернокожим сверстником, к тому уже спешил на помощь его разъярённый папаша. Анна, как наседка, бросилась к сыну:

– Митя, что случилось!

Она успела подбежать к сыну и схватить его на руки, когда к ним подбежал негр и крутя красными глазами что-то начал доказывать Анне, толкая её в плечо кулаком. Он кричал какое-то одно слово, которое звучало во влажном воздухе как некое дикарское заклинание: «Овегуно! Овегуно!» Она, прикрывая Митьку, повернулась к негру спиной, тут же получив порцию ударов по спине и по голове. Спустив перепуганного Митю на землю, она вскрикнула: «Беги в бюро, позови кого-нибудь!» К ним сбегались люди. Анна не испугалась, но её начала бить дрожь. Негр вошёл в ступор и не мог остановиться. Удары его становились всё сильнее. Он показался Анне сумасшедшим – на его губах выступила пена, а глаза покраснели ещё сильнее.

Среди зрителей она увидела Алексея с Оксаной, прогуливавших в колясочке Артура, ещё мелькнули несколько знакомых армян. Мелькнули и растаяли в толпе.

Когда из бюро прибежали Вирджини и Натали, негр гонялся за Анной по кругу и всё повторял одно и то же слово «Овегуно!». Его с трудом остановили сотрудники бюро, схватив под руки. Он продолжал всхлипывать, всё повторяя на вздохе «Овегуно!» Его трясло как в лихорадке. Только теперь, хорошенько рассмотрев его, Анна по-настоящему испугалась.

После короткого разбирательства, Анне предложили пройти в бюро. Заместитель главного администратора – Натали – допросила сначала Анну, потом пригласила в кабинет свидетелей.

На прощанье она сказала Анне, что бюро обязательно разберётся в случившемся и накажет виновника этого неприятного инцидента.

Анна с Митькой вернулись в комнаты. По дороге она ловила на себе взгляды соседей с других этажей, которые переговаривались, указывали на них с Митей, кто-то рассмеялся им в спину.

У Анны хватило сил сдержаться и идти по коридорам как ни в чём ни бывало, но ей нужно было быстрее добраться до комнаты, чтоб там в одиночестве за дверью придти в себя.

В комнате ей ужасно хотелось плакать, но чтоб не расстраивать сына, она умылась, подкрасилась, и они отправились к Марине – её грузинской подруге, жившей с Шако – своим пятилетним сыном – на третьем этаже.

Марина была полная молодая женщина с начинающимися тёмными пушистыми усиками, с низким голосом. Она могла круглосуточно сидеть у телевизора в своей комнате, сопровождая все французские передачи ехидными замечаниями по поводу внешности французских телеведущих или манеры одеваться. Анна познакомилась с Мариной в первый же день перед дверью бюро, где они обе – новоприбывшие, уставшие от скитаний, ожидали решения своей участи: мест в общежитии не хватало на всех и руководство бюро весьма придирчиво рассматривало кандидатуры на заселение.

Во время тогдашнего разговора выяснилось, что у Марины и Анны есть общие знакомые в Тбилиси, поэтому они стали почти подругами, особенно когда выяснилось, что их обеих взяли в общежитие. Митя и Шако тоже подружились. Однажды Митя подошёл к Анне и потеревшись лицом о её свитер, сказал задумчиво:

– Знаешь, мам, всё-таки мне нравится Шако!

– Почему он тебе нравится? – не особенно внимательно спросила Анна.

Митька задумался на мгновение и ответил:

– Он не подлец!

Сейчас в комнате у Марины было несколько грузин. Все сидели у богато накрытого стола и пили кофе, варить который Марина была великая мастерица. Увидев Анну, Марина протрубила на всю комнату: «Ну что, уже драться начала с черножопыми?»

Анна не могла поддержать этот тон, она молча села за стол, сходу попросив покурить травки. Молодой красивый парень – очень красивый – мог бы быть знаменитой моделью здесь, на Западе, забил ей гашишем сигарету. Митька вдруг прибежал к столу, бросив Шако и игру: «Мам, не кури! Пожалуйста, не надо!» – сын смотрел на неё умоляющими глазами, а она вдруг почувствовала такое раздражение, что еле сдержалась, чтоб не шлепнуть его.

– Так, иди играй! – приказала она сыну и он ушёл, оборачиваясь с укором на мать, которая с жадностью затянулась сигаретой.

Через минут пять ей стало спокойно и весело. По телевизору показали кадры из России. На несколько мгновений в кадре висело лицо Ельцина, от которого Анну чуть не стошнило. Долгие годы будут его проклинать тысячи русских, равнодушием этого несуразного правителя вытолкнутые за границу.

Русские дети, поражающие своими способностями учителей во Франции, Германии, Великобритании и США, уже никогда не станут русскими…

– Борисы на русском троне никогда не были хорошими царями, – немного ёрничая сказал один из мужчин за столом, посматривая на Анну. Может быть желал развязать политическую дискуссию? Но она сказала только:

– А ведь вы правы.

Марина, кажется приревновав этого мужчину к Анне, постаралась переключить всеобщее внимание на главного рассказчика у стола.

Это застолье было организовано по случаю встречи двух друзей. История была такая замечательная, что Анна пожалела, что не может тут же сделать материал для газеты. Позднее она всё-таки написала материал о приключениях грузин в Европе, для которого использовала истории, услышанные ею в этот вечер.

* * *

«Если ещё немного раньше это была чисто финансовая проблема, то сегодня из республики, где многие зарубежные посольства просто перестали выдавать въездные визы, выезд в Европу – вопрос выносливости и географической образованности.

Дорога в Германию, Францию, Испанию из Грузии лежит через Киев, где приобретаются чешские ваучеры, и дальше – через чешскую границу, через реки и горы в западные страны, где, по рассказам побывавших там друзей или соседей, текут молочные реки среди кисельных берегов.

Два друга-грузина, пробираясь прошлой осенью во Францию через Чехию и Словакию без документов, заблудились в Швейцарских Альпах.

В предрассветном тумане один из них рухнул в пропасть с огромной горы. Второй, подполз к краю пропасти и позвал: «Гиви! Ты живой?» Ответом было слабое мычание. Гиви был жив, но оказался совершенно разбит и весь в крови. Пришлось его тащить в гору и оставить на единственной улице маленькой швейцарской деревни, слёзно попрощавшись с ним на глазах у перепуганных жителей.

Потом уже, отлежавшись в больнице, Гиви рассказывал, что его прооперировали, но клянётся матерью, что не знает, что ему отрезали или, наоборот, пришили во время двухчасовой операции. Доктора ему всё объяснили. Но он ничего не понял. Потому что не знал ни слова по-немецки.

Ещё один грузин рассказывал мне, как он на границе Швейцарии и Австрии перелез через какое-то проволочное ограждение и оказался… на военной базе. Его задержали и обыскали военные. Он, не зная немецкого, всё время улыбался, поднимал руки и всячески демонстрировал свою безобидность.

Когда его через некоторое время вывезли за ворота базы и оставили на дороге посреди кукурузных полей, от пережитого он почувствовал такой аппетит, что выел огромную поляну ещё совершенно незрелой кукурузы. Причём все листья он аккуратно складывал, так что хозяин потом, по его словам, не сможет ничего понять. «Если это человек, – задумается швейцарец, – зачем он так много съел?! А если зверь – то почему всё аккуратно складывал?!»

Па-де-Кале, порт на французском берегу пролива Ла-Манш, – перевалочный пункт на пути в Великобританию, Мекку для многих грузинских искателей счастливой доли. Много людей, отважившихся идти пешком, гибнет в железнодорожном тоннеле под проливом.

Некоторые отправляются по воде на любом плавучем предмете. Этим летом несколько молодых грузин отправились с французского берега на желанный Альбион в украденной лодке. Ночью они сбились с курса и утром очутились на оживлённом водном пути огромных пассажирских и грузовых судов.

Они кричали до срыва голоса, но пассажиры и матросы, видевшие их со своих бортов, были уверены, что эти крики – приветствия каких-то чудаков, решивших, может быть, пересечь мировой океан без воды и пищи для Книги рекордов Гиннесса. Только чьё-то опытное ухо расслышало в этих криках на непонятно каком языке отчаянные ноты и они были спасены. Их мечта сбылась – они очутились в Британии, откуда их в течение 24 часов… депортировали обратно во Францию.

Не всегда переходы из одной страны в другую заканчиваются благополучно.

Недавно в Португалии на побережье было обнаружено три трупа. Полиция установила, что эти молодые мужчины – граждане Грузии, которые, проработав всю зиму на тяжёлых строительных работах, собрали денег, чтобы нелегально переправиться в Канаду на каком-то корабле. За перевозку, как говорят их знакомые, они заплатили по две тысячи долларов.

Не секрет, что при малейшей опасности полицейского надзора владельцы этих корабликов просто выбрасывают своих нелегальных пассажиров за борт.»

* * *

Один из пожилых мужчин вдруг сказал Анне:

– Извините, что мы не заступились за вас в парке. Нас бы тогда всех выгнали из этого общежития. Французы всегда заступаются за негров.

Лучше бы он не говорил этого. Анна начала плакать. Все слёзы, которые стояли в ней, полились ручьём…

Марина попыталась исправить дело:

– Ну это ж было смешно, когда маленький негритос за тобой – высокой красивой русской калбатоно (в переводе с грузинского калбатоно – «госпожа») – гонялся вокруг клумбы! Ха-ха-ха!

Никто не смеялся. Анна всё плакала и плакала, размазывала тушь по лицу.

Марина, чувствуя себя неловко, крикнула:

– А знаете, что мой сын мне сказал на днях?

Все повернулись к ней – Шако здесь баловали, скучая по своим детям на родине.

– Сижу я утром и пью кофе. Горячий – только что сварила. Мой сын только что глаза открыл – проснулся и спрашивает меня прямо с кровати своей: «Дэда, а кто такие проститутки?» Я чуть этим самым кофе не подавилась, – сказала Марина и сделала паузу. Все немного посмеялись, подумав, что именно это и хотела рассказать Марина.

– Я ему говорю, – продолжала, однако Марина, – ну, проститутки – это те, кто пьёт вино, кто курит сигареты. И мой бедный сын с ужасом посмотрел на меня: «Значит ты уже начинаешь!»

Все засмеялись. Один из гостей позвал Шако и, погладив его по голове, дал ему 10 франков.

Через некоторое время, когда Анна собралась уходить, всё тот же пожилой грузин, который начал разговор о драке, отвёл её в сторону и сказал:

– Понимаете, важно, как вы сами принимаете всё это. Если вам кажется, что вас унизили, так и будут думать все окружающие. Если же вы поймёте, что за вами гонялась бешеная обезьяна, и что вашей вины в этом нет, то вы перестанете плакать. Ну, вот и хорошо, – сказал седой человек с доброй улыбкой, видя, что Анна призадумалась над его словами. – Никто же не презирает человека, на которого напали в лесу волки или медведи. Или даже крупная человекообразная обезьяна, – подмигнул он ей.

Анна была благодарна этому человеку.

– Спасибо вам, – сказала она ему на прощанье и поцеловала в небритую, давно немытую щёку.

Из дневника Анны

«Возвращаясь домой с этой вечеринки, мы спустились вниз, в вестибюль первого этажа – Марина живёт в другом крыле общежития. Внизу нам навстречу попалась целая толпа мусульман, собирающихся на свою вечернюю мессу: снизу, из полуподвального помещения раздавались запевы муллы. Стоя у лифта в тёмном коридоре, я впервые расслышала в этих звуках явный трансцендентный зов. Он был таким холодным и чужим, что не мог бы тронуть моего сердца. Но в голове, одурманенной гашишем, проносились образы светящегося Ангела, который наставлял пророка в пустынной пещере, картины райских долин и прекрасных гурий, которые встречают там путников, уставших от жизни… И захотелось мне пойти за этой толпой мусульман, чтоб моя жизнь наконец, обрела бы форму. Хотя бы внешнюю.»

* * *

На следующий день утром у Анны разламывалась голова. День начался с воспоминания о вчерашней драке с негром. Кроме того, её ждало два неприятных события: день сестёр по кухне и разбирательство в бюро.

Внизу, в конце вестибюля, где располагались комнаты бюро, Анна заметила, что на неё криво смотрит и уборщица – молодая арабка, и затем секретарша, которой она доложила о своём прибытии на рандеву.

Приглашённая войти, Анна заметила, что все сотрудники прячут от неё глаза. Не зная, как это объяснить и напрягшись, она вошла в кабинет, неуверенно поздоровалась и села на предложенный стул.

Натали после ничего не значащих вежливых вопросов сказала, что бюро не видит ничего страшного в этом инциденте, спровоцированным неправильным поведением её сына, напавшего на ангольца, который младше Мити на два года. Поэтому бюро просит впредь Анну смотреть строже за своим сыном и избегать проявления агрессии в любых её формах.

– Значит, бюро полагает, что всё это было лишь средством самозащиты?

– Что всё это?

– Нападение отца этого ребёнка на меня. Значит во Франции это рассматривается как нормальный поступок?

Анна подумала, что она что-то не поняла:

– Неужели вы даже не накажете его – этого человека, который избил меня?

Натали пожала плечами:

– Вы сами выбрали нашу страну для эмиграции и наши законы не вам судить. Вы пока ещё не гражданка Франции и у вас нет права для таких обсуждений.

Анна проглотила эти слова, отозвавшиеся в ней застарелой болью всем лишнего человека, лица без гражданства, продолжая нервно доказывать:

– Но я хочу разобраться с точки зрения нормальной человеческой логики. Разве можно как-то оправдать нападение этого негра на меня!?

– Русские почему-то всегда мне кажутся расистами.

Анна вышла из себя:

– Да, это правда, мне не за что любить негров. Я допускаю, что это может быть субъективным мнением, что я чего-то о них не знаю… Но речь не обо мне – речь о том, что это просто ненормально – оставить такое происшествие без наказания, с кем бы оно не произошло – с белыми или чёрными!

– Вы можете обратиться в полицию, мадам Жьюравлева, если вас не устраивает такое решение, – с неприкрытым уже враждебным высокомерием заключила Натали и встала, давая понять, что рандеву закончено.

Из дневника Анны

«Мне тогда вдруг стало скучно что-то доказывать – передо мной сидела несчастная необогретая женщина, которая живёт одна и планирует завести семью – все знают, что Натали одинока в свои 35 лет. В глазах Натали – стылая тоска по любви и теплу. Но при этом может ли она сама согреть кого-нибудь?

– Я не буду обращаться ни в какую полицию, – ответила я ей, подымаясь со стула.

Мне почему-то показалось на мгновение, что Натали была разочарована этим ответом.

Неужели она хотела выжить меня? По негласным правилам, всякого, обратившегося в полицию, выгоняют из беженского общежития. Об этом меня успели вчера предупредить грузины у Марины.

Перебрав в уме все причины возможной нелюбви Натали ко мне, я остановилась на самой банальной: ревность. Я уже давно заметила, что Франк – шеф бюро, 32-летний француз посматривает на меня с интересом. Он даже несколько раз предлагал подвезти меня куда-нибудь по делам, если его машина вдруг оказывалась рядом.

Мне он совсем не нравится, да и кто мог бы мне сейчас понравиться? Это положение просителя беженского статуса убило во мне все женские гормоны, выхолостило все желания и наивные мечты о любви.»

* * *

Вернувшись в свою комнату, Анна заплакала. Митька, как будто почувствовав её тоску, прибежал от своего приятеля Рами. Подойдя к матери и ни о чём не спрашивая, уткнулся головой в её плечо.

Анна заметила, что всякая неприятность открывает дверь всем обидам, пережитым за последнее время.

Вот сейчас опять пришли воспоминания о том, как в Москве к ним приходил два раза участковый и, требуя немедленно покинуть Москву, угрожал тюрьмой.

Да, как раз в ночь после его первого визита, когда милиционер, просмотрев её статьи в защиту русских в Латвии, диплом МГУ, свидетельство о рождении, сказал строго:

– А мне это как раз и неинтересно. Раз у вас нет гражданства и регистрации, вы должны немедленно покинуть помещение. Даю вам 24 часа. А то отвезу вас в пересыльную тюрьму для бомжей.

Она тогда ещё спросила тупо:

– Прямо с ребёнком отвезёте?

– Да, с ним и отвезу. Я вчера туда одну с новорожденным переправил.

После его ухода и брат подошёл к ней – она стояла на кухне у окна, и тихо, чтоб не услышали родители, попросил её уйти, уехать куда-нибудь. Он не хотел иметь никаких проблем с милицией.

Это уже забылось, а вот сейчас опять все обиды встали строем, демонстрируя ей её незащищённость перед ними и перед другими – грядущими.

Когда сын уснул, Анна лежала и, глотая слёзы, думала, что она не хочет так больше жить…

Каникулы

Началась весна. Бесснежная зима плавно перешла в дождливую весну. Без русских оттепелей, ледоходов. Только ночами резкий ветер рвал металлические ставни на окнах, не давая спать беженцам, непривыкшим к альпийским ветрам.

Однажды утром к Анне пришла Алис. Худенькая смуглая армянка-француженка в первом поколении. Она начала работать в бюро недавно. И очень старалась произвести хорошее впечатление.

– Бонжур, мадам Журавлёва. Как дела? Мы организовываем каникулы для детей. Вывозим их на две недели в центр отдыха. Это хорошая возможность для них отдохнуть за городом. И вы немного отдохнёте. Заведёте себе друга, а то вы всё время одна. А вы – красивая молодая женщина. Как вам эта идея? – улыбнулась и стала похожа на армянскую девочку, спрятавшую подарок под фартучком.

– Я бы не хотела отпускать Митю. Он ведь ещё не очень хорошо говорит по-французски.

– Вот и научится. Вы же с ним по-русски постоянно говорите, как же ему научиться?

– Понимаете, Алис, он пережил разлуку с отцом и я знаю, как он переживает моё малейшее опоздание. Я думаю, что он ещё не готов уехать отдыхать без меня.

– Мадам Журавлёва, – повысила голос Алис, – этот вопрос вообще-то не обсуждается. Все дети буду вывезены на отдых. – Аккуратная армянская девочка была разобижена тем, что её подарок оказался не нужен.

– Ну, а если я против?

– Заселяясь в это общежитие, вы подписали контракт. Вы обещали исполнять правила нашего центра. Поэтому не в ваших интересах сейчас устраивать такие забастовки.

Через два дня к фойе подъехали два огромных автобуса. Орущие возбуждённые дети, провожаемые родителями, заскакивали в автобус и толкались там за место у окна. Митя стоял бледный, молчаливый, и чуть не плакал. Он держал в одной руке пакет с одеждой на две недели, в другой Чупу – леденец на палочке. Анна чувствовала, как ему страшно сейчас уезжать от неё. Она подошла к Франку – шефу бюро и попросила его:

– Франк, пожалуйста, разрешите моему сыну остаться со мной.

Франк – подтянутый француз, ровесник Анны, всегда хорошо одетый, в отличие от других сотрудников бюро, как будто почувствовал её состояние. Он обернулся, поискал глазами Алис и попросил её подойти к ним.

– Алис, мадам Журавлёва просит оставить её сына в фойе.

– Но это невозможно, Франк, – быстро ответила Алиса, улыбаясь шефу и не посмотрев на Анну. – Мы оплатили отдых для 73 детей! И все они должны ехать. Почему для мадам Журавлёвой нужно делать исключение?

Франк пожал плечами:

– Я ничего не могу сделать. Но это не так трагично, как вам кажется. Всего две недели…

Когда автобусы отъезжали, Анна увидела в окне заплаканное лицо сына. Она помахала ему рукой.

Вернувшись в пустую комнату, стала прибираться, писать письма. Потом пришла Марина и они отправились с ней погулять в центр города. Анне было всё равно, лишь бы не сидеть одной.

На третий день после отъезда детей к ней пришла Алис.

– Бонжур, мадам Журавлёва! Ну что ж, вашего сына везут обратно. Он устроил там голодную забастовку!

– Как это?

– Он ничего не ел, мадам Журавлёва!

Митю привезли худого и бледного. Он оживлённо рассказывал о том, как его пытались кормить силой, запихивая в рот еду, а он всё выплёвывал обратно. Анна мыла его в душе и поражалась, как быстро сын похудел за три дня своей голодной забастовки – рёбра и позвонки на спине можно было пересчитать рукой. Разбирая его вещи, нашла все конфеты Чупы нетронутыми.

– Митя, а ты даже свои любимые Чупы не съел?

– Дай мне Чупу!!

Из письма Анны Дмитрию Орлову

«В общежитие вчера поступила новая партия беженцев.

Это – албанцы, боснийцы, цыгане. Когда их расселили по этажам и комнатам, женщины тут же принялись мыть стены и полы в чистых пустых комнатах. Мужчины пошли по этажам, знакомиться с земляками. Они выспрашивают полезную информацию о магазинах и рынках, где можно купить старую хозяйственную утварь, одежду, узнают цены на продукты питания, осведомляются о возможностях найти работу по-чёрному: во Франции беженцы лишены права на официальную работу. Все такие землячества помогают новеньким, делясь ценной информацией, которая помогает новоприбывшим экономить средства, но и загоняет, однако, их в систему своеобразной дедовщины: обитатели фойе со сроком могут послать по своим поручениям новеньких. И те подчиняются беспрекословно. Русские таких сообществ не образовывают, предпочитая оставаться хоть и без помощи, только бы не в системе.

Как только албанцы заселились, в общежитии стало тесно, шумно, дымно – мужчины курят, ведя свои неторопливые беседы, а женщины постоянно толкутся на кухне – готовят какие-то национальные блюда из муки и фарша. Я посмотрела: на сковороду льётся жидкое тесто, которое должно схватиться как блин, а на него высыпается негустым слоем сырой фарш – всё это стоит на медленном огне, и минуты через две опять заливается новым слоем жидкого теста, на который насыпается горсть фарша. Другая женщина – из Боснии – готовит какую-то необыкновенную слоёную пиццу со шпинатом. Она занимает весь стол, разложив на нём огромный лист дрожжевого теста, и потом растягивает тесто в тоненькую полупрозрачную паутинку, которую укладывает замысловатыми слоями в горячий противень, перемежая тесто нарезанными листьями шпината.

Наверное, эта невысокая складная женщина в цветной косынке и спортивных штанах настоящая мастерица такой пиццы «а-ля Албания» – все албанки столпились вокруг неё, желая поучиться её приёмам в обращении с тестом.

Албанцы обживаются на новом месте привычно, и по-своему уютно. Ходят друг к другу в гости, застилают полы коврами, которые приносят с городской свалки. Кстати, адрес этой свалки хранится албанцами в большом секрете и передаётся только своим, как секретный код. Говорят, что на этих свалках можно поживиться выброшенными телевизорами, холодильниками, велосипедами, сумками-тележками. Починив эту рухлядь, албанцы пытаются её продать своим непрактичным соседям – тем же самым русским, например.

Дети, почти все, с плохими зубами. Война ли виновата или экономия на зубной пасте, только как видишь ребёнка с почерневшими полусгнившими зубами – это маленький албанец.

Почему я так много пишу тебе об этом, когда ты больше всего спрашивал о наших делах? Свежее впечатление: этот заезд новых жителей так взбудоражил вчера всё общежитие. Письмо прерываю – там что-то случилось – шум, пойду на всякий случай заберу Митю от его иракского друга Рами.»

Продолжение письма

«Причина шума в кухне была такая. Старый худой цыган с серьгой в ухе, с грязным платком на жилистой петушиной шее «поучил» свою жену-накрашенную пожилую цыганку в длинной тёмной юбке. Она подала ему какое-то блюдо, а ему не понравилось – и вот из-за этого, а скорее всего напоказ – при всём честном народе – цыган прибил цыганку. Уводимый мужчинами, он, по-моему, остался доволен созданной им мизансценой: жена плачет, вокруг неё толпа женщин, его уводят к кому-то в комнату выпить кофе и расслабиться в мужской беседе. Пожилая женщина плакала, албанки пересмеивались, подталкивая друг друга в бока и открывая некрасивые зубы. Бабку мне было жалко! Я что-то сказала ей утешающее, подбодряющее, слов она не поняла, но сквозь слёзы посмотрела на меня с благодарностью. И здесь – в этом самом забытом Богом месте, чистилище, в котором мы отдыхаем от своих грехов – тяжёлая мужская власть!

Хочешь, на прощанье рассмешу тебя? Ну опять про албанцев и цыган, извини: что вижу, то и пою! Вчера ночью несколько албанцев пошли грабить контейнеры с одеждой, которую собирает Красный Крест^1 для отправки в зоны бедствия. Один из них запрыгнул в такой контейнер и начал выбрасывать тряпки на улицу своим компаньонам. И тут подошла полиция и забрала тех двоих в участок для выяснения личностей и обстоятельств этого грабежа. Третий просидел всю ночь и полдня в контейнере, потому что устройство этого железного ящика таково, что он не открывается изнутри.»

* * *

Вскоре новоприбывшие албанцы прочно обосновались возле телевизора в вестибюле, завладев пультом, переключая программы и освистывая скучные на их взгляд политические передачи или некомедийные фильмы. Однажды вечером, проходя через вестибюль, Анна была застигнута волной радости, криками и свистом – по теленовостям показывали сюжет натовской бомбардировки Белграда. Сюжет был сделан сербскими журналистами – и камера подробно зафиксировала трупы детей, женщин. Один из кадров был особенно радостно встречен албанскими беженцами: мёртвая беременная сербка с торчащим из живота куском железа. Албанцы плясали от радости, шумели так, что арабы с первого этажа начали выходить в коридор и ругаться на своём каркающем языке.

Иногда у Анны было только одно желание в этой чужой стране, в этом разноязычном огромном доме: вернуться поскорее в свою комнату, закрыть дверь, упасть на колени и закричать: «Господи Всемогущий, я не могу больше!» Прислушиваться к тишине, понимая, что ответа нет… Ведь, если ответа нет в сознании, его нет. Но есть у неё ещё немного силы, чтобы ходить, говорить, жить. Это и есть, наверное, ответ на её крик о помощи.

___________________

1 Красный Крест – Международный комитет Красного Креста (МККК), гуманитарная организация, осуществляющая свою деятельность по всему миру, исходя из принципа нейтральности и беспристрастности, помогающая пострадавшим в вооружённых конфликтах и внутренних беспорядках.

Письмо маме

«Мама, здравствуй!

Ты просила написать о нашем здоровье. Я решила написать тебе подробно о французской медицине, чтоб ты не беспокоилась о нас.

Через два дня после заселения в общежитие нам дали временные бесплатные медицинские страховки. Эти страховки обеспечивали наши первые анализы крови, медосмотры и прививки. После всех этих процедур нам должны оформить постоянные страховки. Франция – это, кажется, единственная страна Европы, где действуют бесплатные медицинские страховки. Можно сказать, что это щедрость французов, но такое сочетание мне кажется смешным: французы не могут быть щедрыми. Щедрость – качество не европейское. Скорее в этом есть разумный расчёт избежать всяких эпидемий среди больных бомжей и беженцев, кашляющих микробами в метро на порядочных французов.

Мите сразу же назначили возрастную прививку – сложную – от четырёх болезней сразу. Когда я привела его в медицинский кабинет, там уже дожидались своей прививки наша соседка по фойе Линда с 4-летним сыном Рами. Мальчики сразу начали играть, споря иногда из-за яркого конструктора. Первыми вошли в кабинет Линда с сыном и через минуты три мы услышали леденящий кровь вопль Рами. Митя забеспокоился: «А что, это больно – прививка?» – спросил он меня.

– Не очень, мне ведь тоже скоро будут делать прививку, – успокаивала его я.

Рами вышел в коридор, ещё вздрагивая от недавних слёз. На лице его читались обида и вопрос: за что?

