Ужасные истории

(Испания)

ЗОЛОТОЙ БРАСЛЕТ[1]

I

Она была прекрасна — прекрасна той красотой, которая сводит с ума; прекрасна той красотой, которая кажется сверхъестественной, но все же такой, какую никто никогда не приписывает ангелам в своих снах. Это была дьявольская красота, какую Лукавый дарит тем, кого использует для своих целей на земле.

Он любил ее — любил любовью, не знающей границ. Он любил ее той любовью, которая ищет наслаждения и не находит ничего, кроме боли; той любовью, которая уподобляется блаженству и, несмотря на это, является такой, какую небеса внушают мужчине во искупление преступления.

Она была капризной — капризной и экстравагантной, как большинство женщин.

Он был суеверен и отважен, как и все мужчины его времени.

Ее звали Мария Антунес.

Его звали Педро Альфонсо де Орельяна.

Оба они были родом из Толедо и жили в городе, в котором родились.

Предание, повествующее об их замечательной истории, дошло до нас через много лет, но оно ничего не говорит нам о том, кем были его герои.

Как добросовестный летописец, я не стану добавлять ни слова от себя, приукрашивая эту повесть.

II

Однажды он застал ее в слезах и спросил:

— Почему ты плачешь?

Она вытерла слезы, пристально посмотрела на него, вздохнула и снова заплакала.

Удивленный Педро подошел к Марии, взял ее за руку и, облокотившись на арабскую балюстраду, с которой прекрасная девушка наблюдала за течением реки, снова спросил ее:

— Почему ты плачешь?

У подножия здания протекал Тежу, разбиваясь о скалы, на которых раскинулся имперский город. Солнце опускалось за соседние горы, вечерний туман окутывал все вокруг нежной лазурной вуалью. Только монотонное журчание воды нарушало глубокую тишину.

— Не спрашивай меня, почему я плачу, не спрашивай меня. Я не знаю, что ответить, а если бы и ответила, ты бы меня не понял. Есть желания, скрытые в женских сердцах, которые не раскрываются даже во вздохе, — глупые мечты, которые проносятся в нашем воображении; которые не могут найти выражения в словах; непостижимые проявления нашей таинственной природы, которые мужчина не в силах постичь. Умоляю тебя, не спрашивай меня о причине моего горя. Если бы я рассказала тебе об этом, ты бы, наверное, только рассмеялся. — Произнеся эти слова, она опустила голову, и он снова повторил свой вопрос.

Девушка некоторое время упорно молчала, но, наконец, сказала ему тихим голосом, прерываемым рыданиями:

— Ты этого хочешь? Что ж, я расскажу тебе об этой глупости, это не имеет значения. Я расскажу тебе, раз ты этого хочешь.

Вчера я была в церкви. Там праздновали праздник Пресвятой Богородицы. Ее изображение, помещенное в центре алтаря на золотом выступе, сияло, как горящий уголь. Звуки органа усиливались, отдаваясь эхом по всей церкви, а священники в хоре пели «Славься, Царица Небесная».

Я молилась и молилась, погруженная в религиозные размышления, когда, машинально подняв глаза, увидела алтарь. Не знаю, как получилось, что мои глаза остановились на изображении, — нет, не на образе, а на предмете, которого я до этого никогда не видела, предмете, который по какой-то необъяснимой причине привлек все мое внимание. Не смейся! Этим предметом был золотой браслет на руке Богородицы, на которой покоился ее божественный Сын. Я оторвала взгляд и склонила его в молитве. Невозможно! Мои глаза невольно вернулись на то же место. Свет от алтаря, отражаясь в тысячах граней бриллиантов, чудесным образом умножался. Бесчисленные искры огней — красные, лазурные, зеленые, желтые — танцевали вокруг драгоценных камней, словно вихрь огненных частичек, словно колдовской танец духов пламени, завораживающий своим блеском.

Я вышла из церкви, вернулась домой, но была полна мыслей о том, что видела. Я легла спать. Я не могла заснуть. Прошла ночь, но единственная мысль не покидала меня. Утром мои глаза закрылись сами собой, и, поверишь ли? — даже во сне передо мной предстала женщина — смуглая и красивая, с золотым браслетом, усыпанным бриллиантами. Женщина! Да, но это была не Дева Мария, которую я обожаю и перед которой преклоняюсь. Это была женщина — такая же, как я, которая смеялась и, казалось, издевалась надо мной. «Ты видишь это? — словно бы говорила она, указывая на свой браслет. — Как он сияет! Это сияние похоже на россыпь звезд, украденных с неба летней ночью! Ты видишь это? Что ж, это не для тебя и никогда не будет твоим, никогда, никогда! У тебя могут быть другие, красивее, богаче, если такое возможно, но такого, что сверкает так волшебно, такого завораживающего — никогда, никогда!» Я проснулась, но видение навсегда запечатлелось в моем сознании, оно там, как горящий гвоздь, дьявольское, от которого невозможно избавиться, вдохновленное, без сомнения, самим сатаной. Ну, ты доволен? Почему ты молчишь и почему опускаешь голову? Неужели моя глупость заставляет тебя смеяться надо мной?

Педро судорожно сжал рукоять своего меча, поднял опущенную голову и тихо спросил:

— Браслет какой Богородцы ты имеешь в виду?

— Браслет Саграрио, — ответила Мария.

— Саграрио! — в ужасе повторил молодой человек. — Саграрио, в соборе!

Ярость, бушевавшая в нем, отразилась на его лице. Он погрузился в раздумья.

— Ах! Почему его не носил кто-нибудь другой? — продолжал он громко и страстно. Почему архиепископ не носил его на своей митре, король — на своей короне, а сам Лукавый не держал его в руках! Ради тебя я бы вырвал это у них ценой своей жизни или ценой потери своей души. Но у Пресвятой Девы Саграрио, у нашей святой покровительницы — я, я, родившийся в Толедо. Это невозможно, просто невозможно!

— Невозможно! — едва слышно прошептала Мария. — Невозможно!

И она снова заплакала.

Педро устремил ошеломленный взгляд на течение реки — которая медленно, безостановочно катила свои воды перед его напряженным взором, журча у подножия здания, у скал, на которых стоит имперский город.

III

Кафедральный собор Толедо! Представьте себе лес гигантских пальм, которые, переплетаясь ветвями, образуют великолепную колоссальную крышу, в тени которой прячутся, живя жизнью, дарованной им гением, множество резных предметов, воображаемых и реальных.

Представьте себе неописуемое переплетение тени и света, которые смешиваются в углах нефа, в то время как цветные лучи струятся из витражных окон. Здесь свет светильников рассеивается и теряется в полумраке святилища.

Представьте себе каменную гору, огромную, как дух нашей религии, мрачную, как ее традиции, загадочную, как ее притчи, и тогда вы получите лишь слабое представление об этом вечном памятнике восторженной веры наших предков, на который люди веками устремляли, подражая, сокровища их веры, их вдохновения и их искусства.

В нем обитают безмолвие, величие, мистическая поэзия и религиозный трепет, противопоставляющие себя мирским мыслям и низменным страстям этого мира.

Вдыхая чистый горный воздух, человек избавляется от чахотки, а от безбожия можно избавиться, вдыхая атмосферу веры.

Но каким бы великим, внушительным ни казался нам собор, в какой бы час мы ни входили в его таинственные и священные пределы, никогда он не производит столь глубокого впечатления, как в те дни, когда в нем демонстрируется все великолепие религиозной пышности, когда его алтари покрыты золотом и драгоценными камнями, его дорожки — коврами, а его колонны — драпировками.

Тогда, когда тысячи серебряных светильников разливают вокруг потоки света, когда воздух наполнен облаком благовоний, когда голоса хора, звуки органа, колокола на башне заставляют здание дрожать от самых глубин его фундамента до самой высокой точки, тогда человек может постичь, ощутив это в своем сердце, огромное величие Бога, обитающего внутри нас, в духе, которым мы дышим, наполняя нас отражением Своего всемогущества.

Сцену, подобную той, что мы описали, можно было наблюдать, когда в кафедральном соборе Толедо праздновали последний день великой октавы Пресвятой Девы.

Религиозный праздник собрал огромное количество верующих, но сейчас толпа рассеялась во всех направлениях. В разных часовнях и на главном алтаре гасли восковые свечи, огромные церковные врата, лязгнув петлями, закрылись за последним толедцем. Затем из тени появился человек, бледный, еще более страшный, чем фигура на надгробии, к которой он на мгновение прислонился, чтобы справиться со своими эмоциями. Он подождал мгновение, а затем осторожно скользнул к ширме, отделявшей хоры. Свет светильника упал на него, когда он крался мимо.

Это был Педро.

Что произошло между двумя влюбленными, прежде чем он смог собраться с духом и привести в исполнение свой дерзкий план, от одной мысли о котором у него волосы вставали дыбом от ужаса, никто никогда не узнает. Однако он стоял там, готовый осуществить его. В его беспокойном взгляде, в дрожи его тела, в крупных каплях пота, выступивших на лбу, читались его мыслей.

Собор был пуст, совершенно безлюден, и повсюду царила глубокая тишина.

Тем не менее, временами доносились неясные звуки. Возможно, это был скрип деревянных балок или шелест ветра. Кто знает? Обостренные воображением чувства в своем возбуждении видят и слышат то, чего не существует. Как бы то ни было, рядом с ним или поодаль, иногда позади него, иногда перед ним, казалось, раздавались приглушенные вздохи, шелест одежд, стелющихся по земле, звук шагов, которые то приближались, то удалялись, не прекращаясь.

Педро, сделав над собой усилие, продолжил свой путь.

Он подошел к ширме и сделал свой первый шаг к большому алтарю. Вокруг этой части здания находятся гробницы королей, чьи каменные статуи, держащие руки на рукояти мечей, кажется, день и ночь наблюдают за происходящим в тени святилища, где они покоятся до скончания веков.

— Вперед! — прошептал он вполголоса и хотел было продолжить движение, но не смог. Казалось, его ноги приросли к каменному полу. Он опустил глаза, и волосы у него встали дыбом от ужаса. Пол часовни был выложен большими тусклыми могильными камнями. На мгновение ему показалось, будто чья-то рука, ледяная и бесплотная, удерживает его на месте с непреодолимой силой. Гаснущие светильники, мерцавшие в задней части нефа, словно звезды, затерявшиеся в облаках, поплыли у него перед глазами; статуи на надгробиях, изображения на алтаре словно пришли в движение, и все здание с его гранитными арками и колоннами из тесаного камня, казалось, закачалось.

— Вперед! — снова повторил Педро и направился к алтарю. Он карабкался, пока не добрался до пьедестала, на котором стояла Богородица. Его окружали химерические и ужасные форм. Повсюду была тьма или тусклый свет, более ужасный, чем сама тьма. Одна только Царица Небесная, на которую лился мягкий свет золотой лампады, казалось, улыбалась, спокойная, любящая, безмятежная посреди этого ужаса.

Затем, однако, эта улыбка, немая, неподвижная, на мгновение успокоившая его, в конце концов внушила ему ужас — более странный ужас, более глубокий ужас, чем какой он когда-либо испытывал.

Он попытался прийти в себя и, отведя глаза, чтобы не видеть изображения, судорожным движением протянул руку и сорвал золотой браслет, благочестивое подношение святого архиепископа, — золотой браслет, стоивший целое состояние!

Он был у него в руках. Его нервные пальцы сжимали его со сверхъестественной силой. Теперь ему оставалось только бежать — бежать вместе с ним. Однако для этого ему нужно было поднять глаза, а Педро не осмеливался сделать это. Он не осмеливался взглянуть на изображение, на королей у их гробниц, на демонов на карнизах, на гротескные фигуры колонн, на тени и лучи света, которые, подобно белым гигантским призракам, медленно двигались на заднем плане нефов, населяя их, наводящими ужас, таинственными существами.

Наконец, открыв глаза, он огляделся, и резкий крик сорвался с его губ.

Собор был полон фигур — фигур, облаченных в странные одеяния, вышедших из своих ниш и заполнивших все помещение. Они смотрели на него своими пустыми глазницами.

Святые, монахини, ангелы, демоны, воины, дамы, пажи, монахи — все смешались в нефе и алтаре. У его подножия совершали богослужение, — в присутствии королей, преклонивших колени на своих надгробиях, — мраморные архиепископы, которых он совсем недавно видел неподвижно лежащими на своих могилах, в то время как остальные ползали по каменным плитам, взбирались на колонны, сидели на возвышениях, свисали со сводов, подобно червям в огромном мире, — и это был целый мир гранитных рептилий и животных, фантастических, уродливых, ужасных.

Он больше не мог сопротивляться. В висках у него со страшной силой застучало. Перед глазами поплыл кровавый туман. Он издал второй крик, хриплый, лишь наполовину человеческий, и без чувств упал на алтарь.

Когда на следующий день ризничие обнаружили его у подножия алтаря, все еще держащего в руке золотой браслет, он, увидев, их приближение, разразился отвратительным смехом.

— Это ей, ей!

Этот человек был безумен.

ЗЕРКАЛО ДРУЗЕЙ[2]

Я был единственным и любимым ребенком родителей, давших мне прекрасное образование. Как только я освоил первые азы обучения, меня отправили в знаменитый Болонский университет под опеку моего близкого друга по имени Федерико, одного из самых богатых торговцев в этом городе, повсеместно известного и уважаемого. У него имелся сын примерно моего возраста, но на этом сходство между нами не заканчивалось; оно в равной степени распространялось на черты наших лиц, характеры и манеры. Добавим к этому, что наши студенческие платья были одинаковыми. Нас нередко путали друг с другом. Отец Федерико принял меня как родного сына, с которым я действительно вскоре сблизился; наши занятия были одинаковыми, и нам были отведены одни и те же апартаменты.

Знакомство постепенно переросло в настоящую дружбу, и вскоре нас уже редко можно было увидеть вне общества друг друга. Казалось, на уме у нас было одно, и все, даже наши самые сокровенные чувства, передавалось друг другу.

Прошло четыре года, не прервавших нашей юношеской дружбы и взаимного уважения, когда однажды мне выпала судьба, проходя по одной из главных улиц, обратить свой взор на красивую и богато одетую даму, смотревшую с балкона, один вид которой вызвал в моей душе такое волнение, что в ее отсутствие я чувствовал себя так, словно лишился жизни. Прекрасное видение всегда было перед моими глазами — я был порабощен, охвачен страстью и больше не владел своим разумом.

Впрочем, было бы излишне распространяться об усилении и прогрессе моей новой страсти; достаточно того, что леди не осталась равнодушной к моей чрезвычайной преданности и ответила мне тем же с едва ли меньшим пылом; ее душа, казалось, была поражена той же сильной и всепоглощающей заразой, что и моя, и она чувствовала себя во время моего отсутствия так же, как я — в ее. В этой нашей первой и внезапной любви было только одно печальное обстоятельство, и оно заключалось в том, что моя прекрасная Лаура настояла на том, чтобы она осталась в полной тайне и не раскрывалась даже моему самому близкому другу.

Не успели мы насладиться свежестью и счастьем наших страстных клятв и пожеланий, как отец Лауры, понимая преимущества такого союза и находясь в близких отношениях с семьей, сделал предложение родителям Лисардо, моего друга, отдать ему руку своей дочери и скрепить этим браком семьи еще более крепкими узами. На этом пути не возникло никаких трудностей; предложение было принято, и никто не колебался меньше, чем мой юный друг Лисардо. Лаура и я были единственными, у кого имелись причины для сожаления; хотя, находясь в том положении, в каком находились, мы не могли высказать своих пожеланий. Мы скорее полагались на удачу, чем на риск обнародования нашей тайной переписки; но не без того, чтобы не испытать, как вскоре выяснится, пагубных последствий тайных разбирательств, со всеми этими сомнениями, страхами и муками неизвестности, которые сильнее всего ощущают те, кто по-настоящему любит. Я обожал Лауру, но не больше, чем любил своего друга. Его визиты становились все более и более частыми; само наше сходство увеличивало мой риск; часто мне казалось, что Лаура улыбается ему, и, несмотря на самые добродетельные решения, уколы ревности пронзали мое сердце. Обладая очаровательными манерами и часто бывая в ее присутствии, Лисардо воспользовался своими преимуществами; и вскоре я узнал, что приближается срок его предполагаемой женитьбы. Каковы были мои эмоции — ожесточенная борьба между любовью и долгом — когда я услышал это известие? — и это из уст моего соперника, но в то же время моего самого дорогого друга. Мое чувство чести, мои обязательства перед ним и его семьей не позволяли мне встать у него на пути; но все же я чувствовал, что не переживу эту первую и роковую страсть, зародившуюся в моей груди.

Мне ничего не оставалось, как умереть; однако мое добродетельное воспитание и мои принципы запрещали этот единственный выход. Я даже не мог покинуть это место; и такова была сила моих страданий, что в конце концов они проявились в глубокой и стойкой меланхолии, за которой вскоре последовала тяжелая и опасная болезнь. Для меня это было облегчением; мой друг Лисардо беспокоился и заботился обо мне; он почти не отходил от моей постели; все это только усугубляло мое недомогание, и через несколько недель врачи отчаялись в моей жизни. Горе моего друга было таково, что он больше не думал праздновать свою свадьбу в назначенный день; и, как ни странно, я убежден, что именно это решение с его стороны спасло меня от преждевременной смерти. И все же я долго оставался жертвой жестоких страданий, не последним из которых была необходимость скрывать их источник от Лисардо, о чем я сожалел с самого начала. Он тоже любил ее; мог ли я желать, чтобы все мои страдания достались ему? Кроме того, Лаура взяла с меня обещание не разглашать наши ранние брачные обеты ни одному живому существу, и от этого обещания она меня не освободила. Ее желания и чувства были мне дороже собственной жизни; я не должен был первым раскрывать наши тайные встречи. Ее молчание, казалось, говорило о том, что она любила Лисардо и, должно быть, забыла свои первые клятвы.

Пока я пребывал в таком напряжении, однажды вечером мой друг подошел к моей постели и, обращаясь ко мне более серьезным и ласковым тоном, чем обычно, сказал: «Друг мой Рикардо, ты знаешь, с каким удовольствием я ждал, что ты почтишь своим присутствием мое приближающееся бракосочетание. Но с тех пор, как ты продолжаешь оставаться прикованным к постели больного, я перестал с прежним восторгом думать о празднике любви, который не может радовать твои глаза. По правде говоря, я обеспокоен тем, что сам уважаемый и любимый объект, моя Лаура, больше не занимает мои мысли, как прежде, поскольку я больше занят разработкой планов, как лучше всего развеять глубокую печаль, овладевшую твоим разумом. Ради этого, поверь, я рискнул бы самым дорогим, что у меня есть».

Я поблагодарил его и добавил, что ничто не может доставить мне большего удовольствия, чем его общество, которое всегда ободряло и утешало меня.

— Тогда почему, — спросил он, — ты так глубоко вздыхаешь, когда говоришь это; если только нет чего-то сверх того, что может облегчить мое общество? Умоляю тебя, доверься мне, и, как верный друг, я приложу все усилия, чтобы, как уже сказал, доставить тебе желаемое облегчение.

— Ты действительно добр, — ответил я тогда, — но причина моих страданий, увы, непоправима; и поскольку ты не можешь, даже если бы и узнал, устранить ее, правильно ли с моей стороны рассказывать тебе об этом?

— Что за зло, — перебил он, — может требовать такой секретности? Несомненно, ты проявляешь слишком мало доверия к человеку, который так искренне тебе предан и который вполне может усомниться в твоей дружбе, если ты будешь упорно скрывать истину.

— Нет, — ответил я, — не сомневайся в искренности моего отношения; нет человека, от которого я с меньшей охотой скрыл бы все, что мне известно.

— Но ты вынуждаешь меня к этому, — в гневе воскликнул Лисардо, — и теперь ты должны либо согласиться раскрыть причину твоей продолжающейся депрессии, либо с этого момента наша близость будет прервана.

Не в силах больше противостоять подобным просьбам и угрозам, я пришел к решению довериться ему во всем; не столько для того, чтобы выполнить его просьбу, сколько для того, чтобы избавить свой разум от мучительной тайны, угнетавшей его. Я сделал это самым полным и неприкрытым образом, извиняясь за то, что не раскрыл свою печальную историю раньше, сославшись на соответствующее предписание Лауры.

Он слушал в полном молчании, пока я не затронул эту последнюю тему, когда он впервые прервал меня, сказав: «И все же я по-прежнему должен жаловаться на твое маловерие, поскольку даже любовь к женщине не проявила бы себя более истинной и преданной, чем моя дружба к тебе. Более того, я мог бы содействовать вашим желаниям, в то время как из-за вашего упорного молчания вы рисковали упустить все шансы и сделать меня жестоким орудием ваших страданий, не став при этом ни в малейшей степени виновным ни в своих глазах, ни в глазах всего мира. Однако отныне считай, что ты избавлен от причины своего горя, ибо ты получишь руку Лауры. С моей стороны было бы неразумно желать жениться на той, кто уже обручена, и я уверяю тебя, что без колебаний отдал бы ее в обмен на восстановление твоего здоровья. Поэтому не унывай и восстанавливайся как можно быстрее, чтобы мы могли приступить к осуществлению задуманного мною плана».

Было бы тщетно пытаться описать ту безмерную радость, которая охватила мое сердце, когда я услышал эти слова. Казалось, все мои страдания чудесным образом прекратились, и единственным болезненным ощущением было то, что я недостойно оценил великодушный и благородный характер друга, способного на истинное величие и самоотречение. Я не мог вымолвить ни слова благодарности; мои глаза были прикованы к земле, и я могу только вспомнить, что, пытаясь выразить свои чувства, я разразился потоком слез.

Он обнял меня, зная причину моего волнения, и затем сказал: «Все в порядке, Рикардо; у меня нет причин жаловаться, и ты не должен так думать, поскольку, судя по этой чрезвычайной деликатности чувств, ты действительно так думаешь. Даже в этом случае я прощаю тебя, если такое дополнительное доказательство моего уважения хоть немного успокоит тебя. В таком случае постарайся поправиться как можно скорее, поскольку я заинтересован в том, чтобы как можно скорее все уладить к твоему удовлетворению».

Услышав его слова, я осмелился упомянуть о множестве трудностей, которые, казалось, стояли на пути к тому, чтобы я воспользовался его великодушным намерением: «Ибо как, мой дорогой друг, мы можем убедить родителей Лауры перенести свою привязанность с тебя на того, с кем они почти незнакомы?» Его ответ был таков: «Ты уверен в чувствах Лауры, искренне ли она хочет стать твоей женой?»

Получив мои в том уверения, он продолжил.

— Поскольку это так, нам нечего бояться; и то, чего мы не можем добиться от родителей с помощью разума, мы должны постараться добиться с помощью искусства. Ты знаешь, насколько мы похожи друг на друга внешне, настолько, что порой даже обманываем наших самых близких друзей. Теперь у нас есть все шансы на успех в будущем.

Свадьбу предполагается отпраздновать в этом самом доме, и не раньше вечера, что соответствует моему плану, который заключается в следующем: ты согласишься оставаться в своей комнате, притворяясь прикованным к постели из-за болезни, до тех пор, пока не настанет назначенный час. Затем я приду и нанесу тебе визит, не замеченный остальными членами семьи, и там, сняв свой свадебный наряд, останусь на твоем месте; в то время как ты наденешь мой, и, одетый как жених, потребуешь руки твоей возлюбленной Лауры, которая, полюбив тебя первым, по праву займет место рядом с тобой. Поздний час и наше внешнее сходство в достаточной степени благоприятствуют ожидаемому счастливому исходу. Кроме того, чтобы избежать каких-либо последствий для твоей любимой Лауры, было бы предпочтительнее сообщить ей о наших намерениях. Когда родители впоследствии узнают правду, они смирятся с тем, что уже ничего не поделаешь. Однако сначала ты должен привести себя в порядок, иначе нас могут обнаружить; и пока ты не поправишься окончательно, я буду придумывать те или иные предлоги, чтобы отсрочить срок моей предполагаемой женитьбы.

Это безвредное средство вызвало у меня бурный восторг, и моя благодарность лучшему из друзей — одновременно моему врачу и благодетелю — не знала границ. Я, не теряя времени, изложил Лауре наш план, сообщив о каждой детали, и с радостью убедился, что она полностью разделяет его, выражая свою признательность в самых щедрых выражениях за этот беспримерный акт добродетельной любви и дружбы.

Это так повлияло на мое здоровье, что через несколько дней я почувствовал себя совершенно другим существом, и в моей внешности не осталось ни малейших следов болезни. На самом деле, я уже был готов к тому, чтобы сыграть роль Лисардо, который сразу же назначил день своей свадьбы. Когда наступило счастливое утро, я притворился, будто снова очень болен, и мой друг выразил желание перенести церемонию на другой день. Но, поскольку родители Лауры не согласились на это, его легко было склонить к молчаливому согласию, так что еще до наступления вечера невеста появилась в доме Федерико, отца моего друга, и Лисардо пришел сообщить мне долгожданную новость. Каковы были мои ощущения, когда он начал сбрасывать с себя свой свадебный наряд, чтобы обменяться им со мной! Я бы воспротивился, но было слишком поздно; это было делом одного мгновения, мой друг с веселым видом помогал мне и подбадривал. Затем он мягко заставил меня выйти из комнаты и занял мое место. Я присоединился к свадебной вечеринке в элегантных апартаментах этажом ниже. Там я с готовностью взял за руку мою Лауру, и мы дали клятвы верности перед святым человеком с одинаковой искренностью и восторгом в присутствии родственников и друзей невесты.

Чьи же поздравления я получил на следующий день первыми? Поздравления нашего благородного друга и благодетеля, в чью комнату я поспешил в тот момент, когда покинул свою собственную. Он обнял меня, и мы стали совещаться, как лучше всего по-дружески объяснить все это дело, и в конце концов решили немедленно отправиться к отцу моего друга, Федерико, на высокое достоинство и благоразумие которого у нас были все основания полагаться. Кроме того, он любил меня немногим меньше, чем собственного сына, и ему не составило бы труда примирить родителей и друзей Лауры с мыслью принять меня вместо Лисардо. Увидев нас, он выразил свое удивление, увидев меня, а не своего сына, одетого в платье жениха и преклонившего колени, чтобы получить его прощение и благословение. Затем мы подробно рассказали ему обо всем, что произошло. Однако тут его удивление сменилось вспышкой страсти, слишком явной, чтобы ее можно было скрыть. Мысль о том, что с ним предварительно не посоветовались, и о том, что его сын отказался от такой прекрасной невесты и такого богатого союза, который действительно во всех отношениях был столь желанным, без его разрешения, безусловно, оскорбляла его чувства. В то же время он знал о сильном влиянии друзей Лауры и о том, что они ни в коем случае не допустят даже видимости такого оскорбления. Однако в то время он скрывал свои опасения и, подавив первые вспышки негодования, просто заметил: «Ваша дружба, сын мой, несомненно, была очень крепкой; такой поступок свидетельствует, по крайней мере, о некоторой щедрости, если не о великодушии души. Ведь Лисардо, несомненно, имел в своем распоряжении руку и состояние Лауры, которыми добровольно пожертвовал ради своего друга. В том, что касается вас самих, это, возможно, и правильно, но в отношении родителей Лауры это будет расценено, как и все эти тайные замыслы, ни больше, ни меньше как неоправданное принуждение».

— Эти трудности, — ответил Лисардо, — как раз то, о чем мы хотели бы с тобой посоветоваться и, по возможности, устранить. Мы надеемся, что в надвигающемся шторме мы будем в безопасности, чтобы спокойно доставить маленькое судно нашей дружбы в желанную гавань. Никто так хорошо, как ты, не сможет отобразить в глазах родителей Лауры приятные и блестящие качества моего друга Рикардо. И потому, уважаемый отец, прошу тебя простить нас и оказать нам некоторую помощь в решении этой очень неприятной проблемы.

Отец моего друга, несколько смягченный, если не сказать польщенный, нашим скромным поведением, в конце концов согласился взять на себя задачу рассказать отцу Лауры и другим ее родственникам о странном затруднительном положении, в котором мы оказались. Он сделал это так осторожно и достойно восхищения, преувеличивая мои качества и демонстрируя преимущества этого союза, что и отец, и его друзья выразили свое удовлетворение и готовность принять меня как своего родственника. Затем превосходный Федерико написал моим родителям, которые, хотя поначалу и были удивлены и шокированы, как только узнали подробности, отправились в Болонью, захватив с собой огромное количество драгоценных украшений и других дорогих подарков, которые пришлись по вкусу их новым родственникам. Они пришли в восторг от необыкновенной красоты, грации и благоразумия моей Лауры, и, прожив в Болонье около месяца, мы попрощались с моим другом Лисардо и его замечательным отцом, чтобы вернуться в родные места.

Однако с тех пор, как мы покинули Болонью, в течение более чем двух лет я был крайне обеспокоен отсутствием вестей о Лисардо, несмотря на самые настойчивые и неоднократные расспросы. В ходе своих исследований я снова посетил Болонью, где единственная информация, которую я смог узнать, касалась смерти его отца и окончательного отъезда моего дорогого друга из этого города. Это удвоило мою тревогу, ибо, увы, что я мог теперь думать? Раскаялся ли мой друг в жертве, принесенной ради меня, был ли он более страстно привязан к Лауре, чем я мог предположить по его поведению; и был ли он неспособен преодолеть эту глубоко укоренившуюся привязанность? Размышляя над этими предположениями, я, не теряя времени, попытался проследить его маршрут, но безрезультатно. Не уставая от разочарований, я продолжал поиски, в ходе которых посетил все главные города, государства и морские порты Италии.

Приехав в Неаполь во второй раз и, наконец, задумавшись о возвращении домой, я увидел при входе на одну из главных площадей большое скопление людей, собравшихся, словно для того, чтобы стать свидетелями какого-то грандиозного публичного зрелища. Мне удалось пробраться сквозь толпу, и я увидел, что там идут приготовления к казни. Это было наказанием за убийство, и признаки смертной казни уже представились моим глазам — меч, песок, на который стекает кровь, и палач на своем посту. Через несколько мгновений преступника вывели, и он занял свое место на песке перед палачом; по обе стороны от него стояли священники и утешали его. Черты его лица были смертельно бледны, но в то же время благородны и неустрашимы. Я отвел глаза — странное чувство охватило меня, как будто какой-то сон внезапно всплыл в моей памяти; я снова поднял глаза и всмотрелся в его лицо. В этот момент наши взгляды случайно встретились: легкий румянец залил эти бледные, как у мертвеца, черты. Я вздрогнул, потому что узнал его, и издал громкий пронзительный крик, когда дрожь ужаса пробежала по моему телу; я почувствовал, что проваливаюсь сквозь землю. Когда я лежал, поддерживаемый на руках какими-то людьми, находившимися рядом со мной, то услышал, как мое имя произнес голос, который я давно не слышал, подтвердив мои худшие опасения. Это был голос моего друга Лисардо — преступника, стоявшего передо мной на эшафоте. Великий Боже! Да, это был Лисардо. Именно он позвал меня, тщетно пытаясь протянуть свои скованные руки, чтобы обнять меня. При виде этого зрелища мой ужас и удивление исчезли. Очнувшись от обморока, я почувствовал в себе силу великана и бросился вперед, восклицая:

— Убийца — я! Этот человек невиновен! Развяжите его и не добавляйте еще одно преступление к кровавому деянию.

Не успел я договорить эти слова, как уже был рядом с моим другом и держал его в объятиях. Затем протянул руки к сбирам, стоявшим вокруг; тюремщик мгновенно подошел и связал мне руки. Все это, казалось, произошло в одно мгновение; на окружающих людей это подействовало как удар электрического тока, и они дали выход своим чувствам в смешанном ропоте и аплодисментах; в то время как мы с моим другом стояли, не испытывая никаких чувств, кроме плохо скрываемого восторга от новой встречи.

Тут вперед вышел один из судей и, видя, что суматоха несколько улеглась, отдал приказ рассеять толпу; в то же время распорядившись, чтобы и Лисардо, и меня препроводили в государственную тюрьму.

Все, о чем мы просили, — это чтобы нам разрешили оставаться в том же месте заключения до дальнейшего расследования этого дела; и это, после некоторых трудностей, было удовлетворено. Каковы были наши чувства, когда мы оказались наедине друг с другом? Первым движением Лисардо было броситься к моим ногам и поблагодарить меня за спасение его жизни.

