Путь тьмы

Глава 1

Лишь трем мечам подвластна Сила,

И их один объединит,

Когда холодная могила

Возьмет того, кто Мраком скрыт…

И будет третий уничтожен,

Познавши вкус крови святой.

И будет Путь, велик и сложен,

А выбор возвеличен Тьмой.

Гадд

Обретя здесь, в пещере на склоне Закатных гор, временное, — а может быть, кто знает, и последнее пристанище, — вынужден сменить я служение Свету на перо и пергамент, дабы запечатлеть на нем со всей возможной полнотой и ясностью те события, коим стал я современником, иногда же, против воли своей, участником. Не все видел я собственными глазами, а потому тот, к которому попадут мои записи, да будет снисходителен, ибо рассказы, которыми я пользовался при составлении своей летописи и которые постарался облечь в подобающую тому форму, были поведаны мне в основном людьми. А люди, как известно, редко бывают беспристрастными…

1. БАШНЯ ВИРА, ПЕРВОГО ИЗ ТЕХ, КТО СЛУЖИТ СВЕТУ

В том месте, где бурный поток Ирона, стесненный с двух сторон громадами скал, с ревом взмывал в воздух, а затем, низвергаясь, распарывая себе брюхо об острые каменья, усмиренный, нес воды в долину зализывать раны, стояла башня. Сложенная из плотно подогнанных массивных тесаных плит, она, казалось, вырастала прямо из гранита, служившего ей основанием. Следы страшного огня, охватившего когда-то башню со всех сторон, еще были различимы, хотя плиты покрылись уже мхом и лишайником. Подножие густо заросло чертополохом и черным дурманом, а с решеток на бойницах свисали длинные лианы плюща и дикого винограда.

Обитая железом дверь, тронутая местами ржавчиной от частых дождей и водяного тумана, приносимого ветром с Ирона, преграждала вход в башню, но большой висячий замок, покрытый причудливыми письменами, валялся у самой двери. Впрочем, в нем не было особой нужды: башня издревле пользовалась дурной славой.

Еще при Олгерде, первом короле династии Торнов, скала была пробита ходом, соединившим башню и новый замок, построенный на неприступных кручах Закатных гор. Башня имела потайной выход к реке, что играло немаловажную роль в случае возможной осады. Тогда же была обнаружена разветвленная система пещер, уходившая глубоко под основание Каменного Стража, ибо так называли башню в те древние времена. Тогда и случилось то, что навеки стало защитой Стража, более надежной, чем любые замки.

Олгерд приказал составить подробный план подземелий, в части которых поместил узников короны, чтобы они, терзаемые кнутами и раскаленным железом, не пугали по ночам своими истошными воплями придворных дам, впрочем, давно привыкших и не обращавших на них никакого внимания.

С начала работы прошло несколько месяцев, а конца ей не предвиделось, когда обнаружилась странная и страшная пещера.

В ней находился огромный каменный истукан; он сидел с закрытыми глазами, сложив руки на коленях. Вблизи его ног сложен был грубый алтарь из необтесанных камней, со следами огня. Великан не походил ни на одно из известных существ; его остроконечные уши упирались в свод пещеры, изо рта хищно выдавались клыки, а на голове застыл клубок отвратительных змей. На груди его, а также на поясе висели гирлянды из человеческих черепов. Груда черепов была аккуратно сложена в одной стороне пещеры, по другую же сторону стоял ряд громадных сундуков. Справа и слева от изваяния находились двери с непонятными, едва различимыми знаками. Факелы на стенах, и узкий поток темной вязкой воды, бивший из расселины в скале и в расселине же исчезавший.

Люди застыли, не зная, что делать, пока один из них, самый отважный, — или же безумный, — не перепрыгнул на другую сторону потока. В то же мгновение глаза каменного истукана приоткрылись и полыхнули кроваво-красным; безумец вскинул руки, словно бы стараясь защититься от смертоносного взгляда, и упал с коротким вскриком. Прочим, застывшим на мгновение от ужаса, показалось, что великан делает попытку расправить руки и встать; с громкими воплями они бросились прочь. Основание башни сотряслось, случились обвалы, заживо похоронившие многих: в том числе узников и их тюремщиков. В хранилище манускриптов замка, неизвестно по какой причине, случился пожар, начисто уничтоживший множество рукописей, в том числе планы подземелий. Напуганный Олгерд распорядился прекратить дальнейшие работы и опечатать королевской печатью вход, оставив в неприкосновенности только проход к Ирону.

В народе поползли слухи о неприкаянных душах, скитающихся по ночам в башне и вокруг нее. Некоторые даже утверждали, что проснулся сам Каменный Страж, и лишь треугольник Света на двери препятствует ему покинуть скалы. Впрочем, это не останавливало безумцев, алчущих богатства, быть может, даже ценой пути к Свету. Многие отправлялись на поиски таинственных сундуков, но немногие возвращались, а вернувшись, не могли ничего рассказать — рассудок их оставался в где-то в глубине подземелий.

* * *

Нынешнее свое название башня получила много позже, при Харалде, шестом короле династии Торнов, перенесшим столицу в Закатные горы. Как-то раз случилась великолепная охота со множеством приглашенных и явившихся самозваными баронов; король собственноручно поразил копьем могучего горного тура. Вина на пиру лились рекой. И вот, когда многие бароны лишились скамей по причине излишне выпитого, а те, кто еще мог держаться, осоловело таращились вокруг невидящим взглядом и по малейшему слову хватались за мечи, король затеял игру в кости с кем-то из остававшихся в строю, сбросив золотую посуду на пол и смахнув лужи пролитого вина боевым кинжалом. Разгоряченные игрой, они поминутно прикладывались к кувшинам. Поначалу барон проигрался до нитки, поставив единственное, что у него оставалось — свой наследный меч. И удача отвернулась от короля. Король проигрывал, горячился, снова проигрывал, поставил на кон свою корону. И проиграл.

Тщетно старался Вир, бывший в те времена Первым из слуг Света, остановить безумную игру.

— В башню его! — неожиданно трезвым голосом вскричал Харалд, указывая на Вира, после чего, окончательно потеряв способность воспринимать окружающее, сполз со скамьи.

Слуги, более боявшиеся короля, нежели слуги Света, отнесли первого в опочивальню, в то время как бдительные стражи отвели второго в башню и, не решившись войти, втолкнув туда несчастного, заперли входную дверь многочисленными засовами. Затем они удалились, качая головами и приговаривая: "Быть беде!"

Наутро король, отойдя от пьяной ночи, повелел освободить Вира, но того не смогли найти ни в башне, ни в известной части подземелий. Окна не были повреждены, да и толстые металлические решетки делали побег невозможным. Слуги не обнаружили ни малейших следов, которые могли бы пролить свет на таинственное исчезновение Вира, но через несколько дней на двери, что вела из замка в башню, проступили слова, писанные кровью: "Прими меня, Свет…" После того никто не осмеливался приближаться к Стражу ни днем, ни особенно ночью, а к сонму духов, населявшим его чрево, прибавился еще один. Храм Света причислил Вира к ушедшим в Свет, пострадавшим напрасно, а народ окрестил башню его именем.

Безумная игра была забыта; барон остался при своих владениях, король — при своих, да и могло ли быть иначе?

Но однажды ко двору ныне царствующего Фиора, одиннадцатого короля династии Торнов, прибыл странный посетитель. Он был облачен в коричневого цвета плащ с капюшоном, скрывавшим его лицо, как плащ — тело. По нашитому золотому дракону и тяжелому резному посоху из дерева меф в нем без труда можно было угадать мага-отшельника с островов Рас-Альгар. Имя ему было Ас-Миррах, и он смиренно просил уединенного убежища у владыки Афира.

Он появился в удобный момент: король пировал и был в хорошем настроении, а потому предложил — живи себе в башне, либо проваливай. Маг, немного подумав, выбрал первое, а король, вспомнив о нем через некоторое время и убедившись, что тот все еще жив, стал изредка обращаться к магу за советами.

Теперь же, покончив с историей башни, к которой мы еще не раз вернемся в своем повествовании, обратимся к событиям, приведшим к… Впрочем, не будем забегать вперед.

* * *

Ночь выдалась бурная. Еще вечером на фоне кровавого заката с гор тяжело сполз туман, но какой-то очень необычный, густой и вязкий. Такой, что заглушал все звуки на расстоянии нескольких шагов, а рев взбешенного Ирона, обычно сотрясавший скалы, стал едва слышен у подножия башни.

Затем разразилась буря. Налетевший внезапно ураган, казавшийся живым существом, стремившимся уничтожить все на своем пути. Черепица градом сыпалась с крыш, слюдяные окна не выдерживали напора ветра, и тот победителем врывался внутрь. С грохотом обрушился Треугольник на Храме Света, а процессия служителей, вышедшая с пением и хоругвями на укрощение взбесившейся Природы, в единый миг была рассеяна по мелким кривым улочкам города. В замке спешно прикрыли окна дубовыми ставнями, но буря врывалась через дымоходы, прижимая огонь в каминах к полу; даже самые бесстрашные из баронов невольно вздрагивали, когда ветер, рыская по замку, вдруг издавал пронзительный вопль, защемленный в трещинах.

Но если бы кто из дозорной стражи, обходившей в случившуюся непогоду стены замка, мог видеть сквозь туман, он был бы удивлен: на самой вершине башни, не мигая, горел слабый огонек.

* * *

Маг неподвижно стоял на площадке башни и напряженно всматривался в красноватый серп, медленно плывущий на фоне звезд. Для него не существовало ни тумана, ни ветра. Он видел небо таким, каким оно было обычно: чистым и черным, усыпанным мириадами перемигивающихся звезд. Пламя черной свечи, вставленной в трещину между камнями, горело ровно и спокойно.

Прошло время. Маг протянул руки и взял свечу. Спускаясь осторожно, чтобы не соскользнуть на щербатых ступенях, он достиг нужного этажа. Факелы, местами еще оставшиеся в железных захватах, вспыхивали при его приближении холодным светом, но снова гасли за его спиной. Он остановился перед дверью, немного постоял в задумчивости, глядя на королевскую печать, что-то решил про себя и прошел сквозь дверь, словно это были не дубовые доски, а паутина.

Маг продолжил движение вниз, по темным переходам, где не было ничего — ни плесени, ни мха, ни даже крыс. Иногда лишь попадались ему останки тех, кто верил в сокровища башни. Свеча как-то незаметно вытянулась и превратилась в посох; огонек ее стал рубином, внутри которого что-то двигалось и мерцало.

Наконец, маг приблизился ко входу в пещеру, где находился Каменный Страж. Здесь он вновь задержался, словно бы что-то преодолевая в себе. Затем вошел.

Внутри пещеры все было таким же, как и во время ее последнего посещения. Все так же нес свои темные воды поток, и все так же неподвижно сидел каменный идол. Но Миррах знал, что это спокойствие обманчиво.

Он переложил посох в левую руку, а правую медленно поднял вверх. Плавным движением начертил он в воздухе окружность, и языки пламени объяли эту окружность. Внутри окружности начертал он звезду, лучи которой завершались на пламени, а затем, начиная с верхнего луча, вписал какие-то неведомые древние символы, составившие может быть одному ему известное имя. Вся огненная фигура застыла в воздухе, а маг перешагнул через темный поток и, пройдя мимо останков не в меру любопытного человека, направился к изваянию.

Не дойдя нескольких шагов до Стража, он остановился. Только невежественные люди могли принять Древнего Бога за каменное изваяние. Сейчас глаза его были раскрыты и смотрели на пришедшего. В его взгляде не было ничего: ни гнева, ни доброжелательства, но он был тяжел, и маг пошатнулся, словно на плечи ему взвалили тяжелый камень.

— Я, Совершенный и Посвященный, Познавший Четыре Истины, обращаюсь к тебе, Аармуриам, и заклинаю Тем, Кто меня послал, ответь мне: когда?

Миррах знал, что в этом вопросе не было нужды. В своем познании мира и его законов он подошел к той точке, где, как он считал, Абсолютное Знание сливалось с Абсолютным Незнанием, и он должен был уйти, чтобы продолжить поиск других, пока еще скрытых от него, истин, но освободиться мог лишь тогда, когда оставит после себя того, кто примет следование Пути. И сюда он пришел не просить помощи у древних богов, не из страха перед тем, что ему надлежало пройти и через что предстояло пройти. Он хотел увидеть того, кто был неизмеримо выше его, как неизмеримо выше стоял он сам над простыми смертными, и с кем должен был в далеком будущем сравняться. Он пришел просить милости.

— Повелитель Ночи и царства теней, заклинаю, ответь мне: почему выбор пал именно на меня?

Тишина. Ничего не изменилось во взгляде Древнего Бога, который, казалось, не видел стоявшего перед ним человека.

— Ты высокомерен, Властелин Ночи. Тебе безразлично все, ибо никто не избежит твоего царства. Но, так же как и я, ты здесь не по своей воле. И не по моим просьбам явился ты сюда, но повелением силы, которая неизмеримо выше. Прошу тебя, помоги мне в том, что мне суждено свершить!

Глаза Древнего Бога медленно закрылись. Миррах почувствовал облегчение и обернулся. Огненный круг все еще висел в воздухе, но звезды внутри него уже не было. Вместо нее Миррах увидел то, что и ожидал увидеть: песочные часы. Древний Бог оказал ему милость, и он получил ответ на свой вопрос: когда.

* * *

Пройдя казавшихся бесконечными переходами, маг остановился перед сплошной скалой и слегка коснулся ее посохом. Поверхность скалы как бы разошлась легким маревом, и маг вошел.

Остановившись посреди пустой на вид пещеры, он поднял посох вверх и что-то громко и резко произнес. И опять воздух затуманился и заклубился маревом. Понемногу стали проступать контуры полок, загроможденных фолиантами в кожаных и деревянных переплетах, с серебряными замками и пряжками; камин, с пылающим в нем огнем; стол, уставленный ретортами, чашками, ступками с пестиками, дибиками и перегонными кубами, в которых что-то клубилось и кипело. Неуловимым движением маг создал деревянную подставку, на которую поставил песочные часы. Верхняя колба была полна, но ни единой песчинки не упало вниз — его время еще не пришло.

Миррах подошел к столу. В стеклянной колбе, выпучив глаза и глухо урча, сидела жаба Иу, та самая, что роет свои норы под виселицами, а по ночам, в день казни, взбирается, цепляясь лапами с острыми коготками на перекладину и остается там до утра, издавая звуки, похожие на плач.

Маг внимательно смотрел на перегонный куб, соединенный витой трубкой с колбой из толстого стекла. Из трубки в колбу медленно стекала белая жидкость. Огонь под кубом уже достиг своей первой ступени.

Маг взял массивный серебряный нож и резко ударил им по колбе, в которой сидела жаба. Стекло рассыпалось. Не давая жабе опомниться, Миррах схватил ее поперек туловища, поднял над кубом. Одним точным движением снес ей голову и сдавил еще трепещущее тельце. Темная кровь хлынула в куб.

Отбросив выжатый кусок плоти, маг простер руки над кубом и произнес заклинание. Огонь достиг второй ступени.

Отойдя на середину пещеры, маг начертил два круга и начертал между ними слова, которые приближенно можно было перевести так: "Единое в целом, в том же — все, и также все, но не содержит всего, и никак не есть все".

Затем, подняв посох, ударил им в центр нарисованных кругов.

Камень трещиной раздался в стороны. Из недр скалы вырвался страшный рев, из расщелины разом показались несколько рук, пытающихся когтями разорвать скалу. Маг сделал шаг назад. Из трещины показалась тварь, омерзительное творение Тьмы, с головой невообразимо прекрасной женщины, туловищем льва и покрытым ослепительно сияющими чешуйками хвостом. Маг произнес заклинание, и камень сдвинулся, зажав тварь, которая кипящим от жажды крови взглядом вперилась в посмевшего вызвать ее человека и изо всех сил упиралась лапами в края скалы, пытаясь вырваться на свободу.

— Смирись! — хриплым голосом выкрикнул маг, бросив свой посох.

Посох обратился в змею, которая бросилась на тварь, пытаясь своими кольцами опутать ее лапы. Порождение мрака с легкостью распростерло змею по камню, готовое одним движением разорвать ее надвое, но вдруг замерло, услышав спокойный холодный голос, исходивший откуда-то из недр земли:

— Будь покорной!

Торопливо сделав надрез, Миррах наполнил кровью твари колбу, затем выхватил из-под ее лап свой посох-змею и отскочил назад. Медленно, словно нехотя, тварь снова погрузилась в недра скалы, до последнего момента пожирая глазами дерзкого, осмелившегося нарушить ее покой. Скала замкнулась.

Маг вылил кровь в перегонный куб и что-то гортанно произнес. Огонь под кубом достиг третьей ступени.

Закрыв глаза, Миррах простер свою руку над кубом и ударил по ней ножом. Его кровь смешалась с клокотавшим, бурлившим составом, а он запел какую-то древнюю песнь.

Огонь достиг четвертой ступени.

Громким голосом стал он произносить Четыре Истины, и, когда умолк, увидел, как ожили часы, как тонкой струей побежал вниз песок. Обессиленный, маг рухнул на камень и потерял сознание.

Ужасный вопль потряс мир, ибо в этот момент пал тот, кого именовали Властелином Тьмы, сраженный рукой благородного рыцаря Армаса.

И еще один крик раздался в ночи, тот, который с нетерпением ожидался многими — в королевском дворце родилась принцесса — будущая наследница трона.

И был еще один крик, не услышанный никем — куб лопнул и разлетелся на тысячу мельчайших осколков, а на столе, дрожа, маленький и красный, кричал ребенок.

Глава 2

2. АФИР

Прервем наше повествование, чтобы ознакомиться с местностью, а также нравами и обычаями народов, ее населяющих.

С севера Афир полукольцом охватывали неприступные Закатные горы — хаотичное нагромождение причудливых скал, величественных пиков, прячущих свои головы в облаках, и бездонных пропастей. Заросшие местами серебристыми елями, кряжистыми раскидистыми дубами, в основном же — колючим кустарником, горы надежно хранили свои тайны. Никто не знал, да и не хотел знать, что находится за ними. Поговаривали, впрочем, безосновательно, что за ними находится бесконечный лес, тянущийся до самого края земли, огромная пустыня, совершенно безжизненная, но наполненная живыми голосами, огромный океан, где никогда не бывает волн, поскольку никогда не бывает ветра и ни единая морщинка не возмущает спокойное достоинство водной глади. А где-то среди океана затерялись острова Блаженных, и души тех, кто служил Свету, ступая по водам как по земле, обретают наконец там вечный покой. Приводили в пример одного такого служителя, жившего много столетий назад, который в своих видениях посещал эти места и поведал о них своим ученикам. Но имени этого служителя не мог назвать никто, да и неизвестно, жил ли он вообще, поскольку так и остался неким, легенда же переходила из уст в уста, из поколения в поколение, обрастая подробностями и все более и более становясь похожей на правду.

Закатные горы были главным богатством Афира — здесь добывали железо и самоцветные камни, пополнявшие королевскую казну и служившие главным предметом торговли.

Три древних народа обитали в горах. Задолго до человека пришли они сюда и свято оберегали свои владения от чужаков, не поддерживая ни с кем дружественных отношений, впрочем, и не враждуя ни с кем.

Гномы-рудознацы жили в глубоких подземных пещерах, близко к Вечному Огню. В том, что рассказывали о них, щедро перемешалась истина и сказка. Обычно их представляли невысокого роста, одетых в нарядные сапожки, курточки и колпачки. Их непременным атрибутом считались кайло и фонарь. Действительности это не соответствовало. Роста гном мог быть любого — от маленького человечка размером с палец до великана, которому самая высокая гора едва ли достала бы до плеча — в зависимости от того, каким ему нужно было быть. Никаких смешных нарядов, — это выдумали люди, — для работы в подземных кузницах они просто не нужны. Вся их одежда состояла из грубо сшитых шкур диких коз. Из той же кожи рабочий фартук — вот и вся одежда, составлявшая наряд гнома. Они в совершенстве познали сущность металла и камня, и не кайло, а резец — был инструмент, с помощью которого они украшали бесчисленными изваяниями подземные пещеры. Скалы они преодолевали лишь естественными проходами, и не строили никаких лабиринтов, какие щедро приписывала им молва. Фонарь был нужен гному не из-за темноты, — все они прекрасно видели в темноте, — но только для того лишь, что гном мог направить свет его на самоцвет, найденный им в скале, и часами любоваться игрой света в камне.

Добывалась также руда, из которой выплавляли металлы, сочетаемые между собой так, что оружие гномов считалось самым верным, а украшения — самыми изящными и совершенными.

Образ гнома, часами сидящего в подземной сокровищнице, послужил людям поводом для поговорки: "Жаден как гном". Увы! Единственно невежество стало причиной того. Их кладовые скорее можно было бы назвать кладезями мудрости, где постоянно изучалось созданное предшественниками, для совершенствования и без того уже, казалось бы, совершенного искусства.

Каменные тролли — второй Древний народ, населяющий Закатные горы — за свой дикий вид почитались свирепыми кровожадными людоедами. Жили они в пещерах, труднодоступных местах. Тролли не любили солнечного света, предпочитая восставать по ночам. Дела же их были непонятны ни для кого из людей. Быть может, они тоже любили свои горы и старались украсить их — по-своему. Иногда, блуждая по горам, можно было встретить огромные ступени, вырубленные в скалах, которые вели на вершины, где располагался какой-нибудь грубо обтесанный исполинских размеров камень. Но было в этом камне что-то неуловимо совершенное: он словно представлял собой саму первозданную Природу. Создавали тролли и каменные мосты через пропасти и ущелья в виде причудливых арок. Массивные и монолитные на вид, они грозили смертью любому, кто решился бы ступить на них, кроме самих троллей — мост рушился, едва лишь неосторожный путник успевал сделать несколько шагов.

Если же в горах случались обвалы, люди говорили, что это тролль, в ярости от неудавшейся ему работы, швыряет со скалы огромные камни, вызывая осыпь.

Любимым их занятием была охота. Но не с целью убийства. Не было для тролля большего удовольствия, чем свалить на землю могучего горного тура или пещерного медведя, либо разбросать за загривки стаю ужасных горных волков. Тогда тролль вздымал над головой мощные кулаки и издавал победный клич, эхом отдававшийся в ущельях.

Третий народ обитал в горных лесах и, неизвестно по какой причине, считался у людей самым дружелюбным и добродушным. Это были гоблины — повелители горных растений. Все огромные дубы, рядом с которыми раскинулись веселые лесные поляны, люди считали священными. Полагали, что на таких полянах гоблины собираются для встречи Весны, варят пиво из дикого хмеля и лепестков розы, веселятся и резвятся. Прямых доказательств тому не было, но почти в каждом селении, расположенном вблизи гор, имелся очевидец, правда, недавно умерший или сменивший место жительства, который собственными глазами видел подобное веселье.

Характер гоблинов был изменчив и непостоянен. То вдруг где-нибудь из скалы начинал бить прекрасный источник, а через пару-другую месяцев он вдруг бесследно исчезал, или же склоны горы могли внезапно расцвести пышным ковром изумительно красивых цветов, а то они вдруг оказывались густо заросшими чертополохом. Впрочем, гоблины отдавали предпочтение колючим растениям, но стоит признать и то, что горные леса, в которых они обитали, разительно отличались от лесов равнин, куда они никогда не спускались, некоей необыкновенной свежестью и чистотой.

* * *

Главной рекой Афира был Ирон. Он брал свое начало где-то в Закатных горах, бурлящий и кипящий резал их узкими каньонами и ущельями и около Аферона вырывался на равнину широким потоком. Небольшая глубина, частые мели и перекаты делали Ирон несудоходным почти до Аброна, столицы Гема, где он впитывал в себя воды Тарона, второй великой реки, и по равнинам Маргалы нес их в Имгерон, при впадении образуя дельту. По левому берегу Ирона проходил древний тракт, соединявший Аферон и Аброн. Этот тракт считался наиболее безопасной дорогой, соединявшей два города, поскольку большей частью проходил по открытым, населенным местам. Кроме того, понимая, какую важную роль играет тракт для развития торговли, владыки Афира и Гема частенько посылали вооруженные разъезды для контроля. Эта мера отнюдь не была излишней: несмотря на строжайшие королевские указы, согласно которым нападение на тракте влекло за собой виселицу, бароны были не прочь поживиться за чужой счет.

Тарон, о котором упоминалось выше, был значительно менее широк, но значительно глубже Ирона и судоходен на всем своем протяжении. Он разделил Гарту и Тарс, драккары поднимались по нему до самого озера Хнукс, где он и брал свое начало.

Озеро это ничем не оправдывало свое название. Само слово "хнукс" на наречии арва имело три значения: бобр, высокий сосуд для вина и короткий метательный нож с утяжеленным лезвием. Но бобров около озера не водилось, своей же формой оно не напоминало ни один из вышеупомянутых предметов.

С одной стороны озеро переходило в Гнилое болото, с другой стороны его окружал Зачарованный лес. Эти мрачные места породили такое множество легенд, что ни один летописец не взялся бы их перечислять.

К югу от озера и к юго-востоку по отношению к Афиру лежали земли Арва, или Союза Девяти Племен.

Несколько сотен лет народы эти были кочевниками, постоянно тревожившими границы Гарты, Тарса и Маргалы. Но они действовали разрозненно и не представляли серьезной угрозы, пока не были объединены Ярром — вождем одного из племен. Где мечом, где ядом, создал он единое государство. Но этого ему показалось мало, и во главе своих полчищ он отправился покорять мир. Все левобережье Ирона было превращено в кровавую пустыню, опустошенную огнем землю, усеянную гниющими трупами, хоронить которые было некому. Королевская власть в те времена еще не была сильной, каждый барон мнил себя повелителем, считающим, что только он вправе распоряжаться подвластными территориями. Его подневольные поодиночке гибли под ударами меча, а он пировал за крепкими стенами.

Ярр дошел до Аферона, бывшего тогда небольшим поселением ремесленников, и дотла сжег его. Лишь немногим жителям удалось спастись и найти убежище в башне. Тогда Ярр, желая доставить себе удовольствие, приказал обложить башню хворостом и самолично поднес факел. Огонь поднялся до небес, Ярр довольно ухмылялся, слыша крики несчастных, задыхавшихся в дыму, окруженных раскаленными камнями.

Здесь и закончился его поход. Неожиданно войско поразил мор — началось падение лошадей. Войско, бывшее сильно только конницей, оказалось спешенным, и было наполовину уничтожено войсками Маргалы, усиленными баронами, теми, кому удалось бежать, теми, кто понял, что не время считаться родом и близостью к трону. Сам Ярр был отравлен своими советниками, которые воспринимали его только до тех пор, пока он не знал поражений.

Созданное Ярром государство распалось. Недолгое время враждовавшие из-за пастбищ между собой племена собрались по воле старейшин. Было решено прекратить все междоусобия и замириться с соседями. Так образовался Союз Девяти Племен, обычно называемый Арва, по названию территории племени, на землях которого заключилось соглашение.

Прежде, нежели вернуться в Афир, ненадолго остановимся на Имгероне.

Мореходы Гема, считавшиеся лучшими, избороздили его воды во многих направлениях. Первым ими был открыт остров Стиб, лежащий к западу от побережья земель Арва и к юго-востоку от дельты Ирона. Он не представлял собой ничего примечательного — хаотическое нагромождение скал, заселенное лишь морскими птицами. Стиб был окружен широким кольцом рифов и отмелей. Он так бы и остался безвестной скалой посреди океана, если бы не ценные породы рыб, поднимавшиеся сюда раз в год на нерест. Именно в это время сюда устремлялись драккары Гема, невзирая на частые шторма — потеря двух-трех судов ничего не значила по сравнению с богатством, которое приносил каждый поход. Поначалу мореходы намеревались поставить на скале маяк, но остров был абсолютно гол, с одним-единственным для высадки местом — пологим склоном, но сильная зыбь не давала возможности бросить якорь и могла за несколько мгновений превратить корабль в груду щеп.

Вторым, и последним, открытием были острова Рас-Альгар, называемые также островами магов, лежащие к западу от побережья Маргалы.

Центром этих островов являлся Хакрах, или Исчезающий город. Собственно, он не был городом в полном смысле слова — он представлял собой беспорядочное на вид нагромождение храмов, домов, каких-то сооружений, непонятно для чего созданных. Исчезающим же его назвали потому, что далеко не каждый, даже маг, мог войти в этот город. Связано же это было с тем устройством бытия, которым жил город.

Маги обосновались на островах в незапамятные времена и жили там, редко общаясь с внешним для них миром и даже между собой. Жилища их были разными, и даже жилище одного и того же мага могло быть разным, в зависимости от того, где именно он желал находиться. Таким жилищем были пещеры, гроты, землянки, хижины, покрытые ветвями дерев, изредка дома, но встречались и просто дупла. Неудобств не существовало — маги даже не замечали этого — вся их жизнь состояла в поиске Истин. Познавая суть вещей, явлений Природы, человеческого бытия, они достигали безграничного могущества, но чем дальше двигались по Пути, ими избранному и избравшего их, тем менее желали пользоваться своими знаниями. Маг мог промокнуть до нитки, оказавшись под дождем вдалеке от своего жилища лишь только потому, что, занятый вопросами Мироздания, забывал создать над собой защитный колпак. Они никогда не пытались изменить Природу — они вживались в нее, становились ее частью.

Жили они бесконечно долго, но наступало время дальнейшего познания и ухода. Мир становился тесен им, и тогда маг отправлялся ко двору какого-нибудь короля и некоторое время жил там, оказывая различные услуги и внимательно приглядываясь к окружающим. Найдя преемника, некоторое время он давал ему начатки знаний, быть может, указывал Путь Познания, затем искал способ переправить на острова. После этого маг случайно умирал или исчезал, — он переставал существовать для этого мира, а этот мир переставал существовать для него.

Те, кто приходил на острова Учениками, кто был готов познать самое себя, прежде чем постичь других, становились ими. Остальных же ждал иной удел: скалистые вершины, прекрасные луга, мрачные чащобы, налитые плодами сада — и только. И город магов для каждого — то появлялся, то исчезал, то манил сверкающими миражами. Немногие из простых смертных удостаивались чести войти в Исчезающий город.

* * *

Династия Торнов была основана сразу же после разгрома полчищ Ярра. Торн, самый могущественный из оставшихся в живых баронов, увел свою дружину в Маргалу, бросив замок и прилегающие земли на произвол судьбы. Впоследствии его дружина сыграла не последнюю роль в разгроме кочевников, а по возвращении в Афир оказалась самой могущественной. Торн не стал восстанавливать полуразрушенный замок, но основал у подножия Закатных гор новый — Аферон — и провозгласил себя королем, безжалостно расправляясь с недовольными баронами.

Согласно летописям, всех королей этой династии, отличавшимися вспышками иногда беспричинной ярости, объединяло одно: смерть с мечом в руке, впрочем, не всегда славная.

Харалд, о котором уже упоминалось ранее, прозванный в народе Веселым, прославился своими пирами, задаваемыми по любому поводу. Он славно скончался, приняв непомерную дозу вина и вспарывая брюхо винным бочкам в своих погребах.

Эванд, наследовавший ему, отличался любвеобильностью, и был поражен случайной стрелой стража одного из баронов, когда спускался по веревочной лестнице из окна спальни его жены, с мечом в руке, поскольку оскорбленный барон ждал его внизу для поединка.

Странное исчезновение Орвика, девятого короля династии Торнов, породило множество легенд, баллад и домыслов.

Одна из баллад выглядела так.

Король собрал всех за столом

И было решено:

Назавтра, с раннего утра, -

Охота, пир, вино.

Начало дня, притихший лес,

Заря чуть занялась…

Рванулись кони, лай собак, -

Охота началась.

Из первых первый Орвик Торн

Могучий лук поднял.

И лес, напоен свистом стрел,

Ожил и задрожал.

Затравлен вепрь, сражен медведь -

Сгодится для стола.

Охота в этот летний день

Удачною была.

Тут вдруг в кустах мелькнула тень,

И Орвик — вслед за ней.

Прекрасен был лесной олень,

Что скрылся меж ветвей.

Охота вслед, но темен лес,

Потеряны следы…

И вскоре охватило всех

Предчувствие беды.

Вдруг видят — средь поляны дуб,

А около него

Кровь на земле, кровь на траве,

И больше ничего…

Немало лет прошло с тех пор,

И вод унес Ирон.

Но с той поры Заклятый лес

Проклятьем отчужден.

Храм Света в Афире возглавлялся Первым из служителей Света Аферона. На этот пост зачастую попадал не тот, кто был более привержен следованию путем Света, а тот, кто имел достаточно денег, чтобы купить его, либо высокого покровителя, а иногда и просто крепкие кулаки. Как правило, в бою Слуги света сопровождали короля и дрались по правую руку от него, а Ушедшими в Свет провозглашались не за число совершенных благих дел, но за число сраженных врагов. В Афире было три храма, возглавлявшихся Вторыми из служителей Света, но на самом деле каждый барон в своих владениях олицетворял как светскую власть, так власть Храма.

Простой народ был в массе своей одновременно верующ и суеверен. Чуть ли не каждое селение имело своего покровителя из слуг Света, и нередки были схватки между соседними селениями на предмет выяснения — чей обладает большей значимостью.

В каждом селении обитал свой колдун — не стремившийся к сокровенному знанию, а всего лишь посредством черной магии получивший власть над кем-то из низших духов, заставляя выполнять свои прихоти. Именно так объясняли они производимые ими чудеса, зачастую являвшиеся обычной ловкостью рук. Их жизненный путь, по большей части, оканчивался одинаково — пока дела в селении шли хорошо, колдун пользовался почетом и уважением, но в случае мора или неурожая — его сжигали живьем или побивали камнями. Случалось, что непомерная гордыня заставляла колдуна искать власти над более могущественным духом, и он погибал, будучи не в состоянии справиться с вызванным демоном. Так это было, или не так, — никто особо не горел желанием доискиваться истинной причины.

В низовьях Ирона, по правому его берегу, лежали земли Маргалы. С юга их омывали волны Имгерона, в ненастные дни осенних бурь смывавшие жалкие постройки рыбаков, но в то же время щедро одаривавшие их обильными уловами.

Закатные горы, подкравшиеся к морю, не позволяли жителям этой земли любоваться последними минутами дневной жизни небесного светила, и даже с высоких башен Риума, главного города Маргалы, нельзя было наблюдать заката.

В старину жители центральных равнинных районов были непревзойденными наездниками. Они разводили особую породу лошадей, равных которым не было даже у кочевников Арва. Затем, после Великой Засухи, это занятие почти прекратилось.

Впрочем, по мере развития событий, мы не раз еще будем сталкиваться с необходимостью описывать местности и нравы жителей, а потому настало время вернуться в подземелье башни Вира, Первого из Слуг Света.

Глава 3

3. ДВА ПРЕДСКАЗАНИЯ

Маг с трудом разлепил налитые свинцом веки. Все подземелье было окутано кроваво-красным туманом, взрывавшимся огненно-красными кругами, причинявшими невыносимую боль. Предметы потеряли свои привычные очертания, казались зыбкими, разделялись на несколько частей, сходились и расходились, плясали и раскачивались в воздухе. Тысячи раскаленных игл впивались в мозг, заставляя его балансировать на грани реальности и небытия.

Миррах попытался приподняться, опираясь на локти, потерял сознание и опрокинулся, ударившись головой о камень. Боль от удара снова привела его в чувство.

Какой-то непонятный звук будоражил его, мешал сосредоточиться, понять, что произошло. Звук исходил откуда-то от стола. Было необходимо подняться и посмотреть, что там такое. Миррах тяжело перекатился на живот. Комната снова заплясала в своем неистовом диком танце. Маг закрыл глаза и почувствовал, как куда-то проваливается…

Он снова пришел в себя. Что это за звук? Почему он не прекращается? Что он должен сделать? Должен, должен, должен… Эта мысль не давала ему покоя, заставляла вновь и вновь повторять попытки подняться.

Наконец, ему удалось кое-как встать на колени. Передвигаясь едва ли не по-собачьи, шатаясь, он все же добрался до ножки стола и ухватился за нее, переводя дыхание. Затем резко встал. Пол ушел в сторону, он рухнул на стол, круша колбы и реторты. Стиснув зубы, снова поднялся, вцепившись в дерево стола.

На столе заходился криком ребенок. Мальчик. Несмотря на пылавший в камине огонь, в подземелье было довольно холодно. Ребенка била дрожь, его судорожные движения напоминали или были агонией. Откуда он здесь? Что произошло перед тем, как он потерял сознание?

Миррах шагнул в сторону, его рука коснулась полок со снадобьями. Невидящим взором оглядев пузырьки, он скорее нашарил чем увидел нужный сосуд, трясущейся рукой снял его с полки, зубами вытащил деревянную пробку. Судорожно проглотив мутноватую жидкость, он прислонился головой к холодному камню скалы.

Aqua vita сделала свое дело. Он все вспомнил, но пока еще не мог воспользоваться своим Знанием — слишком много сил отняло действо. Миррах был готов к этому — неподалеку на полке лежало, сложенное, теплое белое покрывало, с полуразмытым гербом в углу. Рядом лежал мешочек с золотыми монетками.

Маг привязал мешочек к поясу и завернул мальчика в покрывало. Тот сразу перестал кричать и лишь жалобно поскуливал. Миррах не мог дать ему того, что было необходимо в первые часы жизни — материнской ласки и, в первую очередь, материнского молока. Жена кузнеца Церта Иабель недавно родила сына, и маг решился подбросить ей еще одного ребенка, в надежде, — хотя нет, в твердой уверенности, — что его примут. Если же возникнет хоть тень сомнения, он применит всю свою Силу и заставит их это сделать — даже против их воли, Сила его слишком велика, чтобы они могли противостоять ей. А после недолгого расставания мальчик снова вернется к нему и станет Учеником. Таково его предназначение, они связаны, и он обязан свершить то, что должен свершить, до своего Ухода.

Прижимая ребенка к груди, Миррах осторожно двинулся к выходу из башни.

* * *

Маг стоял у подножия башни и смотрел на город. Высокие каменные стены полукольцом охватывали его и с обеих сторон сливались с горами. Двое ворот были в этих стенах: одни, ближние, выходили к долине Ирона, а другие, дальние, к Зачарованному лесу. Ворота никогда не закрывались, тяжелая металлическая решетка с острыми шипами была поднята. Внутри стен город делал робкую попытку взобраться богатыми каменными домами на скалы, но лишь королевскому замку эта попытка удалась. К замку вела узкая тропка, искусственно перерезанная провалом, через который вел перекидной мост. Снаружи к стенам города прилепились дома бедных жителей, крестьян и ремесленников. В случае нападения они могли скрыться за стенами, оставив огню убогие, в большинстве своем, лачуги.

Ураган прекратился так же внезапно, как и начался. Туман осел на землю, черепичные крыши перемигивались мириадами огней отражавшихся в каплях звезд. Небо полностью очистилось и сверкало разноцветными огоньками. Воздух стал необыкновенно чист и приятно прохладен. От земли поднимался аромат пышных ночных цветов, раскрывших навстречу ночи свои бутоны. Особенно приятен был запах дурмана: пряный, сладковатый, приятно круживший голову.

Стоя у подножия башни, маг видел замок и ночной город. Замок пылал огнями — там спешно ликвидировали последствия бури и готовились к пиру в честь рождения принцессы. Город искрился факелами, слышались отдаленные голоса, возвещавшие славу рождению наследницы Афира, хлопанье ставен — горожане приводили свои жилища в порядок. Служители Света вновь собрались в соборе — началось благодарение за спасение от напастья. Город чем-то напоминал муравейник.

* * *

Ураган причинил меньше бед и разрушений, чем можно было предположить. Ни одного дома, ни даже лагучи, не было повреждено, хоть и вид они, в большинстве своем, имели весьма плачевный. Ветер разметал соломенные крыши, разорвал бычьи пузыри, служившие бедным обитателям вместо слюды, перевернул кое-где телеги, набросал грязи в колодцы, да сломал пару-другую деревьев. А суетившийся на улочках народ с факелами невольно придавал всей картине вид вселенского хаоса. Странный это был ураган…

Дом кузнеца располагался вблизи главных ворот и пробраться к нему незамеченным казалось делом нелегким. В другое время Миррах применил бы свои знания, но пока они все еще оставались недоступны. Не мог он и переменить одежду, увы, неписанный закон принуждал мага не менять одеяния — люди должны были видеть, с кем общаются, и в их воле был выбор: какой именно стиль общения следует выбрать. Собаки же, с лаем и воем носившиеся среди людей и путавшиеся под ногами, не обращали ровно никакого внимания на фигуру в темном, неловко перебирающуюся из тени в тень, от дерева к дереву, — животные, в отличие от людей, относились к магам дружелюбно, словно угадывая в них то, чем они являлись сами — первичными началами Природы.

Наконец Миррах добрался до дома, в котором жила семья Церта. Как ни странно, но на его подворье все было в полном порядке, никто не метался и не суетился. Огромный черный пес, лениво развалившийся у ворот, даже не повернул головы, когда маг темной тенью проскользнул мимо него. В доме не спали. Слышались приглушенные голоса и плач ребенка. Миррах положил сверток на ступени и отступил за кусты рата.

Ребенок, весь путь от башни до дома кузнеца молчавший, словно почувствовав, что его оставили, жалобно запищал. Голоса в доме стихли, отворилась дверь, и в дверном проеме показался силуэт женщины со свечой в руке.

— Ну что там, Иабель? — донеслось до Мирраха.

Женщина торопливо наклонилась и взяла сверток на руки.

— Да прольются на нас лучи Света! Церт…

— Вы назовете его Мархом, — прошептал маг. Его сила вновь вернулась к нему.

* * *

Обратный путь до башни Миррах проделал довольно быстро. Теперь он уже не скрывался и не таился, а шел прямо и спокойно. Люди освобождали ему дорогу, кто с почтением, а кто и с опаской. Иногда он слышал позади себя торопливый шепот обвинявших его во всех смертных грехах, в том числе и в пронесшемся урагане.

Едва лишь он достиг своего мрачного обиталища, как услышал глухие удары, доносившиеся откуда-то снизу. Спустившись, маг увидел, что двери, прикрывающие подземный ход, соединявший Стража с замком, сотрясаются, а из-за них доносятся хохот и пьяные выкрики.

— Именем короля!..

— Открывай, колдун!..

Миррах усмехнулся, двери резко распахнулись.

За ней оказались королевские охранники. Тот из них, который собирался в очередной раз бухнуть кулаком, не удержал равновесия и ввалился в башню, громыхнув доспехами о камень. Полупустой кувшин вина, вылетев из его руки, рассыпался мелкими черепками прямо у ног мага, забрызгав тому весь плащ. Миррах не пошевелился.

В глазах охранников, как-то сразу приумолкших, можно было ясно видеть почтительный страх и какую-то неуверенность.

— Его Величество, король и Первый Воин Афира, Фиор Торн, желает видеть тебя, — громким голосом, но как-то запинаясь и неуверенно выговаривая слова, произнес наконец один из охранников.

Миррах кивнул, скрестил руки на груди и, не глядя на охранников, суетливо расступившихся перед ним, направился в замок, ступая твердо и уверенно. Стража нестройно повалила за ним. Последним плелся упавший страж, что-то вполголоса бормоча о разбившемся кувшине, чертыхаясь и причитая.

Пиршественная зала, в которой король принимал всех присутствовавших при дворе баронов, казалось, не имела размеров. Высокие окна слюдяными арками отражали игру огней в двух каминах, удобно расположившихся напротив. На стенах — богато украшенное оружие и охотничьи трофеи: шкуры, головы, едва ли не туши. Черные волки, вепри и медведи угрожающе скалились на пирующих. В одном конце зала располагался помост: на нем был установлен стол для присутствующих королевской крови, — не важно, рожденных в браке или вне, — и особо отмеченных королевской волей. Все же прочие присутствующие располагались кто ближе к королю, кто в отдалении, в зависимости от размера мошны и знатности. Лавки красного дуба служили им седалищем вдоль трех рядов столов того же дерева.

Фиор, в число добродетелей которого отнюдь не входила умеренность, был изрядно навеселе. Рядом с ним в крышке стола торчал кинжал, в рукоятке которого красовался необыкновенных размеров рубин. Этим кинжалом король время от времени отсекал куски от туши вепря, громоздившейся перед ним.