Мадам доктор – суховатая женщина лет 50 – была очарована Митей. Когда я, отвечая на её вопросы о развитии ребёнка, сказала ей, что мы отказались от памперсов в три месяца, потому что он начал проситься на горшок сам, она переспросила меня: в три года или в три месяца? В три месяца – подтвердила я и хотела продолжить дальше, но она попросила подробнее рассказать, как это он просился – ведь в три месяца дети не могу выражать словами свои желания. И во Франции сегодня проблема – отучить ребёнка от памперсов, потому что дети не контролируют свои нужды.

Я даже с некоторым снисхождением к диким западным нравам рассказала, что заметила, что мой 3-месячный сын просыпался сухим и лишь через две-три минуты после пробуждения мочил пелёнки. Я стала ему подсовывать горшок и он понял примерно через неделю, что нужно делать и постепенно научился терпеть свою нужду в ожидании горшка.

Когда же пришла очередь прививки, Митька мой зажмурился, напрягся и вытерпел боль без крика. Докторша сказала, что этот укол очень болезненный и она не видела ещё ни одного пятилетнего ребёнка, который бы не плакал при этом.

Я вытерла вспотевший лоб сына, чувствуя к нему уважение.

Вот ведь какая вещь получается: любовь к своим детям —это фон, а ведь бывают ещё и другие чувства на этом фоне: уважение, недовольство, презрение, и ещё раз любовь… Теперь я лучше понимаю твои чувства ко мне – своей непутёвой дочери.

Митя перенёс эту прививку очень тяжело – к вечеру у него поднялась температура, он весь горел. Если бы то же самое не происходило в соседней комнате с Рами, я бы испугалась и потребовала бы вызвать врача. Но Линда – мать Рами, медсестра из Ирака, меня успокоила. Она сказала, что эта прививка переносится детьми тяжело. Митя болел три дня. Ночами бредил, просыпался, много пил, у него при высокой температуре начинаются сны – кошмары – ему снится, что на него падает потолок.

Но сегодня уже лучше – температура спала, хоть он бледный, нежно-зелёного цвета, и ничего не ест. Я покупаю ему всё, чего он только не пожелает: любимый вишнёвый компот, свежую малину, но он не ест, а только пробует всё на вкус.

Со мной дело обстояло легче – у меня взяли кровь на сложный анализ – гепатит, СПИД, сифилис, ещё какие-то болезни, которые, как мне сказали в госпитале, находят у 70-ти процентов беженцев из Африки.

Смешной эпизод – когда я стояла в очереди на кровь, передо мной в лаборатории оказалась элегантная дама в вычурной одежде и бижутерии. Из немолодых, но несдающихся француженок. Она держалась отстранённо и высокомерно, неприязненно отодвигаясь от нашей весёлой многоязычной толпы из общежития. Когда подошла её очередь, регистраторша, посмотрев её направление, подала ей огромную пластиковую банку:

– Это вам для мочи, а это, – показала на три прозрачных пластиковых стакана с крышками, – для кала.

Дама поморщилась:

– А почему их три?

– Потому что вам нужно собирать анализы понемногу в течение трёх дней.

– Но я не могу копить кал в течение трёх дней! Он просто испортится!

Регистраторша – по-доброму:

– А вы поставьте его в холодильник.

Дописываю это письмо через два дня. Мам, пришёл ответ на мою кровь: ни спида, ни сифилиса, ни гепатита нет в моей кровушке. Немного низкий гемоглобин.

Митя уже бегает по коридорам вместе с Рами. Так что не беспокойся за нас.

Целуем тебя, твои Аня и Митя.»

Русская атаманша французских бомжей

Однажды вечером, когда Анна и Марина прогуливали своих сыновей в маленьком сквере, к ним подошла и, прислушиваясь, остановилась неподалёку бомжиха. Тётка одета была вроде нелохо, а лицо морщинистое, испитое, с небрежно подщипанными кое-где бровями. На голове подобие химической завивки, на руках кокетливые митенки, но самое главное – кураж в глазах, чего у местных французских бомжей Анна никогда не видывала.

– Чего это она тут стоит? – громко, как всегда, прокуренным голосом спросила Марина.

Тётка, постояв в нерешительности, как бы раздумывая, отвечать или не отвечать, всё-таки произнесла с неохотой:

– Да русская я, вот и стою, слушаю ваши пустые слова. Всё про мужиков мусолите.

– А про кого же нам ещё говорить-то? – рассердилась Марина, которая как раз и вправду расписывала доброту и хорошую квартиру своего арабского ухажёра.

– Ты что, армянка что ли? – не подхватила её злости тётка, и, как будто быстро разобравшись, что к чему, добавила, – армянам дают паспорта во Франции – Шарль Азнавур^1 создал фонд поддержки для армянских беженцев.

– А вот тебе, девушка, не дадут здесь ничего, больно лицо умное. Таких беженцев здесь не любят.

– Почему? – с неприязнью к такому пророчеству, пожала плечами Анна.

– Ты ж не пойдёшь убираться в ихние туалеты?

– Не пойду, – ответила Анна.

– А им нужны такие, чтоб пошли. У них своих интеллигентов хватает.

– Да ладно тебе, тётя, нас тут пугать, – из солидарности к Анне отмахнулась Марина, – хочешь лучше – покури с нами.

– Чужих не курю, – отказалась с достоинством бомжиха, достала пачку табака и ловко скрутила козью ножку.

Анна посмотрела на её руки – форма длинных пальцев её удивила – у бомжихи этой были красивые руки.

– А вы давно здесь? – спросила Анна.

– Уже 33 года.

– А как вы сюда попали?

– Замуж вышла. Потом развелась, ребёнка при разделе семьи отдали мужу – как всегда во Франции, если жена иностранка – это у них ещё при Наполеоне Бонапарте такой закон был принят. Я стала судиться, доказывать, но всё напрасно. Из квартиры выселили – я ж неработала – у меня здесь никакого диплома.

– А в России?

– Я закончила Физтех^2, – просто ответила бомжиха и, чтоб развеять недоверие, проявившееся на лице у Анны, сказала, – профессор Капица Сергей Петрович^3 был нашим завкафедрой^4.

– А почему же сейчас вот так… – Анна не могла обозначить словом – как, но руками она сделала объёмный жест, обозначающий и абсурдность облика, и невозможность такой жизни для этой женщины.

– А что – живу, хожу из города в город, думаю… Лучше чем туалеты на вокзалах мыть. Летом мы на юг переходим – у моря живём, зимой поселяемся в социальное общежитие для бездомных.

– А кто это вы?

– Нас несколько человек. Все мужики. Это моя банда, – рассмеялась наполовину беззубым ртом русская бомжиха.

– Да вон они сидят, – показала она рукой и Анна с Мариной послушно посмотрели: на лавках расположилась компания из 7—8 живописных клошаров^5 – немытых, нечёсаных, шумных.

– Как так можно жить, тётя? – спросила Марина с наездом. – Вы же потеряли всякий человеческий образ.

Тётка даже бровью не повела.

Анна спросила тоже, чтоб сгладить впечатление от Марининого наезда:

– А что это за люди?

– Нормальные люди, есть с университетскими дипломами. Французы, югославы, арабы. Лучше, чем чиновники, что шастают с папочками. Эти чинуши всю задницу вылижут своему начальству за прибавку к жалованью. А наши – свободные люди. Хотим ругаем Ширака или Ельцина – все говорят, что думают. Мы же свободные люди в свободной стране, – горько усмехнулась тётка.

– А вернуться не хотите? В Россию.

– А меня туда не берут. Как занесли в чёрные списки предателей родины, когда за француза замуж вышла, так и не вычеркнули до сих пор. Да и паспорта у меня нет никакого… Всё, пошла я. Надо своих на ужин звать, а то пропустят.

Она, сдержанно кивнув Марине и Анне, пошла к лавке, где как раз шумно поссорились бомжи. Что-то гаркнула и те притихли. Вскоре все поднялись и ушли почти строем с русской тёткой во главе.

– Ничего себе, командирша, – засмеялась Марина. И, проводив взглядом эту нелепую компанию, добавила удивлённо:

– Слушай, Анька, и ведь они её слушаются!

И потом спросила удивлённо:

– А как это она увидела во мне армянку? Моя мать ведь на самом деле армянка, но зато отец – грузин!

Из дневника Анны

«А может это не просто встреча, а встреча – пророчество?

Может я через десяток лет тоже превращусь в точно такую же бомжиху? Самое непостижимое для меня – это то, что она так давно не видела своего сына и так спокойно говорит об этом!»

_______________________________

1 Шарль Азнавур (фр. Charles Aznavour, род. 1924 г. в Париже) – французский шансонье армянского происхождения.

2 Физтех – МФТИ – Московский физико-технический институт (государственный университет). Основан в 1951 году.

3 Сергей Петрович Капица (1928—2012) – с 1965-го по 1998 год на кафедре общей физики МФТИ преподавал студентам первых трёх курсов. Одно время заведовал этой кафедрой.

4 Завкафедрой – заведущий кафедрой несёт персональную ответственность за организацию учебной, методической, научной работ на кафедре.

5 Клошар (от фр. clochard – нищий, из фр. clocher – хромать, ковылять) – нищий бродяга во Франции.

Олег

В Венеции на площади у храма Святого Марка^1 Олег снимал на видеокамеру голубей и Ингу, бросавшую им кусочки хлеба. Её лицо под широкими полями соломенной шляпы светилось детской радостью. Она была так хороша, что все вокруг: американские туристы, албанские воришки, румынские попрошайки, как мощным магнитом притягивались взглядами к её лицу, её смеху, длинным девчоночьим рукам, её волосам, струившимся из-под шляпы на голые плечи.

– Как она прекрасна, возлюбленная моя! – почти страдальчески произнёс про себя Олег, ощутив в сердце болезненный укол, как всегда, когда он смотрел на красоту Инги, иногда сияющую особенно сильно. И часто для всех: на подиуме, на обложке журнала, сейчас на площади Святого Марка… Он неотрывно следил камерой за Девушкой с голубями – как он назвал уже про себя следующую картину, которая будет по композиции очень острой, а по цветам – приглушённой, напоминающей старые фрески на венецианских фасадах. И это будет лучшая его работа. Вот как она вскинула руку – это что-то очень чувственное и беззащитное одновременно.

«Я сейчас умру от любви! От стонов и одиночества моей неразделённой страсти…» – распалял Олег свою муку и в этот момент он вздрогнул как от ожога: в кадре оказалась молодая женщина с ребёнком: мать и сын. Олег опустил камеру, обернулся за этой парой: американская туристка чем-то напоминала Анну, а мальчик был копия Митьки – только с белыми длинными волосами. Олег как будто только сейчас понял, как он соскучился по сыну, по его смеху, по его запаху, смешным словечкам и серьёзным открытиям. Инга что-то почувствовав, смотрела в его сторону, перестав смеяться и кормить голубей, которые налетали на неё с требовательными криками.

Через полчаса, сидя в траттории, Олег, выпив красного вина перед обедом, тяжело задумался о том, отчего это в жизни нет такой прочной ткани, чтоб она не рвалась. Станешь известным, вдруг эта прекрасная ткань славы рвётся: в прореху уже лезет зависть к молодому художнику, чьи работы купила галерея Уффици^2. Или вдруг встречаешь женщину, прекрасную как Афродита, обожаешь её, выполняешь её капризы, и вдруг вся эта картина твоей большой любви оказывается на фоне натуральности лица первого встречного ребёнка просто большой подлостью… Потому что есть сын, которого ты не видел уже почти год. И не знаешь, когда увидишь его…

* * *

Во Франции, в общежитии для беженцев Митя вдруг проснулся и сел в кровати. Его тельце было потным: за окном стояла жара. Когда Анна вошла в комнату из кухни, Митя, скривив лицо, плакал беззвучно.

– Что, сынок? Тебе приснилось что-нибудь страшное?

– Когда приедет мой папа? – спросил сквозь слёзы Митя.

Анна сказала:

– Скоро приедет, Митенька, не плачь, пожалуйста, милый!

______________________________

1 Храм Святого Марка (ит. Basilica di San Marco – базилика Сан-Марко) – действующий кафедральный собор. Центр христианского паломничества. Венеция, Италия.

2 Галерея Уффици (ит. Galleria degli Uffizi, буквально – галерея канцелярий) – один из наиболее старых музеев Европы с богатейшей коллекцией. Флоренция, Италия.

Украинские соседи

Март 2000 года. Лион, Франция

– Витька! А ну ходь сюды! – раздался крик на детской площадке.

Витька – пацан лет 8-ми – белобрысый и худой как дикий кот, боязливо подошёл к своему папаше – огромного роста мужчине, который схватил его за ухо и потащил домой.

Через несколько дней Анна на арабском рынке услышала украинский говор: «Та глянь, яку помыдору вин тоби насувал!» – миловидная голубоглазая жена делала замечания мужу, покупавшему помидоры у жуликоватого вида араба. Витька держал за руку голубоглазую девочку – видом и обличьем – собственную младшую сестру.

«Украинцы на арабском рынке», – подумала Анна с какой-то даже радостью. В поведении этих людей было много ещё какого-то советского доверия к ситуации, раздольного обращения со временем. Они были ну як диты, разгуливая по орущему, беснующемуся арабскому рынку, прицениваясь к овощам, пробуя всё на вкус и на запах.

Нужно сказать, что украинцы чувствовали себя гораздо органичнее тут, чем Анна со своим интеллигентным страхом толкнуть кого-нибудь в этой толчее или наступить на ногу. Они, не зная даже французского, яростно торговались с продавцами-арабами. И у них получалось!

Потом Анна часто стала встречать эту семью на улице – они много фотографировались с радостными улыбками на фоне красивых газонов или автомобилей, чтобы отправить снимки на родину в Бердичев – родным или бывшим соседям на зависть.

Алла и Сергей со своими тремя детьми приехали во Францию из Бердичева. По религиозной линии: будучи пятидесятниками^1, подвергались – по их словам – нападениям и угрозам со стороны властей и жителей.

Старший сын – 13-летний рослый мальчик – был недоразвит умственно и родители надеялись на этом основании доказать свою правоту.

Просьба в ОФПРА украинцев-пятидесятников содержала описания побоев, которым подвергался их старший сын в школе.

Алла – жена Сергея – невысокая голубоглазая женщина с золотым зубом, блестевшим при улыбке, носила вначале только длинные юбки. Побывав в Лионской пятидесятнической общине, она попросила мужа купить ей джинсы. Жадно присматриваясь к местным обычаям и манерам, Алла быстренько приспосабливалась к французской жизни. Её муж – строитель-вахтовик, огромной физической силы человек, кормилец и глава семьи на родине, уступал жене в скорости интеграции во французскую жизнь. Его способности зарабатывать деньги оставались невостребованными и даже в очередь за деньгами в бюро становилась Алла, лучше мужа объяснявшаяся по-французски.

Через несколько месяцев весенним вечером в фойе вызвали спасателей. Красная машина, из которой выбежали пожарные и побежали в левое крыло фойе, привлекла внимание всех его обитателей.

Спасателей, оказывается, вызывали к украинцам.

Сергей отравился таблетками. Попытка самоубийства не удалась, его откачали, отправив после реанимации на сеансы к психотерапевту.

Однажды, месяца через полтора после этого, Анна вышла гулять с Митей и увидела на лавочке неузнаваемого седого, сутулого Сергея.

– Добрый день! – поздоровалась Анна.

– А, соседка! Добрый – тоби то ж!

Они разговорились. И Сергей слово за слово рассказал ей свою историю:

– Жили мы там неплохо – в Бердичеве. Алла в универмаге работала, а я ездил по шабашкам. Дом у нас был, мебель красивая, сад, машина – не хуже других жили. А наши соседи уехали за бугор, в Америку, прислали оттуда фотографии – машина у них такая вся из себя, коттедж двухэтажный! Алла как увидела цю вроду^2 – поедем-поедем! Ну, продали всё – купили визы, приехали… Алла сразу изменилась тут – я думаю, шо она меня бросить там ещё хотела, затем и привезла сюда… Начала наряды тут покупать, про Бога забыла – а раньше каждую свою просьбу к Нему несла, молилась. Начала ходить каждый вечер на курсы французского, я её один раз пришёл встретить – а она под ручку идёт с каким-то турком. Я ж их мог вбить на месте, а я почему-то сказал: «Ну, жинка, бонжур!»

Она аж так вся и побелела! А кавалер её утикал.

Пришли домой, она мне и говорит: «Всё, развожусь с тобой!»

Стали делить имущество, а я её пытаю: «А як же диты, Алла?»

Она мне говорит: «Бери соби старшего, а Витьку с Оксанкой я тебе не отдам!»

Я не соглашаюсь: «Сыновей мне, дочь тебе!»

И тут она мне и говорит: «А Витька не твой, не от тебя вин народився!»

Я аж чуть не повалывся на пол:

– А чей!?

– Ни скажу.

Я взял снотворные таблетки и начал их в рот сувать по одной.

– Доки не скажешь, чей вин сын, не зупинюсь^3.

Тильки колы 30 таблеток ушло в мою утробу, она мне сказала: «Твоего зятя». То есть моей сестры мужа. Потом меня увезли в реанимацию. Спасли. А психолог, когда я ей рассказал всё – заплакала. Я её запытал:

– Чому вы плачете?

– Я устала…

Сергей молчал, задумался. Анна хотела тихо встать и уйти, но он вдруг рассмеялся и сказал:

– Тут хуже чем концлагерь. Там убивали плоть человеческую, а тут мне чуть не убили душу. Иисус же сказал: «Не бойтесь убивающих тело»! Наш Господь прав: душу убивающие страшнее во сто крат!

Он говорил всё громче, в его словах нарастал религиозный пафос проповедника, и Анна не могла не признаться, что его слова хочется слушать и слушать, как будто в них – обещание ответа.

– Сергей, у вас есть Библия? – спросила она.

– Есть. Ты хочешь прийти к нам на собрание?

– Куда?

– В пятидесятническую общину.

– Нет, пока только почитать Библию хочу, – ответила Анна.

– Нет, сама ты там ничего не прочитаешь! Нужно проповедь послушать. И общение с верующими необходимо для того, чтоб встать на правильный путь веры.

Скорее, чтоб отвязаться от его настойчивых просьб, Анна согласилась (она не выносила в последнее время никаких напряжений, всё её могло ранить легко и надолго. Простой пустяковый разговор с кем-нибудь из жителей общежития мог таким болезненным эхом отдаваться потом несколько дней, что Анна начала избегать разговоров по душам).

– Хорошо, как-нибудь можно сходить, – как-будто согласилась она, поднимаясь со скамейки.

Несколько дней спустя к ней постучался Сергей, весьма тщательно одетый – в пиджаке и светлой рубашке с галстуком, и сказал:

– Ну вот, сегодня у нас собрание в церкви с переводчиком.

Анна стала отнекиваться, но Сергей, как-будто выполняя какой-то свой обет перед Богом привести в церковь заблудшую овцу Анну, сказал непреклонно:

– Ты сходи, послушай, может в Слове Божьем услышишь ответ на свой главный вопрос. Может он прозвучит для тебя именно сегодня! Ты ищешь везде ответа, а в Дом Божий искать его не идёшь!

Анна после этих слов сказала Мите: пойдём в церковь!

Откуда этот человек прознал про её самый главный вопрос: «В чём моя вина или ошибка?» – она не ломала голову: ситуация у всех была в этом фойе одинаковая и претензии к жизни тоже, но её пробила уверенность Сергея, что ответ на этот вопрос может быть уже есть, просто она не там его ищет.

Пятидесятническая община Лиона располагалась в одном из самых престижных районов города. Огромное здание, сверкая свежим евровидом, приняло их вместе с толпой французских прихожан, вливающихся в широко распахнутые ворота.

Сергей и Анна с Митей взошли на второй этаж, где на балконе располагались места для неофитов^4.

Вскоре на маленькую сцену внизу поднялись музыканты и прекрасно сыгранный оркестр начал мелодию, под которую вышел к кафедре пожилой энергичный человек.

– Это наш пастор, Шиннер, – шепнул ей на ухо Сергей.

Пастор сказал что-то и весь зал запел песню, слова которой появлялись на большом экране, растянутом над сценой.

Музыка была трогательная, люди пели с большим чувством, благодарили Иисуса за его помощь и просили победы над врагами. Переводчик переводил Анне и Сергею даже песни.

Через несколько песен пастор Шиннер предложил помолиться и в зале послышались непонятные звуки. Сергей предупредил, что Анна услышит сейчас молитву на языках^5. Молитва нарастала, из тихого бормотания превращаясь в шум морского прибоя, в котором слышались громкие выкрики, хлопки, причитания. Сергей тоже кричал вместе со всеми, из закрытых глаз его текли слёзы.

Какая-то женщина вдруг воззвала громче всех и пастор Шиннер приказал всем замолчать. Женщина начала повторять какое-то звукообразование. Её голос в разных тональностях и с разной скоростью выдавал одно и тоже:

– Уэмм-мэ! Уэмм-мэ! Уэмм-мэ?! Уэммэ-уэммэ-уэммэ-уэммэ-уэммэ!!!

И потом, успокаиваясь, уже медленнее и тише тоже самое:

– Уууэээммм-мммэээ.

Анне стало неловко, как будто она подглядывала в замочную скважину. Все молчали.

На сцене пастор – после паузы – прочитал отрывок из Библии и, сняв очки, начал проповедь. Люди слушали с напряжённым вниманием, как будто каждый из них сюда пришёл за самым важным ответом. Как и Анна.

– Вы хотите получить особое Божье благословение? Вы готовы к встрече с необычным? – опытный проповедник начал с вопросов. – Вы готовы попросить Бога об изобильном благословении, которое Он мечтает послать вам? Я хочу научить вас смелой молитве, на которую Бог отвечает всегда. Она короткая – всего одно предложение, составленное из четырёх частей. Оно глубоко спрятано в Библии, но я верю в то, что в нём содержится ключ, открывающий путь к жизни с Богом в необычайной благодати. Эта молитва радикально изменила мои отношения с Богом – мои ожидания и ежедневный опыт познания Его власти. Фактически тысячи верующих, использующих эти истины, видят, как в их жизнях регулярно происходят чудеса. Это молитва Иависа. И воззвал Иавис к Богу Израилеву, и сказал: о, если бы Ты благословил меня Твоим благословением, охраняя меня от зла, чтобы я не горевал!… И Бог ниспослал ему, чего он просил.

– Итак, жил такой человек, – сказал пастор Шиннер, – Скорее всего он был калекой, хромой – есть такие исследования. Он не был очень богат или могущественен. И всё-таки его имя осталось в Библии. А его здоровых и сильных братьев Книга не упоминает. Чем же так прославился Иавис? Этот человек прославился своей молитвой, которую мы сейчас и разберём в нашей проповеди. «О кабы Ты благословил меня», – просил Иавис Господа. «Твоим благословением». Два раза слово «благословение» – это усиливает молитву Иависа – у него больше шансов быть услышанным. «Кабы Ты распространил мои пределы» – Иавис просил о пределах земли, количеством которой определялось благосостояние в те времена. Но это также и просьба о том, чтобы Господь распространил наши духовные пределы, чтобы мы лучше познали Его. «Пусть бы Твоя рука была бы со мной» – это прекрасные слова, просьба никогда не лишняя – просить Господа возложить руку Свою на нас. «Сохраняя меня от всякого зла» – вот это то, о чём мы всегда просим Господа, когда молимся о своих близких и о себе – защитить нас от болезней, от разорения, от безработицы.

– Вот в чём суть дела. Иавис был хорошим, благочестивым человеком, который просил Бога благословить его, и Бог сделал это. Вот пример того, как Бог обеспечивает Своих избранных людей и заботится о них. Иавис просил и всевластный Бог избрал его, ответив ему. В своей молитве Иавис обратился к Богу, моля его о помощи и защите. Иавис просил и наш любящий Отец дал ему то, о чём он просил – не потому, что Иавис произнёс правильные слова или вынудил Бога ответить на его просьбу, но потому, что Бог решил открыть Свою славу через Иависа, ответив на его молитву. Давайте же сейчас все вместе повторим слова этой молитвы вслух!

И весь зал, поднявшись со стульев, произнёс эту молитву. Сергей опять прослезился.

На выходе из зала стоял месье Шиннер и пожимал прихожанам руки, прощаясь. Когда Анна с Митей приблизились к нему, он сказал ей лично, глядя в глаза: «Мадам, без Бога вы не выкарабкаетесь!»

Дома, она уже привыкла называть это общежитие домом – так как другого у них с Митей не было на всём белом свете – уложив Митю спать, она подошла к окну, и шёпотом помолилась звёздам, проглядывавшим сквозь тёмные облака, молитвой Иависа.

– Господи, кабы Ты благословил меня Твоим благословением, распространил бы мои пределы и Твоя рука была бы со мной, сохраняя от всякого зла.

Она помолчала, прислушиваясь. Ответа не было.

Из дневника Анны

«Мне кажется, что пастор Шиннер представил молитву Иависа как сорт некоего магического заклинания – повторяйте и будете счастливы. Если бы это было так, всё было бы слишком просто…

Молитвы на языках мне показались очень странными. Главный вопрос – а кто их понимает, эти языки? Никто во всём этом огромном зале. Да и во всём мире, наверное.

На следующий день после нашего посещения пришёл Сергей и уже как своей ученице, адептше^6, сказал тоном, не терпящим возражений: «В вокресенье с утра тоже служба есть, так шо собирайся.»

Я отказалась. Но он громким голосом, внушительно сказал:

– Не пойдёшь, значит? А Бог тебя будет ждать!

Я не выдержала:

– А вы-то откуда знаете?

Он был не просто обижен, а чрезмерно раздражён таким ответом, то есть вопросом.»

* * *

Анна и Марина сидели в бистро на центральной площади Лиона. Пили кофе. Было уже тепло, в лужах плескались воробьи, прохожие подставляли солнцу лица.

– Посмотри, как они одеваются, эти француженки! Вай ме, дэда^6! Ой, какой ужас на них – только сейчас – весной рассмотрела как следует. Я бы в Тбилиси в таком виде мусор не пошла выносить! – Марина показывала рукой на женшин, проходящих мимо их столика. Эта одета как продавщица на рынке – смотри какие на ней лапти! Эта только что из деревни в город приехала – у неё джинсы на заднице мешком – с трактора слезла, или с лошади. Ну а эту девушку никто замуж не берёт, вот она и нацепила этот балахон, чтоб обратить на себя внимание. Не знаю, почему им так не хочется одеться красиво, может не умеют? У нас в Тбилиси у людей денег нет, в магазинах пусто, света, газа, воды в домах нет, а на Руставели^7 все, как манекенщицы одеты. Здесь все работают, деньги у всех есть, магазины – лучше не заходить, а то умереть можно от жадности – всё хочу, что вижу, А люди одеты как наши курды из деревни. Мне бы их деньги!

– В России пословица есть – бодливой корове Бог рогов не дал! – отозвалась Анна.

– У нас в Грузии тоже так говорят. Только по другому немного. Но при чём сейчас тут эта народная мудрость – не понимаю? Я хочу красиво одеваться, пока я молодая! А молодость проходит, пока я беженка. А я вроде как неполноценный человек. Не имею права ни на что. Только сидеть в нашем хлеву ждать ответа из Парижа. Если дадут мне статус, значит я имею право жить во Франции, а если откажут – я должна убираться подальше. Куда – всем им по ногам. Как будто у них матерей нет. Вот уходила одна русская казашка из фойе с негативом – мне рассказывали – её дети плакали, орали от страха, что их выгоняют на улицу, а директор пришёл и сказал:

– Успокойте их, они мешают нам работать!