— Но, увы, — продолжал он, — на какую жертву ты пошел, на какой ужасный риск! Обвинив себя в чудовищном преступлении, ты не просто спас мне жизнь — ты обвинил невиновного. Ах, почему бы не предоставить правосудию свершиться?

— Правосудию! — воскликнул я с удивлением. — Мне и в голову не пришло спрашивать… Это невозможно.

— То есть, — сказал Лисардо, — ты веришь, что я невиновен?

— Могу ли я верить в обратное? — ответил я, в то же время еще пристальнее вглядываясь в его лицо.

— В таком случае, — воскликнул он с искренним восторгом, — ты по-прежнему остаешься моим настоящим другом — мой Рикардо! Я действительно жертва несправедливости, — и сейчас расскажу тебе всю свою печальную, полную событий историю, как я опустился на самую последнюю ступень человеческого ничтожества и позора. Ах, Рикардо! Не прошло и двух месяцев после того, как ты уехал из Болоньи, когда умер мой дорогой отец. Хотя он пользовался большим авторитетом, его состояние никогда не было большим, а некоторые неудачные сделки настолько осложнили его дела, что при полном погашении его счетов осталась лишь небольшая сумма. Когда он ушел от нас, его слава и влияние умерли вместе с ним, и я остался во многом похож на бедную птицу из Эзопа, лишившуюся всех своих великолепных перьев.

Ты, естественно, предполагаешь, что друзья и родственники твоей Лауры теперь поздравляли ее с тем, что я не стал ее мужем. Так и случилось. Когда они увидели, что я в затруднении, вместо того чтобы помочь, они воспользовались возможностью отомстить мне за воображаемое пренебрежение и стали моими злейшими врагами. Короче говоря, вскоре я был вынужден покинуть свой родной город с жалкими остатками моего состояния — несколькими драгоценностями — всем, что оставили мне мои кредиторы, и попытать счастья в огромном мире, который лежал передо мной. Всего через четыре дня после того, как я покинул Болонью, ближе к вечеру, проходя мимо опушки густого леса, я, к несчастью, подвергся нападению разбойников, которые отняли все, что у меня было, оставив меня продолжать свой путь голодным и раздетым.

Оказавшись в безвыходном положении, я направился в маленькую деревушку, расположенную неподалеку, где люди из сострадания подарили мне жалкую одежду, в которой ты меня сейчас видишь. С тех пор я был вынужден, чтобы поддерживать свою жизнь, попрошайничать, перебираясь с места на место.

Часто мысль о нашей прежней дружбе приходила мне в голову с чувством тоски, которое я не могу выразить словами. До сих пор моя гордость заставляла меня противостоять судьбе; и прости меня, мой дорогой друг, но я решил перенести любые трудности, лишь бы не предстать в виде просителя перед тем, с кем я всегда был на равных и кто, более того, считал себя в долгу передо мной. Но теперь эта глупая гордость была отринута, и я решил добраться до места твоего проживания, несмотря на мои опасения, что бедность всегда считалась презренной и отвратительной, и что я не смогу избежать презрения и жалости моих бывших друзей. Но даже в этом последнем утешении, — увидеть тебя еще раз перед смертью, — мне, казалось, было отказано, потому что к горю и неслыханным страданиям добавилась болезнь, и несколько месяцев я пролежал в государственной больнице, балансируя между жизнью и смертью. Прошло почти два года с тех пор, как я покинул Болонью; я ничего не знал о твоем местопребывании, а если бы и знал, то не смог бы туда добраться. Как часто я мечтал о смерти и думал о разных способах избавиться от столь жалкого существования. Но чаша горечи жизни была еще не полна, мне пришлось испить ее до дна, и именно ты, мой Рикардо, протянул мне ее, хотя…

— Я? Невозможно — совершенно невозможно! Я искал тебя повсюду. Я испробовал все средства, чтобы найти тебя.

— Разве ты не был в своей загородной резиденции совсем недавно? — спросил Лисардо.

— Я был там, но почти сразу же отправился на поиски тебя.

— Верно, — согласился Лисардо, — но ты видел меня возле своей виллы; я попросил у тебя милостыню, и ты не соизволил остановиться и подать ее, а поехал дальше, указав на слугу, который следовал за тобой чтобы удовлетворить мои потребности, что он и сделал в соответствии с тем, чего, по-видимому, причиталось моему платью.

— Боже мой! Ты что, хочешь поиграть моими чувствами… моей честью… нет, это всего лишь шутка… Это невозможно.

— Нет! Это чистая правда, — сказал Лисардо. — Я встал у тебя на пути, просил милостыню и хотел назвать свое имя, но ты гневным взглядом, пронзившим мою душу, велел мне обратиться к твоему слуге и удалиться.

— О! Да простит меня Господь, если я это сделал. И все же я помню что-то в этом роде. Пути Господни неисповедимы! Неужели это ты был тем нищим?

— Да, — ответил Лисардо. — И когда, после всех моих страданий, я почувствовал, что мой единственный и лучший друг презирает меня, — не принимая во внимание, как сильно я, должно быть, изменился в этом странном обличье, удивительно, что я не умер от горя на месте. Я направился, сам не зная куда, и мне было все равно, куда; но через несколько дней я случайно добрался до того места, где меня нашли. Я не боялся, что судьба может уготовить мне что-то худшее, но я ошибся. Я нашел древнюю пещеру, которая, казалось, могла послужить мне убежищем от сурового времени года, и там нашел свое печальное пристанище. Я не заметил, как, войдя, наткнулся на труп мужчины, возле которого на следующее утро был найден спящим какими-то крестьянами, грубо разбудившими меня, указав при этом на труп убитого. Я смотрел на это ужасное зрелище, но был вынужден почувствовать, насколько ужаснее было мое собственное положение, которое научило меня завидовать даже таким людям. «Да, — воскликнул я, — ты обрел покой и никогда не почувствуешь тех мук, которые я испытываю сейчас. Молю небеса, чтобы я мог сейчас сменить свое место на твое. Я бы таким образом покончил с человеческими горестями».

Однако у меня было мало времени, чтобы предаваться сетованиям по поводу своей несчастной участи. Рядом были представители закона, которых я, вместо того чтобы избегать, встретил с радостным и безмятежным видом в надежде, что мои страдания продлятся недолго. Когда меня обвинили в убийстве, я счел бесполезным что-либо предпринимать в свою защиту, но, безропотно отдав себя в руки правосудия, попросил, чтобы меня перевели в ближайшую тюрьму и дали мне немного хлеба и воды до суда. Это было милостиво предоставлено мне, а остальное ты знаешь.

— Да, и считаю себя счастливым человеком, который прибыл вовремя, чтобы спасти твою дорогую и драгоценную жизнь и посвятить все свое существование твоему будущему благополучию.

— Ты уже с лихвой отплатил мне, — ответил мой Лисардо, — рискуя своей жизнью, но ты не должен больше упорствовать в этом. Это слишком большая жертва против той, которую принес я, подарив тебе ту, которая собиралась стать моей женой. Она полюбила тебя первым; у меня не было никаких прав, кроме тех, что дали мне случай и фортуна, и то, что ты пришел спасти меня, — это акт чистого бескорыстного великодушия, на которое я не имел права претендовать. Поэтому я освобождаю тебя, дорогой Рикардо, от всякой ответственности за мою судьбу; и когда начинаю серьезно размышлять, то, поверь, ты оказываешь мне неблагодарную услугу, желая продлить мои дни. Увы! Я прожил слишком долго. Я достаточно узнал о человеческой жизни, и само осознание ужасного зла и фатальных исходов, которым она когда-либо подвергалась, продолжало бы преследовать меня в условиях абсолютной безопасности и отравляло бы воспоминания о прошлом и страхи перед будущим тем, что осталось от моего существования. Поэтому вспомни свои необдуманные слова, и не обвиняй себя в грязном преступлении в тщетной надежде спасти меня. Поспеши, не теряя времени, рассказать всю правду доброму тюремному священнику, и он передаст твои показания властям, которые освободят тебя. Мои дни сочтены, мне недолго осталось жить.

— Никогда! Никогда! — воскликнул я. — Я предпочел бы умереть тысячью смертей!

— Помни о своей Лауре, — сказал Лисардо, — я одинокое и бесполезное существо, обуза и пятно на этой прекрасной земле.

— Ради тебя я пожертвовал бы и женой, и сыном — всем, что мне дороже всего на свете. Подари мне только свою прежнюю любовь и доверие, мой Лисардо.

На его глазах выступили слезы, но прежде чем он успел ответить, снаружи послышался шум, дверь нашей тюрьмы открылась, и посыльный внезапно объявил о поимке настоящих убийц, тех самых, которые ограбили Лисардо; при них были обнаружены одежда и драгоценности.

Эти радостные известия, которые сразу же подтвердили репутацию Лисардо и спасли меня из опасного положения, в котором я оказался, тем не менее сопровождались тем же несчастливым роком, казалось, преследовавшим моего друга по пятам и превращал каждое происшествие в источник несчастий, куда бы он ни направлялся. Однако это было последнее испытание, которое он был обречен вынести, — внезапное избавление оказалось слишком сильным для его измученного организма. Несколько мгновений он пристально смотрел мне в лицо, испустил глубокий вздох и упал бы, если бы я не подхватил его на руки.

— Я умираю, — воскликнул он слабым голосом. — О, прости меня, мой дорогой друг, и попроси Лауру простить меня!

— Простить! — воскликнул я. — О, не говори так, не говори о том, что покидаешь меня.

— Да, прости! Потому что я никогда не переставал любить Лауру, твою жену, — любить нежно, страстно, как тогда, когда увидел ее в первый и последний раз. Скажи, что я умер за свою ошибку, — за свое преступление против тебя и нее, но я потерял ее, и все остальное пошло прахом, — без Лауры я ничто.

Это были его последние слова.

Он скончался у меня на руках, и, хотя с тех пор я поддерживал жизнь ради той, кого он любил, самые дорогие радости жизни не имеют и половины того наслаждения, которое было бы столь сладостным, как надежда воссоединиться со святым духом моего друга в другом, лучшем мире.

ЗЕЛЕНЫЕ ГЛАЗА[3]

Я давно хотел написать об этом.

Теперь, когда мне представилась такая возможность, я пишу название крупными буквами в начале своей истории и даю волю моему перу.

Я верю, что когда-то видел эти зеленые глаза такими, какими описал их в этой легенде. Не могу сказать, было ли это во сне или нет. Боюсь, у меня не хватит сил описать их такими, какими они были — сверкающими, прозрачными, как капли дождя, остающимися на листьях деревьев после летнего ливня. Однако я полагаюсь на воображение моих читателей, которые заполнят пробелы в том, что я могу назвать лишь грубым наброском.

I

Олень ранен — в этом не могло быть сомнений. В зарослях на горе были видны следы его крови; перепрыгивая через низкие кусты, он волочил за собой конечности. Молодой сеньор выказал мастерство, которого иные никогда не достигают. За сорок лет, проведенных в горах, я ни разу не видел более сильного удара. Но, клянусь святым Сатурио, покровителем Сории, нельзя дать оленю пройти мимо этих зеленых дубов! Гоните собак! Трубите в рога изо всех сил и вонзайте шпоры в бока своих лошадей. Разве вы не видите, что зверь направляется к источнику? Если он доберется туда до того, как падет, нам никогда его не добыть.

Долины Монкайо отзываются эхом, звуки рогов, лай гончих, крики пажей, с новым рвением бросающихся в погоню, беспорядочный топот ног людей, лошадей и собак, когда все спешат вперед, повинуясь приказу Иньиго, главного охотника маркиза д'Альменара. Они направляются к указанному им месту, где, скорее всего, смогут отрезать оленю путь к отступлению.

Однако все было напрасно. Когда самая проворная из собак добежала до дубовой рощи, олень, тяжело дыша, с пеной у рта, уже стрелой пронесся мимо и скрылся в кустах, окаймлявших дорожку, ведущую к источнику.

— Стойте, стойте все! — закричал Иньиго. — На то воля небес, чтобы зверь убежал.

Охотники остановились, рога смолкли, собаки, сдерживаемые голосами егерей, неохотно вернулись назад.

В этот момент к группе охотников присоединился виновник торжества Фернандо де Аргенсола, старший сын Альменара.

— В чем дело? — сердито крикнул он охотнику, ярость отразилась в каждой черте его лица, а глазах метали молнии. — Что ты делаешь, глупец? Разве ты не видишь, что зверь ранен? Мне удалось его ранить, а ты уклоняешься от погони, позволяешь ему потеряться и уйти в лес умирать! Ты должен знать, что я пришел убивать оленей, а не кормить волков.

— Сеньор, — пробормотал Иньиго сквозь зубы, — продолжать погоню невозможно.

— Невозможно! Почему?

— Потому что эта тропинка, — ответил охотник, — ведет к источнику, в водах которого обитает злой дух. Тот, кто осмелится нарушить их течение, дорого заплатит за это. Зверь к этому времени уже доберется до берега, и вы не сможете прийти туда, не навлекая на свою голову какой-нибудь ужасной беды. Короли Монкайо — охотники, но короли, которые платят дань. Каждый зверь, который убегает к этому таинственному источнику, — потерян для охотника.

— Зверь потерян! Я предпочел бы потерять земли моего отца; я предпочел бы, чтобы сатана овладел мной и моими людьми, чем позволил бы этому оленю убежать от меня — первому, кто был ранен моим оружием в первый день моей охоты! Ты понимаешь это? Ты это понимаешь! Мы можем видеть его отсюда. Его конечности дрожат; он бежит медленно. Отпусти меня! Пусти! Убери свою руку с уздечки моего коня, или я сброшу тебя на землю! Кто знает, может быть, я сумею догнать его до того, как он доберется до источника? И если он доберется туда, дьявол побери воду и ее обитателей! Вперед, Релампаго! Вперед, мой конь! Если мы его догоним, я украшу твою уздечку бриллиантами.

Человек и лошадь унеслись как вихрь.

Иньиго смотрел ему вслед, пока он не скрылся в чаще. Затем огляделся. Все, как и он, оставались безмолвными, неподвижными и исполненными ужаса.

— Сеньоры, — сказал он наконец, — вы видели, что произошло. Я сдерживал его до тех пор, пока не оказался под копытами его лошади. Я выполнял свой долг. Против дьявола доблесть бесполезна. Охотник может далеко зайти со своим арбалетом, но только священник со своей святой водой может продвинуться дальше.

II

— Вы бледны; вы ходите молчаливый и печальный. Что с вами случилось? С того злосчастного дня, когда вы отправились к источнику в погоне за раненым оленем, можно подумать, какая-то злобная ведьма околдовала вас своими ядовитыми снадобьями. Вы больше не взбираетесь на гору, преследуемый мчащимися гончими, и ваш рог больше не будит эхо. Каждое утро, взяв свой арбалет, вы отправляетесь в путь один, погруженный в мысли, которые поглощают вас, уходите в чащу и остаетесь там до захода солнца. С наступлением темноты вы снова возвращаетесь в замок, бледный и усталый, и я тщетно ищу глазами дичь, которую, как я ожидаю, вы добыли. Почему вы проводите утомительные часы так далеко от тех, кто любит вас больше всего на свете?

Пока Иньиго говорил это, Фернандо, погруженный в свои мысли, машинально обтесывал своим горным кинжалом скамью черного дерева, на которой сидел.

После долгого молчания, нарушаемого только звуком ножа, скользящего по гладкой поверхности, молодой человек обратился к своему слуге, как будто не слышал ни слова из того, что тот говорил.

— Иньиго, ты старый человек, который знает все пещеры Монкайо, который всегда жил на его склонах, охотясь на диких зверей, который не раз в своих охотничьих вылазках поднимался на самую вершину, скажи мне, ты когда-нибудь случайно встречал девушку, живущую среди скал?

— Девушку! — удивленно воскликнул охотник, пристально глядя на своего хозяина.

— Да, — сказал молодой человек. — Со мной произошла странная вещь, очень странная. Я думал навсегда сохранить это в тайне, но у меня не получилось. Это жжет мне сердце и отражается на моем лице. Поэтому я расскажу тебе все. Ты можешь помочь мне разгадать тайну, связанную с той, которая, кажется, существует только для меня, потому что, похоже, никто другой ничего о ней не знает, никто другой ее не видел, никто другой не может дать мне никакой информации о ней.

Охотник, не разжимая губ, придвинулся вплотную к своему хозяину, ни на мгновение не сводя с него широко раскрытых глаз. Тот, взяв себя в руки, продолжал.

— С того самого дня, когда, несмотря на твои дурные предсказания, я последовал за оленем к источнику, и догнал его у воды, мной овладело желание уединиться.

Ты не знаешь этого места. Представь себе источник, расположенный в углублении скалы, воду, которая стекает, капля за каплей, на зеленые плавающие листья растений, растущих по краям бассейна. Падая, капли сияют, словно золотые шарики, и, когда они пролетают по воздуху, это сопровождается звуками восхитительной музыки. Они соединяются и струятся по траве, и, журча, издают звук, похожий на жужжание пчел, собирающихся опуститься на цветок. Они текут по песчаному руслу, образуя ручеек; они наталкиваются на препятствия на своем пути; их отбрасывает назад; они прыгают дальше; они как бы плывут, смеясь, пока не достигают озера. В это озеро они погружаются с неописуемым бормотанием, словами, именами, песнями. Я не знаю, что именно скрывается в журчании ручья, впадающего в озеро, я не слышу ничего, сидя, охваченный меланхолией, на скале, у подножия которой плещутся воды таинственного озера. Там она образует глубокое место, и поверхность ее остается нетронутой даже вечерним ветерком.

Все здесь исполнено благоговения. Одиночество с его тысячами неузнаваемых звуков царит повсюду, наполняя разум невыразимой меланхолией. Из теней серебристых листьев тополей, из впадин в скалах, из воды озера невидимые духи природы, кажется, говорят с тобой и узнают своего собрата в том, кто наделен бессмертным духом человека.

Когда ты видишь, как я рано поутру беру свой арбалет и отправляюсь к источнику, не думай, что я отправляюсь туда в поисках дичи. Нет. Я иду посидеть на берегу озера, посмотреть в его воды — для чего? Я не знаю. Это безумие. В тот день, когда я прибыл туда верхом на Релампаго, мне показалось, будто в глубине я увидел нечто странное, очень странное — глаза женщины.

Возможно, это был рассеянный луч солнца, проникший в воду; возможно, это был один из тех цветов, которые плавают посреди глубокой воды, в которой они рождаются, и чашечка которых похожа на изумруд. Я не могу сказать. Как бы то ни было, я, казалось, встретил устремленный на меня взгляд, взгляд, пробудивший в моем сердце абсурдное желание, которое не могло быть реализовано, желание встретиться с кем-то, у кого были бы такие же глаза, какие я видел.

Преисполненный этого желания, я изо дня в день отправлялся в одно и то же место.

Наконец, однажды вечером — я подумал, это, должно быть, сон, но нет, это было наяву, потому что я разговаривал с ней несколько раз, точно так же, как сейчас говорю с тобой, — однажды вечером я обнаружил, что она сидит на моем месте, одетая в платье, ниспадавшее до вод озера и плававшее на его поверхности, — девушка, невероятно красивая. Волосы у нее были золотистые, ресницы сверкали, как вспышки света, из-под них беспокойно выглядывали глаза, которые я уже видел. Да, глаза девушки и в самом деле были теми глазами, которые так долго оставались в моей памяти, глазами немыслимого цвета, глазами, которые были…

— Зеленые! — воскликнул Иньиго голосом, полным величайшего ужаса, и вскочил со своего места.

Фернандо, в свою очередь, был удивлен, услышав, как Иньиго произнес то, что было у него на уме. Со смешанным чувством тревоги и удовольствия он спросил:

— Ты ее знаешь?

— О нет! — воскликнул охотник. — Боже сохрани, чтобы я узнал ее! Но мой отец, когда запрещал мне ходить к источнику, много раз говорил, что у духа, привидения, дьявола или женщины, которые обитают в его водах, глаза такого цвета. Я умоляю вас, ради любви ко всему, что вам дороже всего на свете, никогда больше не ходите к источнику. Рано или поздно вы станете жертвой ее злобы и смертью искупите свою вину за то, что потревожили воды в источнике.

— Клянусь тем, что я люблю больше всего на свете, — пробормотал молодой человек с грустной улыбкой.

— Да, — продолжал старик, — клянусь вашими предками, вашими родителями, слезами той, кому небеса предначертали стать вашей женой, любовью вашего слуги, видевшего ваше рождение…

— Знаешь ли ты, что я люблю больше всего на свете? Знаешь ли ты, за что я отдал бы любовь отца, поцелуи той, что дала мне жизнь, и ласки всех женщин, живущих на земле? За один взгляд, за один-единственный взгляд этих глаз. Как же тогда я могу обещать не искать их?

Фернандо произнес эти слова таким тоном, что слезы, навернувшиеся на глаза Иньиго, беззвучно потекли по его щекам, и он воскликнул печальным голосом:

— Да свершится воля небес!

III

— Кто ты? Откуда родом? Где ты живешь? Каждый день я прихожу сюда, чтобы встретиться с тобой, и все же не вижу ни коня, на котором ты приехала сюда, ни слуг, которые могли бы принести тебя в твоих носилках. Откинь на время таинственное покрывало, которым ты окутана, словно ночной тенью. Я люблю тебя, и независимо от того, благородна ты или нет, я буду твоим, твоим навеки!

Солнце уже скрылось за вершиной горы, и тени огромными шагами продвигались по ее склонам. Легкий ветерок шелестел в листве тополей у источника, и туман, поднимаясь с поверхности воды, начал окутывать прибрежные скалы.

На одной из этих скал, которая, казалось, вот-вот рухнет в пучину вод, стоял дрожащий наследник Альменара, его отражение смотрело на него с поверхности воды, он стоял на коленях у ног своей таинственной возлюбленной, тщетно выпытывая у нее тайну ее рождения.

Она была прекрасна — прекрасна и бледна, как статуя из алебастра. Одна прядь ее волос упала на плечи и скользнула между складками вуали, словно луч солнца, пробивающийся сквозь облака; а из-под сверкающих ресниц смотрели ее глаза, похожие на изумруды, оправленные в золотую оправу.

Когда молодой человек умолк, она открыла рот, словно собираясь произнести какие-то слова, но раздался только вздох, слабый, жалобный, похожий на шорох мелкой ряби, подхваченный дуновением ветра и затихший в камышах.

— Ты не отвечаешь, — сказал Фернандо, видя, что его надежды тщетны. — Ты хочешь, чтобы я поверил тому, что слышал о тебе? О, нет! Я хочу знать, любишь ли ты меня. Я хочу знать, могу ли я полюбить тебя, женщина ты или дух…

— А если бы это было так?

Молодой человек на мгновение заколебался. Холодный пот выступил у него на лбу.

Его глаза расширились и с еще большей силой впились в глаза девушки. Очарованный фосфоресцирующим блеском глаз, встретившихся с его глазами, он воскликнул в порыве своей любви:

— Если бы ты была такой, я бы любил тебя — я бы любил тебя так сильно, как люблю в этот момент. Моя судьба — любить тебя даже за пределами этой жизни, если есть жизнь за ее пределами.

— Фернандо, — сказала девушка голосом, похожим на музыку, — я люблю тебя еще больше, чем ты любишь меня, и доказательством тому является то, что я, чистый дух, снизошла до любви к смертному существу! Я не такая женщина, как те, что живут на земле, но я подхожу для тебя, настолько превосходящего всех остальных мужчин. Я живу в глубинах этого озера, — неуловимая, бестелесная, прозрачная, как его воды. Я разговариваю с их журчанием и живу в их волнах.

— Я не наказываю того, кто осмеливается тревожить источник, в котором я живу. Вместо этого моя любовь вознаграждает его за то, что он, — смертный, недоступный вульгарным суевериям, — способен понять мою странную, таинственную нежность.

Пока она так говорила, молодой человек, поглощенный созерцанием ее завораживающей красоты и словно влекомый какой-то неведомой силой, все больше и больше приближался к краю скалы.

Дух с зелеными глазами продолжал.

— Видишь ли ты прозрачные глубины озера, растения с большими зелеными листьями, которые колышутся в воде? В этой обители тебя ждет такое счастье, о каком ты никогда не мечтал в своем самом безумном экстазе; такое, чего никто другой не сможет тебе предложить. Приди! Туманы с озера печально плывут вокруг нас, окутывая нас, словно шатром из льна; рябь зовет нас своими непонятными голосами, ветер поет среди деревьев гимн любви; — приди, приди!

Ночь отбрасывала вокруг свои тени, луна отражалась в поверхности озера, легкий ветерок развевал туман, а блестящие зеленые глаза сверкали в тени, как обманчивые огни, парящие над болотистой водой.

«Приди! Приди!» — эти слова прозвучали в ушах Фернандо как заклинание. «Приди!» — и таинственная фигура позвала его к краю пропасти, над которой, казалось, повисла в воздухе; казалось, она предлагала ему поцелуй — поцелуй! Фернандо сделал шаг к ней, другой; он почувствовал, как ее нежные руки обвились вокруг его шеи, а на губах — холодное прикосновение — снежный поцелуй; он заколебался, шагнул вперед и с глухим печальным звуком упал в воду озера.

Вода взметнулась сверкающими каплями, а затем сомкнулась над ним, и ее серебряные круги все расширялись и расширялись, пока не растаяли на берегу.

УЖАСНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ[4]

I

То, о чем я собираюсь вам рассказать, не вымысел и ни в коем случае не байка. Это всего лишь рассказ о приключении, о котором до сих пор никто не знал.

В марте 1828 года я путешествовал по Кордове со своим братом из-за нервного расстройства, от приступов которого я мог найти облегчение только в смене обстановки. Врачи рекомендовали мне, — для предотвращения повторения моей болезни, — принимать морские ванны либо в Малаге, либо в Кадисе. Таким образом, к середине июня мы начали готовиться к отъезду. Мой брат, его жена и я составили небольшую компанию. Мы путешествовали в экипаже, с мулом, тащившим наш багаж, для которого не нашлось места в повозке. Наш маршрут был не самым коротким, но мы выбрали его, из-за моей невестки, которая никогда не была ни в Севилье, ни в Кадисе, и которой страстно хотелось увидеть море, театры, собрания и всю ту разнообразную искусственность, так утомляющую жителя большого города, но в которой есть так много достопримечательностей для тех, кто живет в малонаселенных районах.

Мой брат женился на дочери аквиларского землевладельца, разбогатевшего на оливковых плантациях и прекрасных фермах по соседству.

Конча была довольно заурядной девушкой, с ограниченными взглядами и скромными вкусами. Она мало что видела и была очень молода. Ее кожа отличалась необычайной белизной, а глаза и волосы имели великолепный черный цвет. Изящно очерченный орлиный нос придавал ее лицу определенную утонченность. Рот был немного великоват, но это компенсировалось жемчужными зубами. Ее фигура была гармоничной и хорошо развитой, но не крупной, а манеры и осанка — очень приятными. Женщины находили ее слишком бледной, а мужчины — очень хорошенькой. Мой брат женился на ней по любви, и она искренне отвечала ему взаимностью. Короче говоря, это был счастливый брак. Проведя восемь месяцев в Кордове и четыре в Агиларе со своими родителями, Конча чувствовала себя вполне счастливой. Пока мой брат находился в отъезде по своим делам, она занималась домашним хозяйством. Так проходила их жизнь, если и без каких-либо безумных радостей, то уж точно без усталости и боли.

Мы выехали из Кордовы в десять часов утра. Солнце было ярким, небо ясным, но жара стояла невыносимая. Проехав через всю страну, мы с наступлением темноты прибыли в деревню, где должны были встретиться с Антонией, нашей новой спутницей. Антония была полной противоположностью Кончи. У нее были голубые глаза и пухлое лицо, временами становившееся пунцовым. Она была веселой собеседницей, женщиной, единственным желанием которой было выйти замуж, но которой никогда не везло настолько, чтобы встретить мужчину, который стал бы добиваться бы ее руки. Я сидел между двумя девушками в карете, старые рессоры издавали ужасный скрип. Мы были вполне счастливы, но дневная жара одурманила нас, и когда мы прибыли в Карпио, где должны были заночевать, я с чувством неизъяснимого удовольствия избавился от монотонного движения экипажа и утомительного позвякивания колокольчиков на наших мулах.

Гостиница, в которой мы остановились, имела не слишком приятный вид. Большой двор этого убогого здания был полон людей самой разнообразной внешности.

Вышел хозяин гостиницы. Это был толстый парень неприятного вида, как и все владельцы гостиниц со времен Сервантеса до наших дней. Сначала он принял нас без особого удовольствия, но, когда увидел, что мы привезли с собой провизию и что у нас вид состоятельных людей, то перестал хмуриться и передал нас на попечение своей племянницы, хорошенькой девушки, которая казалась совершенно неуместной среди такого убогого окружения. Хозяин отвернулся и, усевшись на скамью у двери, снова взял свои засаленные карты и возобновил игру. Девушки поселились в своей маленькой комнатке, а потом мы все отправились осматривать мавританский форт, возвышающийся над городом, пока нам в гостинице готовили поесть.

Через полчаса мы вернулись. Игра закончилась, в холле было полно народу, а в углу сидела за вязанием чулок хорошенькая племянница или служанка, чье присутствие в таком месте так удивило нас. Войдя, мы поприветствовали собравшихся и заняли свое место в центре холла. Это был небольшой отряд солдат княжеского полка, посланный в погоню за какими-то разбойниками; командовал этим отрядом сержант с пышными усами и резким выражением лица; три погонщика мулов из Ламанчи, по-видимому, бывших в дружеских отношениях с хозяином гостиницы, их соотечественником; деревенский кузнец; и человек, чей вид и одежда заставляли задаться вопросом, фермер он или контрабандист. На нем было горное сомбреро с широкой бархатной лентой, украшенной четырьмя пеньковыми пучками, черный расшитый камзол, жилет из черного сукна с шелковой бахромой и кисточками, синие бриджи с серебряными пуговицами, сапоги со шпорами и красный пояс, с заткнутым за него кинжалом, с рукоятью из слоновой кости, инкрустированной кораллом. На вид ему было около тридцати четырех лет. Фигура у него была приятная и пропорциональная, лицо загорело на солнце, а беспокойный взгляд вызывающе скользил по окружающим. Не знаю, как так получилось, но мой интерес к этому человеку не заставил себя долго ждать. Несмотря на свой невысокий рост, он казался таким непринужденным и полным достоинства, что я не мог не уделить ему много внимания. Когда наши взгляды встретились, его глаза были полны такой насмешки и властности, что совершенно сбили меня с толку.

— Как дела, старина Антонио? — спросил один из погонщиков мулов у кузнеца.

— Очень плохо, мастер Крузес. Нам нужен фураж, и наши животные почти умирают от голода. Я сам хотел бы съездить в Кордову и продать несколько овец, которые у меня есть, но из-за разбойников, перекрывших все дороги, лучше оставаться дома.

— В этих краях водятся разбойники? — спросил мой брат с беспечным видом.

— Нет, сеньор, — ответил сержант. — Это всего лишь группа из восьми человек, которые в последнее время совершили несколько ограблений. Они приходят и уходят, как Педро в своей гостинице, и я ничего не могу с ними поделать, пока у меня всего четверо солдат, которых вы видите. Я не хочу подвергать людей опасности быть убитыми негодяями, которые то объединяются, то разбегаются. Чтобы наверняка поймать их, нам нужны всадники, а не такие неотесанные парни, как эти. Они прекрасно знают всю местность вокруг. Однако сюда прибудет капитан с двадцатью солдатами, и тогда мы сможем что-нибудь предпринять.

— Неужели капитан? — спросил щеголь с красным поясом.

— Конечно, капитан, — ответил сержант. — Храбрый человек, до кончиков пальцев. Он уже три года выслеживает разбойников. Его зовут дон Роке Комарес, и он уже сталкивался с Хосе Марией.

— Хосе Марией! — в один голос воскликнули погонщики мулов и солдаты.

— Да, сеньор, Хосе Марией. Некоторое время назад он встретил его в двух лье от Эсихи и расправился бы с ним кинжалом, если бы разбойник не выстрелил в него из пистолета, не ранил в руку и не повалил на землю. В то время он служил лейтенантом в первой роте первого полка, а затем был назначен капитаном второй роты.

— И когда же он прибудет? — спросил франт, который с большим вниманием отнесся к словам сержанта.

— Мне приказано ждать его здесь четыре дня, но я не думаю, что он так задержится.

Франт невольно вздрогнул и огляделся по сторонам, проверяя, не заметил ли это кто-нибудь. Наши взгляды встретились. Он прислонился к спинке стула и принялся теребить пеньковые пряди на своей шляпе.