Увлеченный пиром, Фиор поначалу не замечал спокойно стоявшего перед ним мага. Теперь же он оторвался от кубка с вином.

— Знаешь ли ты, что сегодня у меня родилась дочь? — обратился он к Мирраху, и его слова утонули в восторженном реве залы.

— Да.

— Можешь ли ты видеть будущее?

— Да.

— Тогда скажи нам, что ожидает наследную принцессу Орис, мою старшую дочь?

И снова восторженный рев раскатился по зале.

— У тебя больше не будет детей, Фиор.

Миррах произнес эти слова вполголоса, но они были услышаны всеми. Тишина мертвым покровом окутала залу. Слышалось лишь потрескивание догорающих поленьев в каминах да шипение факелов. Фиор медленно сжал могучие ладони в кулаки. Его лицо побагровело, глаза налились бешенством. Он рывком поднялся с трона и подался вперед, словно собираясь впиться в горло дерзкому, посмевшему произнести неугодное.

— Что ты посмел сказать? — едва слышно, словно насильно выдавливая слова, проговорил он.

— У тебя больше не будет детей, Фиор.

Звякнул, скатившись на пол, кем-то опрокинутый кубок. Послышался лязг обнажаемого меча. Но никто из притихших баронов не посмел ни встать, ни даже произнести единое слово. В гневе король был страшен.

Фиор медленно присел; его правая ладонь судорожно сжала рукоять торчавшего в столе кинжала. Его взгляд, направленный на мага, излучал дикую ярость и ненависть. Стража внутренне подобралась, готовая, по малейшему знаку своего повелителя, поднять дерзкого на копья. Но король, лишь глухо произнес:

— Продолжай.

— Принцессе Орис суждено стать твоей единственной наследницей, Фиор. Именно ей судьба назначила после тебя трон Афира. Слава о ее красоте дойдет до земель Арва, но это не принесет ей счастья. Более того, именно ее красота послужит причиной раскола мира. Грядут страшные события, король Фиор. Но судьба милостива, и ей будет дан Выбор. Я не могу открыть тебе большего, но не пытайся изменить ход событий, ибо это неподвластно никому: ни смертным, ни Вечным.

Король не стал слушать долее. Кинжал, пущенный его рукой, остановился, едва коснувшись вышитого дракона. Стальное лезвие, мучительно жаждущее человеческой плоти, некоторое время кровожадно дрожало в воздухе, а затем, обессилев, упало у ног Мирраха. Маг, словно бы и не заметив этого, неторопливо повернулся и, опустив взгляд, направился к выходу из залы. Никто даже и не пытался его остановить.

* * *

В своей комнате Миррах подошел к песочным часам. Песчинки по-прежнему совершали свой неумолимый бег, но нижняя колба все еще оставалась пустой. Миррах долгим взглядом проводил текущее время, о чем-то размышляя, затем закрыл глаза и прошептал:

— А ему суждено править миром.

Глава 4

4. ПОХИЩЕНИЕ

Битва разгорелась не на шутку. Уже несколько стеблей чертополоха, сломанные, валялись на траве. Двое чумазых мальчишек ожесточенно сражались, восседая на кривых палках, которые должны были изображать рыцарских коней. У каждого за плечами висели ивовые прутья-стрелы и прутья потолще, стянутые бычьими жилами — луки. Грязненькая, но довольно ладная одежда — длинная рубаха из грубого, но прочного сукна, да такие же, до половины колен, штаны — говорила о том, что мальчишки, скорее всего, происходили не из богатой семьи. Они сражались честно, и если один из них, разгоряченный, в пылу битвы выпускал из рук своего "коня", то второй ждал, пока его противник снова не окажется в седле. В воздухе летали колючки, лохмотья листьев и цветов, какая-то пыль. Рыцарский поединок продолжался уже довольно долго, но вот один из мальчишек запнулся ногой за кочку и растянулся на земле. Второй тут же подскочил к нему, наставил меч-копье-чертополох и весело закричал:

— Ты побежден, Повелитель Тьмы! Защитник Света, доблестный рыцарь Армас, вновь победил!

Наблюдавший в отдалении за поединком маг невольно вздрогнул, услышав эти слова.

— Это нечестно! Мой конь подвернул ногу, а ты поступаешь не по-рыцарски! Ты должен был дать мне возможность встать и продолжить бой!

— Ладно, вставай! Завтра мы продолжим поединок, а теперь давай поиграем в морских разбойников и искупаемся.

И мальчишки, отбросив коней-палки, побежали к Ирону. Миррах осторожно, стараясь остаться незамеченным, последовал за ними.

* * *

Фиор отпустил поводья, когда маленькая девчушка выбежала из дверей замка и бросилась к лошади.

— Папка вернулся!

Вслед за ней на крыльцо выбежали няньки. Королева, показавшись в окне, крикнула:

— Орис, ведите себя пристойно!

Но Фиор уже соскочил с коня, подхватил принцессу могучими руками и высоко подкинул в воздух. Девчушка радостно завизжала и замахала ручками. Король легко поймал ее и усадил в седло. Глаза Орис радостно загорелись. Придерживая коня за повод, Фиор повел его по кругу двора замка. Эта картина была бы идиллией, если бы не средних размеров вепрь, притороченный позади седла. Его оскаленная пасть кровавила, и струйки запекшейся крови покрывали круп коня: король вернулся с удачной охоты. Придворные бароны уже отправились переодеваться и готовиться к очередному пиру, оставив коней и добычу заботам слуг.

Орис не могла спокойно сидеть в седле. Она то и дело начинала вертеться и подпрыгивать, то заплетать косички на конской гриве, то хватала мертвого вепря за щетину и счастливо взвизгивала. Фиор любовался своей дочерью. Ее миленькое личико, в котором ясно угадывались материнские черты, обещало в будущем расцвести необыкновенной красотой. Король давным-давно забыл о страшном пророчестве мага, поскольку с той поры ни разу не обратился к нему, хотя и не изгнал из пределов Афира, сам не зная почему.

Внезапно принцесса, что-то вспомнив, резко повернулась к отцу.

— Папка, а ты помнишь, что ты мне обещал?

Фиор рассмеялся и достал из седельной сумки обещанные подарки: маленький лук, колчан со стрелами и небольшой кинжальчик в позолоченных ножнах. Все эти подарки казались игрушечными, но кинжальчик имел острое лезвие, да и наконечники на стрелах были сделаны из железа. Восторгу Орис не было предела. Она тут же прицепила кинжальчик к поясу и перекинула колчан через плечо. Затем она снова вцепилась в щетину вепря и требовательно сказала:

— Папка, я хочу в него выстрелить! Немедленно сними меня!

Фиор ни в чем не мог отказать дочери. Он легко снял ее с седла и бережно опустил на землю. Затем одним взмахом кинжала перерубил веревки, удерживавшие вепря позади седла, и окровавленная туша грузно рухнула на землю. Затем король хлопнул по крупу коня, и прекрасное животное послушно потрусило в конюшню.

Орис отбежала от туши и выхватила стрелу.

— Орис… — попытался остановить ее Фиор.

— Нет, папка! Я сама, я видела, как стреляют из лука — это очень просто! У меня сразу получится! Не мешай!

Король отошел в сторону.

Принцесса находилась в страшном возбуждении и очень торопилась. Натянутая тетива соскочила с древка стрелы и больно ударила ее по руке. Стрела упала на землю. У Орис на глазах выступили слезы, и она плотно сжала губы.

Второй выстрел оказался удачнее: стрела пролетела несколько шагов и шлепнулась на камни двора, звякнув наконечником. Принцесса воспрянула духом и, радостно улыбаясь, выхватила третью стрелу.

То, что произошло потом, изумило Фиора. Это было невозможно, но это произошло: третья стрела, просвистев, глубоко вошла в окровавленную пасть вепря. Король застыл, а принцесса, размахивая своим игрушечным луком, уже бежала к нему с радостным криком:

— Папка, ты видел? Я же тебе говорила, что у меня получится.

Королева, наблюдавшая из окна замка за тем, что творилось во дворе, вдруг ощутила какую-то непонятную тревогу.

* * *

Марх обхватил громадного лохматого черного пса за шею и попытался повалить его. Пес замотал головой, вырвался, отскочил в сторону и недовольно зарычал. Но это была всего лишь игра: мальчик и пес дружили давным-давно. Марх повторил нападение, и на этот раз оно оказалось удачным. Мальчик и пес, не удержав равновесия, покатились по пыльному двору.

— Марх! — донесся из дома голос Иабель. — Марх, принеси, пожалуйста, воды, сынок.

Мальчик подхватил деревянное ведерко и вприпрыжку побежал к колодцу. Наполнив ведерко, он с трудом поднял его обеими руками и поволок к дому. Но пес, скакавший рядом, вдруг вознамерился положить тяжелые лапы ему на плечи и лизнуть в щеку. Марх свалился, опрокинув воду на себя и собаку. Оба сразу стали грязными.

— Марх, — снова послышался голос Иабель. — Если ты не прекратишь свои шалости сейчас же, я надеру тебе уши!

— Я сейчас, мамочка!

Мальчик снова наполнил ведерко и уже без всяких приключений дотащил его до крыльца. На этого чумазого сорванца сердиться было невозможно, и Иабель, рассмеявшись, беззлобно хлопнула его по затылку, а затем, подхватив ведерко, скрылась в доме.

Марх сбежал с крыльца и полез в кусты рата. Он очень любил лакомиться продолговатыми кисло-сладкими ягодами. Набив рот, вдруг подумал, что неплохо было бы сходить посмотреть, как работает отец.

Кузница располагалась неподалеку от дома. Марх осторожно заглянул внутрь. На прокопченных стенах отражались пляшущие языки пламени. Один из подручных Церта, угрюмый парень, одетый в кожаный фартук, весь блестевший от пота и воды, которую он иногда плескал себе в лицо из огромной бочки, размеренно поднимал и опускал ручку мехов. Другой подручный длинными щипцами удерживал на наковальне кусок раскаленного добела железа. Церт и его помощник тяжело стучали молотами, придавая бесформенному куску нечто законченное: лемех, лезвие меча или ножа, топор или что-либо другое.

Марху нравилось бывать здесь. В кузнице все привлекало его: и полумрак, и беснующийся в горне огонь, люди, среди которых был и его отец, которые казались ему воплощением Повелителей Подземного Огня. Но больше всего ему нравилось копаться в куче железа, грудой сваленного в углу кузницы. Среди этой кучи иногда попадались украшения от старых решеток — различные железные диковинные существа — единороги, сирены, грифоны и многие другие, названия которых были ему неизвестны. У Марха скопилось уже довольно много таких вещиц: он часто уходил к Ирону, чтобы поиграть с ними и помечтать.

Мальчик проскользнул в кузницу и приблизился к наковальне. Его привлекал сноп летящих из-под молотов искр и процесс превращения металла. Его взгляд упал на подкову, лежавшую на небольшом столике, неподалеку от наковальни. Как-то бессознательно он протянул руку и поднял ее. В ту же секунду он услышал испуганный крик Церта и ощутил сильный удар по руке. Подкова угодила в небольшую лужицу, зашипела и окуталась паром — она была только что выкована. Церт рывком перевернул руку мальчика: на ладони не было ни малейшего следа ожога.

* * *

Слуге Света Эрру на вид можно было дать лет шестьдесят. Седые волосы обрамляли лицо с правильными прямыми чертами. Его глаза казались глазами двадцатилетнего юноши, но, наряду с живостью, в них ясно читались ум и необыкновенная доброта. Его голос, когда он начинал говорить, проникал человеку в душу, поднимал из ее темных глубин все то хорошее, что в ней жило. Его уважали, хотя и считали кем-то не от мира сего. Он умел лечить и никогда никому не отказывал в помощи. Он не пытался занять более высокое положение при дворе или в иерархии служения Свету. Он слишком часто обращался к королю с просьбами о помиловании преступников, хотя и знал, что ни к каким последствиям, кроме раздражения последнего, это не приведет. К нему нередко обращались за помощью в обучении детей. Обучение принцессы Орис было поручено ему.

Эрр любил детей. Ему были дороги их невинные, чистые души, безоблачный мир. Общаясь, он жил ими и отдавал им себя целиком. Дети чувствовали это и любили его.

Обучение принцессы шло и легко, и сложно. Легко потому, что природа одарила Орис необыкновенно живым и ясным умом, даже самые серьезные вопросы не вызывали у нее затруднений. Сложно потому, что она обладала непоседливым и своенравным характером. Ей было трудно усидеть на месте при виде какой-нибудь красивой птицы, мелькнувшей за окном, или вдруг, посреди урока, она начинала забавляться солнечными зайчиками, стараясь попасть в глаза учителю.

— Учитель, мне совсем не хочется сегодня заниматься! — Орис капризно надула губки. — В такой прекрасный день хочется погулять в саду.

— И пострелять из лука? — добродушно улыбнулся Эрр.

— А что в этом плохого? — Принцесса вскочила и топнула ножкой. — Я во всем хочу быть похожей на своего отца, а он прекрасно стреляет!

— А почему ты не хочешь быть похожей на свою мать?

— Да ну ее, она такая скучная! «Орис, перестаньте, Орис, ведите себя прилично, Орис, успокойтесь», — передразнила она мать, а Эрр подумал, что, хоть девочка лицом и очень похожа на королеву, но характера ее она не унаследовала. Немного странным казалось в девочке такое стремление к мужским занятиям, но в то же время Орис была необыкновенно женственна, если только это слово можно употребить по отношению к девочке, и подобное обстоятельство не раз озадачивало Эрра. Наверное, его мысли отразились на его лице, потому что Орис с любопытством посмотрела на него.

— Почему ты такой задумчивый? Тебе не нравится, что я так поступаю? — лукаво спросила она. — Но разве ты не знаешь, что я стану королевой Афира после моего папочки? Я буду прекрасной королевой! Королевой-рыцарем! И мне нужно многое знать и уметь.

Орис щебетала что-то еще, но Эрр уже не слушал. Слова девочки поразили его как громом. Предсказание Мирраха стало известно немногим после той памятной ночи, и король под страхом смерти запретил о нем упоминать. Откуда принцесса могла узнать об этом? Да и знала ли вообще? Кто-то проговорился, или это тайное предчувствие, дарованное чем-то, чему нет названия?

Вдруг он почувствовал, как кто-то потянул его за рукав сутаны. Эрр даже не заметил, как Орис приблизилась к нему.

— Ты меня совсем не слушаешь? — обиженно спросила принцесса.

— Нет-нет, я тебя внимательно слушаю, — рассеянно пробормотал Эрр, с ужасом сознавая, что, может быть, впервые в жизни покривил душой в разговоре с ребенком. Да полно, с ребенком ли? Или это сама Судьба, воплотившись в человеческий облик, пришла на землю вершить свой суд?

— О, Господи, — в отчаянии простонал про себя служитель, — о чем я думаю? Откуда это ощущение неотвратимой беды? Свет, неужели Ты оставишь мятущегося, неужели Ты лишишь его Своей помощи?

— Ты права, Орис. В такой прекрасный день действительно лучше прогуляться по саду.

Принцесса радостно захлопала в ладоши, схватила лук со стрелами и выбежала за дверь. Эрр, терзаемый мучительными сомнениями, последовал за ней.

* * *

Арн и Марх, совершенно посиневшие, выбрались из воды и зарылись в горячий песок. Им очень нравилось купаться, хотя здесь, неподалеку от верховий, течение Ирона было слишком быстрым, а вода в нем в любое время года была ледяной. Впрочем, мальчишкам это ничуть не вредило; наоборот, их тела закалялись.

— Скажи, Арн, а кем ты хочешь стать, когда вырастешь? — спросил Марх.

— А ты не будешь смеяться?

— Конечно, нет.

— Я бы хотел стать странствующим рыцарем.

Марх удивленно присел.

— Ты — рыцарем?

— Ну и что? Ты видел их когда-нибудь? Представляешь, как это здорово: ты один, ночью, в лесу, а на тебя нападает много разбойников. Тут я выхватываю меч и кричу громовым голосом: "Прочь с дороги, а не то вам придется познакомиться с грозой арва, Рыцарем Голубой Звезды". Но они, конечно, не послушаются и бросятся на меня. И тут я им покажу! — Арн вскочил и схватил сухую ветку. — Одного — раз! Другого — раз! — С этими словами он своей веткой рубил разбойникам головы. — А потом, когда я их всех поубиваю, я спасу прекрасную принцессу. Она будет умолять меня жениться на ней и стать королем, но я все равно не соглашусь. Странствующий рыцарь — он ведь всегда в пути. Здорово? — Арн снова плюхнулся на песок рядом с Мархом.

— Здорово, — как-то неуверенно протянул Марх.

— А ты кем хочешь стать?

— Знаешь, а я хочу стать кузнецом, как наш отец. Ты видишь, как к нему относятся в городе? Он даже для самого короля что-то выковал. А какой он сильный?! Я с трудом поднимаю молот, которым он работает, а ведь он стучит им целый день. Только мне не хотелось бы делать мечи и ножи, хотя, конечно, их тоже нужно делать, ведь они нужны людям. Мне хотелось бы делать всякие украшения, всякие… — Марх беспомощно задвигал руками, пытаясь изобразить то, к чему не мог подобрать слов, а потом вдруг вскочил. — Хочешь, я тебе кое-что покажу?

Но Арн, казалось, совсем потерял интерес к разговору, когда Марх сказал, что хочет стать обыкновенным кузнецом. Поэтому он предложил:

— Давай лучше наберем птичьих яиц.

— Давай, — согласился Марх, но ему стало очень обидно, что брат не захотел посмотреть на так тщательно собранные им сокровища.

На скалах, через которые Ирон пробил себе дорогу, гнездилось множество птиц. Собирать яйца также было одним из любимых занятий мальчишек: им не только нравилось карабкаться по скалам, с замиранием сердца ощущая под собой клокочущую бездну, — эти яйца они относили матери, и та готовила из них чудесные соусы и подливки.

Миррах, расположившийся ниже по течению, видел, как мальчишки карабкаются по камням, опустошая гнезда. Яйца, чтобы не раздавить, они аккуратно складывали в небольшие мешочки, которые именно для этой цели висели у них на спине.

Пришло время, Марх должен вернуться. Маг неуловимым движением выбросил вперед правую руку, словно что-то отталкивая от себя. В то же мгновение Марх скользнул по камню и с пронзительным криком сорвался в пропасть. Миррах видел, как его тело несколько раз ударилось о камни и исчезло во вздыбленном ревущем потоке. Маг поспешил к воде. Он знал, что его Сила не повредила мальчику, что тот только потерял сознание, поскольку вокруг него была создана магическая защита. Но все должно было выглядеть естественно.

Миррах поднял из воды безжизненное тело, подхватил его на руки и поспешил к башне…

Арн услышал пронзительный крик и увидел, как Марх сорвался и упал вниз. Какая-то неведомая сила словно вытолкнула его на верх скалы. Все тело как-то сразу обмякло, и он опустился на камень. Затем, преодолевая страх, он подполз к краю и осторожно глянул вниз. Но что Арн ожидал увидеть там? Только вода, вступившая в смертельную схватку с камнями, кипела внизу.

— Марх… — нетвердым, срывающимся голосом позвал Арн. И затем уже голосом, полным отчаяния: — Марх!..

И скалы эхом разнесли отчаянный испуганный вопль.

Глава 5

5. ПЕРВЫЕ ШАГИ

Несколько лет минуло с того дня, когда Марх на руках мага пересек порог башни, словно черту, навсегда разделившую две его жизни. Тайное ли знание Мирраха, ребяческое любопытство и тяга ко всему необычному, — трудно сказать, что именно определило выбор, но Марх остался, и в тяжких трудах постигал сложнейшую науку магии.

Когда в городе стало известно, что мальчик жив и находится в башне, толпа горожан, возглавляемая Цертом, направилась к Фиору просить заступничества. Но король их не принял. Наверное, он навсегда решил вычеркнуть малейшее воспоминание о маге из своей памяти. И тогда люди отправились к башне. Миррах встретил их, спокойно и величественно стоя у открытой двери. Переговоры ни к чему не привели: на все угрозы и выкрики маг отвечал надменным молчанием. Но когда возмущенные горожане начали набирать камни в качестве последнего аргумента, из башни вдруг выбежал мальчик и, обхватив мага обеими руками, трогательно прижался к нему всем телом, словно стараясь оградить от людского гнева. Люди поняли: выбор сделан, и ничто не вернет кузнецу сына, по крайней мере, сейчас. И они ушли. Церт и Иабель всю ночь просидели у стола. Иабель рыдала, а Церт угрюмо смотрел на пламя, лениво подрагивавшее в очаге. Они не обменялись ни единым словом. Всхлипывал на своей кровати Арн, не зная, то ли от боли потери брата, то ли от некой непонятной тайной зависти. Даже большой черный пес, казалось, не мог найти себе места и бродил по двору, подолгу застывая на одном месте, задирая к небу лохматую голову и жалобно подвывая. Изредка по двору мелькали неясные тени: досужие соседские кумушки подсылали своих чад узнать, что творится в доме кузнеца, чтобы утром, у колодца или на рынке, высказать свое окончательное мнение по этому вопросу.

* * *

За все годы учения Миррах никогда не приводил Марха в эту комнату. Но сегодня мальчик был здесь и с любопытством рассматривал толстые фолианты, расставленные на полках, ласково проводя рукой по корешкам, перебирал пробирки и склянки со снадобьями, почтительно разглядывал неизвестно для чего предназначенные предметы на столе. Маг рассеянно наблюдал за ним: неужели этот мальчик, почти уже юноша, появился здесь, на этом столе, почти пятнадцать лет тому назад? Перед глазами вставали видения той далекой ночи: пылающий камин, разбросанные осколки стекла и маленькое трепещущее тельце…

Марх приблизился к треножнику и взял в руки песочные часы. Верхняя колба опустела более чем наполовину. Марх рассеянно перевернул их; песок спокойно продолжал пересыпаться, только песчинки тонкой струйкой стремились вверх. Мальчик недоуменно встряхнул головой и оторопело уставился на них. Затем повернулся к Мирраху.

— Что это? Почему… — начал он и осекся, встретив спокойно-насмешливый взгляд мага.

— Это? Время. Никому из смертных еще не удавалось остановить его или направить вспять. Так что не пытайся сделать это.

Марх осторожно поставил часы обратно на треножник.

— Ты сказал — смертных. Значит ли это, что есть кто-то, кому это по силам? Ведь маги бессмертны?

— В мире нет ничего вечного. Маги не бессмертны — они также приходят в этот мир из великого Ничто, остаются в нем на краткий миг и вновь возвращаются в Вечность. Даже время — этот великий странник — подвластно само себе и уничтожает само себя каждым мгновением своего существования. Пока не исчезнет совсем.

— Разве может исчезнуть время? Разве может оно уничтожить само себя? Объясни, я не понимаю…

— Я не могу объяснить тебе всего, каждый должен вырасти до понимания. И ты тоже когда-то пройдешь через это. Но кое-что я тебе все же расскажу.

Видишь ли ты этого дракона, пожирающего свой собственный хвост? Это символ вечного возрождения мира, и лишь это возрождение вечно. И ни одно возрождение не повторит предыдущее.

В мире существует две Силы, изначальные и вечные: Порядок и Хаос. Именно этим силам обязан мир своим рождением, существованием и гибелью.

Порядок стремится придать каждой вещи форму, соответствующую ее сути. Обращал ли ты внимание на воду? Смотри: я лью ее на пол. Видишь, как предоставленные самим себе частицы воды сворачиваются в маленькие шарики? Шар — совершенен! И это та форма, которую определил Порядок для всего мягкого и текучего. Но можешь ли ты представить себе круглую скалу? Твердые предметы обладают углами и выступами, разве это не гармония? Птицы, животные, люди — все они производят себе подобных, из желудя вырастает дуб, из шишки — сосна. Видишь ли ты в этом проявление Порядка?

Иное дело Хаос. Он разрушителен, но по-своему гармоничен. Если бы не он, мир оказался бы застывшим и никогда не был бы таким прекрасным, каким мы его видим. Ветер, треплющий кроны деревьев, разбивающий громады волн о прибрежные скалы, есть проявление Хаоса, но разве он по-своему не красив?

Вечная борьба этих сил рождает и разрушает наш мир. Когда силен Хаос, он стремится расширить свои владения до бесконечных границ и тратит на это свои силы. Но наступает мгновение, когда мощь Порядка становится равна бессилию Хаоса, и мир застывает на короткий миг в зыбком равновесии. Затем Порядок побеждает и, преодолевая возрастающую слабость Хаоса, растрачивает себя, чтобы придать миру совершенную форму величайшего шара. И снова мир застывает в равновесии, пока восстановленные силы Хаоса не разорвут его в неистовом стремлении Творения. И так продолжалось, и так есть, и так будет из вечности в вечность.

Но нет того, кто смог бы сказать: "Вот Порядок, а вот Хаос". Разве дерево, дающее нам жизнь, порождение Порядка, выросши на скале, не разрушает ее своими корнями? Разве огонь, разрушительное порождение Хаоса, не служит нам для приготовления пищи и обогревания наших жилищ?

Много ниже противоборствуют другие силы, отражающие извечную схватку и которые называют Светом и Тьмой, Добром и Злом. Слишком мало прожил ты на свете, чтобы видеть, как эти силы поочередно правят миром. Но Свет сменяется Тьмой, а Тьма — Светом, подобно строгой очередности дня и ночи, зимы и лета. Люди привыкли к этому, и не пытаются познать то, что воспринимают как должное и изначальное. Тебе же предстоит познать, ибо волею Судьбы суждено тебе вступить в эту битву, но никому не дано знать, когда и чем она завершится.

Я не буду долее поучать тебя, ибо ты не раз столкнешься с этим, и тогда придут к тебе Знание, Сила и Власть.

Скажу лишь еще вот что. На самой низшей ступени этого мира стоит человек. Тщетно мнит он себя Властелином мира. Никому он не интересен и не нужен, кроме себя самого, поскольку сам он — суть порождение высших сил, и то, что происходит в душе его — суть отражение их вечного противоборства. Одни и те же люди, одними и теми же руками созидают прекрасные творения и разрушают их. Разве не слабое отражение это того, о чем я тебе только что говорил? Назови мне любую черту человеческой души, которую, как ты думаешь, создал Порядок, и я назову тебе противоположную, порожденную Хаосом. И также нельзя сказать о человеке: этот принадлежит Свету, а тот — Тьме, ибо душа человеческая всего лишь зеркало того, что происходит в высших силах. Ибо то, что внизу, подобно тому, что вверху.

— Но кто же тогда маги? И зачем нужна вся ваша наука, если мы — игрушки высших сил? — спросил Марх, заворожено слушавший Мирраха.

— Пойми, что маги — это те же ЛЮДИ. Но наши знания неизмеримо выше. Лишь благодаря Знанию мы получаем способность к Действию. Обрати внимание — маги не стремятся воздействовать на окружающий мир, потому что он совершенен и не нуждается в переделке. Магия же… Она не меняет мир. Для того, чтобы стать невидимым, достаточно ИСКЛЮЧИТЬ СЕБЯ из окружающей обстановки, оставив ее такой, какой она была бы без тебя, БЕЗ ИЗМЕНЕНИЯ.

Чтобы превратиться во что-то, будь то живое существо или мертвая материя, достаточно изменить свою форму, не меняя сущности. Чтобы сотворить любой предмет, достаточно изменить сущность воздуха, ибо он тоже не есть ничто, как это полагают люди. Но любое из этих изменений влечет за собой в свою очередь цепь других изменений, и не всегда можно увидеть, к чему они приведут в будущем. Именно поэтому мы редко прибегаем к превращениям, которые суть изменения сущности…

— Впрочем, — сказал Миррах, немного помолчав, — я привел тебя сюда не за этим. Я буду продолжать учить тебя, но есть вещи, которые мне недоступны. Мы связаны обетом не касаться оружия, и я решил дать тебе более искусного учителя. Увы, в нашем мире недостаточно владеть Знанием, тебе понадобится еще и меч. Ты слишком юн, и рыцарский меч тебе не по силам, я буду давать тебе снадобье, которое на время урока удесятерит твои силы. Но не обольщайся: лишь многодневными упражнениями ты сможешь обрести подлинную силу и подлинное умение. А теперь, отойди в сторону.

Чрезвычайно заинтересованный, мальчик во все глаза следил за действиями мага.

Вновь треснула и разошлась внутри круга скала. Резкие запахи могильного тлена и затхлой сырости вырвались из трещины. Раздалось громыхание железа, и Марх в ужасе закричал, закрыл глаза ладонями и прижался спиной к камню, словно стараясь врасти в него: из трещины восстал мертвец. Его латы были покрыты ржавчиной, герб на щите полностью скрывала белая смердящая плесень, а вместо головы скалился безглазый череп, покрытый местами пучками седых волос так, что казалось, — это шевелящиеся черви еще не до конца завершили свою ужасную трапезу.

— Открой глаза! — послышался резкий голос Мирраха.

Марх замотал головой, словно стараясь избавиться от замогильного видения и при этом нечаянно приоткрыл глаза. Мертвеца больше не было. На его месте стоял печальный мертвенно-бледный юноша с потухшим взглядом. Доспехи его были темными, почти что черными, без малейших следов плесени или ржавчины. Рукояти двух мечей, крест-накрест висевших у него за спиной, выступали над его плечами.

— Не бойся, — откуда-то издалека услышал Марх голос мага. — Он будет тебе хорошим учителем.

Мальчик вновь непроизвольно вжался в скалу.

* * *

Марх и Миррах неторопливо шли по базару. Горожане привыкли к этой необычной паре, но продолжали неприязненно коситься на мага. Впрочем, его это ничуть не волновало. Еще при выходе из башни маг взял с Марха слово ничему не удивляться и не вмешиваться в его действия, какими бы странными они ему ни показались. Мальчик был чрезвычайно заинтригован таким поступком Мирраха и напряженно ждал, что же случится. Но пока ничего не происходило. Они дошли до рыбных рядов, когда маг внезапно остановился.

Марх удивился. Внимание Мирраха почему-то привлекла старуха-торговка. В ней не было ничего необычного: сморщенное коричневое лицо, трясущиеся губы, давным-давно угасший взгляд, седые волосы, торчавшие тут и там из-под латаного-перелатаного платка. Платье, сшитое из старых мешков, местами расползшееся от старости. У ног ее стояла ветхая корзина без ручки, наполовину заполненная снулой рыбой. Старуха безучастно стояла, ожидая покупателей.

Марх знал ее. Они с Арном часто видели ее мужа, мирно дремавшего в одном и том же месте на берегу Ирона. Ее покупателями были беднейшие жители Аферона. Те несколько медных монет, которые ей удавалось получить, она всегда тратила на хлеб, и мальчик ни разу не видел, чтобы хоть раз она купила что-либо другое.

Внезапно маг протянул старухе золотой и рывком поднял корзину с земли. Старуха, казалось, даже не поняла, что произошло; не сказав ни слова (вся рыба стоила несколько медяков), она медленно направилась к хлебным рядам.

И тут вдруг Марх заметил мальчишку, жадно смотревшего на корзину с рыбой. Марх знал и его. Мальчишки не дружили и не играли с ним, обзывая за глаза Вислобрюхим. Был он чем-то болен с детства, его живот мешком свисал к низу, и ему приходилось подвязывать его широким поясом. Страшно худой, с желтым оттенком лица, одетый в жуткие лохмотья, с босыми ногами, покрытыми многочисленными ссадинами и болячками. Жил он на самой окраине города, с отцом и матерью. Отец его, шорник, пьяным свалился в канаву и повредил руку, повредил так, что с тех пор она бесполезной плетью болталась вдоль тела. Мать же его уже много лет была прикована к постели и медленно гнила заживо, снедаемая неведомой болезнью. Мальчишка с тоской смотрел на корзину, зажав в руке мелкую монетку, и в глазах его застыли слезы.

— Ты украл эти деньги, — скорее утвердительно, нежели вопросительно произнес маг, пристально глядя на мальчишку.

По тому, как поджались губы мальчишки, а взгляд стал вызывающим, Марх понял, что маг сказал правду.

— Я знаю, почему ты это сделал, и не осуждаю тебя, — Миррах не глядя вытащил из корзины одну рыбу и протянул ее мальчишке. Тот схватил ее, развернулся и бросился бежать, но вдруг остановился, вернулся, бросил монетку под ноги мага и помчался прочь, словно его гнала стая голодных волков.

Марх не решился спрашивать объяснений, помня о данном им слове. Впрочем, поступок мага был понятен ему.

Они направились дальше: маг с корзиной впереди, а Марх чуть сзади, нетерпеливо осматриваясь по сторонам в ожидании дальнейших событий.

И они не заставили себя долго ждать. Маг остановился около строящегося богатого дома. Каменные этажи уже были возведены, и сейчас строители устанавливали стропила, вытесанные из могучих деревьев. Миррах некоторое время внимательно наблюдал за суетившимися людьми, а затем поставил корзину на землю и сделал какой-то едва уловимый жест. В то же мгновение толстое бревно вырвалось из рук, на мгновение застыло и тяжело рухнуло вниз, подняв тучу пыли. Раздался жуткий крик, а когда пыль немного улеглась, все увидели человека, придавленного бревном. По лицу его пробегали конвульсии невыносимой боли, а тело судорожно дергалось, стремясь высвободиться из-под непосильной тяжести. Но минуты его были сочтены. Тело дернулось еще несколько раз и бессильно обмякло.

Неужели это сделал Миррах? Разве мог он так поступить? Нет, конечно же, это простое совпадение… Но Марх знал, что именно так маг и поступил.

А Миррах уже молча двинулся дальше, подняв корзину, даже не посмотрев, следует ли мальчик за ним.

Их следующая задержка огненными руками сдавила Марху сердце и горло: маленькая девчушка возилась с громадным ярко-рыжим псом. Он сразу вспомнил и родной дом, и отца с матерью, и свои детские шалости, но что-то необъяснимое стеной встало между прошлым и настоящим. Миррах, не глядя, запустил руку в корзину и, выхватив оттуда рыбину, кинул ее псу. Тот с лету схватил ее и одним махом проглотил. Пес, по всей видимости, был бы не прочь проглотить все, что оставалось в корзине, но Миррах уже направился далее.

Они вышли из города без всяких происшествий и тут произошло то, чего Марх мог ожидать менее всего. Маг с какой-то брезгливостью бросил корзину в сторону и слегка коснулся ее концом посоха. Корзину мгновенно охватило пламя и за какие-то мгновения она сгорела дотла. Небольшой ветерок, свивавшийся маленькими вихрями вокруг них, подхватил оставшуюся золу и куда-то умчал ее.

— Но… — начал было Марх и осекся, вспомнив о данном им слове. Маг знаком показал ему, что они возвращаются в башню.

Но судьба, видимо, еще не окончила преподносить Марху сюрпризы. Не прошли они и двух десятков шагов, как наткнулись на старуху, согнувшуюся чуть ли не до земли под тяжестью вязанки хвороста. Это была Амагроума — местная знахарка и целительница. Никто не знал точно ее возраста, казалось, она всегда была такой, как сейчас: резкие черты лица с крючковатым носом, свисающим над толстыми бескровными губами, хищные глаза, воскового цвета кожа, странного покроя и цвета платье, увешанное кошельками и мешочками со снадобьями и травами.

Старуха неприязненно взглянула на мага и отступила в сторону, уступая им дорогу. Но сделала она это столь неловко и поспешно, что нога у нее подвернулась, и она повалилась на землю. Марх бросился ее поднимать. Старуха сквозь зубы процедила что-то и принялась отряхиваться. Мальчик приблизился к хворосту, но испуганно отскочил в сторону — вязанка вспыхнула и разошлась огненными языками. Краем глаза Марх успел заметить, как маг опустил свой посох, и резко повернулся.

Маг пристально смотрел на знахарку. Ее глаза сверкали бешенством, она тихо бормотала проклятия, нервно сжимая и разжимая пальцы, словно собираясь броситься и вцепиться Мирраху в лицо. Но, не выдержав спокойного взгляда мага, плюнула ему под ноги и побрела в город.

— Ты поняла меня, — как-то безучастно-отрешенно произнес Миррах.

Марх больше не смог сдерживаться. Сжав зубы и стиснув пальцы в кулаки, он опрометью бросился к башне.

* * *

Миррах и Марх стояли в комнате с песочными часами.

— Сегодня я совершил то, — сказал Миррах, — что запрещено всем магам изначально и во веки веков. Но я сделал это, чтобы ты задумался над тем, что такое Добро и что такое Зло, увидев и прочувствовав это воочию. Смотри и думай. — Маг развел руки, и одна сторона скалы как бы растворилась, стала прозрачной.

Марх увидел большого ярко-рыжего пса, неподвижно лежащего в маленьком дворике. Маленькая девочка, вцепившись руками в его густую шерсть и совершенно утонув в ней головой, безутешно рыдала.

— Что с ним? — удивленно спросил Марх.

— Высоко в горах произошел обвал, и в Ирон попал росток тарра. Его корни содержат смертельный яд. Старик-рыболов не знал об этом и собрал полуснулую рыбу, принесенную течением.

— Но тогда… — начал было Марх и вдруг с ужасом увидел Вислобрюхого. Тот суетился на кухне, переворачивая на углях время от времени рыбу, полученную утром от мага. Было видно, что ему очень хочется есть, но что-то удерживало его. Словно в тумане Марх видел, как мальчишка переложил печеную рыбу на щербатую деревянную тарелку и принес ее матери. Марх увидел ее глаза. Эта полуразложившаяся заживо женщина любила своего сына, принесшего ей смерть! Марх хотел броситься вперед, но ноги отказались служить ему. В горле сразу пересохло, язык стал большим и шершавым. Не в силах отвести глаз от страшного зрелища, Марх вдруг почувствовал, что природа сжалилась над ним и его сознание медленно затухает. До него с трудом добирались слова Мирраха:

— Судьба не допускает вмешательства извне, но мне дозволено было это сделать. Сегодня я выкупил две жизни, расплатившись двумя другими.

Пес должен был завтра взбеситься и разорвать ту маленькую девочку, которую ты видел сегодня. Ее жизнь я купил ценой жизни этой женщины, которая умирала бы еще очень и очень долго.

Старухе-знахарке одна важная особа поручила приготовить яд: принцесса Орис стала неугодна. Теперь старуха не сможет приготовить его. Она напугана.

Жизнь принцессы я купил ценой жизни того человека, которого придавило бревном. Он один из самых безжалостных и коварных убийц и грабителей в городе. Он нанялся строить дом лишь затем, чтобы знать его план, может быть, устроить тайный ход. Страшно подумать, что сталось бы, если бы он однажды ночью пробрался в дом…

Но Марх уже не слышал его. Сознание угасло, взамен ему пришло вязкое небытие.

Глава 6

6. МОР

Афир горел. Огромные языки пламени бросали багровые блики на клубы черного смрадного дыма, дыханием дракона поднимавшихся от земли и застилавших небо. Даже лучи полуденного солнца не могли пробиться сквозь сплошную завесу ядовитой гари и редкими звездочками вспыхивали во мгле. Горело все, что могло гореть: дома и целые деревни, леса и нивы; реки струились раскаленными потоками, в которых все живое погибало от невыносимого жара. Казалось, сама земля плавилась и извергала из себя муки огня.

День и ночь скрипели телеги; плач людей, лай собак, ржание лошадей, мычание коров, блеянье овец — все слилось в один непрерывный, терзающий душу и слух вопль. Длинные вереницы тянулись от западных границ и Закатных гор к Ирону и Аферонскому тракту. Часть людей уходила еще дальше на восток, а оставшиеся поднимались к Афирону, словно надеясь найти защиту у его крепких стен.

Но не от огня бежали люди. Огонь служил им оберегом, хоть ненадолго могущим сдержать неумолимого врага. На страну всей своей неодолимой силой обрушился Мор.

Его костлявые руки простирались над некогда цветущими мирными селениями, а каждый взмах огненного серпа приносил обильную жатву. Не было пощады ни пешему, ни конному, ни простолюдину, ни знатному, ни слуге Света, ни селянину. Смерть подстерегала каждого, в открытом ли поле или за высокими стенами замка. Ее удары были быстры, неотразимы и беспощадны. Ледяной рукой сдавливала она сердце, спазмом останавливала в горле дыхание. Ведуны, лекари и знахари безуспешно пытались вступить в противоборство, используя все известные средства, колдуны тщетно призывали на помощь духов и потусторонние силы. Спасения не было, и люди бежали, все сжигая за собой, пытаясь хоть ненадолго задержать неумолимую судьбу. И, не ведая того, уносили в своих пожитках семена заразы.

* * *

Услышав о приближении грозного поветрия, Фиор приказал закрыть ворота Аферона и никого не впускать в город. На стенах была усилена стража, подобно времени осады, чтобы никто не пытался пробраться в крепость и случайно или намеренно занести с собой отраву. Люди, брошенные на произвол судьбы, роптали, пытались приступом взять городские ворота, выкрикивали ругательства и проклятия королю, оставившему свой народ, но лишь ледяное молчание стражников, неподвижно застывших на стенах, было им ответом.

Все ближе и ближе подкатывался огненный вал и, наконец, настал тот горький день, когда Мор всей своей смертоносной мощью обрушился на Аферон.

Жизнь в городе замерла, подобно тому, как замирает лес перед бурей. Заполыхали погребальные костры, на улицах появились люди, одетые в черные плащи с низко надвинутыми капюшонами и веточками омелы на груди — могильщики, призванные исполнить последний долг. С горящими факелами в руках, они мрачными тенями, безмолвно, двигались по притихшим улицам и заглядывали в дома. Лачуги, на которые смерть уже наложила свой отпечаток, населенные трупами или еще только умирающими, подлежали сожжению — так каленым железом выжигают язву, чтобы спасти жизнь. Случалось, что кто-нибудь из могильщиков падал, задыхаясь, пораженный болезнью, и его сразу же касался неумолимый огонь-целитель, а остальные, не задерживаясь, продолжали свой размеренный страшный обход.

* * *

Марх и Миррах почти не покидали пределов башни. Маг безвыходно находился в комнате с песочными часами, подолгу застывая, глядя в одну точку невидящим взором. Марх возился с книгами, пытаясь самостоятельно найти ответы на беспокоившие его вопросы, или занимался уроками рукопашного боя со своим необычным учителем, к которому привык. Мальчик сильно изменился. В нем почти не осталось мальчишеского задора, присущего его возрасту, в его рассуждениях мелькали тени мудрости, свойственной разве что столетним старцам. Он почти забыл о доме, ставшим когда-то для него родным, а людей стал рассматривать не как живые существа, а скорее как объект изучения своего пытливого разума.

Но несчастье, лютой бедой поразившее страну и город, всколыхнуло в нем те чувства, о которых, казалось, он давно забыл. И тогда Марх решился потревожить мага.

— Скажи мне, Миррах, почему мы прячемся здесь? Почему мы бездействуем? — спросил он. — Разве не должны мы своими знаниями помочь им?

Маг смотрел на песочные часы. Верхняя колба опустела, лишь несколько песчинок осталось у ее устья, но они продолжали сыпаться, возникая ниоткуда и исчезая в никуда. Он словно не слышал вопроса.

— Почему ты молчишь? Я неправ?

— Ты молод, но это не означает, что ты неправ. Ты предлагаешь вступиться за людей, даже не задумываясь, достойны ли они твоей помощи. Ты не в силах помочь всем и, спасая одного, ты оставляешь смерти другого, быть может, более достойного жить.

— Неужели мудрость состоит в том, чтобы оставаться в стороне и спокойно наблюдать, как мучается и умирает человек? — с горечью произнес Марх.

— Мудрость состоит в том, чтобы видеть последствия своих поступков.

— Даже тогда, когда гибнут люди?

— Даже тогда.

Марх сжал пальцы в кулаки, словно испытывая непереносимую боль.

— Миррах, ты знаешь, я никогда не обращался к тебе с подобными просьбами, но сейчас я не хочу, не могу… Миррах, я знаю так мало, а твои знания не имеют границ. Я ничем не могу помочь им, но ты, ты — можешь. Я прошу тебя, спаси их. Это в твоих силах. Сделай это ради меня.

Маг прикрыл глаза и провел по лбу дрожащей рукой.

— Я сделаю это, но не потому, что ты обратился ко мне с просьбой, и не потому, что я должен сделать это. Не за ними пришел Мор. Это не кара — это знамение. А теперь оставь меня, мне нужно подготовиться.