Из дневника Анны

«Я видела в магазине подарков странный цветок. Сухой, сморщенный, а называется „Роза“. Точнее, „Иерихонская роза“. Страшноватый этот цветок стоил дороже букета живых роз. Я не поняла, отчего. Моего французского пока не хватает, чтобы выяснить это. Я попросила у продавщицы аннотацию с текстом про это растение, чтоб перевести со словарём.»

Иерихонская роза – перевод с французского

«Этому неброскому смиренному растению – по латыни Anastatica hierochuntica открыт секрет бессмертия: когда приходят времена тяжёлые, оно закрывается, высыхает и как бы умирает в ожидании.

Но, попадая в благоприятную среду, этот высохший мшистый пучок просыпается, отряхивает коричневатую сухую пыль, пускает отчётливые зелёные линии по прежнему невнятному рисунку. Жилистые мелко-хвойные лапы начинают источать тонкий и гниловатый запах мхов. Роза Иерихона оживает…

Роза Иерихона – семейный талисман на Востоке. Её дарят детям, когда они уходят из дома, чтоб напомнить о том, что сердце человека знает эту мудрость – плача, оно утешается будущими радостями, а в смехе и веселии сжимается от странных предчувствий. Не изменить, не исправить судьбу…»

Плач Иерихонской Розы, написанный Анной бессонной ночью в общежитий беженцев

«Оторвались корни мои, Господи, и гнал меня сухой ветер по пустыне безлюдной, и Ты дал мне пристанище на день, чтоб я не забыла имя Твое.

Глядела мне в очи змея и жалила жалом своим – и мольбe моей не вняла. Растерзали мне сердце злые, от обид иссохла во мне душа моя, но Ты, Господи, напоил меня.

Горькими слезами моими напоил Ты меня и заглянула я в глубины души своей, и поняла, Господи, что было мне воздано по делам моим.

И почувствовала я боль чужую, прошедшую мимо, забытую мною в счастии моём, почувствовала боль чужую, как собственную. Вернулась она ко мне, как возвращается всякое зло, совершённое нами в мире…»

__________________________________

1 Пятидесятники – последователи одного из направлений протестантизма.

2 Цю вроду – укр. «эту красоту».

3 Зупиниться – укр. «остановиться».

4 Неофиты – новые приверженцы (новообращённые) какой-нибудь религии.

5 Молитва на языках – на молитвенном (или ангельском) языке – сверхъестественном языке, предназначенном для личного славословия, благодарения, прошения Бога и собственного назидания (вразумления) верующего. Со стороны – это речь, состоящая из бессмысленных слов и словосочетаний, имеющая некоторые признаки осмысленной речи по темпу, ритму, структуре слога, относительной частоте встречаемости звуков.

6 Вай мэ, дэда – гр. «мама дорогая»

7 Проспект Руставели – центральная улица Тбилиси, столицы Грузии.

День сестёр

Собравшись на кухне, куда Вирджини уже доставила необходимые продукты по списку, составленному со слов участниц сегодняшней кухни сестёр, женщины из разных стран, подбадривая друг друга, начали готовить – каждая своё блюдо.

Негритянка Магорит, уютная и полная, как мамми из «Хижины дяди Тома»1, поджаривала бананы и маленьких красных рыбок, закупленных в специальном африканском магазине. Её соседка – молодая худая негритянка с измученным лицом и сиреневыми губами, про которую говорили, что она проститутка, потому что она каждый вечер уходила куда-то, оставляя на попечение Магорит своего маленького ребёнка, помогала ей. Линда принесла целую кастрюлю фаршированных кабачков, которые они вчера весь вечер набивали фаршем и рисом с её мужем. Анна делала свое фирменное блюдо – корейский плов с курицей.

Она хотела было приготовить пельмени, но из вредности, чтоб заморочить голову бюро, которое, как говорили армяне, разгадывало страну проживания некоторых жителей по их национальным блюдам, решила делать корейский плов.

Готовили весело, улыбались – не искусственно – потому что уже успели узнать друг друга и несколько привыкнуть.

Мужчины не заглядывали в этот женский муравейник, хотя ароматы – корица, хмели-сунели, кориандр, куркума, и другие – неизвестные Анне – кружили головы.

Когда готовка была закончена и каждая из сестёр– поварих выставила своё блюдо на длинный стол, составленный из нескольких столов, стали звать мужей и детей.

Линда – какая-то вялая – сказала, что она не хочет кушать.

– А ваш муж? – прищурилась на неё Вирджини.

– Не хочет.

– Рамадан? – весело спросила у нее Магорит, без всякой задней мысли.

«Действительно, – осенило Анну, – вчера ведь поэтому кричал мулла – начался мусульманский пост. Но ведь Линда и её муж – христиане?» Пока Анна, выкладывая плов в большое блюдо, раздумывала над этим, Линда сообшила, что она будет есть вместе со всеми, но её муж приболел.

Из дневника Анны

«После этого обеда, я пошла за Митей, который играл с сыном Линды – Рами. Я подошла к двери в комнату Линды и, постучав, открыла дверь. Омар – муж Линды, молился на восток, стоя на коленях на маленьком коврике, как и полагается правоверному мусульманину. Увидев меня, он ужасно покраснел и вообще был сильно напуган.

Вернувшись в свою комнату, я испытала неприятное ощущение – как будто подсмотрела нечаянно чужую наготу, например. Мне было отчего-то стыдно!

Вечером Линда пришла поболтать о том и сём и между прочим показала фото из Багдада, на котором она, её муж и другие люди – как сказала Линда – родственники – находились в христианской церкви.

– А вот ещё тебе подарок на память, – сказала Линда и протянула мне подушечку, на которой было вышито по-английски «Иисус Христос, я тебя люблю».

Меня просто передёрнуло от этого кича^2, от пошлости, в которую я так туго погружена вместе с этими людьми, с их общими страхами, без всякой интеллектуальной нагрузки, без свежего ветра, без надежд, без творчества, без любви и без будущего. В этом чистилище поневоле станешь злее и жёстче (а может становишься самой собой?). Я не могла взять от неё этот подарок. Не смогла переступить через себя.

– Спасибо, – сказала я. – Лучше подари это Вирджини или Натали из Бюро.»

* * *

На следующий день часов в семь утра в дверь постучали. Открыв дверь, Анна увидела в коридоре Оксану с Артуром одетых, с чемоданом.

– Я ухожу.

– Куда?

– В Германию.

– Зачем?

– Там – мой муж.

– А Лёша кто? – тупо спросила Анна.

– Лёшка тебе всё расскажет…

– Как ты пойдёшь? Тебе ж скоро рожать…

– У меня сифак^3 нашли в анализах. Детей отберут. Надо уходить. У меня мало денег, купи кастрюлю. Я её только в это воскресенье купила у арабов.

Она протянула Анне кастрюлю из нержавейки со стеклянной крышкой, купленную на рынке.

– Сейчас, – заволновалась почему-то Анна. Она подав деньги Оксане, взяла у неё кастрюлю и глядя, как удаляется по коридору беременная Оксана с коляской, сказала:

– Оксана, подожди, я провожу тебя.

Из дневника Анны

«Что может быть беспомощнее беременной русской женщины с ребёнком в коляске, путешествующей по беженским приютам Европы? Но когда Оксана мне рассказала свою историю, я поняла, что ей нравится такая жизнь. Она просто не знает другой, прожив почти шесть лет хиппи-беженкой – по краю. Есть в ней даже нечто вроде презрения к нормальным людям, спокойно существующим без той дозы адреналина, которая присутствует постоянно в её жизни. Подурневшая от беременности, Оксана любит одеться красиво. Есть, знать, и в ней – сильной, как ей кажется, личности свои слабости.

Её сожитель, армянин, живёт в Германии. Они жили вместе в общежитии для беженцев – «таком же, как это, только почище». Брак был не зарегистрирован, но 2-летний Артур – его сын. Получив отказ в ответ на свою просьбу о статусе беженца в Германии, Оксана могла в любое мгновение быть депортированной из этой страны. Чтоб избежать разлуки со своим мужем, она и приехала во Францию, сманив с собой в качестве поддержки своего земляка из Алма-Аты Лёшку. Через некоторое время ей можно будет вернуться в Германию ещё раз и повторить свою просьбу о статусе беженца.

– Так многие делают, – неторопливо, чуть задыхаясь от ходьбы и от тяжести живота, рассказывала Оксана. Её подурневшее от беременности лицо было сплошь в красных прыщах.

– А через какое время ты можешь вернуться в Германию? – спросила её я.

– Через 3 месяца.

– Но где же ты собираешься жить? С маленьким ребёнком? И ещё беременная…

– Ашот звонил сюда, – с гордостью за международные связи своего мужа сказала Оксана. – Он мне тут нашёл жильё у своих знакомых. В центре Лиона. Пока побуду у них.

Я посадила её на метро, и поспешила в общежитие – Митя скоро должен был проснуться.»

________________________________

1 Гарриет Бичер-Стоу. «Хижина дяди Тома». 1852 – роман американской писательницы. Произведение с острым анти-рабовладельческим содержанием. По некоторым оценкам, этот роман обострил один из местных конфликтов на почве рабства настолько, что вылился в Гражданскую войну в США.

2 Кич (нем. Kitsch – халтурка, безвкусица, «дешёвка») – одно из ранних стандартизированных проявлений массовой культуры, характеризующееся серийным производством и статусным значением.

3 Сифак – сленг. сифилис – хроническое системное венерическое инфекционное заболевание.

Урок французского

Впервые услышав живую французскую речь на вокзале в Безансоне – мужчина покупал в привокзальном кафетерии булочки и кофе, Анна заслушалась: простой диалог покупателя и продавца показался ей объяснением в любви. Достоевский услышал во французском языке птичью речь, Анна поражена была лёгкостью интонаций, тянущих фразу вверх, отчего речь казалась ненавязчивой и чуть сомневающейся.

Конечно, Анна слышала в России этот язык: в кино – пока переводчик успевал сказать свою фразу – можно было услышать в оригинале Депардье или Ришара^1, или от однокурсников из французской группы. У них был тогда хороший тон вставлять в речь французские словечки. Но в живую французскую речь Анна услышала впервые на вокзале в Безансоне – и у неё от какого-то эстетического наслаждения мурашки побежали по коже.

В вестибюле общежития появилось объявление: «Медам и месье резиденты! Курс французского языка для дебютантов начинается 3 января 2000 года». Объявление было написано по-французски, но все «дебютанты» то есть не говорящие ничего кроме «бонжур», «оревуар» и «мерси» каким-то образом прочитали его.

На первый урок пришли несколько десятков человек. Детей забрали в специально созданную группу на время уроков. Митя заупрямился, не желая уходить от матери, но энергичная девушка из бюро – кажется её звали Жаклин – высокая, рыжеволосая, с пирсингом на бровях и губах, сумела завоевать его доверие, и он после уговоров всё-таки послушно пошёл в её класс, зажав под мышкой коробку с фломастерами, которые ему доверила понести Жаклин.

Всех взрослых учеников поделили на две большие группы – мужскую и женскую. Мужчин увела Натали, к женщинам пришёл Мурад, – сорокалетний алжирец. Лицо Мурада уже приняло в себя по-западному вежливую, ничего не значащую улыбку, но в глазах иногда вспыхивал жёсткий огонь «алжирского происхождения».

После переклички, во время которой Мурад вызывал громкий смех своих учениц произношением трудных албанских, армянских, грузинских и русских фамилий, начался урок.

Мурад раздал листочки с картинками, на которых были изображены простые предметы и подписаны их названия: стол, кровать, комод, дверь, окно.

А если изображённых слов во время урока не хватало, Мураду приходилось изображать эти слова или искать наглядное объяснение из подручного материала.

– Ле Пье… – задумывается на мгновение Мурад. – Это… Это… Вот что это, – он лезет под стол и достаёт оттуда ногу – босую ногу в шлёпанце. – Вот что такое ле пье! – торжествующе объявляет Мурад – самодеятельный учитель французского.

Обладательница ноги – албанка средних лет в чёрных спортивных брюках (ле панталон – по-французски), не может сдержать смех. Оттого, что ей неудобно сидеть с задранной вверх ногой, она фыркает и смеётся ещё громче. Постепенно весь класс, состоящий из взрослых женщин, начинает смеяться. Среди общего хора раздаются какие-то хрюкающие звуки – так странно смеётся пожилая афганка Назифа. Все поворачиваются к ней с удивлёнными лицами и просто покатываются от смеха.

Нервный подвижный Мурад не смеётся сам, но и не прерывает общий смех – у него сам собой образовался перерыв в тяжёлой работе – преподавание французского языка такой разномастной аудитории.

– Так всё, арэтэ^2! – приказывает Мурад, хлопая в ладоши, и аудитория беспрекословно замолкает.

Сам бывший беженец, Мурад умеет обходиться со своими учениками – то прикрикнет, то милостиво улыбнётся. Для этих людей он – олицетворение французской власти. Улыбнётся французская власть – и беженцам спокойнее жить на свете. Власть недовольно хмурит бровь – и сердце беженцев замирает от страха.

Анна сидела за партой рядом с иранкой-женщиной лет 30-ти – красивой и самоуверенной, с большим золотым медальоном на груди. Эту женщину Анна уже встречала в сопровождении мужа – полноватого мужчины и бледной девочки лет 7.

– Вы имеете красивое украшение, – сказала Анна иранке.

Та небрежным жестом взяла медальон в руку и сказала:

– Это моя… это моей бабушки. Она была гаремная женщина.

Мурад прервал их беседу замечанием:

– Дамы, силь ву пле^3!

Анна и иранка переглянулись. Между ними возникла симпатия. Они были похожи между собой достоинством жестов, которую пока ещё не вытравила беженская жизнь.

Есть личности, которые сделали ставку в жизни на простой, неприкрытый эгоизм, и их последовательность даже привлекает людей, у которых нет никакой жизненной теории. Есть другие – те, которые сделали – волею генетического наследства, линии судьбы, свойств натуры – ставку на добро, и, не открываясь первому встречному-поперечному, так же привлекают людей, обладающих меньшей силой характера.

Эта иранка была позитивной эгоисткой. Анна бы с удовольствием поговорила бы с ней, пообщалась, расспросила бы про её гаремную бабушку, чтобы такой экзотикой увлечься и забыться. Иранка тоже почувствовала интерес к русской – такой живой среди жителей этого странного общежития. Она решила пригласить Анну в гости когда-нибудь.

Из дневника Анны

«Эта женщина показалась мне самой благополучной в этом неблагополучном месте. Она как будто спрятала в себе потрясающую уверенность, что всё в её жизни будет хорошо. И это меня согрело. Может и у меня в жизни будет ещё что-то хорошее? Раньше я была похожа на эту иранку – у меня была не пробитая, не подпорченная ничем уверенность в своей жизни. Теперь я потеряла это и восстановить пока не могу. Даже если я буду изображать и уверенность, и благополучие, всё равно все почувствуют мою незащищённость.

Я помню, как мама надела на меня в школу какую-то некрасивую шапку – свою меховую, такой кастрюлечной формы. Тёплую. Мне было лет 8 – да, я была во втором классе – и в школе, естественно, мои одноклассники не могли пройти мимо такой замечательной шапки.

Я слышала со всех сторон: «Ой, у Журавлёвой на голове кастрюля! Посмотрите на неё!»

Мне оставалось только одно средство против этих выпадов: принять вид модели на подиуме – гордый независимый вид, как будто на голове у меня не эта ужасная шапка, а корона. И это подействовало – видя, что я не смущена, а напротив, вроде бы даже горжусь обновкой, наш класс умолк. И, как я помню, мне этот понт^4 тогда не стоил никаких усилий. А сейчас так уже не могу – выдыхаюсь. К тому же люди в наше время стали настолько чувствительны, что они «видят» даже чужие мысли.»

* * *

Иранка пригласила Анну на чашечку кофе. Собираясь в гости к ней, Анна подумала, что пойти в другую комнату в этом общежитии, как будто означает съездить в другую страну. Странно, но ей не хотелось уже идти в гости. Казалось, что этот визит требует слишком много усилий. Но когда из-за дверей выглянула Матанэт и её всегда сияющие влажные глаза, похожие на глаза какого-то обаятельного хищника, обрадовались при виде своей гостьи, Анна с облегчением рассмеялась.

Матанэт познакомила её со своей семьёй – муж, который приготовил кофе для них, и дочка – застенчивая девочка, которая играла тихонько в уголке. А потом они обе рассказывали о себе и расспрашивали друг друга, как будто собираясь подружиться надолго.

Матанэт училась в Англии, в частной школе изящных искусств. Она – художница по тканям. Делает батик– роспись по шёлку. Здесь ей не хватало материалов, которые оставались пока очень дорогими для беженских денег, поэтому Матанэт рисовала акварельными детскими красками. Она показала Анне несколько рисунков – старый Лион, набережные старого города, в которых монотонными точками Матанэт старательно вырисовывала окна на домах.

Семья Матанэт была одна из обедневших аристократических семей Ирана, не принявших исламскую революцию. Бабушка Матанэт потеряла двоих сыновей – борцов за свободу при шахе, но погибших уже при новой власти, при партийных зачистках.

На фотографиях бабушка – породистая дама с сигареткой в руках и с модным каре на выбеленных волосах, что вместе с чёрными выщипанными бровями придавало ей вид театральной актрисы на пенсии.

– Разве женщины в Иране могут так свободно сидеть, положив нога на ногу? – спросила Анна.

Матанэт задумалась:

– А я никогда об это не думала. Просто сидела. Как хотела… А во Франции тоже есть правила – они другие, но я вижу, что здесь многие люди, женщины особенно, как будто играют роль. Ты не замечала?

– Замечала.

– Ты не жалеешь, что приехала сюда?

– Ну вот, – упала голосом Анна, – главный вопрос сегодняшнего дня. У меня не было выбора.

– А у меня был.

– И поэтому ты можешь ещё думать, правильно ли вы сделали, что уехали. Для меня этот вопрос так не звучит.

– А как он звучит для тебя?

– Каждый день по-разному. Но всегда ещё и так: «Что с нами будет?»

– Это могут все люди на земле сказать, – рассмеялась Матанэт.

– Трудно тебе оставаться русской во Франции? – спросила она.

Анна пожала плечами. Она никогда не задумывалась над этим.

А Матанэт как будто приготовила ответ:

– Моя бабушка сказала мне, провожая в эмиграцию: «Останься там сама собой. Пойми: ты – иранка, ты никогда не станешь француженкой, ты можешь быть только такой, какая ты есть. Иногда тебе будет трудно оставаться самой собой. Придётся выбирать между куском хлеба и свободой. Выбирай свободу. Даже если тебе будет стоить это самой жизни.»

Из дневника Анны. Через несколько недель

«Линда рассказала мне, что Матанэт убежала от семьи с любовником в Германию. Я как раз на днях видела её мужа и дочь – они гуляли на детской площадке. Да, я ещё обратила внимание на их общую растерянность. После этой новости мне стало очень жаль эту девочку – бледненькую и растерянную, похожую на своего незлобивого мягкого отца. Стоят ли любовники того, чтоб ради них бросать собственных детей? Но при этом осудить Матанэт никак не могу. Кто знает, какая тоска заела её – живую, сильную рядом с этим человеком – её мужем? Может быть, ей уже и жизнь была не мила рядом с ним?»

Из разговора Матанэт со своим мужем по телефону

– Я тебе не буду ничего объяснять! Я виновата перед тобой. И я буду жить с этой виной.

– Возвращайся. Я не буду тебя упрекать. Нам очень плохо без тебя.

– Нет, Салим, я не вернусь.

Пауза.

– Ты же мужчина! Как ты мог привезти нас туда? Поверил своему нищему брату!

– Ты же сама хотела во Францию!

– Любая бы захотела, послушав его рассказы о райской стране, где улицы выложены золотом! Ты должен был сто раз проверить, прежде чем продавать наш дом!

– Матанэт, разве ты не мать?

– Всё, не хочу больше разговаривать с тобой. Бронхорасширитель^5 у Гаэль заканчивается – не забудь сказать в бюро. Прощай!

Из дневника Анны

«Встречаясь с французскими журналистами, я отмечала их похожесть на наших – хорошо развитое чувство социальности, отзывчивость, умение слушать. Отличие: в работе западных коллег меньше творческого чувства, вдохновения, больше фактов, аналитики, никаких сентиментов и описаний. По большей частью тексты нейтральны, но одна-две фразы, построенные так, что к ним не придерёшься – такой колючий юмор – хорошо расставляют акценты. В остро-речии французы не превзойдённы.

В региональной газете – по нашему областной – я познакомилась с Митиам Монд. Красивая высокая брюнетка, которой строит глазки пол-редакции. Немного уставшее лицо – у Мириам двое маленьких детей, с мужем – актёром-неудачником, она в разводе. Работает много, каждый день нужно выдавать статью.»

* * *

«В Париже, в штаб-квартире «Репортер Сан Фронтьер» – «Журналистика без границ» – я разговаривала с секретарём организации – Моник Паллетт. Живой взгляд, твёрдое рукопожатие, стрижка под мальчика, вопросы по существу. Про Россию, тем более про Латвию почти ничего не знает. Приходилось рассказывать какие-то элементарные вещи, например, про то, что русские не были против независимости Латвии, многие на референдуме по независимости проголосовали «за». Но никто не думал тогда, что независимость обернётся откровенным национализмом, унижением бесправных людей, от которых открестилась и Россия, и Европа.

Организация «Репортер Сан Фронтьер» больше ориентирована на работу в горячих точках – Африка, Азия, ну и, конечно, Чечня. Больше всего мы говорили о Чечне. Для меня ясно одно – была возможность мирного решения, которую Ельцин похерил. Чечня – это больше, чем независимость и нефть. Это русская граница, которую нужно защитить.

Мне показывали фотографии русских матерей, которые потеряли своих сыновей в Чечне, и я понимала, что любая мать на моём месте скажет, что войну нужно заканчивать. Я сказала честно: «А можно ли её вообще закончить?» Я объяснила свою точку зрения. Мне кажется, что война эта носит характер не освободительный, а религиозный. В таких мусульманских войнах нет конца. Просто меняется тактика. От открытых военных действий мусульмане во всём мире переходят к терактам. Во Франции это хорошо известно. Реакции на моё мнение не было – здесь не любят говорить об арабах и мусульманах. Скрытые конфликты на национальной почве выдаются за простые уличные склоки. Иногда правда с поножовщиной. Но стоит собраться двум-трём французам как начинаются разговоры о том, как арабы уже всех забодали. Я слышу такие разговоры постоянно, благодаря моему европейскому виду меня принимают за француженку и не стесняются выражать свои мнения, иногда даже приглашая меня в разговор. Арабы настроены не менее агрессивно – но они давно уже от слов перешли к делу: грабят французских прохожих, поджигают машины. Все арабы вооружены – как сказал мне один старый француз-аристократ. Для меня, пережившей крах Советского Союза, в котором слова апостола о том что в царствии небесном нет ни эллина, ни иудея, были трансформированы в лозунги о дружбе народов, все эти попытки выдать желаемое за действительное – то есть приписать стране с огромными социальными и национальными проблемами умиляющий ореол благополучия, мне эти попытки кажутся коммунистической демагогией.»

* * *

«Многие издания во Франции сокращают штаты – начинается эра бесплатных газет, пришедшая в Старый свет из Нового. Эти газетки – сделанные быстренько, без вкуса, напичканные рекламой, раздают бесплатно у метро или на центральных улицах.

Самая доступная для меня сегодня газета – «Беженцы». В ней часто публикуют однообразные фотографии: застенчиво улыбающиеся лица афро-негров или большие семьи алжирцев, всеми правдами и неправдами добравшимися до Франции. Описания убогих беженских будней и много статистики – сколько беженцев Франция приняла в прошлом году, сколько примет в этом. Газета «Беженцы» напомнила мне своим убожеством заводские многотиражки, где мы после первого курса проходили журналистскую практику.»

* * *

«Политическая ориентация тех или иных изданий, а вместе с ними и работающих в них журналистов зависит от руки дающей.

Жаль, что не всегда эта рука дающая сразу просчитывается.

Я видела зимой 1998—1999 года два кадра – по сербским каналам показали белградский поезд, разбомблённый НАТО-вскими бомбардировщиками: вдоль покорёженного полотна трупы, трупы, трупы (один из них – беременная с торчащим осколком из живота).

По СNN^6 тоже прошла эта информация – виват непредвзятость! – отмытые от крови чистые вагоны – немного покорёженные, правда, взрывом. И слова за кадром – «разбомблён поезд» – а про жертвы догадайтесь сами.

Картинка, концепция – вот виртуозная игра западной цензуры, в которую наши «Газпром» и другие только учатся играть.»

________________________________

1 Жерар Депардье (род. в 1948 г.) и Пьер Ришар (род. в 1934 г.) – французские киноактёры.

2 Арэтэ (фр. arrêter) – прекратите.

3 Силь ву пле (фр. s`il vous plaît) – пожалуйста.

4 Понт – жарг. здесь – «демонстрация благополучия».

5 Бронхорасширитель – медицинский препарат для лечения астмы и пневмонии.

6 CNN (Cable News Network – Кабельная Новостная Сеть) – телеканал США с обширной сетью офисов по всему миру. По некоторым оценкам, CNN занимает первое место в мире среди новостных сетей.

Лёха

Через несколько дней после ухода Оксаны к Анне пришёл Лёха.

– Ну, привет, соседка! Ну вот и я прощаться пришёл. Сегодня вызвали меня в фойе и сказали, что так как мы обманули бюро и мы не муж и жена с Оксаной, то меня решено выселить из общежития.

– А куда ж теперь?

– В Германию пойду, Оксана рассказывала, что там пособие побольше чем здесь.

Анна, понимая, что это всего лишь сорт юного бродяжничества, всё-таки задумывалась, как только этим международным бродягам нравится жить вот так – по общежитиям, получая беженское пособие, за которое приходится очень низко и весьма многократно кланяться – пусть не в прямом даже смысле.

– А как сейчас Оксана? – спросила она у Лёхи, который выставил на стол бутылку дорого вина.

– Да хрен её знает. Если б знал что у неё сифак, не стал бы связываться. Хорошо, что мы с ней ещё сексом не занимались! – на лице у него проступил ужас, – а сифилис через кожу не передаётся? Ну если там мы за руки брались, я ведь её водил по лестницам как примерный муж?

– Не передаётся, кажется, – не очень уверенно произнесла Анна, вспомнив гнойные прыщи на коже Оксаны.

– Ты уже давно так путешествуешь по Европе? – спросила она, выкладывая на стол маленькие печения, орешки, чипсы – всё, что было у неё в шкафу.

Лёша, осмотрев её угощение, поморщился:

– Чё-то ты быстро перешла на европейский стол. А есть у тебя что-нибудь горяченькое? Супчик какой-нить?

– Есть борщ.

– О! – обрадовался Лёха и его узковатые глаза блеснули голодным блеском:

– Как говорил профессор Преображенский в «Собачьем сердце» – «никогда не закусывайте водку холодными закусками». Только горяченьким.

Анна налила ему тарелку ещё горячего борща и увидела, что у Лёхи затряслась ложка в руке:

– Ты что, такой голодный?

– Оксанка же все бабки забрала наши общие.

– Нужно было раньше сказать. А на какие деньги ты вино купил?

– А я его не покупал! Украл.

Наевшись и отдышавшись немного, он расчувствовался и сказал неожиданно:

– Знаешь, Анька, не дружи ты с Хохловыми – подлые они люди. Я их хорошо узнал. Мне-то всё равно, я завтра рано утром ухожу отсюда, просто для тебя поделился инфой – подлецы они оба – и муж и жена.