— Тем лучше! — произнес он с величайшим хладнокровием. — Тем скорее мы избавимся от этого разбойника. Человек, у которого есть немного и который хочет заниматься своим делом, должен быть защищен. Прошу прощения, кабальеро, — сказал он, обращаясь к моему брату, — не могли бы вы сказать мне, который час?

— Почти восемь часов, — ответил мой брат, взглянув на великолепные часы, когда-то принадлежавшие моему отцу и которые он получил от кузена, старого аудитора из Мексики.

— Восемь часов! Как быстро летит время!

Поднявшись, он собрался уходить. В этот момент мы услышали топот копыт, и почти сразу же появился капитан дон Роке Комарес во главе своей роты.

— Добрый вечер, кабальеро, — сказал вошедший, передавая свою лошадь слуге, пока солдаты отводили своих животных в конюшни. — Сегодня было чертовски жарко, а я торопился добраться сюда. Какие новости, сержант Перес? Где разбойники?

— Вчера Хосе Мария покинул Эсиху, чтобы присоединиться к своим товарищам. Где он сейчас, одному Богу известно.

— Спасибо! — в ярости воскликнул капитан. — Вы только подумайте об этом, сеньоры! Люди, которых мы преследуем, находят убежище в городах, а люди их круга прячут их так, что коррехидоры и алькальды никогда их не видят. Эти люди говорят, что мы, солдаты, ни на что не годны и проводим все свое время в гостиницах! Карамба! Голова Хосе Марии стоила бы немало. Именно благодаря ему я получил свою первую форму командира.

— Сеньор капитан, — сказал щеголь с насмешливой улыбкой, — вам следовало бы хорошенько оглядеться по сторонам, если вы хотите его поймать. Говорят, он хитрый малый и не лишен отваги. Сержант рассказал нам историю о схватке, в которой вы приняли участие, и еще кучу всего.

— Мы осмотримся, — ответил капитан, впервые обратив внимание на веселого незнакомца, который, прислонившись к столбу под фонарем, освещавшим двор, курил сигарету и, по-видимому, не проявлял особого интереса к разговору. Свет от фонаря падал вокруг него, не освещая его самого — падающие сверху лучи подчеркивали и искажали черты его лица, скрытые тенью от шляпы.

На мгновение можно было подумать, что капитан узнал незнакомца. В его взгляде, казалось, отразился страх, но вскоре он взял себя в руки и произнес бодрым тоном:

— Что вы здесь делаете? — Затем, повернувшись к хозяину, спросил: — Кто этот человек?

— Путешественник, капитан, — ответил мужчина ровным голосом, подходя ближе и прикладывая руку к шляпе. — Путешественник, который знает дороги и который ждет отъезда вашей компании, чтобы воспользоваться ее защитой на пути в Кордову, куда я очень хочу попасть.

— Кажется, я вас знаю, — сказал дон Роке. — Уверен, что где-то вас видел, и ваша внешность вызывает подозрение.

— Мы определенно встречались раньше. Вы не обманываетесь на этот счет. Два года назад мы встретились в Майрене, где вы выиграли у меня Бог знает сколько. Я выражаю вам свое почтение. Вот мой паспорт. Я думаю, что этой почтенной компании незачем стыдиться моего общества.

Приятное воспоминание о выигрыше рассеяло подозрительное выражение на лице отважного капитана, и, небрежно взглянув на паспорт, в котором значилось имя Хуана Серрано, торговца зерном, он вернул его, извинившись за беспокойство, и погладил свои пышные усы.

Конча пришла сообщить нам, что ужин готов, и, поскольку мы хотели отправиться в путь в два часа ночи, чтобы избежать дневной жары, мы попрощались с компанией и отправились в свою комнату. Проходя мимо двери конюшенного двора, мы увидели мастера Хуана Серрано, беседовавшего наедине с хорошенькой служанкой в тени уединенного уголка.

— Дорожный флирт, — сказал я себе и, плотно поужинав, отправился в постель, где вскоре крепко заснул.

В половине второго нас позвали, когда наш слуга готовил шоколад. На улице светила полная луна. Погонщики мулов еще спали, но торговец зерном был на ногах и с помощью хозяина запрягал своего скакуна, гнедого пони среднего роста, но замечательных пропорций. Его сбруя была хорошей, но не бросалась в глаза. Сбоку у седла висел прекрасный карабин, отделанный серебром.

Я отдал ему честь, и, когда он узнал меня, мы разговорились.

— Вы выпьете с нами немного шоколада? — предложил я. Незнакомец вежливо отказался, но мой брат, который в этот момент случайно присоединился к нам, повторил приглашение и, в конце концов, тот согласился. Мой брат был странным человеком. Серрано заинтересовал его, но во время завтрака торговец зерном, очевидно, изо всех сил старался скрыть, насколько противоположны их вкусы.

— Правда ли, что между этим местом и Эсихой водятся разбойники? — с тревогой спросила моя невестка.

— Нет, сеньора, — ответил торговец зерном, — но дороги не так уж безопасны, и будет разумнее всего ехать до рассвета без колокольчиков на мулах.

— Ба! — воскликнул мой брат. — Хосе Мария сейчас где-то в другом месте. Прошло много времени с тех пор, как он появлялся на дороге в Севилью.

— И все же, — настаивал Серрано, — всегда полезно быть настороже. Если бы мог, я бы поехал с вами, но я должен уехать немедленно. Однако я уверен, мы еще встретимся.

Торговец зерном удалился, грациозно поклонившись дамам и пожав мне руку. Я угостил его сигарой, и мы расстались добрыми друзьями. Кучер убрал чемоданы и небольшие свертки, которые дамы всегда берут с собой в дорогу. Мы сели в экипаж и при ярком свете луны продолжили наше путешествие в Эсиху. Мы говорили о постояльцах гостиницы и особенно о Серрано, чьи энергичные и решительные черты лица вызвали у нас немалый интерес. Моя невестка была немало встревожена таинственным советом, который он дал нам и который она не могла забыть; мой брат считал его веселым парнем, а Антония — красивым. Так мы болтали, ожидая рассвета. Конча была напугана. Ей показалось, что вдали, среди олив, она увидела тени.

— Это оливковые деревья колышутся от ветра, — сказал ее муж.

Внезапно моя невестка вскрикнула от ужаса.

— Ах! Боже мой! Это они! — И она, дрожа, отпрянула назад. Она была права.

— Стой! — раздался чей-то голос.

Кучер остановил мулов. Я высунул голову в дверцу кареты и при свете луны с ужасом увидел, что карета окружена бандой конных разбойников.

II

Несколько минут мы пребывали в мучительной неуверенности. Все это казалось нам сном. Кучер сидел неподвижно, форейтор остановил мулов; мы, остальные, застыли, съежившись, в карете, и ничто не могло вывести нас из оцепенения, казалось, парализовавшего нас. Мы услышали несколько неразборчивых слов, обращенных к кучеру; он снова начал понукать своих животных, и, съехав с большой дороги, карета въехала в густую оливковую рощу, окаймленную канавами, в одну из которых мы чуть не свалились. Никто из нас не раскрыл рта. Конча держала меня за руку и время от времени судорожно сжимала ее; Антония вздохнула; мой брат беспокойно огляделся по сторонам.

Около получаса мы ехали по незнакомой дороге. Бледный свет луны, пробивавшийся сквозь первые лучи восходящего солнца, высветил банду разбойников, ехавших по обе стороны от кареты, сопровождая ее. Не в силах предвидеть, какой будет наша судьба, не имея оружия, которым могли бы защитить себя, мы с братом, дрожа, огляделись по сторонам, преисполненные величайших опасений, если не за себя, то, по крайней мере, за наших несчастных товарищей.

— Стойте! — раздался резкий голос.

Мулы остановились, погонщик спрыгнул на землю, и через несколько секунд в дверях показалась голова свирепого разбойника. Шляпа скрывала его глаза, длинная борода была растрепана, а бесстрастное выражение его лица отнюдь не вселяло в нас уверенности.

— Выходите по очереди, — сказал он, нахмурив густые брови.

Я вышел первым. В одно мгновение разбойники связали меня веревками и привязали к оливковому дереву рядом с нашим несчастным возницей, который, несомненно, привык ко всякого рода происшествиям и, казалось, был совершенно равнодушен к случившемуся. Что касается форейтора, то он очень дружелюбно разговаривал с кем-то из бандитов — верное доказательство того, что он находился среди старых знакомых.

Служанка вышла из кареты, и толпа приветствовала ее множеством шуток; несчастная девушка расплакалась, и веселье негодяев удвоилось.

В глазах моего брата вспыхнул огонь, и даже губы его побелели, когда, выглянув из кареты, он увидел зловещий признак того, что с его женой могут поступить так же.

— Выходите, кабальеро! — грубо крикнул грабитель жалкой наружности.

Мой брат вышел из кареты. Было очевидно, что он готов оказать сопротивление и броситься на разбойников.

— Ба! Ты что-то задумал, кабальеро? — крикнул разбойник и, размахнувшись карабином, нанес моему брату такой удар, что тот свалился на землю. Остальные скрутили ему руки и привязали к другому дереву.

Я почувствовал ужасную боль в сердце. Вид моего брата, такого же беззащитного, как и я, с опущенной головой; вид этой жалкой шайки, столпившейся у дверцы кареты, чтобы посмотреть, как моя невестка выходит из нее; смутное предчувствие какой-то ужасной катастрофы — все это заставило меня задрожать одновременно от страха и ярости. Я бы отдал остаток своей жизни, чтобы оказаться на свободе, с кинжалом в руке. Тщетно я пытался разорвать путы, удерживавшие меня. Казалось, чем больше я старался высвободиться, тем крепче они становились.

Конча упала замертво, но, увидев своего мужа, издала несколько жалобных криков.

— Замолчи, — сказал разбойник, взяв ее за руку и подтолкнув к канаве, где она, обхватив голову руками, принялась рыдать. Антония, бледная как смерть, скользнула к сестре. Обе женщины были подавлены горем, и даже грабители, казалось, сжалились над ними. Главарь банды приказал своим людям обыскать карету.

— Давайте не будем торопиться, — сказал он, отворачиваясь и, казалось, совершенно не интересуясь нашим присутствием.

— Сеньор Люк, — сказал один из мужчин, становясь перед ним, — не лучше ли одному из нас пойти поискать капитана?

— Разве Хосе Мария вернулся? Я, со своей стороны, полагаю, он отправился искать какой-нибудь другой способ зарабатывать на жизнь. Посмотрите, сколько дней его нет. Вы что, недовольны мной, глупцы?

— Нет, хозяин, — воскликнул молодой разбойник. — Вы даете нам больше вина, чем капитан, и мы живем очень хорошо. Вы — наш лейтенант, и мы должны повиноваться вам безропотно.

Было очевидно, что ответ молодого человека пришелся не по вкусу его товарищам, промолчавшим, когда Люк задал свой вопрос.

Чемоданы, вытащенные из кареты, были разбросаны повсюду. Халаты, платья, весь наш багаж был разграблен, и каждый из разбойников хватал то, что ему больше всего нравилось. В одной из корзин лежало несколько бутылок монтильского вина, которые моя невестка везла в подарок одной из своих подруг в Кадисе. Один из мужчин обнаружил их, и разбойники, отыскав остатки ветчины, немного хлеба и фруктов, которые мы захватили с собой, соорудили себе завтрак. Бутылки опустошались одна за другой, и Люк уговаривал остальных продолжать пить. Не было ничего противного в том, чтобы последовать его предложению, и в конце концов они начали произносить тосты. Губы моего брата, непроизвольно подрагивающие, были единственным признаком того, что он жив.

Пока все это происходило вокруг меня, ко мне вернулось спокойствие, и я начал размышлять. Мне казалось невероятным, что окружавшая нас группа принадлежала Хосе Марии; его банда всегда славилась духом аристократизма и строгой дисциплиной, которую демонстрировали ее участники. Присмотревшись повнимательнее к лицам несчастных, я узнал в них откровенные, дерзкие лица разбойников, искаженные пьянством. Однако вороватые глаза и злобный взгляд Люка заставили меня содрогнуться. Я не мог понять, как злодеи могли быть так спокойны в своих действиях, зная, что местность вокруг обыскивалась солдатами княжеского полка.

Новые тосты, прозвучавшие вслед за первыми, отвлекли меня от моих мыслей. Разбойники развеселились. Внезапно я услышал свист, и на сцене появился новый человек, при виде которого все замолчали и смутились.

— Капитан, капитан! — наконец радостно закричали разбойники. — Хосе Мария.

И они с нежностью окружили его.

Я сразу вспомнил это лицо. Это был торговец кукурузой, которого мы встретили в Карпио. Хуан Серрано и Хосе Мария были одним и тем же человеком.

В этот момент он больше походил на разъяренного генерала, чем на предводителя разбойников. Он опрокинул ногами бутылки и втоптал в землю разбросанную добычу. Оглядевшись, он увидел наше жалкое положение, и выражение печали промелькнуло на его лице, когда его взгляд упал на Кончу. Он повернулся к Люку, который мужественно выдержал его свирепый взгляд.

— Разве я говорил тебе так себя вести? — воскликнул Хосе Мария, дрожа от ярости. — Хосе Мария не оскорбляет женщин и не обращается плохо с мужчинами. Если мы вынуждены зарабатывать себе на жизнь на дорогах, то не для того, чтобы творить зло. Я знаю тебя, я знаю тебя очень давно, Курро. Я знаю, что в этот момент у тебя в кармане лежит обещание о помиловании. Ты напоил этих людей, чтобы подтолкнуть их к совершению преступления и тем самым привести их на виселицу. Ты забыл, что тебе придется иметь дело со мной.

Он подал знак, и Люк в одно мгновение оказался в окружении своих товарищей. Он хотел воспользоваться своим пистолетом, но Хосе Мария выхватил его у него из-за пояса и своим кинжалом, с невероятной быстротой, трижды нанес удар в сердце предателя. Люк упал, бормоча проклятия, и после этой сцены смерти воцарилась глубочайшая тишина.

— Глупцы, — сказал капитан, медленно вытирая с груди несколько капель крови, упавших с его кинжала, — неужели вы так себя ведете, пока меня нет? Я подумываю о том, чтобы оставить вас солдатам, которые идут по вашему следу.

И в самом деле, издалека был слышен топот кавалерийского отряда.

— Итак, — крикнул он, — пусть каждый отдаст все, что взял. Тот, кто утаит хотя бы кусочек ленты, будет иметь дело со мной. Наведите порядок.

Безропотно, не выказывая ни малейшего неудовольствия, те самые люди, которые совсем недавно, казалось, были готовы убить нас, поспешили снова погрузить багаж в карету. Все было расставлено по местам, правда, немного перемешано, поскольку разбойники пришли в возбуждение от страха перед солдатами, приближения которых ожидали с минуты на минуту.

— Освободите этих джентльменов! — крикнул Хосе Мария.

В одно мгновение мы были свободны. Капитан подошел к нам.

— Уже поздно. Время летит быстро, — сказал он. — Можете ехать дальше. Я прошу тысячу извинений за поведение этих глупцов. Они хорошие люди, но этот негодяй ввел их в заблуждение, — и он указал на тело Люка.

Радостный крик сорвался с губ разбойников, когда Хосе Мария приказал:

— По коням! Сверните на проселочную дорогу и ждите меня на ферме Деза.

И вовремя. С каждой минутой стук копыт становился все отчетливее. Однако разбойники не хотели оставлять своего предводителя одного.

— Уходите сейчас же, — сказал он им еще раз. — Пусть никто не следует за мной. Здесь я в безопасности.

Он описал им дорогу, по которой они должны были двигаться. В мгновение ока все скрылись в глубине оливковой рощи.

Тепло поприветствовав Хосе Марию, мы призвали его спасаться.

— Успокойтесь, — сказал он, улыбаясь.

Вскочив на коня, он проводил нас до места, тысячью различных способов стараясь стереть из нашей памяти воспоминания о том, что нам пришлось пережить.

Через несколько мгновений нас встретил храбрый капитан Комарес.

Когда он ехал по дороге, ему встретился фермер, который, что видел, как наша карета исчезла в оливковом лесу очень подозрительным образом.

Мы рассказали капитану, что на нас напали разбойники, но что торговец зерном самым доблестным образом спас нас, убив одного из самых грозных членов банды и обратив остальных в бегство. Дон Роке схватил за руку нашего спасителя и приказал своим солдатам унести тело Люка, чтобы выставить его на всеобщее обозрение.

— Куда они направились? — с тревогой спросил Комарес.

— Туда, — сказал Хосе Мария, рисуя в направлении, противоположном правильному.

— Продолжим погоню, — крикнул дон Роке своим солдатам.

Мы пожелали им удачи, и, вонзив шпоры в бока своих лошадей, они ускакали.

— Вам больше нечего бояться, — сказал нам Хосе Мария. — Дай Бог, чтобы вы забыли о том, что пережили сегодня.

Он отказался от всех предложений наших услуг.

— Когда-нибудь мы встретимся при более благоприятных обстоятельствах, — сказал он, протягивая нам руку, которую мы сердечно пожали.

Он пришпорил коня и углубился в лес.

Мы благополучно прибыли в Эсиху. Там жена моего брата несколько дней болела из-за пережитого испуга. После этого мы отправились в Кадис. Но даже в самые веселые минуты Конча дрожала как осиновый лист при упоминании о разбойниках, и Антония, в свою очередь, тоже слегка вздрагивала, но невольно вздыхала, вспоминая благородный вид и поведение Хосе Марии.

СТРАСТОЦВЕТ[5]

Однажды летним вечером в саду Толедо молодая девушка, добрая и красивая, рассказала мне следующую удивительную историю.

Объяснив мне своеобразное строение цветка, давшего название этой легенде, она поцеловала лепестки и пестики цветка, один за другим, раздвигая их.

Если бы у меня был талант рассказать вам историю несчастной Сары так, как она была рассказана мне, с той же нежностью в голосе и такой же милой искренностью, вы были бы тронуты этой историей не меньше, чем я сам.

Однако это невозможно, но я расскажу вам ту часть истории, которую помню сейчас.

I

В одном из самых темных и извилистых переулков имперского города, примыкая и, так сказать, прячась, между высокой мавританской башней древней приходской церкви и покрытыми пятнами времени стенами дворянского особняка с гербами, стоял дом, полуразрушенный, мрачный и жалкий на вид, как и его обитатель — еврей Даниэль Леви.

Еврей был злопамятен и мстителен, но еще более коварен и лицемерен.

Согласно распространенному мнению, он обладал огромным богатством, но можно было увидеть, как он целыми днями сидит в темном проеме своего дома, чиня металлические цепочки от старых ремней или сбруи, которые составляли важную часть торговли бродяг Сокодовера, лоточников и бедных конюхов.

Несмотря на свою ненависть к христианам, он никогда не проходил мимо высокопоставленного чина собора, демонстративно не приподняв засаленную шапочку, прикрывавшую его лысую желтую голову. Он никогда не принимал покупателя в своей лавке, что было для него обычным делом, не сгибаясь почти вдвое, расточая в то же время смиренные приветствия, сопровождаемые заискивающими улыбками.

Улыбка Даниэля вошла в поговорку во всем Толедо, а его кротость не знала границ, несмотря на насмешки и розыгрыши соседей.

Напрасно мальчишки пытались разозлить его, бросая камни в его лавку; напрасно пажи и даже стражники соседнего дворца пытались разозлить его, осыпая самыми оскорбительными прозвищами; напрасно благочестивые старухи, проходя мимо его двери, осеняли себя крестным знамением, будто видели воочию самого Люцифера. Даниэль продолжал улыбаться странной, неописуемой улыбкой. Его губы, тонкие и плотно сжатые, вытягивались в тени очень длинного носа, изогнутого, как орлиный клюв, и если его глаза, маленькие, зеленые, круглые, почти скрытые густыми бровями, бросали взгляды, полные сдержанной злобы, то в остальном он оставался невозмутимым, стуча своим маленьким молотком по железу наковальни, на которой чинил, по-видимому, не обращая внимания ни на что другое, одну из тысяч изношенных мелочей, с которыми имел дело.

Над дверью еврейской лавки, в середине изразцовой рамы ярких цветов, имелось арабское окно — пережиток старой архитектуры мавров, живших в Толедо. По каменной ограде и по маленькой мраморной колонне, разделявшей окно на две равные части, взбиралось одно из тех вьющихся растений, которые, зеленые, полные сока и силы, свисают с потемневших стен разрушающихся зданий.

В той части дома, которая слабо освещалась через узкие оконные проемы — единственное отверстие в замшелой, осыпающейся стене, выходившей на улицу, — жила Сара, горячо любимая дочь Даниэля.

Когда соседи по кварталу проходили мимо лавки еврея и случайно видели Сару за занавеской мавританского окна и Даниэля, сидящего за своей наковальней и восхищающегося красотой молодой девушки, они восклицали:

— Кто бы мог подумать, что такой прекрасный побег может произойти от такого порочного ствола?

Сказать по правде, красота Сары была просто завораживающей. У нее были большие глаза, обрамленные густыми черными ресницами, в которых яркий блеск сиял, словно звезды на небе темной ночью. Ее ярко-розовые губы казались словно вырезанными из бархата невидимой рукой феи. Ее кожа была белой, бледной и прозрачной, как у алебастровой статуи на могиле. Ей едва исполнилось шестнадцать, а на лице ее уже лежала печать той нежной грусти, которая свойственна молодым людям с развитым умом; грудь ее уже вздымалась, и с губ срывались вздохи, возвещающие о рождении смутных грез.

Самые богатые евреи города, привлеченные ее удивительной красотой, приходили и просили ее руки, но она была равнодушна к почитанию, которое оказывали ей ее поклонники, и не обращала внимания на советы отца, настаивавшего на том, чтобы она выбрала спутника жизни, прежде чем он оставит ее одну в этом мире. Молодая девушка никак не реагировала и не объясняла причин своего странного поведения, за исключением того, что она хотела сохранить свою свободу.

Однако однажды один из тех, кто был отвергнут Сарой, и кто заметил ее обычную грусть, решив, что последнее, несомненно, свидетельствует о наличии какой-то тайны в сердце девушки, подошел к Даниэлю и сказал ему:

— Вы знаете, Даниэль, что наши молодые люди говорят о вашей дочери?

Еврей на мгновение оторвал взгляд от своей наковальни, прекратил монотонные удары молотком и, не выказывая ни малейшего волнения, спросил своего собеседника:

— Что же они говорят о ней?

— Они говорят, — ответил тот, — они говорят… что… о многом, в том числе о том, будто ваша дочь влюблена в христианина.

Отвергнутый поклонник Сары замолчал, чтобы оценить, какое впечатление произвели его слова на Даниэля.

Даниэль мгновение пристально смотрел перед собой, ничего не говоря, а затем возобновил прерванную работу.

— Кто поручится мне, что подобные разговоры не являются простой клеветой? — спросил он.

— Тот, кто не раз видел, как они разговаривали на этой самой улице, в то время как вы принимали участие в тайном собрании раввинов, — настойчиво продолжал молодой еврей, удивляясь, что его предположения и подтверждение их, похоже, не произвели никакого впечатления на Даниэля.

Он, не отрываясь от своей работы, смотрел на наковальню, на которой, отложив молоток, полировал металлическую застежку доспехов маленьким напильником. Он начал говорить сам с собой тихим голосом, хрипло, словно его губы механически произносили мысли, приходившие ему в голову.

— Эх, эх, эх! Эх, эх, эх! — сказал он, смеясь странным дьявольским смехом, — неужели христианский пес думает похитить мою Сару, гордость племени, опору, на которую я буду опираться в старости? И вы, другие, думаете, что у него все получится? Эх, эх, эх! — продолжал он, не переставая улыбаться, в то время как напильник все сильнее и сильнее вгрызался в металл своими стальными зубьями. — Эх! Эх! «Бедный Даниэль, — скажут мои соплеменники, — он сошел с ума. Как может слабый старик любить девушку, такую молодую и красивую, если не способен уберечь ее от алчности наших врагов?» Эх! эх! эх! Как ты думаешь, Даниэль спит? Неужели вы думаете, что если у моей дочери есть возлюбленный — а это возможно, что он у нее есть; что если этот возлюбленный — христианин, и хочет сбить ее с пути истинного, и даже уже сбил ее с пути истинного — все это возможно; что если она согласится бежать с ним, это очень просто, и что они сбегут, например, завтра — что вполне возможно — неужели вы думаете, что Даниэль позволил бы отнять у себя его сокровище? Как вы думаете, он не был бы отомщен?

— Но, — перебил его молодой человек, — знаете ли вы тогда…

— Знаю, — сказал Дэниел, встав и слегка похлопав его по плечу, — я знаю об этом больше, чем вы, которые ничего не знаете и ничего не узнаете, пока не настанет час рассказать все. Добрый день. Предлагаю вам, братья, собраться вместе. Сегодня ночью, между часом и двумя, я приду к вам. Всего хорошего.

С этими словами Даниэль мягко вытолкнул своего посетителя на улицу. Затем он медленно собрал свои инструменты и начал закрывать, запирать на два засова дверь своей маленькой лавки.

Шум, который издала дверь, ударившись о косяки, и скрип ее петель помешали тому, кто уходил, услышать шорох быстро закрываемых штор, когда еврейка в этот момент вышла из ниши у окна.

II

Был вечер накануне Страстной пятницы, и жители Толедо, приняв участие в богослужении в своем великолепном соборе, либо отправились спать, либо, сидя у камина, вспоминали легенды, например, о Христо де ла Луз, который, будучи похищен одним из евреев, оставил за собой кровавый след, благодаря которому преступник был обнаружен, или историю Санто-Ниньо-де-ла-Гуарда, которого непримиримые враги нашей религии подвергли жестоким страстям Христовым.

Во всем городе царила глубокая тишина, лишь время от времени нарушаемая отдаленными голосами ночной стражи, несущей караул вокруг дворца, или завыванием ветра во флюгерах на башнях, или бормотанием на извилистых улицах.

К столбу рядом с мельницами, который, казалось, был вделан в основание скал, омываемых рекой Тежу, и на которых построен город, была пришвартована маленькая лодка, владелец которой наблюдал за приближением к берегу человека. Этот человек с некоторым трудом спустился по одной из узких тропинок, которые вели с холмов к реке. Человек в лодке наблюдал за происходящим с некоторым нетерпением.

— Это она, — пробормотал он сквозь зубы. — Этой ночью, кажется, вся дьявольская раса евреев пришла в движение. Где они могли договориться о встрече с сатаной, что пользуются моей лодкой, когда мост так близко? Нет, нет, они ничего хорошего не добьются, если будут прилагать такие усилия, чтобы избежать встречи с бандитами Сан-Сервандо. И все же я зарабатываю на этом деньги. Пусть каждый сам занимается своими делами. Остальное меня не касается.

Разговаривая так сам с собой, мужчина сел в свою лодку и приготовил весла; как только Сара заняла свое место в лодке, он оттолкнул ее от берега и начал грести к другому берегу реки.

— Сколько их переправилось сегодня ночью? — спросила Сара у мужчины, когда они оставили мельницы позади, словно имея в виду что-то, о чем они говорили до этого.

— Я не в состоянии сосчитать их, — ответил он. — Настоящий рой. Можно было подумать, это последняя ночь, когда они могут встретиться.

— Вам известно, какое у них было дело и с какой целью они покинули город в это время?

— Нет, я этого не знаю, но они, очевидно, ждут прибытия кого-то, кто должен прийти сегодня вечером. Я не знаю, зачем они его ждут, но сомневаюсь, что это приведет к чему-то хорошему.

После этого короткого разговора Сара несколько мгновений хранила глубокое молчание, словно пытаясь собраться с мыслями.

«Несомненно, — подумала она про себя, — мой отец подозревает о моей любви и готовится к какой-то ужасной мести. Мне необходимо выяснить, где они, что они задумали и что собираются делать. Малейшее колебание — и все пойдет прахом».

Она встала и, словно желая прогнать ужасные сомнения, терзавшие ее, провела рукой по лбу, который от волнения покрылся капельками холодного пота. В этот момент лодка причалила к берегу.

— Добрый человек, — сказала прекрасная еврейка, давая лодочнику несколько монет и указывая на узкую извилистую тропинку, которая змеей вилась между скал, — не этой ли тропинкой они шли?

— Да, именно по ней, а когда добирались до Кабеса-дель-Моро, то сворачивали налево. Только дьявол и они сами знают, куда они направились потом, — ответил лодочник.

Сара двинулась в указанном направлении. Несколько минут он наблюдал, как она появляется и исчезает в темном лабиринте скал, темных и вздымающихся пиками. Затем, когда она достигла вершины, известной как Кабеса-дель-Моро, ее темная фигура на мгновение появилась на лазурном фоне неба, а затем в последний раз исчезла в тени скал.

III

Идя по тропинке, которая сегодня ведет к живописной часовне Пресвятой Девы дель Валье, расположенной в двух шагах от вершины, известной в Толедо как Кабеса-дель-Моро, в то время, о котором я пишу, можно было наткнуться на руины византийской церкви, построенной до завоевания Испании арабами.

Вокруг нее, на ее территории, границы которой были обозначены различными камнями, разбросанными по земле, росли кусты шиповника и сорные растения, среди которых наполовину скрывалась то обломанная капитель колонны, то большой камень с грубо вырезанными изображениями переплетенных листьев, ужасный, гротескные рты или преувеличенные человеческие фигуры. Уцелели только боковые стены часовни с некоторыми арками, разрушенными и увитыми плющом.

Сара, добравшись до места, указанного лодочником, несколько мгновений колебалась, не зная, в какую сторону направиться. Наконец, словно ведомая каким-то сверхъестественным чутьем, она твердым и решительным шагом направилась к заброшенным развалинам часовни.

Чутье и в самом деле не обмануло ее. Даниэль, теперь уже не улыбающийся, Даниэль, уже не тот изможденный и смиренный старик, каким обычно казался, стоял там, излучая ненависть своими маленькими круглыми глазками. Он был окружен толпой других людей, таких же, как он, жаждущих утолить свою ненависть к одному из врагов своей религии. Когда он стоял там, казалось, что он — не один человек, отдающий приказы одним, вдохновляющий других, фактически с ужасающей тщательностью производящий все приготовления к завершению ужасной работы, над которой он размышлял много дней, спокойно стуча молотком по своей наковальне в мастерской в Толедо.

Сара, в темноте незаметно подошедшая ко входу в церковь, с трудом удержалась от крика ужаса при виде того, что предстало ее глазам.

Красный свет костра отбрасывал на стены здания тени, напоминающие адский круг. Одни воздвигали большой крест, другие плели венец из веток, сорванных с терновника, третьи точили о камни наконечники больших железных гвоздей.

Ужасная мысль промелькнула у нее в голове. Она вспомнила, что часто слышала, как ее народ обвиняли в таинственных преступлениях. Она смутно помнила ужасную историю о Ниньо Крусификадо, которую всегда считала большой клеветой, придуманной людьми для того, чтобы иметь возможность оскорбить и очернить евреев. Однако теперь она больше не испытывала никаких сомнений. Там, перед ее глазами, были ужасные орудия мученичества, а свирепые палачи только и ждали своей жертвы.

Полная священного негодования, горя яростью, и вдохновляемая верой в Истинного Бога, к которому привел ее возлюбленный, Сара, не в состоянии больше сдерживать себя, пробиваясь через кусты, которые скрывали ее из виду, вдруг предстала у входа в здание.

Увидев ее, евреи вскрикнули от удивления, а Даниэль, шагнув к ней с угрожающим видом, спросил хриплым голосом:

— Что ты здесь делаешь, несчастная девчонка?

— Я пришла, чтобы сказать вам в лицо, — ответила она твердым, решительным голосом, — о порочности вашей гнусной работы. Я пришла сказать вам, что вы напрасно будете ждать жертву для заклания, если, конечно, не утолите свою жажду крови мной, ибо христианин, которого вы ждете, не придет, поскольку я предупредила его о вашей ловушке.

— Сара! — воскликнул еврей, покраснев от ярости. — Сара, ты говоришь неправду. Ты не могла зайти в своем предательстве так далеко, чтобы раскрыть секреты наших таинственных обрядов. Но если это правда, ты больше не моя дочь.

— Нет. Я больше не твоя дочь. Я нашла другого Отца, Отца, полного любви к Своим детям, Отца, которого вы пригвоздили к позорному кресту и который умер на нем, чтобы искупить грехи наши, открыв для нас врата рая на вечность. Нет, я больше не твоя дочь, потому что я христианка и стыжусь своего происхождения.