Марх, обрадованный больше, нежели озадаченный словами мага, поспешил покинуть комнату.

* * *

Миррах медленно шел по опустевшим, замершим в тоскливом ожидании смерти улицам. Слабый ветерок играл соломенными крышами лачуг, поднимал, кружил и разметывал по земле золу с пепелищ, черными язвами обожженной земли бросавшимися в глаза тут и там. Стояла тишина, но не спокойная тишина предутреннего сна, а гнетущая, вязкая тишина скорби и страха.

Маг внимательно рассматривал уцелевшие дома и нельзя было сказать, затаились ли в них живые, пытающиеся обмануть судьбу, или мертвые, ожидающие последнего поминовения.

Наконец маг увидел, точнее, не увидел, а почувствовал, что нашел то, что искал. Убогая лачуга, почти свалившаяся на один бок, крытая почерневшей соломой. С глиняными стенами, испещренными многочисленными трещинами. С обрывками бычьих пузырей, бессильно свисавшими с маленьких окошек. Покосившаяся дверь, каким-то чудом державшаяся на ржавых петлях.

Но не только бедностью веяло от жилища — от него тянуло ледяным холодом. Миррах вошел.

Внутри лачуга ничуть не выглядела лучше, чем снаружи. Убожество и нищета выглядывали из каждого угла, из каждой щели. Посередине располагался стол, грубо сколоченный из необработанных кусков дерева, слегка покосившийся на одну сторону. Несколько таких же кривобоких стульев, кровать, привалившаяся к стене. Камин, сложенный из округлых валунов, принесенных, по-видимому, с берега Ирона и скрепленных между собой потрескавшейся красной глиной так, что когда его топили, дым должен был заполнять все внутреннее пространство лачуги. Щербатые горшки и миски на полке криво ухмылялись магу. И стоял ощутимый сладкий запах смерти.

У камина лежала женщина, неловко подогнув под себя руки, навалившись всем телом на ухват. Вероятно, Мор сразил ее в тот момент, когда она готовилась подать на стол немудреный обед — скорее всего, похлебку из крапивы. Но горшок выпал из ее вдруг ослабевших рук и залил чуть дышавший в камине огонь, а сама она, со слабым вскриком, прижав руки к груди, ничком свалилась рядом. Лицо ее, уже почерневшее и сморщенное, еще носило отпечаток того удивления и той внезапной боли, сдавившей ей грудь смертельной хваткой. Ветерок, пробиравшийся сквозь щели камина, присыпал тело золой так, что казалось, — она вернулась в этот мир из могилы на короткий миг, лишь затем, чтобы сказать последнее прощай и умереть снова.

Ее муж, невысокий изможденный человек, судя по одежде — ремесленник, лежал около кровати. Миррах не видел его лица, видимо, смерть сразила его тогда, когда он, сидя на кровати и посасывая короткую трубочку, набитую листьями пура, терпеливо ждал обеда. Удар был нанесен молниеносно — он даже не успел понять, что произошло, когда спазм прервал его дыхание, прервал навеки. Маг видел небольшой кусочек трубочки, едва высовывающийся из-под плешивой, покрытой местами коростой головы. Человек уже покинул этот мир, а трубочка еще некоторое время продолжала куриться, оставив на полу струйку пепла.

И лежало на полу еще одно тело, до половины укрытое саваном. Мирраха передернуло от отвращения. По лицу уже нельзя было сказать, кто это был: мужчина или женщина. Все оно было покрыто гнойными язвами, в которых копошились отвратительные черви, источавшие нестерпимое зловоние. Руки, сложенные крестом на груди, уже были изъедены почти до костей. Миррах отвернулся.

— Вставай, — произнес он. Это был тот, кого он искал. — Я узнаю тебя в любом обличье, но это — наиболее отвратительное из всех.

Труп пошевелился и встал. Смрад стал невыносимым.

— Тебе не нравится мой вид? — услышал Миррах. — Может быть, таким я тебе больше понравлюсь?

Маг обернулся. Перед ним стояла молодая девушка, одетая в неброское, но приятно облегающее красивую фигуру простое крестьянское платье. Но не было в этой девушке ничего человеческого, кроваво-красные губы растянулись в насмешливой улыбке, а холодные глаза, сочившиеся холодом смерти, пристально смотрели на мага.

— Ну как? — спросила девушка. — Я нравлюсь тебе? Хочешь, я тебя поцелую?

Голос девушки звучал очень нежно, совсем не соответствуя дыханию смерти, пропитавшему все вокруг, и у Мирраха непроизвольно презрительно дернулась верхняя губа.

— Поцелуй.

Девушка рассмеялась, и вдруг вместо нее перед магом предстал Фиор.

— Увы, прости, но ты недостоин такого подарка. Мой поцелуй слишком сладок, и тот, кто хоть раз ощутил его на своих губах, вряд ли захочет искать еще чьих-то губ… Зачем ты искал меня?

— Чтобы остановить. Я знаю, ты предвестник моего последнего часа, но оставь этих несчастных, довольствуйся мной.

— С каких это пор ты стал заботиться о людях, которые всегда были тебе безразличны? Уж не с тех ли самых, когда ты, воспользовавшись своей силой, заставил мальчика забыть о семье, ставшей для него родной? Или когда ты взял на себя роль вершителя судеб, демонстрируя ему свои возможности под видом уроков о Добре и Зле?

— Ты прекрасно знаешь, что мне было разрешено это сделать! Ты знаешь, кем ему суждено стать! И он не человек…

— Он ЧЕЛОВЕК! И ты тоже, хотя и тщишься показать обратное. Но ты в плену человеческих представлений и никогда не выйдешь за их границы, даже когда уйдешь. Ты никогда не станешь равным нам, древним, несмотря на все свое искусство. Твоя сила — в твоих Знаниях, твое искусство — это те же Знания, но в другой форме. Мы же — часть Мира, и наши сила и искусство — это тоже часть Мира.

— Змея! Пусть твой возраст равен срокам Мироздания, но и ты, и многие другие, будете служить ему и драться за право находиться ближе к его трону. Пусть ты считаешь его человеком, но он выше и меня, и тебя, ибо призван в Мир Равновесием. А теперь убирайся и оставь в покое несчастных, чья жизнь и без тебя прерывается слишком рано, чтобы они могли узнать все о ее богатстве!

— Разве тебе не известно, что любое поле требует ухода и прежде всего прополки, чтобы сорняки не задушили будущий урожай?

— Но ты же не разбираешь, где сорняк, а где колос, и после такой прополки вряд ли наступит время урожая.

— А какое мне до этого дело? Поверь, сопровождать в мир иной негодяев и висельников — небольшое удовольствие. Вот я и хочу по возможности обеспечить себе как можно больше достойных спутников. А уж там, кому — свет, кому — тьма, каждому по его заслугам.

— Ты пришел не за ними, а за мной. Оставь их.

— Я пришел не за тобой, ты был бы мне скверным попутчиком. Твое самомнение непомерно велико, чтобы с тобой можно было долго говорить. Но я снисхожу к твоей последней просьбе.

Мор особенно подчеркнул эти последние слова. Фиор внезапно превратился в какую-то придворную даму, присел в насмешливом прощании и исчез.

* * *

Маг снова оказался на улице. Идти ему было некуда, он знал, что ни сегодня, да и вообще никогда больше не вернется в башню. Его часы сочтены. Он выполнил предназначение в этом мире и больше не принадлежал ему. Он еще появится здесь и, может быть, не один раз, но Путь будет уводить его все дальше и дальше, пока глаза не перестанут видеть далеко позади настоящее, а в памяти не угаснут последние воспоминания. Испытывал ли он сожаление? Скорее, это была усталость путника, прошедшего дальний долгий путь и присевшего на камень, завидев вдали желанную цель. Что ждало его в будущем? Он знал это и был готов. Вспышка боли, короткий миг мрака и — дальше — неизведанная дорога к новым тайнам Бытия.

Миррах не хотел идти никуда. Он просто стоял и ждал. И ничто не шевельнулось в нем, когда он заметил толпу, предводительствуемую Амагроумой, направлявшуюся к нему.

Толпа окружила мага плотным кольцом. Миррах внимательно всматривался в лица: угрюмые, озлобленные лица людей, в которых страх перед смертью уничтожил все человеческое. Ни одного, хотя бы безразличного взгляда, одна лишь глухая неприкрытая ненависть. Среди прочих маг заметил кузнеца Церта, стоявшего, скрестив руки на груди. Иабель стояла рядом, прижимая к себе обеими руками Арна, уткнувшегося в мать и злобно сверкавшего глазами.

Маг спокойно ждал. Молчание затягивалось и становилось невыносимым, подобным скале, взваленной на плечи.

— Посмотрите на него, люди добрые! — вдруг завизжала Амагроума, тыкая сучковатой палкой в сторону мага. — Проклятый! Это он во всем виноват! Это из-за него Небо карает Афир, из-за него! Видел ли кто-нибудь из вас от него хоть что-то хорошее? Зло принес он нам, околдовал нашего короля, и тот забыл и бросил нас. Он крадет ваших детей и отнимает у них разум!

Миррах не отвечал. Он смотрел куда-то поверх голов и на лице его ничего не отражалось. Вся его поза была исполнена величественного достоинства.

— Он колдун и чернокнижник! — еще пронзительней завизжала старуха. — Он продал душу Тьме! Все знают, где он живет — в башне, которую даже слуги Света обходят стороной! И он сам ее выбрал, чтобы никто не мешал ему строить свои козни против честных людей…

— Что ты сделал с моим сыном? — послышался тихий голос.

Миррах взглянул на Иабель. В глазах женщины застыли слезы, губы дрожали.

— Он не твой сын, — спокойно ответил маг.

— Он стал мне родным сыном, — все так же тихо продолжала Иабель, — я полюбила и привечала его как родного сына. Что ты сделал с ним, проклятый колдун? Зачем ты отнял его у меня, лишил матери, родного дома?

— Он не вещь, и его невозможно отнять. Он не принадлежит никому, у него своя судьба. Он не вернется к тебе. Смирись.

— Ты лжешь! — вспышка ярости, в которой нашло выход давно терзавшее женщину горе, осушила слезы, но затуманила разум. — Он мой! Он плоть от плоти моей! На этих руках качала я его, этой грудью я его вскормила! — Иабель рванула на себе нехитрое старенькое платье. — Что я сделала тебе, зачем ты отнял его у меня? Что сделали тебе эти люди, что ты наслал на них болезнь?

И обезумевшая женщина бросилась на Мирраха, стараясь растопыренными пальцами вцепиться ему в лицо. Это движение словно послужило сигналом для всех остальных, стоявших до сих пор неподвижно. Осыпая ругательствами и проклятиями мага, толпа набросилась на него.

* * *

Марх загнанным зверем метался по верхней площадке башни. Разговор с Миррахом не шел у него из головы. "Это не кара — это знамение", — сказал маг. Что и кому предвещало грозное ненастье? "Мне нужно подготовиться…" К чему? Марх был уверен, что маг в силах остановить болезнь. И люди будут благодарны ему, перестанут смотреть на него волками. Что же хотел сказать и не сказал Учитель? Марх постоянно выглядывал из узкой бойницы. Его нетерпение постепенно переросло в беспокойство. Внезапно он заметил странное оживление в доселе почти безлюдном городе. Отсюда невозможно было рассмотреть, что именно там происходит, но само скопление людей говорило о том, что случилось нечто важное. Сердце Марха тревожно забилось, а затем острое ощущение непоправимой беды резкой болью ударило в голову.

Мальчик бросился вниз. Он бежал, не разбирая дороги, даже не пытаясь уклоняться от ветвей, хлеставших его по лицу. Один раз он запнулся и упал, покатился по склону, пытаясь зацепиться и остановить падение, в кровь раздирая ладони о выступающие камни. Резкий удар на мгновение погасил сознание, но неумолимая сила толкала его вперед: быстрее, быстрее, ты должен успеть.

Все ближе и ближе город, Марх уже на обожженных улицах, он уже слышит гул толпы и видит столб, возвышающийся посреди людского муравейника. При виде мальчика в разорванной одежде, окровавленного, люди невольно притихали и расступались. Марх застыл, пораженный открывшимся ему зрелищем.

На столбе, прикованный к нему цепями, висел избитый, истерзанный маг. Он был еще жив, но его взгляд, направленный прямо в глаза мальчику, был по-прежнему спокоен. Вокруг столба лежала куча хвороста, наспех собранного на пепелищах. А рядом стояли могильщики с факелами в руках.

— Остановитесь! — закричал Марх. — Люди, что вы делаете?! Он же пришел помочь вам! Он спас вас! Люди!

От толпы отделилась женщина и бросилась к нему.

— Сыночек, что же он с тобой сделал?!

Но Марх оттолкнул Иабель и бросился к столбу. И тут же был перехвачен множеством рук и брошен на землю. Кто-то спокойно произнес:

— Ну, что стоите?

Марх услышал треск занявшихся огнем ветвей и, преодолевая сопротивление державших его рук, поднял голову. Миррах задыхался в дыму, широко открытым ртом хватая воздух.

— Люди, он пришел помочь вам… — прохрипел Марх.

Ворота замка распахнулись. По всей видимости, Фиору доложили о творящемся в городе, и он решил вмешаться. Конная стража летела к костру.

Но было поздно. Над огнем поплыл запах горелого мяса, тело мага корчилось и извивалось. Марху показалось, что в дыму мелькнуло что-то воздушное, напоминавшее своими очертаниями фигуру человека.

— Прости, Учитель! — прошептал он и заплакал злыми слезами, давая выход ненависти к этой толпе, к тем, кто не понимал, что творит. И ненависть дала ему силы. Сухими листьями разлетелись в стороны державшие, Марх встал, развернулся, собираясь бежать, бежать куда угодно, лишь бы подальше отсюда, от ставшего для него чужим города, но сила вдруг оставила его, а тугая петля аркана захлестнула плечи и повергла на землю.

Стражник, метнувший аркан, поворотил коня и поволок тело к замку.

Глава 7

7. ЛЮБОВЬ

Время не лечит раны, нанесенные сердцу. Вновь и вновь возникают они из небытия, тревожа разум и болью отзываясь в сердце. Несколько лет прошло с той поры, как Марха на аркане притащили во дворец Фиора. Король счел разумным держать при себе ученика чародея — возможно, его знания когда-нибудь станут востребованы. Юноше отвели небольшую комнатку в одной из башен замка, он перенес туда книги и сосуды. Впрочем, ему строго-настрого было запрещено покидать замок. Фиор, будучи как-то в прекрасном настроении, назначил Марха одним из прислужников, что вызвало недовольство всех без исключения придворных: как это возможно видеть ученика чернокнижника возле пиршественного стола?

Тяжело жилось Марху. Знатные обитатели замка не замечали его, и даже слуги, иногда приходившие с мелкими поручениями от короля, обращались с ним презрительно и высокомерно. Лишь некоторые из них, выполнявшие самую грязную работу, изредка общались с ним и, как это ни странно, дочь Фиора — наследная принцесса Афира Орис — жалела его и удостаивала своим вниманием.

Поначалу король распорядился бросить в подземелье всех, кто принимал участие в расправе над магом, а старуху Амагроуму подвесить в узкой железной клетке над пылающими углями. Но мор внезапно прекратился, и это было приписано очищающему огню, принявшему тело и душу Мирраха, а все узники обратились в спасителей страны. Всех выпустили, а Амагроуме даже была оказана величайшая честь — король собственноручно бросил ей несколько серебряных монет. Зато служителей Света, день и ночь проводивших в пении гимнов, и особенно Шиора, осыпали золотом, ибо только благодаря их заступничеству Свет благословил чернь на смерть во спасение жизни.

За прошедшие годы Афир зализал свои раны. Люди вернулись на прежние места поселения и предпочитали не вспоминать о грозном ненастье. Бароны, как и прежде, развлекались охотой и рыцарскими утехами, пахари вспарывали оралами лик земли, обильно орошая его потом, дабы прокормить своих хозяев и не умереть с голоду самим.

В Афероне жизнь вошла в свое обычное русло. Воспоминания о маге и его кончине стерлись повседневными заботами, и только Иабель иногда тихонько плакала, вспоминая о таком близком, но потерянном сыне, которого даже смерть колдуна не смогла ей вернуть. Во всем городе лишь один Марх сохранил память о былом, и эта память мучила его, сначала острыми всплесками ненависти, а затем тихой болью и горечью утраты.

* * *

Марх медленно водил пальцем по строкам, вникая в рецепты "Искусства врачевания" служителя Света Ирта, когда открылась дверь, и в комнате возникла Орис в костюме Геты-охотницы.

Принцесса расцвела необыкновенно. Пышные темные волосы волнами спадали на плечи, обрамляя молочно-белое лицо и схваченные диадемой тонкой риумской работы в виде двух противоборствующих драконов. Серые глаза, искрящиеся смехом, но в иное время разившие без пощады стрелами гнева. Высокие черные брови, наследство матери. Совершенный овал рта, обрамленный губами цвета летнего заката. Гибкий стан, отточенные движения дикой степной кошки.

Одета она была в зеленую куртку с вышитым около левого плеча магическим знаком Покровителя Охоты и такого же цвета штаны. На ногах — мягкие сапожки, отороченные щетиной вепря. Лук и колчан со стрелами за плечами, у пояса — длинный боевой нож. Металлическая пластинка на запястье левой руки — защита от щелчка тетивы. В руках короткий узкий бич.

Марх не услышал прихода принцессы, погруженный в учение, к тому же, Орис, когда хотела этого, могла передвигаться совершенно бесшумно. Юноша вздрогнул, увидев бич, легший на раскрытые страницы.

— Фи, Марх, ты скоро покроешься плесенью и обрастешь мхом! Нельзя же все время проводить за книгами, не видя солнца и неба. Когда ты последний раз выходил отсюда? — И Орис легко взмахнула рукой, обводя комнату.

— Принцесса… — ошеломленно и смущенно пробормотал Марх, по наряду девушки сразу определив, что его ожидает.

— Собирайся! Я хочу, я желаю, чтобы ты сопровождал меня на прогулке! — Орис ловко щелкнула бичом, сбив пламя свечи: Марх всегда читал при свечах — в его комнатушке даже днем царил полумрак.

Юноша знал, что возражать принцессе бесполезно, а иногда и небезопасно: для Орис не существовало ничьих желаний, кроме собственных. К тому же — ему нравилось находиться с ней рядом.

Поначалу подобные прогулки были настоящей пыткой для Марха. Он не умел ездить верхом, и не его тело больше страдало от постоянных падений и неправильной посадки, а его самолюбие, постоянно терзаемое насмешками придворных, хотя и не обращаемых прямо на него. Обращаться к безродному ученику колдуна они считали унижением для себя. Но Орис никто перечить не смел. Старый арва, смотритель конюшен Фиора, принялся обучать Марха. Память юноши не утратила ни малейшей частицы знаний, полученных от мага, его умение общаться с живыми существами, а также уроки, позволили ему в скором времени стать довольно неплохим наездником.

— Ты знаешь — я не люблю ждать! — Орис исчезла.

Марх быстро переоделся и вышел во двор. Принцесса стояла около двух оседланных лошадей, рядом с ней находился паж, а у ворот бестолково суетилась кавалькада придворных. Марх подошел к своей лошади. Привычным движением он быстро проверил упряжь и чуть ослабил подпругу. Вдруг он услышал негромкий щелчок и резко развернулся. По-видимому, паж чем-то рассердил принцессу, и его щеку теперь пересекал рубец, быстро наполнявшийся кровью. Орис безразлично повернулась к Марху и требовательно взглянула на него. Юноша опустился на одно колено и протянул вперед сложенные ладони. Принцесса рассмеялась, ступила на его руки, птицей вспорхнула в седло и рванула поводья.

Кавалькада вихрем пронеслась по улицам города. Люди испуганно шарахались в стороны и прижимались к стенам домов. Но на принцессу не держали зла — молодости и красоте прощается многое.

Покинув пределы города, они оказались на равнине, где трава достигала лошадям почти до брюха. Орис осадила коня и поехала шагом. Марх держался поблизости: сбоку и чуть сзади. Остальные отстали. Слева виднелась темная масса Зачарованного леса, справа вдалеке черным столбом на скалах возвышалась башня, а прямо огненной змеей в лучах солнца извивался Ирон.

— Ты делаешь успехи, Марх! Еще немного — и ты станешь одним из лучших наездников Афира! — и Орис звонко рассмеялась, вспомнив первые неуклюжие попытки юноши научиться держаться в седле.

— Принцесса, вам стоит только пожелать, и я стану лучшим наездником в мире!

— Не говори так, Марх, — неожиданно печально произнесла девушка. — Если бы ты знал, как мне надоели эти придворные с их вечной лестью… Глупцы! Я же вижу, чем вызваны их слова — или страхом, или страстным желанием получить мою руку. А ты один из немногих, с кем я могу хотя бы поговорить по-человечески…

Впереди них из травы вспорхнула птичка-невеличка. Завороженный серебристыми трелями, Марх следил, как она кругами поднимается ввысь, пока солнце не взорвалось в глазах огненными кругами. Юноша зажмурился и не увидел быстрого движения принцессы. Он услышал лишь короткий свист и сухой щелчок тетивы по щитку. Трель оборвалась, и пернатый певец серым камушком грянул оземь.

— Вперед, Марх, к Могильникам! — звонко крикнула принцесса и рванула поводья.

Могильниками называли несколько грубо обтесанных камней, расположившихся на берегу Ирона. Один из них стоял вертикально, а другие лежали и, по-видимому, их никогда и не пытались поставить. Поверхность их была большей частью затянута серым мхом, трава рядом с ними росла всегда низкая и чахлая, а цветы не росли вообще. Лишь на одном из них угадывалась фигура человека с закрытыми глазами и сложенными на груди руками. На остальных не было видно ничего; быть может, что-то скрывал мох, но никто никогда не пытался его соскрести. Равно никто не знал, откуда взялось название, не существовало и поверий, связанных с этим местом. Считалось оно ни добрым, ни злым, но как-то повелось относиться к нему с каким-то почтением: любой, отправляясь в дальний путь, мог оставить на камнях то, что считал особенно ценным для себя, и, возвратившись, пусть даже через много лет, найти ее здесь же — никто не решился бы взять ее.

Приблизившись к Могильникам, принцесса грациозно соскользнула на землю. Марх тоже спешился, хотя и менее ловко. Орис задорно свистнула, и кони, встав на дыбы, ринулись в воду.

— Мне здесь нравится, Марх, — девушка задумчиво смотрела на стоящий камень. — Каждый раз мне кажется, что кто-то меня здесь ждет, встречает, хочет, чтобы я пришла. И вот опять никого…

Плыви, мой челн, с волной отлива

Я возвращаюсь в те края,

Где кто-то долго, терпеливо,

И безнадежно ждет меня, -

вспомнились Марху строки Гадда. Вероятно, он произнес их вслух, потому что Орис вдруг отвернулась, и он услышал ее голос, полный горечи:

— Мудрец… Ученый… Маг… Знаешь ли ты, что такое настоящее одиночество…

Марх растерялся. Разве мог ожидать он подобной реакции на свои слова? Юноша рассеянно взглянул на камень и обнаружил несколько медных монеток, сложенных кучкой.

— Взгляните, принцесса, какой-то бедняк доверил свое богатство на сохранение, — смущенно пробормотал Марх, желая отвлечь девушку от невеселых мыслей, невольной причиной которых он стал. Но Орис уже была прежней Орис.

— Мне ли, наследной принцессе Афира, верить глупым предрассудкам? — насмешливо сказала она и щелкнула бичом. Монетки брызгами разлетелись в разные стороны и исчезли в траве. Орис повернулась к реке и свистнула.

Марх залюбовался прекрасными животными, выходящими из воды. Их статные, точеные тела упруго отливали солнцем, они казались речными богами, вышедшими из темных глубин на зов повелительницы Афира.

Внезапно Орис испуганно вскрикнула, отшатнулась и на мгновение прижалась к юноше.

— Марх!..

Марх резко обернулся.

Первое, что он увидел, была кучка монеток, вновь лежавшая на камне, словно бич принцессы их и не касался. Затем он увидел ворона. Какой-то неправдоподобно большой, иссиня-черный, он неподвижно сидел на вершине вертикально стоящего камня и, не мигая, внимательно смотрел на принцессу. Птицы никогда не садились на Могильники, и это событие само по себе уже было необычным, но скорее почувствовав, нежели увидев, этот взгляд, Марх ощутил, как холод медленно поднимается по его телу.

А Орис уже оправилась от мгновения страха и вдруг вспыхнула бешенством. Неуловимым движением она выхватила стрелу и вскинула лук. Марх оцепенел; не в силах шевельнуться, ни хотя бы что-то произнести, он, безмолвный и застывший, с ужасом ожидал того, что вот-вот должно было произойти. Но мгновения одно за другим исчезали в вечности — не происходило ничего. Марх видел, как принцесса, глаза которой излучали гнев, а губы были закушены до крови, тщетно пытается дрожащей от напряжения рукой натянуть тетиву. Сколько же еще будет продолжаться этот поединок уязвленной гордости и мрачно-величественного спокойствия? Но вот Орис, со слезами ярости на глазах и какая-то неожиданно прекрасная, бросила стрелу и с криком: "Прочь! Прочь отсюда!" вскочила на коня…

* * *

Всю ночь Марх не мог заснуть. Утренняя прогулка стояла перед глазами, и он тщетно пытался прогнать видение посторонними мыслями. Снова и снова возвращалась она обликом принцессы. И не странные события были тому причиной, а лишь одно-единственное прикосновение, вызванное неожиданным испугом. Она искала у него защиты! И совсем другими глазами взглянул Марх на Орис: не как на наследную принцессу Афира, а как на юную прекрасную девушку, такую одинокую, как сама она говорила, в этом дворце, среди этих, чуждых ей, людей. И, почувствовав это, Марх погиб, погиб безвозвратно, ибо разбудил змею, уже давным-давно незаметно вползшую в его сердце, и позволил ее яду проникнуть в кровь и затуманить разум. И имя было той змее — Любовь.

Утром Марх чувствовал себя совершенно разбитым. Он встал, всыпал в вино один из порошков, оставленных ему магом, жадно выпил и распахнул окно. Свежий воздух и снадобье быстро сняли дурман бессонной ночи. Юноша собрался было продолжить изучение трактата, но обнаружил Орис, удобно расположившуюся за столом. Подперев голову руками, принцесса с интересом ожидала реакции Марха. Последний же, не зная, как поступить и что сказать, только ошеломленно хлопал глазами.

— Ну, Марх, ты, кажется, не рад меня видеть? — насмешливо спросила Орис, по-видимому, чрезвычайно довольная.

— Я… я… принцесса… в такой ранний час… что могут подумать… — пробормотал Марх и осекся, поняв, что сказанная им невольно дерзость может стоить головы.

Но Орис была благодушна и не обратила внимания на смысл его слов.

— Что позволят себе подумать? — Принцесса фыркнула. — Марх, ты становишься скучным. Бойся стать скучным мне. — И добавила с гримаской безразличия: — Да какое мне дело, кто и что позволит себе подумать?

"Она прекрасна и непредсказуема", — подумал Марх, а вслух произнес:

— Я готов на коленях вымаливать прощения за свои глупые слова, принцесса; я плохо спал и не осознаю, что говорю…

— Великая Гета, ты в кого-то влюбился! — всплеснула руками Орис. — Но я запрещаю тебе влюбляться, пока я этого не разрешу!

Марх почувствовал, как краска жаром заливает его лицо. Ну почему ей нравится так обращаться с ним?

— Ты слышал новость, Марх? Скоро ко двору прибывает сэр Армас, доблестный рыцарь, победитель Властелина Тьмы. Кстати, а что ты знаешь об этом Властелине?

Марху показалось, что он даже покачнулся. Одно лишь имя того, кто считался воплощением Зла, произнесенное вслух, холодным туманом наполнило крошечную комнатку.

— Принцесса, об этом не говорят… — осторожно подбирая слова начал он.

— Знаю, — кивнула Орис. — Но разве моя воля — не закон для тебя?

— Закон, — слегка наклонил голову Марх и поднес к груди согнутую ладонью руку. — Я слышал…

Но Орис тут же перебила его.

— Я тоже много чего слышала, — заявила она. — А меня интересует то, что ты знаешь.

— Достоверно мне неизвестно ничего. Но, думаю, люди ошибаются, виня его за все то зло, которое происходит в мире и которое зачастую творят сами. Учитель говорил мне, что как такового, зла не существует вообще. Ни одна вещь не может по своей сути быть доброй или злой — это люди присваивают им такие качества в зависимости от своих целей и намерений, таковы были его слова. На мой взгляд, его единственное прегрешение, я говорю о Повелителе Тьмы, принцесса, состоит в том, что он возмечтал покорить себе весь мир.

— Мне кажется, — задумчиво произнесла Орис, — он жив. Он где-то рядом. Когда сэр Армас поднял забрало поверженного им рыцаря, доспехи оказались пустыми… И мне иногда становится страшно по ночам. Ведь Ночь — его время, и он противник всего светлого, но разве можно представить себе вечную Тьму, без красок…

— Принцесса, но ведь ночные цветы прекраснее дневных.

— Нет, Марх, ночь — царство сна, а я люблю жить.

— У ночи своя жизнь, принцесса.

Орис промолчала.

— Скажи, Марх, а ты согласился бы править миром от имени Тьмы?

— Я думаю, что если правитель справедлив, то люди в любом случае назовут его светлым, — ушел от ответа Марх.

Казалось, Орис не слышала его слов. Погруженная в свои мысли, она медленно поднялась и покинула комнатушку.

* * *

Прибытие сэра Армаса Марх мог наблюдать из своего окошечка — часть замковой площади была ему видна. В распахнутые ворота неспешно въехал рыцарь в сопровождении двух слуг-оруженосцев. На его белом плаще, схваченном на груди блестящим аграфом, а сзади свободно ниспадавшим на круп коня, был изображен красный грифон. При его появлении на площади дружный восторженный рев сотряс стены замка, а над баронами, толпившимися до того во дворе, в знак уважения и приветствия взлетели обнаженные мечи. Фиор встречал рыцаря на ступенях замка — величайшая честь, которой на памяти Марха не удостаивался никто. Сэр Армас спешился, снял шлем, прижал его левой рукой к телу, а правой рукой обнажил меч. Держа его поднятым вверх острием на уровне груди, он приблизился к королю, опустился на одно колено и коснулся лезвием камней у ног Фиора. После недолгого обмена приветствиями, король величественным жестом поднял рыцаря, изъял меч и возложил его на плечо сэра Армаса. Среди баронов прошел глухой ропот — такой чести не удостаивался никто из них. Фиор полуобнял рыцаря и повел его в замок. Бароны последовали за ними.

* * *

Как ни странно, у сэра Армаса не было врагов и завистников. Он не владел ничем, что могло бы послужить предметом зависти. Жил он почти безвылазно в своем древнем родовом замке на самой границе. Его владения считались самыми безопасными: он никогда не участвовал в стычках, довольно часто случавшихся между баронами, но никто не пытался затеять с ним ссору или вызвать его неудовольствие потравой или грабежом — он считался лучшим воином Афира после Фиора. Почти все свое время он тратил на воинские упражнения и изучение книг, толковавших о поисках Пути. Был он страстно предан Свету, преподносил храмам щедрые подарки, почитался простым людом чуть не за первого из первых среди служителей Света, а среди высших служителей Света поговаривали о его возможном… Впрочем, только возможном.

* * *

Вечером Марх направился в крошечный садик, разбитый на вершине одной из замковых башен по требованию принцессы. Он старался держаться самых темных коридоров и переходов, не желая сталкиваться с придворными и слугами, охваченными суетой предстоящего пира. Юноша тоже должен был прислуживать на пиру, но сегодня, пожалуй, это не казалось ему тягостным — конечно, знатный барон вряд ли удостоит слугу своим вниманием, но Марху очень хотелось вблизи увидеть человека, о котором он так много слышал, а если удастся, послушать, о чем он будет рассказывать или хотя бы просто говорить.

Неожиданно Марх встретил в садике Орис. Принцесса, одетая в охотничий костюм, так подчеркивавший ее прелесть, расхаживала между кустов и карликовых деревьев, поводила по ним рукой и что-то напевала.

— Пожалуй, эти… — Орис остановилась около розового куста. Это были ее любимые цветы. Марх вспомнил, как однажды, здесь же, принцесса неожиданно бросила ему розу. Он поймал ее, больно, до крови уколовшись о шипы, и вскрикнул. Тогда Орис рассмеялась: "Мы очень похожи, Марх, колючие и прекрасные!" Тогда Марх унес цветок к себе, изготовил порошок, добавил к нему воду и с тех пор роза стояла у него в хрустальном кубке, свежая, неувядающая.

— Прошу простить меня, принцесса. Кажется, я невольно помешал вам… — Орис, конечно же, сразу обнаружила его присутствие.

— Нет, Марх. Мне хочется преподнести эти цветы достойнейшему из рыцарей, и ты можешь помочь мне советом.

Слова эти болью отозвались в сердце юноши.

— Мой совет вряд ли сможет помочь вам, — горько произнес он.

Орис удивленно воззрилась на него.

— Почему? У тебя такой странный голос… Ты нездоров?

— Нет, принцесса, я здоров, но не рискну давать советы такой ценительнице цветов, как вы.

— Тоже мне, ученик мага, — фыркнула Орис. — А говорил, что понимаешь зверей и птиц, знаешь цветы и травы… Иди сюда!

Марх покорно приблизился.

— Я впервые вижу такого человека, — произнесла Орис, срезая цветы. — Он такой ученый, такой благородный, такой учтивый… Отец хотел подарить ему замок, но он отказался и попросил только несколько книг.

Фиор лишь изредка пользовался своей библиотекой, чтобы уточнить чье-либо генеалогическое древо, большинство из которых, следует отдать ему должное, он все же знал наизусть, проверить какой-либо акт, который мог переиздать в любой час, для разрешения тяжбы между баронами. Но он заботился о ее пополнении, заставлял слуг разыскивать инкунабулы и записывать старинные предания и легенды, чем снискал славу короля-книжника.

— Я тоже кое-что знаю и кое-что умею, — обиженно буркнул Марх.

— Ты? — Принцесса расхохоталась. — Куда тебе тягаться с рыцарем, хвастунишка несчастный! Ему и лет-то много больше, чем тебе.

— Объем знаний не определяется количеством прожитых лет, принцесса.

— Никогда бы не подумала, Марх, что ты можешь оказаться завистником.

— Но, принцесса, я говорю правду!

— Марх, я рассержусь!

— Принцесса, вы несправедливы! Сэр Армас только прибыл ко двору, а вы уже превозносите его ум и знания. А я стараюсь помочь людям, пусть они обращаются ко мне тайно и также тайно ненавидят меня, но вы, пред глазами которой проходит вся моя жизнь, вы — считаете меня хвастуном и завистником!

— О, великий целитель! Да любая знахарка справляется с подобными немощами лучше тебя!

— Неправда! Хуже! Хуже, потому что Учитель открыл мне Путь к великим тайнам, недоступным им!

— Ты хочешь сказать, что используешь какие-то тайные приемы врачевания?

— Да! Нет… Что-то должно произойти, и тогда мое Знание даст мне Силу. Так говорил Учитель, но что именно должно произойти, я не знаю…

— Вот и выходит, что ты обыкновенный хвастун!

И принцесса направилась к выходу из садика.

— Орис, подождите! — чуть не взвыл юноша и бросился вслед. Он и сам не понял, как с его губ сорвались слова: — Орис, не уходите, я сам не понимаю, что говорю… Я люблю вас!

Марх испугался неожиданно вырвавшихся слов. Всего лишь на краткий миг разум утратил контроль над сердцем, и чувство явило себя, сжегши все мосты. Юноша с трепетом ожидал реакции принцессы, уставившись невидящим взором в каменный пол. Но Орис молчала. Слабая, безумная надежда шевельнулась в душе Марха. Он поднял глаза.

Разительная перемена произошла в принцессе, такой Марх не видел ее никогда. Девушка исчезла; перед ним стояла Повелительница, властная, надменная, холодная. Взгляд ее обжигал льдом.

— Ты забылся, слуга! — голос Орис многократно отразился где-то внутри Марха, рвал на части сердце. — Разве ты не видишь, кто перед тобою? Стоит мне взмахнуть рукой, и через минуту псы будут рвать на части твое обезглавленное тело, ничтожество! Сегодня я этого не сделаю, дабы не омрачать торжества, но, клянусь, этот час недалек!

Принцесса покинула садик, а Марх, уничтоженный, раздавленный, бессильно прислонился к какому-то шершавому стволу…

* * *

Марх с кувшином вина медленно, словно ослепший, двигался вдоль стены. Вокруг бушевало гульбище. На королевском возвышении сидели трое: в центре — король, рядом с ним — сэр Армас и принцесса.

Лет рыцарю было под сорок. Прямой, чистый взгляд, правильные черты лица, светлые, чуть вьющиеся волосы. Он о чем-то негромко говорил, но у Марха больше не возникало желания послушать его тайком, его мысли целиком занимала Орис.

Только сейчас Марх понял, кем или чем он был для нее. Живой игрушкой, которая выгодно отличалась от прирученных животных тем, что обладала способностью мыслить. Не человеком, еще слишком молодым, чтобы достойно встречать сыпавшиеся со всех сторон удары судьбы и потому достойным участия, а живым воплощением духа противоречия, одним из многочисленных вызовов принцессы придворному обществу. Орис не испытывала к нему никаких чувств, он был ей, в сущности, безразличен. И то, что границы возможного и дозволенного для него казались шире, чем для всех прочих — всего лишь иллюзия.

Тщетно пытался Марх овладеть своими чувствами. Кануло в вечность время, когда он еще мог бы сделать это, а сейчас любовь безраздельно царила в нем, пропитала каждую клеточку его тела и встала непреодолимым препятствием на пути к душевному равновесию.

Погруженный в себя, юноша брел с кувшином в руках, не слыша и не видя ничего вокруг себя. И он не заметил ножны длинного двуручного меча, вытянутые ему поперек дороги бароном Терром. Марх запнулся и растянулся на полу, разбив кувшин и раскровавив лицо о камень.

Бароны довольно загоготали.

— А-а, пес неловкий! — и Терр пнул юношу, поднимавшегося на ноги. Марх снова ткнулся разбитым лицом в винную лужу.

Резкая жгучая боль ненавистью ударила в голову. Марх вскочил, бросился к стене, сорвал с нее два меча и метнулся к пьяному барону.

Шум в пиршественном зале мгновенно стих. Еще бы: безродный простолюдин осмелился коснуться рыцарского меча!

Фиор, будучи по своему обыкновению пьянее пьяного, разом протрезвел. Немигающим тяжелым взглядом вперился он в Марха, его лицо медленно наливалось кровью.

И в этой тишине, гробовым покоем охватившей зал, вдруг прозвучал спокойный голос сэра Армаса:

— Ваше величество! Вы собирались сделать мне подарок? Так подарите мне жизнь этого юноши.

— Хорошо, — немного помедлив, сквозь зубы процедил Фиор, неотрывно глядя на Марха. — Но он посмел коснуться рыцарского меча… Он посмел взять его в руки… С другой стороны, я обещал подарок, и слово мое ненарушимо. Хорошо, я дарю тебе его жизнь. После надлежащего наказания за его проступок, он — твой. Ему отсекут руки, после чего можешь делать с ним, что пожелаешь.

И король махнул рукой.

— Нет, — покачал головой сэр Армас. — Мне не нужен безрукий слуга. И я прошу короля разрешить поединок. Пусть один из моих оруженосцев, — я сам учу их, — задаст трепку этому дерзкому юноше; пусть он узнает, что такое меч.

Суровое наказание или данное слово и закон гостеприимства? Фиор размышлял. Наконец, он пожал плечами.

— Почему нет? Пусть вместо палача его накажет твой оруженосец. Какая разница, кто отсечет негодяю руки?..

Бароны восторженно взревели, ибо король в очередной раз доказал свою мудрость и справедливость. Вряд ли кто из них мог бы с большим достоинством выйти из столь щекотливого положения.

Слуги в мгновение сдвинули столы, освобождая пространство. Оруженосец сэра Армаса, вооруженный двуручным мечом, поклонился своему рыцарю и королю в знак согласия с принятым решением. Противники вышли на свободное пространство.

Бароны, развалившись на стульях, гоготали и потягивали вино: разве может простолюдин оказать достойное сопротивление — он ведь и оружие-то держать не умеет. Действительно, мечи Марх держал необычно: меч в правой руке был направлен острием вниз, а левый он вытянул в сторону оруженосца плашмя, почти параллельно полу. А тот из молодого человека вдруг превратился в холодного расчетливого воина, замершего в угрожащей позе скорпиона, чье жало было поднято над головой и направлено в сторону Марха.

Сэр Армас напрягся, готовый в любую минуту, рискуя вызвать неудовольствие Фиора, вмешаться в ход поединка.

Орис холодно взирала на происходящее.

Поединок начался.

Оруженосец первым нанес удар, направив лезвие своего меча в правое плечо Марха. Юноша отпрянул назад, резко развернув кисть. Его меч, зажатый в правой руке, остановил меч оруженосца. Неожиданный поворот, и, не окажись тот опытным бойцом, второй меч Марха снес бы ему голову. Но оруженосец присел, и клинок просвистел у него над головой.

Фиор удивленно крякнул. Оруженосец презрительно скривил губы.

Противники кружились по площадке, осыпая друг друга ударами, наступая и отступая, приседая и отклоняясь. Среди баронов стали раздаваться возмущенные возгласы: сколько можно щадить безродного, оскорбившего своим прикосновением рыцарские мечи? Но Марх оказался крепким орешком: вокруг него постоянно кружила едва ли не сплошная завеса сверкающего железа.

Но вот один из мечей Марха лязгнул по камню. Юноша на миг замер, словно не в силах поверить в происшедшее. Оруженосец повторил удар — и второй меч, жалобно взвизгнув, заскользил по полу. Марх был обезоружен.

Зал взорвался хохотом.

Оруженосец холодно смотрел на юношу. Его меч снова рассек воздух, сняв прядь волос с головы Марх.

Марх был сражен. Ярость, кипевшая в нем, вдруг злыми слезами выступила на глазах. Как-то жалобно всхлипнув, юноша развернулся и бросился к дверям.

— Остановить его! — грозно выкрикнул Фиор.

Кто-то из стражников попытался преградить юноше путь, остальные не успели воспринять слова Фиора. Но в руке Марха сверкнул кинжал, и стражник, не ожидавший нападения, мешком свалился у двери с перерезанным горлом, захлебываясь кровью…

— Догнать! Колесовать! — вскочил Фиор.

Глава 8

8. ЗАЧАРОВАННЫЙ ЛЕС

Марх загнанным зверем метался по замку. Его остервенелой сворой гнали слуги, повинуясь приказу Фиора. Юноша слышал последние слова короля и прекрасно представлял себе свою участь в случае, если будет схвачен. За годы, безвыходно проведенные в замке, он хорошо успел изучить его, и теперь это приносило свои плоды. Ему нужно было только одно — добраться до коридора, ведшего в оружейную залу. Наконец ему это удалось.

Замок строился с помощью магов. Некоторые стены в его коридорах были иллюзорными и представляли собой потаенные ходы, прозрачные для мага, но для не для простого смертного. Именно такой ход и требовался Марху, и хотя он не был магом, а потаенные знания его были невелики, тем не менее, их вполне хватало, чтобы отыскать и проникнуть в него.

Марх скатился по винтовой лестнице и, пройдя через очередную иллюзорную стену, оказался на небольшой площадке перед замком. На его счастье, на площадке находилось несколько оседланных лошадей — их держали здесь на случай срочных поручений короля. Они пофыркивали, прядали ушами, мотали головой и переступали ногами, будучи привязаны к массивным железным кольцам, вделанным в стену замка.

У Марха не было времени отвязывать лошадь. Одним махом перерезав поводья окровавленным кинжалом, все еще судорожно сжатым в руке, он вскочил в седло. Несколько арбалетных стрел выбили искры из камней двора вблизи него. Юноша повернул коня и рванулся к воротам.

Стражники, стоявшие у ворот, еще не знали о случившемся и не получили должных указаний, а потому Марх беспрепятственно вихрем пронесся под навесной решеткой.