Анна удивлённо посмотрела на него:

– Может, они и не такие уж благородные натуры, но всё-таки припечатать их подлецами…

– Да они – просто злобная сволочь на мелководье! Это же они стукнули в бюро, что я не муж Оксанкин!

– Да зачем им это нужно? – удивилась Анна.

– Неужели не понимаешь? Убирают конкурентов!

– Да ерунда это! – не поверила Анна.

– Вот тебе конкретный пример: мы с ним рыбу несколько раз ходили в реке ловить – для экономии. Я – если у меня улов был, всегда им давал. А Хохлов вчера – такой сука – наловил полведра, а у меня ни одной не клюнуло. И знает, что денег у меня нет на жратву. Так ни дал! Ни одной!

– Ну уж и подлецы! Просто здесь собрались русские люди из таких разных частей страны – юг, Прибалтика, восток… Что у вас в Алма-Ате кажется плохо, у них во Пскове – простая вещь и так же наоборот.

– Нет, – не принял её аргументов Лёха, – подлость она и на Чукотке подлость.

– Я до Франции был в Швейцарии, там тоже были русские со всех частей нерушимого Союза братских республик, но таких подлюг как Хохловы там не было.

– Ты и в Швейцарии побывал уже?

– Да, там классно было. Ой, дурак же я, что приехал сюда на помощь Оксанке! Я в Швейцарии устроился бы на работу.

– Куда?

– В публичный дом.

– И кем бы ты хотел работать там? – спросила Анна.

– Кол-боем.

– Ковбоем? – не поняла Анна.

– Мальчиком по вызову. Меня один поляк знакомый туда пригласил один раз. Клуб «Ночная фиалка» – есть такой в одном из самых дорогих районов Цюриха, недалеко от озера. Туда попасть невозможно без специальной рекомендации. Потому что – это публичный дом. Только наоборот: клиенты – богатые женщины, а товар – молодые парни. Типа меня.

Рассказ Лёхи, записанный с его слов Анной

«Потратив половину субботы на душ, причёсывание, разглядывание себя в зеркало, а также издержав немалую сумму на билеты на пригородную электричку, Лёха с приятелем прибыли к назначенному часу – 21:00 – к дверям заветного клуба. Охранник через окошечко в двери потребовал пропуск, которого у них не было, и им пришлось позвать знакомого бармена-поляка, который провёл их в зал и усадил за столик.

Зал был ещё полупустой. Освещение – тёмно-красное, устроенное где-то внизу вдоль пола и сбоку, со стен, мешало хорошо разглядеть всё помещение клуба. Да ещё устройство зала: столики-купе – подразумевало стремление клиенток к любовному уединению.

В общем, как описал Лёха, это как обычный ночной клуб, но в воздухе всё-таки чувствуется какое-то напряжение: все официанты – молодые парни в красных атласных жилетиках на голое тело, среди посетителей – никаких парочек.

За соседним столиком, в ожидании клиенток, потягивали из соломинки коктейль красавцы-парни с обнажёнными бицепсами. Некоторые из них, как убеждён Лёха, профессиональные модели и к тому же отлично экипированные для работы в этом заведении: у одного на смуглом плече вытатуировано сердечко, у другого – розочка.

Вначале Лёха даже заробел при виде всех этих красавцев – он-то не очень высокий и совсем не подкачанный. Просто нормальный парень. Но поляк бармен, принеся им коктейли и подсев на минутку, внимательно посмотрев на Лёху и его друга, угадал их состояние и успокоил их, сказав, что они хорошо выглядят – он уверен, что они «пойдут».

В зал стали заходить первые клиентки. Увидев одну из них, их дружелюбный бармен, вдруг сморщившись как от зубной боли, моментально испарился, бросив на ходу фразу: «О боже, только не она!»

Дамы-посетительницы, совсем молодые и уже пожилые, были одеты по-разному. Кто-то в бриллиантах, кто-то в брючках в обтяжку или в декольте. Кто-то с яркой вечерней косметикой на лице, кто-то в натуральном виде. Присутствовал также легко угадываемый тип бизнес-леди, которые собирались отпраздновать со своими компаньоншами завершение удачной сделки или расслабиться после напряжённой деловой недели.

Но у всех у них было нечто общее – чувство непоколебимой уверенности в себе. Они входили в зал, усаживались за столики и разглядывали молодых парней, посылавших клиенткам свои многообещающие улыбки. Наметив кого-то, эти женщины уверенно подзывали официантов и указывали на намеченного красавчика, подсаживались за его столик, или, не теряя времени, сразу же уводили выбранного мужчину «в номера».

Лёхин компаньон, завидуя чужому успеху, решил, что у них слишком невыгодное место, и пошёл попросить своего приятеля-бармена пересадить их на другое место, хотя бы за барную стойку.

И в этот момент Лёха заметил, что на него со столика у противоположной стены смотрит женщина. У него что-то дрогнуло внутри – она была достаточно привлекательная и совсем ещё не старая. Через несколько мгновений она встала и пошла в его направлении. Заволновавшись, он даже оглянулся, думая, что она направляется к кому-то другому. Но никаких столов за его спиной уже не было…

Подойдя к Лёхе, она с улыбкой наклонилась к нему и… сама того не ведая, обломала его совершенно обычным для этого клуба вопросом: «Сколько?»

– Что сколько? – не понял он и, подумав, что её, может быть, интересует его возраст, ответил, – мне – 22.

Приятная улыбка на лице дамы сменилась удивлением и международным жестом, обозначающим шелест купюр, она пояснила свой вопрос.

Только в этот момент до Лёхи окончательно и бесповоротно дошло, куда они попали, и он понял, что определить свою цену он просто не в состоянии. Дама, почувствовав, что здесь какой-то сложный случай, и не желая больше терять своё драгоценное время, подсела к кому-то другому.

Друг его, вернувшись, с интересом сразу же спросил: «Ну что, сколько она давала?»

Они перешли за барную стойку и вскоре на блондинистого Лёхиного друга «положила глаз» женщина «неопределённого возраста» – вся в бриллиантах. Когда он вернулся, оказалось, что эта «скряга» заплатила ему всего 300 швейцарских франков. А к Лёхе в это время подсела скучающая дама и завела с ним разговор. Но, встретив полное равнодушие с его стороны, она оборвала свои речи и ушла снимать другого.

Ни о каком романтическом знакомстве в этом месте, как оказалось, никто и не помышляет. Проституция и клиентура – одни продают любовь, другие её покупают.

Никаких проблем по поводу особенностей мужской физиологии у продажных мужчин не возникает – у бармена целая аптека под стойкой – всевозможные стимуляторы, шпанские мушки, виагра…

Глубокой ночью, когда Лёха и приятель покидали бар, – вечер был в полном разгаре, пожилая фрау с раскрасневшимся от вина лицом щипала официантов за задницы, вызывая одобрительный хохот своих соседок по столику.

Другая, прямо за столиком, с бокалом вина в руке, предоставила свою морщинистую декольтированную грудь смелым ласкам какого-то юного проститута.

Выезжая со стоянки ночного клуба, приятели заметили, что там было очень мало автомашин с местными, швейцарскими номерами. Все посетители подобных заведений из нежелания засветиться перед знакомыми отправляются в отдалённые ночные клубы, иногда для этого им приходится ехать в соседние страны: немкам – в Швейцарию или в Австрию, а швейцаркам – во Францию и Италию.»

* * *

– Я понимаю этих женщин. Мы тоже с друзьями иногда после сауны заказывали девочек. Так и они – просто хотят развлечься. Но одно я понял точно: проституция – это не моё, – высокопарно закончил свой рассказ Лёха.

Вино было выпито, за окном сгущалась темнота. Анна встала из за стола, давая понять, что пора.

– Прощай, Анька, как грится, не поминай лихом! Может, никогда больше и не увидимся, – сказал Лёха, выходя из комнаты. Повернувшись, добавил, заиграв блеском своих узких азиатских глаз:

– Эх, Анька скажу тебе честно – ты мне очень нравилась. У тебя такое лицо – дерзкое. Мне такие нравятся… Но я же понимал, где ты и где я…

Анну неожиданно тронуло наивное признание Лёхи, но его последние слова её рассмешили:

– Да мы все тут в одном месте, сам знаешь, в каком – в беженском фойе!

Русская красавица

Высокая девушка-подросток из семьи русских беженцев из Свердловска привлекала внимание всего общежития: мужчины смотрели ей вслед загоравшимися глазами, женщины не могли скрыть зависти во взглядах. Один пожилой седой араб так и остался однажды среди бела дня стоять с открытым ртом, когда на него вышло из кухни невыразимо прекрасное видение – гибкая, высокая Соня со струящимися длинными волосами.

Сама 15—летняя Соня не понимала или не обращала внимания на реакцию, которая при её приближении моментально показывалась на лицах, в глазах всех этих неказистых, плохо одетых людей с грубыми жестами. Ей казалось, что это не жизнь, что это всего лишь подготовка к жизни во Франции – стране, о которой она рассказывает по телефону своим подругам, сильно приукрашивая действительность. О том, что их поселили в арабское общежитие, что им приходится ходить за продуктами в Ассоциацию помощи беженцам, – всего этого Соня сказaть своим свердловским одноклассницам не могла. Она рассказывала им, что их поселили в гостинице – не очень шикарной – но с хорошими условиями, что они обедают и ужинают в ресторане, ходят всей семьёй в спортзал при гостиничном комплексе. Что папа записан к психоаналитику, чтобы быстрее привыкнуть к новым условиям.

Единственной «законной» неправдой в этих рассказах было название города, в котором они жили. Родители запретили дочери даже произносить слово Лион. Соне пришлось быть всегда начеку и при упоминаниях улиц города или географических ориентирах тут же вспоминать Париж, куда они ездили в туристическую поездку ещё из России.

Она играла со своим младшим братом – Ванечкой, с которым подружился Митя, и Анна даже заметила в своём 4-летнем сыне подобие первой любви – все поручения Сони он рвался выполнять с необычайным вдохновением.

– Митя и Ваня! – звала их Соня и они, оставив свою увлекательнейшую игру на огромном деревянном фрегате, установленном на детской площадке, наперегонки несутся к Соне.

– Что? Что? – спрашивают мальчики и рады услышать любой её приказ.

Соня пока не училась – они приехали недавно в начале марта, и она ждала начала следующего учебного года в лицее.

Её родители ничего и никому не говорили о причинах, побудивших их приехать в эту страну и просить здесь политического убежища. Но отец Сони был человеком непростым – по манере разговаривать, по сосредоточенному взгляду, по неторопливым жестам он производил впечатление человека от власти. Пусть даже уровня власти губернской.

Однажды в феврале перед наступлением весенних дней, администрация общежития вывесила объявление: «Все желающие пойти в парикмахерскую, запишитесь, пожалуйста, в бюро до 25 марта». Визит в парикмахерскую во Франции большей части беженцев не по карману, поэтому часть денег оплачивало бюро, решив сделать своим подопечным такой подарок.

Анна спустилась в бюро и встретила там Соню и её маму.

– Аня, вы тоже идёте туда, – обрадовалась Сонина мама – Евгения. – Тогда я не боюсь Соню одну отпустить туда, раз вы там тоже будете.

– Конечно, не бойтесь за Соню. Я ведь и Митю туда беру. Мы все будем стричься и прихорашиваться во французском салоне – запредельной мечте всех женщин эпохи СССР! Когда я была студенткой, во время перестройки мы занимали там очередь с раннего утра, чтоб только записаться во французскую парикмахерскую в Москве на улице Герцена.

– И там все мастера были французы? – спросила Евгения.

– Нет, – рассмеялась Анна, – все как один русские.

– А почему тогда эта парикмахерская называлась французская? – спросила Соня.

– Говорили, что этих мастеров учили французы. Но нам ведь в те времена достаточно было тогда одного названия «французская», чтоб мы, как загипнотизированные, стояли часами в очереди и платили в три раза больше. А теперь мы идём в самую настоящую французскую парикмахерскую – вот в чём радостное отличие!

Утром долгожданного дня все желающие подстричься – их набралось человек 30 – растянутой толпой вышли из фойе. Анна шла с Митей и Соней, они были рады предстоящему событию, как-то изменившему их привычные беженские будни.

Было тепло, светило яркое, уже почти летнее солнце. Как это всегда бывает ранней весной, все люди под этими первыми яркими лучами показались какими-то слежавшимися, отсыревшими, одежда на них – старой, плохо сидящей, а обувь стоптанной и пыльной. Хотелось обновления, чистоты, яркости.

Анна сначала думала просто подравнять волосы, но под свежим впечатлением от радостного солнечного света, ей вздумалось измениться так, чтобы никто её не узнавал. Чтобы она опять – как в те студенческие годы, выходя из французской парикмахерской на Герцена, была беззаботна, полна планов на жизнь и требований к ней. Соня – та вообще распыляла вокруг себя трансцендентные лучи совершенной юности. Если бы эта девочка знала о том воздействии на людей, которую оказывала она своим присутствием, то эффект был бы не таким сильным. А Соне было безразлично, её не интересовала такая мелочь, как реакция окружающих. И она была так беспечно красива при этом равнодушии, что люди прикрывали глаза, глядя на неё, так же, как они прищуривались на солнце.

Анна подумала, что сегодняшнее быстрое взросление подростков, их досрочное вступление во взрослую жизнь лишает их самой лучшей поры жизни – невинной юности, когда сердце переполнено такими сильными чувствами – и радостью, и тревогами, и когда душа вступает во взрослую жизнь в пору своего расцветания. Тонкий аромат витает над юными, кого сохранила родительская строгость или собственная невинность от соблазнов сегодняшнего мира. Это аромат благословения.

В салоне, который назывался «Джек Хольт» их уже ждали: к растерявшимся беженцам, забившимся в пространство между креслами, подошла Рашель – правая рука владельцев салона – худая гибкая женщина, возраст которой угадать было невозможно.

Она с подчёркнутой любезностью распределила многочисленных клиентов по креслам и затем дала знак мастерам, поджидавшим в стороне, приблизиться.

Оказалось, что это не парикмахерская, а школа парикмахеров, в которой обучают будущих лионских цирюльников.

Анна, узнав об этом, сразу же передумала меняться кардинально, не доверяя неопытным рукам подмастерьев, и на вопрос: «Что бы вы хотели сделать?» – ответила:

– Да лишь немного подравнять сеченые концы.

И всё равно она с удовольствием вдыхала забытые запахи парикмахерской – в последнее время ей было не до причёсок.

Митя, который пришёл в парикмахерскую впервые – раньше его стригла бабушка – толково объяснил жестами или фразами – как его подстричь. Анна не могла не улыбаться, глядя на его важное лицо и нахмуренные брови.

Соня села в кресло подальше и Анна почти не видела её. Как всегда в салонах, гудели фены, пощёлкивали ножницы. Здесь ещё стоял запах свежемолотого кофе.

Анна заметила, что по лестнице, со второго этажа, вниз спускается дама, при приближении которой все присутствующие начинают работать значительнее. Она подошла к креслу, где сидела Соня. Там уже почему-то собралась целая толпа, от которой отделилась и подошла к Анне администраторша Рашель.

– Вы не могли бы помочь нам с переводом?

– Конечно, но меня ещё не достригли.

– Вас достригут чуть позже – если вы не возражаете. Дело в том, что здесь сама мадам Хольт!

Полная шатенка невысокого роста, спустившаяся вниз, оказалась владелицей этого и ещё 50 одноимённых салонов, разбросанных по всей Франции, и даже имеющихся в других странах.

– Добрый день, – любезно поздоровалась с ней мадам Хольт.

– Добрый день! – ответила Анна.

– Эта девочка – её зовут, кстати, как и мою дочь – Соня – нам подошла бы в качестве модели. Дело в том, что сейчас мы готовимся к международному показу, который пройдёт в Виттеле – это на границе со Швейцарией. Объясните это девочке и спросите её, согласилась бы она принять участие?

Анна перевела Соне – та пожала плечами:

– Я не уверена, что папа меня отпустит.

Мадам Хольт кажется удивилась такому ответу, но виду не подала – улыбаясь любезно и кивая головой.

Соня стала событием дня в этом салоне – ей принесли кофе, ею любовались, смотрели, ей занимались – все как будто стремились занять место в очереди друзей будущей знаменитой модели.

На неё оборачивались – то украдкой, то в открытую – все парикмахеры. Анна услыхала, как один худой парень лет 18-ти от роду со смехом спросил у своего коллеги: «Смотри какая красотка! Не хочешь ею заняться?»

Второй ответил ему: «Нет! Моя подружка очень ревнива!»

Проводив Соню с Анной и Митей до порога, мадам Хольт вручила им свою визитку и сказала, что она непременно свяжется с бюро общежития, чтоб узнать о решении родителей Сони.

В общежитии Анна поднялась сначала к родителям Сони – они жили двумя этажами ниже. Попала некстати – стол был накрыт и все ждали Соню к обеду.

– Ну ка, покажитесь, – попросила Евгения – и Анна, Митя и Соня показали свои новые причёски.

– Честно сказать – ничего особенного – думала что вы вернётесь неузнаваемыми! – разочарованно произнесла Евгения.

А отец Сони – Сергей – мрачновато произнёс:

– Да, слишком вы уж все падки на всё французское.

Анна и Соня, переглянувшись, решили сейчас ничего не говорить ему о приглашении мадам Хольт.

Через несколько дней Анна встретила Евгению и Соню внизу, у лифта – они возвращались с арабского рынка с полными пакетами овощей и фруктов.

Пока ждали опускающегося лифта, Соня сказала:

– А вы знаете, Аня, папа мне не разрешает туда поехать – на этот фестиваль.

Евгения пожала плечами:

– Да отец боится за тебя – языка не знаешь, нигде ещё не была, когда-нибудь будешь матерью – поймёшь наши чувства!

Анна понимала их чувства, но при этом ей было жаль потухшую Соню.

– Евгения, как сказала мне эта дама – Мари Хольт – там будут и другие непрофессиональные модели – студентки, школьницы.

– Ой, вздохнула Сонина мать – пойдите поговорите сами с Сергеем, может быть он вас послушает!

Этот разговор состоялся вечером. Анна пришла к ним, освободившись от всех дневных дел. В комнате были только Сергей и Евгения – Соня повела брата к афганскому мальчику на день рождения, который праздновался в кухне второго этажа. Туда же отправился и Митя, выбрав из своих машинок подарок для Али – 4-летнего тёмно-кудрого красавчика, любимчика всех жильцов второго этажа.

Анна, не теряя времени, сразу сказала:

– Я обещала Мари Хольт поговорить с вами.

– Не нужно говорить мне об этой лавочнице! Я ведь старого воспитания – не люблю капиталистов.

– Да причём тут капитализм, Сергей… Ваша дочь, может быть, будет помнить о том что вы не пустили её на этот показ – международный показ – всю жизнь. Посмотрите на всё это её глазами – вот это – Анна показала руками на потёртую общежитскую мебель – и праздник моды, красоты – совсем другой мир! В юности – в возрасте Сони у нас ведь очень развита жажда эстетических впечатлений. Лучше это понять и помочь, чем вызывать обиды и недоверие. Ей же 16 лет… И она у вас очень чистый гармоничный человечек. Мне кажется что вы можете доверять своей дочери – она не начнёт пьянствовать, курить анашу или вести разгульную жизнь на этом празднике.

– И этот чистый гармоничный человечек останется дома! Она будет видеть жизнь такой какая она есть – такой вот хлёсткой бабой, жестокой и циничной! Я понимаю, что вы хорошо к Соне относитесь, поэтому и устроили здесь такой митинг в защиту прав подростков, но я, как отец, её не отпущу.

Через несколько дней Соня пришла к Анне сияющая:

– Папа мне разрешил туда поехать!

– ???!!!

– К нам пришла целая делегация от Мари Хольт, с ней были Натали и ещё одна девушка, которая в бюро работает – я не знаю её имени. И они даже пригласили русскую переводчицу для этой беседы. Папа с ними уже не так разговаривал как со мной – спокойно так вначале отказывался, а потом согласился. Мари Хольт сказала, что хорошо заплатит мне. Ну вот папа и разрешил мне ехать. А кто-то из соседей ещё раньше папе сказал, что если я стану здесь известной моделью – нам легко дадут французское гражданство.

– Когда вы едете?

– Через неделю!!!

Соня заразила всех знакомых своим ожиданием праздника – она стала улыбчивей и мягче. Конечно же, для своих подружек и одноклассников в России, которым она тут же позвонила, чтобы сообщить эту новость, её приезд сюда озарился светом новой сказки – Соня станет знаменитой моделью во Франции. Кто-то из девочек там, на далёком Урале даже плакал от зависти ночью в подушку, кто-то из мальчишек попросил адрес у её лучшей подруги, чтоб признаться в запоздалых чувствах.

Купив Соне что-то из одежды – новые джинсы, колготки, красивый рюкзачок, Евгения говорила Анне, что вещи тут не лучше, чем в России и даже много одежды плохого качества. В бутики она не заходила, рыскала по простым магазинам невдалеке от их общежития – на окраине Лиона.

Проводив Соню 10 марта, её родители быстро заскучали, почти со второго дня стали ждать её обратно. Сергей волновался больше Евгении. Он опять начал курить и часто уходил побродить по улицам. Пока ничем другим в этой стране ему заняться было нечем…

Возвращение Сони

Соня звонила иногда по телефонной карте родителям и передавала привет Анне и Мите. Наконец, она вернулась.

Волосы Сони были подстрижены короче, а несколько локонов были выкрашены в белый цвет. Она похорошела, стала уверенней, но при этом осталась всё той же Соней. Когда и родители, и Анна собрались за чаем послушать её рассказов о необыкновенном путешествии, Соня обнаружила хорошее чувство юмора, произнеся торжественно: «Итак, да здравствует праздник парикмахеров!»

– Мы ехали недолго – во Франции всё, оказывается, близко – и в Виттеле были уже через три часа. Мама одной девочки везла нас на машине – нас, непрофессиональных моделей, было четверо: блондинка, шатенка, брюнетка и девочка с очень короткими разноцветными волосами – её красили ещё в Лионе – так как у неё что-то сложное было. Расселили нас в хорошем отеле – там есть бассейн, шведский стол. Были русские модели, профессиональные со всего мира, много было из Парижа. Когда я сказала одной девушке, что я тоже русская, она меня стала критиковать постоянно – что я неправильно хожу, неправильно смотрю – там вообще очень много зависти друг к другу. Профессиональные модели ничего не ели в ресторане – они брали на тарелку листик салата и рыбку варёную – маленький такой кусочек. Мы по сравнению с ними были настоящими обжорами. Праздник длился три дня, а перед этим мы три дня репетировали. У Мари Хольт была очень красивая постановка – времена года. Я была на сцене осенью.

– Да ты весна у нас, – сказала Евгения.

– Нет, визажист и Рашель сказали, что во мне что-то есть осеннее. И цвет волос и тип лица. Что во мне есть какая-то грусть.

Тут не выдержал Сергей:

– Нет в тебе никакой грусти – это они тебя под свою постановку примеряли – осень нашли!

– Ну это как раз неважно, пап, у меня была самая красивая одежда – такой плащ красный, который я так сбрасывала на сцене, Мари Хольт начинала стричь меня.

– Тебя на сцене стригли?

– Да, это же не просто дефиле причёсок, это показательные выступления знаменитых парикмахеров, которые задают моду на причёски на следующий год. Там было столько тележурналистов! Идёшь по сцене и ничего не видишь из-за вспышек камер! Мари Хольт обещала мне фото дать и даже видео-сюжет показать. Она ещё осталась там, когда приедет – позвонит.

– А она тебе не заплатила ничего? – спросила Анна.

– Нет, она сказала, что когда вернётся в Лион – заплатит.

– Да, она может и не заплатить, – скептически отозвался Сергей, – никаких обязательств у неё нет – вы не подписали контракт с ней, никаких доказательств, что ты на неё работала, у тебя нет.

– Пап, ну что ты сразу! – огорчилась Соня. – Она сказала, что она не капиталистка! Что она понимает наше положение и не собирается делать на нашей бесправности деньги!

Евгения вздохнула:

– Главное не это, всё-таки. Главное, что ты посмотрела праздник, наша золушка!

– Ну деньги нам тоже бы не помешали, – отозвался Сергей, как всегда ставя точку своей непререкаемой правотой.

Через несколько дней Анна встретила Евгению на улице и та рассказала ей конец этой истории:

– Нас вызвали в бюро несколько дней назад – оказывается, Мари Хольт – эта парикмахерша – передала какой-то пакет для Сони. Я пошла туда одна – получила этот огромный пакет, расписалась за него, как за посылку. Принесла в комнату, меня уже ждут мои – хотят подсчитать гонорар Сонин – мы же не знаем, сколько тут модели получают. Может тысячу, может пять тысяч – не знаем. Ну а я захожу с пакетом каким-то огромным. Муж сразу: «О, мешок денег!» Соня вообще ничего не поймёт – что это такое – написано её имя – от Мари Хольт. Открываем – и можете себе представить, Аня! – что же там было!

– Что!

Евгения усмехнулась:

– Целый мешок старой одежды! Старые свитера, старые джинсы, какие у нас в секонд-хэндах никто не берёт! Даже старое бельё она туда положила!

– Это ужасно! – Анна была поражена не меньше самой Евгении. – Как Соня на это отреагировала?

– Анечка, она заплакала…

Из дневника Анны

«Сегодня я мылась в душе, который размещён рядом с туалетом в конце коридора. В помещении две тесных кабинки и маленький коридор-предбанник. Вода из под проржавелого душа стекает тонкой струйкой, отчего я всегда замерзаю там ужасно. Замёрзнув и в этот раз, я, накинув халат с намокшим рукавом – душ общий, поэтому одежду приходиться брать с собой прямо в кабину, выскочила в предбанник, чтоб там как следует вытереть голову.

В предбаннике в тусклом свете экономной лампочки – две чернокожие голые женщины натирались мазью из круглой жестянки. Я от неожиданности просто опешила – чёрные тела заполонили весь коридорчик, сильный запах мускуса вызывал тошноту. Они не обращали на меня внимания, а я, как попало набросив на голову полотенце, быстрее пошла вон из этого сюрреалистического места, задумавшись по дороге: «Вот зачем мне такое суждено в жизни? Самое главное – за что?»

Привыкнув, как я думала, к своему положению беженца, сегодня я была как будто разбужена этой сценой в убогом душе – невозможно привыкнуть к такой несвободе выбирать себе хотя бы соседей по душу. Есть какое-то расстояние, ближе которого допустить чужого человека невозможно без вреда для себя. Что может быть ближе наготы чужого и такого неожиданно чёрного тела на расстоянии вытянутой руки?»

Париж

Город, в котором чувствуется дыхание истории. Французы рачительно собрали всё своё наследство: антиквариат и раритеты, разместив их в одном городе, как в квартире, где гордятся семейными портретами, но при этом не вывешивают их в передней.

Гуляя по Монмартру^1, я набрела на Кафе Цветов^2, в котором в 30—50-е годы пили кофе или играли в шахматы знаменитые писатели. На столиках металлические пластинки, с именами Сартра^3, Камю^4, Хемингуэя^5, Миллера^6. Я пыталась отыскать и занять столик Сартра, но он был занят. Честь посидеть в такой компании недёшево стоит: чашка кофе стоит 25 франков, в то время как везде от 10 до 15.

Кафе это до сих считается богемным: гардеробщик при мне взял автограф у худого месье в чёрном длинном плаще. Престарелые дамы с тонкими талиями и наклеенными ресницами мне показались в этом месте не старухами, а постаревшими Лолитами^7: столько надежды, столько запрещённого зова в их томных глазах! И при этом так ощутимо пробирает холодом их одиночества…

Рядом с кафе бронзовый памятник Бонапарту: на постаменте, украшенном барельефами, выбиты даты его жизни и борьбы. Дата начала отступления из России – октябрь 1812 года. Значит всё-таки не снег и морозы прогнали Наполеона из России. А ведь именно снег, как главную причину отступления, мне называли почти все французы, стоило мне чуть задеть эту тему.