При этих словах, произнесенных с той решительной энергией, которую только небо вкладывает в уста мучеников, Даниэль, полный ярости, бросился на прекрасную девушку, повалил ее на землю и, схватив за волосы, потащил, словно одержимый злым духом, к подножию креста, который, казалось, раскрыл свои страшные объятия, чтобы принять ее.

— Вот, — сказал он тем, кто был рядом с ним, — предаю ее в ваши руки. Свершите правосудие над этой несчастной девушкой, предавшей свою честь, свою религию и своих братьев.

IV

На следующий день, когда колокола кафедрального собора наполнили воздух своим звоном, призывая людей на богослужение, а достойные граждане Толедо развлекались, стреляя из арбалетов в иудеев, набитых соломой, как это сейчас делают в некоторых наших деревнях, Даниэль открыл дверь своей лавки, согласно обычаю, и с этой вечной улыбкой на устах приветствовал тех, кто проходил мимо. Он, как обычно, стучал железным молотком по наковальне. Однако жалюзи на мавританском окне, где обычно сидела Сара, больше не были задернуты, и никто больше не видел прекрасную еврейку, сидевшую в нише, украшенной яркими изразцами.

По прошествии нескольких лет пастух принес архиепископу цветок, подобного которому до тех пор никто не видел, — цветок, в котором можно было найти изображение всех инструментов, использованных при распятии Спасителя, — странный таинственный цветок, который вырос и раскрылся среди стен разрушенной часовни.

Когда были предприняты действия по выяснению происхождения такого странного цветка, говорят, во время поисков в старой часовне был найден скелет девушки; вместе с ним были похоронены различные инструменты, изображенные на цветке.

Чьи это были кости, так и не удалось установить, но они хранились с большим почтением в течение многих лет в часовне Сан-Педро-эль-Верде, а цветок, который с тех пор широко распространился, называется Розой Страстей.

ТРИНАДЦАТОЕ[6]

В 1827 году дон Антонио Диас Манрике, командующий кавалерией, получил приказ разыскать и покарать контрабандистов, наводнивших окрестности Ронды. Скандал стал настолько громким, что правительство решило, террор — это единственное средство, с помощью которого можно покончить с длинной чередой бесчинств, совершенных этой бандой. Во все деревни были направлены отряды солдат, был опубликован указ, содержащий имена членов военной комиссии, которая должна была рассматривать преступления, связанные с контрабандой. Председатель комиссии был уполномочен либо приводить приговоры в исполнение в упрощенном порядке, либо приостанавливать исполнение наказания до тех пор, пока об этом не будет сообщено министру.

В середине июля комендант Манрике был дома, когда ему принесли на подпись приказ о казни.

— Что это? — спросил он своего адъютанта.

— Это приказ о казни контрабандиста Андреса Буэно, которого сержант недавно захватил в горах.

— Куда он направлялся?

— Он сказал, будто едет повидаться со своим братом, боцманом шхуны, которая несколько дней назад прибыла в Кадис, но все знают, что именно он привез груз табака, который мы захватили по дороге в Малагу. Может, нам расстрелять его?

— Хорошо. Так и сделайте.

Он взял приказ о казни и подписал его. Но когда снова остался один и обдумал произошедшее, то вскоре раскаялся в том, что так поспешно приговорил к смерти человека, который, возможно, был в конечном счете невиновен. Он встал и вышел, чтобы отсрочить казнь, но не успел сделать и двадцати шагов, как до его слуха донесся звук ружейного выстрела. Мгновение спустя он оказался перед телом расстрелянного. Это был высокий молодой человек с приятной внешностью, одетый в обычную андалузскую одежду. Осмотрев тело в течение короткого времени, офицер удалился с болью в сердце от того, что произошло.

Среди зрителей ужасной сцены был брат Андреса Буэно. После того как казнь состоялась, он отправился на поиски вдовы убитого и разразился угрозами отомстить его убийцам. Едва он вошел в дом, как кто-то дернул за ручку двери.

— Это священник! — закричал один из детей, бросаясь открывать.

Когда тот вошел, то обнаружил, что боцман чистит пистолет, в то время как двое старших детей убитого расплавили свинцовый брусок, и капали им в ведро с водой, чтобы получить пули. Несчастная вдова сидела напротив камина и смотрела на эти приготовления сухими глазами.

— Вы собираетесь отомстить? — сурово спросил священник, глядя на брата Андреса Буэно.

— Они хладнокровно убили моего брата, моего невиновного брата, — ответил матрос, не переставая тереть ржавое оружие, которое он держал в руке.

— Христианин, — сказал священник, — должен изгнать из своего сердца мысли о мести. Да защитит нас Небо от пролития крови. Необходимо, чтобы мы возложили задачу наказания виновных на Небеса. Непрекращающееся раскаяние в этой жизни и вечное наказание в следующей воздадут должное тем, кто совершает подобные преступления на земле.

Он долго говорил на эту тему. Моряк время от времени поднимал голову и склонял ее в знак согласия с тем, что слышал. Время от времени он отваживался вставить несколько слов. Наконец слова священника, по-видимому, произвели на него какое-то впечатление. Он прервал свою работу, казалось, задумался на мгновение и вдруг сказал:

— Я думаю, в конце концов, вы правы. Совесть сама отомстит за меня. Я обещаю вам, что никогда не подниму на него руку, чтобы пролить его кровь.

В тот же вечер комендант с грустью размышлял о событиях утра, когда в его комнату внезапно вошел его адъютант с бледным, искаженным судорогой лицом. Он передал коменданту письмо, запечатанное черным сургучом. В нем были такие слова:

«Андрес Буэно умер тринадцатого июля 1827 года. Комендант дон Антонио Диас Манрике умрет тринадцатого июля 1828 года.

Через двенадцать месяцев».

Больше ничего не было, кроме неразборчивой подписи.

— Кто принес это письмо? — спросил комендант.

— Андрес Буэно, — объявил адъютант охрипшим от волнения голосом.

— Андрес Буэно мертв! Вы сумасшедший!

— Я принимал участие в его казни и присутствовал при том, как его тело сбрасывали в канаву на кладбище, и поскольку я верю, что однажды мне придется отчитаться перед небесами за свои слова, я готов поклясться, что это был тот же человек, который передал мне это письмо.

Диас Манрике не был суеверным, но это таинственное письмо, тем не менее, вызвало у него некоторое беспокойство. Однако он ожидал, что все пройдет через несколько дней, дней через пять; после этого он совершенно забыл об инциденте.

Тринадцатого августа он был в Малаге, и его жена пришла к нему, чтобы передать письмо, которое, по ее словам, она получила от высокого бледного мужчины. Это второе письмо было точно таким же, как и предыдущее, за исключением того, что количество месяцев сократилось до одиннадцати. Диас Манрике, прочитав послание, почувствовал, как его вновь охватывает ужас. Его снова охватили угрызения совести, и голос его отягощенной совести заверил его, что в этом событии было что-то сверхъестественное. Он никому не говорил о своем намерении посетить Малагу, куда прибыл накануне вечером. Кто же в таком случае мог предугадать его намерение и в такой момент встать у него на пути? Им овладело смутное, но постоянное беспокойство. Он потерял аппетит и не мог заснуть. В своем стремлении забыться он предавался всевозможным излишествам, но ничто не могло избавить его от мрачных мыслей. Тоска никогда не покидала его.

Тринадцатого сентября он сидел за столом в окружении старых друзей и собирался выпить за здоровье дамы, когда слуга вложил ему в руку письмо, запечатанное черным сургучом. Комендант побледнел, не в силах вымолвить ни слова. Затем, притворившись, будто ему внезапно стало плохо, он встал и вышел из комнаты. На следующий день он покинул Малагу, сказав, что собирается поохотиться в лесу. Он взял с собой только одного слугу.

Диасу Манрике больше не приходила в голову мысль об удовольствии или развлечении. Он привык смотреть на удовольствие как что-то давно ушедшее, что больше никогда не вернется. Все, на что он мог надеяться, — это на мимолетное утешение, на временное забвение своей печали. Он искал его в физической усталости и в повседневной жизни в деревне. Но воспоминание о роковом залпе не покидало его ни на мгновение. Рядом с ним всегда была окровавленная фигура, и его глаза постоянно искали ее.

Так прошел сентябрь, и так же прошли последующие месяцы.

Однажды, когда Диас Манрике возвращался с долгой прогулки по горам, изнемогая от усталости, он проходил по узкой тропинке, тянувшейся вдоль небольшого ручья. На повороте дороги он внезапно наткнулся на человека, стоявшего у подножия холма, который указывал рукой на скалу, возле которой должен был пройти комендант. Диас Манрике внимательно присмотрелся к мужчине. У него были черты Андреса Буэно. Волосы коменданта встали дыбом, рука машинально потянулась к карабину — и он выстрелил. Презрительная улыбка промелькнула на губах Буэно, который, не делая ни малейшего движения, по-прежнему указывал на это место. Через несколько секунд видение исчезло, словно по мановению волшебной палочки. Когда Диас Манрике пришел на указанное ему место, он нашел там письмо, в котором говорилось, что жить ему осталось всего шесть месяцев.

После этой встречи комендант больше не сомневался, что в его странном приключении было что-то сверхъестественное. Его ужас и страдания удвоились, и он со смертельным ужасом ожидал наступления дня, когда получит новое письмо.

Наступил ужасный день, приближалась ночь, но ничего экстраординарного не произошло. Наконец-то, — надеялся он, — чары рассеялись. Он радостно отправился домой и проходил по пустынному мосту, когда ему встретился человек, который, казалось, хотел преградить ему путь. Он вспомнил, что этот старик был из тех, чей старший сын недавно был осужден комиссией за контрабанду. В его дом пришли солдаты, обыскали его сверху донизу, а затем полностью разрушили. Это повергло старика в глубочайшее горе. Диас Манрике попросил его пропустить, но старик, не двигаясь с места, пристально посмотрел на него и сказал:

— Я ждал тебя.

— Ты ждал меня? — воскликнул комендант. — Я не имею ничего общего с теми, кто обманывает своего короля и является праздными бродягами.

— Ты ошибаешься. Послушай!

Диас Манрике почувствовал, как кровь прилила к его лбу.

— Никто не может безнаказанно оскорблять меня! — воскликнул он. — Возьми один из этих пистолетов и защищайся.

— Зачем? — спросил пастух. — Ты жестоко отнял все, что у меня было в этом мире. С тех пор моя жизнь стала очень несчастной, и я едва ли знаю, как жить дальше. Я никогда не стрелял из пистолета, хотя когда-то, как и многие другие, носил с собой огнестрельное оружие. Тем не менее, я бы непременно убил тебя, если бы захотел. Преимущество на моей стороне. Рука убийцы всегда дрожит.

— Неужели у меня дрожит рука? — в ярости воскликнул Манрике.

Старик презрительно улыбнулся, достал из кармана листок бумаги и протянул его коменданту.

— Я выполнил то, что мне было поручено, — сказал он с притворным спокойствием. — У тебя и теперь не дрожит рука?

Диас Манрике понял, от кого это письмо. У него задрожали ноги, и он без чувств рухнул на землю. Когда он пришел в себя, старика уже не было, но неподалеку комендант увидел мрачную фигуру Буэно, холодно смотревшего на него.

Было бы слишком долго рассказывать обо всех попытках Диаса Манрике избавиться от своего преследователя и рассеять овладевшие им мрачные мысли. Он исколесил всю Андалусию в тщетной попытке помешать доставке роковых писем, которые, однако, неизменно приходили к нему тринадцатого числа каждого месяца, несмотря на все его старания сохранить в тайне место своего пребывания.

В конце концов он решил искать убежища в Лиссабоне у одной из своих сестер, которая несколько лет назад вышла замуж за португальского купца. Он сел на торговое судно и почувствовал, что с него свалился непосильный груз, когда увидел вдали оставшееся позади побережье Испании.

Посреди ночи море начало волноваться, и вскоре поднялся такой страшный шторм, что судно оказалось в опасности. Диас Манрике стоял на у борта, наблюдая за матросами, занятыми установкой парусов, как вдруг при тусклом свете звезды увидел среди них Буэно. Проходя мимо коменданта, Буэно, направляясь к лестнице, ведущей в каюту, уронил к его ногам письмо, запечатанное черным сургучом. Невозможно описать отчаяние, охватившее несчастного беглеца. Он осознал, что все усилия бесполезны и что последний ресурс, за который он цеплялся с такой отчаянной надеждой, теперь подвел его.

Когда он прибыл в дом своей сестры, то так сильно изменился, что она с трудом узнала его. Его изможденное лицо приобрело мертвенный оттенок, а сам он был истощен лихорадкой, пожиравшей его. Вместо веселого молодого человека, каким она знала его раньше, женщина увидела перед собой преждевременно состарившегося человека, печального, беспокойного, немногословного, на лице которого никогда не появлялась улыбка. Удивленная такой переменой, она несколько раз тщетно расспрашивала брата о причине его печали. Так проходили недели.

Однажды вечером, когда они вместе возвращались из театра Сан-Карлос, сестра снова принялась уговаривать его рассказать ей о причине постоянной печали, и Диас Манрике некоторое время слушал ее молча.

— Если тебя мучают угрызения совести, брат мой, — сказала она, — лучшее, что ты можешь сделать, — это следовать предписаниям нашей религии.

— Ах! — печально ответил Манрике. — Я не могу молиться Богу. Даже в этом утешении мне отказано. Скоро я исчезну из этого мира, а мой преследователь всегда следует за мной, шаг за шагом. Сегодня вечером, в пять часов, я буду всего лишь трупом, и все же я не в состоянии молиться, так далек мой дух от этого утешения! Посмотри, посмотри направо, — продолжал он, дрожа всем телом, и указал на высокого мужчину, который медленно шел по другой стороне улицы.

Диаса Манрике пришлось отнести в дом его шурина. Он был так слаб, что не мог ходить.

Сестра, убежденная, что его странная болезнь во многом вызвана игрой воображения, приказала повесить у изголовья его кровати часы и перевела их на полчаса вперед. По мере приближения рокового момента состояние больного ухудшалось; однако, когда стрелка часов показала на пять, но ничего не произошло, он отчасти пришел в себя. Вскоре в соседней комнате послышались быстрые шаги, дверь открылась, и к кровати подошел мужчина. Диас Манрике приподнялся на подушке, бросил взгляд на незнакомца и упал замертво.

Это был брат Андреса Буэно.

— Что вам здесь нужно? — сердито воскликнул торговец.

— Я, — сказал мужчина, — боцман судна, на котором дон Антонио прибыл сюда. Мы собираемся снова отправиться в плавание, и я пришел спросить, нет ли у него какого-нибудь поручения, которое я мог бы исполнить для него в Кадисе или Ронде.

К ЧЕМУ ПРИВОДИТ ОБМАН[7]

В шести лигах от испанского двора расположен великолепный город Алькала, что в переводе означает Кастильо Рикко, поскольку он дал жизнь стольким выдающимся гражданам. Его аристократия очень древняя, и во времена Леовегильдо, короля готов, он уже мог похвастаться величественным собором, о чем мы узнаем от отца Хуана де Мариана в четвертой книге его знаменитой истории. Его климат едва ли не самый прекрасный в Европе, его общественные здания многочисленны и благородны, а характер его школ известен всему миру. Наконец, святой князь церкви, кардинал Хименес де Сиснерос, основал наш знаменитый университет по образцу Парижского.

Кроме того, Алькала омывается водами красивой реки Энарес, воспетой поэтами, протекающей по восхитительной местности, украшенной прекрасными деревьями и цветами.

Примерно в то время, о котором мы говорим, в университет поступил молодой кавалер по имени Теодор эль Галан, или Галлант, — таковы были его исключительный дух и благородство, которые он проявлял при каждом удобном случае. Природа щедро одарила его всеми талантами, как умом, так и красотой; сочетание, встречающееся слишком редко, поскольку часто мы видим, что благоразумие сочетается со скупостью, красота — с глупостью, невежество — с богатством, а простые черты лица — с превосходным вкусом и умом. Теодору посчастливилось сочетать в себе только лучшие из этих качеств; богатство, доблесть, рассудительность, добрые и обходительные манеры. Поскольку и это в юности редко сопровождается каким-либо благородным стремлением или страстью, — излюбленным объектом «высоких мыслей, таящихся в вежливом сердце», — была одна, воспламенившая душу Теодора и показавшаяся ему маяком, по которому он прокладывал свой путь в суровых условиях бурного жизненного пути. Это была его обожаемая Нарцисса, дама из знатной семьи и состоятельная, но еще более прославленная своими добродетелями и красотой. Нельзя было ожидать, что Теодор унесет такой приз без сопротивления; у него был грозный соперник в лице Валерио, молодого дворянина еще более высокого происхождения и состояния, чем мог похвастаться он.

В глазах отца леди это не было презренным преимуществом, но по мнению самой Нарциссы и друзей, ее окружавших, Теодор имел полное право на повышенное внимание и почтительность. Однако, чтобы уравновесить это, хитрый Валерио привлек на свою сторону одну из любимых компаньонок Нарциссы, и он мог рассчитывать на помощь всей прислуги. Нарцисса, правда, была привязана к Теодору и отнюдь не испытывала удовольствия от общества его соперника. Грациозная осанка и исключительная галантность Теодора вызывали у нее восхищение и завоевали ее любовь; но из-за ее гордости и сдержанности ее возлюбленный до сих пор был незнаком со своей удачей.

Валерио, с другой стороны, отнюдь не отчаивался.

Он был чрезвычайно осторожен в своем поведении и, хотя ежедневно добивался расположения матери, старался не подвергать себя риску отказа дочери.

Но Теодору не терпелось объясниться в любви, и однажды вечером, увидев, как Нарцисса выходит из дома без сопровождения, он немедленно присоединился к ней. Когда он приблизился, она случайно уронила перчатку, которую он, подавая ей, прижал к губам, одновременно вложив в нее письмо. Она приняла его с улыбкой, а затем, поняв, что в нем содержится, густо покраснела. Она спрятала перчатку за пазуху, а Теодор, опасаясь вызвать гнев ее отца, поспешно удалился.

Вернувшись домой, Нарцисса жадно прочитала содержание записки своего возлюбленного. «Я всегда слышал, — говорилось в нем, — что те, кто любит, смелы и бесстрашны, как львы; но как же я страшусь самой мысли о вашем неудовольствии; как я дрожу, когда приближаюсь к вам, боясь поднять на вас глаза, чтобы хоть один взгляд, полный гнева или презрения, не сверкнул в ваших, таких ярких и прекрасных глазах. Ах, сжальтесь, и обратите их на меня сладкими небесными лучами и умерьте тот странный трепет, который я испытываю в вашем присутствии, чтобы я мог найти слова, которыми осмелился бы сказать, как страстно я люблю — обожаю вас».

Теодор и не подозревал, что такое пылкое выражение его чувств было совершенно излишним, что сердце Нарциссы и раньше признавало его своим повелителем. Часто он проводил большую часть ночи под открытым небом неподалеку от ее резиденции, не обращая внимания на холодный воздух, бурю или дождь. Ибо как мог он оторваться от нее, пока Нарцисса соизволяла радовать его душу милой беседой, а его взор — тем, что он задерживался у ее окна в колдовской час ночи? Только с рассветом можно было увидеть, как он ускользает прочь, скрестив руки на груди и замедляя шаг, надеясь и боясь, вздыхающий, бормочущий, ликующий; короче говоря, сама душа и выражение лица страстного влюбленного. Также часто он стремился порадовать свою возлюбленную «гармонией сладких звуков», музыкой в старинных и патетических тонах, какой мы теперь уже не слышим. Питаемая подобными мыслями и интонациями, страсть прекрасной Нарциссы, преодолев все страхи и противодействие, склонилась к тому, чтобы попросить своего возлюбленного раскрыть тайну его любви ее отцу, — если это правда, что он любит ее. Обрадованного Теодора было легко убедить, ибо он верил в силу своей любви. Увы! Он был обречен на то, чтобы его обманули; несмотря на его благородное происхождение, богатство и заслуги, ему противостояли из-за той самой галантности, которая принесла ему столь блестящую репутацию. Однако с тех пор, как он привязался к Нарциссе, он полностью отказался от своих прежних занятий. Он стал мягким, прилежным и стремился угодить всем окружающим, чтобы заслужить любовь такой доброй и красивой женщины, какой, по его мнению, она была. Но ее родители, опасаясь его страстного нрава и пылкой натуры, холодно восприняли его признание и в максимально мягких выражениях сообщили ему, что они уже выбрали другую партию, и рука их дочери уже обещана.

Теодор, казалось, был поражен этим ответом. Он удалился, не сказав ни слова, и рано вечером того же дня попытался встретиться с Нарциссой. «Мне пришлось приложить немало усилий, — произнес он глубоким и скорбным голосом, — чтобы заставить себя встретиться с вами сегодня вечером. Я не думал, что смогу пережить этот день, потому что жить без вас — равносильно смерти. Сегодня я разговаривал с вашими родителями. Они заверили меня, что вы уже помолвлены с другим, что они дали свое слово и что они не могут его отозвать. У них хватило духу сказать это мне, тому, кто любил вас долгие годы! Боже мой! Неужели я доживу до того времени, когда увижу женой другого? Но если вы не обманули меня, то спасете нас обоих от подобной участи. Скажите только слово, и я буду принадлежать вам, буду вашим, вопреки вашим родителям и всему миру».

— Теодор, — ответила прекрасная девушка, — если родители могут выдать замуж ребенка без его согласия, то только тогда я могу быть потеряна для вас, потому что по моей воле и согласию это никогда не будет сделано. Ваша любовь достойна меня. Если мои молитвы и слезы окажутся бесполезными, моя привязанность к вам так велика, что она скорее заставит меня пойти на что угодно, только не отдать руку тому, при мысли о ком содрогается мое сердце. Однако, хотя мои родители воздерживаются от применения принуждения, я не сделаю ничего, что могло бы их огорчить. Вы можете положиться на мои слова, на мое сердце, Теодор, и да благословит и защитит вас Бог; тысячу раз, осмелюсь сказать, я хочу пожелать вам спокойной ночи.

Ободренный и утешенный, ее возлюбленный ушел, считая часы и мгновения до того, как снова придет повидать свою возлюбленную.

Примерно в это время брат Нарциссы, безрассудный и своевольный молодой человек, вернулся из своих странствий в дом своего отца. Следующим вечером, случайно увидев приближающегося Теодора, он решил, что должен заставить его уйти, и обратился к нему. Зная, кто он такой, Теодор старался быть с ним сдержанным; он вообще старался не обидеть никого, кто был дорог его Нарциссе, не говоря уже о брате, но ни вежливость, ни уговоры не возымели ни малейшего эффекта. Молодой человек напал на него, и Теодор был вынужден защищаться. Он ни разу не воспользовался своим преимуществом, пока брат, приписав это трусости, не пришел в еще большую ярость, называя его по имени и отпуская в его адрес всевозможные оскорбительные эпитеты. «Я не трус, — ответил галантный влюбленный. — Кто бы это ни сказал, он обманывается. Я не хотел бы причинить тебе боль, ты слишком похож на свою сестру, которую я люблю до безумия. Ты знаешь мое имя, а я знаю твое! Будьте благоразумны, и позвольте мне удалиться». Напрасно он предостерегал и умолял его, пока, измученный отчаянным натиском, Теодор, в конце концов, не ранил его в руку с мечом, чтобы не быть убитым самому и не лишить жизни своего врага. Затем он укрылся в ближайшем монастыре, чтобы избежать первой вспышки отцовского гнева, раздираемый сожалением и тревогой при мысли о том, что обидел семью и навлек на себя неудовольствие той, которую обожал, поскольку знал, что ответственность за случившееся будет возложена на него.

Тем временем соперник Теодора, Валерио, не сидел сложа руки; воспользовавшись несчастьем Теодора и своими собственными заслугами, он договорился с любимой служанкой Нарциссы, которую подкупил в своих интересах, о тайном свидании, которое они заранее спланировали, подготовив его так искусно, что льстили себя надеждой, это лишит несчастную даму возможности отказаться от его ухаживаний. И вот однажды вечером, когда ничего не подозревающая девушка складывала письмо, адресованное ее возлюбленному Теодору, она вдруг увидела тень мужчины на противоположной стороне, где сидела, и в тот же момент услышала шум, доносившийся как будто из того места, где он прятался, в панике подбежала к окну и начала звать на помощь. Ее брат, находившийся в пределах слышимости, мгновенно ворвался в ее комнату с обнаженным мечом и успел как раз вовремя, чтобы увидеть фигуру мужчины, который в этот момент вышел из укрытия и пробежал мимо него. Он был в маске — и, решив, что это Теодор, брат погнался за ним, но тому удалось спастись, выпрыгнув через открытое окно в сад, откуда он скрылся. К несчастью для его соперника, который как раз в это время приблизился к дому, преследователи приняли его за человека, который уже успел скрыться; увидев альгвасилов на небольшом расстоянии, отец и брат немедленно позвали их, чтобы они схватили Теодора, так как он только что проник в их дом. Тот был немедленно схвачен и препровожден в тюрьму; а когда они вернулись домой, отец велел Нарциссе готовиться к отъезду в резиденцию дяди, где, как считалось, она будет в большей безопасности.

Негодование семьи Нарциссы по поводу нанесенного таким образом ущерба их чести, в котором они обвинили Теодора, было безграничным. Они также обвинили его в том, что он развратил их прислугу, и сумели внушить Нарциссе ту же мысль, заверив ее, что застали его врасплох, когда он пытался сбежать из сада. Таким образом, Валерио торжествовал в своей злобе, в то время как несчастный Теодор, охваченный горем и ревностью, сходил с ума от мысли, что тот может оказаться удачливым соперником. Но что больше всего подтвердило его худшие опасения, так это поведение семьи Нарциссы, которая теперь настаивала на том, чтобы он немедленно получил ее руку, как на единственном средстве восстановить оскорбленную честь этой дамы. Все ее родственники объединились в этом требовании, настаивая на его выполнении в самых надменных выражениях, что только еще больше оттолкнуло Теодора от этого, хотя раньше он страстно желал союза с ней. Это была ожесточенная борьба, поскольку он все еще настаивал на своей невиновности, и, следовательно, кто-то другой проник в комнату леди, за что должен был ответить. Поэтому он отказался принять руку Нарциссы, пока не будет найден настоящий преступник. Правда, честь и правосудие, как по отношению к нему самому, так и по отношению к Нарциссе, запрещали это.

Это известие повергло Нарциссу в пучину горя. Она взывала к небесам, жалуясь на несправедливость Теодора и, не зная о его мотивах, в первом порыве негодования бросилась к ногам отца, рыдая и умоляя его простить ее за то, что она отдала свое сердце столь недостойному объекту. Она также молилась о смерти, подтверждая свою невиновность во всем, что произошло в ту злополучную ночь. Она ничего не знала о предательской сделке, которая лишила ее счастья и покоя. Это, однако, вскоре стало известно, ибо таков был план предателя — признаться в этом отцу, который, сохранив это в тайне от своей дочери, немедленно послал за ним, настаивая, как и в случае с Теодором, что он должен смыть оскорбление, женившись на его дочери без промедления.

В порыве тоски и отчаяния несчастная дочь нарушила обет послушания, который она только что дала своему отцу, и довела свои страдания до высшей точки, позволив отвести себя к алтарю и произнеся роковую клятву, навсегда разлучившую ее с объектом ее первого выбора. Она стала женой Валерио, чьи жестокие и злобные чувства только усилили его успех. Какие чувства, увы, испытывала она, когда, после того как утихла буря страстного негодования на Теодора, она пришла в себя и обнаружила, что соединилась с тем, кого никогда не любила! Это была смерть при жизни; но, словно не удовлетворившись причиненным ей горем, ее муж имел наглость публично заявить, под предлогом защиты чести своей жены, что именно он был обнаружен в ее комнате. Таким образом, была восстановлена честь Теодора, который был освобожден и ознакомлен со всем, что произошло. Не станем пытаться описать ни его чувства, ни чувства его потерянной Нарциссы; оба они стали жертвами отъявленного злодея, и оба втайне тщетно оплакивали горечь своей участи.

— О, роковая поспешность! — воскликнул несчастный влюбленный. — Как быстро ты отомстила, Нарцисса, за вменяемое мне оскорбление. Если бы ты промедлила хотя бы один день, если бы увидела своего Теодора перед этой роковой ошибкой — этими жгучими слезами — этими муками любви — ненависти — мести — ты не стала бы принадлежать другому. Но трепещи, предатель! Трепещи! Ибо я должен отомстить вдвойне.

Однако из-за одной только их интенсивности эти яростные чувства истощались и уступали место мрачной, а затем и безропотной печали. Часто размышляя о мести, он, казалось, утратил способность действовать; он колебаться, не зная, как ее осуществить. Судьба бедной Нарциссы была не менее плачевной — ее снедало тайное горе. Они ни разу не встречались со времени роковой женитьбы; но через некоторое время Теодор решил повидаться с ней, прежде чем осуществить месть, которую все еще лелеял в своей груди, а затем навсегда покинуть родные места. Но как он мог этого добиться, ведь ревнивый Валерио следил за своей добычей, как скряга следит за своим сокровищем, с бдительностью и яростью хищной птицы? Он сопровождал ее, куда бы она ни направлялась, наряжал в самые роскошные и дорогие наряды, чтобы еще больше подчеркнуть ее ослепительную красоту в глазах поклонников и получить тайное удовлетворение от их зависти.

Была ли надежда, что Теодор получит доступ к той, кто так охранялась? Но что может воспрепятствовать разочарованной любви и отчаянию? Насколько глубоко он когда-то почувствовал бы унижение, прибегнув к хитрости, на которую пошел сейчас. Он снял свои придворные одежды и мужское платье и, переодевшись женщиной, принялся следить за передвижениями Валерио; пока однажды вечером, увидев, как тот выходит из дома с визитом ко двору, не воспользовался случаем и не попросил разрешения войти. Без малейшего подозрения его провели в комнату Нарциссы, и он оказался в присутствии той, из-за которой так много страдал. Какое испытание для обоих! Нарцисса попросила незнакомку сбросить плащ и присесть. «Конечно, если вы этого хотите!» При звуке этого голоса Нарцисса вздрогнула и, не отрывая взгляда от лица незнакомки, пронзительно вскрикнула и упала в объятия Теодора.

— Увы, — воскликнула она, — мой Теодор, что вы сделали, рискуя потерять жизнь и честь — вашу и мою собственную? Неужели я мало страдала, так что вы решили добавить ко всему остальному еще и эту последнюю боль, потерю своей дорогой жизни? Ибо, несомненно, все было бы потеряно, если бы вас увидели здесь. Прочь, прочь! Ведь вы знаете, что я любила… что это вы наполнили мою душу слезами и горечью… какой бы несчастной я ни была… зачем вы полюбили меня?

— Молю Бога, — ответил Теодор глубоким, глухим голосом, — чтобы так оно и было, потому что, как бы остро я ни ощущал свою неправоту, ваша ранила меня в самую душу. Я вижу все это. Я пришел не для того, чтобы огорчать вас; я хочу знать только одно: смирились ли вы со своей участью, с тем, что живете так, как живете; счастливы ли вы, сделав свой выбор? Если так, я должен попрощаться с вами и больше не проливать неподобающих мужчине слез. Счастлив ли ваш повелитель, ведь измена принесла ему победу? Разве вы не принадлежите ему? Разве вы не готовы исполнять его малейшие желания и изображать жестокого тирана только со мной? Да, сделайте это, сделайте; а взамен я сделаю то, что заставит мир плакать и удивляться, ибо сила и возмездие принадлежат мне. Я размышляю об этом днем и ночью; сознание этого сладостно. Ради этого я и откладываю его, но, когда оно придет, оно сметет вас всех с лица земли, подобно вихрю.

Прошло много времени, прежде чем Нарцисса смогла ответить; поток слез заглушил ее голос. Наконец она всхлипнула: «Мои жестокие родители выдали меня замуж, но они не смогли заставить меня полюбить, не заставили меня забыть вас».

— Значит, вы любите меня? Скажите мне, что все еще любите, — воскликнул Теодор ликующим тоном, — что вас обманули, заставили, что угодно, но только что вы никогда не любили Валерио, что вы и сейчас не любите предателя.

— Никогда, никогда, — с горечью сказала дама, — вы знаете, я всегда любила вас. Это был мой отец, это были вы, Теодор, которые все это сделали; вы отказались принять мою руку, — и она закрыла лицо руками и заплакала.