Впрочем, он по-прежнему не мог считать себя в безопасности, поскольку хорошо ездить так и не научился, а ватага слуг, жаждавшая видеть расправу, а может быть, и получить награду, неизвестно, чего больше, — муравьями высыпала вслед.

Марх гнал коня по узким кривым улочкам, не заботясь о том, стоит ли кто на пути, одна-единственная мысль пульсировала в голове: "Я убью его, только бы спастись, и я убью его! Но она, она… Ведь я же ЛЮБЛЮ ее!.."

Миновав город, он оказался на равнине, где так часто они прогуливались с Орис. Марх, которому слезы отчаяния и любви застили глаза, даже не видел, в какую сторону направил коня, а слуги, тем временем, будучи ловкими наездниками, все более и более сокращали расстояние.

И тут случилось странное. Чем ближе Марх приближался к Зачарованному лесу, а именно туда он невольно направил коня, тем неувереннее становились движения всадников, а через некоторое время первые преследователи и вовсе полетели оземь, сброшенные неведомой силой. Конь Марха запнулся, юноша покатился на землю, вскочил и побежал, ища защиты за деревьями, но если бы он мог видеть, то был бы поражен: перед лесом, за его спиной, обратившись и оскалившись на погоню, стоял огромный пещерный волк.

Марх сделал всего лишь несколько шагов и, выхватив кинжал, в спешке случайно засунутый им за пояс, обернулся, ожидая увидеть погоню. Но то, что он увидел, было всего лишь лесной чащей, лишенной каких-либо просветов. В недоумении он закрыл глаза, затем снова открыл их, но никаких изменений не произошло. Юноша внезапно осознал, где находится, и это льдом страха сковало ему сердце. Он бросился бежать в обратном направлении, — уж лучше смерть на колесе, чем здесь, — но сколько он ни бежал, лес так и оставался лесом — пустым, безжизненным, равнодушным.

Уже обессилевший, он оказался на поляне. Как-то странно выглядела эта поляна посреди густо заросшего леса. Марх вышел на нее около огромного дуба, возраст которого составлял не менее трех веков. Юноша привалился к нему и змеей сполз по стволу, больно ударившись о выступающий корень. Смеркалось. По поляне поплыли клубы тумана, но и туман был какой-то странный, разноцветный. Марх, несмотря на усталость, внимательно стал вглядываться в сгустки и разряжения. Постепенно они превращались в какие-то зыбкие фигуры. Один всадник как бы ждал на поляне, другой появился откуда-то из-за деревьев. Тот, кто ждал, был темного цвета, появившийся — светлого. Светлый на мгновение замер, а затем оба закружились клубами сворачиваемого ветром тумана. Они сходились и расходились, наносили друг другу неслышимые удары, равно как не слышался и топот их коней. Все это походило на какой-то странный танец, нежели на битву.

Но вот темный всадник нанес противнику удар в грудь (что за оружие у него было, юноша так и не смог разобрать, хотя некоторые, даже мелкие, детали упряжи просматривались четко) и поверг его наземь. Туман на мгновение стал более плотным, скрыв от глаз Марха происходившее. Затем он увидел, как победитель спокойно удаляется, а за ним смиренно следует конь побежденного с перекинутым поперек седла мертвым телом.

Юноша провел рукой по земле, и рука его наткнулась на что-то твердое. Он посмотрел и увидел часть окружности с выступающими зубцами. Сомнений быть не могло — он стал свидетелем драмы, разыгравшейся на этой поляне много лет назад, — гибели Орвика Торна. Пусть баллады и легенды преподносили это событие в ином свете, но ничем иным видение, сохраненное лесом, быть не могло. Чем же несчастный король прогневил Властелина Тьмы? Зачем ему понадобилось его тело?

Марх вскочил и из последних сил бросился в чащу, но те испытания, которым он подвергся в течение дня, мертвым сном уложили его на землю.

* * *

Проснулся он, когда ночь мириадами теней просочилась в лес и черным бархатом укутала каждую травинку, каждую веточку, каждый листочек. Звезды весело подмигивали друг другу в бездонной глубине неба. Иногда какая-нибудь звезда, самая непоседливая, вдруг срывалась со своего места и устремлялась к земле, рассыпаясь тысячами мелких искр. Ночь бережно принимала их в свои объятия, укутывала и укладывала спать.

Неподалеку от себя Марх заметил какое-то движение. Присмотревшись, он обнаружил забавного вида существо, скакавшее с ноги на ногу и размахивающее руками. Ростом существо было с трехлетнего ребенка, покрыто шерстью, с длинными острыми ушами, а мордочка напоминала ежа.

Поняв, что его заметили, существо запрыгало еще быстрее.

— Кто ты? — удивленно спросил Марх.

Существо на мгновение замерло, кончик его мордочки смешно задергался, затем снова принялось прыгать.

— Кто ты? — повторил Марх, сомневаясь, что его речь понятна лесному жителю.

— Ты покой нарушил мой. Я — веселый дух лесной. Лес, болота и каменья, это все — мои владенья. Что за лютая беда привела тебя сюда? — быстро произнесло существо. — Ведь пути из чащи этой нету ни зимой, ни летом, закружу и завожу, в трех деревьях заблужу. Здесь останешься навек, неразумный человек.

Облик существа настолько не соответствовал произнесенным словам, что Марх с трудом сдержал улыбку. Хоть и не чувствовал он враждебности, но существо вполне могло оказаться кем-то из неизвестных ему Древних народов, и трудно сказать, чем окончится эта встреча…

— Обстоятельства сложились так, что я невольно оказался в твоем лесу, — сказал Марх. — Будь добр, укажи мне дорогу, и я немедленно покину твои владения.

— Ни дорог, ни тропок нет — скрыла чаща мраком свет. Все равно, ночами ль, днями будешь ты ходить кругами, если только зверь лесной не расправится с тобой.

Откуда-то сверху донесся звук, похожий на хлопанье крыльев. Существо замерло, бросив быстрый взгляд на крону дерева, затем снова принялось прыгать.

У Марха возникла смутная догадка, кто перед ним, но в это было трудно поверить, поэтому он осторожно спросил:

— Прости мой вопрос, но приходилось ли тебе раньше встречаться с людьми, бывать у них дома? Может быть, они обидели тебя?

— Дух домашнего огня — это тоже, тоже я.

Марх похолодел. Его догадка подтвердилась — перед ним находился представитель самого непредсказуемого из Древних — брауни.

Достоверно ничего о них известно не было. За всю историю существования Афира их видело всего лишь несколько человек. Им приписывали множество как добрых, так и злых дел. Некоторые хозяева, стремясь заполучить себе в незримые помощники это существо, ставили на ночь рядом с домом кувшин с молоком. Брауни крайне редко помогали людям, характер был у них, если можно так выразиться, довольно вздорный, но уж если помогали, то семья, которая им нравилась, могла безбедно прожить до конца дней своих. Если же его, незримо присутствовавшего в доме, что-то обижало, то дом вполне мог сгореть вместе с его обитателями.

Что же еще преподнесет ему судьба в этом проклятом лесу?

Юноша знал также, что от брауни можно откупиться. Со вздохом развязал он свой тощий кошелек, висевший на поясе. В нем был один золотой, одна серебряная и несколько медных монеток. Немного поколебавшись, Марх достал золотой и протянул его брауни. Тот на мгновение застыл, затем резко отскочил в сторону и опять принялся прыгать. Юноша положил золотой на землю, полагая, что брауни не может принять монету из человеческой руки. Но тот никак на это не отреагировал. Тогда Марх достал серебряную монету и положил ее рядом с золотой, вопросительно взглянув на брауни. Опять никакой реакции. Марх достал медную монетку, безнадежно взглянул на нее и, прежде чем положить рядом с остальными, подкинул в воздух. Брауни мгновенно подскочил, схватил монетку и снова отскочил на прежнее расстояние.

— Но почему ты не взял золотой? — удивленно спросил Марх.

— Он бы лапки мне обжег, этот золотой кружок. Он глаза волшебной властью злобой, ненавистью застит. Он людского бытия мерзость всю вобрал в себя. Ради блеска золотого вы на все пойти готовы: кровь пролить, отца и мать в рабство можете продать. Ну а этот золотой, скольким людям дал покой? Скольким радость он принес — не обид, не бед, не слез? Так зачем и почему вы служители ему? Древним золото покорно, но не мы ему. Бесспорно я бы смог его поднять, но к чему его мне брать? — скороговоркой ответил брауни.

— Тогда почему ты не взял серебряный?

— Золотого младший брат, он не меньше виноват в том, что люди, нет — людишки, знаю я не понаслышке, за него готовы драться, ложь терпеть и унижаться, тоже мне, нашел добро, это ваше серебро. Украшает латы знати и кинжалов рукояти, даже просто за столом вы кичитесь серебром. Чем вас больше, люди, знаю, тем я меньше понимаю: почему простой металл вам важнее жизни стал? Или слезы, кровь и войны вам уделом стать достойны? Я бы мог его поднять, но к чему его мне брать?

— Тогда почему же ты взял медь?

— Прежде прочего металла медь служить народам стала. Да и цвет ее прекрасен: солнце медью небо красит на закате, на восходе — медь на небо солнцем всходит. В языках огня, заметь, также ты увидишь медь. Медь в себя тепло вбирает, людям, Древним помогает быть всегда самим собой: не зависит разум твой, ни от злобы, ни от страсти, ведь от них одних напасти, и, запомни мой завет, зло есть там, где меди нет.

— Ну и что же мне теперь делать? — безнадежно произнес Марх, обессилено опускаясь на выступающий из земли корень.

— Ваши знания мелки, как приток большой реки. Ты ведь сам еще не знаешь, что найдешь, что потеряешь. Если суждена корона — путь к источнику Ирона должен будешь ты найти, хоть и нет к нему пути. Там и будут ждать тебя, это то, что знаю я.

— Но как я могу найти то, что мне недоступно? Ведь ты же сам сказал, что пути отсюда нет?

Брауни подкинул медную монетку, развел лапки, и она, вначале медленно, словно нехотя, закрутившись в воздухе, затем все сильнее и сильнее, превратилась в небольшой светящийся шарик.

— Я тебе уже сказал: сам себя ты наказал. Да, пути из чащи этой нету ни зимой, ни летом, но законам Бытия подчиниться должен я. Путеводною звездой будет рядом он с тобой.

И брауни поскакал в чащу леса.

* * *

Несколько дней они шли по лесу. Огненный шарик постоянно находился вблизи Марха, указывая ему безопасный путь. Если бы не он, то юноша уже несколько раз мог бы погибнуть в прикрытых травой, на вид безобидных крошечных лужайках, на самом деле представлявших собой смертельную топь. Огонек водил его, казалось, кругами, но если на лес действительно было наложено древнее заклятие, на что и намекал брауни, иного пути из леса не существовало. Зачастую огонек останавливался около какого-нибудь кустарника, чтобы Марх мог подкрепить свои силы ягодами; едва лишь начинало смеркаться, он замирал и медленно гас около полюбившегося ему дерева — здесь должно было остановиться на ночлег, стоило только юноше попросить дерево принять его под свою защиту.

Наступал вечер. Огонек привел его на поляну. Видом она походила на ту поляну, где он встретился с брауни: тот же кряжистый могучий дуб, та же ровная площадка травы, но вот цветы… Казалось, что здесь поработал садовник, всю свою жизнь подаривший им. Все вместе и каждый по отдельности, они создавали причудливый узор, от которого невозможно было отвести взгляд. Марх видел, как закрываются бутоны дневных, и, как бы в такт им, раскрываются бутоны вечерних и ночных цветов. Растения склонялись друг к другу, подобно влюбленным, которым предстояла недолгая разлука, но для них, увы, подобная вечности.

Огонек замер около дуба. Тут же несколько подобных огоньков вспорхнуло откуда-то из-под корней дерева. Огоньки окружили путеводителя Марха и, — юноша готов бы был поклясться, что он слышит веселый смех, — принялись кружиться вокруг него, так что скоро Марх не мог отличить, где его огонек, а где обманки.

Впрочем, по прошествии некоторого времени огоньки-обманки превратились в маленькие существа с крылышками, окруженные сиянием охраняющего их Вечного Огня.

Эльфы не были дружелюбны людям, как о том гласила молва. Людей для них как бы не существовало. Этот озорной народец, не народ, обитал повсюду и одновременно нигде. Их шалости могли быть совершенно безвинными, но могли и повлечь за собой беду. Никто не мог причинить им ни малейшего вреда; их мир существовал сам по себе, и единственные, кто имел над ними хоть какую-нибудь власть — феи. Только этим девам лесов, гор и рек была подвластна шалость эльфов.

Раздался шорох осторожных шагов, Марх присел, стараясь скрыться в отбрасываемой дубом тени, слиться с корой. Осторожный звук приближался, и вскоре притаившийся, почти что не дышавший юноша увидел неторопливо ступающего единорога, на котором восседала прекраснейшая из всех виденных им дева, облаченная в платье, которое не смог бы сшить никто из смертных. Марх читал и слышал об амазонках, девах-воительницах, что подчиняют себе не только мужчин, но и животных, в особенности коней, которым отдают приказ чуть заметным движением коленей. Но ведь это — девы-воительницы, их конь — боевое их продолжение, равно как и меч, и боевой лук, чем они владеют в совершенстве.

Фея, Марх прочувствовал ее сразу, легко соскользнула с единорога, и, слегка потрепав его по тщательно приведенной в порядок гриве, от чего единорог склонил вниз голову и издал звук, отдаленно напоминающий ржание, едва хлопнула его по крупу. Животное взвилось ввысь, перебирая передними копытами и во все стороны мотая головой, сметая наземь нечаянно попавшие под рог ветви дерев. Затем, испустив клич, словно бы одержав победу над неведомым врагом, единорог пустился вскачь по окружности поляны, изредка вставая на дыбы и разрывая воздух в клочки тумана ударами копыт.

Дотоле молчавший лес наполнился звуками. Один за другим на поляне появлялись единороги, — один даже величаво прошествовал рядом с Мархом, — несущие на себе прекраснейших из существ — фей. Они, оказавшись на поляне, соскальзывали, иного слова невозможно подобрать, с сопровождавших и одновременно охранявших их животных, веселым смехом и щебетом встречая вновь прибывших подруг.

Марх не знал их языка, и не мог понять, о чем они переговариваются. Он мог лишь наблюдать, как прекрасные воздушные создания перемещаются по поляне, паря над травой и цветами. Цветы они собирали, но — о, чудо! — на месте сорванного цветка тут же вырастал другой. Они плели венки и надевали их друг дружке на головы, и не было среди них ни одного похожего венка, и каждый венок был совершенством.

Эльфы оставили в покое шарик Марха, и шарик бессильно опустился к корням дуба, а эльфы огненной змейкой улетели на середину поляны. Неведомо откуда послышалась музыка, исполняемая невидимыми музыкантами, постепенно заполнившая все пространство поляны. Юноша почувствовал какое-то движение, и ему показалось, что сами деревья, окружавшие праздник фей, сдвинулись, чтобы преградить путь на поляну любому, кто мог бы помешать празднику. Единороги замерли по краям, лишь изредка перебирая ногами да мотая головой.

Феи, взявшись за руки, образовали круг, внутри которого разноцветными огненными сполохами взмыли в небо бабочки. Но нет, не бабочки это были — это были эльфы, жившие в бутонах цветов. Напевая что-то невыразимо чарующее, чему человеческий язык не в силах подобрать названия, феи неторопливо двинулись по окружности поляны, время от времени разнимая руки и кружась, а затем снова смыкались в идеальный круг. Эльфы, образовавшие живой фонтан в центре круга, иногда букетом цветов окружали какую-либо из фей, и тогда она выпархивала в середину, и кружилась и танцевала одна.

С чем можно было бы сравнить ее танец? С плавным течением реки, отдыхающей после порогов; с умиротворенным пламенем, едва насытившимся доброй вязанкой хвороста; с легким дуновением ветерка, вдоволь ураганом наигравшегося вековыми деревьями; с удивлением цветка, пробившегося из-под земли и впервые раскрывшим бутон навстречу солнечным лучам.

Затем эльфы, вновь окружив фею радугой цветов, возвращали ее обратно в круг и выводили другую, не менее искусную в танце.

Все девушки были одновременно и различны, и похожи: грация, красота, вечно юная прелесть, — то, что недоступно простым смертным, делали их нескончаемо желанными.

Но Марх знал — горе ему, если он будет обнаружен. Даже неосторожно выглянувший неподалеку среди дерев гоблин, хозяин лужайки, неподвижно застыл, стараясь не произвести ни малейшего шума.

Никто не мог противостоять им. Смертный желал отдать жизнь, лишь бы вновь увидеть случайно встретившуюся ему фею; даже магия Древних, не то что Знающих, была бессильна перед их очарованием. Если бы они захотели, то их красота владела бы миром, но они не хотели. Им нравился лес, им нравились реки, горы, поля, леса, они жили и дышали этим.

Их оружием была их прелесть. Кто бы ни пытался противостоять им, неминуемо терпел поражение. Прекрасная девушка, одновременно близкая и далекая, постоянно являлась рядом, маня доступностью и недоступностью. Смертный и Древний равно сгорали, подобно свече, не в силах вынести испытание красотой и женственностью.

Зачарованный танцем, Марх не заметил, как еще более могущественный владыка — сон — смежил его веки, спасая от невыразимо прекрасно-убийственного танца.

* * *

Огненный шарик вывел его к болоту и остановился, словно сомневаясь, каким путем следовать дальше.

Болото само по себе представляло препятствие, но в Зачарованном лесу, в сумерках, оно таило в себе смертельную опасность. Кто мог скрываться в его мрачных глубинах? Болотник? Трясинник? Болотные Девы? Болотные огни?

И лишь стоило Марху вспомнить о болотных огнях, как на кочках тут и там стали вспыхивать крошечные разноцветные звездочки.

Болотными огнями становились нерожденные, мертворожденные или насильственно умерщвленные младенцы. Марху доводилось слышать о том, что знатная дама или простая бедная женщина лишали жизни новорожденных, но по разным причинам. Знатные дамы избавлялись от плода тайного греха, опасаясь утратить свое семейное и светское положение, простые бедные женщины — доведенные до крайности тяготами жизни — чтобы сохранить жизнь остальным детям, которых, обычно, было слишком много, чтобы каждому доставался кусок хлеба. Королевские и церковные законы жестоко карали детоубийство: виновного или виновную ждал карающий огонь у стен замка. Марх видел нескольких отчаявшихся женщин, привязанных к столбу с туго перетянутым куском ткани ртом, под которыми начинал заниматься языками пламени щедро наваленный хворост.

Но все это были бедные женщины, и судьба оставшейся после них семьи ничуть не беспокоила суровых судей. На шалости же знатных дам те же судьи смотрели сквозь пальцы.

Марх знал, что огоньки красного и оранжевого цвета — младенцы-мальчики, синего и голубого — девочки. В тщетных поисках родителей они завлекали путников в трясину, и редко кто мог устоять, слыша детский плач и жалобные голоса: "Мама… мама…"

Но стоило матери покинуть этот мир, и одним огоньком становилось меньше — только после смерти ребенок мог воссоединиться с той, которую искал.

Огоньки стали вспыхивать чаще. Поднимаясь над обманчиво безопасными лужайками, они кружились хороводами, иногда застывая и распадаясь искрами, а затем вновь поднимаясь и составляя танцующий круг. Время от времени какой-нибудь из огоньков выходил из круга и, плавно меняя очертания, превращался в младенца, призывно-жалобным взором манившим к себе Марха. Взгляд был таким, что юноша каждый раз порывался сделать шаг, но шарик брауни не позволял ему ни единого движения. Он превратился в несколько колец, путами обвившими тело Марха и, едва лишь тот пытался двинуться, жгучая боль приковывала его к месту.

Огоньки то приближались, то удалялись, словно будучи не в силах переступить неведомую границу. Они завораживали, и Марх не мог отвести взгляда от их плавных движений, но лишь стоило ему нечеловеческим усилием воли закрыть глаза, как его обволакивала пелена жалобных голосков.

Разум подсказывал, что пути через болото нет, что оно таит в себе мучительную смерть, чувства говорили — лес вокруг болота безразличен, ему нет дела до попавшего в беду человека. Он ясно осознавал, что лишь маленькая медная монетка, ставшая огоньком брауни, а теперь слабо светящими кольцами, вспыхивавшими при приближении огоньков, удерживала его от неразумного шага, но ничего поделать с собой не мог. Детские голоса, умолявшие о помощи, неудержимо толкали его вперед, и он вновь и вновь повторял попытки ринуться к ним, невзирая на боль.

Он слышал, как где-то неподалеку раздалось уханье, а затем громкое довольное чавканье — это трясинник поймал неосторожную жабу или гадюку и теперь лакомился ей. Он видел, как из тухлой воды вытянулась костлявая рука, пошарила по кочкам, затем протянулась к нему, но, достигнув границ болота, вынуждена была остановиться — юноша находился вне пределов досягаемости болотника. Заметил он и Болотную Деву, ласкавшую огоньки, игравшую с ними, и, казалось бы, не обращавшую на него никакого внимания, на самом же деле пристально следившую, не ступит ли он на подвластную ей территорию.

Вот один из огоньков покинул хоровод и, на несколько мгновений замерев в воздухе, рассыпался искорками — еще один малыш воссоединился со своей матерью. Это неожиданно ненадолго привело Марха в чувство. Он внезапно осознал то, что уже давно должен был осознать — он оказался в стране Древних. Здесь обитали те, кто населил землю задолго до появления человека.

Марх никогда не мог понять, чем Древние существа отличаются от Древних народов. Все, что он усвоил из объяснений Мирраха, сводилось к тому, что существ — мало, а народ — многочислен. Но при всем том, людям чаще доводилось сталкиваться именно с существами, которых они постепенно вытеснили с привычных мест обитания. Древние, будем впредь для краткости именовать так Древние существа, в отличие от народов, которые будем именовать полностью, по отношению к человеку, да и к подобным себе, вели себя по-разному. Некоторые селились в домах, с охотой помогали по хозяйству, ухаживали за домашними животными, оберегали от болезней, требуя лишь соблюдения определенных обрядов в общении с ними. Впрочем, они же, подобно своим возненавидевшим человека сородичам, при несоблюдении этих обрядов, жестоко карали не только провинившегося, но и всю его семью. Большинству из существ люди были безразличны. Эти ушли в горы, поля, реки, — лишь бы не нарушить Закон, дающий каждому право на жизнь и запрещающий отнимать ее. Они ставили различные препоны для тех, кто по неосторожности, по незнанию, а иногда из алчности пытался нарушить их уединение. Но Закон воспринимался далеко не всеми. Те из Древних, которым человек стал ненавистен, стоило лишь ему нарушить границу их владений, жаждали кровавой расправы — и, как правило, возможность насладиться ей не заставляла себя долго ждать. Отношения между ними были сложные. Нельзя сказать, чтобы они враждовали, но и особого дружелюбия по отношению друг к другу они не проявляли.

За те короткие мгновения, что были дарованы ему судьбой, Марх успел прочувствовать лес. Это был не лес, это был Лес. Еще одна из тайн, которую Марх не мог постичь. Деревья, окружавшие болото, обладали способностью двигаться, а их возраст не определялся их внешним видом. Даже лишенное корней, если бы нашелся смельчак, срубивший такое дерево, оно продолжало бы жить своей жизнью, сохранив ее внутри самое себя. Любое строение, построенное по незнанию из такого дерева, исподволь вытягивало из владельца силы, он постепенно становился равнодушным ко всему земному и заканчивал свои дни где-нибудь в кабаке или канаве. Когда становилось холодно, они сами сбрасывали часть листьев, чтобы те не отнимали живительный сок; когда теплело, набухали почками, быстро распускавшимися молоденькими листочками или цветками — дерево само решало, какой убор ему больше подойдет.

Этот Лес, эти деревья, могли бы защитить его от болота, но, и юноша очень остро осознал это, Лес и болото составляли единое целое, и никто из них вмешиваться в жизнь другого не собирался.

Марху очень хотелось спать, но он не мог даже присесть. Он по-прежнему стоял, окруженный спасительными кругами, все менее и менее обращая внимание на то, что происходило вокруг него. Спасительный сон все же ненадолго дал ему подобие покоя. А неподалеку почти бесшумно раздались кусты, и в открывшемся небольшом пространстве показалась голова пещерного волка…

Стоило лишь Марху спросонья помотать головой, стараясь прийти в чувство, как шаловливый лучик солнца ударил в глаза. Юноша попытался поднести руки к лицу и мешком свалился на землю. Сонная, а может быть и бессонная ночь дали о себе знать. Он вновь заснул, а когда проснулся, никак не мог понять, где находится, что с ним, он чувствовал лишь дурманящий запах цветов, небытием заволакивающий разум.

С трудом приоткрыв налитые тяжестью веки, он обнаружил рядом с собой огонек, нетерпеливо приплясывающий, как бы призывая отправляться в дальнейший путь. Ничего ни вокруг ни внутри себя не воспринимая, Марх вялым движением попытался поймать огонек. Один раз, второй, третий… пока не осознал, что шарик-непоседа беспрепятственно проходит сквозь его ладонь.

А шарик, потанцевав еще немного, взлетел куда-то вверх. Среди кроны, Марх даже не знал, какое дерево его приютило, послышался неясный шум, отдаленно напоминающий возню строящих гнездо птиц, затем на лицо ему упала веточка, и, прежде чем юноша успел что-либо осознать, он уже машинально жевал ее. Огонек вновь оказался рядом.

Веточка, Марх понял это, оказала на него живительное воздействие. Неведомое дерево словно бы отдало ему частичку даже не своей силы — силы Леса. Ощущая, как восстанавливается беспомощное тело, как на помощь телу приходит обретающий ясность разум, как притупленные чувства рождаются заново, Марх некоторое время лежал неподвижно. Но едва лишь ему показалось, возможно излишне самонадеянно, что болото и Лес более не властны над ним, легко поднялся на ноги. Он хотел было взять еще одну веточку или хотя бы кусочек коры, но, внимательно осмотрев дерево, пришел к выводу, что не оно явилось его спасителем.

Огонек тем временем нетерпеливо метался неподалеку, ожидая, когда юноша полностью восстановится. Марх вздохнул, еще раз осмотрел дерево, не упустил ли он чего-то важного, что дало бы ему ключ к разгадке чудесного возрождения, и, не найдя ничего заслуживающего внимания, направился к огоньку.

Теперь их путь лежал вдоль границы болота.

* * *

Марх, следуя за огоньком брауни, вышел на взгорок и был поражен, увидев хижину. Хижина в Зачарованном лесу! Представляла она собой свитый из ветвей и обмазанный глиной купол, крошечные окошки были традиционно затянуты бычьими пузырями, вход же прикрывала циновка, сплетенная из каких-то неведомых трав. Юноша осторожно приблизился. Неужели его опять ждет встреча с кем-то из Древних?

Он призвал на помощь все свои немногие Знания и направил Чувство на хижину. Она была пуста, пуста много лет и в ней не чувствовалось опасности, скорее доброжелательность.

Марх вошел.

Внутри хижина не представляла из себя ничего особенного. Посередине располагался небольшой обеденный стол, неподалеку от него, напротив входа, было сооружено некое подобие камина, с правой стороны на полках уютно расположилась нехитрая утварь: глиняные кувшины, миски, кружки, а слева примостилась просто, но аккуратно сколоченная кровать.

Здесь никто уже давно не жил, — на одном из кувшинов Марх заметил ядовитого паука мо, сложившегося в шар и собиравшегося прыгнуть на незваного гостя. Марх резко, коротко произнес заклинание, и паук свалился на земляной пол, где тут же был съеден неизвестно откуда появившейся ящерицей.

Юноша никак не мог понять, что же его беспокоит в этой лачуге и вдруг его осенило — здесь поселился паук, но не было пыли. Всей утварью в хижине, кроватью и столом, казалось, пользовались только вчера.

Внезапно ему показалось, что стол как-то странно светится. Приблизившись, он не увидел ничего особенного. Юноша уже решил, что это ему действительно только показалось, как вдруг явственно увидел письмена:

Не навсегда, мгновенья тают,

Свершает время чинно ход,

Но царство Ночи в мир грядет,

А силы Света исчезают…

Марх отшатнулся и, чтобы не упасть, оперся рукой о кровать, но тут же отдернул руку — ему показалось, что он коснулся раскаленного железа. Юноша неуверенно посмотрел сначала на руку, затем на кровать. Дерево стало как бы прозрачным. Внутри что-то двигалось, мерцало и переливалось, неудержимо привязывая к себе взгляд. Неторопливо, словно нехотя, проступили строки:

Когда, призыву Тьмы покорны,

Чтоб сеять смерть и сеять страх,

Из тлена — тлен, из праха — прах,

Восстанут, в битве необорны.

Марх понял, в чьей хижине он находится.

О Гадде знали все и не знал никто. Все то, что о нем рассказывали, было одновременно и правдой и ложью. Доподлинно о нем было известно лишь следующее. Он мог появиться и во дворце короля, и в лачуге бедняка. Он мог безмолвно сидеть, размышляя о чем-то своем, а потом уйти, не промолвив ни слова. Он мог, глядя в глаза, произнести пророчество, каким бы горьким оно ни было, и это пророчество всегда сбывалось. Его не боялись, его не привечали, он не был желанным гостем, но никто никогда не посмел, да и не пытался, поднять на него руку. Его почему-то считали магом, хотя никто не мог привести достоверных примеров использования им чародейной силы. Было время, когда он часто появлялся в Афероне, затем исчез; что с ним сталось — так и осталось неизвестным.

В хижине Гадда Марх был в безопасности, и он решил заночевать здесь, чтобы утром продолжить свой нелегкий путь.

Но утром он не обнаружил огонька, своего бессменного спутника. Зато едва приметная тропка вела от входа в хижину в том направлении, которое и было нужно юноше. До боли напрягая глаза, — тропа все время терялась, то во мху, то в траве, то норовила спрятаться в ручье, — Марх осторожно двинулся по ней, иногда испуганно озираясь по сторонам, едва лишь ему чудился какой-то звук. Звуки, а может быть просто призраки звуков, в отличие от уже проделанного пути, возникали постоянно: то это был хруст сухих веток под чьими-то осторожными шагами, то шорох листвы, то треск ломаемых кустарников, а один раз юноша увидел, как на расстоянии вытянутого посоха сами собой закачались ветви орешника. Посох он себе сделал из сухого, но на вид крепкого дерева, потратив на это едва ли не полдня.

Где-то впереди замаячил просвет, но тропа вела себя по-прежнему странно. Ее изгибы напоминали след зайца, делающего скидку в попытке избежать стрелы охотника. Ее можно было бы сравнить с норовистой лошадью, то покорно несущей всадника вперед, то вдруг встающей на дыбы, брыкающейся и поворачивающей обратно, не слушаясь поводьев и шпор.

Марх уже отчаялся, когда тропа неожиданно повела его к просвету. Сзади послышались звуки, напоминающие клекот грифона. Юноша очертя голову бросился бежать и — о, чудо! — Лес кончился. Он стоял на плато, с изредка где возвышавшимся деревьями. Не веря своим глазам, Марх обернулся. Лес величественно замер перед ним, закрыв едва-едва покинутую им тропу.

Глава 9

9. ПУТЬ К ИСТОЧНИКУ ИРОНА

Осторожно приблизившись к краю скалы, у подножия которой бесновался Ирон, Марх обнаружил кустик ру. Встречалось это растение очень редко; корень его поистине творил чудеса: утолял жажду и голод, затягивал раны, пробуждал в человеческом теле неведомые силы, служившие восстановлению и омоложению. Поначалу юноша попытался достать кустик посохом, изготовленным из сломанного толстого ствола орешины, но потерпел неудачу, — тот оказалась слишком коротким. Выдрав колючку, чьи корни были достаточно длинны и прочны, он один конец привязал к посоху, а на другом сделал некое подобие петли. Распростершись на краю скалы, он аккуратно набросил петлю на куст и резко дернул, но при этом неудачно подался вперед и — сорвался.

Скользя по камню, в кровь раздирая руки, стараясь хоть ненадолго задержать падение, он цеплялся за малейший выступ, за малейшую трещинку. Увы, тщетно…

* * *

Марх с трудом открыл глаза. Каждая клеточка тела пульсировала болью, перед глазами стоял кровавый туман, разум отказывался что-либо воспринимать. Он не мог ни вспомнить, что с ним произошло, ни понять, где находится. Юноша попытался приподняться, но тут же вновь потерял сознание. Придя в себя через какое-то время, он разглядел лежащие рядом посох и, в петле колючки, ру, который ему все-таки удалось сорвать, попытался протянуть к ним руку — и снова погрузился в небытие.

Как смог он дотянуться до сорванного кустика, Марх не помнил. Да это и не важно — невзрачное на вид растение оказало свое живительное воздействие; юноша почувствовал, как пробуждающиеся силы жизни вступили в схватку со смертью, как затягиваются раны, нанесенные падением, как срастаются сломанные кости и вправляются вывихнутые суставы.

Некоторое время он лежал неподвижно, ощущая как бы вновь обретенное тело. Затем робко приподнялся и осторожно встал на ноги. Подобрав посох, был вынужден опереться о скалу — закружилась голова. Еще несколько кустиков ру росли неподалеку, и Марх незамедлительно сорвал их.

Он находился на странном уступе, простиравшемся перед ним и позади него подобно дороге, вырубленной в скале. Достаточно широкая, она давала возможность относительно безопасно двигаться над течением Ирона.

Стараясь держаться подальше от края, юноша осторожно, пока еще не очень уверенными шагами, направился к видневшемуся вдалеке перед ним отверстию в скале.

Но не успел он сделать нескольких шагов, как монолит скалы раздался, и перед ним возник каменный тролль.

Встреча с этим Древним не сулила ничего хорошего. Каменные тролли ревностно оберегали свою территорию от вторжения кого бы то ни было. Видом тролль отдаленно напоминал человека, как бы сложенного из валунов; ростом же был значительно выше.

Тяжелым каменным взглядом смотрел тролль на Марха. Юноша попятился, а затем, развернувшись, бросился было бежать, но остановился: навстречу ему неторопливо поднимался пещерный волк. Смерть впереди, и смерть сзади; он вжался спиной в скалу.

Но волк, двигаясь все так же неспешно, прошествовал мимо юноши, словно бы и не заметив его, а затем, остановившись между Мархом и троллем, лег, положив голову на вытянутые лапы. Мелькнула черная тень, и рядом с волком опустился огромный ворон. Сделав несколько шагов, остановился на краю скалы и замер. Волк не пошевелился.

Марх ждал, что случится дальше.

Тролль занес руку, Марх закрыл глаза. А когда вновь открыл их, перед ним не оказалось никого: ни тролля, ни волка, ни ворона. Путь был свободен.

* * *

Голоса…

Возникающие из ниоткуда и крошащиеся словами в мелкую пыль.

— Он посмел… посмел… Он преступил… преступил… Ему нет пути дальше… дальше…

Голос Мирраха:

— Я лишь исполнил свое предназначение, и исполнил его достойно.

Тишина. Мрак. Шелест голосов. Эхом:

— Исполнил достойно… достойно…

Снова голос Мирраха:

— Прочь с дороги, жалкие тени! Кто вы, чтобы преступить дорогу исполнившему волю Равновесия?

И шелест:

— Равновесия…

Мрак рябит сполохами, словно языками пламени, лениво обнимающими полуистлевшие угли.

— Кто дозволил смертному говорить о Равновесии?

Сполохи гаснут.

— Вечность.

— Вечны лишь Творение и Разрушение. Чему служишь ты, смертный?

Голос Мирраха:

— Я слуга Хаоса.

— Ты возгордился, смертный. Ты всего лишь слуга Тьмы. И ты еще не исполнил своего предназначения. Тебе нет пути дальше. Ты возвращаешься.

— Я не хочу возвращаться!.. Я исполнил все, что от меня требовалось, и теперь мой путь ведет меня дальше!.. Прочь с дороги!..

— Нет! Тебе было дано многое, но ты преступил границы дозволенного, своей волей посмев распорядиться жизнью и смертью. Ты приговорен остаться прислужником Тьмы. Для тебя закрыт путь к совершенству. Возвращайся.

Шелест голосов:

— Ему нет пути к совершенству… Он возвращается…

Голос:

— Пусть свершится предначертанное. Чаши весов еще колеблются, но наступает час Тьмы. Избранный должен доказать, что достоин великой чести. Силы Ночи, ведите его. Силы Света, воспрепятствуйте ему.

* * *

Вход преграждало простенькое заклятие, снять которое Марху не составило никакого труда. Но эта кажущаяся простота таила в себе нечто зловещее — ступив несколько шагов, юноша понял, что оказался в ловушке. Проход оказался проницаем только извне — обратного пути не существовало. Кроме того, здесь царствовала Тьма, и никакой огонь не мог бросить вызов ее власти.

Вдали послышалось цоканье копыт по камню. Юноша похолодел. Кто это? Кладбищенская Лошадь? Или Одинокий Всадник, отбившийся от Дикой Охоты? Или, может быть, еще кто-то или что-то, чему нет названия? Он застыл в тревожном ожидании, но звуки внезапно прекратились.

Марх смахнул со лба холодный пот. Эту пещеру — или древнюю штольню? — необходимо пройти, но что таится там, впереди? Здесь нельзя вступать в противоборство и применять силу, данную знанием, понял юноша, здесь нужно раствориться во Тьме и вести себя, следуя чувствам.

Он постарался отринуть телесное, как учил его Миррах, и сразу же ощутил впереди что-то, скрывающееся среди камня. Сделал осторожный шаг. И сразу же из неразличимых в темноте отверстий вырвались щупальца; вырвались и сплелись, лишь немного не задев его. Марх бросился на пол. В то же мгновение за его спиной рухнуло массивное лезвие, а впереди разверзлась пропасть. Он вскочил и попытался перепрыгнуть раздающийся камень; ему удалось зацепиться за противоположный край и рывком бросить тело вверх, когда скала стала смыкаться. После чего замер, судорожно глотая воздух.

Когда тебе грозит верная смерть, учил его Миррах, доверься чувствам, они помогут. Они дадут тебе иное видение, и оно не будет похоже на обычное. Но чтобы достичь этого, тебе придется кое-чему научиться. Он научился, и теперь мог видеть в кромешной тьме.

Видел же он змею. Свернувшуюся кольцами посреди прохода. Огромных размеров, она готовилась к броску. Но уроки мертвого рыцаря не прошли даром: как только последовал бросок, быстрый, словно удар меча, Марх уклонился в сторону. Змея выпрямилась и приготовилась к новому броску, едва заметно переместившись к юноше. Он стал отступать назад, неотрывно глядя в глаза змее; он как бы раздвоился, и второй Марх двигался позади него, прощупывая камень под ногами. Вот он, невидимый провал. Марх застыл. Змея покачивалась из стороны в сторону, юноша следил за ее движениями. Тело змеи метнулось к нему, он не без труда увернулся. Скала разверзлась и сомкнулась снова…

Некоторое время он стоял, стараясь прийти в себя. Сколько же испытаний ему предстоит пережить в этом проходе?

Несколько шагов — и скала вновь раздалась. В проеме стояла прекрасная девушка, облаченная во что-то полупрозрачное.

— Храбрый юноша, — обвораживающим голосом произнесла она. — Ты был бесподобен в сражении с самим собой и заслуживаешь награды. Приди в мои объятия, и тебя ждет наслаждение, не сравнимое ни с чем.

Она чарующе улыбнулась.

Марх успел заметить вместо одной ступни куриную лапу и, зажмурив глаза и стиснув зубы, собрав все свои силы, сделал шаг прочь. Не смотреть, не слушать — прочь отсюда! Еще один трудный шаг, и еще…

— Бежишь? — проворковала девушка. — Бежишь от моих ласк?

Он понимал, что ему не уйти. Оставалось единственное средство — резкий удар кинжалом по руке — и хлынувшая кровь непреодолимой преградой должна была встать между ним и Белой Дамой. Но та только рассмеялась.

— Ты думал меня этим остановить? Смотри, — она легко повела рукой в его направлении, и рана мгновенно затянулась. — Поначалу ты показался мне храбрым, а оказался таким робким… Даже странно, что наши судьбы оказались переплетены. Что ж, иди, но скоро мы опять встретимся. Где бы ты ни был — я найду тебя.

Скала сомкнулась. Где-то вдали раздались звуки, напоминающие скрежет когтей по камню.

Марх бросился было бежать, но остановился, снова почувствовав впереди нечто. Перед ним в темноте неподвижно застыла стая псов, стражей Подземного огня.

У них не было головы, создавалось впечатление, что она отсечена, но любой из них своими когтями мог в считанные мгновения превратить человека в кусок трепещущей плоти.

Вновь растворилась скала. Вновь в сиянии лучей возникла прекрасная девушка, и, улыбаясь, произнесла:

— Ах, да, совсем забыла…

Она небрежно махнула рукой. Псы скрылись где-то в недрах пещеры.

— Иди, путь свободен. Или почти свободен…

Юноша осмотрелся. Впереди ничего не было, разве только крыса, прижавшаяся к стене. Но то, что скрывалось в этой крысе, заключало в себе мрак, справиться с которым Марх был не в состоянии.

Крыса суетливо выбежала на середину прохода, приподнялась на задних лапах, потянула носом воздух, потерла передними лапами мордочку, и вдруг стала увеличиваться в размерах. Марх смотрел как завороженный. Крыса меняла очертания, и вот перед юношей, вытянув вперед руки, стоял немертвый.

Марх знал, что его прикосновения можно избежать, — для этого нужно было всего лишь создать что-нибудь теплое, что своим обманчивым теплом уведет немертвого в сторону, — и тогда путь на короткое время был бы свободен, но ничего подходящего под рукой не было. Он подался назад и изобразил в воздухе Священный Треугольник, сразу вспыхнувший огнем.

Немертвый, порождение Тьмы, легко смахнул Треугольник в сторону, и священный знак рассыпался мелкими искрами. После чего неторопливо двинулся к Марху, неподвижными красными глазами вперившись в юношу.

Отступать было некуда. Отчаяние Марха, порожденное злостью и горечью, достигло предела, он резко выбросил руки вперед. Та Сила, которая еще только начинала пробуждаться в нем и которая не имела ничего общего с силой, даваемой тайным знанием, вышла из ладоней ярко-синими змеями-молниями, впившимися в грудь немертвого. Тот на некоторое время замер, но и этого времени Марху хватило на то, чтобы проскользнуть под руками Смерти и рвануться к выходу.

Несколько шагов — и он в безопасности. За пределами пещеры царствовал день, не допускавший в свое царство немертвых. Он получил передышку, еще не зная, да и не желая знать, что ждет его впереди.

* * *

Перед ним внизу расстилалась равнина, ограниченная с одной стороны горами, с другой — течением Ирона и, казалось, простиравшаяся до границ Вечности. Вниз вели широкие, грубо высеченные ступени, по всей видимости, работа каменных троллей. Сверху стало трудновато что-либо рассмотреть — близился вечер, над равниной клубами дыма пополз пока еще редкий туман. Оставаться здесь было небезопасно: немертвый, как только зайдет солнце, мог продолжить свою смертельную охоту.

Марх принялся осторожно спускаться вниз по ступеням, часто останавливаясь и прислушиваясь. Десяток-другой ступеней — и вот перед ним клубится мерцающее, переливающееся всеми цветами облако, постоянно меняющее форму. Что это? Он не успел даже рассмотреть, — позади послышались шаркающие шаги. Марх обернулся. Совсем неподалеку от него находился немертвый, неторопливо приближавшийся с вытянутыми вперед дрожащими руками. Юноша стал отступать, стараясь, чтобы расстояние между ними не сокращалось, как вдруг шаркающий шаг прекратился. Немертвый остановился, словно в раздумье. Марх оглянулся. Облака больше не было; у него за спиной, в спокойном ожидании, держа перед собой к низу острием длинный меч, стоял юноша, его мертвый учитель фехтования.

Немертвый сделал шаг вперед. Юноша угрожающе поднял меч, опустил его и снова застыл неподвижной статуей. Немертвый остановился, немного постоял, затем развернулся и все той же шаркающей походкой направился обратно в пещеру, а на месте рыцаря вновь возникло облако.

Марх решил, что ему все равно не найти лучшего места для отдыха — ведь неизвестно, какие еще испытания ждут его впереди; он съел кустик ру — какое счастье, что они попались ему по пути! — присел и устало привалился к скале. В этом месте, под такой надежной охраной, он в первый раз за долгое время почувствовал себя в безопасности. Глядя на переливающееся облако, он и сам не заметил, как заснул.