В Париже очень много японских туристов – их встречаешь везде – у Лувра^8, у Эйфелевой башни^9, на Елисейских полях^10. Их присутствие помогло мне понять, что я в Париже – эти доброжелательные как-то по-чужому люди приехали из Японии для того, чтоб посмотреть Париж!

* * *

В центре Парижа, в автобусе в час пик пара: он – бомжеватый, дёрганный, с серьгой в ухе, почти лысый – остатки волос небрежно разбросаны по плечам, одет хипповато. Она – похожа на домохозяйку – русскую – высока, широка в кости, но не толстая, скорее статная, волосы собраны в конский хвост, лицо в морщинах, серое какое-то. Два полу-бомжа… Он достаёт багет – батон французский, отламывает и даёт ей. Она резко бросает хлеб на пол, ужасно при этом капризничая. Он орёт на неё, замахивается, поднимает с пола этот кусок, опять сует ей. Она кричит «нон!» Он кричит «уи!» Спор идёт – кушать ей или остаться голодной. Он чуть не ударяет её, орёт страшно, весь подёргивая лицом. Все пассажиры испуганы. Кроме неё. Она – по-моему – в тихом восторге, что довела его до такой кондиции – шерше ля фам^11! И несмотря на все его грозные гримасы, она говорит «нон!» и не ест этот батон. Она мне начинает нравиться своей последовательностью, хотя за этим скорее не сила характера, а желание выглядеть l’enfant terrible^12… Потому что через пару остановок она начинает красиво кушать это кусок хлеба… Вечный конфликт мужского и женского начала.

_____________________________

1 Монмартр (фр. Montmartre) – холм, высочайшая точка Парижа. Взойти на Монмартр можно по знаменитым лестницам или с помощью фуникулёра.

2 Кафе Цветов (фр. Café de Flore) – знаменито тем, что всегда притягивало интеллектуальную публику. Открыто с 1887 года.

3 Жан-Поль Сартр (фр. Jean-Paul Sartre, 1905—1980) – французский философ, представитель атеистического экзистенциализма.

4 Альбер Камю (фр. Albert Camus, 1913—1960) – французский писатель и философ-экзистенциалист.

5 Эрнест Хемингуэй (анг. Ernest Hemingway, 1899—1961) – американский писатель, журналист.

6 Генри Валентайн Миллер (анг. Henry Valentine Miller, 1891—1980) – американский писатель и художник.

7 Лолита – как образ сексуально привлекательной девочки из одноимённого романа Владимира Набокова.

8 Лувр (фр. Musée du Louvre) – считается самым популярным художественным музеем мира. Основан в 1792 г. Рю Риволи, Париж, Франция.

9 Эйфелева башня (фр. tour Eiffel) – металлическая башня в центре Парижа, самая узнаваемая его архитектурная достопримечательность.

10 Елисейские поля (фр. Avenue des Champs-Élysées) – центральная улица Парижа длиной 1915 метров от площади Конкорд (Согласия) до Триумфальной арки.

11 Шерше ля фам (фр. Cherchez la femme) – французское выражение, которое буквально означает «ищите женщину». В том смысле, что, когда мужчина ведёт себя необычно, причиной может быть его попытка произвести впечатление или снискать расположение женщины.

12 Enfant terrible – фр. несносный, избалованный ребёнок.

Русские писатели

Французская литература постоянно подпитывается свежей русской кровушкой:

– Эльза Триоле (Элла Каган, 1896—1970),

– Анри Труайа (Лев Тарасов, 1911—2007),

– Натали Саррот (Наталья Черняк, 1900—1999),

– Владимир Волков (1932—2005),

– Артюр Адамов (Артур Адамян, 1908—1970),

– Ален Боске (Анатолий Биск, 1919—1998),

– Владимир Янкелевич (1909—1994),

– Александр Кожев (Кожевников, 1902—1968),

– Элен Каррер д'Анкосс (Зурабишвили, род. в 1929 г.),

– Ромен Гари (Роман Кацев, 1914—1980),

– Андрей Макин (род. в 1957 г.).

Какой такой секрет успеха у русских писателей, который открывает им дорогу в мастера и даже в Академики французский словесности^1? Талант? Традиции Достоевского и Толстого, впитанные с молоком матери? Славянский свежий глаз? Наверное, в придачу к таланту и владению языком – чувства бастарда, эмигрантские комплексы, которые открывают в личности особые творческие резервы.

Русским читателям кажется, что Макин наделал слишком много комплиментов французам в своём романе «Французское завещание»2, принёсшим ему Гонкуровскую премию^3 и также премию Медичи^4 – говорят, что такого отродясь во Франции не было.

Пушкин говорил, что в литературе нельзя стать знаменитым без легенды. У Андрея Макина с легендой всё в порядке. Романтичный микс из сказок – Золушка/Золотая птица с примесью триллера – жизнь в склепе на парижском кладбище.

В журнале «Знамя» Татьяна Толстая довольно злоречиво пишет о Макине:

«Так не пишет русский для русских, так пишет русский для французов… [Макин] пришёл всё с тем же багажом путешествующего циркача: траченным молью зайцем из цилиндра, разрезанной пополам женщиной, дрессированными собачками – „Сибирью“, „русским сексом“, „степью“, картонным Сталиным, картонным Берией… – пришёл, и ведь добился внимания, и ведь собрал все ярмарочные призы».

Утверждать даже после такой оценки, что Макин не нужен России – глупо. Стоит только посмотреть в интернете сайты фанов писателя и розыски его книг в рунете.

___________________________________

1 Имеется в виду «Французская Академия» (фр. Académie française) – учреждена при кардинале Ришельё в 1635 году для совершенствования французского языка и литературы. Состоит из 40 членов («immortels»).

2 Андрей Макин. «Французское завещание». 1995 – третий роман писателя, сделавший автора знаменитым и переведённый на 35 языков. Отмечен Гонкуровской премией.

3 Гонкуровская премия (фр. Prix Goncourt) – самая престижная литературная премия Франции за лучший роман. Названа в честь братьев Гонкур. Присуждается по итогам голосования членов Гонкуровской академии на специальном ужине в парижском ресторане «Друан» (Drouant). Вручается ежегодно, начиная с 1903 года. Размер премии символичен (в настоящее время он составляет десять евро), однако, как правило, присуждение премии существенно увеличивает продажи романа-победителя и выдвигает его автора в первые ряды французской литературы.

4 Премия Медичи (фр. Prix Médicis) – литературная премия, созданная во Франции в 1958 году. Основатель премии, драматург, поэт и прозаик Жан-Пьер Жироду, решил, что Гонкуровская премия и Гран-при Французской академии незаслуженно обходят стороной авангардных писателей. Премия Медичи присуждается «автору романа или рассказа, имя которого ещё не известно широкому кругу читателей, но который обладает несомненным оригинальным талантом».

Рассказы французского моряка

Жаклин подарила Анне книгу на русском языке: «Записка о путешествии в Россию Жана Соважа Дьеппского, в 1586 году».

Эта книга в кожаном переплёте досталась девушке вместе с другими книгами от дедушки-букиниста. Радостная, всегда свежая Жаклин, которую любили все дети, но особенно она подружилась с Митей, передала с ним после урока маленький свёрток для Анны, в котором и оказалась эта книга.

Тронутая этим знаком внимания, Анна с жаром накинулась на русскую книгу, с интересом читая о впечатлениях французского моряка о его путешествии в Россию, изданными вместе с другими мемуарами журналом «Русский вестник»1.

Давно не читавшая русских книг, Анна с удовольствием прочитала даже пространное введение от редакции:

«Предполагая старинные и новые рассказы иностранцев о Poccии, и критическую поверку их сделать одним из постоянных отделений „Русского вестника“, представляем для начала читателям нашим грубый, но весьма занимательный и оригинальный рассказ старинного французского моряка. Он замечателен особенно тем, что составляет известие о самом первом путешествии французов морем в Россию, по крайней мере, самом старинном из всех, какие нам доныне известны. Его отыскал, в рукописях Королевской Парижской Библиотеки, Г-н Пари, известный peймский археограф. На обороте рукописи написано: Меmoire du voiage qu’a faict lehan Sauvage de Dieppe^2 en Russie, a Saint-Nicolas et Michel-Archange, l’an 1586, au mois de juin (Записка о путешествии, учинённом Жаном Соважем Дьеппским в Русь, к Св. Николаю и Михаилу Архангелу, в 1586 году, в июне месяце). Следственно, Соваж посетил Архангельск через 30 лет после первого открытия Poccии Ченселлором, в 1553 году. Вскоре после Ченселлора явились на Двине „корабли Брабанския^3 и Галанския земли“ (в 1555 г. – См. Двинский Летоп.) и торговля сделалась там деятельна, но она долго сосредоточивалась в Холмогорах, и только в 1584 г. заложен был Архангельск, с немецким гостиным двором. В половине XVI века моряки дьеппские отличались отвагою и богатством; сельдяная и тресковая ловля обогащала их, и на своих лёгких друггерах они перевозили рыбу прямо от Кап-Норда^4 в Левант^5, открыли Канаду, и первые основали французскую колонию на Сенегале. Г-н Пари замечает, что наш путешественник мог быть родственником Дьеппцу Карлу Соважу, секретарю Французского посольства в Мадриде, в 1562 г. В переводе старались мы сохранить всю грубую простоту подлинника, во многих местах весьма тёмного. Пер.).»

Итак, читала Анна:

«Item^6, когда наступит зима, всякий запирается в свой дом, и занимается там своим делом. Свет проходит туда сквозь окошко со стеклом, которое делается сверху. И когда идёт снег, все дома им покрываются, так, что их вовсе не видно, и надобно выходить из них по лестницам, когда идут куда за делом, в церковь, за рыбой, и за другими делами, какие встречаются».

И дальше она тоже читала:

«Item, можете поверить, что мне говорили, что месяц и звёзды дают жителям столько же света ночью, сколько солнце днём, и я тому верю, ибо, соображая круглость земли, находящейся между солнцем и месяцем, видим, что солнце не может затмить светлости месяца и звёзд в здешней стороне, в то время, когда находится на юге, во время равноденствия, ибо, чем ближе солнце к месяцу, тем месяц менее имеет света, и звёзды тоже. И говорят жители, что они так же хорошо занимаются своими делами, когда светит месяц, как будто и при свете солнца, и таким образом превращают они ночь в день, а день в ночь».

Такие заметки вполне мог бы оставить какой-нибудь русский мореплаватель о диких племенах эскимосов. Всё в диковинку, странно, страшно и холодно…

Именно после этой книги Анна могла бы ответить на фразу Пушкина^7: «Европа всегда была нелюбопытна и несправедлива к России!»

Это потому что для многих французов – русские почти все те же дикари, о которых писал их соотечественник в XVI веке.

Снега, леса, медведи – вот такой ассоциативный ряд возникает и сегодня у среднего французского обывателя при слове Россия.

Немногие французы делают усилие понять нашу культуру – да и зачем им это нужно? Анна смотрела из окна на женщину, проходящую внизу по улице. У неё, как у всех немолодых француженок, была отличная стрижка на голове с плосковатым затылком. Женщина эта несла себя мимо витрин, сквозь прохожих, глядя поверх их голов, и было в её походке и в прямых плечах нечто от латышских матрон на антирусской демонстрации – что-то общее, что трудно поддавалось определению. Самодовольство? Тупость? Ограниченная уверенность в своём праве судить всех и вся? Анна чуть не плюнула вниз, на голову французской мещанки, в которой она сразу углядела своего врага.

– У них самое главное это причёска – всё остальное не важно, – злорадная мысль о том, что это нация цирюльников, чуть-чуть рассмешив, не успокоила её внезапно вспыхнувшей злобы.

Такие самодовольные ограниченные особи всегда почему-то сразу начинали ненавидеть её – Анну, как будто чувствуя в ней опасность для своего стабильного маргинального мироустройства. И тут вдруг Анну осенило: «А ведь во Франции, как и в Латвии, таких людей много! Именно такие самодовольные законопослушные жители здесь, как и в Риге – оплот государства. Их – большинство! А это значит, что не найти ей и тут понимания и поддержки! Она же уже видела: как только заканчивается эта демонстрация ей, иностранке, русской, игры в свободу, равенство и братство – она тут же натыкается на презрение, прикрываемое ничего не скрывающей среднеевропейской вежливой улыбкой!»

– Это не моя страна! – осенило Анну. Она подошла к зеркалу и спросила у своего непохожего изображения:

– А где моя страна! Свет мой зеркальце, скажи же наконец!

Из дневника Анны

«Почему я так возненавидела эту мадам, спокойно гулявшую по улицам – сама не знаю. Наверное, меня пробила элементарная зависть: отчего эта дама, самым благородным поступком которой за всю жизнь было возвращение в полицию чужого бумажника с пятью франками, найденного ею на тротуаре, о чём она как бы между прочим рассказала всем своим знакомым, существует так благополучно и смотрит на людей так свысока?

Отчего при этом я – некая благородная защитница русских людей в Прибалтике, выплюнута и Ригой, и Россией, и болтаюсь по белому свету, где никому нет дела ни до меня, ни до моего ребёнка?»

_____________________________________

1 «Русский вестник» – ежемесячный журнал, издавался в 1841—1844 гг. в Санкт-Петербурге под руководством Н. И. Греча и Н. А. Полевого.

2 Дьеп (фр. Dieppe) – город в Нормандии в 170 км к северо-западу от Парижа, на берегу Ла-Манша. Первое упоминание – XI век.

3 Брабанския – от герцогства Брабант, территория современной Бельгии.

4 Кап-Норд – вероятно имеется в виду мыс острова у северного побережья Норвегии.

5 Левант – вероятно имеется в виду восточное побережье Пиренейского полуострова.

6 Item – латинское слово, означающее «так же, равным образом», но здесь употреблённое скорее в значении открывающего фразу союза, наподобие русского «а».

7 Александр Сергеевич Пушкин: «…Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна». Статья «О ничтожестве литературы русской». 1834.

Французские потомки русских эмигрантов

Однажды, проходя по узким улицам старого Лиона, заполненных антиквариатными лавками, Анна увидела витрину, расписанную в стиле а-ля Рюс: балалайка, медведь и надпись «Русская галерея». Открыв дверь, она наткнулась на господина средних лет, который собирался выходить.

– Вы хозяин? – спросила Анна.

– Да, – без особого интереса ответил месье, раздумывая, как бы ему вытащить из крошечной каморки на улицу расписной клавесин.

– Вы хотите купить что-нибудь или просто посмотреть?

– Посмотреть.

– Сегодня уже поздно, приходите в другой раз, мадам. А впрочем, что вас интересует?

– Я – русская.

– Я понял.

– Просто увидела: русская галерея, и зашла, – объяснила Анна, уже сожалея об этом.

Владелец галереи смягчился:

– Да вы заходите в любое время, пожалуйста, здесь собираются иногда русские эмигранты. Но сейчас вы зашли немного неудобно: я должен отвезти этот клавесин покупателю. Хотите мне помочь? Заодно я вас подкину до метро?

Загрузив клавесин в открытый багажник, месье галантным жестом распахнул дверцу старенького «Пежо». В машине владелец галереи представил себя: он оказался Александром Голиковым – потомком князя Голикова^1, капитана броненосца «Потёмкин"2, убитого во время знаменитого восстания 1905 года^3. Крупный краснолицый человек, унаследовавший голубую кровь русских аристократов, был при этом похож скорее на американского фермера. Порода всё же сказывалась – в его ненавязчивой манере свободно говорить обо всём, не стесняя при этом своего собеседника. У метро Анна вышла, взяв телефон господина Голикова на прощанье. Не личный интерес к этому человеку, сообщившему, между прочим, о своей нетрадиционной ориентации, двигал ею, а желание понять, как сложилась жизнь потомков русских аристократов в эмиграции. Стоило ли многим из них менять прозябание в СССР с постоянной угрозой для жизни на выживание в чужой стране? Не для того, чтобы судить и вынести приговор, нужно было ей это, а для того, чтоб узнать ответ на вопрос: зачем нам поручик чужая земля? Стоило ли им? Стоит ли ей?

Встретившись с Голиковым через несколько дней в его галерее, Анна записала его рассказ:

«Мой прадед был убит матросом Матюшенко^4 в 1905 году. Весь мир благодаря кинорежиссёру Эйзенштейну^5 увидел крупным планом червей в мясе для матросского обеда на броненосце «Потёмкин». Так вот знайте, что эти плакатные кадры – враньё чистой воды. Мой прадед – капитан – ел ту же самую матросскую похлёбку. Адмирал флота ел из матросского котла. После революции моя прабабушка эмигрировала во Францию, так как её дом в Одессе был занят революционерами, и семью князя Голикова – жену и детей хотели убить матросы. Я недавно был в этом доме – во время СССР там был устроен Дворец для пионеров.

Меня воспитала моя бабушка. Моя удивительная бабушка! Она не посылала меня в школу и не разбирала чемоданы – всё ждала момента вернуться в Россию. Мы тогда жили под Греноблем, где в годы моего детства была русская община. Мне повезло – я видел старых русских княгинь и графов, которые были людьми необыкновенными: даже сильно нуждаясь порой, они никогда не позволяли себе горевать о деньгах, или прийти к кому-то в гости некрасиво одетыми. Вы знаете, старые дамы приходили в салон моей бабушки в шикарных платьях с лиловыми моськами на руках. Они как будто хотели всем доказать, что они всё те же… Эстетизм, доведённый до абсолюта и потому не имеющий уже продолжения… Я преклоняюсь перед этими людьми – привилегированными, потерявшими всё-всё на свете, кроме своего внутреннего мира… Таких людей уж нет. Вы знаете, одна известная французская княгиня приняла в 1917 году несколько русских семей на полгода, а они задержались на несколько лет. Когда они покидали её дом и благодарили за гостеприимство, княгиня сказала им:

– Это я благодарна судьбе, за то, что она свела меня с вами!»

– Самое трудное в эмиграции – остаться самим собой. За это приходится побороться. Хотя нужно ещё уметь бороться не агрессивно! Агрессия – это плохое оружие русских, – Голиков подливал Анне чай в керамическую чашку, на дне которой керамическая жаба пускала пузыри. Голиков говорил довольно неплохо по-русски, называя самолёт аэропланом, а магазин – лавкой, как, наверное, говорила его бабушка.

* * *

Позже, Анна также случайно познакомилась с носителем ещё одной известной русской фамилии – Давыдов^6. Алексей Давыдов – потомок гуляки, гусара, любителя хмельных пирушек и острых эпиграмм Пушкина, – скучный господин лет 60-ти. Живёт в приличной квартире в центре Лиона, ездит на приличной машине, никогда не был женат, и даже не имел никогда любовницы. Работал всю свою жизнь бухгалтером, стараясь накопить на чёрный день. И вдруг в один день всё рухнуло – любовь, страсть! В лучших традициях гусарского романа – к русской актёрке, исполнительнице старинных песен из провинциального города Астрахани. Ради неё – черноглазой, смеющейся низким контральто, он продал машину, участок земли за городом, взял кредит и влез в долги. Организовал гастроли провинциальной труппе из России, наклеив афиш по городу, напечатав билетов и программ, и арендовав залы. И когда она пела на сцене в расшитом стеклярусом и фальшивыми жемчугами платье, потомок гусара Давыдова смотрел из-за кулис, и расцветала на его лице любовь, смягчая жёсткие сухие морщины вокруг глаз и рта. Этой платонической любви не мешало присутствие мужа – баяниста, аккомпанирующего своей супруге певице. Когда она уехала, поцеловав его в лоб в аэропорту, он слёг. Но через два-три дня встал и начал искать работу, чтоб вернуть все долги. Больше он никогда её не увидел.

* * *

Потомок одной из семей царского рода – князь Д. – живёт в Париже, работает программистом в средней фирме, живёт с подругой швейцарского происхождения, которая держит его довольно строго, вменяя в обязанность по дому выносить мусор и выгуливать собаку.

Из дневника Анны

«Кровь русских аристократов, смешавшись с французской кровью являет в потомках известных фамилий сочетание жизнестойкое, практическое и даже прагматичное. Тонко наслаждаясь своей чужеродностью в среде средних французских обывателей, они уже не нуждаются в поиске смысла, и вопрос: „зачем нам чужая земля?“ перед ними не маячит. Между двух земель – своей и чужой – тоже, оказывается, есть жизнь – полная внутренних компромиссов, как будто поспешно и искусственно усвоенных западных принципов, которые, правда, при этом отстаиваются чересчур горячо – как это обычно и бывает у нас, русских. Вывод мой, абсолютно приблизительный: потомки эмигрантов, судя по Голикову, Давыдову, не получают в качестве ответа за страдания своих родных, никакой компенсации. Их жизнь продолжается как траектория движения, начатого до их рождения. Есть в этом какая-то безнадёжность.»

* * *

Никто из людей в нормальном состоянии ума эмигрировать не будет. Эмиграция – это катастрофа, сдвиг всех родовых пластов, потеря себя.

Всё общежитие наполнено людьми, которые оторвались от своих домов, родных, от своего языка и повседневных знаний, которых, оказывается много спрятано в обычной жизни каждого человека.

Внешне здесь, в беженском общежитии, жизнь продолжается – люди едят, ходят в гости, влюбляются, женятся, рождают детей, а в то же время в каждом из обитателей этого дома заметна какая то оцепенелость чувств. Все старожилы постепенно теряют интерес друг к другу, на лицах их – появляются усталые гримасы, напоминающие улыбки…

Сначала эта блочная семиэтажка мышиного цвета мне показалась Ноевым ковчегом^7, в котором каждой нации по паре спасается от горя, наводнившего мир – нищета, бомбардировки, бандитизм, а теперь это фойе мне всё больше кажется чистилищем, где мы должны вспомнить и осознать боль, которую мы причинили кому-то. Азартная мысль – быстрее вспомним, быстрее отпустятся нам наши грехи?

И ещё я думаю, что хорошо, что у меня нет, как у Ставрогина, маленького домика так сразу, в чужой стране. Я бы, проживая в этом домике в полной эмигрантской изоляции, затосковала бы сильнее. Здесь, в общежитии, спасают люди – часто грязноватые, грубые, которые говорят на непонятных языках, но что-то в них мне кричит, что они не чужие мне. У нас много общего – страх за детей, страх за себя. В этой толчее беженского фойе, когда я вижу как пекут хлеб женщины, как грузины приносят на продажу ворованные вещи, как албанцы курят гашиш, мне – уже потерявшей почти всякие желания – интересно наблюдать эту чужую страстную жажду денег, французского паспорта, любви, выпивки. Эта энергия чужих желаний спасает меня и согревает в моём нынешнем экзистенциальном одиночестве.

Человеческое страдание некрасиво…

Или мы забыли Бога,

Или Бог забыл про нас…

Пелена между бытием и небытием, предел, положенный между жизнью и смертью, в эмиграции истончён.

Cтаврогин предпочёл смерть чистилищу, а Мастер Булгакова – маленький домик в тёмном ущелье. Одно другого стоит…

Из дневника Анны

«Всё сильнее обостряется обоняние – я ещё острее начала чувствовать запахи – уже почти, как зверь, попавший в незнакомую обстановку.

Проходя по городской улице, наполненной шумом городского транспорта: треском мотоциклов, шорохов автомобильных шин, – звучавшим особенно звонко в каменной ложбине из стен и асфальта, вдруг ощутила неожиданную радость. Лишь через минуту поняла причину: запахи солярки и бензина – запахи, которыми пахнуло из открытых ворот автосервиса – напомнили мне отцовский гараж. Гараж отца – уютнее маминой кухни, там я спасалась от ссор с матерью, находя всегда понимание и рассудительную мудрость отца. Помню, как отец объяснял мне устройство и принцип работы автомобилей, показывая всё наглядно на деталях своего выпотрошенного старого «Запорожца».

– Вот, глянь сюда, – отец чёрными – в машинном масле – руками показывал ей деталь.

– Вот это как печень у человека – фильтрует кровь машины – бензин. А эта штучка – как её лучше назвать-то? – рассуждал сам с собой отец. – Сустав что-ли?

Антон – мой брат – не любил гараж. Он чаще сидел с мамой – в кухне, в разговоре мимоходом отщипывая тесто и отмахиваясь от маминых напоминаний о том, что сырое тесто ляжет камнем на желудок.

Проходя мимо этого автосервиса, я заглянула в широко распахнутые ворота: громко звучала бойкая арабская эстрада, аккуратными рядами стояли красивые пластиковые бочки, на земле лежал рабочий-араб в сером комбинезоне – и заглядывал под старый «Пежо». Я подумала, что в России этот заезженный автомобиль был бы иномаркой, а здесь – это всего лишь непрестижный потрёпанный автомобильчик, типа «Запорожца». Сразу возникла ассоциация с французскими туристами, которые часто возвращаются из России как из сказки: очумелые от красоты русских женщин, хорошего сервиса и сверх-почтительного отношения к ним: «Только для иностранцев» – часто, скромным непритязательным госслужащим: почтальонам, банковским клеркам у себя на родине.»

______________________________

1 Евгений Николаевич Голиков (1854—1905) – капитан 1-го ранга, командир броненосца «Князь Потёмкин-Таврический». Убит во время бунта на броненосце 14 июня 1905 года.

2 Броненосец «Князь Потёмкин-Таврический» – броненосец российского Черноморского флота. Назван в честь князя Григория Потёмкина – создателя Черноморского флота. Находился в эксплуатации 1905—1925 гг. Разобран на металлолом.

3 Восстание на броненосце «Князь Потёмкин-Таврический» – первый случай вооружённого мятежа целой воинской части. 14—25 июня 1905 года.

4 Афанасий Матюшенко (1879—1907) – матрос с броненосца «Князь Потёмкин-Таврический», один из активных бунтовщиков. Казнён через повешение 20 октября 1907 года в Севастополе.

5 Сергей Михайлович Эйзенштейн (1898—1948) – режиссёр театра и кино. Самые известные его фильмы: «Броненосец «Потёмкин», «Александр Невский», «Иван Грозный».

6 Давыдовы – старинный русский дворянский род, покрытый славой генерала Дениса Давыдова – героя Отечественной войны 1812 года.

7 Ноев ковчег – согласно Библии, судно, построенное Ноем по повелению Бога, для спасения от Потопа своей семьи, а также всех животных (по паре особей каждого вида).

Скрипка

Марина послала Шако за Анной и Митей. Дым от сигарет стоял столбом возле Марининой двери. В комнате за столом сидело пять-шесть мужчин. Марина с мрачным от выпитого лицом, сказал Анне: «Заходи, дорогая, у нас праздник!»

– День рождения? – спросила Анна.

– Лучше! Гоча вернулся.

Гоча – тридцатилетний грузин с мужественным лицом красивого мачо был любовником Марины. Он путешествовал по Европе, обворовывая то в одиночку, то с напарниками супермаркеты в Германии, ювелирные бутики в Швейцарии, и возвращался каждый раз во Францию, где у него было жильё в заброшенном доме, товарищи и женщина, которая его ждала – Марина.

Каждый его приезд был праздником для Марины с Шако, которым он привозил щедрые подарки, и для его друзей, которым он закатывал пир.

Шако повёл Митю показывать коллекционные «Порше», «Феррари» – точные копии, уменьшенные в 1000 раз, которые Гоча украл в дорогом швейцарском бутике.

Марина была в новом дорогом вечернем платье, украшенном стразами, в новом колье, с новым кольцом на пальце – 3 крупных бриллианта, переплетённых золотой проволочкой. От неё пахло умопомрачительными духами.