— Каким бы негодяем, безумцем я ни был, — воскликнул Теодор, — но вы не знаете, как подло со мной обошлись, как оклеветали, как обесчестили меня; вы не знаете всего, иначе вы бы тоже плакали обо мне. Я был обречен; пусть так и будет. Только скажите, что вы все еще любите меня, и я все забуду и благословлю вас, потому что я все еще обожаю вас.

— Убейте меня, но не спрашивайте, Теодор, я не могу, я не должна говорить.

— Что, что? — нетерпеливо спросил ее возлюбленный. — Ответьте мне, или эта ночь положит конец моим мучениям и сомнениям.

— Я люблю вас, — воскликнула испуганная девушка, — нежно, по-настоящему люблю вас, Теодор, — и, произнося эти слова, опустила голову ему на грудь. Он неистово прижал ее к своей груди; их губы встретились, и этот момент, казалось, вознаградил их обоих за все перенесенные страдания.

Нарцисса отшатнулась от него.

— Послушайте! Я слышу кого-то; уходите, Теодор, любовь моя, мы еще встретимся.

Он поспешил прочь; но уже не был похож на прежнее существо, полное тоски и отчаяния, но радующееся мыслям о любви и мести. Какие же новые чувства всколыхнули теперь сердце Нарциссы. Она смахнула слезы; яркая улыбка озарила ее сияющее лицо, слишком долго бывшее печальным. Она поправила свои распущенные локоны и поднялась легким упругим шагом, уже не та измученная горем женщина, какой была раньше. Казалось, перед ней открылся новый мир, и она инстинктивно заявила о своем праве быть счастливой в нем, как в своем собственном — ее первые клятвы были даны Теодору, и ему, только ему она хотела принадлежать.

Не успели они расстаться, как она села писать ему; она больше не пыталась скрывать чувства, которые он ей внушал и которые руководили каждой ее мыслью. Однако прежде чем ее письмо дошло до Теодора, он получил известие о смерти достойного родственника и, будучи единственным наследником, должен был немедленно отправиться в Талаверу. Желая покончить с этим делом и вернуться как можно скорее, он написал Нарциссе несколько строк, сообщив об этом событии и о своем скорейшем возвращении. Затем он отправился в путь, в то время как Нарцисса, полагая, что он получил ее письмо, о котором он не сказал ни слова, и желая принять меры, чтобы присоединиться к нему, немедленно ответила на его сообщение, что она умоляет его не уезжать, и заклинает его не оставлять ее еще на один день с мужем, если он действительно любил ее так искренне, как утверждал, и так же искренне, так же безоглядно, как она сейчас любила его. «Если он уедет без нее, — заключила она, — он может быть уверен, что никогда больше не увидит ее живой — и никогда не будет принадлежать ей».

Для женщины, которая любила так, которая любила долго, и которая оказалась во власти мужа-тирана, добившегося ее руки путем жестокого предательства, которое она ненавидела так же сильно, как и того, кто его задумал, — каким потрясением было для нее услышать, что Теодор уехал, как она себе представляла, несмотря на все ее молитвы и уговоры, несмотря даже на ее предложение сопровождать его и всегда принадлежать ему. Теперь она вспомнила о его прежнем отказе принять ее руку по настоятельному требованию ее отца, и у нее мелькнуло странное подозрение, — даже после того, что недавно произошло в этой самой комнате, — что Теодор, возможно, никогда не собирался делать ее своей женой и добивался ее не столько из чувства привязанности, сколько от досады и мести более удачливому сопернику. Ее мучения были невыносимы; она чувствовала, что ею пренебрегли, если не сказать, отнеслись к ней с презрением; вся ее душа восстала против предполагаемой неблагодарности ее возлюбленного; теперь она почти поздравляла себя с тем, что не поддалась обману. Ее гордость пришла ей на помощь; она думала, что жила для того, чтобы быть отвергнутой тем, ради кого пожертвовала бы всеми своими надеждами здесь и в будущем, и после многих слез и борьбы она начала рассматривать этот вопрос с более разумной, если не с религиозной точки зрения. Она не могла умереть так, как хотела, потому что собиралась жить, чтобы ответить презрением на презрение и выказать ему пренебрежение и безразличие, которые он сам выказал ей.

Она была полна горя и негодования, когда ее муж Валерио вернулся домой. Прекрасно сознавая свое вероломное поведение и то, как мало у него было прав на ее любовь и уважение, он чувствовал, что до сих пор жена если и не ненавидела его, то только терпела; и, уже удовлетворив свое тщеславие, выставив ее прелести на зависть всему свету, он горел желанием, всеми доступными ему средствами расположить ее к себе и своей неустанной заботой и добротой побудить забыть о том, что произошло. Он знал, что не завладел ее сердцем; и поскольку теперь он восхищался ею и любил ее, это в конце концов стало главным объектом его надежд и желаний, чтобы увенчать свое счастье, завладев ее чувствами.

И в этом удача, как обычно, не покинула его. Он не мог бы взяться за это дело в более подходящий момент. Он привез с собой множество самых дорогих и великолепных подарков, какие, по его мнению, больше всего соответствовали ее изысканному вкусу. Он представил их с деликатным и смиренным видом; затем сел рядом с ней и, помолчав несколько мгновений, преклонил колено и с глубоким волнением попросил у нее прощения, заверив ее в своем искреннем раскаянии и печали из-за того, что так часто давал ей повод пожаловаться на его поведение. В то же время он заявил о своем неизменном уважении и привязанности, о своей непрестанной любви, если бы она только могла пообещать ему, что настанет момент, когда, искупив его обиды искренним сожалением о случившемся, она порадует его надеждой. Нарцисса была странно удивлена и растрогана; подобные выражения были для нее внове, но от этого не становились менее приятными в тот момент. В любой другой момент они, возможно, вызвали бы боль, если не досаду и отвращение; но, несмотря на то, что она испытывала противоречивые чувства — разочарование в вере, чувство долга, страсть, — это внезапное обращение к ее лучшим чувствам придало ей новый импульс. Муж бросился к ее ногам, умоляя простить и полюбить его; и, словно стремясь найти где-то убежище от мучивших ее горьких чувств, она нашла его в его объятиях и, бросившись ему на грудь в порыве страстных слез, простила и благословила его, умоляя простить ее в ответ, если она чем-то обидела его, и заявив, что она никогда больше не будет упоминать о том, что произошло. Валерио стоял, словно сомневаясь в истинности ее чувств, замерев от удовольствия и удивления. В порыве благодарности и любви он прижал свою молодую и красивую жену к груди, и с этого момента их примирение стало полным. Валерио, проявляя неослабевающую доброту и внимание, добился того, чего хотел, — полного обладания чувствами Нарциссы, которая часто винила себя в том, что раньше не любила его и что теперь не может любить его так, как он того заслуживает. Она больше не плакала, больше не думала о Теодоре, о причине его пренебрежения и отсутствия, и в новом, добродетельном чувстве, охватившем ее, молилась, чтобы он никогда не вернулся.

Между тем несчастного Теодора преследовала та же злосчастная судьба, какая преследовала его с самого начала. После своего прибытия в Талаверу он дважды писал Нарциссе, но оба его письма попали в руки Валерио и укрепили того в том, чего он хотел добиться: раскаяться в своих прежних промахах и заблуждениях и попытаться завоевать расположение своей жены. Теперь он полностью овладел ими, и его любили с такой нежностью и преданностью, что это удивило даже саму Нарциссу, и сделало его одним из счастливейших представителей человечества.

По возвращении из Талаверы Теодор отправил Нарциссе секретное послание, в котором сообщал о своем приезде и жаловался на то, что она так и не ответила на два его предыдущих письма. Ответа он не получил; и когда он стал расспрашивать тех, кто был хорошо знаком с супругами, то неизменно получал ответ, что они чувствуют себя вполне хорошо, являя собой образец благожелательности и совершенства для всех окружающих — вежливые и любящие; очень нежно и страстно привязанные друг к другу; короче говоря, они были одной из самых счастливых пар в этом мире.

Теодор размышлял о том коротком промежутке времени, который прошел с момента их расставания, и это странное и поразительное известие сильно задело его чувства; чувства Нарциссы не были менее болезненными, хотя и проистекали из другого источника. Она беспокоилась только о безопасности своего мужа, и жестокость Теодора заставила ее опасаться каких-то серьезных последствий. Однако она твердо решила не разговаривать с ним и не писать ему, избегала выходить из дома и вообще гулять одна.

Уязвленный ревностью и гневом из-за ее продолжающегося молчания, из которого он заключил, что о нем забыли, Теодор с горечью в сердце воскликнул: «Ты, непостоянная женщина, неужели ты так быстро забыла меня? Какие любовные чары он наложил на тебя, превратившие твое отвращение к нему в любовь, а твою любовь ко мне — в отвращение? Из какого потока забвения ты выпила? Какие чары были применены, чтобы полностью изгнать меня из твоих мыслей? Если бы я дал повод для такого обращения, это могло бы показаться справедливым, но чем я провинился, чтобы заслужить такое полное безразличие и презрение?» Так сокрушался несчастный Теодор, в то время как объект его упреков всего лишь беспокоился о безопасности Валерио, к которому она теперь была привязана более преданно, чем когда-либо. В этот период произошел случай, который произвел внезапную и ужасную перемену в мыслях и чувствах Теодора; с этого момента он больше не предавался безысходной печали и угрюмому отчаянию, а решился на страшные и отчаянные действия. Однажды вечером, возвращаясь с прогулки вдоль реки, он услышал приближающиеся к нему звуки веселых голосов и, внезапно свернув на другую тропинку, оказался напротив собравшихся. Это была Нарцисса в сопровождении своего мужа и нескольких его друзей; она, казалось, была в прекрасном расположении духа, и именно ее веселый смех впервые тронул его испуганную душу, тот самый, который он так часто слышал в золотые дни их юной и счастливой любви. Он инстинктивно бежал от этого смеха; но это было только для того, чтобы поравняться со всей компанией и устремить взгляд на ее лицо — на жену гордого и счастливого Валерио, который смеялся вместе с ней свободно и беспечно. Теодор застыл как вкопанный; в его глазах смешались ярость и ужас, а также оскорбленная гордость — самая черная ненависть и самый горький упрек были сосредоточены в одном этом взгляде. Это привлекло внимание Нарциссы и поразило ее в самое сердце, как удар колокола, возвещающий о ее гибели. Она вскрикнула от ужаса и упала бы на землю, если бы друзья не поспешили увести ее с этого места. Они прошли дальше, но несчастный Теодор все еще стоял неподвижно, как статуя, в той же позе, его сверкающий взгляд был устремлен в одну точку, словно он встретил взгляд василиска, его руки были сжаты в той же агонии ярости и отчаяния, и во всей его фигуре и выражении лица читалась картина того, как он корчится, находясь в объятиях змей-разрушителей, но все же бросая вызов своей судьбе и борясь с ней, ибо змеи ненависти и мести быстро обвивались вокруг его души, когда он снова пришел в себя, но он уже не был прежним — демон овладел его душой. Он обезумел от ненависти и жажды мести, и его мозг был занят тысячью хитроумных проектов, как обрушить самое быстрое и смертоносное возмездие на головы предателей.

С этого времени он решил следить за передвижениями Валерио, следовать за ним по пятам, куда бы тот ни пошел. Неудовлетворенный любым обычным способом мести, он решил заставить его почувствовать ужасную судьбу, нависшую над ним, и с этой целью искал способы подчинить его своей власти. Он прятался неподалеку от того места, где, как он знал, его ненавистный и преуспевающий соперник обычно проходил по пути в свой особняк. Ночь за ночью он поджидал его (это было не то, что можно было совершить днем), пока тот не появился у входа в место, которое он выбрал как место ужасной катастрофы, которая должна была завершить мрачную трагедию его жизни. Это было отдаленное и полуразрушенное здание, расположенное в стороне от наиболее посещаемых мест, выбранное им для своей особой цели. Там, переодетый и вооруженный, он ждал благоприятного момента, чтобы броситься на своего врага и затащить его живым в роковое здание. Это произошло, и быстрый, как крылатая молния возмездия, он схватил свою жертву. Ранив его кинжалом в шею, он затем швырнул его за порог, засунул ему в рот кляп и связал веревками по рукам и ногам. Рана была не смертельной, и под угрозой немедленной расправы с ним он заставил Валерио написать Нарциссе письмо о том, что с ним произошел ужасный несчастный случай, и умолять ее поспешить к нему, но только без сопровождения, если она ценит его жизнь. Его он передал даме с величайшей секретностью и поспешностью, и вскоре та появилась в крайнем волнении и тревоге. Дверь открылась, и перед ее испуганным взором предстало лицо возмущенного Теодора. Она громко вскрикнула и попыталась отступить, но было слишком поздно: Теодор крепко схватил ее за руку и втолкнул в комнату, где лежал Валерио, бледный, раненый и связанный. Какая картина для любящей жены! Она бросилась к нему, обвила его руками, а горькие и пронзительные крики свидетельствовали о том, как мучительны были ее чувства. Но Теодор, доведенный до крайности ярости и ревности проявленными ею знаками любви и нежности, забыл о своих прежних намерениях причинить им затяжные муки разлуки, которые он им уготовил. Он грубо вырвал плачущую даму из объятий ее мужа и, осыпав ее всеми презрительными эпитетами, какие, по его мнению, могли вызвать новую боль в душе его некогда ненавистного соперника, заколол ее у него на глазах, а в следующее мгновение еще глубже вонзил оружие себе в грудь.

Конечно, было бы актом милосердия избавить мужа от ужасов этого зрелища, но он был оставлен в живых, как результат изощренной жестокой мести, в состоянии страдания и растерянности, какие невозможно описать словами. Таким образом, ранним утром следующего дня его нашли сотрудники городской полиции, которым он, прежде чем испустить последний вздох, рассказал подробности своего ужасного поступка.

БЕЛАЯ ЛАНЬ[8]

I

Примерно в 1300 году в маленькой деревушке Арагон жил, почти уединившись в своем замке, знаменитый рыцарь дон Дионис, служивший своему королю в войнах с сарацинами и вернувшийся домой, чтобы отдохнуть от перенесенных испытаний и предаться радостям жизни.

Однажды случилось так, что этот рыцарь, предаваясь своему любимому занятию, — охоте, — в обществе своей дочери, чья исключительная красота и необыкновенная белизна лица дали ей имя Лилия, охотился на оленя в горах на своей земле и решил отдохнуть в жаркий летний день от полуденного солнца, в долине, по которой тек ручей, плавно извиваясь между скалистыми берегами.

Прошло около двух часов с тех пор, как дон Дионис остановился в этом прекрасном месте и, расположившись отдохнуть на траве в тени старого тополя, дружески беседовал со своими егерями о событиях прошедшего дня, и каждый по очереди рассказывал о своих охотничьих приключениях. Внезапно с вершины самого крутого склона, сопровождаемый шумом ветра, который шевелил листья на деревьях, послышался звон колокольчика, такого, какой носит скот. Казалось, он раздавался все ближе и ближе.

Звенели, действительно, колокольчики. Вскоре появилось около сотни белых как снег ягнят, пробиравшихся сквозь густые заросли тимьяна и лаванды; за ними следовал пастух с капюшоном на голове, защищавшим его от солнечных лучей, и с сумкой, подвешенной на конце палки через плечо.

— Что касается необычных приключений, — воскликнул один из охотников дона Диониса, поворачиваясь к своему господину, — то вот идет пастух Стивен, который с некоторых пор стал еще более безумным, чем его создал Бог, а это уже о многом говорит, и он может развлечь нас, рассказав о причине его постоянного ужаса.

— Так что же случилось с беднягой? — воскликнул дон Дионис, в котором начало разгораться любопытство.

— Случай поразительный, — шутливо ответил охотник. — Дело в том, что, не будучи рожденным в Страстную пятницу и не осененный крестным знамением, и не будучи в союзе с лукавым, как можно было бы предположить, не зная, где и как, он приобрел самый чудесный дар, каким когда-либо обладал человек, за исключением Соломона, о ком говорят, что он понимал даже язык птиц.

— И в чем же заключается этот чудесный дар?

— В этом. Он говорит и клянется всем, что есть святого на земле, будто олени, которые бродят по этим горам, сговорились не давать ему покоя, и, что самое смешное, он не раз слышал, как они обсуждали между собой шутки, которые собирались разыграть с ним. Еще он говорит, что, когда они осуществляли свои заговоры против него, он слышал громкий смех, которым они праздновали свой успех.

Пока охотник продолжал свой рассказ, Констанция, — так звали прекрасную дочь дона Диониса, — приблизилась к группе. Поскольку ей, по-видимому, было любопытно послушать необычную историю Стивена, один из мужчин пошел туда, где пастух поил свое стадо, и привел его к своему господину, который, чтобы избавить бедного юношу от замешательства и неловкости, поспешил поприветствовать его по имени, сопроводив приветствие доброй улыбкой.

Стивен был молодым человеком лет девятнадцати-двадцати, крепкого телосложения, с маленькой головой, глубоко посаженной в плечах, маленькими голубыми глазами, с беспокойным, но рассеянным выражением, как у альбиносов, приплюснутым носом, толстыми губами, белым лбом, загорелой кожей и с волосами, падавшими ему на глаза и лицо грубыми рыжими прядями, похожими на лошадиную гриву.

Таков был Стивен в том, что касалось внешности. Вы можете с уверенностью сказать, не опасаясь возражений со стороны его самого или тех, кто его знал, что он был совершенно простодушен, хотя и несколько подозрителен и груб в манерах, как большинство крестьян.

После того как пастух оправился от смущения, дон Дионис с самым серьезным видом, проявляя необычайное желание узнать подробности происшествия, о котором упоминал его егерь, задал ему несколько вопросов, на которые Стивен ответил уклончиво, словно ему хотелось сохранить в тайне случившееся с ним.

Однако благодаря настойчивым расспросам со стороны господина и мольбам Констанции, проявившей величайшее любопытство, желая услышать об удивительном приключении пастуха, он в конце концов согласился. Однако, прежде чем начать, он недоверчиво огляделся по сторонам, будто бы боялся, что его услышат другие, кроме присутствующих, и, почесав голову три или четыре раза, как бы освежая память и подготавливая свой рассказ, приступил, наконец, к повествованию.

— Дело в том, сеньор, что, как сказал мне священник из Таразоны, к которому я обратился за советом по поводу своих сомнений, вы не можете безнаказанно подшучивать над дьяволами, но, часто и усердно молясь святому Варфоломею, не допускающего никаких вольностей, человек получает помощь, ибо Бог, который наверху, — справедлив и направляет все к лучшему.

Твердо уверенный в этом, я решил никогда и никому не говорить ни слова о случившемся, несмотря на то, что мог бы предложить мне мир. Однако я сделаю это сегодня, чтобы удовлетворить ваше любопытство, и, если дьявол все же припишет это к моему счету и захочет досадить мне за мою болтливость, что ж, у меня в кармане зашито несколько священных изречений, и с их помощью, смею надеяться, мой посох поможет мне, как и раньше.

— Начни же свой рассказ! — воскликнул дон Дионис, раздраженный вступлением, грозившим никогда не закончиться. — Оставь все эти околичности и переходи к своей истории.

— Я как раз собираюсь это сделать, — спокойно ответил Стивен, после того как издал крик, за которым последовал свист, созывая ягнят, которые разбрелись по горе, но которых он не терял из виду. Почесав еще раз в затылке, он продолжил.

— Ваши постоянные охоты и набеги браконьеров, вооруженных силками и арбалетами, на какое-то время почти истребили дичь в этих горах, так что оленей почти не было видно.

Я говорил об этом, сидя на паперти церкви после мессы, с несколькими крестьянами, которых там встречал, когда один из них сказал мне: «Ну, парень, мы не знаем, как так получается, что ты никогда не сталкиваешься с ними, но мы ни разу не выходили в поле, не встретив их следы, а три или четыре дня назад, не далее, стадо, которое, судя по следам, насчитывало более двадцати голов, паслось на пшеничном поле, принадлежащем леди Ромераль!»

— В каком направлении тянулись следы? — спросил я, намереваясь проследить стадо.

— До самых зарослей Лавенделя!

Я хорошо запомнил эту информацию и в ту же ночь спрятался среди зарослей ольхи. Когда начало темнеть, я услышал издалека и совсем рядом рев оленей, зовущих друг друга, и время от времени чувствовал, как шевелятся ветви позади меня, но, сколько я ни оглядывался по сторонам, по правде говоря, ничего не мог разглядеть.

Однако на рассвете, ведя ягнят на водопой, я увидел на берегу ручья, в двух шагах от этого самого места, в густых зарослях ольхи, таких густых, что даже в полдень солнечные лучи не могли проникнуть туда, свежие сломанные оленями ветки деревьев, вода в ручье была немного мутной, и, что было самым странным, среди следов были легкие отпечатки двух маленьких ножек, — без преувеличения, не больше половины моей ладони.

Сказав это, юноша невольно бросил взгляд, словно ища какой-нибудь предмет для сравнения, на ноги Констанции, из-под платья которой виднелись пара дорогих атласных туфелек. Когда дон Дионис и стоявшие вокруг охотники посмотрели в том же направлении, белокурая девушка, поспешно пряча ноги, воскликнула самым естественным образом:

— О нет! К сожалению, они не такие уж маленькие. Ноги такого размера встречаются только у фей, историю которых рассказывают трубадуры.

— Ну, на этом история не заканчивается, — продолжил пастух, когда Констанция закончила. — В другой раз, когда я лежал, спрятавшись в чаще, мимо которой, как я был уверен, пройдет олень, ближе к полуночи меня сморил сон, но не настолько сильный, чтобы я не смог открыть глаза в тот момент, когда почувствовал, как ветви вокруг меня зашевелились. Я открыл глаза, приподнялся так тихо, как только мог, и, внимательно прислушиваясь, услышал неясные звуки — бормотание, которое, казалось, становилось все ближе и ближе, странное пение, доносимое ветром, смех и три или четыре голоса, которые я не мог различить, — но это было похоже на то, как люди громко и весело болтают друг с другом, как болтают деревенские девушки, когда вместе возвращаются с родника, смеясь и шутя, держа кувшины на голове.

Как я понял из близости голосов и шелеста ветвей, с треском раздвигавшихся, освобождая проход для странных пришельцев, кто-то хотел выбраться из чащи в уединенное место на горе, поближе к тому месту, где я прятался. Затем я услышал позади себя, так же близко, как я нахожусь от вас, другой голос, свежий, нежный и вибрирующий, который, милорд, произнес ясно и отчетливо, ибо я уверен в этом так же, как в том, что я должен умереть:

— Сюда, друзья мои, сюда! Вот он, этот грубиян Стивен!

Когда он дошел до этой части своего повествования, слушавшие больше не могли сдерживать смех, который они так долго пытались сдержать, и, дав волю своему веселью, разразились оглушительным хохотом. Дон Дионис смеялся одним из первых и перестал последним, потому что, несмотря на напускное достоинство, не мог сдержать своего веселья; в то время как его дочь Констанция всякий раз, когда смотрела на Стивена, такого задумчивого и рассеянного, готова была смеяться до слез.

Пастух, не обращая внимания на эффект, произведенный его рассказом, казался совершенно сбитым с толку и взволнованным, и в то время как охотники от души смеялись над его серьезностью, вертел головой во все стороны, явно испуганный, как будто искал что-то между переплетающимися ветвями деревьев.

— Что же с тобой случилось дальше, Стивен? — спросил один из охотников, заметив растущее волнение пастуха, который то бросал испуганные взгляды на дочь дона Диониса, то с испуганным видом оглядывался по сторонам.

— Поразительная вещь! — воскликнул Стивен. — Едва я услышал упомянутые слова, как, — когда быстро поднялся, чтобы застать врасплох того, кто их произнес, — из чащи, где я прятался, выскочила белоснежная лань и, сделав несколько огромных прыжков через молодые деревца и кусты, исчезла, преследуемая стадом оленей естественной окраски. Они тоже, как и белая лань, которая вела их, не издавали обычных звуков, какие издают олени, а смеялись смехом, эхо которого, готов поклясться, слышал только что.

— Ба! Ба! Стивен! — воскликнул дон Дионис, смеясь. — Последуй совету священника из Таразоны — не рассказывай о своих встречах с оленями, чтобы дьявол не лишил тебя тех крох разума, какие у тебя еще остались, и поскольку ты знаешь святые изречения и молитвы святому Варфоломею, возвращайся к своим ягнятам, которые уже разбрелись по лесу. Когда злые духи, беспокоящие тебя, вернутся, ты знаешь средство — Отче Наш и твоя дубинка.

Пастух, положив в свой мешок половину белого хлеба и кусок жареного кабана, а также сделав большой глоток вина, которое рыцарь приказал подать ему одному из слуг, попрощался с доном Дионисом и его дочерью и, не пройдя и нескольких шагов, деловито собрал своих овец с помощью пращи и камней.

Как только дон Дионис заметил, что дневная жара спала и вечерний ветерок начал шевелить листья на тополях и освежать луга, он приказал своей свите снова седлать лошадей. Когда все было готово, он дал знак одним отвязать собак, а другим — затрубить в рога, и, покинув лес, они возобновили прерванную погоню.

II

Среди охотников дона Диониса был некто по имени Гарсес, сын старого слуги семьи и любимец своего господина. Гарсес был примерно одного возраста с Констанцией и с детства привык предвосхищать ее малейшие желания, а также угадывать и исполнять малейшие прихоти. Ради нее он проводил часы досуга, изготавливая стрелы для ее арбалета; он приручал кобылок, на которых должна была ездить его госпожа; он натаскивал ее гончих для охоты; вырастил соколов, которых снабдил расшитыми золотом капюшонами, купленными на рынках Кастилии.

Среди других егерей, пажей и слуг, состоявших на службе у дона Диониса, его необычайное усердие и то, как господа вознаграждали его за услуги, естественно, делали его объектом зависти; его преданность не ускользнула от внимания наиболее злобных, некоторые даже делали вид, что замечают в этом признаки плохо скрываемой любви.

Так оно и было на самом деле. Тайная привязанность Гарсеса не нуждалась в оправдании, учитывая несравненную красоту Констанции, и сердце его должно было быть холодным, если бы он, изо дня в день пребывая в присутствии этой дамы, не замечал ее многочисленных и несравненных прелестей.

На двадцать миль вокруг ее называли Лилией Монкайо, и она вполне заслуживала это имя, поскольку была белой, прелестной и безупречно чистой, как лилия, и казалось, Небеса сотворили ее, как и их, из снега и золота.

Однако окружающие дворяне шептались, будто белокурая лилия из Вератона была не столько чистокровна, сколько красива, и что, несмотря на ее каштановые локоны и алебастровый цвет лица, мать ее была цыганкой. Никто не мог сказать, насколько правдивы были эти слухи, поскольку знали, что дон Дионис в юности вел разгульный образ жизни и что после этого он долгое время сражался под знаменами короля Арагона, который, помимо прочих почестей, пожаловал ему титул лорда Монкайо; он отправился в Святую землю, где скитался несколько лет и, наконец, вернулся, чтобы затвориться в своем замке в Вератоне с маленькой дочерью, которая, несомненно, родилась в далекой стране. Единственным, кто хоть что-то знал о таинственном происхождении Констанции, был отец Гарсеса, но он уже давно умер, так и не раскрыв эту тайну даже собственному сыну, который часто с нетерпением расспрашивал его об этом.

Нежный и меланхоличный, но в то же время живой нрав Констанции, чрезмерная пылкость ее воображения, ее экстравагантные капризы, даже особенность ее глаз и ресниц, черных как ночь, в то время как в остальном она была белокожей и румяной, словно золото, давали повод для сплетен ее соседям. И даже Гарсес, близко общавшийся с ней, пришел к убеждению, что в его возлюбленной есть что-то странное и что она не похожа на других девушек.

Когда Стивен рассказывал свою историю, Гарсес, пожалуй, был единственным из слушавших, кто с неподдельным любопытством следил за подробностями его невероятного приключения, и, хотя тоже не мог удержаться от улыбки, когда пастух повторил слова белой лани, не успели охотники покинуть место происшествия, как мысли его начали принимать самые фантастические формы.

«Без сомнения, эта история с ланью — просто выдумка Стивена, который попросту умалишенный, — думал молодой охотник, когда, сидя на своем могучем андалузском скакуне, шаг за шагом следовал за лошадью Констанции; девушка тоже казалась несколько рассеянной и молчаливой и, держась в стороне от остальных, почти не принимала участия в веселье. — Хотя кто знает, может быть, в том, что рассказывает нам этот несчастный слабоумный, скрыта доля правды? — продолжал молодой человек про себя. — В мире случалось видеть и более удивительные вещи, и, возможно, белая лань тоже существует, потому что, если верить песням нашей страны, у святого Губерта тоже была такая лань. О, если бы я мог поймать живую белую лань и подарить ее своей госпоже!»

Так, размышляя и мечтая, Гарсес провел вечер; а когда солнце скрылось за соседними холмами, и дон Дионис приказал своим людям возвращаться, поскольку они снова приближались к замку, он оставил их незамеченным и отправился на поиски пастуха по самым пустынным и глухим местам самой дикой части долины.

Едва наступила ночь, как дон Дионис вернулся к воротам своего замка. Тотчас же была приготовлена скромная трапеза, и он сел за нее вместе со своей дочерью.

— А Гарсес, где он? — спросила Констанция, заметив, что ее егеря нет рядом.

— Мы не знаем, — поспешили ответить остальные слуги. — Он исчез недалеко от долины, и с тех пор мы его не видели.

В этот момент вошел Гарсес, запыхавшийся, с испариной на лбу, но выглядевший настолько счастливым и оживленным, насколько это было возможно.

— Простите, сеньора, — воскликнул Гарсес, поворачиваясь к Констанции, — если я на мгновение пренебрег своим долгом, но там, откуда я прибыл так быстро, как только мог вынести меня мой конь, моей единственной мыслью, как и здесь, было служить вам.

— Служить мне? — повторила Констанция. — Я не понимаю, что вы имеете в виду.

— Да, сеньора, чтобы служить вам. Это правда, что белая лань существует. Другие пастухи, кроме Стивена, заверили меня в этом, заявив, что видели ее не раз, и с их помощью, уповая на небеса и моего святого покровителя Губерта, до истечения трех дней я доставлю лань, живую или мертвую, к вам в замок.

— Ба! — насмешливо воскликнула Констанция под более или менее сдерживаемый смех слуг. — Не участвуйте в ночной погоне за белой ланью. Лукавому взбрело в голову искушать простых людей, и если вы согласитесь пойти по стопам Стивена, он посмеется над вами так же, как смеется над ним.

— Сеньора, — прервал ее Гарсес сдавленным голосом, сдерживая ярость, которую вызвало в нем презрительное веселье его товарищей, — я еще не встречался с лукавым и поэтому не знаю, как он себя ведет, но, клянусь вам, он может делать все, что угодно, только не смеяться надо мной — этого я не потерплю ни от кого, кроме вас.

Констанция знала, какое впечатление произвела ее насмешка на влюбленного юношу, но, желая до предела истощить его терпение, продолжала в том же тоне.

— А что, если, когда вы соберетесь прицелиться, она поприветствует вас смехом, похожим на тот, что слышал Стивен; и что, если, слушая ее неестественный смех, вы выроните арбалет из рук, и прежде чем опомнитесь, белая лань исчезнет быстрее, чем молния?

— О! — воскликнул Гарсес. — Будьте уверены, что, если она окажется в пределах досягаемости моего арбалета, то даже если испробует все искусство жонглера и заговорит со мной не только на романском, но и на латыни, как брат Манилла, она не убежит без стрелы в теле.

В этот момент в диалог вмешался дон Дионис и серьезным тоном, выдававшим иронию его слов, начал давать растерянному юноше советы относительно его поведения на случай, если он столкнется со Злом в облике белой лани.

При каждой новой выходке своего отца Констанция, не сводившая глаз с измученного Гарсеса, разражалась смехом, в то время как слуги сопровожали ее насмешки одобрительными взглядами и плохо скрываемым восторгом.

Это продолжалось все время, пока длилась трапеза, и доверчивость молодого охотника служила поводом для всеобщего веселья, так что, когда скатерть была убрана и дон Дионис и Констанция удалились в свои покои, Гарсес еще некоторое время пребывал в сомнении, стоит ли ему это делать, несмотря на насмешки своего хозяина, упорствовать в своем замысле или отказаться от предприятия.

— Ну, ну, — сказал он наконец, выходя из состояния нерешительности, — со мной не может случиться ничего хуже того, что уже произошло, но если рассказ Стивена в конце концов окажется правдой, то каков же будет мой триумф!