* * *

Проснулся он с первым лучом восходящего солнца. Облако по-прежнему неподвижно клубилось перед ним. Марх вспомнил, что забыл поблагодарить своего спасителя. Он сделал шаг по направлению к облаку, встал на одно колено и склонил голову. Постояв так некоторое время, встал и, не оборачиваясь, продолжил спуск.

Но успел преодолеть лишь несколько ступеней, когда внезапная мысль приковала его к месту. Он понял, почему проиграл бой оруженосцу, несмотря на то, что его учитель был одним из лучших. Оруженосца учил смертный, Марха — мертвый; оруженосца учили драться за свою жизнь, Марха — владению мечами; оруженосец был хладнокровен, Мархом владела злость; оруженосец, возможно, участвовал в боевых схватках, Марх не вступал в сражение ни с кем, кроме учителя. Оруженосец не собирался убивать его, он всего лишь играл с ним как кошка играет с мышью; презирая его происхождение и глупую гордыню он собирался задать глупцу хорошую трепку, — вне всякого сомнения, именно таково было указание его господина, — и, сам о том не подозревая, преподал юноше хороший урок. Сжав кулаки до боли, Марх прошептал: "Если нам когда-нибудь суждено встретиться, я уничтожу тебя!.. Нет, вас обоих!.."

Ему оставалось пройти несколько ступеней, когда он увидел рукояти двух мечей, торчащие из скалы по обе стороны прохода. Марх нерешительно двинулся вперед, но мечи со скрежетом начали выходить из камня. Марх подался назад, мечи вернулись в камень. По всей видимости, он столкнулся с магией Древних, ему неизвестной. Ученик мага, он все же попробовал применить несколько заклинаний, способных в лучшем случае отклонить полет стрелы или метательного ножа, но, как и следовало ожидать, эти заклинания не помогли. Марх в отчаянии присел на ступеньку и обхватил голову руками. Неужели все его страхи и мучения были напрасны? Неужели ему суждено вот так, бессмысленно сидя на голом камне, покинуть этот мир? Назад дороги не было — это он понимал, вперед — тоже. И тут раздался какой-то шорох. Марх поднял голову и увидел по другую сторону мечей забавного зверька, похожего на выдру. "Неужели еще кто-нибудь из Древних?" — с тоской подумал Марх. Зверек метался по ступеньке, привставал на задних лапках, замирал, смешно двигая мордочкой, словно принюхиваясь, затем снова начинал суетиться. Прошло время; зверек, словно учуяв присутствие незнакомого ему существа, ловко пропрыгал по ступенькам и оказался у ног Марха. Обнюхав его и, по всей видимости, сочтя недостойным своего интереса, проворно ускакал вниз по лестнице и скрылся. Марх вдруг осознал, что когда зверек поднимался к нему и спускался обратно, мечи оставались в прежнем положении. Он сжал голову руками… неужели все так просто? Юноша встал и спокойно направился вслед за зверьком. Мечи с лязгом вышли из камня и принялись отплясывать в воздухе смертоносный танец, перекрывая путь, не было ни малейшей возможности миновать их. Но Марх спокойно продолжал спускаться. Он прошел через рассекающее воздух железо, даже не почувствовав его прикосновения.

* * *

Марх стоял и смотрел на простиравшуюся перед ним равнину. Справа от него она ограничивалась, насколько он мог видеть, отвесными неприступными скалами, тянувшимися до далеких гор. Слева — такие же скалы, но здесь они частично ограничивали разлив Ирона, который выглядел отсюда скорее не рекой, а небольшим озером. Гор слева видно не было; юноша не знал, да и никто, впрочем, не знал, что за земли там раскинулись. Он никогда не встречал в книгах описаний тех мест, — как, впрочем, и того, где находился сейчас, — не слышал ни досужих разговоров, ни старинных легенд, Миррах также никогда не рассказывал ему о нем.

Равнина напоминала собой высохшее болото: сплошные кочки, покрытые редкой чахлой травой, такие же редкие чахлые кустики да разбросанные тут и там небольшие кривые деревца. Смущали какие-то странные прямые палки, большие и маленькие, возможно, стволы каких-то неведомых растений, кое-где напоминавшие кресты — эти, скорее всего, уже пустили отростки, когда природный катаклизм превратил равнину в то, что она представляла собою сейчас. Были и еще странности. Течение Ирона здесь сохраняло величественное спокойствие, но если возле Аферона река, изобиловавшая рыбой, постоянно покрывалась кругами от гуляющих у самой поверхности мальков, иногда веером выпрыгивавших из воды при виде хищника, то здесь создавалось обманчивое впечатление, что река не движется. Не было слышно птиц, обычного стрекотания насекомых, ни даже мошек, вечным проклятием сопровождающих путешественников. Зато виднелись многочисленные пятна песка, непривычно алого цвета, почему-то меняющие свою форму, хотя ни малейшее дуновение ветерка не освежало долину.

Ближайшее пятно было неподалеку, и хотя Марх умом понимал, что делать этого не следует, он по кочкам осторожно подобрался к нему, стараясь не задеть странные останки растений, которые вполне могли оказаться ядовитыми и сохранять свои смертоносные свойства даже много лет спустя после своей гибели.

Он присел, набрал в ладонь песка и принялся внимательно его рассматривать. Ничего особенного в нем не было — песок как песок, разве что крупицы чуть побольше обычных — за исключением цвета. Марх тонкой струйкой высыпал его обратно: сыплется как обычно. Но вот почему он меняет форму? Юноша некоторое время недоуменно вглядывался в пятно, стараясь постичь его тайну, и вдруг страшная мысль молнией ударила в голову. Он отшатнулся, упал, повалив несколько странных растений, и не разбирая дороги в ужасе бросился к спасительной скале, прижался к ней, не в силах оглянуться.

Этот странный песок был кровью, некогда пролитой кровью, свернувшейся мелкими частицами. То, что он принял первоначально за растения, были копья, стрелы, мечи, боевые топоры, а под кочками, как он теперь понимал, лежали те, кто когда-то пришел сюда с надеждой победить, но навсегда остался на этом поле битвы. Время позаботилось о бойцах и укрыло их так, чтобы никто не мог потревожить их покой. Кто они были? Зачем пришли сюда решать свои проблемы ратным спором? Марх слышал о великих битвах древности, но об этой — ничего.

Пути через равнину не существовало. Да и оставаться в таком месте значило подвергнуть себя смертельной опасности. Если воины не были погребены как должно, это не сулило ничего хорошего.

Имелось лишь два пути: путь к горам, но до них далеко, и добраться туда не то что до темноты, а, как прикинул Марх, и в несколько дней было невозможно. Второй путь лежал по берегу Ирона, но равнина близко подходила к берегу, и от мертвых воинов этот путь не спасал, к тому же в реке могли водиться существа, недружелюбно настроенные к человеку.

И все же Марх выбрал второй путь. Он рассчитывал единственно на удачу: на разливе он заметил множество маленьких островков, и быть может ему удастся если и не переправиться на противоположный берег, — хотя битва могла одновременно происходить и там, — то хотя бы на время царства ночи перебраться на один из таких островков.

* * *

Марх устало брел по песчаному берегу Ирона. Лишь один раз удача улыбнулась ему — он нашел несколько съедобных раковин и смог вскрыть их острием кинжала. К воде юноша старался не приближаться — совсем недавно он обнаружил в воде возле берега несколько мертвых тел, причем лица их не были повреждены разложением. Марх отпрянул и бросился бежать, падая и поднимаясь, прочь от этого места, словно за ним гналась свора Дикого Охотника.

Солнце клонилось к закату, пейзаж оставался все тем же: все та же израненная равнина, все тот же величественный Ирон, а желанной переправы по-прежнему не было.

Наконец Марх приметил вдали небольшой островок, располагавшийся близко к берегу; приметил лишь потому, что над поверхностью его возвышалось несколько чахлых деревьев. Юноша поспешил к воде, намереваясь вплавь достичь желанной цели, но вынужден был остановиться. Перед ним на песке виднелся неясный след какого-то огромного существа, полусмытый водой. Скорее всего, это был след аванка.

Миррах рассказывал Марху о многих дивных существах, которые хоть и не были Древними народами, но принадлежали к Древним и до сих пор населяли леса, воды и горы. Слышал он такие рассказы и в семье кузнеца, когда после удачно выполненного и хорошо оплаченного заказа Церт и его подручные покупали дешевого вина и ночь напролет предавались возлияниям с обычными в таких случаях рассказами небылиц. Иабель следила, чтобы мальчики спали, но Марх ужом выскальзывал из-под одеяла, едва ли не ползком подбирался к дверям кузни и прятался за чуть приоткрытыми дверями, с открытым ртом слушая эти нехитрые повести. Иабель знала о проказах мальчика, но не сердилась на него.

Аванки были по меньшей мере двух видов. Один по виду напоминал гигантского крокодила, другой — гигантского бобра. Жили они в подводных пещерах, охотились на крупную рыбу, подстерегали зазевавшихся животных, не успевших вовремя заметить затаившуюся в воде тварь. Бросок их был молниеносен. Даже огромный лесной вепрь Ут, которых не встречали уже давно, не смог бы противостоять силе аванка. Поговаривали, что от него спасает солнечный камень, но это только поговаривали: встреча с аванком для человека всегда оканчивалась плачевно. Обитали они в Имгероне, особенно у острова Стиб, иногда появлялись в низовьях Ирона, их видели в Хнуксе. Может быть, именно в этом и крылась разгадка названия озера? Но чтобы аванк оказался в верховьях Ирона, такого Марх не мог даже предположить.

Впрочем, выбора не было. Мертвые воины найдут его, где бы он ни спрятался, если только между ними не окажется водной преграды. И он бросился в воду. Юноша почти беспрепятственно достиг островка: плавал он хорошо, течение было слабым, расстояние небольшим. Лишь один раз он был сильно испуган: из глубины вод показалось что-то светлое, раскрывающее, как ему сперва показалось, пасть, но затем выяснилось, что это обыкновенная безобидная водяная лилия, которой пришло время подняться на поверхность.

Оказавшись на островке, Марх прежде всего осмотрелся. Ничего опасного или враждебного; он снял с себя одежду, тщательно отжал ее, затем просушил в ладонях — один из немногих приемов магии, которому он выучился у Мирраха. На островке, благодаря своей возможности видеть в темноте, он вновь обнаружил съедобные раковины и каких-то водяных улиток, также оказавшихся съедобными. Кустики ру он решил экономить — неизвестно, какие еще испытания ждут его впереди.

Равнина по левому и правому берегам Ирона, сам Ирон были погружены в тишину. Вот только тишина эта казалась не тишиной безмятежного отдыха, а тишиной напряженного ожидания.

И события не заставили себя долго ждать. Марх, сосредоточенно расправлявшийся с раковиной, сначала не обратил внимания на отдаленные, все приближающиеся со стороны равнины звуки. Это было странно, так как за целый день ни одного звука, кроме издаваемого своими шагами, юноша не слышал. Это были звуки битвы: лязг сшибающихся мечей, тяжелые удары боевых топоров о щиты, свист стрел и пронзающих воздух копий. Но Марх знал, на острове, отделенном от поля битвы водой, ему ничего не грозит: вода — дарительница жизни, не пускала к нему смерть.

Юноша напряженно вглядывался в темноту и наконец рассмотрел несколько неясных фигур, шедших по его следу. Вот они склонились над водой в том месте, где он пустился вплавь, некоторое время всматривались в ту сторону приютившего Марха островка, затем развернулись, обнажили мечи и скрылись в тумане.

Некоторое время он провел в напряженном ожидании, но больше ничего не случилось; а звуки битвы вдруг разом смолкли, словно их и не было.

Поедая последнего моллюска, он едва не сломал себе зуб, почувствовав во рту что-то твердое. Осторожно вытащил что-то твердое, когда раздался сильный всплеск. Юноша глянул в сторону, откуда этот звук происходил, и обнаружил направлявшегося к островку крокодила-аванка, лениво извивавшегося длинным чешуйчатым туловищем.

Марх закрыл глаза, бессильно прислонился к хлипкому дереву и сжал пальцы в кулаки. Он даже не заметил, как твердый предмет, который он вынул изо рта, засветился слабым золотистым светом. Это был солнечный камень.

Аванк, уже приготовившийся к броску, замер. Его мощный хвост взбурлил воду: желанная добыча явно ускользнула от него. Широко разинув пасть, снова и снова бросался он на островок, но маленький камешек создал для него непреодолимую преграду, и тут случилось еще более невероятное.

На поверхности показались водяные лошадки. Марх открыл глаза, услышав неподалеку веселое ржание. Две белые лошадки вовсю резвились на поверхности, передними копытами вздымая снопы брызг, выбрасываясь до половины из воды, покусывая и гоняясь друг за дружкой.

Водяными их называли потому, что жили они в воде, но, как ни странно, в воде не нуждались. К людям относились двояко: если кому-нибудь удавалось поймать такую лошадку, то ему следовало держать ее подальше от того места, где она была поймана, и тогда не было существа более дружелюбного и ласкового. Хозяину лошадки ничего не стоило уйти от любой погони или выиграть состязание в скачках. Она принадлежала только поймавшему, и любая попытка увести или тем более продать ее не увенчалась бы успехом. Обычно они жили, не старея, с хозяином до самой его смерти, после чего их отпускали на волю, ибо владеть такой лошадкой мог только тот, кто ее поймал. Но если она случайно оказывалась рядом с местом, где была поймана, ничто не могло удержать ее от возвращения в родную стихию. Тот же, кто допустил оплошность, расплачивался за нее собственной жизнью.

Аванк осторожно развернулся и тихо поплыл к лошадкам. Те с веселым полуржанием-полувизгом разлетелись в разные стороны. Аванк погнался за одной из них, но, насколько понял Марх, сегодня крокодил останется без добычи.

* * *

Преодолев все препятствия, юноша оказался около взгорка, из-под которого мощным потоком вырывался Ирон. Он поднялся на взгорок — до горизонта тянулась равнина, но реки видно не было. Следовательно, исток находился где-то под землей, следовательно, к нему действительно не было пути, как и предупреждал брауни, следовательно, он достиг крайней точки своего путешествия. Но никто его здесь не ждал.

Марх устало присел на вершине взгорка и опустил голову на сложенные на коленях руки. Брауни был прав, когда сказал, что пути к источнику Ирона нет; но ведь он сказал также, что этот путь должен быть найден? А как можно найти то, что скрыто от человеческого взгляда?

Марх поднял голову и тоскливо огляделся. Все та же равнина, тянущаяся до горизонта, все тот же взгорок, непонятно почему вздыбившийся среди кочек, Ирон, подаривший ему очередную отмель, где он мог провести ночь в безопасности… И все-таки что-то беспокоило взгляд, что-то казалось несоответствующим привычной картине.

Марх снова внимательно осмотрелся и обнаружил у подножия взгорка нечто странное, а именно — комочки сероватой высохшей глины, образовывавшие едва различимую окружность. Юноша рассеянно поводил ладонью и нащупал камень. Несколько раз в задумчивости подбросив его в руке, Марх метнул его, стараясь попасть в центр окружности, загадав, что если ему это удастся, то искомый путь будет найден. Но камень, ударившись о землю далеко от центра, с каким-то глухим звуком отскочил в сторону. Там что-то было.

Марх осторожно спустился с взгорка и принялся разгребать глину руками. Вначале показалось кольцо. Выкованное из неведомого металла, оно было вделано в массивную на вид дверь, покрытую изваяниями диковинных существ. Когда Марх окончательно расчистил створку, обнаружилась надпись на неведомом языке, возможно — предостережение, возможно — заклятие.

Марх, закрыв глаза и стиснув зубы, обеими руками до боли вцепился в кольцо и изо всех сил рванул его на себя. Дверь подалась неожиданно легко, и юноша нелепо упал на спину.

В открывшемся проеме обнаружились ступени, высеченные в песчанике и уходившие во мрак. Довольно узкий проход устремился куда-то вниз, под Ирон. Быть может, там и скрыта загадка истока?

Марху начал спускаться, и в этот момент дверь над ним с гулким громом, могучим эхом отозвавшимся под сводами подземелья, захлопнулась, словно придавленная неведомой силой. Юноша оказался в полной темноте, сквозь которую был не в силах что-либо рассмотреть, тщетно напрягая чувства. Неожиданно вспыхнули факелы. Их света, — мертвого света, — было достаточно, чтобы различать путь. Марх двинулся вперед.

Где-то по левую сторону юноша слышал течение воды — это Ирон стремился вырваться на свободу из мрачных подземелий. Факелы располагались по обеим сторонам прохода и вспыхивали, стоило лишь к ним приблизиться. Они не гасли за спиной у Марха, но света давали лишь столько, сколько хватало, чтобы дойти до очередной пары.

По правой и левой стороне показались ниши; в них неподвижно стояли воины, именно воины, это юноша понял с первого взгляда. Странные: ни мертвые, ни немертвые, ни живые. Они как бы застыли в полном вооружении, ожидая часа, когда вновь будут призваны. И — ни единой пылинки, ни единого признака тлена, ни единого пятнышка ржавчины на латах.

Марх двинулся дальше. Ему почему-то казалось, что за его спиной воины выходят из ниш, преграждая ему обратный путь. Он резко оборачивался — ничего, только уныло однообразный проход.

Одна из ниш — справа — оказалась пуста; вот и все разнообразие…

Проход вывел его к пещере. Немного поколебавшись, он вошел, и пещера сразу же озарилась светом множества вспыхнувших разом факелов.

Стены ее представляли собой неровную поверхность песчаника. Своды и пол соединялись причудливыми колоннами — словно бы застывшими на постаментах фигурами людей и зверей. Посреди пещеры возвышался камень; в нем были прорублены ступени, ведшие к богато украшенному саркофагу. Из подножия камня вырывался поток — как понял Марх, это и был исток Ирона, которого он так стремился достичь.

Юноша, трепеща, поднялся по ступеням к саркофагу. На его поверхности, сплошь усеянной самоцветами, угадывался рисунок, но какой — этого он, как ни старался, разобрать не смог. Марх робко протянул руку, — быть может, на ощупь он все же сможет разгадать тайну рисунка, — и в этот миг крышка саркофага с каменным скрежетом отошла в сторону.

Лежавший в нем воин, с кровавой раной на груди, открыл глаза. Затем поднялся. Его немигающий взгляд остановился на Мархе.

Марх, сжав рукоять кинжала, отступил назад, оступился, и покатился по ступеням.

Глава 10

10. ТРИ МЕЧА

На верхней ступеньке, прямо под саркофагом, сидел Миррах.

— Рад видеть тебя, мальчик, — произнес маг.

— Миррах? — как-то удивленно, полувопросительно-полуутвердительно, еще окончательно не придя в себя, произнес Марх. — Но ведь… Ведь ты же мертв?.. Я сам видел, как…

— Разве мои уроки прошли для тебя впустую? С каких это пор мертвые могут разговаривать, не будучи к тому призванными?

— Так значит ты — жив?

— Я мертв для этого мира, но не жив и для другого. Меня принудили вернуться, чтобы завершить начатое, — как-то устало произнес Миррах, поправляя на плечах плащ.

— Я… Я не верю своим глазам… — произнес Марх, и в голосе его теперь уже звучала радость встречи. — Позволь мне обнять тебя, чтобы я окончательно убедился, что это тот, кто мне более всех дорог, что это мой Учитель…

— Не сейчас, — маг сделал какой-то непонятный жест. — Я еще не совсем пришел в себя по возвращении оттуда… — Он снова сделал непонятный жест. — Но не беспокойся, пусть наши пути сейчас и разойдутся, мы не раз встретимся, и тогда ты сможешь обнять меня.

— Мы встретились только для того, чтобы разойтись? Но зачем?.. Я не понимаю…

— Чтобы разойтись? Нет. Вспомни поэму… э-э-э… Забыл, как его звали. Но ты-то вспомнишь: она о мудреце и девушке, пришедшей просить у него совета. Хотя вряд ли ты читал ее — она давно забыта. Может быть, списки и сохранились где-нибудь в библиотеке замка Фиора, но я сильно в этом сомневаюсь. Не уверен, что процитирую ее правильно, но, думаю, ты простишь меня. — Маг улыбнулся и неторопливо, словно наслаждаясь каждым словом, произнес:

"Познавший Знания блаженство,

Познавший жизни смысл и суть…

Я страстно жажду совершенства,

Скажи, какой мне выбрать Путь?"

Взглянув внимательно и строго,

Мудрец немного помолчал.

"У каждого своя дорога", -

Он ей, подумав, отвечал.

— У нас разные Пути, Марх, есть лишь немногие отрезки Времени, когда мы будем находиться рядом и я смогу помочь тебе своим советом. Прости, но ведь я тоже несовершенен и не знаю будущего; впрочем, законами Равновесия даже на Древних не наложено проклятия знать будущее. Кстати, в той поэме есть еще строфы, которые ты смело можешь отнести к самому себе:

Стать совершенною возможно,

Узнавши тайну Бытия.

Запомни, правило несложно:

Познай других, познав себя.

— Я стараюсь, Учитель, но у меня плохо получается. Не мог бы ты ответить на некоторые вопросы, которым я не могу найти ответа?

— Все ответы ты должен найти сам, Марх. Твое предназначение слишком велико, чтобы ты мог рассчитывать на чью-либо помощь.

— Учитель, прости мою настойчивость и глупость, но мне очень важно знать: не ты первый, кто говорит мне о моем предназначении. Так скажи, в чем оно заключается?

— Ты все узнаешь в свое время. Раннее знание не принесет тебе пользы. Ведь ты же сам убедился, что по пути сюда в тебе постепенно просыпалось нечто, дававшее тебе возможность пройти выпавшее испытание? Ты ведь понял, что это было испытанием?

— И да, и нет… Но мне же помогали…

— Тебе никто не стал бы помогать, если бы ты сам не пытался найти способ преодолеть созданное тобою же самим препятствие.

— Созданное мною самим?..

— Ну да. Тот проход… Он пуст. Его секрет заключается в том, что в нем, в каком-то смысле, материализуются мысли… Или страхи…

— То есть…

— Ты ожидал, что на тебя будут нападать? На тебя нападали. Ты ожидал, что тебе будет оказана помощь, если ты не сможешь справиться сам? Она была тебе оказана. Точнее сказать, тебе не помогали — за тобой следили.

— Кто?

— На этот вопрос я не отвечу.

— Но почему?

— Еще раз повторю: ты все узнаешь в свое время. Марх, ты повзрослел, но все еще никак не можешь усвоить: пытливый ум ищет разгадку и в поиске набирается опыта, ты же сейчас всего лишь хочешь удовлетворить свое любопытство.

— А…

— Можешь не продолжать, я знаю, о чем ты хочешь спросить. Да, в саркофаге покоится Орвик Торн, и ты своим неосторожным движением разбудил его. Я был вынужден вмешаться, иначе твое обезглавленное тело стало бы добычей рыб. Полагаю, что немного рассказав тебе, я не преступлю дозволенные границы.

То, что обычно именуется Силами Ночи издревле готовили, ну, скажем так, Властелина, который подчинит мир, — или хотя бы большую часть мира, — тем идеям, которые они проповедуют. Повелители Ночи старались найти лучших бойцов, чтобы вступив с ними в поединок и повергнув одним из трех мечей, тем самым вовлечь их в свои ряды. Конечно, избранный кандидат, долженствовавший стать Властелином, не всегда брал верх в поединке, и тогда превращался в горстку праха после нанесенного ему удара. Но, как правило, он все же выходил победителем. Орвик был в то время лучшим, и Властелин, сразив его, переместил сюда, чтобы когда-нибудь он восстал и присоединился к армии Тьмы в борьбе с Силами Света. В этих нишах стоят, дожидаясь своего часа, лучшие из лучших, и, как ты мог заметить, они не принадлежат ни царству живых, ни царству мертвых. Но они также и не немертвые. Не спрашивай меня, как такое может быть — я и сам еще многого не постиг. Пустая ниша предназначалась для сэра Армаса — бесспорно, сейчас он лучший воин всех королевств — но случилось так, что Властелин в этот раз оказался слабее.

— Учитель, ты постоянно говоришь о ночи. Прошу извинить меня, но ведь Ночь дает свободу порождениям Зла? Или я неправ?

Миррах горько улыбнулся.

— Ты совсем перестал думать, Марх. Вместо того чтобы разбираться в окружающем мире, в самом себе, ты стараешься подменить истинное знание ложным. Ты даже не можешь, — и теперь уже я вынужден просить у тебя прощения за свои слова, — ответить сам себе: ты любишь или ты влюблен. Подумай: ночь дает отдых уставшему телу, ночь рождает тишину, давая пищу разуму, ночь мирит все и вся. А сколько прекрасных произведений было создано именно ночью? Взгляни теперь на день: что несет он, кроме обычных забот? Кроме тягот, терзаний, раздумий, наконец, ремесла, что еще? Конечно, день, точнее солнечные лучи, способны вернуть порождения ночи в их логова, но так ли они опасны, как о том говорят невежды? Спроси себя сам и постарайся хоть в этот раз получить ответ: скольким людям ночь дала покой и скольким — вечный покой?

— Учитель, ты никогда прежде не избегал разъяснений, а сейчас у меня постоянно возникает ощущение, что ты что-то стараешься скрыть от меня. Ты ответил совсем не на тот вопрос, который я задал тебе.

— Видишь ли, Марх, твои простые вопросы слишком сложны. Ты считаешь меня своим Учителем, но учитель может постараться разумно, или же неразумно, разъяснить то, что понимает сам. Разумно, постарайся понять меня правильно, не потому, что не знает ответа на вопрос, но потому, что знанием ушел слишком далеко, чтобы понять, — ученику еще только предстоит дорога, ведущая в том же направлении, которым идет он сам, и которая не повторяет его путь, а вьется где-то рядом. Я, не стесняясь внешности слов, могу признаться, — а это будет лучше, чем обволакивать пустыми фразами твой пока еще неизощренный разум, — знаю далеко не так много, как это может показаться. Сейчас, будучи вынужден вернуться, я заново осмысливаю окружающую меня действительность и, к моему великому сожалению, должен признать: мои знания далеки от тех, обладая которыми можно двигаться дальше. Я — маг, и, рассматривая себя внутри Мира, а Мир — внутри себя, я почему-то начинаю воспринимать магию не как знание, не как чувство, то, чему старался научить тебя, но как простое умение. Горшечник, способный найти подходящий сорт глины, добавляя воды в нужной пропорции и вращая колесо, превращает бесформенный ком в по-своему совершенное изделие. Так чем же отличается от него маг, выбирающий мельчайшие частицы камня и вылепляющий из них, ну, скажем, кусок хлеба?

— Миррах, ты упомянул об одном из трех мечей. Что это за меч? Что это за мечи? Ты можешь сказать мне об этом?

— Да, и это одна из причин, по которой я был вынужден вернуться. Увы, мне известно немногое. В стародавние времена, когда мир следовал законам Тьмы, Властелин решил подчинить себе Древние народы. И тогда едва начавший набирать силы Свет помог каждому Древнему народы в изготовлении меча, служившего им надежной защитой. Как они были изготовлены — я не знаю. Но только в мире нет ничего, что служило бы исключительно Тьме или исключительно Свету, я уже говорил тебе об этом. Эти мечи отличает то, что будучи собраны воедино, наделяют своего владельца почти неограниченной властью независимо от его служения. По причинам, мне неизвестным, мечи Древними народами были утрачены. Один из них каким-то образом оказался в руках Властелина Тьмы, и он на какое-то время стал лучшим воином. Но, еще раз повторю, силу дают лишь три меча, а не каждый по отдельности. Каждый меч имеет имя, данное ему при изготовлении. Если этого имени не знать, он будет подобен обычному кухонному ножу. Где они находятся сейчас?.. Вряд ли кто-либо сможет ответить на этот вопрос. Попробуй найти их, узнать их имена, и ты получишь еще пока неосознанно желаемое тобой, то, к чему ты призван. Но если тебе это удасться, помни, — любой из мечей будет уничтожен, если на него попадет хоть капля крови Служителя Света, который… Впрочем, таких в наше время нет… Разве что… — Миррах помолчал. — И еще. Мечи сами будут руководить ходом поединка, и у противника не будет возможности противостоять их мощи, но существует предание, что где-то, когда-то был выкован необычный боевой топор, против которого у них нет преимущества.

— А… — нерешительно начал Марх, отвернулся и опустил взгляд. — Если я смогу получить желаемое… Я смогу получить Орис?

— Нет. Ей не суждено стать рядом с тобой. Тебя будет сопровождать другая.

— Кто?

— Узнаешь в свое время.

— Но почему именно я должен искать эти мечи?

— Разве я сказал, что ты должен их найти? — Миррах особенно выделил слово "должен". — Ты призван к этому, но у тебя есть свобода выбора. Помимо тебя все те, кто знают о них, время от времени предпринимают, — насколько мне известно, пока — бесплодные попытки их разыскать. Постарайся стать первым.

— Но как я узнаю, где меч Древнего народа, а где простой?

— Я не могу этого объяснить. Мой Учитель поведал мне только то, что я передал тебе. Еще он сказал, — их невозможно не узнать.

— Ты все время говоришь загадками, даже когда что-то объясняешь. А ты не мог бы сказать мне, что за битва случилась на равнине, кто были те, кто навечно остались там?

— Почему ты думаешь, что они остались там навечно? Я вижу, что стоило мне уйти, как ты совершенно оставил занятия. Тебя надо вести к познанию, подобно неразумному теленку, который боится покинуть привычный ему хлев и присоединиться к стаду. Все они ждут своего часа, чтобы присоединиться к тому, кто способен призвать их. Что же касается того, кем они были? Битва случилась приблизительно в то же время, когда были выкованы мечи. Тогда помимо известных тебе Древних народов существовало два племени, одно из которых следовало пути Тьмы, другое — пути Света. Властелин Тьмы призвал свое племя, чтобы помешать изготовлению мечей, Свет призвал свое племя противостать нашествию. Битва была ужасна. Даже раненые не стремились покинуть поле боя. Будучи не в силах держать оружие, подняться на ноги, они пытались вцепиться в ноги врага и помешать его движениям, чтобы хоть чем-то помочь оставшимся в живых. Сила взаимной ненависти была такова, что даже после того, как уже не осталось державшихся на ногах, они ползли и старались каким угодно способом добить противника. С той поры, даже мертвые, они продолжают еженощно вести теперь уже бессмысленную битву.

— А где живут эти племена?

— Мне ничего о них неизвестно. Может быть, кто-то из старших магов и мог бы поведать тебе об этом, но все они ушли слишком далеко, чтобы возвратиться обратно. Да и вряд ли у кого-то из них возникнет подобное желание.

— А я смогу? Ты ведь не сказал мне, кто я. Я стану магом? Я смогу все это узнать? Ты же учил меня основам магии?

— Учил. Но нет, Марх, ты владеешь лишь начатками магии, подлинным магом ты не станешь. Да и зачем? К чему, скажем, грибнику, пришедшему в лес не за знаниями, а за грибами, интересоваться необычной поганкой, если неподалеку от нее растет боровик? У каждого свое предназначение, каждый выбирает тот Путь, который выбирает его. Я даже не уверен, что ты сможешь посетить Хакрах, в который я намереваюсь отправиться сразу же после встречи с тобой.

— А что ты намерен там делать?

— Еще не знаю.

— Миррах… Ты, наверное, устал от моих вопросов… Но пока ты был со мной, все казалось таким простым, таким вечным, что я даже не задумывался о завтрашнем дне. Встретив тебя вновь, я до сих пор не могу прийти в себя от удивления даже самой возможности этой встречи.

— Я не устал, Марх. Но, повторяю, не на все твои вопросы я могу дать ответ.

— Тогда скажи мне, я не прошу прямого ответа, я узнаю, кто я? Кто мои родители?

— Со временем.

— Миррах, прежде чем уйти, умоляю, дай совет, куда мне идти и что делать.

— Полагаю, тебе следует отправиться в замок Повелителя Ночи. Возможно, там ты найдешь ответы на некоторые свои вопросы.

— А где он находится?

— У него несколько замков. Один из них, о котором я слышал, расположен на острове едва ли не посередине озера Хнукс. Солнечный камень у тебя есть, он надежно предохранит тебя от аванка.

— Но я ведь не могу возвратиться прежним путем… Я столько испытал… Я неминуемо погибну… А другой путь мне неведом.

— Тебе и не придется возвращаться прежним путем. Ты пройдешь равниной, затем проходом в горах.

— Равниной? Я пройду равниной? Среди мертвых воинов? Миррах, я, наверное, ослышался или просто сошел с ума.

— Ты не ослышался и не сошел с ума. Тебе понадобится моя помощь — только и всего.

Миррах что-то прошептал, вывел в воздухе какой-то знак, отчего перед ним возникло слабое мерцание, постепенно сгустившееся в некое странное подобие змеи. Маг направил посох в сторону прохода, которым прошел Марх. Змея, извиваясь, словно нехотя, подчиняясь лишь призвавшей ее силе, исчезла в проходе.

— Теперь иди, — твердо произнес Миррах. — У первой ниши ты получишь помощь, которую я тебе обещал.

Марх, осторожно ступая, одновременно зная, что Учитель не обманывает его и все равно испытывая робость, подошел к нише, в которой покоился воин. Он несмело заглянул в нее. Воин по-прежнему неподвижно стоял, зажав в руках рукоять меча. Его грудь прикрывал щит с едва различимым изображением герба и девиза. Лицо закрывал шлем, оставлявший доступными для стрелы или же любого метательного оружия только глаза.

Юноша, теперь уже удивленно, а не испуганно, рассматривал воина, и вдруг отшатнулся, почувствовав движение. Воин, сняв одну руку с рукояти, плавно отвел меч в сторону. Освободившейся рукой он перекинул щит за спину и, сняв с себя шейное украшение, протянул его Марху. Украшение представляло собой несколько треугольников, один в другом. И оно само, и узором змеек выполненная цепочка были изготовлены из меди.

Марх вопросительно взглянул на Мирраха. Тот утвердительно кивнул.

Юноша осторожно принял украшение и, еще раз невольно взглянув на Учителя, надел его.

— Этот амулет надежно защитит тебя от мертвых, но не спасет ни от кого из Древних, — тут уж тебе придется вспоминать мои уроки и то, чего ты слышал от людей и читал в книгах.

— Мне опять предстоят встречи с Древними? — Марх вернулся на ступеньки, сел и понурил голову.

— Ты находишься, как правильно понял, в той стране, куда большинство из них ушло, не желая жить бок о бок с людьми. Кстати, я все время забываю, что ты человек, и не можешь вечно питаться ру. Возьми это, — он протянул юноше кошелек. — Ты ведь теперь остался без покровительства, а во время твоих поисков, — надеюсь, они будут удачными, — золото тебе не повредит.

— Золото? — Марх даже подскочил. — Миррах, но я не могу принять такой… такую… такой дар. А как же ты?

— Мальчик мой, я не устаю тебе удивляться. Ну скажи, с каких это пор магам нужны деньги? Ты постоянно ставишь меня в тупик: с одной стороны, проделав сложный путь ты кое-чему научился, с другой — ты напоминаешь мне горе-золотоискателя, который, найдя самородок, кладет его в дырявый карман и не желает этого замечать.

Марх молча протянул ладонь и принял мешочек, который, стараясь не глядеть на Мирраха, крепко привязал к поясу.

— А как мне найти проход в горах?

— Тебе и не надо его искать. Тебя отведет туда ящерица. Ты найдешь ее как только выйдешь на поверхность, если же она задержится, придется немного подождать: ей сложно добираться сюда, равнина для нее так же небезопасна, как была для тебя.

— Почему?

— Да потому что ее могут просто раздавить!

— И ты не можешь защитить ее магией?

— Ты действительно становишься занудным в своих вопросах, потому что не хочешь думать сам. Ну что ты заладил: магия, магия… Это сокровенное знание служит познанию мира, слиянию с ним. Попробуй-ка установить с ее помощью отношения между людьми или, скажем, подружиться с единорогом. Да и вмешиваться в чужую жизнь, точнее будет сказать изменять ее, магам запрещено, будь то растение, животное или человек. Что же касается Древних, то наша магия для них — детские шалости. Я не приказывал и не заставлял ящерицу прийти сюда, я попросил ее о помощи, и она согласилась помочь.

— Но ведь ты же сам показывал мне, как с ее помощью можно купить одну жизнь, заплатив за нее другой, ты же вмешался?

— За что и наказан, — буркнул Миррах.

— Кем?

— Этого тебе знать не положено.

— А что тебе грозит? Уж не искать ли защиты ты отправляешься в Хакрах?

— Там будет видно.

— Миррах, мне предстоит далекий путь. Ты не мог бы сотворить для меня оружие? Ведь взять его на равнине я не посмею. Ну хотя бы меч, ведь создавать из неживого неживое магам не запрещено?

— Твое оружие — твои Знания. Тебе не нужен обычный меч, тебе нужны все три. К тому же, я уже сказал, тебя сопровождают, и в зависимости от того, как поведешь ты себя в какой-то ситуации, если будут считать тебя достойным продолжать путь, они вступятся за тебя. А теперь иди, мне надо побыть одному.

— Но когда-нибудь мы встретимся снова?

— Я же сказал тебе — иди. Сейчас ты мне мешаешь.

Марх долгим взглядом посмотрел на Мирраха, стараясь запомнить самую мельчайшую черту его лица и одежды, затем повернулся и медленно побрел к выходу из гробницы.

И когда он проходил мимо застывших рыцарей, ему казалось, что воины едва заметным кивком головы желают ему удачи.

Глава 11

11. К ГОРАМ

Когда Марх вышел к подножию взгорка, ящерка уже ждала его. Поначалу он не заметил ее, до того она была мала, а цветом кожи почти сливалась с окружающей почвой. Он обнаружил ее случайно: приметив какой-то прутик, торчавший из песка. Подойдя поближе и посмотрев внимательнее, он нашел свою провожатую, призывно поднявшую головку и хвостик.

— Извини, — произнес юноша, — но я очень голоден и прошу тебя подождать еще немного, прежде чем мы двинемся в путь.

Голода и жажды, все-таки он был учеником чародея, Марх не боялся, ведь первое, чему учили все маги — создавать хлеб и воду.

Юноша присел на бугорок, произнес соответствующие заклинания, и перед ним возникла грубая деревянная тарелка с куском хлеба и такая же грубая чашка с прозрачной холодной водой. Марх съел уже почти весь хлеб и выпил почти всю воду, когда неожиданная мысль пришла ему в голову: он ведь не один, у него есть провожатая-попутчица. Он покрошил остатки хлеба на ладонь и приложил ладонь к земле, а чашку наклонил так, чтобы маленькое существо могло достать воду. Ящерка подбежала, суетливо перебирая лапками, и принялась собирать крошки с ладони. Когда она насытилась, Марх высыпал остатки хлеба себе в рот. Точно так же он допил воду, когда ящерка напилась.

После этого они двинулись в путь. И хотя пятен застывшей крови на равнине равнина становилось все меньше, а на груди у него висел амулет, на душе у него было неспокойно. Он предчувствовал, что с заходом солнца их, точнее, его, ждет испытание.

И он не ошибся. Едва лишь настал вечер, потянулся знакомый туман. Нужно было найти место для ночлега, причем подальше от кровавых пятен. Ящерка, чтобы он не потерялся, забралась к нему на грудь и плотно прижалась, спокойно удерживаясь цепкими коготками.

Наконец, Марху показалось, будто он нашел относительно безопасное место, и решив, что лучшего все равно не найти, принялся устраиваться на ночлег, стараясь одновременно как можно удобнее и как можно незаметнее примоститься между кочек.

Спустилась ночь. Послышались привычные, все нарастающие звуки битвы. Сражение шло везде, но юноша, как ни напрягал зрение, ничего не мог разглядеть за пеленой тумана. Ему вдруг стало очень холодно и одиноко; сердце билось в груди, подобно пойманной птице; ему временами хотелось встать и бежать, куда глаза глядят, а временами — вжаться в землю как можно глубже.

Клубы тумана неподалеку от него пронзил свет, подобный испускаемому звездой, которая незаметна, будучи не в силах соперничать с дневным светом, но становится все ярче и ярче с наступлением ночи. И в этом мертвенном свете Марх с ужасом разглядел четыре черных сгустка, явно направлявшихся к нему. Это и были те, кого он больше всего боялся. Он вскочил, но у его ног тут же впилась стрела. Следующая стрела вполне могла найти его сердце, и юноша, трепеща, застыл на месте.

Туман продолжал светлеть, поэтому Марх смог отчетливо разглядеть приближающихся воинов-призраков.

Один из них был вооружен копьем, за поясом — метательный нож или короткий меч, за спиной, по всей видимости, щит. На голове обычный шлем, оставлявший без защиты только глаза, нос и часть подбородка. Вооружение второго составлял тяжелый лук, обычный меч и тот же щит за спиной. Третий был вооружен двуручным мечом и чем-то еще, что висело у него на бедрах с правой и с левой стороны, чему Марх не знал названия. Четвертый держал в руках тяжелую секиру, из-за спины выглядывал лук.

Двое были облачены в обычные кольчуги, двое — в панцири из прямоугольных пластин, подобно чешуе на рыбе; и кольчуги и панцири оканчивались несколько ниже пояса. На бедрах — набедренники с выступающими лезвиями — удобные для случая, когда противники стараются придушить один другого, оказавшись поверженными на землю. Что располагалось ниже — наголенники или сапоги суровой кожи, юноша не видел.

Лиц рассмотреть было невозможно: их полностью скрывала тьма.

Воины подошли к Марху и окружили его. Некоторое время стояли в безмолвии. Затем тот, у кого было копье, поднял его и… замер. Опустил смертоносное оружие, протянул руку по направлению к амулету, как бы приглашая соратников взглянуть на него, и отошел в сторону. Воины поочередно подходили к Марху, замершему от ужаса, протягивали руку и отступали.

Четыре тени собрались вместе, как бы решая, что делать дальше. Тот, у кого был лук, подошел к юноше, — у Марха подкосились ноги, — наклонился и выдернул торчащую стрелу. Затем вернулся к товарищам, и они так же неспешно, как и появились, удалились в туман, угасавший по мере того, как они уходили все дальше и дальше.

Юноша обессилено опустился на землю.

Больше он и его спутница не выбирали мест для ночлега; они устраивались там, где их заставала ночь.

* * *

Они шли несколько дней. Марх кормился нехитрой снедью сам, а крошками кормил ящерку.

И достигли места, подобного которому доселе не встречалось нигде по пути. Несколько привычно чахлых деревьев и невысоких кочек окружали небольшую полянку совершенно чистого, похожего на речной, песка. Единственным отличием от речного было то, что этот песок не желтел, а золотился.

Ящерка повела себя странно: она остановилась и, подняв головку, опустила хвостик. Марх вопросительно взглянул на нее, такого прежде за ней не водилось. Ящерка вновь подняла и опустила хвостик, прижав его к песку. Затем она побежала, проводя линию, и на песке образовался небольшой круг. Она вбежала в центр круга и, ткнув в него хвостиком, отбежала в сторону.

Марх понял, и принялся осторожно разгребать на удивление сухой песок. Так он копал некоторое время и, сомневаясь, правильно ли он понял, снова посмотрел на ящерку. Та снова ткнула хвостиком в песок.

Марх продолжил свои раскопки, и рука его вдруг ощутила нечто мягкое. Он аккуратно освободил от песка найденную вещь. Небольшой мешочек из мягкой ткани, служивший, должно быть, амулетом, поскольку внутри что-то находилось. На нем было вышито изображение свитка и какие-то непонятные символы; по всей видимости ему было много лет, но ни ткань, ни рисунок не подверглись влиянию времени. Когда юноша осторожно развязал тесемки, он обнаружил странные кружочки, изготовленные из неизвестного ему металла. Возможно, это были монеты, поскольку на одной стороне каждого кружочка был изображен тот же свиток, окруженный надписью на неведомом языке, на другой — цифры, на каждом своя — один, два и три — окруженные надписями, также на каждом своя.

Марх аккуратно завязал мешочек и взглянул на ящерку. Та распахнула пасть, словно в знак одобрения. Юноша повесил мешочек на грудь.