Гоча, разомлев от ощущения дома и всеобщей любви, рассказывал по-грузински новости обо всех знакомых, живших в других странах.

Из вежливости при появлении Анны он перешёл на русский.

– И я говорю им: нужно уходить. Взяли – уходим. А тот молодой биджо нашёл виски в баре, коньяк там харрощий стоял. Он выпил из бутылки, дал другим выпить. Слушай, говорю, кацо, хочешь выпить – возьми с собой! Зачем здесь пить? Кацо на меня смотрит и меня не видит – он увидел золотые часы на столике на столике у кровати. Другие тоже пошли по дому – открывают шкафы, джинсы берут, кожаные пиджаки, ботинки. Я говорю им: слушайте, вы что, не понимаете, что то, что мы сейчас взяли, дороже стоит чем этот дом вместе со всеми шмотками! Мы это сдадим и наши дети и внуки будут жить в хрустальных дворцах! Какие джинсы?! Какие ботинки сейчас! Ара, я не понимаю, зачем делать из такого дела простой грабёж! Ушли мы оттуда через полчаса. Они нагрузились вещами, думаю – если машину сейчас патруль остановит, всё – нас посадят на всю оставшуюся жизнь. Но всё-таки доехали до общежития, вахтёров там никаких нет – слава Богу! – занесли вещи в комнату к Зуре и пошли спокойно отдыхать. На другой день нужно искать клиента, чтоб эту скрипку толкнуть, а ребята с утра пьют эти наворованные виски-коньяки, джинсы надели, ботинки. Кто-то на них стукнул – вечером австрийцы пришли – патруль. А скрипка лежала под кроватью. Вот так и взяли ребят. Вместе со скрипкой Страдивари.

– Вы что, скрипку Страдивари украли? – спросила Анна.

Почуяв сомнение в её голосе, он вместо ответа достал полароидное фото – улыбающийся молодой грузин держал-прижимал к себе скрипку, на которой можно было различить знаки Страдивари.

– Сколько она стоит сегодня? – спросил пожилой грузин у Гочи.

– У перекупщика 5 с половиной миллионов евро.

– Неужели такие вещи ещё кто-то не боится покупать? – удивилась Анна.

Гоча усмехнулся только.

– А как вы нашли эту скрипку?

Гоча внимательно посмотрел на Анну, думая, отвечать или нет. Но почуяв в её вопросе только общечеловеческий интерес к детективным историям, сам для себя неожиданно увлёкся своим рассказом:

– В Вене, в опере венской работает музыкант – австриец он – не очень знаменитый, но все другие музыканты знают, что у него – скрипка Страдивари. Он играет на ней при самых больших случаях. У него большой дом, скрипка хранится в сейфе, который встроен в стену в спальне. Сигнализация, видео-наблюдение – всё, как нужно богатому человеку. Его любовница – русская певица – тоже не очень знаменитая – познакомились они, когда она там пела в Венской опере целый год. Музыкант – его зовут Алтербургер – мы его Гамбургером называли – её приглашал вначале в рестораны, дарил какие-то безделушки, она думала, что он на ней женится. А у Гамбургера жена в Америке – тоже музыкантша – на гастроли её туда пригласили, и он вначале не сказал Таньке – ну, русской девушке, что женат. Они жили вместе месяца три, как муж и жена, у него в доме, потом он ей признался, что женат, и разводиться не собирается. Она ушла от него, обиженная, задумала отомстить – не зря же она пела в опере Кармен – ну, познакомилась случайно с грузинами, рассказала им про скрипку, нарисовала схему сигнализации, показала, как испортить видео-наблюдение, рассказала, что он – Гамбургер – к жене в Вашингтон собирался на Пасху. Ребята последили за ним, телефон послушали, когда он уехал – пришли ночью. Сигнализацию отключили, ключ нам Танька дала от дома. Сейф взломали. Скрипку взяли. За 15 минут всё было сделано. И так удачно прошло, – Гоча выматерился по грузински, – дэдах…! – из-за одного мудака всё пропало!

Марина, мрачнея то ли от ревности, то ли от вина, подошла к ним:

– Что вы тут воркуете? Всем рассказывай.

Анна встала и пошла к мальчикам. То, что она там увидела, заставило вздрогнуть от ужаса: Шако воткнул себе в руку шприц и по коже его капала кровь. Мальчик сделал то, что делали на его глазах взрослые мужчины, колясь по нескольку раз на день.

«Этот шприц был грязный – кто—то уже использовал его!» – с ужасом подумала Анна. Она запаниковав, крикнула гостям:

– Вспомните, кто использовал это шприц, – показав его мужчинам – гостям Марины.

– Да шприцы все одинаковые, – сказал Гоча. – Кто кололся сейчас? – спросил он у своих приятелей.

– Мы все одним шприцем укололись, – медленно сказал высокий парень, который за целый вечер не открыл рта. – Шприцев нет.

– Вы что, – сказала Марина, – вы же мне ребёнка заразили СПИДом или гепатитом! Вай ме, дэда, – закричала в ужасе Марина, беря Шако на руки.

– Может, нужно в скорую помощь срочно? – тоже испугалась Анна.

– Нет, никуда не нужно, – сказал Гоча, рассматривая рану на руке у Шако, – всё будет хорошо! Он не так глубоко укололся, только верхний слой кожи поцарапал иглой. Промойте и продезинфицируйте ранку – и всё будет хорошо. Ты же мужчина! – сказал Гоча, целуя Шако.

– У меня ничего нет для дезинфекции, – паниковала Марина, – ни зелёнки, ни одеколона!

Гоча взял бутылку с водкой со стола и плеснул её на руку мальчику. Шако скривился, но не заплакал, улыбаясь всем, стараясь выглядеть настоящим мужчиной.

Марина вдруг начала стаскивать с себя драгоценности – кольцо и колье и швырнула их Гоче в лицо.

– Забери все твои подарки! Я ненавижу тебя! Если с моим сыном что-то случится, я буду проклинать тебя всю жизнь! Это ты привёл сюда своих дружков-наркоманов! Это вы разбросали тут свои грязные шприцы! Я ненавижу всех вас! Убирайтесь отсюда, воры, грязные наркоманы!!!

Гоча дёрнулся лицом, но всё же овладел собой и спокойно, с подчёркнутым достоинством вышел вместе с друзьями, тихо прикрыв за собой дверь. Мальчики жались к матерям, перепуганные криком. Наступила тишина. А через мгновение на лестнице раздался громкий смех – Гоча отпустил какую то шутку.

Марина застонала:

– Ублюдки! Я ему сейчас…

Она начала стаскивать с себя платье и, высунувшись из окна, прикрывая руками грудь, стала ждать появления Гочи внизу, чтобы сбросить ему на голову чёрное вечернее платье, которое он украл для неё в дорогом бутике. Но грузины не показывались.

– Наверное, завернули к армянам свои знакомым, – замёрзла у окна Марина.

Тётя Сусанна

Армяне в общежитии держатся своим крепким кругом, чужим приветливо и широко улыбаются, но улыбки чаще всего обозначают: «Отойди, дорогой, не лезь!» Все армяне сдаются как беженцы из Баку или Нагорного Карабаха. Настоящие бакинские армяне, которым во Франции выдают статус беженца, не любят ереванских армян, которые тоже косят под бакинцев. В главном офисе – ОФПРА – который занимается делами беженцев есть специальные переводчики, которые умеют отличать в армянском языке акцент бакинский от ереванского.

– Суки, бляди ереванские, – привычной скороговоркой, беззлобно говорит о ереванских армянах тётя Сусанна – армянка из Баку.

Тёте Сусанне – лет 78. Она живёт во Франции уже лет пять. У неё большая трёхкомнатная квартира, обставленная бархатной мебелью, с сервантом с хрустальной посудой. А ей там не сидится – ей скучно одной дома. Она приходит в общежитие, где новоприбывшие армяне уважительно выслушивают её длинные бестолковые монологи о правилах жизни во Франции. Но раз на раз не выходит: то Сусанна даст необходимый адрес нужного адвоката, работающего с беженцами, то вдруг расскажет леденящую кровь историю:

– Во Франции ежедневно пропадает сто человек. Все идут на органы, а что остаётся – на колбасу. Работает по этому направлению Интерпол – вы же знаете, что в Лионе есть Интерпол? Вот они и воруют людей, это же хороший бизнес, какие деньги! А пропадают в первую очередь – кто?

Она обводит притихших слушателей торжествующим взглядом:

– Беженцы! Нет у них родины, никто их и искать не будет!

Подвыпив, тётя Сусанна входит в раж, кричит, вытянув перед собой руку:

– Слушай сюда! Я почти тридцать лет спекулировала!

Она возила из Узбекистана в Баку золото и хрусталь, после того, как её с тремя детьми бросил муж. Удивительно, но своё занятие она не прекратила и во Франции, перепродавая каким-то наивным женщинам золотые кольца, серьги, хрустальные бокалы, приобретённые во время распродаж.

Она умеет гипнотически убеждать, что отдаёт даром такую дорогую и исключительную вещь, и её покупательницы уходят убеждённые, что сделали удачное приобретение.

Жизнь тёти Сусанны полна трагедий и потерь. Она потеряла сына, которого действительно – не по легенде – убили в Баку во время Карабахского кризиса. Здесь, во Франции, куда переехали две её дочери с семьями, погибла её внучка – 18-летняя девушка.

Внучка была помолвлена и ждала свадьбы. Жених – 25-летний армянин-беженец оказался наркоманом. Узнав об этом, родители невесты провели с ней беседу и она отказала ему. Последний разговор жениха и невесты был таким коротким, что отец, поджидавший дочь неподалёку, был удивлён:

– Ты что, ему на самом деле всё сказала?

– Да.

– Ну что ты сказала, а ну-ка, повтори!

– Я сказала, что пока не хочу выходить замуж. Хочу учиться и получить специальность, – послушно повторила девушка.

– А он что?

– Он не поверил. Сказал, что у меня кто-то другой появился. Начал кричать. Я ушла.

Через несколько дней, выйдя из ворот общежития, утром, на глазах у отца она была зарезана своим бывшим женихом.

Подвыпив в гостях в общежитии, тётя Сусанна обязательно вспоминает эту историю и начинает хрипло, не женственно плакать:

– Она ведь с утра всё чистое надела на себя, всё белое… Как знала… Её мать, моя дочь говорит: «Зачем я живу на свете, если моя дочь в могиле?» Ой-ой-ой… Снится она нам. Вчера приснилась, говорит: «Тут, на небе, так хорошо, никто не женится, замуж не выходит, никто не болеет…» Бедная моя девочка!

Анна почему-то приглянулась тёте Сусанне и она зазвала её в гости. Анна пришла с Митей и оба были подавлены строгостью такой общительной и обаятельной в гостях старухи. Митька попросился писать и тётя Сусанна, скривив безгубый рот, попросила его не смывать воду в унитазе.

– Вода тут такая дорогая, что моей пенсии не хватит смывать за вами, – ворчала старуха.

Зазвонил телефон – тётя Сусанна бросилась к трубке и через минуту закричала навзрыд по-русски в трубку:

– Не понимаю ничего милая! Не понимаю!!! Я беженка, рефьюжи политик! У меня сына убили в Баку, внучку зарезали в Лионе! Я устала! Я устала от такой жизни!!!

Митка испуганно притих на табуреточке у телевизора, который тётя Сусанна ему так и не разрешила включить («элекстричество такое дорогое, что никакой пенсии не хватит?» – спросил он с подковыркой у «бабки Сусанки»).

Анна, дождавшись, когда Сусанна положит трубку, испуганно спросила:

– Кто вам звонил?

– Да реклама какая-то, – отмахнулась та.

Тётя Сусанна показывала им свою трёхкомнатную квартиру: бархатный диван с креслами, на который нельзя было садиться («а то бархат потрётся»).

Красивая посуда в серванте:

– Всё оттуда, всё привезли, сохранили. Здесь такой хрусталь не купишь ни за какие деньги!

Когда они пили кофе, тётя Сусанна, подвыпив вина, раскрасневшись неровно, пятнами, хмельно жаловалась на одиночество.

– Дочь живёт на другом конце города, работает, приезжает только в воскресенье меня навестить.

– А вы не можете к ней сами поехать на неделе?

– Да, милая, мне ведь никакой пенсии не хватит разъезжать каждый день.

Ещё подвыпив, старуха вспоминала свои связи в Баку, описывала свою бывшую квартиру на Нариманова:

– И чего только там не было – только что золотого унитаза не стояло.

Заметив, что Анна заскучала от этих разговоров, Сусанна прищурилась на неё:

– А знаешь, что у всех беженцев – у всех без исключения – дыра вот тут – она сделала жест возле солнечного сплетения. Я вижу – такая щель тут у всех. Рваная такая, как на сорочке… Оторвали мы себя от своих корней и стали раненые. Навсегда. И не поможет нам тут ничто – ни пособия, ни магазины их богатые…

Обе молчали – было им обоим стыло и сиротливо.

Анна вскоре засобиралась уходить, зная что больше ничто не заманит её сюда.

На прощанье Сусанна вдруг стала выносить из кладовки и предлагать Анне купить то или это, показывать какие-то пледы, вазы, немного потёртый ковер, но Анна непонимающе спросила: «А как вы себе всё это представляете в нашем общежитии?»

– А что? – подхватила вопрос тётя Сусанна, – будете не по этим сраным полам ходить, а по коврикам ступать – приятнее же!

Анна насилу вырвалась из цепких жилистых рук тёти Сусанны. Понимая, что тут даже не жадность, а возвращение к своей реальности, в которой пожилая армянка провела свои лучшие годы, к деятельности, которой тётя Сусанна утоляла на родине свой социальный зуд, Анна сказала Мите в ответ на его заявление: «Я больше к этой бабке не приду!» – «Я тоже.»

Из дневника Анны. Цыганские дети

«Привокзальную площадь заполонили цыгане из Румынии. Для французов цыган – это румын, а своих, французских цыган здесь называют – люди путешествия. Само же слово цыган считается таким же неприличным, как негр. Эта французская деликатность в национальных вопросах мне напоминает манерность дам из губернского города NN, куда завернул в поисках мёртвых душ один знаменитый предприимчивый господин: эти дамы никогда не говорили: «У меня насморк», они всегда выражались деликатнее: «Мой нос себя плохо ведёт».

Цыганам на площади всё равно как называют их французы. Они целыми днями гомонят на привокзальной площади Лиона, что-то шумно обсуждают, весело попрошайничают мимоходом, не знают проблем с потерей самоидентичности в чужой стране. Народ-странник. На фоне западных задисциплинированных детей, их дети поражают своей живучестью, хваткостью, приспособляемостью к любым условиям. Например, сегодня я не могла насмотреться на совсем маленького цыганского ребёнка. 15-летняя многодетная мать кормила грудью другого своего младенца, успевая курить при этом и бойко болтать с товаркой. Её полуторагодовалый сын остался без присмотра и уковылял довольно далеко. Она не обращала на него никакого внимания. Остановившись метрах примерно в 100, ребёнок осмотрелся, как маленький зверёныш, потянул носом воздух и понял, что он отстал от стада… Он не стал плакать, хотя было видно, что испугался, встал на четвереньки, что для него было более быстрым способом передвижения, и быстро побежал на четвереньках в сторону своих. По пути нашёл какую-то булку на земле, откусил от неё, и так, весёлый и энергичный, приблизился к матери, которая даже не заметила его долгого отсутствия. Радость жизни чувствовалась в каждом движении маленького цыгана, его мать приласкала его громкой оплеухой и он весело закричал от всё той же переполнявшей его радости бытия. Что мы теряем в цивилизованном существовании? Отчего наши европейские дети бледны и скучны?»

Из дневника Анны. За стеклом

«Идя по улицам города, с любопытством всматриваясь в лица французов, я чувствую, что этих людей и меня разделяет не только язык или история. Кроме одежды, манеры жестикуляции, западной усталой вежливости на лицах этих людей есть ещё что-то более тонкое, уходящее от определения. Я бы определила, что сильнее всякой стены нас разделяет положение «лица без гражданства и родины». Как будто без этого человек не имеет права полноценно жить среди людей!

Одно время в Москве было много попрошаек, которые заходили в метро со словами: «Люди добрые, сами мы не местные!» и рассказывали какую-нибудь историю – чаще всего придуманную, выжимая деньги из жалостливых русских старух.

Вот так же и я – и мои соседи по общежитию – «сами люди не местные» просим помощи у этих спешащих по делам французских чиновников, у молодых мамаш с колясками, чернокожих уборщиц, задорно перекрикивающихся между собой на вокзалах. Просим не напрямую, а через социальные службы.

В чём моя вина или ошибка? – мне кажется, что как только я открою причину такого положения дел в самой себе, всё кончится, произойдёт какое-то немедленное исправление дел, и всё происходящее забудется, как тот страшный сон о компьютерной программе, потихоньку выветривающийся из моей памяти.»

* * *

Идя по улице, Анна чувствовала себя как за стеклом – она видна прохожим, её обходят, ей говорят «пардон», если толкнут нечаянно, но при этом она как бы в другом измерении – никому она не нужна, никто не знает её и знать не хочет. Хоть кричи, хоть бейся – этого стекла не пробить ничем…

Как-то раз она стояла на автобусной остановке, Митя устал, она держала его на руках. Рядом затормозил автомобиль и француз средних лет, многозначительно состроив глазки, предложил довезти. Анна удивилась и отказалась наотрез – не потому что боялась, а просто не было сил на пересечение этой огромной пропасти между ней и этим благополучным человеком.

Эмиграция – это экзистенциализм чистой воды. Когда она училась в университете, они читали Камю и Сартра, и тогда же появилась мода на экзистенциальное неблагополучие в их кругу. Кто-то лёг в психлечебницу, кто-то стал одеваться в грязные джинсы, заправляя их в резиновые сапоги. Если бы они знали, что такое настоящий экзистенциализм! Анна понимала, что даже сейчас в её положении это всё-таки не та степень прерывания всех причинно-следственных связей, которую переживали заключённые концлагеря или люди на пороге смерти.

Но в её подвешенности в таком невероятном пространстве между странами – родилась в одной стране, работала в другой, прибежала за помощью в третью (ту самую, которая всегда манила и отталкивала невероятной лёгкостью бытия по фестивальным кино-просмотрам), была очень сильная степень напряжённости этого самого экзистенциального ощущения, за которым они охотились в студенческие годы.

Анна понимала, что не надо абсолютизировать этого чувства отверженности – ради Мити, ради её самой. Нужно принимать ситуацию с достаточной долей юмора и смирения. Такой же подход был интуитивно избираем многими простыми, неграмотными людьми из её общежития – например, две-три албанские семьи ежевечерне собирались вместе и с беззлобным смехом обсуждали свои дела насущные. Слушая их смех, глядя на их лица едоков картофеля, плохо освещённые слабой электрической лампочкой в вестибюле общежития, Анна жалела, что такая простота общения с её русскими соседями почему-то невозможна.

Русские беженцы, попадая за границу, становились жёсткими, ранимыми и злопамятными. Анне приходилось следить за своей речью, тоном, чтобы никого не обидеть невзначай из своих. Она понимала, что это своего рода защита: русских в Европе как не любили, так и не любят. Не могут так быстро избавиться от застарелых мнений о коммунистическом режиме в России, и страхов, с этим режимом связанных. Пугает также мирных, организованных европейских обывателей энергетика русских – не вписывающаяся ни в какие представления о приличной жизни.

Анна шла по улицам западного города, уставленного роскошными католическими храмами, и она была как хрупкий стеклянный шарик, который катился неизвестно куда и зачем. Она понимала, что её хрупкость – всего лишь одна из форм существования в этом мире, в котором каждый из живущих не знает, что с ним или с его близкими случится через мгновение. Все люди хрупкие, как стеклянные шарики, катятся по улицам, но мало кто из них задумывается о будущем.

Однажды она видела аварию – на перекрёстке ревущий мотоцикл выехал на тротуар и въехал в стену дома. Молодой мужчина – водитель мотоцикла умер сразу – какой-то сердобольный старый араб притащил из дома одеяло, чтоб накрыть его покорёженное тело. А ведь ещё пять минут назад он был жив, гнал на мотоцикле, пьянея от скорости и думая о встрече с подружкой. Жизнь всех людей экзистенциальна. Никто не знает что с ним случится через минуту. Но у нормальных людей – граждан своей страны – есть хотя бы какой-то налаженный ритм, планы, мечты. У беженцев ничего этого нет. Ни имущества, ни дома, ни планов.

А Анна как и все беженцы, задумывалась, ломала себя вопросом:

– Что же будет с нами?

Прервалась связь времён… Здравый смысл, который никогда не переставал выдавать свои замечания, как опытный и строгий родитель, вдруг совершенно растерялся и замолчал.

Правда Анна всё ещё верила, что за всеми этими событиями её жизни скрыт какой-то глубочайший смысл, который она разыщет, обязательно откроет среди этих событий и невзгод! А тогда и жизнь её обязательно наладится. Не может же она всю жизнь так жить – гонимая людьми и странами.

Марина

Марина получила негатив^1 из Парижа.

Анна узнала об этом от соседки – украинки, которая сделала на всякий случай сочувствующую гримасу. Cоседка была новенькая. Старожилы не хлопочут сильно при таких известиях и, говоря о чьих-то негативах, только прищуриваются серьёзно, раздумывая, а что будет, если такое случится и с ними, не дай Бог!

У Марины никого не было. За дверью её комнаты непривычная тишина.

Марина открыла дверь не сразу, но Анна тихонько и настойчиво стучала, чувствовала, что она там – в комнате.

На щеке у Марины две красные полоски – долго лежала на щеке.

Анна вошла чуть виновато и села у стола – другого места в этой маленькой комнате не было. Обе молчали.

– А как они объяснили отказ?

– Написали, что просто страхи. Что никаких конкретных угроз нет, – она говорила тихо и Анна не узнавала в этой постаревшей женщине шумную, энергичную Марину.

– А что бюро говорит – можно обжаловать это решение?

– Говорят, что через восемь дней я должна покинуть фойе. А куда мне идти с ребёнком, я не знаю. Ходила сегодня в ассоциацию помощи бездомным – к открытию пришла – вместе с Шако – думаю, может пожалеют ребёнка, дадут что-нибудь? Да там все с детьми и всем говорят одно и тоже – своих бездомных некуда девать. Не знаю, правда или нет, но они говорят, что французы с детьми на улице живут, потому что уже мест нет в общежитиях.

– Ну я не видела детей на улицах. Взрослых видела, бомжей, но детей – нет.

– Да врут, наверное, – равнодушно согласилась Марина. – Знаешь, Анька, я не знаю, куда мне пойти, куда поехать, и денег у меня только на билет в один конец. И у меня началось что-то странное: понимаешь, у меня началось отвращение к своему телу – это моё тело просит ночлега, просит крыши над головой, еды, чистой одежды! Оно такое большое у меня, рослое – моё тело, ему много места надо… Никогда в жизни у меня не было ничего подобного – отвращения к своему телу…

– Марина, – прервала Анна, – твой арабский друг – Буль – или как ты его называла? – может он помочь тебе – снять квартиру для тебя?

– На моё имя не сдадут – нет паспорта французского. А на его имя он сам не захочет – он знает, что у меня нет денег платить каждый месяц, – слишком рассудительно, непохоже на себя, отвечала ей Марина, глядя куда-то прямо перед собой.

– Ну и что тебе делать? Что? – закричала на неё Анна. – Не сиди так в своей комнате, откуда тебя всё равно выкурят – придумай что-нибудь!

Марина ничего не отвечала.

– А может тебе в Грузию вернуться?

– Где меня мой муж-наркоман на второй день зарежет?! Ты что, не знаешь, почему я оттуда уехала?! Никакая политическая партия меня бы не испугала так сильно, чтобы я от папы с мамой уехала! Это для этого концлагеря важны политические причины, а человеческих причин они не принимают, не признают, как будто угроза для жизни может быть только политическая! Я их ненавижу – этих французов, они все пресные, жадные люди! Пожалели паспорта для меня и моего сына! Арабов и чёрных пачками берут! Почему же так?! Вот чёрная блядь с пятого этажа – страшная, как моя жизнь в этом хлеву, вчера получила позитив! Она беженка! А я вчера получила отказ! Нас почти в одно время вызывали в бюро! И эта курва чёрная смеется надо мной! И теперь она считается француженкой! А мне – куда мне пойти с моим ребёнком?! А-а-а-а-а-а-а!!!!!!! – закричала Марина так страшно, так безысходно, что у Анны сердце перевернулось.

– Не надо! Не кричи так! Я пойду позвоню в редакцию – расскажу им, что тебе некуда уходить, может быть, они помогут! Не кричи!

Анна тут же спустилась к автомату и набрала номер своей знакомой журналистки Мириам Монд. Чётко выложила ситуацию и услышала в ответ:

– Да, очень тяжело… Но я могу назвать это типичной ситуацией – жилья и общежитий не хватает на всех – это правда. Но я подумаю, что можно сделать для вашей знакомой, Анна, действительно, у нее пятилетний ребёнок.

Из дневника Анны

«Мириам быстро связалась с Ассоциацией, защищающей права одиноких матерей, и взяла рандеву для Марины.

На следующий день рано утром мы с Мариной приехали в центр Лиона – на плас Белькур – это центральная площадь города – её нам дали как ориентир, так как мы не знаем ещё хорошо города. Став спиной к памятнику Луи XIV – так, чтоб голова его коня смотрела нам в спину – как объяснила мне Мириам, мы пошли по небольшой улице и вышли через пару перекрёстков на нужный нам адрес. Лил сильный дождь и мы ввалились в ассоциацию как две мокрые пощипанные курицы…

В этой Ассоциации самое важное лицо, по-моему, секретарша – такая Эдит Пиаф с прокуренным голосом и бойкими манерами. Она приказала нам ждать – и мы послушно сели – а кто бы в подобной ситуации ослушался бы! Мы ждали минут сорок – под конец очень хотелось встать и хлопнуть дверью – какая потрясающая вежливость заставить ждать бедных просителей почти час!

Наконец, нас принял усатый дородный месье – социальный ассистент. Он извинился за опоздание – сказал, что у них какое-то важное срочное совещание. Да нам уже было не до обид – пословица «на обиженных воду возят» – права, не до обид нам сейчас было, и тем более не до их демонстраций.

Господин выслушал мой сбивчивый рассказ о Марининой ситуации, при этом она показывала ему фотографию Шако, чтоб растрогать (Марина меня смешит даже теперь – она пожалела будить и тащить сына сюда, но прихватила его фото! – узнаю уже прежнюю Марину).

Кажется, усатый социальный сотрудник понял всю серьёзность положения Марины – одна, без денег, без жилья в чужой стране с ребёнком на руках! – но помочь ничем не смог. Он сказал, что его ассоциация ищет жильё только избитым жёнам, когда есть прямая угроза жизни ребёнку и матери, поэтому Марина как бы не в их компетенции. Но чтобы оправдать хоть как-то это рандеву – он дал Марине адреса ассоциаций, которые помогают с жильём «Сан папье»2 – то есть лицам без бумаг.

Он предупредил, что нужно позвонить вначале, чтоб взять рандеву. Но чтоб ускорить рандеву, можно сослаться на его имя, которое он написал на бумажке и которое я прорепетировала перед ним, – французские имена пишутся и произносятся по-разному. Итак, прощайте месье Палетто Давиани, хотя Марина и сказала, что это звучит как грузинское имя, честно сказать, вы в этой ситуации оказались бесполезны – эти самые адреса Марине вручили в бюро вместе с негативом.