С этими словами он взял свой арбалет, но не раньше, чем осенил себя крестным знамением, вскинул оружие на плечо, прошел через ворота замка и направился по тропинке к горе.

Когда Гарсес добрался до долины и того места, где, по словам Стивена, должны были появиться олени, луна медленно начала подниматься из-за соседних гор.

Хотя он был хорошим охотником и мастером своего дела, все же, прежде чем выбрать подходящее место, откуда можно было наблюдать за оленями, он довольно долго бродил вокруг, изучая все тропинки и перекрестки, расположение деревьев, неровности почвы, изгибы ручья, и глубину воды.

Наконец, покончив с этим тщательным осмотром, он спрятался на склоне холма, возле нескольких высоких и темных ольховых деревьев, у подножия которых рос кустарник, достаточно высокий, чтобы скрыть лежащего на земле человека.

Ручей, вытекавший из замшелых скал, где брал свое начало, следовал изгибам Монкайо, прежде чем образовать водопад, по которому достигал долины, бежал по пологому склону, омывая корни нескольких ив, затенявших его берега, и протекал между огромными камнями, скатившимися с горы, в ложбине, которую охотник выбрал для своего укрытия.

Тополя, серебристые листья которых с тихим шелестом колыхались на ветру; ивы, тонкие, поникшие ветви которых опускались в прозрачную воду; вечнозеленые дубы, тесно прижавшиеся друг к другу, чьи стволы оплетала жимолость, а корни скрывали колокольчики, густо росли по берегам ручья.

Ветер, шевеливший покрытые зеленой листвой ветви, отбрасывавшие вокруг неясные тени, временами позволял мимолетному лучу света пробиться сквозь мрак, серебристо поблескивая на темной, неподвижной поверхности воды.

Спрятавшись в чаще, навострив уши, чтобы уловить малейший звук, не сводя глаз с того места, где, по его мнению, должны были появиться олени, Гарсес долго и напрасно ждал.

Все вокруг него было совершенно неподвижно.

Мало-помалу ночь, уже наполовину миновавшая, начала обретать над ним свою власть. Или это отдаленное журчание воды, острый аромат лесных цветов и ласки ветра убаюкивали его чувства, заставляя погрузиться в тот восхитительный покой, в который теперь, казалось, была погружена вся природа? Влюбленный юноша, до этого дававший волю самым лестным проявлениям своего воображения, обнаружил, что теперь его мыслям требуется больше времени для формирования, ибо они становились все более мимолетными и неопределенными по форме.

Поразмыслив таким образом некоторое время в смутном промежутке между бодрствованием и сном, он наконец закрыл глаза, выпустил из рук арбалет и крепко заснул.

Молодой охотник пролежал так около двух или трех часов, наслаждаясь одним из самых сладких снов, какие он когда-либо видел в своей жизни, как вдруг встрепенулся, открыл глаза и огляделся вокруг с видом человека, которого только что разбудили.

Ему показалось, что в порывах ветра, смешивавшихся с тихими ночными звуками, он слышит странный гул голосов, одновременно нежных, ласковых и таинственных, отвечавших друг другу, смех и пение по очереди, постепенно переходящие в шумное веселье, похожее на пение птиц, просыпающихся, когда кроны деревьев позолочены первыми лучами солнца.

Этот таинственный шум продолжался всего мгновение. И снова все стихло.

— Без сомнения, мне приснился тот бред, который рассказал нам пастух, — воскликнул Гарсес, медленно протирая глаза и твердо убежденный, все, что он услышал, было всего лишь результатом его дремоты.

Одолеваемый усталостью, он почувствовал желание снова растянуться на траве, когда услышал отдаленное эхо таинственных голосов, которые, сопровождаемые музыкой ветра, листьев и воды, пели следующее:

«Стрелок, стоявший дозором на вершине башни, склонил свою тяжелую голову на стену.

Охотник, надеявшийся застать оленя врасплох, забылся сном.

Пастух, ожидавший рассвета, сверяясь со звездами, заснул и будет спать до утра.

Царица Ундин, следуй по нашим стопам.

Приди и присядь на ветви ив над водой.

Приди и насладись ароматом фиалок, распускающихся в тени.

Приди и возрадуйся ночи, которая есть день духа».

В то время как сладкие ноты восхитительной музыки витали в воздухе, Гарсес стоял неподвижно. Когда они прекратились, он осторожно раздвинул ветки и не без ужаса увидел, что мимо идут олени, то перепрыгивая через низкие заросли с невероятной легкостью, то останавливаясь, словно ожидая, когда к ним присоединятся другие, играя друг с другом, прячась в чаще, а затем снова направляясь к тропинке, ведущей из леса в направлении тихих вод.

Впереди своих спутников вышагивала белая лань, более красивая и проворная, чем кто-либо другой, ее легкая поступь, казалось, едва касалась земли, а необыкновенный окрас заставлял ее рельефно выделяться на темном фоне деревьев.

Хотя поначалу юноша был склонен замечать во всем, что его окружало, сверхъестественное и чудесное, правда заключалась в том, что, кроме иллюзии мгновения, ослепившей его чувства, введя в заблуждение музыкальными звуками и песнями, он ничего не замечал в формах оленей, в их движениях или в резких звуках, которые они издавали, словно подзывая друг друга, не было ничего такого, что могло бы броситься в глаза охотнику, привыкшему к такого рода ночным вылазкам.

По мере того как первое впечатление ослабевало, Гарсес, посмеиваясь про себя над своей доверчивостью и страхом, начал прикидывать, в каком направлении они направились, где ему, скорее всего, следует искать лань.

Приняв решение, он, зажав арбалет в зубах и извиваясь, как змея, сквозь густые кусты, занял позицию примерно в сорока шагах от того места, где стоял раньше. Устроившись в своем новом укрытии, он достаточно долго ждал, пока олени соберутся у реки, чтобы точнее прицелиться. Едва он услышал характерный всплеск, издаваемый водой при сильном волнении, как медленно и с величайшей осторожностью приподнялся, сначала опираясь на землю руками, а затем на одно колено.

Наконец, выпрямившись и убедившись, что его оружие наготове, он прыгнул вперед, высунув голову из-за кустов. В тот самый момент, когда он собирался прицелиться из арбалета в свою жертву, с его губ сорвался тихий, почти незаметный и непроизвольный крик изумления.

Луна, медленно поднимавшаяся над горизонтом, теперь плыла высоко в небе. Ее мягкое сияние, окутывавшее кусты, отражалось от потревоженной поверхности воды тысячью бриллиантовых бликов, и благодаря ей все окружающее казалось словно бы видимым сквозь таинственную лазурную завесу.

Олени исчезли; вместо них Гарсес, изумленный и почти испуганный, увидел группу девушек необыкновенной красоты: одни играли в ручье, другие бегали друг за дружкой с радостным смехом, третьи плавали, словно лебеди, четвертые ныряли ко дну, откуда через некоторое время возвращались, принося с собой на поверхность редкие цветы, растущие в руслах самых глубоких ручьев.

Пораженный юноша огляделся по сторонам, не зная, на что смотреть среди такой красоты, как вдруг ему показалось, будто он увидел сидящую на берегу реки, под зелеными раскидистыми ветвями, служившими ей навесом, в окружении группы юных дев, одна из которых была прекраснее других, объект его тайной преданности — дочь благородного дона Диониса, несравненная Констанция.

Удивленный влюбленный юноша боялся поверить свидетельству своих глаз и избавиться от влияния этого обманчивого и ослепляющего видения.

Напрасно пытался он убедить себя, что все это — всего лишь игра его расстроенного воображения, потому что чем больше он вглядывался, тем больше убеждался, что видит именно Констанцию.

Никаких сомнений быть не могло. У нее были темные глаза, затененные длинными ресницами, которые, однако, едва смягчали свет, струившийся из-под них; у нее были золотистые волосы, которые, обрамляя ее лоб, падали на белую грудь и рассыпались по плечам золотым водопадом; тонкая шея, поддерживавшая поникшую голову, слегка поникла, словно цветок, сгибающийся под тяжестью капель росы.

В тот момент, когда Констанция вышла из-под навеса, ее спутницы начали напевать следующие слова:

«Духи воздуха, обитатели небесного эфира, приходят, окутанные серебристой дымкой.

Невидимые сильфы покидают чаши из полураскрывшихся лилий и прибывают в перламутровых колесницах, запряженных бабочками.

Духи вод покидают свои ложа и загораются моросящим жемчужным дождем.

Изумрудные жуки, светлячки, черные бабочки, летите сюда.

И вы, духи ночи, тоже прилетайте, жужжа, словно рой золотых насекомых.

Придите, ибо близок момент чудесного преображения.

Придите, ибо те, кто любит вас, ждут вас с нетерпением».

Гарсес, остававшийся неподвижным, услышав таинственные песнопения, почувствовал, как змея ревности гложет его сердце, и, охваченный непреодолимым желанием раз и навсегда разрушить чары, с трепетом раздвинул скрывавшие его ветви и одним прыжком очутился на берегу реки. Чары рассеялись, все исчезло, как дым, и когда он огляделся, то не увидел и не услышал ничего, кроме шумной поступи, с какой пугливые олени, потревоженные во время своих ночных игр, в ужасе разбегались во все стороны, некоторые перепрыгивали через заросли и исчезал из виду, другие бежали так быстро, как только могли, в поисках узких горных проходов.

— О, я прекрасно знаю, что все это дело рук лукавого, — воскликнул охотник, — но, к счастью, на этот раз он оказался слишком медлителен, потому что оставил мне большую часть добычи.

Так оно и было на самом деле. Белая лань, пытавшаяся вырваться из зарослей, забрела в лабиринт деревьев и запуталась в сетях жимолости, из которых тщетно пыталась выпутаться. Гарсес поднял арбалет, но как раз в тот момент, когда собирался выпустить смертоносную стрелу, лань повернулась к нему и удержала его, сказав громким и ясным голосом:

— Гарсес, что ты делаешь?

Юноша пошатнулся и после секундного колебания опустил арбалет, ужаснувшись самой мысли о том, что может ранить свою возлюбленную. Пронзительный смех вывел его из оцепенения. Лани тем временем удалось высвободиться, и, быстрая, как вспышка молнии, она разразилась издевательским смехом над шуткой, которую сыграла с охотником.

— О! Дьявол, — произнес он страшным голосом, с невероятной быстротой поднимая арбалет, — слишком рано ты торжествуешь, слишком рано ты возомнил себя недосягаемым для меня.

С этими словами он выпустил стрелу, которая с громким свистом исчезла в темноте леса, и почти в тот же миг из чащи донесся крик, за которым последовали дрожащие стоны.

— Боже мой! — воскликнул Гарсес, прислушиваясь к мучительному стону. — Боже мой, только бы это не было правдой!

Вне себя, как безумный, не в силах понять, что произошло, он побежал к тому месту, где исчезла его стрела и откуда доносились стоны. И когда увидел, волосы у него встали дыбом от ужаса, слова застряли у него в горле, и он вцепился в дерево, чтобы не упасть.

Констанция, сраженная его стрелой, испустила последний вздох на его глазах, корчась в крови среди острых горных камней.

МАЭСЕ ПЕРЕС, ОРГАНИСТ[9]

В Севилье, на паперти церкви Санта-Инес, в ожидании начала полуночной мессы, я услышал эту историю, рассказанную мне одним из служителей церкви.

Как и следовало ожидать, услышав ее, я с нетерпением ждал начала службы, стремясь принять участие в церемонии, с которой была связана такая замечательная история.

Однако ничто не может быть менее чудесным, чем орган Санта-Инес, и нет ничего более обыденного, чем унылые звуки, которыми органист угостил нас в тот вечер.

Когда месса закончилась, я не удержался, повернулся к служителю и насмешливо спросил его:

— Почему же, в конце концов, орган Маэсе Переса такой жалкий?

— Вам следует знать, — ответил он, — что нынешний орган принадлежит не ему.

— Не ему! Что же тогда с ним стало?

— От старости он постепенно развалился много лет назад.

— А дух органиста?

— Он так и не появился с тех пор, как старый инструмент заменили новым.

Если у кого-нибудь из моих читателей возникнет искушение спросить, почему органист не продолжил свою чудесную игру, приведу здесь причину, по которой странное происшествие, о котором рассказывается в изложенной ниже истории, не повторилось до наших дней.

I

— Видите ли вы этого человека в красном плаще с белым пером на шляпе, — того, у кого на камзоле, кажется, золото всех индийских галеонов, того, кто сейчас вылезает из своих носилок, чтобы подать руку даме, которая выходит из своих, предшествуемых четырьмя слугами с факелами? Что ж, это маркиз де Москозо, влюбленный в овдовевшую графиню де Вильяпинеда. Говорят, до того, как положить на нее глаз, он сделал предложение дочери богатого джентльмена, но отец леди, который, говорят, был немного скуп, — не отдал ему ее руку. Говорят о гибели Рима, и вот! — такое случается. Видите ли вы этого человека, проходящего пешком через арку Сан-Фелипе, одетого в черную мантию и сопровождаемого единственным слугой с фонарем? Сейчас он проходит перед алтарем. Вы видели, — когда он перекинул плащ через руку, чтобы поприветствовать святого, на его груди сверкнул орден? Без этого благородного отличия все могли бы принять его за бакалейщика из Саль-де-Кулебрас. На самом деле, он тот самый отец, о котором идет речь. Посмотрите, как люди расступаются перед ним и воздают ему почести. Вся Севилья знает его благодаря огромному богатству. В его казне больше дукатов, чем солдат у нашего господина короля, а его галеоны могли бы составить флот, равный турецкому. Посмотрите, посмотрите на этих серьезных людей! Это члены городского совета. Привет, привет! А вон тот толстый фламандец, против которого, говорят, зеленый крест еще ничего не предпринял, благодаря его влиянию на знатных людей Мадрида. Он пришел в церковь только для того, чтобы послушать музыку. Теперь, когда Маэсе Перес не может выдавить из него слез величиной с кулак, можно быть уверенным, он не держит свою душу в груди, и она летит по пути лукавого. Ах, соседка, дела плохи, плохи дела, и я боюсь, начнутся беспорядки. Что касается меня, то я пойду в церковь, потому что, по моему мнению, там будет нанесено больше ударов, чем произнесено «Отче наш». Смотрите, свита герцога де Алькада сворачивает за угол площади Сан-Педро на узкую дорогу лас-Дуэньяс. Мне кажется, я вижу свиту Медина Сидонии. Разве я вам не говорила? Они узнают друг друга и останавливаются, не уступая места. Народ расходится. Альгвасилы, на которых в таких случаях нападают и друзья, и враги, отступают. Коррехидор со своим жезлом и его люди укрываются на крыльце, и все же они говорят, что есть такая вещь, как справедливость! Давайте уйдем. Оружие уже сверкает в сумерках. Да помогут нам всемогущие Небеса! Они уже дерутся. Соседка, соседка, идите сюда, пока не закрыли ворота! Но тише; кто идет? Они опускают оружие. Что это за огни? Чьи это зажженные факелы и носилки? Это епископ.

Пресвятая Дева дель Ампаро, к которой я взывала минуту назад, пришла нам на помощь. Да! Вы и представить себе не можете, скольким я ей обязана. Она возвращает мне ростовщичеством все, что я трачу на свечи, которые жгу каждую субботу. Смотрите! Как величественно он выглядит в своей фиолетовой мантии и красном берете! Дай Бог, чтобы он прожил столько же, сколько я сама. Если бы не он, половина Севильи сгорела бы дотла в междоусобицах герцогов. Посмотрите на них! Посмотрите! Лицемеры! Посмотрите, как они подходят к его носилкам, чтобы поцеловать ему руку. Посмотрите, как они следуют за ним и сопровождают его, смешиваясь с его друзьями. Кто бы мог подумать, что эти двое мужчин, сейчас кажущиеся друзьями, станут искать встречи через полчаса на какой-нибудь неприметной улице, то есть один здесь, другой там? Боже сохрани меня от мысли, что они трусы! Они оба хорошо зарекомендовали себя в различных ситуациях, сражаясь с врагами нашего короля, но несомненно, что, если бы они разыскивали друг друга с намерением встретиться, они бы встретились и раз и навсегда положили конец постоянным беспорядкам, в которых участвуют те, кто их окружает, кто действительно скрещивает мечи, их родственники, друзья и слуги.

Но давайте зайдем, соседка, давайте зайдем в церковь, пока она еще не переполнена. В такие вечера, как этот, там обычно бывает так тесно, что негде упасть пшеничному зернышку. Монахини очень ценят своего органиста. Когда еще кто-нибудь видел, чтобы монастырю так покровительствовали, как сейчас? Другие общины делали Маэсе Пересу грандиозные предложения. Это не может показаться странным, ведь сам архиепископ предлагал ему золотые горы, если он согласится играть в соборе. Но нет. Ба! Он скорее расстался бы со своей жизнью, чем со своим любимым органом. Разве вы не знаете Маэса Переса? Ах, вы живете в этом районе совсем недавно. Он настоящий святой. Достаточно беден, но более милосерден, чем кто-либо другой. У него есть только один ребенок, его дочь, и только один друг, его орган, и он тратит всю свою жизнь на то, чтобы следить за чистотой одного и чинить клавиши другого. Вы, должно быть, знаете, что орган старый. Какое это имеет значение? Маэса Перес проявляет столько мастерства в ремонте и игре на нем, что он наполняется чудесной музыкой. Он прекрасно знает его, не видя, наощупь, — не знаю, говорила ли я вам, что он слеп и покорно переносит свое несчастье? Когда кто-то спросил его, что бы он отдал за возможность видеть, он ответил: «Многое, но не так много, как вы думаете, потому что у меня есть надежда!» — «Надежда видеть?» — «Да, конечно, — ответил он с ангельской улыбкой, — мне сейчас семьдесят шесть; пройдет не так много времени, и я увижу Бога».

Прекрасный человек! Несомненно, так и будет, потому что он скромен, как камни улицы, по которой все ходят. Он часто говорит, что он всего лишь бедный монастырский органист, но мог бы давать уроки музыки настоятелю часовни примата. Он играет здесь, можно сказать, с тех пор, как у него прорезались зубы. Его отец занимался тем же. Я не была с ним знакома, но моя дорогая мать, которая сейчас в раю, рассказывала мне, что мальчик всегда играл на органе со своим отцом, который брал его раздувать мехи. Мальчик проявил такую склонность к работе, что, когда умер его отец, он, естественно, унаследовал его должность. Какие у него руки! Благословение Небес! Их следовало бы отнести на улицу Чикаррерос, чтобы их инкрустировали золотом. Он всегда играет хорошо, очень хорошо, но в такой вечер, как этот, его игра просто великолепна. У него особое настроение во время церемонии полуночной мессы, а в момент освящения Гостии, то есть когда наш Господь приходит в этот мир, звуки органа подобны голосам ангелов.

Но к чему я рассказываю вам о том, что вы сами услышите сегодня вечером? Достаточно того, что вся элита Севильи и даже сам епископ собрались в этом скромном монастыре, чтобы послушать его. Не думайте, что только образованные люди, те, кто разбирается в музыке, могут оценить его мастерство. Простые люди понимают его в равной степени. Все эти группы людей, которых вы видели, прибывают с горящими факелами, громко распевая рождественские песни, которые сопровождают звуками литавр и барабанов, наполняя церковь шумом, все они смолкнут, как мертвые, когда Маэсе Перес положит руку на ноты и поднимется на возвышение, — тогда можно будет услышать даже мышиную беготню; из всех глаз катятся крупные слезы, а когда музыка заканчивается, раздается громкий вздох, потому что все слушают, затаив дыхание. Но давайте войдем. Часы уже пробили, и месса вот-вот начнется. Давайте войдем!

Эта ночь — благословенная ночь для всего мира, но для нас она лучше, чем для кого бы то ни было.

И с этими словами пожилая женщина, служившая чичероне для своей подруги, вошла на крыльцо Санта-Инес и, оттолкнув кого-то локтем, вошла в церковь и затерялась в толпе, стоявшей у дверей.

II

Церковь была освещена огромным количеством лампад. Потоки света, падавшие с алтаря, озаряли все вокруг и плясали на богатых украшениях женщин, которые, опустившись на колени на бархатные подушки, поданные их пажами, и взяв молитвенники у своих дуэний, образовали сверкающий круг вокруг ширмы высокого алтаря. Вокруг той же ширмы, закутанные в плащи, украшенные золотом, расположившись с нарочитой небрежностью, чтобы можно было разглядеть их красные и зеленые украшения, держа в одной руке свои шляпы, плюмажи которых касались пола, а другую руку положив на полированную гарду кинжала или поглаживая ее, члены городского совета и почти все самые известные представители знати Севильи, казалось, образовали стену, защищавшую их дочерей и жен от контактов с простыми людьми. Те, кто бормотал на заднем плане с шумом, похожим на шум вздымающегося моря, разразились радостными возгласами, сопровождаемыми нестройными звуками струнных инструментов и барабанов, когда увидели приближающегося епископа. Он, заняв свое место у алтаря под алым возвышением, окруженный своими приближенными, трижды благословил народ.

Прозвучал сигнал к началу мессы. Однако прошло несколько минут, а служитель так и не появился. Толпа начала удивляться и проявлять нетерпение. Кавалеры вполголоса обменивались замечаниями друг с другом. Епископ отправил одного из своих слуг в ризницу узнать причину задержки церемонии.

— Маэсе Перес заболел, очень болен, и не сможет присутствовать на полуночной мессе.

Таков был ответ служителя.

Это объявление разнеслось по толпе и произвело эффект, какой невозможно было выразить словами. Достаточно сказать, в церкви поднялся такой шум, что коррехидор поднялся на ноги, а альгвасилы разошлись, смешавшись с толпой, чтобы восстановить тишину.

В этот момент к креслу, занимаемому прелатом, подошел человек невысокого роста, худой, костлявый и вдобавок косоглазый.

— Маэсе Перес болен, — сказал он, — и церемония не может начаться. Если хотите, я сяду за орган вместо него. Маэсе Перес — не единственный органист в мире, и после его смерти этот инструмент не должен замолчать из-за отсутствия достойного человека, который мог бы на нем играть.

Епископ склонил голову в знак согласия. Некоторые из прихожан, уже догадавшиеся, что это какой-то завистливый соперник, — враг органиста церкви Санта-Инес, — начали на повышенных тонах выражать свое отвращение. Внезапно в дверях поднялся сильный шум.

— Маэсе Перес здесь! Маэсе Перес здесь!

Все повернули головы на шум, раздавшийся из-за двери.

Маэсе Перес, бледный, с искаженными чертами лица, был внесен в церковь на ложе, и многие спорили за честь нести на своих плечах.

Ни предписания врача, ни слезы дочери не смогли удержать его в постели.

— Нет, — сказал он, — это в последний раз. Я знаю это, знаю; и я не могу умереть, не увидев еще раз свой орган, особенно в эту ночь, благословенную ночь! Пойдем. Я хочу этого. Я приказываю! Давайте отправимся в церковь!

Они исполнили его желание. Те, кто был ближе всех, отнесли его на руках на площадку перед органом, и месса началась.

В этот момент часы на соборе пробили полночь.

После вступления, чтения Евангелия и приношения даров наступил торжественный момент, когда священник, освятив Гостию, берет ее в руки и начинает поднимать над головой.

Облако фимиама, рассеиваясь лазурными волнами, наполнило церковь. Звонко зазвенели колокола, и Маэсе Перес положил свои ловкие пальцы на клавиши органа.

Сотни голосов металлических труб слились в величественный и продолжительный музыкальный взрыв, который мало-помалу затих, словно его уносил порыв ветра.

После первых нот раздался голос, словно вознесшийся с земли к небесам, и ему ответил другой. Сначала он был как бы далеким и сладким, становясь постепенно все громче и громче, пока не превратился в поток гармонии.

Это был голос ангелов, которые, преодолев пространство, спустились на землю.

Затем, казалось, зазвучали далекие гимны, исполняемые иерархиями серафимов, тысячи гимнов одновременно, которые в конце концов слились в один — странную мелодию, казалось, плывшую по океану таинственных отголосков, подобно облаку тумана на морских волнах.

Когда песнопения затихли, зазвучали другие. Комбинация стала проще. Было слышно не более двух голосов, эхо которых сливалось воедино. Затем остался один-единственный, поддерживающий четкую ноту, подобную лучу света. Священник склонил голову, и взорам молящихся над лазурной завесой, образованной дымом ладана, предстала Гостия. В этот момент нота, которую, дрожа, выводил Маэсе Перес, умножалась, умножалась, и вся церковь содрогнулась от взрыва гармонии. Сжатый воздух вибрировал в укромных уголках, цветные стекла дрожали в своих узких створках.

Из каждой ноты, составлявшей этот великолепный взрыв, складывалась тема. Одни из них доносились издалека, другие возникали совсем рядом, одни ясные, другие тихие, словно ручей и птицы, ветерок и листья деревьев, люди и ангелы, земля и небо пели каждый на своем языке гимн рождению Спасителя.

Толпа слушала с удивлением и тревогой. В глазах у всех стояли слезы, во всех сердцах царила глубокая отрешенность от земли.

Священник, совершавший богослужение, почувствовал дрожь в руках, несмотря на то, что он держал приветствие людей и архангелов его Богу! Он мог бы поверить, что видит, как разверзлись небеса и Воинство преобразилось.

Орган продолжал звучать, но ноты постепенно становились тише, словно теряясь в слабом эхе, — ноты, уносящиеся вдаль и становящиеся все слабее в полете. Затем с органного чердака донесся пронзительный крик — пронзительный крик женщины.

Орган издал нестройный, странный звук, похожий на стон, и замолчал.

Люди побежали к ступеням, ведущим на чердак, а молящиеся, очнувшись от религиозного экстаза, в изумлении повернули головы.

— Что случилось? Что это? — спрашивали они друг у друга. Никто не мог ответить, и все гадали, что бы это могло быть. Смятение усилилось; суматоха нарушила всякий порядок и надлежащую тишину церкви.

— В чем дело? — спросили женщины коррехидора, который, предшествуемый своими помощниками, одним из первых поднялся по ступенькам к месту органиста и теперь, бледный, с выражением глубокой скорби на лице, направлялся туда, где епископ, встревоженный, как и все остальные, ждал, чтобы узнать причину беспорядка.

— Что такое? — спросил он.

— Маэса Перес умер.

Когда прихожане поднялись по ступеням на чердак, они нашли бедного органиста мертвым, лежащим головой на клавишах своего старого органа, который слабо стонал, а его дочь, стоя на коленях у его ног, тщетно взывала к нему со вздохами и рыданиями.

III

— Добрый вечер, дорогая сеньора Бальтазара. Вы что, тоже собираетесь на полуночную мессу? Я, со своей стороны, думала пойти в свою приходскую церковь, но вы же видите, что происходит. Куда вы пойдете? По правде говоря, после смерти Маэсе Переса у меня каждый раз, когда я приезжаю в Санта-Инес, на сердце словно ложится камень. Достойный человек! Он был святым. Я храню кусочек его камзола как реликвию. Он заслужил это. Да помогут мне Небеса, но я думаю, что, если бы архиепископ пожелал, наши внуки непременно поставили бы его статую на алтарь. Но увы! У мертвых и отсутствующих нет друзей. Все думают только о новом. Вы меня понимаете? Вы не знаете о том, что произошло? Что ж, в этом мы похожи. Из дома — в церковь, из церкви — домой, не заботясь о том, что говорят люди, или о том, что от них ускользает. Однако, пока я иду своей дорогой, произнося одно слово здесь, а другое там, не желая ничего знать, я, как правило, узнаю довольно много новостей. Так знайте же, сеньора, что органист из Сан-Романа, этот косоглазый малый, который всегда плохо отзывается обо всех других органистах, этот несчастный, который больше похож на мясника с площади Пуэрта-де-ла-Карне, чем на мастера музыки, будет играть сегодня вечером вместо Маэсе Переса. Вы должны знать, потому что это известно всему миру, — это известно всей Севилье, — что никто не хотел брать на себя эту обязанность, даже его дочь, признанная органистка, после его смерти поступившая послушницей в монастырь. Это тоже было вполне естественно, ведь мы привыкли слышать такую музыку! Все остальное выглядело бы ничтожеством по сравнению с этим, поэтому органисты стараются избегать сравнений. Тогда вы, должно быть, знаете, люди решили, что в честь покойного и в знак уважения к его памяти сегодня вечером не следует играть на органе. Но тут появляется этот малый и заявляет, что он осмелится сыграть. Нет ничего более дерзкого, чем невежество. Однако виноват не он, а те, кто допускает профанацию. Так устроен мир. Только посмотрите на толпу! Можно было бы сказать, что она не менялась из года в год. Те же люди, то же великолепие, та же толкотня у ворот, та же суета на паперти, то же количество людей в церкви. Ах, если бы мертвый мог поднять голову! Он бы снова умер, услышав, как играют на его органе такие руки! Если то, что говорят мне люди, правда, они готовят прекрасный прием незваному гостю. Когда настанет момент, и он положит руку на клавиши, зазвучат тамбурины, литавры, струнные инструменты и все такое прочее — такой шум, какого никто никогда не слышал! Но тише! Вон в церковь входит виновник торжества. Боже милостивый! Какой элегантный камзол, какой аромат, какой надменный вид! Давайте войдем, давайте войдем. Епископ прибыл минуту или две назад, и месса вот-вот начнется. Давайте войдем. Я думаю, сегодня вечером мы услышим и увидим то, о чем будут говорить в течение многих дней.

С этими словами добрая леди, с которой мы уже знакомили наших читателей в предыдущем фрагменте ее рассказа, вошла в монастырь Санта-Инес, прокладывая себе путь, по своему обыкновению, сквозь толпу, расталкивая ее и работая локтями.

Церемония уже началась.

Здание было так же ярко освещено, как и в прошлый раз.

Новый органист, пробравшись сквозь толпу молящихся, заполнивших неф, чтобы поцеловать руку епископа, поднялся на чердак и нажимал пальцем на одну клавишу за другой с важностью, столь же наигранной, сколь и смешной.

В толпе, заполнившей задний двор церкви, слышался негромкий, сбивчивый шум — явное предвестие надвигающейся бури.

— Это шарлатан, который ничего не умеет делать хорошо и никого не считает лучше себя, — говорили некоторые.

— Он дурак, который, играя на органе в своей приходской церкви хуже, чем на трещотке, решил совершить святотатство, попытавшись играть на инструменте Маэсе Переса, — говорили другие.

Пока они так говаривали, один из них снял с себя плащ, чтобы лучше играть на тамбурине, другой взял наизготовку тимпан, и все приготовились издавать как можно больше шума. Лишь немногие отваживались произнести пару слов в поддержку странного органиста, чье высокомерное и педантичное поведение так разительно контрастировало с безупречной скромностью и приветливым добродушием покойного Маэса Переса.

Наконец настал тот торжественный момент, когда священник, совершив земной поклон и произнеся священные слова, берет в руки Гостию. Зазвонили колокола, наполняя воздух резкими восхитительными нотами. Прозрачными волнами поднялся аромат ладана, зазвучал орган.

В тот же миг в церкви поднялся ужасный шум, который полностью заглушил первые ноты.

Тамбурины, флейты, тимпаны, все инструменты разом зазвучали отвратительным диссонансом. Неразбериха и шум продолжались не более нескольких секунд.

Суматоха прекратилась так же внезапно, как и началась.

Второй взрыв музыки, сильный, властный, великолепный, полился из металлических труб органа неиссякаемым и звучным потоком гармонии.

Небесные песнопения, подобные тем, что завораживают слух в моменты экстаза, — песнопения, о которых мечтает душа и которые невозможно описать словами; отдельные ноты далекой мелодии, звучащие с перерывами, доносимые порывами ветерка; шелест листьев, когда они обнимаются на ветру; деревья, шумящие, как дождь; трепетный звук песни жаворонка, когда он поднимается из гущи цветов, подобно стреле, выпущенной в небо; звуки, которым нет названия, торжественные, как рев бури; хоры серафимов, лишенные ритма и интонации, неведомая музыка неба, доступная только воображению; крылатые гимны, которые, казалось, возносились к небесному престолу подобно вихрю света и звука, — все это сотня голосов органа выражала с большей силой, с большей таинственностью, чем когда-либо прежде.

Когда органист спустился с чердака, толпа, собравшаяся на ступенях, была так велика и так жаждала увидеть его и восхититься им, что коррехидор, не без оснований опасаясь, что он задохнется, приказал нескольким альгвасилам, оказавшимся поблизости, взять свои посохи и расчистить проход для музыкантов, сам направившись к главному алтарю, где его ждал епископ.