Они миновали еще несколько похожих полянок, Марх приостанавливался, вопросительно глядя на спутницу. Но та, не останавливаясь, продолжала свой бег. Но вот снова полянка, и снова золотистый песок. Покопавшись, юноша обнаружил связку ключей. Сняв их с кольца и внимательно рассмотрев, он обнаружил номера. Рассеянно вертя их в руках, Марх взглянул на проводницу. Ему показалось, что ящерка смеется над ним. Наконец он понял. Юноша принялся раскладывать ключи по порядку. Причудливые бороздки явно представляли собой буквы, а сложенные вместе — слово. Он некоторое время тупо разглядывал их, пытаясь найти ассоциации хоть с одним известным ему языком, затем грустно вздохнул и принялся нанизывать ключи обратно на кольцо. Закончив, он повесил связку на пояс.

— Прежде чем найти для меня еще чего-нибудь, будь любезна, — найди, пожалуйста, сумку, — произнес он.

Ящерка распахнула пасть и постучала по земле хвостиком.

* * *

Она вывела его к руслу неведомо когда пересохшего ручья, а может быть и реки, и, вскинув голову, застыла каменным изваянием, словно бы прислушиваясь.

Миг догонял миг, сливаясь в мгновение, мгновение догоняло мгновение, превращаясь в миг вечности, а проводница, что вела его в неизвестность, словно бы являясь повелительницей этой незримой череды смены Вечного оставалась неподвижной.

Солнце миновало едва ли не четверть своего обычного пути. Марх, поначалу присевший, а затем с нетерпением расхаживавший чуть поодаль спутницы, не выдержал. Он осторожно приблизился к ящерке и, наклонившись, приложил к земле руку открытой ладонью, полагая, что миновать высохший ручей ей мешает какое-то заклятие.

Ящерка резко развернулась, издала звук, похожий на шипение, и вновь застыла.

За то короткое время, которое юноше довелось провести со своим проводником, даже не зная его языка, Марх понял, что ему не следует вмешиваться в то, что недоступно его пониманию.

Прошло еще какое-то время. Ящерка, словно бы очнувшись от внезапно сковавшего ее сна, принялась осторожно осматриваться. Затем, подобно собаке, потерявшей след, заметалась по песку русла, то зарываясь в него, то разгребая его лапками, то зависая на едва угадывающихся склонах.

Остановилась. Осторожно двинулась по руслу.

Марх не переставал удивляться ее движениям: были ли они неторопливыми, были ли они резкими, но все время они оставались плавными. Ящерка не бежала — она переливалась, она струилась, она сама была ручьем, рекой, ветерком, шепотом листьев, облачком, играющим с небом в прятки, легкой волной, ласкающей утомленный прибоем берег.

Юноша следовал за ней. Он по-прежнему не чувствовал опасности, но что-то подсказывало ему более полагаться на проводницу, нежели на самого себя.

Так следовали они до тех пор, пока не достигли того места, где некогда ключ давал жизнь ручью. Здесь ящерка остановилась, но Марх, привлеченный видом каких-то руин в отдалении, полусокрытых маревом, и полагая, что именно туда его и ведут, продолжал движение, пока неожиданно не обнаружил отсутствие спутницы.

Юноша в растерянности огляделся. Пейзаж вокруг по-прежнему был уныло одинаков, а он, следуя за проводницей, с той поры, как почувствовал себя в безопасности, больше думал о своем или любовался ее движениями, чем смотрел по сторонам. Измученная жаждой почва не оставила следов, и юноша, тщетно стараясь вспомнить или увидеть хоть что-то, что помимо его сознания могло отложиться в его памяти и помочь найти спутницу, осторожно двинулся обратно.

Но он не мог припомнить даже где оставил ее, и, проблуждав некоторое время, отчаявшись, присел на кочку и уронил голову на руки.

Ему послышалось движение.

Он не ошибся: на соседней кочке возникла ящерка, призывно глядящая на него.

Марх снова опустил голову, пряча взгляд.

— Извини меня, — виновато произнес он. — Я… я… — не найдя подходящих слов, он махнул рукой.

Ящерка нетерпеливо постучала хвостиком.

* * *

Они вернулись к бывшему истоку. Оказалось, что юноша отдалился от него на значительное расстояние и едва ли смог бы найти его без помощи провожатой.

Исток представлял собой едва различимое углубление, посередине которого рос куст, который Марх поначалу не заметил, будучи поглощен зрелищем руин. Теперь же, держась на расстоянии, внимательно исследовал растение, — в стране Древних все жило своими законами, и Марх не удивился бы, если бы обычный с виду камень вдруг без видимой причины откатился в сторону или же обратился во что-то иное.

Внешне растение выглядело как ратница: те же беспорядочно торчащие, стелящиеся, полусогнутые листья-ветви, формой напоминающие мечи, за что оно и получило свое название. Знахари и знахарки использовали его, потому что, будучи смешано в определенных пропорциях с другими растениями, оно могло на некоторое время снять самую сильную боль. Простой же народ в голодное время собирал и варил его широкие листья. Впрочем, другими растениями пользовались охотнее: неосторожное движение — и острый край листа ратника мог рассечь руку до кости. А сам куст, достигши определенного возраста, мог противостоять удару меча.

Ящерка нетерпеливо переливалась вдоль стенок углубления, образованного бывшим родником, время от времени замирая, глядя на Марха, но не делая попыток приблизиться к кусту.

— Ну почему ты не можешь говорить? — грустно спросил Марх. — Почему я не подумал о том, чтобы научиться понимать ваш язык?

Подобрав на всякий случай сухую ветку, он приблизился к кусту.

Песок просел воронкой, из которой неторопливо выбрался скорпион. Подняв клешни, а затем и хвост со смертоносным жалом, он просеменил вокруг куста и застыл, готовый принять бой.

Существо не было скорпионом, это Марх понял сразу же. Это было нечто, незнакомое ему ни по книгам, ни по рассказам, но, сколько ни пытался он постичь суть существа, возникшего перед ним, — все попытки оказались тщетными.

Юноше пришлось отступить. Он сознавал, что проводница вела его сюда не напрасно, что куст и скорпион хранят нечто, необходимое ему в поисках, может быть даже и меч, — но пока не понимал, как следует действовать.

В поисках помощи он обратил взор к ящерке, но ответа на безмолвно заданный вопрос не нашел: та замерла странно изогнутым телом, глядя на скорпиона. Она явно пыталась что-то сказать ему. Но что? Что именно хотела подсказать она своей неподвижной позой?..

Решение оказалось простым, он и сам смог бы его найти, если бы не утратил веры в свои знания: его спутница очень похоже изобразила саламандру.

Юноша бросился рвать жухлую траву. Собрав небольшую охапку, он пристроился на кочке и сплел кольцо, достаточное для того, чтобы оно могло охватить одновременно куст и охраняющего его скорпиона. Затем встал и осторожно приблизился к впадине, где каменным изваянием застыл его неприятель. Он постоянно держал его в поле зрения — существо, превращенное в скорпиона или же ставшее им по своей воле, но, вне всякого сомнения, в настоящий момент им бывшее, могло внезапно стать тем, с кем ему не удалось бы справиться. Но сейчас оно было скорпионом, а потому уязвимым. Должно быть, оно не относилось к Древним, скорее всего — их порождением.

Марх сжал кольцо в ладонях. Он призывал саламандру, и это ему удалось. Затем примерился и бросил начинавшее тлеть кольцо, бросил так, чтобы оно охватило одновременно и куст, и скорпиона. Листья куста угрожающе поднялись, но кольцо занявшимся огнем охватило пространство бывшего источника. Скорпион заметался. Он беспорядочно двигался из стороны в сторону, стараясь уйти от саламандры, и везде его встречало все усиливающееся пламя. Марх с трепетом ждал того, что должно было произойти, ждал победы, пусть и добытой с чужой помощью.

Победа оказалась призрачной. Скорпион, прижатый пламенем к кусту, пронзил себя своим собственным жалом и растворился в воздухе. Но вот куст… Листья куста постепенно теряли свой грязно-зеленый цвет до тех пор, пока не превратились в сверкающие отблесками огня клинки. А против клинков огонь был бессилен.

Марх смотрел на то, что прежде представлялось растением. Оно представляло собой некое подобие мечей, сросшихся эфесами и чей корень уходил глубоко в землю. Воды ему не требовалось — оно, как и скорпион, представляло собой порождение Древних, призванное уберечь что-то от непосвященных, но не препятствующее обрести это что-то знающему.

Юноша взял прутик и, осторожно вытянув руку, двинулся к кусту. Ничего не происходило до тех пор, пока он не сделал неосторожного движения. В то же мгновение один из листов-мечей рассек прутик, а сам куст ощетинился железом подобно ежу, почувствовавшему приближение хищника. Марх отпрянул и, оступившись, неловко плюхнулся оземь, бессмысленно сжимая в руке остаток прутика.

Решение… Но было ли это решением? Да и как воплотить его? Марх постарался сосредоточиться и направить тот образ, от которого мог ожидать помощи, на ящерку, надеясь, что она, получив его, сможет выразить то, что он сам был выразить не в состоянии.

Ящерка, поначалу в недоумении стучавшая хвостиком, мелькнула к руслу вблизи куста, — клинки дернулись, но не смогли настичь желанную жертву, — и исчезла в песке.

Марху оставалось только ждать в надежде, что он понят. Пусть куст и создан Древними, пусть ему не требуется воды, но ведь есть что-то, что его подпитывает? Иначе зачем ему корень?

Солнце склонялось к закату, когда ящерка вновь появилась из-под куста. Клинки как-то безвольно попытались достать ее, а через некоторое время и совсем бессильно поникли. Песок раздался, и появилась смешная мордочка, пытающаяся по запаху обнаружить что-то вокруг себя, затем когтистые лапы, затем до половины тельце, покрытое короткой жесткой шерсткой. Смешно подергав носиком, существо вновь скрылось в песке.

Марх, вскочивший было при появлении ящерки, устало опустился на кочку. Спутница поняла его и привела крота, а тот, будучи в безопасности, перегрыз корень, питавший листья-мечи. Путь к тому, что скрывал куст, был свободен.

Юноша принялся осторожно разгребать песок, но тут же в страхе отпрянул, когда почувствовал под руками движение. На поверхность снова выбрался крот, зажав зубами звенья цепочки. Марх, облегченно вздохнув, аккуратно принял дар. Крот скрылся, но Марху показалось, что он о чем-то перемолвился с ящеркой на неведомом ему языке движений.

На конце цепочки, которую юноша откопал полностью, оказалась искусно сделанная медная фламмия — рыба, водившаяся около Стиба и почитавшаяся за дивный вкус. Поймать ее удавалось крайне редко, а приготовить могли немногие — если повар ошибался, рыба становилась смертельным ядом, от которого никто еще не нашел противоядия. Один глаз фламмии светился неизвестным камнем, второй был пустым.

Марх с интересом рассматривал дар, когда рыба неожиданно принялась открывать и закрывать рот, словно бы просясь в воду. Юноша выронил цепочку и отшатнулся, но, взглянув на ящерку, увидел, что она старается подать ему какой-то знак, в такт движениям фламмии подмигивая одним глазом. Заметив, что Марх ее не понимает, ящерка нетерпеливо постучала по песку хвостиком и быстрыми движениями изобразила на песке круг и нечто, напоминающее раковину.

Марх какое-то время изучал изображение, а затем, недоуменно пожав плечами, бережно достал солнечный камень и вопросительно взглянул на проводницу. Та утвердительно щелкнула хвостиком. Юноша поднял рыбу и еще раз, в сомнении пожав плечами, поднес солнечный камень к пустой глазнице.

Яркая вспышка ослепила его, а когда он вновь обрел способность видеть, то обнаружил, что камень превратился в недостававший фламмии глаз.

Теперь у него было два амулета.

* * *

Ящерка, миновав ставшее безопасным место, нетерпеливо помотала головкой, но Марх неожиданно заупрямился.

— Прошу тебя, очень прошу. Вон там виднеются какие-то развалины. Мне очень хочется осмотреть их, быть может, там тоже найдется что-нибудь ценное для меня?

Проводница приняла позу, означавшую "нет".

— И все же… Учитель постоянно говорит, что я должен стремиться к Знанию. Я не понимаю смысла этих слов, и пока что бесплодно стараюсь постичь его. Я чувствую, что знаю больше обычного торговца рыбой на причале, — хотя в знании рыбы он и превосходит меня, — но в остальном… Может быть, это не совсем удачное сравнение, но сейчас мне не хочется искать лучшего. Все те испытания, которые мне довелось перенести, не добавляют мне сил, они подтачивают меня. Я устал быть один, даже когда меня оберегает или сопровождает кто-то неизвестный. Я… — Марх умолк. Перед его мысленным взором неожиданно возникла Орис. Ее облик вставал перед ним ежечасно, и каждый раз чувство обиды и любовь петлей пережимали ему горло.

Ящерка направилась к руинам.

Но то, что поначалу казалось руинами, предстало скопищем камней, стоящих вертикально или же склоненных к земле временем. Они чем-то напоминали Могильники Афира, но здесь, — Марх уже устал искать сравнения страны Древних и своей родной страны, — все казалось одновременно знакомым и чужим. На некоторых камнях виднелись полускрытые мхом изображения или символы — разобрать было сложно. В центре этого нагромождения размещалась плита с надписью, опять же выделенной мхом на сером фоне камня, разобрать которую Марху было не по силам.

Ящерка замерла у крайнего камня, всем своим видом показывая, что они понапрасну пришли сюда.

Марх обошел все сооружение, внимательно осматривая его. В расположении камней смутно угадывалась некая закономерность. Он часто останавливался, стараясь понять, что же сокрыто в положении камней, в смущении избегая взгляда спутницы. Затем присел на плиту и принялся соскребать мох с надписи

— Здесь сокрыта ламия, — услышал он серебристый голос и резко обернулся. Белая Дама, на этот раз облаченная в ослепительно белое платье, ниспадающее до земли, стояла позади него, скрестив руки на груди и слегка наклонив голову. — Может быть, ты хочешь познакомиться с ней? — В ее голосе явно звучала насмешка.

— Как… — Марх на некоторое время утратил дар речи. — Но как ты… здесь?

— Лучше вспомни все, что ты знаешь о ламии.

— Ламия… Ламия… Я где-то читал или слышал, что это наполовину пантера, наполовину женщина. Что она, когда бодрствует, испытывает страшные муки от такого двойства, крадет детей и поедает их, чтобы облегчить свои страдания, но когда ей удается заснуть, боль прекращается…

— Люди вечно что-нибудь выдумывают, причем то, что имеет к действительности весьма отдаленное отношение. Марх, я могу в отношениях с тобой быть девочкой, девушкой, женщиной, Дамой, но сейчас я буду твоим Учителем и…

— Ты знаешь Мирраха? — прервал ее юноша.

— Слушай то, что тебе говорят, если не в состоянии постичь сам. Ты в стране Древних. Здесь нет тех, кто бы не был осведомлен о том, что происходит вокруг, и кто или что… Впрочем, это неважно. Так вот, повторяю, сейчас с тобой говорит Учитель. Или Дама, если угодно. Ламия — прекрасная девушка, — конечно же, не прекраснее меня, — Белая Дама кокетливо приподняла бровь и слегка наклонила голову, — но среди Древних ее недолюбливают. Видишь ли, она, хоть в это и трудно поверить, является вашим порождением. Миррах рассказывал тебе о Равновесии, о Свете и Тьме, об их вечной борьбе, поддерживающей Равновесие и поддерживаемое им. Когда появились вы, люди, царствовала Тьма, и она, не знаю по какой причине, — может быть, чтобы позабавиться, а может быть, чтобы исподволь готовить силы для борьбы с набирающим силы Светом, — переделала мир так, что ваши страхи перед неизвестным воплощались в реальные существа. Ну, как в туннеле. Они не относятся к Древним, но, подобно нам, существуют лишь до тех пор, пока о них помнят. Вы не просто дали ламии жизнь, вы продолжаете ее, описав, пусть даже химерично, в ваших книгах. Кстати, я забыла сказать тебе, что эта прекрасная девушка соблазняет людей и пьет их кровь.

— Но… — начал было Марх и тут же смолк.

— Не перебивай. Я прекрасно знаю о том, что ты хочешь спросить. Вы своими страхами породили множество существ, и, возможно, со многими из них тебе предстоит встретиться. Если бы не силы Света, когда он правит миром, вас уже и не существовало бы. Нам ваши порождения не страшны, но очень неприятны. История этой ламии записана на тех камнях, которые нас окружают. Часть надписей стерлась, поэтому я не могу прочесть всего. Но твоя спутница, — Белая Дама кивнула в сторону камня, за которым находилась ящерка, не выдержала и рассмеялась. Перед Мархом вновь на мгновение оказалась ослепительной красоты девушка, радующаяся жизни, первому лучу солнца, алому небу заката, дуновению ветра, шелесту листьев, журчанию ручья, щебетанию птиц… Но только на мгновение. — Она была права. Тебе не следовало приходить сюда. Силы Света сковали ламию, но уничтожить ее может только тот, кто ее породил. Она придавлена тем, что ты видишь перед собой. Но Тьма не отступает так просто. На этой плите высечено заклинание, произнеся которое ламию можно высвободить. Если бы ты знал язык надписи, — а я видела, как ты пытался очистить плиту от мха и прочесть ее, — то порожденное вашими страхами чудовище оказалось бы на свободе. Представляю, как бы обрадовались люди, — вновь, вместе со смехом-колокольчиком на мгновение появилась девушка.

— Но как ты здесь оказалась? — Марх повторил свой вопрос, не зная, что сказать, пребывая в совершенной растерянности и чувствуя неловкость от того, что его едва ли не отчитывают как мальчишку.

— Тебе разве не было сказано, что за тобой присматривают? Я удивляюсь тебе, Марх. Если бы между нами возник спор, я признала бы, что кое-что ты постиг сам. Но тебе все время приходится что-то разъяснять. Ты постепенно постигаешь сложные вещи, но проходишь мимо очевидных. Ты предпочитаешь пользоваться знаниями тех, кто тебя опекает, даже… — Она взглянула в сторону ящерки.

Марх снова виновато перебил ее.

— А ты и ее знаешь?

И тут же понял глупость своего вопроса.

— Она знает, что делает. Ее попросили помочь — она помогает. Помогает всем, чем способна помочь. А ты, вместо того, чтобы пополнять знания, слепо следишь за тем, за кем следуешь или препятствие приходится кому-то преодолевать за тебя. И едва ли не каждый раз тебе подсказывают, что надо делать.

— А что мне надо делать? — взорвался Марх.

— Думать. Чувствовать. Знать.

— Вы все не учите, а поучаете, — за Марха говорила обида, — вот ты… ты… Зачем ты следуешь за мной? Ты говоришь много, но так, что я не понимаю твоих слов. Я больше понимаю, — он обернулся в сторону ящерки, — ее, чем тебя. Загадки, загадки… Что вы скрываете от меня? И ты, и Миррах, и брауни, все вы кичитесь своими знаниями, но не учите и не говорите прямо, а только отделываетесь какими-то смутными намеками. Если предстоит какое-то испытание, вы предпочитаете вмешиваться в события, не давая мне возможности самому найти решение. Вы даже предупредили и продолжаете предупреждать меня об этом! Я иду не сам, это вы гоните меня в неизвестность, подобно припасаемому к стаду теленку.

— Ты раздражен, Марх, а раздражение — плохой гость, тем более советчик. Ты упрекаешь меня в том, что я говорю намеками? Так вот, я отвечаю на один из твоих вопросов, — перед юношей стояла девушка. — Возможно, — но это зависит только от тебя, — мне суждено стать твоей спутницей жизни.

Марх оцепенел. Белая Дама — спутница жизни?

— Да, да, ты не ошибся, — девушка кокетливо поиграла глазами. — Вот только от Белой Дамы могут родиться только Белые Дамы.

Все в голове Марха напоминало клубок, с которым поиграл котенок. Через тягучий полусон сознания до него с трудом прорывались слова:

— Есть и еще одно затруднение, — голос звучал насмешливо. — Вы, люди, понапридумывали не только чудовищ, но и законы, противные даже вам самим. Если ты сможешь стать для меня единственным, — а это, поверь мне, непросто, — то ваши верования не позволят нам предстать перед всеми как муж и жена. Было бы забавно взглянуть на того Слугу Света, который в Храме Света соединит Белую Даму и… Впрочем, об этом рано говорить. Кстати, еще один твой, но не высказанный, вопрос. Камни расположены так, что образуют треугольники. Эти треугольники, которые ваша вера почитает священными символами Света, расположены так, что каждый треугольник делит последующий на равные части. Но если ламию пробудить, то остановить ее этим невозможно, как невозможно остановить и других чудовищ. Теперь же — расстанемся. На своем пути ты можешь встретить моих сестер, в горах тебя может встретить другая Белая Дама, которую ты по красоте легко отличишь от меня. Ты можешь встретить Речную Деву, Озерную Деву, Морскую Деву, — у тебя есть талисман-оберег, по нему они узнают тебя. Но берегись влюбиться хоть в одну из них, — если ты кому и предназначен, то только мне.

Игриво-веселый смех и запах цветущего ландыша окружили Марха, но когда он открыл глаза, девушки уже не было. Только унылая равнина да выступающие из земли камни.

Свет и Тьма сошлись в необорном поединке в сердце юноши. Он любил Орис, она была нужна ему, как вода для цветка, что стоит в глиняном горшке на подоконнике, и чья жизнь зависит от того, кто о нем заботится. Он любил, но чувствовал, что Белая Дама постепенно овладевает всем его существом. Он не мог противостоять ей, ее красоте, изяществу, даже тому, как она общалась с ним. Во всем этом крылось нечто непонятное разуму, доступное лишь чувствам. Он знал, что чувства обманчивы, но… Они начинали одерживать верх над разумом.

Глава 12

12. ХАКРАХ

Миррах в задумчивости стоял на песчаном берегу.

Путь до Маргалы не был омрачен даже случайными событиями, — владыка Гема состоял в дружественных отношениях с повелителем Маргалы, и Миррах без труда уговорил мореходов Гема переправить его на Рас-Альгар. Одними словами, конечно же, не обошлось. Кошелек с золотом прибавил гребцам сил, и драккар вспарывал волны подобно повару, срочно готовящему птицу для королевского стола в честь нежданно прибывшего именитого гостя.

Как ни странно, Маргала, владения которой занимали большую часть изведанного побережья Имгерона, не имела сколько-нибудь значимого количества кораблей. Все ее достояние заключалось в небольших рыбачьих суденышках, и лишь немногие драккары охраняли владения со стороны моря. Властители предпочитали искать выгод на суше, нежели стремиться открывать новые земли, которые, может быть, и принесут достаток, но… Это но и решало все. У Маргалы не было известных врагов, которые могли бы высадиться на побережье. Торговые пути шли через Тарс или Гем, а владыки обязались охранять их на подвластной им территории. Впрочем, бароны нередко, помощью своих слуг, нарушали соглашение. Те же из слуг, которые оказывались не способны справиться с охраной торгового обоза, жуткими плодами украшали окрестные деревья. Пошаливали также лихие, нашедшие убежище в лесной чаще, но к чести баронов следует признать, что большая часть обозов все же проходила беспрепятственно.

* * *

Драккар уже давно скрылся из виду, а Миррах по-прежнему стоял, опершись на посох и устремив невидящий взор на недалекие холмы. Как-то примут его в городе, да и примут ли? Ведь он считал себя достойным уйти, и его возврат мог быть воспринят как результат непомерного самомнения, которому преподан достойный урок, но которое некоторым образом кидало тень на всех магов. Конечно, он мог бы остаться в любом укромном месте и жить пустынником, — некоторые маги так и поступали, — жить до того момента, когда вновь будет востребован Ночью, но город был необходим ему. Необходим потому, что наблюдая за тем, что создают другие, он мог понять, узнать нечто новое для себя, ибо искусство познания постоянно совершенствовалось. По пути сюда он лишь дважды применил свое знание: первый раз, чтобы найти в реке золотой самородок, и второй — когда превратил его в золотые монеты, послужившие платой за недолгое плавание.

Хакрах одновременно и был и не был городом. Непосвященному взгляду того, кому только предстояло овладеть искусством видеть, он представал обычным нагромождением домов и лачуг, трактиров и храмов, базаров и свалок, переплетением улочек, воплями переругивающихся соседок, случайным пьяным, прикорнувшим там, где стал не в состоянии победить хмель, снующими тут и там горожанами, дворцом владыки, городской площадью, в общем, всем тем, что и представляет собою обычный город. Посвященный же видел иное.

Каждый маг, или же ученик мага, достигший определенного уровня Знаний, получал от верховного мага, достигшего уровня ухода, но еще некоторое время обязанного оставаться, участок земли, на котором жил и которым мог распоряжаться по собственному усмотрению. Маги были людьми, и познавали мир первоначально через человека, его суть, его сущность. Если маг желал познать веру, то на отведенном ему участке создавал храм, который он наполнял созданными им прихожанами и Слугами Света. Если человеческие отношения — создавал семьи, живущие по соседству, базары, где торговцы и покупатели то били по рукам, то готовы были разорвать несговорчивую противную сторону на мелкие клочки…

В этом постоянно меняющемся театре теней маг лишь наблюдал за поведением персонажей, изучал их отношения, делал выводы, но не вмешивался в их призрачную жизнь даже в том случае, если обычная попойка в трактире кончалась поножовщиной. Он также наблюдал за творениями других магов, безмолвно соглашаясь или не соглашаясь с ними, но в любом случае извлекая для себя то, что считал нужным для Пути.

Познавшие Путь уходили на другие острова архипелага, чтобы осмыслить полученное Знание, затем шли дальше. Уходя из Хакраха, они оставляли на своем временном местопребывании рощицу, в знак того, что оно ждет преемника, жаждущего Совершенства.

Миррах по-прежнему испытывал странное двойственное чувство: с одной стороны, призванный служению Тьмы, он сделал все от него зависящее, чтобы выполнить свое предназначение и покинуть этот мир, получив взамен дорогу к более высокой ступени Знания; с другой — смутно — что исполняя предназначенное он в чем-то совершил ошибку. Да, магам было запрещено отнимать и даровать жизнь, у них даже в случае нападения вооруженного отряда было достаточно средств, чтобы остаться невредимыми, но как иначе показать возможному будущему Властелину относительность добра и зла?

Или же он заложил в своего воспитанника сострадание, которое помешает ему стать Властелином, несмотря на три обретенных меча? В том, что Марх найдет их, Миррах не сомневался; он сомневался лишь в том, насколько юноша сможет воспользоваться ими. Но Марх мало что хорошего видел от людей, а сейчас просто изгой, а помогают и незримо сопутствуют ему те, кто старается держаться от людей подальше. Тем не менее, люди обязаны своим существованием Свету, Равновесие защищает их, а Ночь, хоть и настал ее час, не в силах изгнать их из мира.

"Когда-нибудь, — с горечью подумал Миррах, — все Древние исчезнут, не станет Тьмы, не станет Света, ни к чему будет Равновесие. Останутся только люди, озабоченные сами собой, которым неинтересны тайны мироздания. Они построят множество городов, заведут обширную торговлю, быть может, — ради этой цели, — научатся строить большие корабли, откроют новые обитаемые земли, но при этом каждый город будет кичиться своим богатством, а каждое королевство — своей властью. Сейчас они противостоят Ночи, но когда не станет той, кого они считают своим врагом, начнутся междоусобицы, поскольку иных врагов, кроме как себе подобные, у них не останется".

Маг рассеянно огляделся. Хакрах время от времени менял свое положение, перемещаясь с острова на остров, и у берега, для посвященных, незримо располагались ладьи, доставлявшие их в гавань Исчезающего города. Поначалу ладьи перемещались сами, едва касаясь водной стихии, будь то штиль или шторм, затем кто-то из магов, изучавший непредсказуемое море, создал им призрачных гребцов.

Миррах вздохнул и неспешно двинулся вдоль берега. Ладьи могли показаться внезапно в любом месте: острова можно было уподобить губке, постоянно насыщающейся и насыщенной магией. На этом острове город отсутствовал, он был слишком мал и использовался лишь для того, чтобы ученики, едва ставшие на путь Познания, могли в тайне от Учителей творить и изучать, не испытывая чувства неловкости за созданное. Таких островов существовало несколько, они окружали крупные острова, на одном из которых сейчас и располагался Хакрах.

За радость познания маги расплачивались отказом от радостей жизни, и Миррах улыбнулся, увидев дриаду — кто-то из учеников пока еще не решил для себя, что важнее: мир или познание. Перед магами, издревле отделившимися от прочих людей, сама попытка выбора была смешна. Если кто-то пришел на Рас-Альгар и Рас-Альгар его принял — выбор сделан, избран Путь, который выбрал человека. Одновременно же с уходом в мир, если человек предпочитал его Знанию, он терял не только все то, чему научился здесь, но и само воспоминание о пребывании на островах. Такое, хоть и редко, но случалось.

Маг невольно остановился, залюбовавшись дриадой. Девушка приводила свое дерево-жилище в порядок. По ее знакам дерево выполняло то, что она желала: слетали лишние кусочки коры, оставляя на стволе причудливый узор, радовавший глаз, осыпались ветви, нетронутые листом. Она порхала вокруг дерева подобно бабочке, предвкушающей нектар манящего цветка. Сказать, что она была прекрасна — нет. Ученик, — для Мирраха это не составило тайны, — воссоздал свою Любовь, не ответившую ему взаимностью. Девчонка, жившая по соседству, с которой неизвестный ему ученик столько времени провел вместе, поначалу в детских играх, затем — встречаясь и прощаясь с надеждой на скорую встречу, все более и более отдалялась. Он происходил из бедной семьи, а у нее появились богатые кавалеры. Однажды она сказала… И вот он здесь, дав призрачную жизнь той, которая существовала лишь в его воображении. Реальную ждало прекрасное будущее: богатый муж, роскошный дом и множество детей, призрачную — исчезновение. Но этот ученик был достоин знания. Несмотря на душевную рану, он не поддался зову гнева. Он мог попытаться, подверженный искусу власти, вмешаться в жизнь той, которую по-прежнему любил, но его ждала бы кара небытия магом. И он создал призрак, он создал одновременно ту, которую видел и которую желал видеть. Учителя не приветствовали подобного действа, но и не запрещали его.

Дриада заметила Мирраха. Испуганно вскрикнув, она скрылась в стволе дерева.

"Определенно, этот ученик станет магом, — добро улыбнулся Миррах, вспомнив свои проделки в юношеские года на островах. — Даже будучи учеником, он сумел свести воедино мечту и реальность. Было бы интересно повидаться с ним, побеседовать, но… Но у меня иное предназначение, и я должен следовать ему".

Миррах каждый раз повторял подобные слова, не желая, быть может, из неосознаваемого страха, понять одного — стрела на взведенной тетиве может выбрать любую цель, но способна поразить лишь одну из них. Случайный порыв ветра, неправильный натяг, небрежно пристегнутый щиток, сорвавшиеся пальцы — и стрела уйдет в сторону.

Возможно, он искал спасения за словом "предназначение", где-то в глубине осознавая, что его Путь окончен, что он должен на том уровне Знания, которого достиг, продолжить жизнь в этом мире, в этом мире и окончить ее.

Дриада выглянула из ствола и вновь спряталась.

— Ты станешь магом, — не осознавая того, что говорит вслух, произнес Миррах, думая о своем, — ты умеешь подмечать в людях присущее им. Ты создал мираж, по которому без труда можно найти ту, прообразом которого она стала. Ты потерял любовь и то, что мог сделать ею, но приобрел частицу Знания. Кто знает, что важнее?..

От дум его оторвал всплеск воды. Он повернулся и увидел кракена, который нежился на солнышке, лениво перебирая щупальцами. Еще одно порождение — но уже того, кто стал изучать животных, полагая, что знания людей на данном этапе ему достаточно.

Мирраху не хотелось долее наблюдать за призрачными копиями реальных существ, он просто посмотрел, так, как умеют смотреть только маги, и неторопливо направился к виднеющимся на мысу точкам.

* * *

Ладей было несколько. В каждой неподвижно застыли гребцы в ожидании того, кто будет достоин города. Все ладьи отличались друг от друга задумкой создателя, но имели одно-единственное сходство: магия делала их недоступными любому шторму. Их паруса всегда ловили ветер, независимо от того, был ли он попутным или противным. Ни один шквал не мог перевернуть небольшое суденышко, ни одна волна захлестнуть. Но и плавать они могли только среди островов; если же отдалялись на сколько-нибудь значительное расстояние, то просто рассеивались легкой дымкой.

Миррах выбрал ладью, в которой сидели гребцы с накинутыми на плечи шкурами степных кошек, отличавшихся особой прытью, так что стрела далеко не всегда могла найти свою жертву, а неудачливый охотник путь к спасению. Он по достоинству оценил замысел создателя. Эти миражи копировали, весьма правдоподобно, Арва, которые никогда не ходили по морю. Кочевники, они начинали приучать своих детей, будь то мальчик или девочка, к седлу едва ли не раньше, чем те могли ходить, и свысока смотрели на мореходов, полагая искусство верховой езды выше искусства возмущать волны мертвым деревом.

Маг все так же раздумчиво поднялся по помосту, связывавшему берег и ладью в единое целое, и опустился на скамью. Грузный мужчина, обнаженный до пояса, скорее всего — персонаж какой-то сказки — ударил в подвешенный на корме медный гонг, задающий ритм движений, и гребцы, словно бы очнувшись от сна, пришли в движение, загомонили, растирая затекшие от долгого застоя руки и примеряясь к веслам.

Вспенилось море, ладья покинула берег и устремилась к тому острову, где располагался город.

Миррах вновь отметил для себя то, что даже для учеников магия из искусства повелевать постепенно превращается в искусство искусства. Гребцы не были нужны, точно так же как не был нужен и парус — ладья сама доставит его в город. Но тот, кто их создал, а Миррах не сомневался в том, что это был ученик, создал их даже излишне правдоподобно. Их короткие мечи и луки не представляли угрозы, не только потому что пираты знали об иллюзорности этих вод и предпочитали нападать на рыбаков и торговцев Гема, но и потому, что гребцы просто не могли даже привстать со своих лавок, а запах конского пота, крови и немытого тела, обычный в кочевьях племени, на море был и вовсе необязателен.

Миррах рассеянно смотрел на черно-зеленое море, на резвящихся дельфинов, преследующих косяк рыбы, каких-то морских дев, опять же созданных воображением, позволил себе прогнать аванка-крокодила, бестолково суетившегося вблизи запретных для него вод, затем смежил веки и задремал. Звук гонга и ругань выдуманных гребцов ему ничуть не мешали.

Случалось, и нередко, что решение очередной задачи приходило к нему во сне, яркими образами, среди которых был и он сам; сейчас же он оказался в трясине постоянно меняющихся цветов, нет, не тех цветов, которые украшают леса и луга, а которыми пользуется художник, стараясь смесью красок передать свое отношение к окружающему миру, имеющих различную форму и звук.

Когда же он открыл глаза, ладья входила в гавань.

* * *

В этот раз Хакрах расположился на острове Аль-Эррия. Остров хоть и обладал небольшими размерами, но находился поблизости от главного острова — Аль-Хакрах, а потому мог служить пристанищем городу. Ничем особенным он не выделялся, разве что на нем сохранили кем-то когда-то неумело созданное изваяние колоссальных размеров, — понять значение которого не могли даже высшие маги, — в качестве назидания.

"Я отсутствовал недолго, — с горечью подумал Миррах. — Неужели за это время мы настолько обмельчали, что для магов и учеников достаточно этого островка? Неужели я настолько слеп, что не заметил истины? Неужели вино, похоть и деньги настолько сильно изменили людей, что среди них стало трудно подобрать себе замену?"

Он степенно прошествовал по настилу ладьи и ступил на пристань. Пристань представляла собой обычные распиленные пополам бревна, коричневой лентой вдававшиеся в море и грубо вколоченные в деревянные сваи. Возле пристани плавно покачивались на волнах несколько судов-фантомов, с которых миражи-оборванцы таскали призрачные товары на несуществующий базар.

Базар располагался рядом с пристанью, это было традицией, и никто никогда не пытался ее изменить. Вот только базар этот, как и все на островах, был похож и одновременно не похож на все прочие базары в обычных городах. Это, пожалуй, походило на первое творение, с чьей помощью ученик пытался постичь человеческую сущность. Здесь присутствовало все то, что сопутствует обыденной жизни: в продавце могла говорить алчность, в покупателе — скупость; в продавце — робость, в покупателе — напористость, и наоборот; азарт поторговаться за всего лишь мелкую монету рождал зачастую набившую оскомину картину игроков в кости, готовых вцепиться противнику в горло и доказать тем самым свою правоту. Здесь всего было вдосталь: мясо, обильно покрытое мухами, соседствовало с богато расшитой тканью, снулая рыба располагалась рядом с написанными на неизвестном языке свитками, боевое оружие — рядом с кухонной утварью. Здесь перемешались призрачной жизнью мужчины, женщины, дети; в них иногда явно, иногда с трудом узнавались представители тех народов, которые пытался воссоздать их творитель; присутствовали даже те существа, о которых ученики только слышали и создавали их сообразно своему воображению — нелепые, не имеющие ни малейшего сходства с реальными.

Сразу за базаром вздымалась крепостная стена, такая же иллюзорная, но теперь, в свете грядущих событий, отнюдь не бессмысленная, поскольку в любое мгновение могла стать настоящей. Марх, пусть еще и неуверенно, делал первые шаги по своему Пути, и кто знает, — Равновесие смилостивилось над людьми и лишило их права приоткрывать завесы будущего, — быть может, мертвые воины грядущего властелина Ночи придут и на эту землю, ведь маги представляли собой грозную силу. Мертвого нельзя убить дважды, но и маг не мог погибнуть — он всего лишь оставлял этот мир и оставался в небытии до тех пор, пока кто-то, помнящий его, не вызывал его с помощью определенного ритуала. Но и тогда покинувший этот мир маг возвращался на тропу, что вела к звездам, в иной мир, и уже там высшие силы решали, какого именно мира он достоин.

Миррах неторопливо, изредка поднимая голову, шествовал по базару. Он не был здесь столько восходов и закатов, что даже и не пытался вспомнить. Сам он когда-то постарался создать девушку-цветочницу, да еще мясника; впрочем, его Учитель был строг и, даже будучи на грани ухода, — ему отрубили голову в Тарсе, — потребовал уничтожить содеянное.

Миррах, еще будучи учеником, всегда с ужасом думал о том, что для перехода на более высший уровень знания требуется смерть. Он не понимал, как можно, лишившись плотской жизни, идти бесплотной тенью к призрачному… Чему? Но вот теперь, пройдя испытание огнем, спалившем его тело, восстановленное Тьмой, он понял: умереть — это не кинуться на меч и не погибнуть на глазах восторженно ревущей публики, вызвав на поединок опытного бойца, — это значит переосмыслить самого себя. Та боль, которую он испытал при казни, дала ему возможность выжечь из себя остатки мирского, мешавшие Пути. Понял он и еще одну простую истину: смерти не надо искать, она сама придет и примет в жутко-ласковые объятия в определенный час; нужно жить, жить для тех, кто тебя окружает, пусть это будут люди, растения, животные, давать им то, что ты можешь дать и с благодарностью принимать то, что они дают тебе. Быть может именно за неосознание этого его и не пустили дальше?

Он прошел призрачным подвесным мостом над несуществующим рвом, в котором плескались какие-то чудовища, и ненадолго задержался у крепостных ворот, рассматривая стражей. Созданы они были безукоризненно, но вот что можно было сказать о том сорванце, который их создал? Угрюмые воины, на лицах которых запечатлелись шрамами прошлые призрачные сражения, играли в кости и бражничали, а их оружие беспорядочной грудой валялось неподалеку. Раньше за подобные шалости ученика могли изгнать с островов, теперь же…

Он миновал ворота и ступил на брусчатку, которая вела к видневшемуся вдалеке подобию дворца — все-таки некоторые традиции еще имели власть, и жилище верховного мага должно было иметь пышный вид.

Тьма набирала силу, и это чувствовалось даже здесь. По левой стороне дороги вольготно расположился трактир, где вовсю горланили песни, слышалась музыка, от которой закладывало уши, пьяные выкрики, возле раскрытых настежь дверей валялось несколько пьяных, здесь же призывно подмигивали, предлагая себя, продажные девки, кого-то били, кого-то выталкивали взашей.

С правой стороны простиралось кладбище с покосившимися невысокими надгробными камнями и людьми, стоящими у могил со склоненными головами. Создавший его маг изучал скорбь, но тот, который относился к нему неприязненно, создал трактир и намеренно стал изучать человеческие пороки. Прежде между магами не существовало вражды, они, хоть и жили отшельнически, относились друг к другу с уважением. Миррах вгляделся пристальнее — да, все правильно. На месте миражей были обыкновенные холмы с пещерками, выкопанными неизвестно когда, в которых и жили противоборствующие маги.

Что им было делить? Знание? Но к нему каждый шел своим путем, и все эти пути когда-то сходились в одной точке. Стремление занять самому, хоть ненадолго, символический трон верховного мага, получить власть, пусть и призрачную, над прочими? Но тогда они становились простыми интриганами, которых на островах не воспринимали. Или же он сам недооценил накопившейся силы Ночи, ставшей настолько необоримой, что смогла разделить магов на две части, одна из которых приветствовала ее приход, а вторая по-прежнему осталась верна Свету?

Миррах немного постоял, привыкая к тому, что представлял из себя нынешний Хакрах, и двинулся по направлению к дворцу. Сразу за кладбищем оказался пруд, с сидящими на берегу рыболовами. Это была работа ученика, и Миррах так и не смог понять, что тот пытается постичь: азарт или терпение, такое хаотичное нагромождение магии он, пожалуй, еще не встречал. За трактиром, — здесь уже потрудился опытный маг, — высилась небольшая скала: изучался кто-то из Древних, но кто — Миррах не смог проникнуть сквозь завесу окружавшей скалу тайны.

Напротив лачуги, с помощью которой кто-то изучал бедность и все те чувства, которые ей сопутствуют, высился помпезно украшенный резьбой и статуями дом, с помощью которого изучалась внешняя кичливость.

Еще чуть далее, — Миррах все еще не мог привыкнуть к новому Хакраху, раскинулась рощица, — но не означавшая свободное место, в ней целовались влюбленные. Напротив же, будущий маг учился уходить от нападавших: несколько воинов одновременно старались поразить его мечом, а на возвышении виднелись лучники, время от времени осыпавшие его градом стрел. Он то становился невидимым, то создавал вокруг себя магическую защиту, то, после пропущенной стрелы или удара, с досады на самое себя швырял посох оземь, уничтожал созданное им воинство, некоторое время ходил, сцепив руки за спиной, затем поднимал посох, восстанавливал воинов, и все начиналось сызнова.

После череды удивительно похожих один на другой домов и неотличимых хижин, Миррах увидел нечто более серьезное. С правой стороны виднелась кузня. На первый взгляд она не представляла из себя ничего необычного: кузня как кузня; потные тела кузнецов, звон искрящегося железа, поддающегося молоту, шипящие в воде изделия, меха, раздувающие огонь… Но здесь маг учился познанию и изменению сущности огня. А напротив, на берегу созданного им ручья, примостился еще один маг, недвижимо созерцая камень. Он познавал его сущность.

Далее… Миррах улыбнулся, настолько разными были те, кто обитал в этих пещерках. Перед ними по обе стороны были огороды. Но на одном из них маг, который уже почти достиг начала Пути и который без труда мог создать любой овощ для своего стола, высадил реальные растения и сейчас в поте лица занимался прополкой, стараясь найти разумную грань между простотой применения магии и тяготами обыденной жизни. Огород напротив был создан учеником, недавно пришедшим в город. Тот, едва сделав первые шаги, еще не преодолев ложного тщеславия истинной мудростью, несложными приемами вырастил у себя вперемешку множество овощей и сидел на пне, посматривая в сторону копошащегося в земле мага и явно гордясь собой. Ему еще предстояло узнать, — Миррах невольно позавидовал, — как тяжело возвращаться из мира магии в обыденность.

Следующие изучали музыку, но разную. Один изучал обычную человеческую музыку: перед ним лежала вдребезги разбитая лютня — он, так же как и его сосед, пытался достичь искусства игры не прибегая к магии. Другой — музыку сфер, для чего создал ночное небо, жалкое подобие Мироздания, в слепой надежде постичь то, что было пока недоступно.