Мы шли по улицам города, в котором все служащие выбегали радостно из офисов – время было обеденное, и были чужими на этом празднике жизни. Если бы я не знала Марину и её сына – простодушного радостного мальчика Шако, я бы так не переживала за них – я уже замечала что моё сердце стало экономить на сострадании, как будто для того, чтобы сберечь мои силы для меня самой, но сейчас моё сердце просто разрывалось от страха за их будущее – куда они пойдут? Как решится их участь? Нужно что то делать!»

* * *

Всю неделю Анна и Марина ходили по ассоциациям и общежитиям, везде получая отказ. Приближался день выселения, а решения не было. Обе устали, похудели, и простудились под весенними холодными дождями, обрушившимися на город в ту неделю.

В воскресенье Марина нарядилась, накрасилась, приклеила ногти. Она подкинула Анне Шако и сказала, что вернётся поздно. Вернулась лишь на другой день.

Анне она сказала:

– Мы завтра переезжаем.

– Куда?

– Познакомилась с хорошим человеком. Старше меня, но у него свой дом в деревне. Я ему очень понравилась, он сказал, что я похожа на его мать в молодости.

– А как вы…

– Он нам наймёт адвоката, который продолжит наше дело – и пока мы живём у него, будем добиваться статуса. Не только в этом сраном общежитии можно подавать на статус. Если придётся, выйду замуж за Мохаммеда – ради сына пойду на это – чтоб хоть Шако нормально рос в нормальной стране.

И они ушли домой, торопясь, чтоб успеть собрать вещи. На следующий день Анна увидела Мохаммеда – это был маленького роста пожилой араб, который улыбался и добродушно гладил Шако по голове. Мальчик ел шоколадку, которую ему привёз Мохаммед и застенчиво вжимал голову в плечи.

Марина избегала смотреть на Анну.

– Ты меня не бойся, Шака, – обращался Мохаммед к Шако и гладил его по голове. – У меня такой хороший домик, ты там будешь хорошо жить. Я не злой, – и при этом делал страшную гримасу. Шако смеялся, а Марина смеялась ещё громче. Она поправляла волосы неторопливыми движениями и источала при этом мягкую женственность, успокаивающую мужские дикие нравы.

Мохамед подмигнул Анне:

– Она храпит – всю ночь не давала мне спать. Я чуть из дома не убежал.

Марина, не выходя из роли, улыбнулась снисходительно.

А когда он понёс в машину её чемодан, Марина быстро сказала Анне:

– Ты только не проболтайся. Я ему ничего не сказала про то, что меня отсюда выгоняют.

Из дневника Анны

«Вот так мы расстались с Мариной. Обещались звонить друг другу, но мне кажется, что мы могли понимать друг друга только в этом общежитии.

Её живучесть восхищает меня – так быстро, по-своему найти выход из безвыходной ситуации. Но в то же время, мне стыдно было смотреть на Шако. Я бы ни за что не смогла устроить такое Митьке.

Марина щедро поделилась со мной рецептом завоевания пожилых арабов, на миг став опять самой собой – ироничной свободной грузинкой: ночь любви, сказки о своей жизни и сациви на обед следующего дня.

– Важнее сациви, конечно, – сказала Марина. И мы с ней рассмеялись почти до слез…

Уже уходя, на прощанье Марина обернулась ко мне вдруг:

– Знаешь, отчего я так привыкла к тебе?

Я удивлённо покачала головой:

– Не знаю.

– Мне понравилось, что ты не обратила внимания на мои слова, когда мы с тобой только познакомились. Помнишь я говорила много красивых слов насчёт твоей внешности, вкуса, ума? Люди часто клюют на такой приём, начинают или подозревать меня в чём-то или относиться сверху после моих красивых восточных комплиментов. И я их раскусываю, как орешки. А для тебя это ничего не значило, ничего не изменило. Я почувствовала, что ты настоящая.

Я, как завороженная, слушала Марину, я была как будто загипнотизирована такими глубинами.

– Зачем ты мне открываешь свои приёмы? Я принимала тебя такой стихийной, думала что ты непредсказуема, как море у вас в Батуми…

– Я знаю, что мы больше с тобой не будем так дружить, как здесь. Здесь как на войне – все вместе, а потом разойдёмся отсюда и кто знает, может я у тебя ещё какого-нибудь француза отобью, – рассмеялась Марина.

– Как ты можешь так говорить! Ты же теперь верная мусульманская жена, – я пыталась за шуткой скрыть неприятное впечатление от её последней фразы (ну, я стала совсем уж… меня ранят даже такие шутки!).

– Ты что, смеёшься что ли? Я с ним максимум на полгода – пока нового суда жду!»

Из дневника Анны. Наивные вопросы

«Мне кажется, что это жестокая глупость – не дать людям права на гражданство, паспорт, все необходимые официальные бумаги. Ведь человек же есть, он существует на свете. И часто не его вина, а его беда в том, что он оказался по каким-то политическим причинам без гражданства, без паспорта, без страны проживания. Весь мир поделён сегодня на страны, на планете не осталось свободного пространства, где можно было бы прожить без паспорта, даже в диких джунглях есть шанс наткнуться на патруль, который попросит документы. А человек рождён на свет без бумаг и без гражданства, и умирая, он не берёт с собой никаких документов. Если такие важные процессы как рождение и смерть обходятся без бумаг, разве сама жизнь человеческая не важнее? Разве сам человек – даже если он без гражданства – не достоин места среди людей?

Когда раскололась огромная страна, тысячи и тысячи людей остались вне новой общности, которая отгородилась от этих неудачников стеной новопринятого гражданства. На это могли в те времена претендовать только те из русских, которые никогда не покидали родину, жили по месту прописки, не состояли в браке с иностранцем. В самом начале существования этой новой системы, новой общности, для того чтоб защитить свою хрупкость и некую незаматерелость своей сущности новых граждан новой страны, люди, которые были внутри системы, относились с преувеличенным подозрением и демонстративным презрением к тем, кто не успел, не смог, растерялся в этих новых условиях.»

_________________________

1 Негатив (позитив) – отказ (положительное решение) в предоставлении статуса политического беженца во Франции.

2 Сан папье (фр. sans papiers) – без документов.

Рождение Анны-Лионы

В общежитии часто случались конфликты из-за детей. Дети подерутся, родителей приходится разнимать тоже. На первом этаже однажды подрались два мальчика лет пяти-шести. Один – из Ирана, второй – из Ливана. Дрались не на жизнь, а на смерть – с резкими выкриками для устрашения противника, с кулачными ударами, целясь в глаз, с резкими подножками. Падали, поднимались, опять дрались. Никто не сумел их разнять. Мать ливанца – худая маленькая женщина с яркой косметикой на лице, яростно вмешалась, пиная ногами противника её сына. Пава – так звали этого противника – громко вопя, побежал жаловаться своему отцу, который вместо того, чтоб защитить его, добавил сыну ещё и от себя, чтоб не дрался с кем ни попадя. Пава, получив крепкого тумака от отца, от такой несправедливости тут же замолчал. Но затаил страшную ненависть к своему противнику и его мамаше и каждый раз, проходя мимо их двери, плевал в неё с оттяжкой или бросал в неё куски грязи. Его подлавливали, шлёпали, кричали на него, он возвращался через день к этой же проклятой двери своих врагов. Не помогали ни побои отца, ни беседы в бюро.

В дело вмешалась мать Павы – иранка Халима. Полная высокая женщина с ямочками на щеках. Она пригласила ливанку к себе и за чашкой кофе они помирились, наконец. Халима терпеть не могла худющую, чёрную, как змея, ливанку, избившую её младшенького, но при встречах постоянно улыбалась ей, играя ямочками на полном спокойном лице.

В семье иранского губернатора, мужа Халимы, сбежавшего из Ирана во Францию от своего влиятельного политического врага, было трое детей. Четвёртый ребёнок остался на родине, он умер от странной неизвестной болезни, убившей его незадолго до выезда семьи за границу.

Халима была на 7-м месяце беременности, когда они приехали во Францию. Она боялась, что её прихватит рожать в дороге. Их быстро поселили в общежитие из-за её беременности.

Письмо Анны к Марии

«Мария, я переживала в два последние дня какое-то необыкновенное состояние. Мне показалось, что в мир вернулся смысл – общий смысл, который я давно уже потеряла (я ведь его вижу только в маленьких частных отсечённых вещах – накормить Митю, написать письмо адвокату).

Позавчера утром меня позвали к Халиме – у неё начались роды. Эта женщина – мать четверых детей, одного из которых она потеряла в Иране, не говорит по-французски. Только по-английски. Муж её – губернатор какой-то провинции привёз всю семью сюда, спасаясь от казни. Митя подружился с её младшим сыном Павой и поэтому мы с ней познакомились, подружились: пару раз мы с ней разговаривали по душам за чашкой кофе. Халима – живая, чуткая женщина. У неё хорошее чувство юмора, которое смягчает пребывание всей её многочисленной семейки здесь, на чужбине. Мне кажется, что она и мне сознательно помогала – смешила, тормошила, когда я тосковала.

Работник бюро – молодой парень – был перепуган предстоящим событием, а скорая помощь не выезжала без подтверждения, что эти начавшиеся схватки не ложные. Этот испуганный ассистент позвал меня – как соседку Халимы, и передал мне телефонную трубку. Равнодушный голос объяснил мне – сонной и тоже немного перепуганной – как нужно считать секунды между схватками по циферблату. Я, взяв себя в руки, начала считать – выходило по 20 секунд между второй, третьей и четвёртой схватками. Халима улыбалась нам между приступами боли, но её смуглое лицо уже побелело. И тут – на следующей схватке – перерыв получается 15 секунд.

Я тут же докладываю в трубку:

– У неё настоящие схватки! Приезжайте!

И в ответ – совсем как у нас – равнодушный сонный голос:

– Мало машин на линии.

Если б мне ответили не по-французски, я подумала, что я на родине!

– Мадам, – говорю я в трубку, – у этой женщины всё может произойти очень быстро – у неё пятые роды!

– Нет, можно ещё подождать, – и чувствую, что она уже собирается положить трубку.

– У неё настоящие роды начались. Если что-то случится с ребёнком, я пойду в газету! Я напишу статью про вас!

– Да вы сначала говорить научитесь по-французски, – замечает дама, но всё-таки говорит через паузу: «Бригада выезжает. Пусть её встретят возле вашего общежития.»

Мы погрузили Халиму в машину и тут она попросила:

– Аниа, поедем со мной – я там ничего не пойму по-французски. Я боюсь! – она мне так вцепилась в руку, что я не могла вырваться – до сих пор у меня остались синяки на запястье. Муж Халимы тоже слёзно начал умолять меня ехать с ней.

– Я не могу, – ответила я. – У меня сын спит в комнате.

Он чуть на колени не встал передо мной – сказал, что он разбудит Митю и заберёт его к ним, чтобы дети с ним поиграли.

Тут на нас прикрикнули акушеры, что пора ехать, быстро закрыли двери, и… я поехала в роддом.

В приёмной – Халиме задавали вопросы: кто, что откуда, я переводила, а она уже начала кричать. Начались потуги. И тут же на каталке она и начала рожать. Прибежал врач, медсестра принесла кислородную маску, но Халима сдвинула мощной рукой эту аппаратуру, и, не отпуская моей руки, возопила так, что у меня волосы дыбом встали. Я подумала, что она умирает, но она в этот почти момент и родила. В согнутых в коленях крепких смуглых ногах, в рубашке у неё закопошилось крошечное существо в сгустках крови. Акушерки не успели принять ребёнка – она вышла на свет стремительно.

Я впервые присутствовала при родах – как посторонний наблюдатель. И я всё время смотрела в её лицо, не могла оторваться: в момент родов – уже не мука стояла в глазах роженицы, а другое – высшее бессознательное состояние, какой-то мученический экстаз. Все рожавшие женщины забывают это состояние, потому что если бы не забывали, рожать бы уж никто не пошёл больше. Какая-то мудрость природы в этом забытьи в момент наивысших страданий…

Халима родила девочку. Эта девочка такая маленькая, с азиатской живучестью, покрыта тёмным азиатским пушком по всему телу, как маленький прекрасный зверёк.»

* * *

Вернувшись в общежитие, Анна зашла к мужу Халимы чтобы поздравить его с новорожденной и забрать Митю.

Дверь была закрыта на замок Анна постучала – никто не ответил. Она подумала, что муж Халимы отвёл детей на детскую площадку, но выглянув в окно в конце коридора, из которого весь сквер хорошо просматривался, не увидела там ни души. Не зная, что и подумать, начав нервничать, Анна медленно подошла к лифту, собираясь обойти общежитие с улицы. И вдруг на лестнице между этажами услышала детские голоса. Сбежав по ступенькам на пролёт, она увидела сына и Паву. Сидя на полу, как маленькие бродяги, они играли в карты. Митино лицо пробороздила свежая царапина.

– Ну что это такое, Мить? С кем ты подрался?

– Это его брат меня ударил, – показал Митя на Паву. Пава, догадавшись, о чём речь, подтвердил, что да, его старший брат побил Митю.

– За что он тебя побил?

– Что я у него велосипед взял.

– А почему вы тут сидите? Да ещё прямо на полу! Здесь грязно и холодно – пошли домой!

Когда все вместе они поднялись на свой этаж и свернули в коридор, дверь комнаты Халимы тихонько открылась и оттуда выскользнула худая чёрная ливанка – та самая, которая избила когда-то Паву, заслужив ненавистную кличку «змея» от Халимы. Муж Халимы быстро притворил за ней дверь, не увидев Анны с детьми. Когда Пава постучал в дверь, его папаша открыл дверь и с преувеличенной радостью закивал головой, заметив удаляющуюся Анну. Знаками он спросил Анну, как там дела в роддоме у его жены?

– Халима родила девочку, – по-английски сказала ему Анна.

Мужчина оживился, подошёл к Анне и пожал ей руку. Анна с удивлением почувствовала при этом особый трепет в его потной ладони. Посмотрев в его глаза, она увидела там безграничную дикую похоть. Брезгливо выдернув свою руку, она ушла и дома поскорее вымыла хорошенько руки.

После пережитого в роддоме, у неё не осталось никаких эмоций. Она устала, хоть и не так как Халима, только что в кровных муках родившая своему мужу пятое дитя…

Окончание письма к Марии

«Я забрала Митю у мужа Халимы – только вот сейчас поняла, что я оказывается не знаю его имени, и пошла по своим делам. И целый день у меня было такое чувство, что как будто это у меня случилось в жизни что-то замечательное, значительное.

Кстати, девочку они назвали Анна-Лиона, так язычески обозначив мою помощь в родах и место рождения дочери.»

Из дневника Анны. Оксана

«Мне позвонила Оксана и попросила выручить её – прийти в универмаг Галери Лафайет и забрать её оттуда.

– А что случилось то? – не поняла я сразу.

– Поймали меня.

– ???

– Поймали с туфлями одними. Если заплачу штраф на месте, отпустят сразу, а если нет – в полицию заберут. А у меня Артур один дома остался.

– Сколько нужно денег?

– 550 франков.

Хорошо ещё, что у меня было 500 франков. Я отправила Митю к Марине, заняла у неё ещё 50 франков, и поехала в Галери Лафайет, который находится в коммерческом центре, где мы с Митей коротали первые дни на лионской земле. Захожу и с трудом, проваливаясь под землю от стыда, объясняю продавщице, что моя знакомая украла туфли. Что я привезла штраф. С подчёркнутой вежливостью вышколенная продавщица отводит меня в кабинет директора, где сидит Оксана. Замечаю, что у Оксаны спокойное непробиваемое лицо, а я ну просто сгораю от стыда. Как будто это я украла туфли, которые выставлены на столе как вещдок^1. Красивые туфли – Оксана всегда говорила что у неё страсть к красивым вещам. Кожаные, на маленьком каблуке… В этом магазине продаются вещи качественные, это всем известно. Наверное, с этого магазина Эмиль Золя писал свой роман «Дамское счастье"2: здесь, действительно, продаётся всё для того, чтоб любой даме – даже некрасивой – составить своё дамское счастье – от тончайших чулков с кружевными подвязками до шикарных манто из горностая.

Директрисса принимает у меня деньги, выписывает штраф и мы с беременной Оксаной проходим сквозь строй ухоженных продавщиц и немногочисленных покупательниц, которые при нашем приближении замолкают, а потом снова начинают тихо разговаривать.

Такого унижения я, по-моему, никогда в жизни ещё не испытывала. Оксана, кажется, понимает моё состояние – она посматривает на меня со снисходительной усмешкой. Наверное, я кажусь ей слабоватой для таких отважных дел.

Мне не хочется с ней разговаривать, я бы повернулась и пошла домой, но мне нужно ехать к ней за деньгами на ту квартиру, где она поселилась после того, как ушла из общежития. Молча мы идём к метро, также молча поднимаемся на третий этаж старинного здания в стиле барокко. В квартире за дверью плачет ребёнок. Оксана матюгнулась:

– Артур проснулся!

Входим – Артур – сопливый и босой стоит на полу и упирается всем сжатым тельцем, когда мать берёт его на руки. Долго не может успокоиться, всхлипывает и прижимается мокрым от слёз и соплей лицом к материному плечу.

– И ты всегда так его оставляешь? – спрашиваю.

– Да, я же хожу воровать – деньги зарабатывать. Иногда его беру с собой. Нам пособие не платят – это вам, кто в общежитии остался по 1000 франков на месяц выдают. Мне никто ничего не даёт.

– А твой муж не помогает?

– Его посадили. За наркотики. Два месяца уже сидит. В Баварии.

И что я могла ей сказать на это, чем помочь? Взяла у неё 500 франков и поехала домой с какой-то тошнотой от всей этой безысходности.

Однажды прочитала у Бердяева мысль, которая меня потрясла: «Человек – это Божья идея»3. Какая идеальная по сути мысль. Она скорее говорит нам о Боге, чем о людях.

Какая идея заложена в Оксане, например? Не могу применить эту мысль ни к кому конкретно. Даже к себе. Была бы во мне Божья идея, я бы денег у Оксаны не взяла.

Или во всяком случае не презирала бы её, если уж не могу помочь. А я ведь презираю её. Мне кажется, что она загнала себя в угол. Так же наверное и про меня думают все у кого есть гражданство: сама виновата!»

Из дневника Анны

«Весной, ещё в марте, Мурад из бюро – наш учитель французского – спросил нас на уроке: «Куда бы вы хотели пойти в Лионе? Что вас интересует?»

Мы вразнобой назвали несколько мест: кино, музей, экскурсия на корабле по реке Рона^4.

Нам пообещали организовать все эти немудрёные развлечения. И не обманули.

Когда настал день музея, нас привели в …зоологический музей. Оказывается, Мурад не знал, что существуют музеи живописи. Я была вначале разочарована: я-то ждала других впечатлений, более эстетических, по которым испытываю настоящий голод в последнее время. Но постепенно отошла. Экспозиция – великолепная. Динозавры, птеродактили в натуральную величину, бабочки и змеи невиданных размеров и окрасов. Митя был потрясён. Правда он быстро устал от всех впечатлений, закапризничал, но вначале он с открытым ртом уставился на динозавров, которые равнодушно смотрели мимо всех нас стеклянными глазами вдаль.

Но в начале мая, когда в Лионе проходила международная выставка современного искусства, пригласительные билеты дали только мне с Митей.

Выставка проводилась в Аль Тони Гарнье^5. Сегодня это концертный зал, выставочный комплекс, а ещё 70 лет назад это была мясобойня, где многоступенчатый потолок устроен из железных балок, по которым передвигались механизмы убивающие, механизмы обдирающие, устройства замораживающие.

Выставка, представляющая почти 800 работ из разных стран мира, состояла из инсталляций. Современное изобразительное искусство во всём мире переходит на инсталляции.

Идеи некоторых инсталляций очень актуальны: например, чтоб обратить внимание на экологическую проблему нашей планеты, художник из ЮАР сделал огромный глобус – метра два диаметром – в подвешенном состоянии. И весь этот шар он усеял мёртвыми жуками. Сколько этих жуков он заморил для своей экологической постановки? Проспект выставки со спокойной совестью сообщил, что более 5 тысяч… Может, я сумасшедшая уже, и обращаю внимание на такие вещи, на которые не нужно обращать внимание? Может быть, принеся в жертву зелёных жуков, этот художник хотел вызвать некий сорт экологических переживаний в своих зрителях?

Другая постановка – кухня в натуральную величину – шкафы, плита, микроволновка, холодильник, мойка. Разноцветная кухня эта была собрана из бисера. Автор – американка таким образом хотела обратить внимание людей на кропотливый ежедневный домашний труд женщин.

Был ещё выставлен русский фотограф – Михайлов. Он выбрал для этого ежегодного биеннале^6 тему: русские бомжи. Фотографии русских пьяниц, бомжей, бомжих в роскошных тёмно-красных интерьерах собрали много зрителей. Особенно много народу рассматривали фото пьянющей бабки, раздетой до трусов, у которой её напарник – такой же бомж – поддерживал огромную – с голову ребёнка – грыжу на весу. У обоих – лица обиженных старых детей.

Был представлен чёрно-белый фильм американского режиссёра происхождением из Марокко. В нём показана проблема деревенских мусульманских женщин, которых покидают мужчины, уходя в города, уезжая в другие страны. Женщины овечьим стадом следуют за мужчинами на пристань, машут им руками вслед, потом долго стоят и смотрят, как будто ничего не понимая в этом мире… 20-минутный фильм был сделан настолько серьёзно и правдиво, что эта далёкая проблема из абсолютно чуждого мира, задела меня. Я видела подобные сюжеты в Грузии, в русских деревнях, впрочем на Севере России в города уезжали девушки, оставляя парней без невест.

Однажды во время студенческой практики я была в командировке в одной северной деревне. Меня пригласили в бревенчатый дом выпить чаю. Хозяйка дома – женщина лет 50 – выставила на стол самовар, конфеты, варенье. Мы пили с ней чай и разговаривали о том, о сём. В комнату вошёл краснеющий, застенчивый парень лет 25-ти.

– Это мой сын, – сказала хозяйка. И спросила меня напрямик:

– Ты то замужем?

Услышав такое, её сын убежал, сломя голову от нас – подумал, что его сейчас сосватают.

– Я замужем, – сказала я.

– А у нас в деревне ни одной девки, – сказала она. – А моему-то жениться пора. Вона какой богатырь пропадает.

– Пусть в город едет, – посоветовала я.

– А меня бросит? А дом? Скотина у нас – сена сколь много нужно!

Так часто начала вспоминать о своём студенческом времени… Помню, как однажды на втором курсе после лекций вышла зимой на крыльцо нашего журфака. Воздух был синий – наступили уже сумерки, оттуда, с нашего крыльца был виден Александровский сад. В тот день были хорошие лекции, у меня было чувство полноценного дня. И там, на этом крыльце, вдохнув свежего январского воздуха, я ощутила вдруг полное чувство счастья! Достоевский писал, что у людей в детстве и в юности бывают такие особые моменты, которые их потом спасают в жизни. Те мгновения на снежном крыльце меня спасают. Я до сих пор не забыла, что бывает то ощущение полноты и осмысленности бытия…»

Из дневника Анны

«По французскому каналу новостей только что показывали Россию. В Санкт-Петербурге открылся центр для приёма беженцев. Афро-негр готовит еду на чистой кухне и белозубо улыбается журналистам. Центр – международный, в нём принимают не своих – бывших граждан Советского Союза, а проехавших всю Европу, изгнанных отовсюду беженцев из Африки. Россия как последняя инстанция… Какой пиар во имя продажной международной демократии, какая ложь! Сколько же русских людей сейчас мыкается по Европе и Америке после того, как выгнали из России…

В интернет-кафе я только что прочитала про обсуждение в Парламенте закона о гражданстве. Сытые лица депутатов на фото и их слова:

«Не нужно превращать Россию в пылесос, втягивающий криминальный элемент: бывших граждан СССР из республик, даже русской национальности!»

«Россия должна защищать права россиян, а не русских!»

А кто же защитить наши права в таком случае? Во Франции есть понятие «гражданина Франции», а есть понятие «рождённого во Франции». Они отличаются, как юридическая правда отличается от эмоциональной. А в России депутаты всех мастей и национальностей слышать не хотят слово РУССКИЙ. Русским в России быть не модно. Сытый Познер^6 свысока вещает на всю Россию о том, что гражданство выше национальности…»

_________________________________

1 Вещдок – сокр. вещественное доказательство.

2 Эмиль Золя. Роман «Дамское счастье» (Au Bonheur des Dames, 1883) – с первых же страниц романа читатели (и в особенности, читательницы) чувствуют себя обманутыми. Вместо сентиментальной истории любви (что могло последовать из названия романа) они видят магазин, соперничество и гонку за деньгами.

3 Николай Александрович Бердяев (1874—1948). «Философия свободного духа». 1927

4 Рона (фр. Rhône) – одна из великих рек Франции. На французском языке название реки звучит «Рон» – по имени мифического персонажа.

5 Аль Тони Гарнье (Musée Urbain Tony Garnier) – центр культурной деятельности Лиона, одна из ключевых точек города.

6 В. Познер (род. 1934 г.) – журналист с «тройным» гражданством: России, Франции и США. Место работы – телекомпания «Первый канал» (Россия).

Повестка

Из бюро принесли бумагу: «Мадам Журавлёва, на ваше имя получено заказное письмо. Просим явиться в бюро для получения корреспонденции сегодня после обеда.»

В этом письме, которое было вскрыто и прочитано с неожиданной дрожью в руках и ногах, содержалась повестка в суд на рассмотрение просьбы о предоставлении статуса.

Дата слушания просьбы 14 июня.

– Вас вызывают в Рекур^1? – спросила Натали.

Была бы Анна не была так зависима, она бы не сдержалась и спросила бы:

– А разве вам это не известно?

Но пришлось сдержаться и просто ответить:

– Да.

– На какое число?

– 14 июня.

– Но это невозможно! – удивилась Натали. – Это же День Взятия Бастилии^2.

– 14 июня, а не июля.

– У вас такое произношение, что я услышала «14 июля». Документы у вас готовы?

– Да.

– Вы же ещё не перевели ваши статьи.

– Я переведу – ещё достаточно времени, почти месяц.

Анна понимала, что это ощущение, которое у неё всегда возникало в бюро, чувство неуклюжей неудачницы, было мнением Натали о ней – о мадам Жьюравлевой – крупно проигравшей в жизни, оставшейся в возрасте, когда во Франции уже начинают пожинать плоды – 32 года – ни с чем. Это ощущение испарялось, как только Анна покидала бюро, но в присутствии Натали она видела свою ситуацию другими глазами – как же всё для неё было безнадёжно!

Когда Анна уже входила из бюро, Натали крикнула ей вслед:

– А с кем вы оставите ребёнка? Билеты на него не предусмотрены!

– Я подумаю, – лишь бы быстрее вон из бюро!

Из дневника Анны. Страшный суд

«14 июня, в день суда, я выехала 6-часовым поездом из Лиона в Париж. Митя спал, Марина должна была прийти и забрать его в 9 часов. Поезд наш опаздывал из-за проблемы с электричеством на линии. Никто из пассажиров в моём вагоне не выразил вслух никакого возмущения после радиообъявления о возможном 30-минутном опоздании на Гар де Лион^3 в Париже. Нервничали многие, но тихо, и ни одного возгласа: «Ё-моё! Вечно у них что-то не так!», – я не услышала. В России народ эмоциональнее, свободнее. Во Франции все хорошо воспитаны. Что лучше – я начала размышлять об этом, но не смогла плавно додуматься ни до чего путного: я постоянно возвращалась к своим лихорадочным рваным размышлениям про поводу предстоящего суда. Это событие – суд по рассмотрению просьбы на статус политического беженца – событие тяжёлое, нервное, серьёзное, так как именно этот суд решает дальнейшую судьбу обитателей и нашего фойе и сотен таких фойе по всей Франции. В случае позитивного решения, счастливого беженца под завистливыми взглядами соседей переселяют из фойе в квартиру, ему назначают пособие и теоретически предоставляют право получить любую профессию – от парикмахера до кинорежиссёра.