— Видите ли, — сказал ему прелат, когда он наконец предстал перед ним, — я покинул свое место и пришел сюда исключительно для того, чтобы послушать вас. Будете ли вы так же жестоки, как Маэса Перес, который никогда не избавил бы меня от необходимости приезжать сюда и служить мессу в ту Благословенную ночь в соборе?

— В следующем году, — сказал органист, — я обещаю сделать все, о чем вы просите, но за все золото мира я больше никогда не буду играть на этом органе.

— Почему? — спросил прелат, перебивая его.

— Потому что, — ответил органист, пытаясь справиться с эмоциями, которые выдавала бледность его лица, — инструмент старый — настолько плохой, что на нем невозможно выразить то, что хотелось бы.

Епископ удалился, за ним последовали его слуги. Свиты дворян терялись в извилинах соседних улиц. Группы вокруг крыльца растаяли. Молящиеся разошлись в разные стороны. Когда служанка монастыря пошла закрывать ворота здания, можно было увидеть двух женщин, которые, осенив себя крестным знамением и пробормотав молитву перед алтарем Сан-Фелипе, продолжили свой путь по улице лас Дуэньяс.

— Как вы думаете, моя дорогая сеньора Бальтазара, — сказала одна из них другой, — каково мое мнение? У каждого дурака есть свои соображения. Босоногие капуцины часто уверяли меня, но я никогда в это не верила. Человек, которого мы ходили послушать, не умеет так играть. Я тысячу раз слышала его в Сан-Бартоломе, это его приходская церковь, и священник прогнал его оттуда как негодяя — священнику пришлось заткнуть уши ватой. Стоит только взглянуть на его лицо, зеркало души, как выражаются некоторые. Я помню, так отчетливо, как будто вижу это сейчас, лицо дорогого Маэса Переса, когда в такую ночь, как эта, он спустился с чердака после того, как увлек людей своей музыкой. Какая очаровательная улыбка, какой живой цвет лица! Несмотря на свой возраст, он был похож на ангела. Что касается этого малого, он шел, спотыкаясь, будто за ним по пятам с рычанием гналась собака. Он выглядел как мертвец. Что ж, моя дорогая сеньора Бальтазара, я подозреваю, за всем этим что-то кроется.

С этими последними словами две женщины завернули за угол улицы и исчезли.

Мы думаем, нам нет необходимости рассказывать читателю, кто была одной из них.

IV

Прошел еще один год.

Настоятельница монастыря Санта-Инес и дочь Маэсе Перес тихо беседовали друг с другом в тени хоров.

Большой колокол на высокой башне громко созывал верующих на богослужение. В здании, где было тихо и почти безлюдно, появилось всего несколько человек. Окропив себя освященной водой у дверей, они направились в угол нефа, где небольшая группа жителей тихо ожидала начала полуночной мессы.

— Видите ли, — сказал настоятель, — ваш страх совершенно детский. В церкви никого нет. Сегодня вечером вся Севилья отправилась в собор. Играйте на органе, играйте без всякого страха. Мы будем одни, а ты молчите и не перестаете вздыхать! Что случилось? Что с вами?

— Я боюсь! — воскликнула молодая девушка с выражением глубокого страха в голосе.

— Боитесь! Чего?

— Я не знаю… чего-то сверхъестественного. Послушайте, и я скажу вам. Вчера вечером я услышала, как вы сказали, что должны попросить меня сыграть на органе на этой мессе; и, гордая такой честью, я решила попробовать поиграть и сделать вам сюрприз. Я подошла к хорам. Я была одна. Я открыла дверь, ведущую на чердак. В этот момент часы на соборе пробили час, не знаю, который. Колокола, печальные и многочисленные — очень многие — продолжали звонить, а я была как приклеенная к порогу, и время казалось мне вечностью.

Церковь была пустынна и темна. Вдалеке, на заднем плане, сиял, как потерянная звезда в ночном небе, мерцающий огонек — тот, что горит на главном алтаре. Своими тусклыми лучами, казались, еще больше подчеркивающими глубину оттенков, я увидела, увидела — не подумайте ничего плохого, мать-настоятельница! Я увидела мужчину, который молча, повернувшись спиной к тому месту, где я стояла, провел рукой по клавишам; одной рукой он играл на органе, а другой пробовал его регистры. Орган звучал, но звучал он неописуемо. Каждая его нота казалась приглушенным стоном, затихающим в металлической трубе, вибрировавшей от сжатого в ней воздуха и создавала негромкую гармонию, едва уловимую, но точную.

Часы на соборе продолжали бить час, а мужчина не переставал водить рукой по клавишам. Я даже слышала его дыхание.

От страха у меня в венах застыла кровь. Я чувствовал себя холодной как лед, за исключением лба, казалось, горевшего огнем. Встревоженная, я хотела закричать, но не смогла. Мужчина повернул голову и посмотрел на меня — нет, я неправильно выразилась — он не смотрел на меня, потому что был слеп! Это был мой отец!

— Ба! Сестра! Гоните прочь эти призраки, с помощью которых враг пытается смутить умы слабых. Прочтите «Отче наш» и «Аве Мария» архангелу Святому Михаилу, предводителю небесной стражи, который помогает нам в борьбе со злыми духами. Наденьте на шею скапулярий, прикоснувшийся к мощам Святого Пахомия, защищающего от искушений, и идите, идите к органу. Сейчас должна начаться месса, и верующие уже начинают проявлять нетерпение. Ваш отец на небесах, и он придет оттуда не для того, чтобы беспокоить вас, а скорее для того, чтобы вдохновить свою дочь на эту торжественную церемонию.

Настоятельница удалилась, чтобы занять свое место среди прихожан. Дочь Маэсе Переса дрожащей рукой открыла дверь, ведущую к органу, села на маленькую скамеечку, и месса началась.

Месса продолжалась без перерыва до самого освящения. В этот момент зазвучал орган, и в тот же момент, когда он заиграл, с губ дочери Маэса Переса сорвался крик.

Настоятельница, монахини и несколько прихожан побежали на чердак.

— Вы видите его? Вы видите его? — воскликнула девушка, не отрывая расширенных глаз от сиденья, которое она в ужасе покинула, вцепившись руками в перила.

Все устремили взгляды в одну точку. За органом никого не было, и, тем не менее, он продолжал звучать — словно исполнял песнь архангелов, песнь, которую они поют в порыве своей мистической радости.

— Разве я не говорила вам тысячу раз, моя дорогая сеньора Бальтазара, разве я не говорила вам, что это было странно? Разве вы не были вчера вечером на полуночной мессе? В любом случае вы узнаете, что произошло. Вся Севилья только об этом и говорит. Епископ в ярости, и у него есть на то веские причины. Поскольку он не поехал в Санта-Инес, то не смог принять участие в церемонии. И все ради чего? Слушал, — подобно всем тем, кто хотел услышать, как этот благословенный органист из Сан-Бартоломе заявляет, будто ему нет равных, — в соборе. Я говорила, что так и будет! Этот идиот не умеет играть. Я же говорила вам, что за всем этим кроется что-то еще, и этим чем-то, по правде говоря, был дух Маэсе Переса.

ДОРИДО И КЛОРИНИЯ[10]

Джентльмен, уроженец Рима, столь же высокородный и образованный, сколь храбрый и красивый, по имени Доридо, влюбился в прекрасную Клоринию, которой было не больше шестнадцати-семнадцати лет, — красивую, добродетельную и к тому же из хорошей семьи. Она получила прекрасное образование, и ее обаяние, как физическое, так и душевное, сияло с удвоенной силой благодаря тому, что она с особой тщательностью следила за своими манерами. Ее поразительная красота, на которую никто не мог смотреть, не восторгаясь ею, заставляла ее родителей с осторожностью относиться к ее появлению в обществе, опасаясь, как бы не возникла ссора между теми, кто стремился завоевать ее расположение; по этой причине ее редко видели без сопровождения отца или брата.

Юный Доридо уже несколько месяцев как увидел ее и полюбил; и такова была его страсть, что она всецело овладела его разумом и руководила им, ища любой повод для взглядов и знаков, с помощью которых ему разрешалось обращаться к ней, — чтобы убедить ее в своих чувствах. Этим тихим и безмолвным свидетелям его любви не всегда удавалось привлечь к себе внимание, но, когда это удавалось, они, казалось, производили благоприятное впечатление на объект его чувств. Клориния получала удовольствие, тайно наблюдая за ним, — гораздо большее, чем позволяла себе выказывать; но вскоре, сама не зная почему, она почувствовала не меньший интерес к тому, чтобы привлечь его внимание, и, постепенно отвечая на его молчаливые ухаживания, заразилась тем же сладостным чувством, и впервые, как и он, ощутила любовь и ревность.

Доридо не мог долго оставаться в неведении о своей победе, и на какое-то время отдался радостной уверенности в том, что его любят. Но вскоре, мечтая о более весомых доказательствах своего успеха, стал искать средства; он познакомился с ее братом Валерио и настолько завоевал его доверие, что их редко можно было увидеть порознь. Они постоянно навещали друг друга, и теперь у Доридо было достаточно возможностей созерцать прелести, которыми он так восхищался, разговаривать с девушкой и слушать ее речь. Он все еще не мог признаться в своих чувствах; и их глаза были единственными толкователями их тайных желаний.

Так, однако, продолжалось недолго. Клориния не могла скрыть своей любви от своей любимой служанки, девушки с некоторым опытом, желавшую показать преданность своей молодой госпоже. С этой целью она по собственной воле отправилась на поиски возлюбленного и сказала ему: «Сеньор Доридо, вы очень красивы, и с моей стороны было бы глупо скрывать то, что с вашей стороны было бы еще глупее скрывать от меня. Я вижу ваше сердце; вы влюблены в Клоринию, и вы не единственный, кто любит. Вы оба умираете от желания остаться наедине, и мне искренне жаль вас. Я не успокоюсь, пока не придумаю какой-нибудь способ подарить вам это счастье». Влюбленный, восхищенный этими словами, от всего сердца поблагодарил доброе создание, заявив, что, если ей удастся выполнить свое обещание, она сочтет его каким угодно, но только не неблагодарным за это благодеяние. Затем он сел и написал страстное письмо, полное любви и благодарности, которое он заклинал ее передать в целости и сохранности в руки ее прекрасной госпожи.

Сцинтилла вернулась домой и, держа записку в руке, рассказала Клоринии о цели своего посольства; за что, хотя и получила строгий выговор, вскоре была без особого труда прощена. Следующим вопросом стало, как и где влюбленные могли встретиться. Молодая леди, заявив, что это невозможно, хотела отказаться от этой идеи, но ее изобретательная горничная придумала способ, который, как она не могла не согласиться, в высшей степени заслуживал испытания. Сцинтилла обычно занимала маленькую комнатку с низким потолком, свет в которую проникал только через маленькое зарешеченное окошко, в которое человек едва мог просунуть руку. Она выходила в уединенный, малолюдный квартал, который, казалось, был создан специально для свиданий двух влюбленных в тихую ночь.

Когда дуэнья обнаружила, что ее юная леди склонна применить теорию на практике с помощью этого маленького зарешеченного окошка, она пошла и сказала об этом влюбленному, который в тот же вечер, около одиннадцати часов, оказался неподалеку от этого места. Он увидел окно, увидел добрую дуэнью, и она сказала ему ожидать — по крайней мере, до тех пор, пока остальные слуги не лягут спать. Однако восхитительный момент не заставил себя долго ждать; Клориния предстала во всей своей красоте, хотя ее голос и каждый нерв дрожали. Ее возлюбленный тоже не мог вымолвить ни слова. Они пришли, чтобы признаться друг другу в любви, и избыток радости помешал им это сделать; но у любви есть несколько языков; рука дамы была протянута сквозь решетку, схвачена и мгновенно покрыта тысячей поцелуев.

Постепенно к ним вернулся дар речи, они дали полный выход эмоциям, которые владели ими, — наслаждению слушать друг друга и быть вместе. Таким образом, утро застало бы их врасплох, если бы бдительный страж их любви не сообщил им о том, что время истекло. Прежде чем попрощаться, Доридо умолял свою госпожу разрешить ему прийти следующим вечером, в тот же час, на то же место, и у нее не хватило ни мужества, ни желания отказать ему.

Оба были одинаково восхищены своим свиданием и с одинаковым пылом жаждали повторить его. Доридо пребывал в состоянии нетерпения и возбуждения, которые не давали ему ни минуты покоя, и он считал каждую минуту до наступления обещанного срока, когда должен был вновь услышать Клоринию. Леди испытывала те же чувства в равной степени, и в эту ночь, когда робости и тревоги было меньше, их взаимная радость, казалось, была более бурной. Завязалась оживленная беседа, в которой каждый из них, стремясь продемонстрировать исключительное обаяние как хорошо сложенного ума, так и личности, старался изо всех сил, и немало было веселых намеков и деликатных комплиментов, какие они делали и возвращали друг другу. Беседа продолжалась более трех часов и, как вы можете предположить, не обошлась без клятв и невинных ласк. Очарование этой встречи было таково, что благоразумной служанке снова пришлось напомнить им о назначенном часе, и прошло некоторое время, прежде чем ей удалось пробудить в них благоразумие и заставить расстаться друг с другом.

Единственным человеком, знавшим об увлечении Доридо, был римский джентльмен по имени Горацио, который, о чем не знал его друг, был так же чрезвычайно привязан к той же даме. Однако, видя, что не добился успеха в ее любви, он предположил, что где-то есть соперник, возможно, более удачливый, чем он сам, и вскоре его подозрения пали на Доридо, поскольку того часто видели в обществе ее брата. Чтобы убедиться, насколько он прав в своем предположении, Горацио отправился прямо к Доридо, с которым общался ежедневно, и обратился к нему с такими словами: «Я пришел, мой дорогой друг, попросить тебя об особой услуге, в которой, надеюсь, ты не откажешь, потому что от этого зависит мое душевное спокойствие. Я постоянно вижу тебя с Валерио, ты очень часто бываешь у него дома, и я подозреваю, что ты сражен красотой его очаровательной сестры. Позвольте мне воззвать к твоей искренности и доброте, и если это так, как я думаю, то откройся мне, ибо ты слишком достойный и благородный, чтобы я мог оспаривать у тебя расположение этой очаровательной и образованной девушки».

— Значит, ты влюблен в Клоринию? — с беспокойством спросил Доридо.

— Я, безусловно, очарован ею, — ответил Горацио, — но я достаточно справедлив и рассудителен, чтобы признать, что ты больше заслуживаешь ее внимания.

— Это было бы для меня особой честью, — сказал Доридо, — но, отбросив лесть, я скажу тебе откровенно, что в мои намерения не входит добиваться руки прекрасной Клоринии.

— Неужели это возможно? — воскликнул Горацио. — Разве ты не хочешь стать мужем сестры Валерио? Ах, мой друг, насколько же мы тогда разные, как бы я хотел навсегда связать свою судьбу с ее! И, в самом деле, если твои намерения действительно таковы, думаю, тебе следует отказаться от любых других взглядов или намерений, которые у тебя, возможно, сформировались, в пользу моих более прочных и благородных притязаний. Как мой друг, ты сделаешь это, я знаю.

— Ты мог бы добавить, и как друг семьи Клоринии, — ответил Доридо. — С этой точки зрения, я, несомненно, должен это сделать. Да, я оставлю для тебя поле деятельности открытым, и, если сестра Валерио согласится отдать тебе свою руку, я, со своей стороны, не буду препятствовать твоему успеху. Нет, я сделаю больше, я буду говорить с ней в твою пользу, и, насколько это может зависеть от меня, мое посольство не останется безрезультатным.

Горацио был так восхищен искренним и великодушным поведением своего друга, что не находил слов, чтобы выразить свою благодарность, не задумываясь о том, что данное обещание было условным и зависело от выбора самой дамы. Короче говоря, иллюзия его радости была такова, что он неоднократно убеждал своего друга отстаивать его дело, как если бы оно было его собственным, и с такой серьезностью и нежностью в обращении, чтобы затронуть чувства и уязвить великодушие своего более привилегированного соперника. Он почувствовал силу добродетельной любви и, отдавая должное более чистым побуждениям своего друга, Доридо решил пожертвовать своей менее чистой страстью, чтобы обеспечить прочное счастье не только Горацио, но и ее семьи, и ее самой.

Преследуя эту цель, во время их следующей встречи Доридо обратился к даме, которой до этого столько раз признавался в неизменной любви: «Вы, несомненно, знаете, мадам, что в вашем длинном списке завоеваний значится джентльмен по имени Горацио, но я очень сомневаюсь, что вы осознаете, до какой крайней степени он очарован вами. На самом деле он боготворит вас, и сама мысль о том, что он когда-нибудь станет вашим мужем, является единственной и самой сладкой мечтой в его жизни, без которой, как он заявляет, жизнь не имеет для него никакого очарования».

— Я в восторге от того, что вы мне рассказываете, — ответила Клориния, — потому что теперь у меня будет возможность показать вам, как мало внимания я уделяю обожанию всех влюбленных в мире, кроме… кроме одного.

— Я чувствую, — сказал Доридо, — всю ценность такого признания, во всех отношениях столь благородного; но в то же время я был бы недостоин этой исключительной доброты, если бы не поднял оружие против самого себя, защищая одного из лучших и любезнейших людей и моего друга. Заслуги Горацио велики, и когда вы начнете ценить их по достоинству, то, вероятно, не сильно пожалеете, если ваши родители захотят отдать вас в жены такому замечательному человеку!

— Неужели, — воскликнула красавица с выражением крайнего удивления и даже ужаса на лице, — вы хотите уступить и погубить меня? Неужели вы всерьез хотите, чтобы я ответила Горацио взаимностью?

— Нисколько, — ответил Доридо, — я только хотел, чтобы вы поняли, что если бы вы питали к нему хоть какую-то привязанность, а ваши родители решили отдать ему вашу руку, то с моей стороны было бы бессмысленно жаловаться; я бы тогда пожертвовал своим счастьем, чтобы показать, насколько предан всем вашим пожеланиям. Вы меня понимаете меня?

— Понимаю? — с горечью произнесла леди. — Я знаю, что не стала бы столь покорной жертвой, как вы, по-видимому, думаете; или же ваша привязанность во многом утратила ту верность и пыл, которые, как я полагала, ей присущи. Но, — продолжала она, — я не хочу подвергать вас этому испытанию. Доридо был первым и будет последним из тех возлюбленных, которых я хотела бы иметь, — по крайней мере, на это вы можете положиться. Пусть Горацио упорствует или нет, как ему заблагорассудится, в своем стремлении заполучить меня, он не заслужит моего большего уважения, и я хочу, чтобы вы поняли это как мою непоколебимую решимость. Я и раньше была осведомлена о его взглядах и с тех пор питаю к нему отвращение, доходящее до абсолютного ужаса, причину которого едва ли могу объяснить.

Доридо больше не осмеливался сказать ни слова в защиту своего друга, он понимал, что настаивать на этом более чем бесполезно. Он переменил разговор, который принял другое направление, исчерпавшись самыми нежными и страстными восклицаниями со стороны Клоринии, воспламенившими Доридо и вызвавшими не меньшие протесты с его стороны. На следующее утро Горацио навестил своего друга.

— Ты видел Клоринию? — воскликнул он. — И высказался в мою пользу? Как она это восприняла? — вот что он, задыхаясь, спросил.

— Очень плохо, — ответил тот, — и ты не должен продолжать тешить себя малейшей надеждой. Я сказал все, что мог, чтобы возвысить в ее глазах твои достоинства: твою личность, богатство, семью, — но все напрасно. Я описал ей чрезмерность твоей привязанности, скорее всего, большую, чем она есть на самом деле; но жестокая заткнула мне рот, поклявшись, что, хотя бы ты и любил ее до конца своих дней, ты никогда не соединишься с ней брачными узами.

Услышав эти слова, Горацио смертельно побледнел и, казалось, погрузился в глубокую задумчивость; в то время как Доридо, пораженный невыносимой болью, которую, по-видимому, испытывал, смягчил тон и попросил его проявить больше решимости и отказаться от тщетных и бесплодных поисков, добавив, что в Риме есть много девушек, прелестных, как Клориния, которые не нуждались бы в принуждении отвечать на его любовь.

— Кроме того, мой дорогой Горацио, — продолжал он, — поверь, у тебя нет ни малейшей причины жаловаться на меня. Клянусь, я бы отдал ее тебе, если бы видел хоть малейшую вероятность того, что она питает к тебе влечение. Я бы принес эту благородную жертву нашей дружбе, а ты, со своей стороны, не медли отказаться от тревожного и болезненного предприятия, которое, в лучшем случае, увенчается успехом только за счет твоего преданного друга.

Только теперь Горацио впервые нарушил молчание и, устремив взгляд на своего друга, сказал: «Я очень далек от того, чтобы упрекать тебя. Ты оказал мне печальную и бесполезную услугу; ты заступился за меня, и я благодарю тебя за это. Я согласен, что будет справедливо, если я откажусь от стремления к тому, чего не могу получить. Ее сердце принадлежит тебе — пусть будет так. Я постараюсь прислушаться к твоему совету о том, чтобы привязать себя к какой-нибудь другой, более достижимой цели».

С этими словами он покинул своего друга Доридо, убежденного в том, что, вняв справедливости его слов, он сделает все возможное, чтобы изгнать из своей головы мысли о Клоринии. Это было не так; он выставил своего друга Доридо предателем, лживым, злобным, эгоистичным лицемером, который предал его, нарисовал его отвратительный портрет даме, которую он обожал, и теперь решил взять дело в свои руки. «Клянусь небом, — воскликнул он, — я попрошу ее руки, я обращусь к ее отцу, и он будет ходатайствовать за меня лучше, чем мой соперник». Он немедленно приступил к исполнению этого замысла. Он высказал свои пожелания, и они были приняты и одобрены. Он также заручился согласием своего собственного отца, и вскоре два пожилых джентльмена стали совещаться по этому поводу, в результате чего решили, что брак должен состояться при условии, если желание леди будет соответствовать их собственным взглядам.

Однако при первом упоминании об этом прекрасная Клориния проявила такое крайнее отвращение и даже ужас, что от этого замысла отказались так же быстро, как и задумали, сочтя его совершенно невозможным.

Как прискорбны глупость и слабость человека! Позволить какой-то одной страсти овладеть его разумом до тех пор, пока он не перестанет быть прежним существом и, бросив штурвал разума, не сядет на мель, как потерпевший крушение корабль! Горацио показалось, он видит, как к его страсти относятся с презрением, а его соперник счастлив и торжествует; в одно мгновение любовь, которая прежде наполняла его душу, превратилась в жгучую ненависть. Теперь он смотрел на Клоринию и лелеял мысли о мести. Затем он начал изучать средства и то, как он мог бы наиболее уверенно и глубоко поразить сердца обоих одним ударом. Он приставил к ним бдительного соглядатая, нанял негодяя, чтобы тот следовал за ними по пятам, куда бы они ни пошли; и, обнаружив таким образом место их тайных свиданий, а также все сопутствующие им обстоятельства, придумал самый странный, жестокий и бессердечный способ мести, какой когда-либо кто-либо мог придумать. Движимый адской ненавистью, он однажды ночью, предвидя приход Доридо, поспешил к тому месту, где встречались влюбленные, и подошел к маленькому окошку, через которое уже видел предмет, к которому пришел. В сумраке вечера он знал, что сестра Валерио легко примет его за своего возлюбленного, и действительно, она обратилась к нему с самыми нежными словами, от которых у Горацио закипела кровь, и он возжелал страшной мести.

В полной тишине коварный друг приблизился; он протянул руку, сжал руку дамы, с готовностью встретившей его, и, сжав ее свирепой хваткой, острым орудием, приготовленным специально для этой цели, отделил прелестную конечность от ее предплечья. Действие было мгновенным; тщетны были ее крики; злодей убежал. Он уже сидел во мраке своей тайной комнаты и в еще более мрачных уголках своей души безумно ликовал при мысли о своей триумфальной мести.

Но каковы же были чувства ужаса, охватившие семью и друзей этой прекрасной девушки, когда, разбуженные ее криками, они обнаружили, что та потеряла сознание и лежит в собственной крови. Ее верная служанка склонилась над ней, оглашая дом криками. Увидев это, ее родители упали рядом с ней без чувств, в то время как несчастный брат и слуги усердно пытались остановить кровотечение. Не было времени сомневаться, расспрашивать или обвинять; на место происшествия были вызваны самые выдающиеся хирурги, чтобы попытаться, если возможно, остановить учащенное дыхание несчастной женщины. Престарелый отец, тем временем очнувшийся, умолял своих слуг, во имя справедливости, ничего не разглашать без приказа, а сам вздыхал о потерянной чести и счастье своего дома. Ее брат Валерио, вооружившись, вышел на улицу в сопровождении своих слуг; и каково же было его горе, когда он смог на некотором расстоянии выследить злодея-убийцу по каплям крови своей дорогой сестры, ибо негодяй унес с собой окровавленную руку в качестве трофея за свое тайное преступление. Занимаясь этим, он встретил своего друга Доридо, который, как обычно, спешил на свидание с видом нескрываемой радости. Валерио окликнул его запинающимся голосом: «Увы, мой дорогой друг, куда ты идешь? Помогите нам, ради Бога, помогите найти убийцу, ибо я вижу по твоему виду, что ты ничего не знаешь об этом ужасном деянии. Наша бедная Клориния, моя сестра», — но ему не хватало слов, и он не мог продолжать. — «Боже милостивый! — воскликнул Доридо. — Что случилось? Ответь мне, что с Клоринией?» — «Это, — ответил Валерио с мрачной тоской в голосе, — то, что мы должны скрывать от всех человеческих ушей и глаз, но тебе я расскажу, поскольку знаю, что ты, как мой друг, объединишься со мной в поимке, куда бы он ни скрылся, жестокого убийцы моей бедной сестры».

Эти слова пронзили Доридо до глубины души, и он чуть не упал от внезапного ужаса и удивления. Затем, дрожа и теряя сознание, он попросил Валерио все объяснить, что тот и сделал; Валерио отвел бы его к врачу, если бы тот решительно не воспротивился, воскликнув: «Сейчас не время ни для чего, кроме мести. Она потеряна для меня! Но я вытащу на свет божий этого неслыханного злодея, каким бы чудовищем он ни был! Предоставь мне разобраться с ним, ибо я переживаю это событие так же горько, как и ты. Невозможно думать об этом без содрогания; но, боже мой, с каким наслаждением я подвергну его наказанию, насколько это возможно, соизмеримому с его роковым преступлением».

Затем двое друзей расстались, и Доридо вернулся в свой дом, решив немедленно предпринять какие-нибудь шаги, чтобы отомстить за свою оскорбленную любовь, и полный негодования против Горацио, которого он более чем подозревал в совершении этого злодеяния. Сначала он заперся в своей комнате, где дал волю своим чувствам, вызванным столь тяжелой утратой, ибо теперь еще сильнее привязался к прекрасной Клоринии, чем прежде.

— Моя потерянная, моя прекрасная! — воскликнул он. — Мой завистливый, ненавистный соперник действительно добился успеха! Он навсегда вырвал тебя из моих объятий! Увы! Ты приняла его за меня, Доридо; и я — я печальная причина постигшего тебя несчастья. Если бы не я, ты была бы счастлива и прекрасна, как всегда, во всей своей милой невинности и душевном спокойствии. Да, это я стал твоим убийцей! И все же я ненадолго переживу тебя — когда однажды принесу преступника в жертву твоей дорогой священной тени! Если бы только ты могла выжить, чтобы насладиться единственным утешением, которое у нас осталось, — услышать о достопамятной каре, которую эта правая рука обрушит на тело предателя!

Утро застало его все еще погруженным в скорбь и слезы; но затем, придя в себя, он поспешил в дом отца Клоринии, где на всех лицах читались печаль и смятение. Отец и брат, казалось, с новой силой опечалились при его появлении. Старик, приветствуя его, заметил: «Увы! Доридо, друг мой, моя милая девочка даже сейчас находится в предсмертных муках. Она потеряла столько крови, что уже одного этого достаточно, чтобы лишить ее всякой надежды. Был ли когда-нибудь более несчастный отец! Как вы думаете, что могло послужить мотивом для совершения столь гнусного поступка? Это был не человек — это было ужасное чудовище, и какое наказание можно придумать, чтобы оно соответствовало такому преступлению?»

— Сэр, — ответил Доридо, — постарайтесь унять свое горе и будьте совершенно спокойны на этот счет — отомстить за нее — цель всех нас. Я взялся наказать его; он погибнет. Но прежде позвольте мне обрести законный титул, чтобы я стал ее мстителем; я люблю Клоринию, как свою собственную душу; соедините наши руки здесь, где она испустит свой последний вздох. Таким образом, ее репутация не пострадает, и вы не будете обязаны незнакомцу тем удовлетворением, на которое имеете право.

Без колебаний отец и сын приняли это предложение; они превозносили его благородство и выражали благодарность за его предложение, с которым он выступил, чтобы избежать всех неприятных замечаний, которые могли бы повлиять на репутацию бедной девушки. Старик, плача, подошел к постели своей дочери, и на лице ее заиграла очаровательная улыбка, когда она услышала, о чем ее просят. Она выразила свое согласие сквозь слезы горечи и радости. Она заявила, что умрет счастливой, став женой Доридо; она с нетерпением спросила, дома ли он и можно ли ей увидеться и поговорить с ним. Поскольку лихорадка, по-видимому, прошла, было решено, что это не причинит ей вреда. Он приблизился, но внезапная радость, которую она испытала, увидев его, оказалась так велика, что она упала в обморок, от которого не сразу оправилась. После этого хирург строго-настрого запретил влюбленным разговаривать друг с другом, но их взгляды достаточно ясно говорили о том, что они чувствовали и страдали. Заметив, что его присутствие, по-видимому, приносит ей облегчение, он не отходил от нее до конца дня. Вечером были вызваны священник и нотариус, и в присутствии собравшейся и плачущей семьи была совершена церемония бракосочетания.

В течение двух последующих дней у нее были слабые надежды выжить. Казалось, она пришла в себя, и даже врач больше не отчаивался, но всех ожидало разочарование. На третий день новый приступ лихорадки, более сильный, охватил пациентку и не оставил ни малейшего шанса на выздоровление. Когда ее последний час приблизился, Доридо, поняв, что должно произойти, тайно удалился и приступил к осуществлению своей заранее обдуманной мести. Он искал Горацио повсюду; наконец, встретившись с ним, сердечно пожал ему руку и, как будто совершенно не подозревая о каком-либо преступлении, небрежно спросил, не придет ли он поужинать с ним сегодня вечером, на что Горацио согласился, поскольку не слышал, чтобы о его злодеянии было объявлено публично. То ли дама выздоравливала, то ли его друг не знал о ее несчастье. В назначенный час Горацио, как обычно, присоединился к своему другу, и вскоре оба сидели за столом. Доридо, однако, позаботился о том, чтобы в вино был подмешан наркотик; и таков был его эффект, что очень скоро Горацио почувствовал вялость и погрузился в глубокий сон.

И вот Доридо с помощью двух своих камердинеров, всецело преданных ему, связал спящего по рукам и ногам; затем они накинули ему на шею веревку и, обмотав ее и еще одну вокруг тела, привязали к столбу, стоявшему в комнате. Предварительно закрыв все двери в доме, они начали давать ему противоядие от летаргии, которое быстро привело несчастного в чувство.

В тот момент, когда он пришел в себя, ужасная правда наполнила душу убийцы убежденностью и ужасом — он мгновенно понял, зачем здесь и чего ему следует ожидать. Он признался в своем ужасном преступлении, умоляя о сострадании и пощаде с такой горькой искренностью, какую может внушить только любовь к жизни, даже у осужденного. Но все это было напрасно; влюбленный и муж, так жестоко лишившийся своей очаровательной возлюбленной жены, с насмешкой прислушивался к его молитвам и крикам, а в его воображении все еще стояла картина умирающей жены. Желая свершить возмездие, он отрубил топором руки несчастному Горацио; и пока тот еще пребывал в агонии приближающейся смерти, приказал своим слугам задушить его веревкой, которой тот был привязан к роковому столбу. Затем, повесив два отсеченных члена на шею трупа, он приказал своим людям отнести его на место, где было совершено преступление; в ту же страшную ночь, не в силах вынести мысль о жизни в месте, связанном со столькими ужасами, он покинул Рим. Поиски были тщетными — неизвестно даже, каким маршрутом он следовал, в какую страну бежал; но несчастная Клориния испустила дух примерно через три часа после его исчезновения.