И было много-много другого, что создавали и изучали, но единственное, на что переставший интересоваться окружающим Миррах, готовясь к неприятному разговору, обратил внимание, так это на то, что чем ближе к нему придвигался дворец, тем меньше фантомов оставалось на улицах. Если раньше ему приходилось продираться сквозь толпу, — а неписанное правило гласило, что никто, кроме верховного мага или создателя, не может развеять созданный призрак, — то теперь он видел лишь отдельные группки, с раскрытым ртом наблюдавшие за действиями Совершенствующихся. Впрочем, он увидел и забаву двух магов-друзей-соперников. Набрав в рот какие-то ягоды, мальчишки, обстреливавшие из колена трубочника — небезопасного растения, срывать которое без вреда для себя можно было только в определенный период — едва не подравшись, вдруг заключили мирное соглашение. Тихонько подкравшись к игравшим на другой стороне девчонкам и набив рты ягодами так, что щеки едва не лопались, они обрушили на "врага" такой поток "метательных камней", что тот с визгом, бросив куклы, скрылся в переулке, а довольные "победители", гикая и улюлюкая, помчались за ним.

* * *

Дворец остался прежним, разве что чуть-чуть прибавилось пыли на статуях портала. Эти статуи изображали первых магов — основателей Хакраха. Память о них давно канула в Вечность, да и никто не мог бы сейчас сказать, откуда взялись первые маги. Кто-то говорил, что первичное Знание им было дано, Светом или Тьмой — безразлично, кто-то, что они наблюдали и изучали видимое и невидимое, кто-то с пеной у рта пытался доказать, что это Знание они получили осознав связь Слова и Природы. Первых было семеро. Один из них жребием стал первым верховным, и его статуя возвышалась над аркой, незыблемым стражем окружившей богато украшенные двери. Остальные по трое расположились по сторонам дверей, каждый со своим излюбленным предметом в руках. Свиток, шар, корона, меч, весы, ветвь, ладья. Что они символизировали? Уходя, они не передали этого своим ученикам, поэтому домыслов было предостаточно.

Миррах коснулся краем посоха дверей и вошел. Для ученика необходимо было знать заклятие, для него — уже нет. Извне дворец ли, замок ли, казался занимающим ничтожное пространство, внутри — бесконечное. Пробираясь по бесконечным переходам и ходам, можно было найти библиотеку, обсерваторию, а то и пыточную, словом, те помещения, в которые допускались только достигшие определенного уровня и готовившиеся к уходу.

Миррах брел, опустив голову, знакомыми и неоднократно хожеными коридорами, пожалуй, впервые в жизни не зная, что сказать.

Эррах ждал его в "тронном зале". Так его называли и маги, и ученики, за то, что он, должно быть, послужил кому-то из неудачников, ушедших в мир и занявшихся возведением, несмотря на насильственно забытое знание, примером, и которому удалось создать нечто, чему слепо следовали прочие.

Миррах приблизился к крайнему стулу на дальнем конце стола и тяжело опустился, не решаясь начать разговор. Эррах, с которым они были погодки, вместе понатворили в свое время шалостей, сошел с трона и сел на стул по другую сторону стола.

Он первым начал разговор, прервав нависшее грозовой тучей молчание.

— Итак, ты вернулся?

— Не знаю. Возможно, да, возможно, нет.

— Послушай, Миррах, мы не ученики и давай не будем играть в прятки. Кое-что о тебе мне известно, хотя я и не могу представить себе полной картины. Ты стал служителем Ночи, готовишь нового властелина вместо убитого. Ради этого ты даже нарушил наши законы. Но почему ты выбрал именно Ночь?

Миррах горько улыбнулся.

— Смотри. Эта часть моей жизни закрыта, но тебе я ее открою на несколько мгновений.

Эррах всмотрелся в возникшее посреди стола марево и увидел мужчину и женщину, привязанных к столбу, задыхающихся в угаре, боль которых отчаянным криком пронзала, казалось, самое небо. Видение было настолько страшным, что маг невольно убрал его.

— Это были мои родители. Наш сосед поссорился с отцом по поводу ничтожного клочка земли, который, как он считал, принадлежит ему. Он обвинил отца в колдовстве, а поскольку его мнение едва ли не определяло жизнь всей деревни, суд был пристрастным и скорым. Они решили сжечь всю семью, но нашлись и добрые люди, которые предупредили меня о неизбежном. Я зарылся в землю у них под плетнем и видел все от начала до конца. Тебе не хочется увидеть всего?

Эррах отрицательно покачал головой.

— Ты знаешь, что обычно, когда приговоренных привязывают к столбу, им незаметно для окружающей глазеющей толпы, для которой казнь — праздник, незабываемое зрелище, о котором затем можно переговорить: как вел себя осужденный да каково мастерство палача — накидывают на шею веревку. Смерть от удушья не менее жестока, но все же она происходит быстрее. Огонь, — поверь мне, меня ведь тоже сожгли живьем, — доставляет муки, которые я не в силах описать. Страшнее их могут быть только раны оружия мертвых.

Миррах помолчал. Эррах сидел, закрыв глаза, затем произнес:

— Я готовлюсь к уходу…

— Тогда постарайся сам выбрать себе смерть. Ты хотел услышать — слушай. Так вот, я продолжаю. Я не смог вынести этого зрелища, и, выбравшись из своего убежища, как ни старались удержать меня приютившие люди, вырвался и бросился к пламени. Те же, кто стоял возле костра, рванулись мне навстречу с выражением какой-то дикой радости на лице, с воплями: "Вон он, пащенок колдуна! В огонь его, в огонь!" И тут случилось то, что привело меня к началу служения Ночи. Через деревню случаем проходил один из тех, кто должен был найти ученика и передать ему часть своего Знания. Он мог пройти мимо, тем более что гасить обгоревшие тела было уже бесполезно, но у него был выбор: оставить сироту на растерзание возбужденной толпе или же идти своей дорогой. Он сделал то, что впоследствии сделал и я — первый мужчина, рвавшийся ко мне, смертью выкупил мою жизнь. Толпа разом остановилась, объятая страхом, с магами уже тогда предпочитали не ссориться. Впрочем, времена меняются, и маги стали таким же привычным предметом, именно предметом, как, скажем, меч, и их можно… Извини, я отвлекся. Он накрыл меня своим плащом, в который я зарылся, орал, выкрикивал смешные угрозы, слезы, текущие из моих глаз могли бы трижды переполнить Имгерон. Он неторопливо увел меня, и я стал его учеником. Вопреки обычаю, мы поселились в роще, мой учитель вручную сплел хижину и стал обучать меня приемам Знания. Когда же он счел меня достойным отправиться на Рас-Альгар, он передал мне вот это, — Миррах достал небольшую, вырезанную из дерева, ладью. — Я по дороге в Хакрах прошел свою деревню, я тогда был самоуверен и не пощадил бы никого, кто осмелился бы сказать единое слово против меня. Более того, я страстно жаждал этого, желая наказать всех тех, кто поступил с моими родителями и мной так несправедливо. Я мог бы сжечь всю деревню дотла, но я поступил иначе — я просто прошел, никому не причинив обиды. Но… Я слишком велеречив, прошу за это прощения. Мой Учитель пожертвовал своим Путем ради моего спасения. Тогда, ты это и сам знаешь, Тьма только начинала набирать силу, и Свет правил миром. Мой Учитель служил Ночи, он чуть приоткрыл мне мое предназначение, и я обязан следовать ему. Ты удовлетворен моим ответом?

— Не вполне. Ты не сказал всего.

— Этого достаточно.

— Пусть будет так. Ты знаешь, что кроме Марха существуют и другие, которых также ведут Силы Ночи?

— Знаю.

— Ты думаешь, что твой воспитанник превзойдет их?

— Я в этом уверен.

— Ты знаешь, кто его сейчас опекает?

— Знаю.

— Ты знаешь, кто может произойти от этого брака?

— Знаю.

— Миррах, — Эррах встал и заходил по зале. — Я отказываюсь тебя понимать. Ты сам преграждаешь себе Путь. Тебя могли бы простить…

— Я не понимаю своей вины! Равновесию нужна Ночь и нужен Свет! Уничтожь хоть что-то из них — и придет конец самому Равновесию. Мироздание — это их вечная борьба. Да, я служу Тьме. Но ведь кто-то должен служить и ей!

— Теперь ты не перебивай меня. Зачем ты вернулся в Хакрах?

— По двум причинам. Во-первых, я хотел бы найти здесь пристанище до грядущих событий, а во-вторых, — Миррах замялся, а затем, напрямую, спросил: — Когда Марх соберет три меча, на чьей стороне будешь ты, на чьей стороне будут маги?

— Ну, — Эррах рассмеялся. — Пройдет немало времени, пока он сможет найти их. Да к тому же еще три имени… Даже маги не знают, где все это искать. К тому же многие считают, что это просто красивая легенда.

— Не уходи от ответа, — нахмурился Миррах. — С кем будешь ты, и с кем будут маги.

Эррах также нахмурился.

— Я скоро ухожу. Если мне не суждено уйти до предполагаемых тобой событий, то я буду на стороне Света. Что же касается остальных магов и учеников — дело совести каждого, чью сторону принять.

— Что ж, пусть и неприятная, но правда. Мы с тобой по разные стороны реки, именуемой Вечность. Пусть будет. А что ты мне ответишь на первый вопрос?

— Мы по разные стороны. Разрешить тебе жить в городе я не могу по вполне понятной причине. Все, что я могу для тебя сделать — выбирай любой из отдаленных островов и оставайся на нем.

— Благодарю тебя. Мы расстаемся не непримиримыми врагами, но нам предстоит встреча — последняя встреча — на поле боя. Хотя никому из нас не суждено пасть от руки другого.

— Я знаю это. Прощай, до встречи.

Глава 13

13. ПРОХОД

Проход Марх мог обнаружить и сам, но вот узнать, куда он ведет, тем более что находился в стране Древних… Это была довольно узкая трещина в скале, скрытая водопадом, струи которого, выбиваясь из камня, образовывали внизу небольшой прудик и мелкой речушкой прятались под той же скалой в нескольких десятках шагов.

Ящерка проворно переплыла прудик и зеленой молнией поднялась к трещине. Марху пришлось сложнее. Он несколько раз срывался на мокрых камнях и растопырившейся лягушкой летел в воду, поднимая фонтан брызг. Это было досадно, но еще большую досаду вызывало то, что его спутницу, выглядывавшую из расщелины, казалось, забавляли его падения.

— Да, я не так ловок, как ты, но… — и обида юноши выплеснулась стремительным движением, которым он все же достиг прохода и насквозь промокшим мешком свалился на холодный камень.

— Как видишь, я тоже кое-что умею сам, — пробурчал он и тут же смущенно произнес: — Прости, я не хотел тебя обидеть. Ты ведь встречалась с людьми и наверняка знаешь, как неприятно человеку выглядеть смешным и беспомощным в чужих глазах. Подожди немного, я скоро.

Он разделся и высушил одежду. Затем вновь облачился, сотворил хлеб, и они слегка перекусили. Воду он творить не стал — ее было предостаточно.

— Давай немного отдохнем, — предложил он спутнице и тут же, не дожидаясь ее согласия, заснул. Последние дни перехода утомили его донельзя. Не то чтобы они были трудны физически, нет — однообразие, тоска по общению с себе подобными пригибали к земле, и лишь надежда на непонятное предназначение, которое было известно всем, кроме него, давала ему силы двигаться вперед, к одновременно известной и неизвестной цели. Три меча, дающие Силу… К чему она изгою? Миррах сказал, что она все равно не поможет ему завоевать любовь Орис… Его не принимал мир людей, его не принимал мир Древних, так какой же мир примет его?..

Проснулся он от неясного чувства чьего-то присутствия. Марх окружил этого кого-то магическим огнем и обнаружил Белую Даму.

— Опять ты? — все еще в полусне пробормотал он, а затем закричал: — Что тебе нужно от меня? Оставишь ты меня в покое или нет со своей опекой и полунамеками?

— Не кричи, это может вызвать обвал, — спокойно ответствовала девушка. — Моя сестра просила присмотреть за тобой, и я выполняю ее просьбу. Надо будет спросить, чем таким необыкновенным ты мог ее привлечь? На мой взгляд, твое назначение — пасти свиней где-нибудь в глухой деревне. Знаний — никаких, умения — никакого, манеры… Кроме того, я немного позабавилась, наблюдая твои сны. — Она покачала головой, а Марх испытал чувство неловкости.

— Почему вы преследуете меня? Я устал, я хочу жить спокойно, как все люди, я хочу, как и мой отец, владеть молотом, я хочу, чтобы меня уважали, я хочу, чтобы у меня была обычная семья, дети, дом… А вы гоните меня, как охотники волка!

— Повторяю, не кричи… Волк поведет тебя позже. Что же касается людей… Ты не человек, Марх. Могу сказать это, поскольку не связана никакими обещаниями. А теперь извини, мне нужно повидаться со своим родным братцем-гномом, стащившим с моего стола редкой красоты алмаз.

— Не человек… — Марх был ошеломлен и поэтому задал глупый вопрос. — Но сестра… твоя сестра… брат-гном… сестра… Она сказала, что от Белой Дамы могут родиться только Белые Дамы?

— Белые Дамы сами определяют, кто именно у них родится. Сестра просто посмеялась над твоим незнанием. У нас может быть двое детей, но кто будут эти двое — решаем мы. Надеюсь, мне не придется, преодолевать за тебя возможные препятствия.

И Белая Дама скрылась в скале.

— Не человек… Не человек… — повторял Марх. — Так кто же я?

Занятый своими мыслями, он не заметил, как в легком мареве камня возник его учитель фехтования и протянул ему свободную от меча руку. Юноша отпрянул — ему показалось, что перед ним немертвый — и машинально схватился за амулет. Затем, всмотревшись, увидел, что мертвый воин едва заметно качнул головой. Марх понял его. Со вздохом сняв с шеи оберег, он вложил его в протянутую ладонь — мертвое должно принадлежать мертвым. Жаль было расставаться с амулетом, но — и Марх это понял — те, кто в разное время по разным причинам покинули этот мир, не смогут повредить ему, стать преградой его пути. Он смутно начинал чувствовать, как в нем растет что-то, не поддающееся описанию и осознанию, и это что-то понемногу завладевает его разумом, каждой частицей его тела. Что это? Самообман? Или та Сила, о которой ему говорили? Пока что он не мог ответить на этот вопрос.

Учитель вновь растворился в камне, а Марх, чтобы не потерять ящерку из виду, создал между ней и собой шар, пусть и тусклым светом, но освещавший проход. И в свете этого шара увидел решетку, преграждавшую путь.

Обычная витая железная решетка, местами покрытая ржавчиной. Марх попытался поднять ее, но она, казалось, вросла в камень. Здесь чувствовалась древняя магия, преодолеть которую ему было не по силам. Тогда юноша внимательно осмотрел стены и, не обнаружив никакого рычага, принялся нажимать на все углубления и выступы скалы. Это не дало желаемого результата — решетка по-прежнему оставалась неподвижной.

Он неуверенно взглянул на ящерку и понял, что она готова подсказать ему решение.

— Нет, — твердо сказал Марх. — Я сам должен найти его.

Он снова осмотрел решетку и обнаружил странные отверстия в некоторых прутьях. Все они были одной формы и что-то напоминали, что-то знакомое до боли. Марх склонил голову, пытаясь отыскать в памяти нечто, запечатленное в ней ранее и…

Он снял с пояса связку ключей, а со связки один из них. Осторожно поднес ключ к одному из отверстий. Отверстие полыхнуло красным, и Марх ощутил ожог. Поднес к другому — все повторилось. Но он ЗНАЛ, что это решение, и продолжал свои попытки до тех пор, пока ключ синим всполохом не вошел в предназначенное для него отверстие.

Так он подобрал все ключи, но решетка, словно насмехаясь над юношей, сохраняла свое первоначальное положение.

Марх в недоумении вновь осмотрел железного стража. Все ключи были на месте… Нет! Он обнаружил еще одно отверстие, для которого, увы, у него не было ключа. Юноша в отчаянии обхватил голову руками, как вдруг услышал позади себя неуверенные шаги.

Он резко развернулся. Немертвый.

Но теперь, когда в Мархе начинала просыпаться Сила, он ждал, нет, не ждал — жаждал — схватки. Зная, чем она закончится на этот раз.

Подпустив немертвого к себе так близко, что согнутые ладони уже почти касались шеи юноши, Марх присел, одновременно резким движением выбросив вперед правую руку. Противника развернуло. Марх мгновенно оказался у него за спиной и открытыми ладонями нанес удар. Немертвого бросило к камню стены прохода, и тогда Марх, ощущая в себе все нарастающую Силу, взглядом стал давить его, стремясь вжать, вдавить в безразличный к поединку камень. Поверженный противник пытался развернуться, податься назад, но Марх, ощущая все нарастающую радость победы, продолжал давить, из его ладоней вырывались голубые стрелы, вонзавшиеся в спину врага. Руки немертвого судорожно пытались оттолкнуть от себя массу скалы, но все было напрасно. Этот поединок был проигран — немертвый рухнул на каменный пол.

— Я бы мог уничтожить тебя, — произнес Марх с насмешкой, — но ты поставлен здесь стеречь тайны Древних. Поэтому я оставляю тебя неживым. Пройдет время, и ты вновь встанешь на страже, а пока…

Он наклонился и снял ключ с пояса немертвого.

— Он тебе больше не понадобится. Он понадобится мне.

Ключ все тем же синим сполохом вошел в предназначенное для него отверстие, и решетка сразу же принялась менять свою сущность. Поначалу она стала деревом, затем землей, затем воздухом — Марх не успевал отслеживать изменения — наконец, полыхнув огнем, лениво рассыпалась по камням мелкими искрами. Ключи как бы повисли в воздухе, но юноша ждал, потому что любое прикосновение к ним восстанавливало решетку в первозданном виде.

Ключи звякнули о камень. Марх поднял их, нанизал на кольцо и вновь прицепил к поясу. Путь далее был свободен.

Он успел ступить всего лишь несколько шагов, когда услышал насмешливый голос:

— Тебе можно преподнести венок победителя, о Властелин?

— Ты? Сейчас со мной говоришь ты?

— Сестра попросила помочь ей. Гномам так понравился камень, что они ни за что не хотят возвращать его и даже спрятали в своих пещерах похитителя, которому грозит лишь пара оплеух от сестры. Нас здесь несколько, и мы все состоим в определенном родстве, но на нашу помощь можешь не рассчитывать. Кстати, ты рано празднуешь победу. В тебе говорило зло, зло на самого себя. Осознай то, чему тебя учил Миррах. В тебе просыпается нечто, что сейчас, но только сейчас, дало тебе возможность одержать верх. Внешнее и внутреннее должно стать единым, иного пути к могуществу и совершенству нет. Немертвый вскоре проснется, — кстати, уничтожить его ты не в силах, — решетка восстановится, и чем кончится ваш новый поединок, я предсказывать не берусь. Так что продолжай свой путь, но помни, — легкий смех, — я для тебя единственная.

— Хватит читать мне наставления! — вскинулся Марх. — Я сам, без вашей помощи и загадок, найду свой Путь! Оставьте их себе! А что до единственной, то это мы еще посмотрим!..

Легкий смех, тающий вдали.

* * *

Мутно-серым цветом забрезжил выход, когда Марх, погруженный в тягостное раздумье, осознал, что прошел мимо чего-то, невольно схваченного взглядом, но не воспринятого разумом. К тому же, светящийся шар по-прежнему находился между ним и ящеркой, вот только ящерка осталась где-то позади.

Он вернулся к своей проводнице. В скале имелось небольшое углубление, в котором находилась металлическая пластина. Марх провел по ней пальцами и ощутил некие символы. Он попытался изъять ее из камня, но потерпел неудачу — магия Древних оказалась сильнее. Тогда он принялся нажимать на малейшие выступы, малейшие впадины, в надежде, что это откроет ему тайну пластины. Тщетно. Юноша еще раз провел пальцами по металлу, но то, что было выгравировано на ней, оставалось непонятым. Оставался единственный выход. Марх сотворил бумагу, перо, чернила, как можно ближе подвел шар, и уменьшил его размер до такого, чтобы тот смог войти в углубление.

Слабый свет обнаружил изображение меча и какие-то неизвестные символы. Формой символы напоминали о ключах, словно бы и пластина и ключи были выполнены одним мастером, но кем был этот мастер? Какому народу принадлежал?

Марх старательно воспроизводил рисунок на бумаге, стараясь как можно точнее передать каждый символ, злясь на себя за малейшую неточность, уничтожая содеянное и принимаясь за дело вновь и вновь. Наконец ему удалось скопировать все точно. Он уже собирался было спрятать драгоценный свиток, но едва не выронил его, вздрогнув от шума за спиной.

Из незамеченной им ранее расселины выскочил кобольд, рыжий, в обычной для них красной шапочке, и, прижав к груди обеими руками какой-то камень, помчался по проходу. Немного погодя из той же расселины вывалился гном. Не заметив Марха, он сотряс воздух, судя по интонации, грудой проклятий, рванулся за кобольдом, потрясая кайлом, и оставил на месте своего падения небольшую пустую котомку.

— Похоже, ваш камень вы получите не скоро, — усмехнулся Марх. — А вот это мне пригодится.

Еще раз внимательно сравнив изображения на свитке и пластине, он бережно убрал свиток в котомку и перекинул ее через плечо. О таком подарке судьбы можно было только мечтать — украсть котомку гнома или же любую из находящихся в ней вещей невозможно, — она сама защищала себя от рук вора, карая его слепотой, стоило лишь ему к ней прикоснуться. Она принадлежала гному, который изготавливал ее из неизвестного материала, но стоило ему ее потерять, — и она столь же верно служила нашедшему.

Ящерка нетерпеливо постукивала хвостиком.

— Но ведь ты же сама задержала нас здесь, — полуутвердительно-полувопросительно произнес юноша и, немного помолчав, добавил: — Пойдем?

"Пойдем", — изгибом тельца ответила ящерка и остановилась в нескольких шагах от выхода. Марх также замер.

Стены как бы растворились. В образовавшихся нишах возникли две высеченные в камне фигуры, изваять которые было не под силу ни одному смертному ваятелю. Одна из них представляла собой обнаженного юношу совершенных форм. Юноша спокойно стоял, сознавая свое каменное совершенство, но в этом совершенстве таилась угроза, ибо его вечно слепой каменный взгляд казался угрожающим.

Старик… Марх мог бы поклясться Священным Треугольником, что не раз встречал его в детстве… Облаченный в лохмотья, едва прикрывавшие его наготу, опирающийся на случайно найденную кривую клюку, с перекинутой через плечо дырявой сумой, он надежно охранял выход из подземелья.

Здесь таилась загадка, и Марх понял это. А как только понял, на стенах сначала слабо, а затем все ярче и ярче стали проявляться символы.

В глубине прохода послышались шаги — немертвый снова пытался исполнить возложенную на него обязанность и остановить пришлеца, но юноша, даже не обернувшись, отмахнулся от него, словно от надоедливой мухи, в очередной раз повернув на пол.

А символы тем временем продолжали мерцать в смертельно-жуткой тиши пещеры. Марх чувствовал, что лишь один-единственный символ, к которому он может прикоснуться, даст ему выход. А также и то, что выбор он должен сделать сам. Что заключали в себе эти фигуры? Жизнь и смерть. Но какой символ отражал замысел Древних? Дерево — дает жизнь, ядовитые плоды дают смерть. Нож в руках лекаря дает жизнь, в руках убийцы — смерть. Ладья волей моря дает пропитание и жизнь рыбакам, и той же волей вечное пристанище…

"Кем бы ты ни был, — услышал он слова Мирраха, — изменить законов Равновесия ты не сможешь. Сказанное другими не принадлежит тебе; сказанное принадлежит сказавшим. Увиденное принадлежит увидевшему. Смотри. Смотри и думай".

И Марх увидел его, увидел тот самый желанный символ.

— Оставьте меня в покое! — прокричал он в черноту проема пещеры. — Я… Я… Мне не нужны сопровождающие! Я не жертвенное животное, предназначенное на убой!

И, приложив руку к холодному камню двух высеченных скрещенных треугольников, Песочным Часам, он вышел из прохода.

Перед ним раскинулось море. Зеленое море леса, которое он не смог бы переплыть. Море дерев, волны гор, ставшие очередным препятствием у него на Пути. Но эти горы уже не были мертвыми. Марх невольно обернулся и не увидел позади ни расселины, ни даже скалы — только горы, покрытые лесом.

Страна Древних отпустила его, быть может, ненадолго, но живым, быть может, живым, но ненадолго.

После марева гиблой равнины и затхлости уныло однообразного камня воздух казался необычайно прозрачным и свежим. Юноша, не доверяя чувствам, присел и как-то несмело провел ладонью по влажной после недавнего дождя траве, стараясь не обидеть неловким прикосновением робко распустившиеся цветы, спрятавшие свои бутоны среди нежной зелени. Здесь же оказался гриб, который Марх, истосковавшийся по обычной пище, тут же и съел, не утруждая себя разведением огня. Чуть поодаль он почувствовал отверстие в земле, сокрытое зарослями былинника, и, несмотря на самоотверженную защиту гнезда шмелями, полакомился медом.

Все вокруг было настолько обычным, настолько знакомым, что юноша беспечно растянулся в траве, раскинув руки и ноги и впивая столь долго не ощущаемые ароматы оживленного влагой леса.

Озорной ветерок играл ветвями, создавая лишь одному ему ведомую красоту картины сплетений, а голубая бесконечность неба — причудливые изображения из подвластных ему облаков.

Марх же, собираясь было продолжить путь, неожиданно задремал. Но даже в зыбком полусне он ощущал, как его окружают цветы, робкими росточками пробивающиеся к свету из лона земли, но смертоносными. Их аромат приковывал сладостной негой, полным нежеланием двигаться, в то время как тонкие усики обвивали, проникали сквозь одежду и, миновав жалкий покров кожи, пробирались к живоносному потоку крови.

Где-то внизу располагался корень, который отростками выпускал все более и более цветов, затягивавших неосторожного в пучину Небытия. Он впивал в себя живую силу того, кто, потеряв ее, должен был стать одним из призрачных обитателей равнины.

С каждым мгновением — каплей крови — из Марха уходила жизнь. Он даже не пытался противостоять уходу, убаюканный избавлением от всех невзгод, лишений и страданий, когда вновь услышал постепенно становившийся одновременно ожидаемым и ненавистным насмешливый голос:

— Тебе требуется помощь?

— Нет, — юноша едва мог разжать губы. — Оставь меня, дай мне уйти.

— Но разве ты испытал все то, что дает людям Равновесие? Разве ты передал кому-то свое Знание, хоть и скудное? Ты хоть раз задавал себе вопрос о том, зачем ты существуешь, а ведь ты существуешь, но не живешь! Если в тебе так мало силы и знаний, что ты не можешь продолжить Путь, возвращайся в Афир, где на радость Фиору тебя ждет колесо. Помогать тебе я не стану, я всего лишь сопровождаю тебя, пока наши дороги не расходятся, а ведь они могут и разойтись. Решай сам. Своей жизнью.

И Марх воспрянул. Воспрянул ненавистью. Не к Белой Даме, которой, еще не осознавая этого сам, раскрыл свое сердце, продолжая любить Орис, — к самому себе, своей беспомощности.

Он призвал на помощь все то, что рождалось в нем, и на мгновение увидел истинную картину происходящего, а увидев — познал.

Цветов не было. Вместо них из земли вырастали щупальца, которые присосками, окруженными мелкими иглами, вонзились в него.

Некогда возгордившийся, — увы, недостаточным знанием, — маг, потерявший рассудок от того, что Равновесием не был допущен к дальнейшему Пути и одновременно будучи отвергнут людьми, оказался в этих местах и в бессильном желании мести создал монстра. Чудовище напоминало собой кракена, но было способно преодолевать землю, песок и камень. Оно также окутывало миражами, перед смертью сражая людей сказкой сна, а животных — гибельным покоем. Он создал его жаждущим крови и направил к тем, кто не признал "достойного", и уже собирался создать нечто, нарушающее Равновесие, но был остановлен одним из обретших Путь. Его не уничтожили. Его бренные останки покоились где-то неподалеку, но в наказание безумный разум — вернее сказать, кичливый обретенной властью и присвоивший себе право решать судьбы — переместили в его же собственное мерзкое творение, до тех пор пока тщеславие не превратится в стремление познания Истины или же окончательно победив сознание не вернется в Бесконечное Ничто.

Но он, даже в облике кракена, оставался уверенным в своей правоте и упорно стремился к мести, даже не пытаясь осознать тщетность своих попыток придать себе прежний облик и вернуться, чтобы покарать, покарать, покарать!.. Кровь давала ему силы, и вместо того чтобы отказаться от нее, уйти и, быть может, пройдя другое назначенное испытание, получить прощение и Путь, он стал подобием ламии, только в ином обличии.

Марх едва смог повести головой из стороны в сторону. То, что он увидел постепенно застилающимися пеленой тумана глазами, заставило его собрать все силы, которые еще оставались в обескровленном теле, и сесть, разъяв объятия щупалец. Верную спутницу, не пожелавшую покинуть юношу в беде, хотя она и не могла ему ничем помочь, преследовал устрашающих размеров паук. Сквозь дымку слабости, окутавшей разум, юноша все же понял, что паук ядовит, и ящерке, которая все время старалась, как бы ободряя, находиться поблизости, приходилось туго. Проворством движений паук не уступал ей, к тому же у него было преимущество — он умел прыгать, и время от времени совершал резкие прыжки, стараясь жвалами ухватить ускользающую добычу. Пока что ящерке удавалось ускользать, но ее силы были на исходе. И она, в очередной раз избежав смертельного укуса, стремилась к полуповерженному юноше, всем своим видом как бы говоря: "Если могу я, то почему не можешь ты?"

И Марх смог. Он пока еще смутно сознавал, что такое путь к себе, но приложил все старания сосредоточения, чтобы пробиться к тому, что в нем зарождалось, ибо победить мага магией он никогда не сумел бы. Он мог противопоставить ему только свое Я. И еще не познанное обволакивающе неспешно пошло по всему телу, заставляя впившиеся иглы нехотя покидать его. А затем вокруг юноши полыхнуло, и щупальца, теперь уже не цветы, бессильно поникли. Затем они скрылись в земле — маг осознал, что не сможет в этот раз насытиться местью. Паук застыл, ящерка спряталась на груди у Марха, а сам он, уже опрокидываясь на спину, выбросил руку с кинжалом, вжав клинком в землю ядовитую тварь…

Он чувствовал, как силы покидают его, как он становится гаснущей искоркой, неосторожно покинувшей пламя, капелькой воды, опрометчиво оставившей волну и сраженную солнечным лучом, листом, завистником птиц, решившим испытать чувство полета и теперь покорно засыхающим у корней покинутого им дерева… Закрытыми глазами он видел всех тех, с кем был причудливо переплетен жизнью. Они появлялись вблизи и растворялись, прощаясь: Церт и Иабель, Миррах и Белая Дама, Фиор и Орис… Орис…

А затем он ощутил горечь и с трудом приоткрыл глаза. Какие-то неясные тени окружали его: то ли кусты, то ли порождения мрака, то ли обычно веселый лес. Его голова бессильно прислонилась к плечу, рот был полуоткрыт, а во рту находилась ягода. Марх хотел выплюнуть ее, но кто-то пощекотал ему нос, и он, втянув воздух, непроизвольно сглотнул. Затем снова оказалась ягода, затем какие-то травы, а когда все тело, словно пронзаемое молниями, прекратило корчами кататься по траве, юноша, на некоторое время перестав осознавать окружающее, вдруг почувствовал небывалый приток сил. Он, едва открыв глаза, вскочил, прошелся колесом, выдернул кинжал из уже безопасного паука и метнул его в дерево, не осознавая того, что делает, а просто радуясь вновь обретенной жизни. И тут же был повержен на землю могучим ударом ветви.

— Я… мне… — Юноша не знал, что сказать. — Я не подумав причинил тебе боль, от которой лишь недавно избавился сам. Я не могу подобрать слов, поэтому…

Он подошел, осторожно извлек глубоко вошедший в ствол клинок и, обхватив дерево, крепко прижался к нему, стараясь, чтобы оно почувствовало биение его сердца. Получив новый шлепок ветвью, теперь уже ласковый, набрал горсть земли и тщательно прикрыл ею нанесенную им рану.

Сделав шаг назад, все еще не придя окончательно в себя, он едва не наступил на ящерку, зеленой молнией метнувшейся в сторону. Марх, сжав зубы, покачал головой — чувство вины сдавило горло. Он присел и протянул раскрытую ладонь, а когда проводница проворно взобралась на нее, осторожно поднес к губам и поцеловал, извиняясь. Затем так же осторожно опустил в траву.

— Ты спасла мне жизнь, — со вздохом произнес он, забыв о том, что его спасительница перед этим была спасена им, — а я… Дальше мы пойдем вместе? Или…

Ящерка изобразила тельцем какой-то знак, которого Марх не понял, но — пока они шли вместе.

До пещеры.

Юноша обнаружил ее первым — чуть приметное отверстие в песчаном склоне у корней сосны, прикрытое пышными цветами и листьями вьющихся растений. Пещера затаилась так, что не найдя магической лестницы попасть в нее было невозможно. Марх нашел ее и осторожно поднялся по — увы, даже магия подвластна течению времени — ветхим ступеням. Он уже понял, кто создал подземное жилище, и потому, проникнув в него, во мгле отыскал "вечный факел" и зажег его.

Пещера оказалась небольшой — ее следовало бы назвать пещеркой — разделенной на три части. Безумный маг, жаждая мести всему живому, тем не менее не смог жить один и взял в пещеру животное, которому в одном из ответвлений своими руками, не прибегая к магии, сделал полурассыпавшийся ныне вольер, а во втором ответвлении заготовил корма. Марх не знал, что это было за животное, полурассыпавшимися останками явленное ему в первом ответвлении, но, судя по трухе, обнаруженной им во втором, оно было травоядным. Третье приводило в небольшую комнатку, где и жил маг.

Ничего необычного. Превращенные Знанием камни и сучья, ставшие лопатой, кайлом, косой, топором, молотком, буравом, чем-то еще — слабо мерцали в углу. Это было единственным здесь, для сотворения чего неизвестный воспользовался силой. Все остальное — нехитрый стол, ужасная посуда, кривоногий стул — сделано своими руками. Даже топчан, на котором покоилось бренное тело. Даже круг камней, обозначивших границу огня, в котором маг готовил себе обмазанную глиной дичь или рыбу.

Рыбу… Значит, неподалеку имелась вода? Живая вода, наполненная жизнью?

Марху страстно захотелось глотнуть из ледяного потока, от которого ломит зубы и захватывает горло, потока, в который можно погрузиться, наслаждаясь быстрым упругим течением, радугой вспыхнувших брызг, который можно обнять, пусть и последним объятием. Но юноша подавил в себе это желание и приблизился к телу.

Покоясь здесь десятки, а то и сотни лет, оно осталось нетленно, окруженное чем-то, напоминающим бычий пузырь. Созданная древним магом защита надежно предохраняла от любого вмешательства извне. До тех пор, пока не вернется разум, чтобы, соединившись с телом, вновь стать единым. Юноша мог разглядеть лишь то немногое, что позволяла оболочка. Капюшон прикрывал большую часть лица, видна была только седая борода. Обычный балахон, грязно-серого цвета, перехваченный широкой опояской с вышитыми на ней магическими символами, значения которых Марх не понимал. Грубые истертые кожаные башмаки, выглядывающие из-под балахона. Посох девятой ступени мага — Доступного Сокровенным Тайнам. Свесившаяся рука, едва ли не касающаяся земляного пола… Рука… Пола…

Марх, дотоле рассматривавший своего недавнего противника, почувствовал ненависть где-то неподалеку охотившегося кракена. Тому была необходима кровь, чтобы ненависть могла поразить осквернившего своим присутствием его последнее пристанище. Но и юноша, пусть и медленно, учился пользоваться ненавистью, и мог противопоставить магии Чувство, соединенное с пока еще несовершенным Знанием.

Под опущенной рукой он обнаружил едва выдававшийся небольшой бугорок. Осторожно повел по нему рукой и отнял у земли медное литье ладьи на медной же цепочке. Еще одна загадка. Зачем магу девятой ступени понадобилось поднимать кем-то утерянный амулет?

— Если бы ты был жив, мы, наверное, могли бы понять друг друга и избавиться от бессмысленной ненависти, — произнес Марх, — ведь мой Учитель тоже маг. Я совершаю то, что противно моему естеству, но что-то во мне говорит, что я должен это сделать, и что этот амулет тебе больше не понадобится. — Теперь у него на груди соединились ладья и рыба. — Прощай. Если я встречу владельца амулета, я верну его ему. Если нам доведется встретиться с тобой в телесном обличье, я извинюсь перед тобой. Но пока — прощай.

Он еще раз окинул взглядом пустынную пещерку и покинул ее, вернув на прежнее место погашенный "вечный факел".

* * *

Ящерка ждала его неподалеку от лестницы.

— Я не вор, — виновато поводя глазами, сказал Марх. — Но мне кажется, я был направлен сюда, чтобы… чтобы в очередной раз переступить через самого себя.

Проводница ничем не выразила отношения к его поступку. Они двинулись дальше.

Склон был довольно крутой, и порой спускаться приходилось, сползая по выступающим корням. Дерево сменяло дерево, куст — куст, однообразие травы и цветов, не тронутое гоблином, а потому лишенное красоты, но не лишенное первозданной прелести — то же однообразие.

Внизу, между проемами гор, путь им преградила речка, или, вернее, ручей, чуть ниже по течению образовывавший бочаг. Марх скинул с себя одежду и бросился в воду. Он в два взмаха оказывался у противоположного берега, затем переворачивался на спину и возвращался обратно, зависал на стремнине, вяло двигая руками и ногами, с легкой грустью вспоминая бурное течение Ирона, в котором постигал искусство плавания. Он нырял и резвился на маленьком участке чистого водного пространства, пока не почувствовал нечто. И это нечто таилось в глубине омута, а теперь, потревоженное, начало подниматься.

Марх случайно сорвавшейся с руки стрелой вылетел из воды, даже не успев осознать, с чем именно он столкнулся, а затем… Поднялась стая хищников. Точеные мощные серебристые тела, предназначенные для мгновенного рывка. Они застыли на стремнине, слегка пошевеливая плавниками. Юноша прежде не видел подобных рыб, но ему страстно захотелось устроить себе небольшое пиршество после стольких дней хлеба, ягод, травы и воды. Только вот как поймать ее, не имея под руками ничего?

Одна из хищниц, едва заметно двигаясь, стала приближаться к стайке мальков, беспечно сновавших на мелководье. И… Ящерка стремительно метнулась в воду и в несколько изгибов преодолела русло речонки. Бросок рыбы оказался неудачным, и она вновь неподвижно застыла среди течения, ближе к тому берегу, на котором укрылась ее жертва.

Марх почувствовал жжение. Изображение фламмии то вспыхивало искрами глаз солнечных камней, то жгло сполохами чешуи. Юноша сорвал с себя амулет и погрузил его в воду. Ничего не произошло, но ящерка неторопливо переплыла обратно, почти над самой хищницей. Марх, все еще не веря, подвел руку, ухватил рыбу и резким рывком выдернул ее из воды.

— Как ты меня напугала, — непроизвольно произнес он, обращаясь к спутнице.

И понял. Неизбежное. Он разделал искавшую спасения судорожными биениями тела рыбу, развел огонь, запек ее в листьях, извлек, уже готовую, и сотворил кусок хлеба, уже ненужного крошками, поскольку ящерка принесла несколько крупных насекомых.

Они молча поужинали. Ящерка — потому что не могла говорить, Марх — потому что старался подавить пищей подступающий слезами к глазам комок в горле, препятствовавший словам.

Немой разговор.

— Мне было приятно и спокойно с тобой, спутница. И мне жаль с тобой расставаться. Мы провели вместе столько дней… да нет, не дней, я прожил с тобой целую жизнь.

— Я не могу следовать с тобой дальше. Моя страна — страна Древних, я не в силах покинуть ее. Но я благодарна тебе. Обычно люди недолюбливают ящериц и змей, наших сородичей. Змей они стараются убить любым попавшим под руку предметом, нас они ловят, сушат, измельчают, готовят какие-то порошки…

— Извини, что я прерываю тебя. Расставание слишком тяжело, и мне слишком горько слышать тебя. За что ты меня благодаришь? Ведь я…

— И я прерву тебя. Вы считаете нас неразумными, а потому творите с нами все, что вам хочется. Почему же вы удивляетесь тому, что те же змеи, которых вы привычно обрекаете на смерть, отвечают вам тем же? А ведь самое малое, что они могли бы сделать для вас — охранять ваши жилища от ядовитых пауков, мышей и крыс. Что же касается ящериц…

— Нет, не надо о ящерицах!.. Мне становится больно!..

— Хорошо. Быть может, когда-нибудь все существа, Древние, люди, животные, растения, поймут, что у них одна жизнь, — общая. Быть может, первый шаг к этому пониманию свершишь ты. А благодарна я тебе за то, что первый шаг среди своих соплеменников сделаю я.

— Но ведь мы еще встретимся?

— Не знаю. Я редко покидаю пределы страны. Прощай.

Марх тяжело вздохнул и опустил взгляд, а когда вновь поднял голову, ящерки уже не было.

Он скрыл следы костра, — на его месте зазеленела трава — поднялся и, перепрыгнув ручей, не оглядываясь, стал подниматься в гору.

Глава 14

14. ПЯТОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО

Орис и сэр Армас неторопливо шли по направлению к Могильникам. Следом за ними, на почтительном расстоянии, слуги вели коней. Принцесса, разве что в опочивальне расстававшаяся с луком, развлекалась, изредка подстреливая пичужек. Пожалуй, она была лучшим стрелком в королевстве, ибо по едва заметному легкому движению в траве, не видя цели, могла поразить полевку.

Она была неотразимо прекрасна, и Армас пользовался каждым мгновением, позволявшим ему не нарушая этикета взглянуть на наследную принцессу Афира.

— Доблестный рыцарь, ответьте мне, — с легкой иронией спросила уже давно все понявшая Орис, — почему вас называют сэром? Что означает это слово? Ведь всех прочих баронов называют просто по именам.

Армас опустил взгляд, стараясь подобрать нужные слова; воспоминания были ему неприятны.

— Смелей же, — все с той же иронией подбодрила его Орис. — Представьте, что вы на поле брани, а не один на один с женщиной.

— Видите ли, принцесса. Вам же известен наш обычай, — неуверенно начал он, а лицо Орис подернулось мрачной дымкой при слове обычай. — Каждый барон может иметь лишь трех детей, двух мальчиков и одну девочку, от жены или от наложницы — все равно, лишь бы в жилах ребенка текла благородная кровь. Остальных… Старший сын получает наследство, дочь выдается замуж, а младший… Младшим был я. Меня подкинули в семью, чье селение находилось на границе Тарса и земель Арва. Если бы мой брат… — Слова давались ему с трудом, — то наследником становился бы я, а если нет — то я так и остался бы в той семье, не ведая о своем происхождении. — Он вздохнул. — Но рок сулил иное. Во время набега одного из Девяти племен мой брат, возглавивший оборону замка, был убит. Моя мать… Она смотрела на битву с вершины крепостной стены, и когда увидела, что брат… Она стояла между зубцами и не удержалась… Арва все же были остановлены, а затем их гнали обратно в их земли, предавая огню все живое. Но я оказался среди тех, кого они угнали с собой. Они воспитывали меня не как раба, — я был слишком мал для этого, — но как воина и скотовода, готового стать в нужный момент или тем, или этим. Я усердно занимался мечом, луком и конем и стал одним из лучших. Они стали называть меня "сэр", что в переводе с их языка означает "воин"…

В то время сестра уже была замужем. Отец послал слуг на поиски; меня нашли и выкупили, но ко времени моего возвращения, мой отец уже покоился в родовом склепе, отравленный мужем моей сестры, полагавшего меня мертвым, а себя — согласно закону — единственным наследником имущества жены. Арва уважают силу и умение, четверо из них, — он кивнул назад, — сопровождали и сопровождают меня, добровольно став моими спутниками на все эти годы. Они не слуги, они сродни младшим братьям, признающим первенство старшего. Принцесса, мне сложно описать царящие у них нравы и обычаи, для того чтобы понять их, надо жить в одном из племен, а они сильно разнятся. Но я отвлекся…

В замке барон оставил своего наместника, те из слуг, кто был предан отцу, — как я узнал потом, — были частично изгнаны, частично казнены — наместник наслаждался властью. Он и его стража не опасались ничего, тем более пятерых бродяг. Оружие Арва — я опять отвлекаюсь, но они прекрасные воины и у них многому можно научиться — метательные ножи, короткие мечи, в походе — луки… Причем ножами и мечами они владеют одинаково правой и левой рукой. Стража пала, не издав ни единого звука, а наместника… Я вызвал его на поединок. Не могу сказать, что это было делом чести, — поединок не продлился и минуты.