Если же человек получает отказ, все понимают, что бедняга родился на свет неудачником – его выселяют из общежития на улицу, его лишают пособия, и как он будет жить – это никому не известно. В первую очередь ему самому.

Поэтому сказать, что я боялась, это ещё ничего не значит. У меня замирали все внутренности. И ещё почему-то всё время хотелось смеяться. Я видела во всём смешное – вот какая-то пара целуется через три кресла – это оказывается, очень смешно – и какая же однако страсть у людей бывает в поезде в 6 часов утра! Когда хрюкнуло радио и, прокашлявшись, объявило о возможном 30-минутном опоздании, я тоже чуть не рассмеялась в ответ. Контролёр с манерами гомосексуалиста взял мой билет на проверку и уронил его мне же на голову – я уже просто еле сдерживалась от душившего меня смеха, который выступал слезами на глазах.

И вот наконец, Париж! Опоздание – 40 минут. На перроне стоят девушки в серых пиджаках и раздают страховые письма – нужно отправить письмо, вложив туда билет, и железнодорожная компания вернёт часть стоимости билета – страховку за опоздание поезда.

У меня в запасе полтора часа. Я сажусь в метро – после нашего метро, здешнее метро кажется общественным туалетом – кафельная плитка грязно-зелёного цвета, нет указателей, тупики на платформах, старые раздолбанные поезда с дверями, открывать которые нужно самим пассажирам. Добираюсь с пересадкой до нужной станции, выхожу и, опять разбираемая смехом, через минут пять нахожу здание суда. Меня трясёт, мне опять всё смешно. Чтобы успокоиться, иду в ближайшее кафе, заказываю кофе у стойки, что здесь, в Париже в два раза дешевле, чем кофе за столиком, не спеша пью и стараюсь успокоиться. Думаю о Мите, волнуюсь – как он там? Вспоминаю его словечки. Когда он был меньше, он услышал однажды на улице в Москве детское ругательство «Ёшкин кот!». И стал ругаться тоже: «Кошкин кот!» Теперь мне уже хочется плакать от жалости к сыну: не повезло ему с мамашей! Каким он запомнит своё детство? Переезды из Риги в Москву, потом через несколько стран из России во Францию, ночлежки, общежития беженцев, драки с арабами-сверстниками?

Допиваю кофе, выхожу из кафе и иду к серому зданию суда. На входе вооружённые охранники меня просят показать повестку и документы, затем объясняют мне, что назначенный мне зал номер 9 на первом этаже направо.

Чувство как перед операцией. Вхожу в зал. Там уже много народу – кроме моего дела там разбирается ещё два. Судья – седой пожилой месье, кроме него ещё два общественных заседателя слева и справа от судьи. Секретарь судебного заседания, адвокаты, переводчики, сами просители, некоторая публика – из числа студентов-практикантов с юридического факультета и их профессор.

Слушается дело индуса, который живёт в Бангладеш. Он преследуется местными властями за нападение на посольство, которое было организовано местными террористами. Он открещивается от всех обвинений, представляет алиби – написанные от руки свидетельства его соседей. Судья, высокомерно разговаривая с ним, отмахивает кистью руки его бумаги. Индус горячится, доказывает, его адвокат тоже пытается вежливо что-то вставить в речь своего клиента… Кажется, исход этого дела всем ясен: студенты в сторонке что-то говорят между собой, качают серьёзно головами… Слово «терроризм» вызывает у всех людей, ныне живущих на Земле, отвращение и страх. Кроме самих, естественно, террористов.

Вызывают вьетнамку. Немолодая женщина, скромно одетая, держится с почтением, но почему-то она мне кажется неприятной. Может дело в её излишней почтительности, с какой она кланяется суду? Хотя в такой ситуации трудно мне быть беспристрастной. При всей своей угодливой, чуть склонённой в поясе позе, вьетнамка держится увереннее, чем предыдущий рассматриваемый. У неё отлично подготовленное досье – с видео-сюжетом, доказывающим её участие в анти-правительственной демонстрации.

Судья:

– Но ваше лицо там и не видно в толпе – так, чуть-чуть просматривается.

Вьетнамка:

– Я там была, месье. После этого меня начали преследовать из-за моей политической деятельности.

Судья:

– Какой именно?

Вьетнамка:

– Политической, месье.

В зале – хохоток.

Судья, лёгкое поднятие бровей в сторону публики:

– Хорошо, мадам, продолжайте свой рассказ, – при этом лицо судьи кривится в презрительной гримасе: О, мон Дье, чем же ему приходится тут заниматься! (французы – нация эгоцентриков^4, как все южане. Воспитание и правила хорошего тона немного вуалируют это свойство, но при удобном случае из каждого элегантного француза может вдруг выглянуть яростный эгоцентрик).

Вьетнамка продолжает:

– Я выбрала Францию для своей политической эмиграции, потому что в этой стране проживает мой брат.

Судья:

– Где именно?

Вьетнамка:

– Под Парижем, месье. В Медоне. Он содержит ресторан, где работает вся его семья, месье.

И где – ясное дело – будет работать и сама: политическая эмигрантка из Вьетнама.

Во Вьетнаме нет сейчас опасного режима, но эта страна не является также страной победившей демократии по европейской шкале демстандартов^5. Поэтому, оттуда беженцев принимают иногда.

Приговор, то есть решение суда, будет отправлено через 21 день. Об этом сказали индусу и вьетнамке. Сейчас моя очередь.

Я не смогу точно описать всё, что там происходило. Я ждала объективного рассмотрения моих проблем, думала, что этот демократичный Страшный суд разберётся, наконец, в моей ситуации. Я в этом не сомневалась.

Судья:

– Вы утверждаете, что жили в Риге. А сколько километров от Риги до русской границы?

Я:

– Я не знаю точно. Затрудняюсь ответить.

Судья:

– Вы утверждаете, что работали журналисткой в популярной газете. Почему ваша газета не могла попросить для вас гражданства в Латвии или в России?

Я:

– Мне кажется, что не нужно преувеличивать всесилие прессы в России. И тем более в Латвии.

После каждого подобного ответа судья поднимал брови и удовлетворённо кивал, многозначительно оглядываясь на заседателей.

Моя адвокат пыталась говорить, объяснять что-то, но судья её грубо прервал, она удивлённо замолчала. После она мне скажет, что ничего подобного в своей практике не встречала. Она скажет, что это был не суд, а судилище.

Судью звали месье Фуже (Fouger). Пусть его имя будет известно моим потомкам. Он был дурак, этот судья, это было видно невооружённым глазом. Старый болван с мировоззрением, сформированным во времена холодной войны. Седой господин приятной наружности с холёными руками и румяными щёчками. С каким удовольствием я пишу сейчас эти строки, не имея возможности сказать этому старому болвану, что я подумала тогда о нём. Он перебивал меня, когда я могла ответить на его вопросы, и давал всем понять, что «подловил», когда я не могла ответить на его вопросы. Он вставал в позу, ораторствовал и бесконечно любовался собой, этот самый месье Фуже. Он был уверен в своей цивилизованной правоте…

Когда этот ужас, наконец, закончился, я вышла в коридор и сказала своей адвокатше:

– Это конец. Мне не дадут статуса. И начала смеяться на весь суд.»

Из дневника Анны

«Эмигранты перешли все пределы, они оборвали все связи, у них в душе нет ничего святого, это люди призраки», – интервью по французскому телевидению старой мадам-еврейки, пережившей Холокост^6. Даже евреи – нация эмигрантов, скитальцев, считает эмиграцию ужасом. Экстравагантность эмигрантов, вычурность их жизненных коллизий отдаёт сиротливостью в этом мире.»

Из отчёта коллегии адвокатов мэтра Мари Ноэль Фрэри

«За 6 месяцев 2000 года мной – членом Лионской коллегии адвокатов М. Н. Фрэри было принято 243 в работу досье от лиц, просителей статуса политического беженца во Франции. Из этого числа 156 заявлений получили по решению суда положительный ответ. Остальным просителям в этой просьбе было отказано.

Обращаясь к уважаемым коллегам, членам Коллегии Адвокатов, прошу обратить внимание на то, что часто при принятии важных решений касательно статуса политического беженца судом играет роль так называемый человеческий фактор: чувство симпатии или антипатии, которую судьи и заседатели начинают по какой-нибудь причине испытывать к просителю статуса политического беженца. Прошу обратить внимание на то, что решение суда является окончательным, проситель не имеет права подавать кассационную жалобу, поэтому тем важнее является беспристрастное, внимательное рассмотрение в судебном заседании просьб лиц, просящих политического убежища во Франции.»

* * *

Выдержка из резюме господина Алана Фужера, судьи в Кассационном суде при ОФПРА

«Сентябрь 1972 – июнь 1997 гг. – Полицейское управление 14-го Парижского округа. Занимал должность Префекта полиции.

Август 1997 – 2000 гг. – Судья в судебном офисе по рассмотрению просьб иностранцев о предоставлении статуса политических беженцев.»

* * *

Когда адвокат Анны, мэтр Фрери, получила и прочитала этот документ, она усмехнулась невесело: «Ну вот, всё встало на свои места: месье судья проработал более двадцати лет начальником полиции. Сколько крови выпили у него журналисты… Значит, эта русская получит отказ.»

_________________________________

1 Рекур (фр. recours) – здесь «судебное заседание».

2 День взятия Бастилии – французский национальный праздник.

3 Гар де Лион (фр. gare de Lyon) – железнодорожный терминал (вокзал) в Париже, названный в честь Лиона.

4 Эгоцентрик – человек, неспособный или не желающий рассматривать иную, нежели его собственная, точку зрения.

5 Демстандарты – сокр. «демократические стандарты».

6 Холокост – преследование евреев во время Второй Мировой войны.

Русская жена

В супермаркете Анна услышала русскую речь. Обернувшись, увидела женщину.

– Вы русская? – спросила Анна.

– Да, русская, – вежливо, по-западному, ответила женщина.

– Давно не слышала на улице русской речи.

– Да что вы! Здесь полно русских жён! Вы недавно приехали?

– Полгода.

– А я уже четыре года здесь живу. Хотите, посидим в кафе, пообщаемся, если у вас есть время.

Расплатившись в кассе (Анна платила наличными, Лариса – банковской картой), они вышли в зал торгового центра и выбрали маленькое уютное кафе неподалёку.

Заказали кофе, разговорились.

Анна ещё не утеряла своей профессиональной способности задавать вопросы и внимательно слушать, запоминая детали. Детали – это была сильная сторона её репортажей. Какой-нибудь мелкий штрих, подробность, указанная мимоходом, оживляли суховатые газетные материалы. Редактор из её газеты говорил ей: «Женщины обычно хорошо делают интервью, ты же – репортажи с места происшествия. Умеешь видеть детали!»

Сейчас тоже Анна впитывала в себя интонацию Ларисы, её жесты, её одежду, её глаза, руки, внимательно слушая при этом свою собеседницу. Вернувшись в общежитие, написала материал. Не для газеты.

Портрет русской жены. Лариса

«Мягкость улыбки и жёсткость глаз. Невысокий рост и высоченные каблуки. Передвигается на них легко. Видно, что человек привык к такой обуви. Одежда и сумочка, купленные на распродаже: качества хорошего, но не очень удобные. Такой формат уже не в моде. В жестах завораживающая гармоничность – Лариса скрипачка.

Своей историей она делилась как опытом преуспевающей женщины, обращающейся с жизнью рачительнее других. Некоторое любование собой, на моём фоне её успех заметнее для неё самой.

Из тех маленьких женщин, которые берут судьбу за рога, устав надеяться на чудо. А может они никогда и не ждали ни чуда, ни принца? Таким – невысоким и не очень красивым женщинам жизнь даёт много витальной^1 силы. И это справедливо, наверное.

История Ларисы

Жила в Витебске семья: муж и жена ─ музыканты местного филармонического оркестра, двое детей. Жизнь как жизнь – с закулисными сплетнями, потравливанием конкурентов при приближении гастролей, экономией денег. Перестройка, муж умер: сердечный приступ, который случился во время репетиции. Инфляция, обнищавшим людям уже не до классической музыки. Оркестр распадается. Музыканты трансформируются в челноков – ездят в Польшу за вещами, затем продают их на местном рынке. Сам дирижёр оркестра торгует на рынке кроссовками. Лариса, чтоб прокормить детей, нанимается продавцом на рынок, не жалуется, тянет семью и верит, что они ещё выкарабкаются. Однажды она знакомится с женщиной, которая берётся выдать замуж её за обеспеченного иностранца. Лариса продаёт свою золотую цепочку и серёжки, делает причёску, фотографируется на Кодак в дорогом фотоателье, оплачивает услуги брачной конторы, и, действительно, знакомится по интернету с пожилым французом. Каждый выход в интернет из брачного бюро стоил ей определённую сумму, поэтому Лариса решила выбрать беспроигрышный вариант.

О, вдовец из маленького провинциального городка в департаменте Рона^2, как тебя угораздило познакомиться именно с Ларисой – женщиной, ожесточённой общенародной борьбой за выживание, растерявшей, а может быть никогда и не имевшей сентиментальных чувств? Твои романтичные представления о нежной славянской жене разбились о советскую практичность провинциальной музыкантши с еврейскими корнями и украинской фамилией! Твоя старость навсегда отравлена горькими размышлениями о потерянных деньгах и об обманутом доверии!

Лариса, прожив три года с вдовцом в маленьком французском городке, терпя его экономию, желчные замечания насчёт русской культуры, русской политики, изо всех сил изображая нежную и преданную женщину, после получения французского гражданства, с радостью высказав 72-летнему французу всё, что она о нём думает, перебралась в Лион – столицу департамента Рона, город, в котором она сама нашла себе жильё и работу.

– Забрала детей из Белоруссии, сейчас дочку выдаю замуж здесь, в Лионе, подаю на развод со своим бывшим, преподаю в консерватории по классу скрипки. Только сейчас начинаю жить, – вдохнула полную грудь воздуха Лариса. – Ну, а вы как тут очутились, Анечка?

– Я беженка, – сказал Анна.

У Ларисы округлились глаза:

– Да вы что! С такой внешностью? Почему бы вам не присмотреть кого-нибудь из французов? Хотя бы ради паспорта? Посмотрите правде в глаза, Аня. У вас мало шансов получить статус беженца во Франции. Во-первых, они здесь боятся молодых красивых одиноких женщин из России – они же боятся проституции. Вы ж видели, сколько у них своих девок тут вдоль дорог стоит!

Оставив свою среднеевропейскую вежливость, Лариса стала по провинциальному тёплой, как скучающая проводница из поезда дальнего следования:

– Во-вторых, в России сейчас объявлен демократический строй, поэтому русским здесь паспорта не дают! Да что вы теряете время на эти пустые надежды, моя дорогая!

Она стала так горячо доказывать Анне все выгоды брачного союза с французом, что Анна сказала ей честно:

– Знаете, Лариса, выйти замуж за случайного человека мне кажется ещё хуже, чем жизнь без паспорта и гражданства.

Лариса засмеялась немного деланно:

– Ну это только ваше личное дело. Жалко вашего ребёночка, который живёт в беженском фойе. И вы, наверное, сами понимаете, какое у него будущее… Если вы думаете, что тысячи женщин идут на такие браки только для того, чтобы найти спутника жизни для себя, встретить любовь – вы ошибаетесь, моя дорогая. Идут ради детей, чтоб хоть у них была нормальная жизнь – и материальная база, и возможность свободного выбора… И возможность получить хорошее образование. Жизнь жестокая штука. За всё нужно платить. Я заплатила двумя годами со своим так называемым мужем. Как я там жила – этого я никому не расскажу. А мои дети в это время были в Белоруссии – в семье у своего дяди – брата моего покойного мужа. Жили как пасынки, они мне потом все обиды свои рассказали – как тётя Таня – жена его – за стол их попозже звала, когда всё самое вкусное уже съели. А я им каждый месяц деньги присылала на питание моих детей. Лариса чуть не заплакала.

– Я ведь не собиралась вас обидеть, Лариса, какое у меня право, – заволновалась Анна. – Есть женщины, которые могут вытерпеть ради своих детей брак с нелюбимым мужчиной. Но я эгоистка, я точно знаю, что я не вытерплю.

– Да, это нелегко, – веско сказала Лариса, решив закончить это знакомство. – Вот, знаете, чем больше тут встречаюсь с русскими, тем меньше у меня желания в следующий раз разговаривать с ними. До свидания, а точнее, прощайте! – последнее слово она уже бросила через плечо, уходя.»

Из дневника Анны

«Иностранец по-французски ─ Этранжер (l'étranger) – «чужой» в точном значении.

Эта яма, куда ты брошена,

В ней ни будущего, ни прошлого,

Всё, что было в тебе хорошего, —

Неуместно, не просто дёшево.

Наплела словесного кружева,

А по жизни – сплошь неуклюжая.»3

____________________________________________________

1 Витальная (от лат. vitalis – жизненный) – энергичная, полная энтузиазма.

2 Департамент Рона – департамент на юго-востоке Франции, один из департаментов региона Рона – Альпы. С 2015 года Лион выделен в отдельную метрополию.

3 Ирина Фещенко-Скворцова. Стихотворение «Эта яма, куда ты брошена…». 2004

Ресторан «Сердце»

Les Restaurants du coeur^1

Его придумал и организовал известный комик^2, 20 лет назад хохмивший на всю Францию шутками, за которые сегодня его привлекли бы к суду анти-расистcкие ассоциации.

В этот ресторан выстаивали за замороженными котлетами целые очереди из беженцев, безработных и прочих, отверженных обществом людей.

Анна приходила сюда раз в неделю. Ей выдавали на двоих три пакета молока, пакет печенья, пачку спагетти, кофе, конфитюр, сахар и шоколад в плитках. Иногда компоты или йогурты.

Но вечно жалок мне изгнанник.

Как заключённый, как больной.

Темна твоя дорога, странник.

Полынью пахнет хлеб чужой…3

Анна попыталась, стоя в очереди, смотреть на всё происходящее со стороны, как будто она пишет репортаж. Вот подтянутый старик-француз, из числа добровольцев, работающих в ресторане бесплатно, бодро здоровается с ожидающими своей очереди понурыми людьми: «Бонжур, медам и месье!» И его тон и слова не звучат насмешкой – это общепринятая форма вежливости. Но ведь и все эти люди, если их помыть, приодеть, могут выглядеть не хуже, чем «медам и месье».

Вот негритянка, стоявшая перед Анной, почесала задницу, белозубо улыбаясь своей товарке, и Анна задумалась на мгновение: «Такая простота – это хорошо или плохо?» Если у неё самой очень сильно зачесалось бы на этом самом месте, она бы ни за что не смогла так улыбчиво и просто почесаться. И стояла бы она, раздражённая, преодолевая неожиданный зуд и невозможное стремление почесаться.

Цивилизованные манеры иногда делают нас злее, но отказаться от них уже невозможно. «Может быть, мы иногда завидуем такой вот простоте? И в отместку смотрим на этих простых людей так высокомерно,» – задумалась Анна. Но до ответа она так и не додумалась – подошла её очередь.

На этот раз среди добровольцев-раздатчиков появился новенький – мужчина лет 35 – его можно было назвать молодым на фоне старых, но ухоженных лиц сотрудников ассоциации «Ресторан «Сердце».

Неожиданно он подмигнул Анне и принёс ей под полой несколько замороженных кур вместо полагающейся одной. Анна, сама эмоционально замороженная, как курица, даже не поблагодарила его, приняв всё как должное. Это потом, в фойе, Линда, заметив, что она выгружает в свой холодильник пять куриц, удивлённо протянет: «А мне сегодня только одну курицу почему-то выдали!»

* * *

Анну вызвали в бюро. Она уже знала, что пришёл ответ на её просьбу о статусе беженца.

Анну бил какой-то нутряной, звериный озноб, но она держалась спокойно. Зайдя в бюро и поздоровавшись со всеми, она подошла к столу Франка. На столе лежал конверт. Франк жестом пригласил Анну открыть его. Открыв, она всё равно ничего не смогла понять – и потому что её запаса французского не хватало, чтобы понять все слова на этой гербовой бумаге, и потому ещё что все строчки прыгали перед её глазами.

Франк взял у неё это письмо, внимательно прочитал его, помолчал и произнёс внушительно:

– Мадам Журавльева, в вашей просьбе на предоставление статуса политического беженца во Франции отказано.

____________________

1 «Restaurants du coeur» – масштабная социальная акция по созданию во Франции сети передвижных и стационарных пунктов раздачи бесплатных обедов для бедняков. Эта сеть ресторанов и поныне пользуется успехом у низших слоёв французского общества.

2 Французский комик Колюш (х/ф «Инспектор-разиня». 1980). Погиб летом 1986 года, разбившись на мотоцикле на юге Франции.

3 Анна Ахматова. Стихотворение «Не с теми я, кто бросил землю…». 1922.

Вместо эпилога

Письмо Анны к Марии

«Мария, вот получила сегодня письмо от Олега – бывшего мужа. Привожу отрывок:

«Привет!

Наверное, уже забыла меня, во Франции-то? Наверное, у тебя там куча поклонников, и все как один французы…

Шучу – не знаю, просто как начать.

Ну в общем, Ань, понял я, что мне плохо без вас – без тебя и Митьки. Возвращайся, если ты свободна. А если несвободна – возвращайся тоже. А я забуду всех твоих французских поклонничков, потому что я первый начал… И даже не буду возражать против твоей журналистики…

Твоя мама мне дала твой адрес, телефона твоего почему-то не дала.

Я расстался с Ингой, я понял, что это всё было не то, ну просто бес попутал. И прошу тебя простить мне эти ошибки молодости. С кем чёрт не шутил таким образом? Я виноват, я встаю на колени…»

Читая его письмо, я поняла, что с самого начала знала, что так и будет. Знала ведь, что он не сможет долго без меня и Мити. И конечно, радость восстановленной справедливости я испытала… Но знаете, Мария, я не вернусь к нему.

Не могу представить – войду в дом, в кухню, где сидела другая, пойду спать – подушки ещё пахнут её духами. Была я, потом она. Потом опять – после неё – я… Потом может быть, кто-нибудь ещё… Так всё просто, оказывается. И достаточно лёгкого признания своей ошибки, чтобы всё вернулось на круги своя… Но даже и не в этом дело. Самое главное – мне почему-то стало так стыло и тоскливо при воспоминании о той жизни, которая у меня с ним была!

Раньше жизнь эта – обеспеченная, нарядная – казалась мне счастливой, беззаботной и радостной. Несколько раз я чуть с ума не сошла здесь, стараясь побыстрее забыть свою жизнь с Олегом. Как будто я навечно потеряла рай. Как я желала всё вернуть, чтоб не уйти в то утро от него и не уехать в Москву… Были очень сильные муки сожаления, теперь уж признаюсь Вам.

Теперь что-то во мне щёлкнуло – меня тошнит при воспоминании о той жизни. И я ни за что не смогу больше подчиниться этому мужчине. Он – как бы поточнее выразить это – слишком слаб для меня теперь. Всё, что мы пережили с Митей, эти испытания, изменили меня совершенно. Я стала крепкой и старой для него. Как это у Лао Цзы: «Когда человек родится, он слаб и гибок. Когда он умирает, он крепок и чёрств. Когда дерево растёт, оно нежно и гибко. А когда оно сухо и жёстко, оно умирает. Гибкость и слабость выражают свежесть бытия. Поэтому что отвердело, то не победит.»?

Олег мне стал скучен как домашний пингвин, со своим холёным телом и вечным запахом одного и того же одеколона.

У Фейхтвангера есть рассказ – старый богатый муж выгоняет свою жену – молодую беззаботную наивную девочку – из дому. Наблюдая за её бурной жизнью на расстоянии, он в конце концов решает, что теперь она внутренне созрела до него и приходит звать её обратно. Она, внимательно выслушав его, рассмеялась ему в лицо.

Экзистенциализм – это страшная вещь. Он рвёт старые связи, открывает в человеке сверхспособности и сверхсилы. Но, боюсь выглядеть наивной, слишком идеалистичной, но всё-таки я уверена, что экзистенциализм должен в конце концов возвращать человека к Богу. Не к тому старику – мудрому и богатому старику, которым мы себе его представляли и который похож на героя Фейхтвангера, изгоняющего из Рая, а к другому, который всё ближе к Настоящему. Который открывается нам через наше обновлённое экзистенциализмом сознание.

Возвращение к Олегу просто обессмысливало бы весь путь, который я прошла без него. А это для меня невозможно. Можно, конечно, сказать, что ничто не проходит даром – изменился Олег, изменилась я – поэтому наш брак будет обновлён нашим новым опытом. Но я ни одного дня не смогу теперь выносить запах этого мужчины. Не смогу быть домашней и милой, как раньше. С ним, который обрёк нас на такой тяжёлый путь среди всех этих отверженных людей. Я не злюсь на него, я его – хуже – не люблю.

И самая главная новость: мы получили вчера отказ на нашу просьбу о статусе во Франции. Это очень тяжёлая новость. Все нам сочувствуют. Даже администрация этого общежития. Никто не знает, куда мы пойдём. Через семь дней мы должны сдать ключи от наших комнат коменданту. Но я знаю, что должно случится что-то хорошее. Без этого нет жизни. Мы просто не можем оказаться на улице. И кроме того, после этого события, которое на примере других мне казалось очень страшным – ну почти как смерть – после этого события, которое случилось вчера со мной, я поняла, что жизнь всё-таки продолжается.

Напишу Вам, когда станет известен наш новый адрес. До свидания. Ваша Анна.»

2007—2008. Франция

Content

Я уехала в кантон Ури
Дневник эмигрантки
Татьяна Масс

Письмо Анны к Марии

Май 1998 года Рига, Латвия

Через год. Май 1999 года Рига, Латвия

Декабрь 1999 года Лион, Франция. Общежитие беженцев

Май 1999 года Москва

1 января 2000 года Лион, Франция. Общежитие беженцев

Июнь 1999 года Москва

1 января 2000 года Лион, Франция. Общежитие беженцев

Линда

Русский гармонист

Июнь 1999 года Москва. Звонок Анны однокурснику в редакцию

«Мигранты – тема деликатная»

Визит милиционера

Бомжи во всём виноваты!

Звонок Аниной мамы в Ригу

Рейд

Из бесед Анны с социальным психоаналитиком Бландин Берже

Арабский принц

Из письма Анны к маме

Лето 1978 года Вологодская деревня

Из беседы с Бландин, социальным психологом

Чеченец и русская

История Маши, рассказанная её матерью

Хохловы

Статья Анны

Драка с негром

Каникулы

Из письма Анны Дмитрию Орлову

Продолжение письма

Письмо маме

Русская атаманша французских бомжей

Олег

Украинские соседи Март 2000 года. Лион, Франция

Иерихонская роза – перевод с французского

День сестёр

Урок французского

Из разговора Матанэт со своим мужем по телефону

Лёха

Рассказ Лёхи, записанный с его слов Анной

Русская красавица

Возвращение Сони

Париж

Русские писатели

Рассказы французского моряка

Французские потомки русских эмигрантов

Скрипка

Тётя Сусанна

Марина

Рождение Анны-Лионы

Письмо Анны к Марии

Окончание письма к Марии

Повестка

Из отчёта коллегии адвокатов мэтра Мари Ноэль Фрэри

Русская жена

Портрет русской жены. Лариса

История Ларисы

Ресторан «Сердце» Les Restaurants du coeur1

Вместо эпилога Письмо Анны к Марии