ЛУННЫЙ ЛУЧ[11]

Не могу сказать, история ли это, похожая на сказку, или повесть, похожая на историю. Все, что я знаю, она основана на факте — очень печальном факте, но таком, какой я использовал бы одним из последних, учитывая особенности моего воображения.

Другие люди, занимающиеся столь волнующей темой, как эта, могли бы написать целый том по сентиментальной философии; я же придал этому форму рассказа, и если читатель не извлечет из этого наставления, я, по крайней мере, надеюсь, он получит от этого некоторое развлечение.

I

Несмотря на благородное происхождение, он воспитывался среди бряцания оружием. Но даже резкий звук горна не мог отвлечь его взгляда от древнего пергамента, над которым он склонялся, читая «Песнь трубадура».

Если бы кто-то захотел увидеть его, то нашел бы не на просторном дворе его замка, где конюхи объезжали жеребят, пажи обучали соколов, а солдаты в минуты досуга точили свои копья.

— Где ваш хозяин Манрике? — иногда спрашивала его мать.

— Мы не знаем, — отвечали слуги, — возможно, он находится в подворьях монастыря Ла Пенья, сидит на краю могилы и, вытянув шею, пытается подслушать разговор мертвых, или на мосту, наблюдая, как вода течет под сводами, или лежит в расщелине камня, считая звезды на небе, следит за облаками или наблюдает за блуждающими огоньками, порхающим над поверхностью лагун. Вы найдете его где угодно, только не там, где есть все остальные.

Манрике действительно любил одиночество, и любил так сильно, что иногда жалел о наличии у него тени, следовавшей за ним по пятам.

Он любил одиночество, потому что мог дать волю своему воображению и создавать для себя мир фантазий, населенный странными существами, созданиями его воображения и поэтических грез. Манрике был поэтом — настолько, что его никогда не удовлетворяли формы, в которые он облекал свои мысли, и он никогда не мог заставить себя изложить их на бумаге.

Он верил, что среди красноватого пламени, вырывающегося из очага, обитают разноцветные духи огня, которые носятся туда-сюда над пылающими поленьями, словно золотые насекомые, или танцуют в огненном хороводе искр на верхушках пламени, и он проводил очень много часов, сидя на скамеечке для ног у высокого камина, неподвижный и не сводящий глаз с отблесков пламени.

Ему нравилось думать, что под рябью речных волн, среди весенних зарослей мха и в туманах, поднимающихся с озера, живут таинственные девы, феи или сирены, издающие вздохи и причитания, поющие и смеющиеся в такт монотонному журчанию воды, и он попытался понять их язык.

Ему казалось, что в облаках, в воздухе, в лесу, в расщелинах скал он видит тени или слышит таинственные звуки, тени сверхъестественных существ, четкие звуки слов, которые не мог понять.

Любовь! Он был рожден, чтобы мечтать о любви, а не чувствовать ее. Он постоянно влюблялся в каждую женщину, которую видел. В одну из-за золотистых волос, в другую — из-за румяных губ, в третью — из-за грациозной осанки.

Временами, пребывая в состоянии экстаза, он мог проводить всю ночь, глядя на луну, плывущую по небу среди серебристых облаков, или на звезды, мерцающие издалека, как бриллианты, постоянно меняющие свои оттенки. В эти долгие ночи поэтической бессонницы он восклицал:

— Если правда, как сказал приор де ла Пенья, что эти пятнышки света — миры; если правда, что этот перламутровый шар, который вращается над облаками, населен людьми; если правда, что женщины, обитающие в этих областях света, так прекрасны и что я не могу видеть их, не могу любить их; то в чем природа их красоты, в чем природа их любви?

Манрике еще не был настолько безумен, чтобы мальчишки бегали за ним по улицам, но уже был достаточно, чтобы разговаривать и жестикулировать сам с собой, а это первый шаг на пути к безумию.

II

Через реку Дуэро, омывающей темные рассыпающиеся камни стен Сории, перекинут мост, ведущий в город, где находится древний монастырь тамплиеров, чьи земли простираются вдоль берега реки на противоположную ее сторону.

В то время, о котором мы говорим, рыцари ордена уже покинули свою историческую крепость, но руины старых башен все еще стояли. Тогда были видны массивные арки монастыря, часть из которых, возможно, видна и сейчас, увитые плющом и белыми колокольчиками, а ветер, свистевший в кронах высоких деревьев, вздыхал в длинных галереях внутреннего двора.

В саду, по дорожкам которого монахи не ходили уже много лет, буйно разрослась растительность, которой не касалась оскверняющая рука человека. Вьющиеся растения обвивали старые стволы деревьев. Тенистые дорожки под тополями, ветви которых сходились и переплетались друг с другом, были покрыты травой. На песчаных дорожках росли крапива и чертополох. На развалинах древних стен, готовых рассыпаться на куски, листья хрена трепетали на ветру, словно перья на шлеме, а голубые и белые колокольчики свисали со своих длинных изящных стеблей. Все это свидетельствовало о торжестве разрухи и запустения.

Была ночь — летняя ночь, благоухающая, полная ароматов и сладких звуков. Луна, безмятежная и белая, висела высоко в небе — небе яркой, прозрачной, лазурной глубины.

Манрике, охваченный поэтическим настроением, подошел к мосту, на мгновение задержал взгляд на темном силуэте города на фоне легких пушистых облаков, появившихся на горизонте, а затем двинулся дальше и углубился в пустынные руины монастыря тамплиеров.

Пробило полночь. Медленно поднимающаяся луна достигла своей высшей точки на небе, когда он подошел ко входу в темную аллею, которая вела от разрушенного монастыря к берегам Дуэро. Манрике издал крик — внезапный, едва сдерживаемый, в котором смешались удивление, страх и радость.

В конце этой аллеи он увидел трепещущую фигуру в белом, мелькнувшую и исчезнувшую в темноте. Это был шлейф женского платья — женщины, которая пересекла сад и скрылась в листве в тот момент, когда безумный Манрике, мечтатель о химерах и невозможном, вошел в сад.

— Неизвестная женщина! В этом месте и в этот час. Это женщина, которую я ищу, — воскликнул Манрике, и полетел ей вслед с быстротой молнии.

III

Он добрался до того места, где таинственная женщина скрылась в роще. Она исчезла!

В какую сторону? Там, еще дальше, среди переплетенных стволов деревьев, ему показалось, что он заметил что-то светлое — движущуюся белую фигуру.

— Это она, у нее крылья на ногах, и она летает, как тень, — сказал он, бросаясь за ней и срывая рукой сеть плюща, тянувшуюся от одного тополя к другому.

Он пошел дальше, продираясь сквозь плющ, пока не вышел на небольшое открытое пространство, залитое небесным светом. Никого!

— Ах! Она пошла сюда, сюда! — воскликнул он. — Я слышу, как хрустят сухие листья у нее под ногами и как шуршит ее платье о кусты. — И он заметался туда-сюда, как безумный. Он не мог ее видеть.

— Я слышу ее тихие шаги, — продолжал он. — Мне кажется, я слышу, как она говорит, да, она говорит. Ветер, стонущий в ветвях, и листья, которые, кажется, тихо молятся, помешали мне расслышать, что она сказала, но, без сомнения, проходя мимо, она заговорила — но на каком языке, я не знаю, это иностранный язык.

И он продолжал погоню, то надеясь увидеть ее или услышать, то наблюдая за движением ветвей, среди которых она исчезла, то стараясь разглядеть ее следы на земле, то убеждая себя, что аромат, который он вдыхает, исходит от губ этой прекрасной женщины. И он, ликуя, продолжал погоню по запутанному лабиринту.

Увы, тщетно.

Он бежал уже несколько часов, измученный и почти обезумевший, по покрытой росой траве и отдавшись своему безумному стремлению.

Достигнув территории, раскинувшейся по берегам реки, он подошел к подножию скалы, на которой возвышался скит Святого Сатурио.

— Может быть, с этой высоты я смогу проследить ее шаги в густом кустарнике, — воскликнул он, карабкаясь по камням с помощью своего кинжала.

Наконец он добрался до вершины, откуда мог видеть вдалеке город и часть реки Дуэро у своих ног, ее стремительный поток, несущийся по извилистому горному ущелью.

Манрике огляделся вокруг, насколько хватало глаз, и вдруг замер, с трудом сдерживая проклятие.

Лунный свет отражался от маленькой лодки, быстро направлявшейся к противоположному берегу.

В этой лодке, как ему показалось, он увидел фигуру в белом, высокую и грациозную, женщину, — без сомнения, ту самую, которую видел в саду тамплиеров, женщину своей мечты. Объект его самых отчаянных надежд. Он спрыгнул со скалы проворно, как лань, сбросил шляпу, длинный плюмаж которой мешал ему бежать, и, отбросив в сторону просторный бархатный плащ, со скоростью молнии устремился к мосту, надеясь добраться до города прежде, чем баркас подойдет к противоположному берегу.

Увы, тщетно.

Когда Манрике, задыхаясь, добрался до места, пассажиры лодки уже вошли в Сорию через одни из городских ворот, стоявших на берегу реки, в водах которой отражались мрачные башенки.

IV

Хотя Манрике оставил всякую надежду догнать людей, вошедших через задние ворота Сан-Сатурио, он все же не отчаивался обнаружить их жилище. Одержимый этой идеей, он вошел в город и направился к кварталу Святого Хуана, блуждая наугад по тихим улицам. Улицы Сории в те дни, как и сейчас, были узкими и извилистыми. Вокруг царила тишина, нарушаемая только собачьим лаем, хлопаньем калитки или ржанием лошади, бившей копытами и пытавшейся освободиться от яслей, к которым была привязана в подземной конюшне.

Когда Манрике внимательно прислушивался к этим ночным звукам, ему показалось, будто он слышит шаги, доносящиеся из пустынного переулка, и неясные голоса, звучавшие все ближе и ближе.

Так он провел несколько часов, бродя с места на место.

Наконец он остановился перед большим домом, стены которого почернели от времени, и глаза его заблестели от неописуемой радости. В одном из высоких окон здания, которое можно было бы назвать дворцом, луч света пробивался сквозь легкие занавески из розового шелка и падал на старинные стены здания напротив.

— Сомнений больше нет. Именно здесь она живет, — тихо воскликнул Манрике, глядя на готическое окно. — Она живет здесь. Она вошла через калитку Сан-Сатурио. В этот квартал можно попасть только через калитку, а в этом квартале есть дом, где кто-то не спит после полуночи. Кто бы это мог быть? Кто, как не она, возвращается со своих ночных прогулок в столь поздний час? Не может быть никаких сомнений, что она живет здесь!

В полной уверенности, что это была она, дав волю самым гротескным фантазиям, он ждал рассвета перед готическим окном, свет из которого все время горел и которое он ни на мгновение не упускал из виду.

С первыми лучами солнца массивные ворота особняка, над которыми красовался герб его владельца, медленно, со скрежетом повернулись на петлях. У калитки появился слуга со связкой ключей в руках и, протирая глаза и зевая, продемонстрировал великолепные зубы, которым мог бы позавидовать крокодил.

Манрике увидел его и в мгновение ока оказался рядом.

— Кто живет в этом доме? Как ее зовут? Откуда она родом? С какой целью она в Сории? Замужем ли она? Отвечай, деревенщина.

Таким образом, яростно тряся мужчину за руку, он обратился к слуге, который был ошеломлен таким обращением.

— Этот дом принадлежит прославленному сеньору дону Алонсо де Вальдекуэллосу, начальнику охоты его величества короля, который, будучи ранен в войнах с маврами, отдыхает здесь после военных трудов.

— А его дочь? — нетерпеливо перебил юноша. — Или его сестра, или жена, или кто бы она ни была?

— В доме нет женщины.

— Никакой женщины! Кто же тогда живет в той комнате, где я видел свет, сияющий всю ночь?

— Это покои моего господина, дона Алонсо, который, будучи болен, постоянно держит свою лампу зажженной.

Молния, упавший к его ногам, не могла бы повергнуть Манрике в больший ужас, чем слова, которые он услышал.

V

— Я найду ее, найду; и, если найду, я почти наверняка узнаю ее.

— По какому признаку?

— Не могу сказать наверняка, но я, несомненно, узнаю ее. Мне будет достаточно эха ее шагов, звука ее голоса, бахромы ее шлейфа! Днем и ночью я видел, как перед моими глазами проплывают складки белой прозрачной материи. Днем и ночью я слышал шелест ее одежды и невнятный звук ее слов. Что она сказала? Ах, если бы я только знал. Но, конечно, я узнаю ее. Так говорит мне мое сердце, а сердце никогда не обманывает. Правда, я тщетно искал по улицам Сории; я проводил ночи в непрестанном бдении; я истратил более двадцати золотых, чтобы разговорить слуг и дуэний; я возносил святую воду в церкви святого Николая. Однажды вечером, после заутрени в Коллегиальной церкви, я, как слабоумный, последовал за архиепископом в его носилках, думая, что подол его одеяния похож на одеяние моей незнакомки! Но это не имеет значения, я найду ее, и радость от обладания ею, несомненно, вознаградит труд, затраченный на ее поиски.

Какого цвета у нее глаза? Они должны быть синими-синими, как вечернее небо. Я люблю голубые глаза, они такие выразительные, такие меланхоличные, если… Конечно, у нее голубые глаза, а волосы черные, очень черные и длинные, развевающиеся вокруг нее.

Ее голос? Да, я слышал звук ее голоса, нежный, как шелест ветра в листве тополей, а ее походка была величава, как музыкальный такт.

Эта красавица, которая превосходит самые прекрасные мечты моей юности, которая думает так же, как я, которая любит так же, как люблю я, которая является дополнением моей души, будет ли она тронута, увидев меня? Неужели она не полюбит меня так, как буду любить ее я, как я уже люблю ее, всеми силами своей души?

Скорее, скорее туда, где я впервые увидел ее. Кто знает, может быть, ей, такой же капризной, как я, любящей уединение и тайну, как все мечтательные души, нравится бродить среди руин тихой ночью?

Прошло два месяца, в течение которых Манрике строил воздушные замки, которым суждено было исчезать при малейшем дуновении ветра. Два месяца прошло в бесплодных поисках неизвестной красавицы, к которой он был теперь еще сильнее привязан, когда однажды вечером, погруженный в свои мысли, он перешел мост, ведущий к монастырю, и направился в сад, чтобы снова спрятаться в густой листве.

VI

Ночь была тихая и прекрасная. Луна сияла во всем своем великолепии с самой высокой точки неба, а ветер нежно шелестел в листве деревьев.

Манрике добрался до монастыря и огляделся, насколько мог видеть между массивными колоннами арок. Место было пустынно, он повернул назад и направился по темной аллее, ведущей к Дуэро, но едва он вошел в нее, как с его губ сорвался радостный крик.

На мгновение он увидел белое одеяние, белое одеяние объекта своей мечты, той, которую обожал до безумия.

Он полетел за ней, достиг того места, где, как он видел, она исчезла, и остановился, устремив свои измученные глаза на луну, не двигаясь. По телу его пробежала легкая дрожь, перешедшая в конвульсии; и, наконец, он разразился смехом — громким, продолжительным, ужасным.

Что-то белое, легкое, парящее на мгновение ослепило его, но только на мгновение.

Это был лунный луч, пробивавшийся сквозь густую листву деревьев в те моменты, когда ветви шевелил ветер.

Прошло несколько лет; Манрике сидел на стуле в углу огромного готического камина в своем замке с отсутствующим и блуждающим взглядом, как у идиота, едва замечая ласки своей матери или внимание слуг.

— Ты молод и красив, — сказала его мать, — почему ты живешь один? Почему ты не ищешь девушку, которую смог бы полюбить, и которая ответила бы тебе взаимностью?

— Любовь? Любовь — это всего лишь лунный луч, — ответил юноша.

— Почему вы не пробудитесь от летаргического сна? — спросил один из его приближенных. — Облачитесь в доспехи с головы до ног, разверните свой штандарт и отправляйтесь на войну! Именно на войне добывается слава.

— Слава! Слава — это лунный луч.

— Если вам угодно, я спою вам последнюю песню Арнальдо, трубадура из Прованса.

— Нет, нет, — воскликнул Манрике, порывисто поднимаясь со своего места, — я ничего не хочу. Я имею в виду, что хочу только одного — чтобы меня оставили в покое. Песни, любовь, слава, счастье — все это ложь, пустые призраки, созданные нашим воображением и облеченные в одежды нашей фантазии, уносящие нас… куда? и с какой целью? Найти лунный луч!

Манрике был безумен. По крайней мере, я так думал. Но, с другой стороны, судя по его словам, он был мудр.

ГОРА ДУХОВ[12]

В ночь мертвых я, сам не знаю до какого часа, прислушивался к звону колоколов. Их монотонный и непрекращающийся звон напомнил мне легенду, которую я услышал в Сории.

Я хотел заснуть, но это было невозможно. Когда человек просыпается, его воображение — это конь, закусивший удила, и бесполезно пытаться его обуздать. Чтобы скоротать время, я решил взяться за перо и написать; и то, что я написал, вы можете прочесть ниже.

Я слышал, как эту историю рассказывали в том месте, где, по слухам, происходили эти события, и записал ее, много раз в страхе поворачивая голову, когда слышал, как скрипит окно, когда на него налетает холодный ночной ветер.

I

— Отзовите собак, протрубите в рога, чтобы охотники снова собрались, и давайте вернемся в город. Наступает ночь. Сегодня День всех святых, и мы стоим на горе Духов!

— И что? Что из того?

— В любой другой день я бы не покинул этого места, не покончив с бандой волков, которых снега Монткайо выгнали из их логовищ, но сегодня это невозможно. Через мгновение в часовне тамплиеров зазвучит колокол, призывающий к вечерней молитве, и духи умерших начнут звонить в колокол горной часовни.

— Этой разрушенной часовне? Ба! Вы хотите меня напугать!

— Нет, моя прекрасная кузина. Вы ничего не знаете о том, что произошло в этом месте, куда приехали всего год назад. Придержите своего коня, я заставлю свою лошадь идти таким же шагом и расскажу вам эту историю, пока мы будем в дороге.

Пажи сбились в веселые шумные группы, графы Борхес и Алкудиэль сели на своих великолепных коней и вместе с детьми, Беатрис и Алонсо, возглавили процессию.

Пока они ехали, Алонсо поведал обещанную историю в следующих словах.

— Эта гора, которая сейчас называется Горой Духов, когда-то принадлежала тамплиерам, чей монастырь вы можете увидеть отсюда, на берегу этой реки. В то время тамплиеры были воинами и монахами. На Сорию напали арабы, и король собрал войска из отдаленных уголков, чтобы защитить город со стороны моста, нанеся этим большое оскорбление кастильской знати, которая и сама смогла бы защитить его, как впоследствии они сами смогли ее отвоевать.

Между прибывшими издалека войсками, принадлежащими могущественному ордену, и знатью города существовала ненависть, несколько лет скрывавшаяся, но впоследствии проявившаяся явно. Первые оставили эту гору за собой, желая для своих собственных нужд и удовольствий обладать изобилием дичи, которую там можно было найти. Последние решили устроить большую охоту на заповедной территории, вопреки строгим запретам, которые наложили «жрецы со шпорами», как они называли чужаков. Не было слышно ничего, кроме ругани. С одной стороны, любовь к охоте была непреодолимой, с другой — столь же неудержимо желание сражаться. Запланированная экспедиция состоялась. Лесные звери не помнят этого, но память о ней всегда присутствует в умах матерей, которые оплакивают судьбу своих сыновей. Это была не охота, это была ужасная битва. Гора была завалена телами, и волки, которых следовало истребить, устроили кровавый пир. Наконец король воспользовался своей властью. Он объявил гору, ставшую причиной стольких кровопролитий, запретной, а часовня монахов, расположенная на той же горе, в которой были похоронены вместе друзья и враги, начала разрушаться.

С тех пор говорят, что в ночь всех святых колокол часовни звонит сам по себе, и духи умерших, облаченные в погребальные одежды, совершают странную охоту в скалистой местности и зарослях. Печально плачут олени, воют волки, змеи издают жуткое шипение, а когда рассветает, можно увидеть отпечатавшиеся на снегу следы ног скелетов. Вот почему в Сории эту гору называют Горой Духов, и вот почему я хочу покинуть ее до наступления ночи.

Алонсо закончил свой рассказ как раз в тот момент, когда они с кузиной подъехали к мосту, по которому можно попасть в город с той стороны горы. Там они дождались прибытия остальных, и, когда те присоединились к ним, вся компания исчезла на узких извилистых улочках Сории.

II

Слуги убрали со стола; в высоком готическом камине дворца графов Алкудиэль горел яркий огонь, освещая группы дам и лордов, беседовавших друг с другом у огня, ветер бился в оконные стекла.

Только два человека остались в стороне от этого общего разговора. Беатрис, погруженная в глубокую задумчивость, следила глазами за пляской пламени; Алонсо смотрел на отражение огня в голубых глазах Беатрис.

Некоторое время они сидели молча.

Старые женщины рассказывали, как и подобало в ночь мертвых, страшные истории, в которых главную роль играли призраки и привидения, издалека доносился монотонный и печальный перезвон колоколов церквей Сории.

— Прекрасная кузина, — сказал, наконец, Алонсо, нарушив долгое молчание, — скоро мы расстанемся, возможно, навсегда. Я уверен, что песчаные равнины нашей Кастилии, грубые и воинственные обычаи, простые и патриархальные манеры вам не понравятся. Я несколько раз слышал, как вы вздыхали, неужели из-за какого-то далекого кавалера, живущего по соседству?

Беатрис изобразила на лице холодное безразличие. В презрительной усмешке, которая появилась на ее маленьких губках, проявился весь характер этой женщины.

— Возможно, это произошло из-за пышности французского двора, при котором вы жили до сих пор, — продолжал молодой человек. — Так или иначе, я предчувствую, что скоро потеряю вас. Однако, прежде чем мы расстанемся, я хотел бы подарить вам кое-что на память обо мне. Помните, когда мы пошли в церковь, чтобы возблагодарить Бога за то, что он снова даровал вам здоровье, за которым вы приехали в эту страну, ваше внимание привлек бриллиант, украшавший перо на моей шапочке? Как прекрасно он выглядел бы, став застежкой для вуали, наброшенной на ваши темные волосы! Его уже надевала невеста. Мой отец подарил его той, кто подарил мне жизнь, и она надела его, когда шла к алтарю. Вам бы он понравился?

— Я не знаю обычаев вашей страны, — сказала девушка, — но в моей стране получение подарка влечет за собой определенные обязательства. Принять подарок можно только в торжественный день.

Холодный тон, которым Беатрис произнесла эти слова, на мгновение смутил молодого человека, но, взяв себя в руки, он печально произнес:

— Я знаю, но сегодня празднуют день всех святых. Значит, сегодня вполне подходящее время для вручения подарков. Примете ли вы мой?

Беатрис слегка прикусила губу, протягивая руку за драгоценностью, но не произнесла ни слова.

Они снова замолчали. Можно было услышать голоса стариков, повествующих о волшебниках и хобгоблинах, вздохи ветра, бьющегося в окна, и заунывный, монотонный звон колоколов.

Через несколько мгновений прерванный разговор возобновился в том же духе.

— Перед окончанием праздника всех святых вы можете, не поступаясь приличиями, подарить мне что-нибудь на память о себе; неужели вы откажете мне в этом?

Говоря это, он смотрел на свою кузину, лицо которой, озаренное ужасной мыслью, пришедшей ей в голову, засияло, словно при вспышке молнии.

— Почему бы и нет? — сказала она, беря молодого человека за правую руку и делая вид, будто роется в складках своей широкой бархатной мантии, расшитой золотом. Затем произнесла с видом разочарованного ребенка:

— Вы помните лазурно-голубую ленту, которую я надела сегодня на охоту? Вы заметили, что ее цвет был символичным, цвет, который вы больше всего любили.

— Да.

— И вот, она потеряна, а я думала подарить ее вам!

— Потеряна! Где? — воскликнул молодой человек, поднимаясь со своего места с выражением страха и отчаяния на лице.

— Не знаю, может быть, на горе.

— На Горе Духов? — пробормотал он, бледнея и снова садясь. — На Горе Духов!

Помолчав, он сказал хриплым низким голосом:

— Вы знаете, поскольку слышали это тысячу раз, в городе, по всей Кастилии, что меня называют королем охотников. Не имея возможности проявить свое мастерство, как мои предки, в настоящем бою, я нашел отдушину в этом времяпрепровождении, являющемся имитацией войны, несмотря на всю мою мужскую силу, на весь унаследованный от моих предков пыл. Ковер, по которому ступают ваши ноги, сделан из шкур свирепых зверей, убитых моей рукой. Я знаю их убежища и хитрости. Я сражался с ними днем и ночью, пешим и верхом, в одиночку и с другими, и никто не может сказать, что когда-либо видел, чтобы я избегал опасности. В любую другую ночь я бы отправился на поиски этой ленты, я бы отправился как на праздник, но этой ночью, этой ночью… Я боюсь. Слушайте! Звонят колокола.

Колокола действительно звонили. Было слышно, как звонит колокол Сан-Хуан-дель-Дуэро.

— Духи гор сейчас поднимают свои желтые черепа над сорняками, растущими на их могилах, — духи, от одного взгляда на которых кровь стынет в жилах у самого храброго, а волосы седеют; духи, которые способны увлечь за собой в дикую бурю их фантастической охоты, подобно листу, который ветер несет неведомо куда.

Пока молодой человек говорил, почти незаметная улыбка играла на губах Беатрис, которая, когда он закончил, произнесла безразличным тоном, глядя на камин, в котором пламя мерцало и прыгало, разбрасывая разноцветные искры.

— О, нет! Конечно! Что за чушь! Отправиться в горы в такое время из-за такого пустяка! Такая темная ночь, ночь мертвецов, а на дорогах полно волков!

Последние слова она произнесла с таким странным акцентом, что Алонсо не мог не почувствовать их горькой иронии. Словно движимый какой-то невидимой силой, он вскочил на ноги. Он провел рукой по лбу, словно желая прогнать страх, который все еще таился в его мозгу, потому что в его сердце страха не было. Затем твердым голосом, обращаясь к красивой девушке, склонившейся к огню и все еще наблюдавшей за клубами дыма, он сказал:

— Прощайте, Беатрис. Прощайте!

— Алонсо! Алонсо! — сказала она, быстро поворачиваясь.

Но когда она захотела или сделала вид, будто хочет задержать его, молодой человек исчез.

Через несколько минут послышался стук лошадиных копыт, несущихся галопом. Прекрасная девушка прислушивалась к этому звуку, и на ее щеках появилось сияющее выражение удовлетворенной гордости, пока звук не стал слабее и, наконец, не затих вдали.

Старики тем временем продолжали рассказывать об ужасных явлениях, ветер завывал вокруг здания, и издалека доносился звон городских колоколов.

III

Прошел час, два, три. Вот-вот должна была пробить полночь, и Беатрис удалилась в свою комнату. Алонсо все не возвращался. Он не возвращался, хотя должен был вернуться меньше чем через час.

— Он испугался, — сказала молодая девушка, закрывая молитвенник и направляясь к кровати, после того как тщетно попыталась вознести несколько молитв, установленных Церковью для дня поминовения усопших, для тех, кого больше нет.

Она погасила свет, задернула двойные шелковые занавески и легла спать. Она спала, но беспокойно, чутко, тревожно.

Часы над задней дверью пробили полночь, Беатрис услышала во сне удары колокола — медленные, торжественные, печальные — и открыла глаза. Ей показалось, будто в этот момент она услышала, как кто-то произнес ее имя, но откуда-то издалека, очень издалека, и голос был хриплым и жалобным. Ветер завывал за окнами.

— Это был ветер! — сказала она и, прижав руку к сердцу, попыталась унять его биение. Однако с каждой минутой оно билось все сильнее и сильнее. Лиственничные двери в покои начали скрипеть на петлях с резким скрежетом — продолжительным, резким!

Сначала одна из дверей, ближайшая к ней, а затем и все остальные, которые вели в помещение, по очереди затряслись, одни с тихим, тяжелым звуком, другие с чем-то вроде стона — протяжного, пронзительного. Затем все стихло — тишина наполнилась странными звуками. Полуночная тишина с монотонным журчанием далекой воды, лаем далеких гончих, сбивчивыми голосами, неразборчивыми словами, эхом приближающихся и удаляющихся шагов, шелестом одежд, задевающих пол, усталыми вздохами, непонятной дрожью, возвещающей о присутствии кого-то, кого нельзя увидеть, но кто-то есть, приближение которого угадывается, несмотря на темноту вокруг.

Беатрис, замерзшая, дрожащая, высунула голову из-за занавески, чтобы на мгновение прислушаться. Она услышала тысячу разных звуков, провела рукой по лбу и снова прислушалась. Ничего не было слышно! Все было тихо!

Если при том свечении, которое появляется в зрачках в моменты крайней нервозности, она видела что-то похожее на нечто движущееся, то, когда останавливала свои расширенные глаза на какой-либо одной точке, там ничего не оказывалось — только темнота, непроницаемая тень.

— Ах! — воскликнула она, отворачиваясь и опуская свою прекрасную головку на голубую атласную подушку. — Неужели я такая же трусиха, как те бедняги, чьи сердца даже под доспехами бьются от ужаса, когда они слушают истории о привидениях?

Она закрыла глаза, решив заснуть, но усилия оказались тщетными. Она стала еще бледнее, беспокойнее, испуганнее. Это, несомненно, больше не было галлюцинацией. Занавеси, расшитые золотом и шелком, раздвинулись, и по ковру зазвучали медленные шаги. Звук этих шагов был негромким, почти незаметным, но продолжительным, и сопровождал его звук, похожий на треск дерева или кости. Они все приближались и приближались, и кровать в изголовье затряслась. Беатрис издала пронзительный крик и, нырнув под одеяло на кровати, спрятала голову и затаила дыхание.

За окнами завывал ветер. Вода в фонтане лилась, лилась с вечным монотонным звуком, собачий лай сливался с порывами ветра, а колокола города Сория, одни поблизости, другие вдалеке, печально звонили по душам умерших.

Так прошел час, два — ночь, целая вечность, потому что Беатрис эта ночь показалась вечной. Наконец наступило утро, и, оправившись от страха, она открыла глаза навстречу первым лучам солнца. После бессонной ночи, полной ужаса, каким прекрасным был ясный белый свет дня! Она раздвинула полог вокруг своей кровати и почувствовала, что готова рассмеяться над своим ночным страхом, как вдруг ее тело покрылось холодным потом, глаза расширились, а щеки покрыла мертвенная бледность. Она увидела окровавленный и разорванный обрывок голубой ленты, который потеряла на горе, ту самую голубую ленту, за которой отправился Алонсо!

Когда перепуганные слуги пришли сообщить ей о смерти первенца Алкудиэля, которого, по слухам, сожрали волки в диких местах Горы Духов, они нашли ее неподвижной, вцепившейся обеими руками в один из столбиков кровати черного дерева, с неподвижным взглядом. Ее рот открыт, губы побелели, конечности окоченели — умершей от ужаса!

Примечания

1

Автор — Густаво Адольфо Беккер (1836–1870). — Здесь и далее прим. книгодела.

2

Автор — Матиас Де Лос Рейес (1581–1640).

3

Автор — Густаво Адольфо Беккер.

4

Автор — Хуан Мануэль де Асара.

5

Автор — Густаво Адольфо Беккер.

6

Автор — Хуан Мануэль де Асара.

7

Автор — Хуан Перес де Монтальбан (1602–1638).

8

Автор — Густаво Адольфо Беккер.

9

Автор — Густаво Адольфо Беккер.

10

Автор — Матео Алеман (1547–1614).

11

Автор — Густаво Адольфо Беккер.

12

Автор — Густаво Адольфо Беккер.

Content

Ужасные истории
(Испания)

ЗОЛОТОЙ БРАСЛЕТ

ЗЕРКАЛО ДРУЗЕЙ

ЗЕЛЕНЫЕ ГЛАЗА

УЖАСНОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

СТРАСТОЦВЕТ

ТРИНАДЦАТОЕ

К ЧЕМУ ПРИВОДИТ ОБМАН

БЕЛАЯ ЛАНЬ

МАЭСЕ ПЕРЕС, ОРГАНИСТ

ДОРИДО И КЛОРИНИЯ

ЛУННЫЙ ЛУЧ

ГОРА ДУХОВ

Примечания