Барон, узнав о моем возвращении, осадил замок, но было поздно — возвратились прежние слуги. Мой отец был хоть и суровым, но справедливым человеком. Он никогда не прибегал к пыткам, не сжигал, не вешал осужденных. Его палач в подвале одной из башен в мгновение ока лишал приговоренного головы…

— Вы слишком длинно и путано отвечаете на простой вопрос, — рассмеялась Орис.

— Извините, принцесса, я живу отшельником, так что мог бы стать примерным служителем Света, и когда мне представляется возможность поговорить…

— Перестаньте извиняться, воин. Так что же стало с бароном?

— Он осадил замок, выжег окрестные селения. Но он не знал о ходах, через которые мы могли добывать пищу и воду. Прошло некоторое время, и когда он убедился, что взять замок приступом или измором ему не удастся, я послал к нему вестника с предложением покончить вражду поединком. К слову, я задолго до этого вызова тайно послал за помощью, и Арва находились уже в нескольких днях пути. Барон узнал об этом от своих лазутчиков — они передавали свои доносы горящими стрелами — и согласился. Должен признать, что он оказался благородным человеком и хорошим воином. Я вышел, окруженный своей стражей, расположившейся вдоль рва. Осаждавшие отошли на расстояние, препятствовавшее им вмешаться в ход поединка. Передние ряды положили на землю оружие и сняли латы. То же сделала и моя стража.

Мы сошлись. Барон, как я уже говорил, оказался сильным бойцом. Но он не знал тех приемов владения мечом, которые знал я, и его опыт не давал ему преимущества перед моей молодостью. Несколько раз я мог сразить его — если бы он одолел моего отца в честном поединке, но яд… И все же что-то мешало мне нанести один-единственный удар, который разом покончил бы наш спор.

Помехой тому стала моя сестра. Краем глаза я заметил ее в первых рядах — она вышла, и никто не мог помешать ей в ее священном праве, с кинжалом на поясе и моим… моим племянником на руках. Она готова была нанести два удара, будучи верной брачному союзу. Я не мог поступить иначе — клинок его меча отделился от рукояти. Барон оказался в моей власти, но я нашел в себе силы отказаться от мести ради жизни. Я повернулся к нему спиной и направился в замок. Тем временем, вдали неожиданно послышались звуки боевых труб приближающихся Арва. Они жаждали битвы, они неожиданно скоро преодолели расстояние нескольких дней почти не слезая с коней. Барон, — ненавидевший меня так же, как я ненавидел его, — тем не менее, с одной стороны, а мои названные братья с другой, предотвратили битву, что не помешало Арва, не тронув Тарс, разграбить прилежащие земли Маргалы.

— И вы не пытались остановить их?

— Это было невозможно. Я всего лишь воин одного из племен, а мое положение в Афире ничего для них не значит. У них свои законы — если Арва пошли набегом, то должны вернуться с добычей. Они способны разорить даже заключивших с ними мирный союз — и не будут считать это вероломством. Для них это сродни обучению приемам боя — если ты не смог защититься, то не сможешь сделать этого и впредь.

— И часто их учителя убивают своих учеников?

— Нет. Обычно они учат метать ножи в тело подвешенного за руки пленника, чтобы вид крови стал привычным. Поединки между учениками ведутся под наблюдением наставника, самого опытного в ратном деле, сначала на деревянных мечах, затем на боевых, но затупленных, чтобы приучить к боли, и лишь затем на остро отточенных. Луком они владеют… извините, принцесса, лучше вас…

— Что? — гневно воскликнула Орис. — Лучше меня?

И сбитая птаха сереньким камешком свалилась в траву.

— Увы, принцесса, но это так.

И Армас, не оборачиваясь, подал приглашающий знак. Один из сопровождающих приблизился к ним.

— Вы позволите, принцесса? — спросил Армас.

Орис, упрямо и гневно сжав губы, кивнула.

Арва обнажил мечи и положил их у ног принцессы. Затем снял с пояса метательные ножи и положил их рядом с мечами. Затем снял пояс и обмотал его вокруг головы, скрыв глаза. Орис протянула ему лук и стрелу. Арва принял их.

— Почему ты не встал на колено? — едва ли не крикнула принцесса.

— За него отвечу я, поскольку он не понимает нашего языка. Каждый из племени считает себя частью великого народа, и любые проявления поклонения счел бы для себя оскорбительными. Он скорее умрет жуткой смертью, чем позволит себе оскорбить своим поведением память предков и честь живущих. Если он нарушит закон, все его родственники будут преданы смерти.

— Пусть будет так. Но посмотрим, на что он способен, — и Орис, поднеся ко рту сжатые ладони, издала звук, уменью столь безупречно исполнить который мог бы позавидовать любой охотник — тявканье лисы.

Тотчас же из травы вспорхнула какая-то птичка, какая, принцесса не успела разглядеть. Арва протянул принцессе лук, а когда она, ошеломленная, приняла его, снял с глаз пояс, вновь обернул его вокруг тела, поднял ножи и мечи.

— Принеси стрелу, — негромко произнес Армас.

Орис все еще стояла, пораженная увиденным, когда Арва принес стрелу и, стряхнув птицу, подал принцессе острием вверх. Орис вопросительно взглянула на Армаса.

— Это всего лишь означает, что он признает в вас хорошего стрелка и мог бы стать вашим учителем. Поверьте, принцесса, для Арва это едва ли не высшая похвала.

— А если бы я оказалась плохим стрелком?

— Тогда он подал бы вам стрелу вверх оперением.

— А если бы я превзошла его?

— Он сломал бы ее и подал вам в знак того, что его искусство уступает вашему.

Некоторое время они шли молча, а затем как-то притихшая Орис задумчиво спросила:

— Скажите, сэр Армас, а что дальше… ну, с этим бароном?

— Ничего. Я не простил ему смерть отца, он мне — своего поражения. Если нам случится встретиться в битве лицом к лицу и рядом не будет ни сестры, ни племянника — для одного из нас эта битва станет последней.

— А вам не кажется, что вы слишком добры? Если многие легко избавляются от ставших неугодными друзей, то к чему щадить врагов?

— Я и не даю пощады. Я всего лишь отложил то, что должно свершиться.

— Не даете пощады? Тогда почему вы сохранили жизнь ничтожному слуге, который оскорбил меня?

— Принцесса, я и подумать не мог, что вас может кто-то оскорбить. Если такое возможно, то мой меч будет первый, который, — если будет на то воля судьбы, — покарает дерзкого, будь то знатный или простолюдин. Что же до того юноши… Когда мы очищали замок от скверны, я спустился в подвал, который наместник успел превратить в пыточную. Он не ожидал увидеть меня, он поставил в подвале трон, в котором удобно расположился, наблюдая за корчами прикованного к стене мальчика, которого его подручные с превеликим искусством хлестали кнутами. В бечеву были искусно вплетены маленькие острые камушки, и каждый удар, нанесенный опытной рукой, раздирал тело. Вся вина этого мальчика, как мне сказал кто-то из слуг, состояла в том, что он, поднося чару вина, случайно запнулся и пролил ее на платье наместника. Мой отец приказал бы просто высечь его, но то наказание, которому я был свидетелем, не соответствовало проступку. Что же до вашего слуги… Наши законы слишком суровы, и если бы я был их творцом, то за прикосновение к боевому мечу лишал бы кисти руки, руки, но не головы. Ваш слуга чем-то напомнил мне того мальчика…

— А что с ним стало, с тем мальчиком?

— Ему уже нельзя было ничем помочь. Ножи Арва, которые спустились вслед за мной, прервали его мучения. Я предложил наместнику поединок, и он не посмел отказаться, даже обрадовался, и мы ушли. Когда мы уходили, палачи дрожали, забившись в угол. Собратьям довершили остальное так, как сочли нужным.

— Все равно, я не понимаю, как вы, чей род один из древнейших в королевстве, могли пощадить простолюдина?

— Я не совсем понимаю вас, принцесса, кого вы имеете в виду. Если наместника, то, конечно, мое достоинство было оскорблено тем, что некое ничтожество распоряжается в моем родовом замке. Но он был ничтожеством по сути, а вовсе не по происхождению. Он был младший сын… Впрочем, это неважно. А мальчик, ваш слуга… Меня заставили так поступить воспоминания.

— Вы говорите странно, действительно подобно ученому служителю Света. Закон един для всех, и мы должны строго следовать ему. Я вас не понимаю.

— Мой Учитель говорил, что есть нечто, стоящее превыше закона. И это нечто — справедливость.

— Вот как? — в глазах Орис сверкнули искорки. Она оправилась от поражения и жаждала продолжить соперничество. — И кто же этот мудрец?

— Я не знаю его имени, принцесса, ни даже кто он. Я встретил его, когда преследовал шайку, посмевшую разорить одно из подвластных мне селений. Он стоял поодаль тропы, маг — не маг, монах — не монах, седой, с лицом, образованным чудным переплетением морщин, на вид тщедушный, но, тем не менее, обладавший некой внутренней силой, постичь которую мне было не дано. Он вытянул посох, — но это не был посох мага, — конь встал как вкопанный, и старец произнес:

Жизнь не уходит вместе с нами,

И даже смерть подвластна ей.

Взгляни открытыми глазами, -

Сейчас ты слеп, взгляни, прозрей.

Держа стезею путь неправый,

Исторгнув жизнь не сыщешь честь,

И не избудешь славы ратной,

Смешав возмездие и месть.

Видя удивление в моих глазах, он добавил:

Возмездье служит Силам Света,

Месть — Силам Ночи с оных дней.

Отринь же прочь ее тенета, -

Остановись, взгляни, прозрей.

Произнеся это, он словно бы растаял.

Но и эти слова не рассеяли тумана непонимания. Я продолжал преследование, виновные были настигнуты и понесли заслуженное наказание. Но с тех пор слова старца не выходили у меня из головы. В них частично содержалось то, что странным образом совпало с предсказанием. Одна из придворных дам, знавшая меня еще младенцем, — она присутствовала при моем появлении на свет и продолжала тайно опекать, когда я был подкинут, — рассказала, что придворный маг, единственный, кто был обезглавлен вне битвы собственноручно моим отцом, предсказал мне жизнь, смерть и жизнь. Думаю, нет сомнения, что этот старик только выдавал себя за мага, лишившись ума, но его слова в странной последовательности совпали со словами того, кто впоследствии стал моим Учителем.

— Чему же он учил вас, ваш Учитель?

— Всему и ничему… Его слова странным образом повлияли на меня. В подвале казненного мага оказалось множество свитков; часть из них была повреждена водой и покрылась плесенью. Не понимаю, почему я призвал ученого служителя Света привести в порядок все это гнилье. Не понимаю, почему я повелел ему обучить меня читать и писать. Обучившись, я прогнал служителя, но тот, встреченный мною в лесу, старец стал являться в замке. Он возникал прямо из воздуха, не произнося ни слова, всего лишь взгляд… и меня, вместо охоты и ратных упражнений, тянуло к этим свиткам. Они содержали, — сэр Армас пожал плечами, — повествования о жизни людей, какие-то магические рецепты… К чему мне это? — Он опять недоуменно пожал плечами. — Я ведь не собираюсь в служители Света. Мой удел — меч. Что проку в россказнях об иноземных принцессах и спасающих их от злодеев рыцарей, о каких-то безумцах, оставляющих мир и селящихся где-то в потаенных местах, чтобы неизвестно как узнать неизвестно что? И все-таки, невольно просматривая эти свитки, я незаметно для самого себя стал меняться. Если прежде я хватался за рукоять меча, — а вы знаете, принцесса, никто не может упрекнуть меня в том, что я хоть раз избежал поединка или боя, — то сейчас я прежде схватки стараюсь примириться с противником. Смотреть окрест тяжело, но я стал видеть то, что не видел ранее. Ответьте мне, принцесса, разве человеческая жизнь стоит пролитого вина?

— Послушайте, сэр Армас, вы говорите подобно вашему ученому служителю Света или как там его… Я не понимаю вас. Вы говорите о человеческой жизни или о жизни простолюдина?

— Но разве тот мальчишка или тот юноша не могли стать воинами? Разве происхождением определяется то, что заложено в нас? Арва могли убить меня, но воспитали воином и отпустили. Мы считаем их варварами, поскольку они лишают жизни своих стариков, а зачастую и пленников. Но они смотрят на это иначе. Они считают, что племенем должен править самый мудрый, а мудрость приходит с возрастом. У мудрого не должно быть соперников, иначе в племени может произойти раздор. Но когда возраст мудрого достигает определенного вековым обычаем предела, его должен сменить другой. Кроме того, каждый уходящий оставляет после себя преемника, — это его долг перед соплеменниками.

Орис, поначалу внимательно слушавшая, потеряла интерес к разговору.

— Давайте немного помолчим, — попросила она. И тут же неожиданно для самой себя добавила: — Вас считают лучшим мечом королевства. Поведайте мне о своих ратных подвигах. Ну, например, о поединке с Властелином Тьмы.

— Принцесса, все поединки похожи один на другой как дождь на дождь, ничего нового о лязге железа о железо вы не услышите. Что же до Властелина Тьмы… Я узнал, что в Тарсе объявился кудесник меча, приемы владения которым превосходят все, что только можно себе представить. Рассказывали, что он мог в мгновение ока обнажить клинок, незаметным движением отвести от себя направленные в грудь метательные ножи, и вновь вернуть его в ножны. Рассказывали, что меч отблеском молнии метался вокруг него столь быстро, что даже пущенная с пятидесяти шагов стрела самого искусного лучника падала на землю грудой щепы. Ходили едва ли не легенды о том, что когда Арва пошли походом на Тарс, он один вышел на поле брани и предложил соглашение: против него выйдет десяток лучших мечей, он сразится со всеми ними одновременно и в случае его победы земли Тарса останутся неприкосновенными. Он одолел их, но приграничье Тарса все равно было разграблено, из чего я заключаю, что это — пустые россказни. Тем не менее, я посетил Итис, — первенствующий город Тарса, — где был принят королем, — Орис еле заметно кивнула. — У знакомых мне воинов, бывших в то время в замке, я узнал, что витязь оставил мирскую жизнь и живет отшельником где-то в лесу, примыкающему к течению Тарона.

Пусть вас не удивляет, что среди баронов Тарса у меня есть побратимы. Конечно, никто не любит инородцев, но после некоторых поединков братство крови и клинка объединяло нас — там умеют ценить меч. Вот только чем больше я расспрашивал о мастере, тем менее доверял сведениям о нем. Все же я отправился по течению Тарона к Хнуксу, желая утолить жажду овладеть неизвестным мне искусством.

Я много дней исследовал оба берега, переправляясь где вброд, где вплавь, но не нашел ни единого следа присутствия человека. И вот однажды, когда вдали показался просвет, обозначивший границу озера, передо мной на небольшой полянке возник отшельник. Вернее будет сказать, что это я принял его за отшельника, от неожиданности встречи не обратив внимания на две рукояти мечей у него за спиной. Его черный плащ совершенно скрывал лицо, но под плащом, который отнюдь не скрадывал свободу движений, угадывались латы воина.

"Вот тот, которого я так долго искал", — подумал я и, извлекши меч, преклонил колено, приветствуя своего будущего учителя, но тот неожиданно напал на меня.

Если бы не уроки, полученные мной у Арва, то в первые же мгновения схватки я был бы мертв тысячу раз. Я катался по земле, сколь возможно отражая его удары и пытаясь встать на ноги — тогда наши шансы могли сравняться. Его мечи вспарывали землю рядом со мной, а я никак не мог найти его уязвимое место.

Мне все же удалось подняться. Я случайно вспорол его плащ, и он на краткое время запутался в нем. Я вскочил. Теперь шансы почти сравнялись. Я вел бой в легком доспехе двойной кожи, между которыми располагались медные пластины, поэтому устал меньше, я защищался, и теперь моя рука была тверже. Вы видите, принцесса, что при мне три меча. Это традиционное вооружение тех из Арва, что сопровождают мудрого. Боевой меч за спиной и два коротких по бокам. Судьбой мне был преподнесен подарок в краткое мгновение — и я отбросил боевой и выхватил два коротких. Теперь шансы стали равны.

Рукояти моих мечей не крестообразны, как вы можете видеть, они загибаются вдоль клинка, оставляя небольшой промежуток. Мне по-прежнему приходилось обороняться: приседать, уклоняться, отражать и… ждать. Казалось, наш поединок длился целую вечность, но все же два его клинка одновременно оказались в тех полостях, которыми я старался их поймать. Я развернул кисти, и его мечи пронзили землю, мои же — один вошел в едва заметный стык на его правом плече, а второй пронзил горло. Отскочив, я подхватил брошенный меч и прижался к дереву, полагая, что наше единоборство еще не кончено, поскольку уже понял, кто передо мной, но…

Он замолчал.

— И что же? — нетерпеливо спросила Орис.

— Дальше… дальше послышался звук. Я не могу сравнить его ни с каким, мне известным. Он нарастал, холодом и зноем попеременно терзая мое тело. Мой противник стал оседать черной пылью, но и я, выпустив клинок из внезапно ослабших рук, тщетно обняв ствол, ломая ветви, опустился к корням. Ночь обернулась забвением, а когда я пришел в себя, мои мечи лежали посреди густой травы, конь фыркал и мотал головой надо мной, и ничто не напоминало о происшедшем.

— И что же случилось потом?

— Потом я вернулся в Итис. И вот что странно — там уже знали о моей победе и приветствовали меня, но никто не помнил о моих расспросах и чудном бойце. Я вызвал бы на поединок любого, кто осмелился усомниться в моих словах, но они говорили искренне. Тьма продолжала преследовать меня, а когда я вернулся в свой родовой замок…

— Сэр Армас, — перебила его Орис, — чем же был так страшен Властелин Тьмы? Я ничего о нем не знаю, кроме досужих баек пьяных гостей моего отца.

— Вы присутствуете на пирах? — несказанно удивился Армас. — Я полагал, что мне единственному выпала честь видеть вас в пиршественной зале, ведь даже королева… — Он запнулся.

— Если бы вы так же владели мечом, как речью, то первый же противник стал для вас последним, — рассмеялась Орис и сразу же добавила, — не сердитесь, сэр Армас, у меня и в мыслях нет вас обидеть. Но вы, бесстрашный воин, — сколько мы с вами ни видимся, — робеете перед женщиной. Запомните это, — принцесса лукаво взглянула на Армаса. — Вы хотели сказать, что женщины не допускаются на пиры? Кто же осмелится помешать мне, единственной наследной принцессе Афира, — ведь вы знаете о предсказании безумного старика-мага, — и исполнению моих желаний? Но вы ничего не сказали мне о Властелине.

— Я знаю о нем не больше вашего, принцесса, только то, что сохранилось на свитках. То, что он желает власти над миром, власти ради власти, и власть эта будет кровавой. Ради удовольствия осознавать свое могущество он пошлет народ на народ, королевство на королевство. Люди ему не важны, он стоит выше людей. Они нужны ему лишь мертвыми, для того, чтобы образовать свою армию, поскольку Древние народы ему неподвластны. Впрочем, вам лучше расскажет о нем какой-нибудь служитель Света или книжник. Рискуя вызвать ваше неудовольствие, я все же повторю: мой удел — меч, а не грамота.

— Ну, хорошо. Тогда что вы слышали о трех мечах?

— Неужели вы верите в эти сказки?

— Для рыцаря невежливо отвечать вопросом на вопрос, тем более на вопрос дамы.

— Я могу ошибаться, хотя бы потому, что мне за время моих скитаний не довелось встретиться ни с кем из Древних, но было бы самонадеянно утверждать на этом основании, что их не существует. Для меня эти мечи — лишь порождение чьего-то безумия.

— Но ведь рассказывают, что они дают власть над миром?

— Я не уверен, принцесса, что смог бы править королевством. Мне достаточно родового удела.

— Вы не хотите власти? Мне кажется, есть что-то неестественное в людях, которые отказываются от власти, богатства, славы, наконец, женщин, — последние слова Орис подчеркнула лукавой улыбкой. — Я считаю, что такие люди стараются скрыть страстное стремление к тому, чего отрицают. Не удивляйтесь, — она рассмеялась, — вы же знаете, что моим учителем был служитель Света — отец Эрр. Он дал обет безбрачия, но что бы вам о нем могли порассказать придворные дамы… — Орис вновь рассмеялась и, совершенно оправившись от недавнего поражения, щелкнула тетивой.

— Нет, принцесса, ни от чего названного вами я не отказываюсь, просто мой Учитель даже одними своими явлениями заложил в меня нечто, мне и самому не понятное, что препятствует, подобно многим другим, стремиться к цели подкупом, вероломством, предательством. Мне, например, рассказывали о том, как один виконт, из младшей знати, тайно похитил у своего приятеля наложницу, что за и был убит им на пиру кинжалом в спину.

— У вас тоже есть молодая знать?

— Да… — нехотя отозвался Армас. — У них три замка.

— И кем же они вам приходятся?

— Мой прапрадед был любвеобильным человеком. Он прижил нескольких детей от крестьянок по праву первой ночи и не стал лишать их жизни, а велел построить для них небольшие замки и каждому выделил надел. Одна из ветвей прервалась, замок населен лишь слугами, поддерживающими в нем порядок, да десятком стражников. Возможно, — он пожал плечами, — что и этот замок когда-нибудь дождется своего хозяина.

— Скажите, а почему вы до сих пор находитесь в Афероне? Вас задерживают какие-то дела?

— Я хотел бы повидать придворного мага, — Армас отвел глаза. — Но его нет, так что ничто меня здесь не задерживает и в скором времени я покину Аферон.

Принцесса махнула рукой, и ей подвели ее коня.

— Не провожайте меня, сэр Армас, — звонко произнесла она. — Хоть я знаю вас недолго, но наслышана о ваших подвигах, а теперь имею представление о вас как о человеке. Ваша неловкая оговорка не обманет меня. Идите к отцу. Я согласна.

И она вихрем помчалась к городу, а застывший каменным изваянием рыцарь с изумлением глядел ей вслед.

* * *

Тронный зал сверкал огнями. Факелы на стенах, пропитанные каким-то чудодейственным составом почти не чадили, освещая и одновременно освящая происходящее действо. Вдоль стен вытянулись столы, на которых расположились массивные золотые подсвечники в виде причудливых существ, державших в лапах ровно горевшие свечи. Между ними ровно выстроились богато украшенные самоцветами золотые кубки и серебряные сосуды тонкой работы с дорогими ароматными винами многолетней выдержки.

В конце зала возвышалось три трона; на одном из них, ступенью выше остальных, восседал Фиор, необычно серьезный и даже суровый, на двух других — по левую руку, смиренно потупив взгляд и скрестив руки на коленях, — королева Дархо, по правую — внешне спокойная наследная принцесса Орис. За Дархо и Орис стояли — по двое с каждой стороны — с обнаженными мечами наиболее достойные бароны, старшие в роду.

У подножия короткой лестницы, лицом друг к другу, замерли два ученых писца, расстелив на кафедрах пергаменты и положив рядом несколько остро отточенных гусиных перьев.

Между расшитой золотом дорожкой темно-синего бархата, тянувшейся от ступеней до входных дверей, и столами, неподвижно застыли наиболее знатные бароны. Все они были при оружии, в легком доспехе; у каждого на кольчуге имелся щит с изображением герба, точно такое же изображение помещалось на развешенных по стенам вперемежку с оружием флагах — таким образом определялось место приглашенного. Лишь на одном флаге не было герба — на нем помещался Священный Треугольник. Это место предназначалось первому из служителей Света, по правую руку короля.

Из боковой двери вышел главный герольд. Одетый в свободный широкий балахон, ниспадавший до земли, с длинными, расширяющимися, оканчивающимися треугольными вырезами рукавами, разделенный королевскими цветами — алым и золотым — на две половины, он степенно приблизился к трону и, преклонив колено, положил на дорожку посох красного дерева, увенчанный огромным изумрудом.

Фиор едва заметно кивнул головой.

Герольд поднялся с колена, неспешно подошел к двери и трижды ударил посохом оземь. Стоявшие у дверей охранники — лучшие лучники королевства — строго и четко сделав шаг вперед, распахнули створки.

Отступив, герольд, обернувшись к королю, слегка отвел посох в сторону и громко произнес:

— Барон Армас, потомственный барон в пятнадцатом поколении, владелец замка и земель Элфинн, старший в роду Армасов, покорный слуга короля и королевства.

Вошел сэр Армас. Одет он был так же, как и бароны — легкая кольчуга с кожаным щитом на груди, три меча — два по бокам и один за спиной. За ним чуть поодаль следовали Арва; каждый из них держал в руках что-то, завернутое в зеленый бархат с гербом барона. Этот герб заставил Орис вздрогнуть. Прекрасная девушка на единороге, в длинном белом платье, с цветком в одной руке и мечом в другой. Непорочная чистота, дающая жизнь и способная противостоять силам ночи…

Армас остановился, не доходя нескольких шагов до ступеней, извлек из ножен мечи и, треугольником сложив их перед собой, опустился на одно колено.

Вперед выступил первый из служителей Света, Шиор.

— Что за нужда привела тебя к нам, рыцарь? — спросил он, и оба писца дружно заскрипели перьями.

— Король оказал мне великий почет, приняв меня в своем замке и уделив мне, недостойному, столько внимания. Уже одного этого достаточно, чтобы повесть об этом, будучи занесенной в летопись рода Армасов, служила вечным напоминанием потомкам о неизбывном долге перед короной и королевством. Но в его власти подарить мне величайшее счастье, какое только может достаться рыцарю на этом свете, — отдать руку своей дочери.

Династические браки не были приняты. Королевства жили каждое своей обособленной жизнью, а монархи, почти не общаясь между собой, сквозь пальцы смотрели на постоянно возникавшие приграничные столкновения между баронами, стремившимися присоединить земли соседа к своим, предпочитая охоту и ратные забавы. Даже перед очевидной опасностью нашествия Арва они не делали попыток объединения, полагая слабостью первым обратиться за помощью.

Наследный принц обычно выбирал себе невесту среди дочерей знатнейших баронов, взамен за что тому разрешалось родить еще одного ребенка. Любой знатный рыцарь мог претендовать на руку принцессы, если древность его рода и воинские подвиги заслужили внимание короля.

— Ты просишь многого, рыцарь, — оба говорили так, словно зала была пуста, но того требовал кодекс, установленный Торном, основателем правящей династии. — Достоин ли ты подобной чести?

— Порукой в том мой меч и мое незапятнанное имя.

— Слов недостаточно. Скажи нам о своих деяниях во славу короля и королевства, также поведай о своих предках, чтобы мы могли убедиться в твоем праве претендовать на руку наследной принцессы, а также представь свидетелей, которые могли бы подтвердить твои слова.

— Мои деяния слишком ничтожны, и повесть о них — лишь понапрасну утраченные мгновения жизни. Мои воинские успехи обычны и не представляют интереса, поскольку любой из присутствующих здесь рыцарей мог бы рассказать о себе то же самое. Все что я могу поставить себе в заслугу перед троном, — это то, что мне и моим витязям до сих пор удавалось сдерживать баронов Тарса и Гема, — ведь мой замок находится едва ли не на стыке границ с ними, — от разорения земель Афира. Несколько раз я отводил нашествия Арва, которые не забыли своего воина и прислушивались к его словам. Когда-то я помогал племени, в котором жил, в междоусобных войнах, а они умеют ценить союз, скрепленный пролитой кровью.

Что же до схватки с Властелином Ночи… Он был хорошим бойцом, но на мечах уступал моему искусству. Он был по-своему благороден, ибо вступил в бой один на один, хотя мог бы с легкостью выслать против меня своих мертвых слуг и тогда, кто знает, я мог бы сейчас состоять в его свите. Но сразить господина еще не значит одолеть его приспешников. Его живые слуги, наделенные начатками знаний черной магии, исподволь сеют зерна недоверия и вражды между королевствами. Они проникли не только в близлежащие Тарс и Гем, но даже в Маргалу и земли Арва. Выдавая себя за ищущих убежища потомков знатных родов, они стараются смиренно услужить королю и старшей знати, незаметно внушая им мысль о возмездии своим обидчикам, поскольку в этом случае у покровителей появляется возможность не только оказать услугу и приобрести верного, всем обязанного вассала, но и присоединить к своим владениям часть земель соседа. Быть может, они действуют и в Афире, и тогда в обозримом будущем грядущих битв мой меч не будет лишним среди мечей рати короля.

Ты спрашиваешь меня о моем происхождении. Первый барон рода Армасов упомянут в храмовых книгах, хранящихся в моем замке, среди тех, кто вместе с Торном скрылся в Маргале во время нашествия полчищ Ярра. Это свидетельствует о том, что наш род значительно древнее, чем принято полагать. Он бился бок о бок с будущим королем, делил с ним все невзгоды, подобно некоторым из предков присутствующих здесь баронов, а после коронации карал недовольных. Его заслуги перед троном были вознаграждены правом дочери и трех сыновей, один из которых продолжил линию Армасов, двое же погибли, защищая Аферон от воинов короля Гарты, вознамерившихся прибрать к рукам сильно ослабленный вторжением Арва Аферон.

Среди моих предков можно выделить многих, кто победами своего оружия добывал славу королю и королевству. Один из них — Гронас — дошел до врат Аброна, главного города Гема, и он взял бы его, но был коварно умерщвлен подосланным убийцей, не мечом — ядом.

Другой — Варрас — с небольшим отрядом сдерживал в Закатных горах превосходящие силы Маргалы, стремившиеся овладеть копями, где добываются драгоценные камни, и разработками золотоносных жил. Они продержались до подхода главных ратей, но мой предок не вернулся в родовой замок, разделив участь большей части своих воинов.

Все мои предки верно служили королю, охраняя границы королевства и по первому зову являясь ко двору, чтобы принять участие в боевых походах, равно как и в пирах. Теперь же и мне, если на то будет воля монарха-воина, будет оказана честь доказать на деле свою преданность.

— Ты умолчал о многом из того, что нам известно о тебе, рыцарь. Это твое право, поскольку сказанного достаточно. Но кто может подтвердить все сказанное тобою?

Из ряда баронов вышел Тер.

— Я свидетельствую о том, что все сказанное рыцарем правда.

— Кто ты?

— Барон Тер, потомственный барон в пятнадцатом поколении, владелец замка и земель Данбарр, старший в роду Теров, покорный слуга короля и королевства.

И обнажив меч, опустившись на одно колено, положил его перед собой.

— Кто еще может подтвердить истину произнесенных слов?

Вышел еще один барон.

— Я свидетельствую о том, что все сказанное правда.

— Кто ты?

— Барон Эммур, потомственный барон в пятнадцатом поколении, владелец замка и земель Лэргор, старший в роду Эммуров, покорный слуга короля и королевства.

— Кто еще?

Один за другим вышли Одеор и Увент.

— Вы четверо свидетельствуете истину речи рыцаря. Вы верные слуги короны, и ваши слова никто не посмеет ставить под сомнение. Вы не раз на поле брани своими мечами доказывали преданность королю и королевству. Но согласно кодексу о чести и преемственности свидетелей должно быть пять. Кто еще может подтвердить подлинность услышанного нами?

Никто не двинулся с места. Ни воинскими подвигами, ни древностью рода оставшиеся бароны сравняться с теми, кто уже покинул ряды, не могли.

Шиор повторил свой вопрос.

Между скрещенными мечами Армаса и подножием трона возникло легкое марево. Дрожащий воздух постепенно уплотнялся, приобретая очертания человеческой фигуры, пока, наконец, не стал ею. Глазам присутствующих предстал ничем не выдающийся старец в сутане, подпоясанной вервием, с посохом грубо обработанного дерева. Седые волосы, частично прикрывавшие плечи, обрамляли частично тронутое морщинами лицо. Спокойный взгляд, казалось, видящий самое сокровенное в человеческой душе.

Его необычное появление вызвало справедливое удивление, но никто не посмел сделать ни единого движения, разве что слуги у дверей крепче сжали луки, готовые в любой миг стрелами найти непрошеного гостя, ибо с первого взгляда было ясно, — это не маг, следовательно, уязвим.

Когда словам не доверяешь,

То, коли дар Судьбою дан,

В неправде правду распознаешь,

А в вечных истинах — обман.

Не слышать слыша — прегрешенье,

Не видеть видя — тешить Тьму.

Но Светом принято решенье,

Долг смертных — следовать ему, -

произнес старец, но его слова остались непонятыми.

Первым в себя пришел Шиор.

— Кто ты, незнакомец, что незваным явился во дворец? Имеешь ли ты право свидетельства, ведь ты неизвестен никому из здесь присутствующих?

Богатство, имя, знатность рода, -

Удел обители земной.

Мной Светом данная природа

Знаменьем явлена Судьбой.

Вокруг старца сначала робко, затем все смелее и смелее, возникая прямо из воздуха, закружился вихрь переливающихся звездочек. Балахон пророка из черного постепенно становился белым, на груди проявлялся Священный Треугольник, а на полу вкруг его ног — скрещение Треугольников — знак Великого Равновесия. Незнакомец незримо сливался с воздухом, ровно гасли знаки.

Некоторое время в зале стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов, затем епископ продолжил церемонию, но голос его звучал уже не так уверенно, как ранее. Казалось, происшедшее настолько взволновало его, что все остальное вдруг утратило смысл.

— Властью, данной мне свыше, будучи очевидцем явленного нам знамения, я принимаю пятое свидетельство, оставляя окончательное решение за королем, — задумчиво проговорил Шиор, слегка помотал головой, словно отгоняя видение, и уже более уверенным голосом обратился к Астору. — Что за дары ты приносишь к подножию трона наследной принцессы Афира? Тебе ведомо, что в том случае, если она примет их, это означает ее согласие?

— Я знаю это. Принцесса, не сочтите невежеством обращение к вам, — Орис едва заметно кивнула, — но у вас есть все, что только можно пожелать в земной жизни: юность, красота, знатность рода, любовь подданных, богатство. Не в моих силах преподнести вам то, чего вы достойны — вечности того, чем вы уже владеете. Перед вами то, что я смею предложить вам — мое сердце, моя жизнь и мой меч. А также прошлое и будущее. — Он поднял левую руку.

Один из Арва приблизился к трону принцессы и, опустившись на колено у ее ног, откинул скрывавший приношение полог с вышитым гербом Армасов. Полог скрывал продолговатый ларец черного дерева, богато украшенный золотом, обвивавшим драгоценные камни. Арва осторожно откинул крышку — и Орис вздрогнула. Внутри ларца, на мягко вдавленных темно-синим бархатом углублениях, расположились небольшой кинжальчик, маленький лук и маленький колчан со стрелами, одна из которых лежала отдельно. Принцесса сразу узнала их, и не могла поверить своим глазам. Этот кинжальчик был в раннем детстве подарен ей отцом, но она вскоре потеряла его, во время своего первого выезда на охоту — Фиор с ранних лет воспитывал дочь так, как если бы она была сыном. Лук сломался во время турнира, в котором своенравная принцесса непременно желала принять участие, а стрела, лежавшая отдельно, была той самой, которая поразила сраженного Фиором вепря, на мгновение неосознанной тревогой отозвавшись в сердце короля.

— Это не все, принцесса. Если вам будет угодно взглянуть, то я прошу вас подойти к окну.

Орис с достоинством поднялась.

Увиденное потрясло ее еще более, нежели чудом восставшие невредимыми из глубины прошлого свидетели безмятежного детства.

На обширном дворе замка находились те, кого она менее всего ожидала увидеть. Стража у ворот тупо пялилась, совершенно позабыв о своих обязанностях. Ближе к стенам, крепостным и замковым башням жались придворные дамы и пажи, позади них — прислуга, все готовые в любой миг искать убежища за каменными стенами и тяжелыми дверьми. Они перешептывались, показывали друг другу пальцами на невиданное доселе зрелище; время от времени из толпы раздавались возгласы восхищенного недоумения.

— Вы… вы маг? — Орис с удивлением, которое даже не пыталась скрыть, повернулась к Армасу.

Ослепительно белый единорог, наклонив свое грозное оружие, изредка потряхивал гривой, готовый отразить нападение или, почуяв опасность, напасть первым. Вблизи он оказался совсем не таким, каким его было принято изображать. До холки — бык, далее — лошадь; чуть сероватый, чрезвычайно прочный рог над глубоко синими глазами. В старинных свитках о врачевательстве говорилось, что если на рог попадет капля яда, он ненадолго меняет цвет на ярко-красный. В природе у единорога не было врагов, даже когда раз в сто лет рог отбрасывался. Одним ударом мощной груди он был способен опрокинуть и забить копытами любого противника. Они жили в лесах и повиновались только феям, так что появление его на замковом дворе было подобно явлению призрака в солнечных лучах.

Рядом с ним нетерпеливо пофыркивала, переминалась с ноги на ногу и помахивала хвостом водяная лошадка необычного цвета. По ее белой шкуре изредка пробегали золотистые волны. Упряжь ее также не была обычной. Все — и подпруга, и чепрак, и узда, и седло — покрыто вязью надписей на неизвестном языке, на очолке — небольшая корона серебристо-белого металла, отбрасывающая блики на возбужденную толпу. Позади седла приторочен колчан со стрелами и пустой сайдак, также расшитый. Она не проявляла признаков агрессивности, в отличие от своего спутника, но вряд ли кто осмелился бы посягнуть на ее свободу.

— Я не маг, принцесса, — услышала Орис голос Армаса, — и я рассказал бы вам, как мне удалось привести этих чудных животных, но я связан клятвой молчания. Возможно, когда-нибудь эта клятва с меня будет снята, и тогда вы первая услышите от меня эту удивительную повесть, но не ранее. Если же вы решили принять мои скромные приношения, вам надлежит знать следующее.

Он кивнул. Второй Арва приблизился к принцессе, опустился на колено и распахнул полог. У него на руках оказался лук темно-красного дерева со спущенной тетивой и охотничий рожок из кости неведомого зверя на медной цепочке. Между ними покоился необыкновенной красоты цветок — все присутствовавшие на церемонии видели такой впервые. Стоило цветку увидеть свет, как по тронному залу разлилось необыкновенно тонкое благоухание.

— Вам надлежит сменить платье на белое, принцесса, и преподнести цветок единорогу. — При этих словах даже на лицах видавших виды баронов отразилось недоумение, но никто из них не пошевелился, повинуясь этикету. — Если он примет его из ваших рук, то, повинуясь звуку рожка, всегда придет вам на помощь, где бы вы ни находились. Что же касается лошадки, то она не совсем обычная. Она будет послушна тому, кто сможет натянуть тетиву на этот лук, и даже близость воды не заставит ее изменить дружбе. Да-да, принцесса, вы не ослышались, у нее не может быть хозяина или владельца, — у нее может быть только друг.

Принцесса молча вернулась к своему трону, села и склонила голову. Все с трепетом ожидали ее решения.

— Я принимаю ваши подарки, рыцарь, — четко выговаривая каждое слово, произнесла она после некоторого молчания, вновь встала и приняла лук, цветок и рожок из рук Арва. Затем, оставив на небольшом столике цветок и рожок, с луком в руках вышла на дорожку перед троном короля.

— Великодушно простите, принцесса, великодушно простите, рыцарь. Мы не подвергаем сомнению ваши слова, но этикет требует проведение первоначального испытания прежде, нежели оно станет доступным вам, принцесса. Кто из присутствующих здесь готов своим уменьем и силой подтвердить правоту слов рыцаря?

К Орис приблизились Тер и один из Арва. Тер первым взял лук и довольно крякнул, ощутив, как плотно легло в руку смертоносное оружие. Прочно уперев лук в едва заметную расселину между камнями пола, он попытался одновременно согнуть его и накинуть петлю тетивы на противоположный конец. Жилы на его лбу вздулись, рука, пытавшаяся справиться с неподатливым деревом, начала дрожать. Барон расслабился, немного передохнул, а затем предпринял еще несколько попыток совладать с луком — столь же безуспешных, сколь и первая.

Арва принял лук так, словно это было подношение из рук старейшины племени. Бережно огладив его, шепча какие-то слова — быть может, обереги, быть может — заклинания, он некоторое время любовался игрой бликов на красном дереве, затем, перехватив его чуть ниже зарубки, в которую должно было войти кольцо тетивы, резким движением-поворотом уткнул его в камень. Упрямое дерево не покорилось. В отличие от Тера, занявшего свое место, Арва больше не возобновлял попыток и вернул лук принцессе.

Орис, внимательно следившая за испытанием, похолодела. Конечно, она могла бы отказаться от испытания, крепостью рук она значительно уступала мужчинам. Но ей нельзя было отказать в воле — будущая правительница, она не могла выказать слабость перед будущими подданными, даже если поражение преопределено. Она взяла лук и неожиданно почувствовала тепло, словно грозное оружие стало ее продолжением, неотъемлемой частью. Орис на мгновение закрыла глаза, а когда вновь открыла их — тетива уже стала частью лука. Все еще не веря в происшедшее, она слегка тронула ее — тетива отозвалась легким звоном. В то же мгновение донеслось веселое ржание — водяная лошадка вставала на дыбы, мотала головой и била воздух передними копытами.

Принцесса требовательно взглянула на Арва. Не знающий языка, варвар понял ее взгляд, снял щиток и бережно надел его на левое запястье Орис. Затем извлек из заплечного колчана стрелу и подал ее принцессе. Орис не глядя бросила стрелу на тетиву и вскинула лук. Щелчок, тонкий свист, и стрела, короткой молнией пронзив зал, поразила каменный щит, вырезанный над главной входной дверью, войдя в него едва ли не наполовину.

Оба Арва приблизились к принцессе и, переломив по стреле, сложили их у ее ног. Орис, вспомнив слова Армаса, улыбнулась, взяла рожок и цветок и скрылась в проеме боковой двери.

Шиор подошел к писцам, взял оба пергамента и приблизился к королевскому трону. Он громко и внятно зачитал оба свитка Фиору, после чего обернулся к баронам.

— Вы все были свидетелями того, что церемония прошла в согласии с кодексом и этикетом. Подойдите и засвидетельствуйте выбор принцессы.

Один за другим подходили бароны, окунали в ароматическую расплавленную смолу перстни-печатки и прикладывали их к пергаменту. Чуть ниже записанного свидетельства уже вилась руническая надпись, незримо оставленная величественным старцем.

Фиор поднялся.

— Наследная принцесса Орис сделала свой выбор. Я не стану препятствовать ей в этом. Барон Армас, теперь тебе надлежит удалиться и готовиться к турниру, который состоится по счастливом расположении звезд и знамении Великого Равновесия, ибо, согласно кодексу, тот из рыцарей, кто может сравниться с тобой по знатности и славе, обладает правом оспорить в честном поединке руку принцессы. Отныне и до турнира вход во дворец для тебя невозможен. Герольдов к трону!

* * *

Принцесса, переодевшаяся в белый наряд, осторожно приблизилась к чудесным животным. Они по-прежнему не поменяли своего положения во дворе, но теперь их взгляды были устремлены на Орис. Она несмело протянула руку, желая потрепать единорога по холке, тот неожиданно громко фыркнул, и принцесса в испуге отскочила, тут же устыдившись своего порыва. Она протянула животному цветок. Поначалу единорог стоял спокойно, словно не замечая подношения, затем, причмокивая губами, потянулся к цветку. Принцесса сделал шаг навстречу. Животное аккуратно приняло лакомство, одарило Орис теплым взглядом синих глаз, развернулось и лениво потрусило к воротам. Стража засуетилась у могучих воротов, поднимая решетку, а принцесса уже обеими руками ласкала водяную лошадку, вложив лук в сайдак.

— Я буду называть тебя Аоэ, — нежно произнесла Орис. — А теперь иди к своим любимым лилиям, я велю насадить их побольше, чтобы ты ни в чем не испытывала нужды.

Она ласково поцеловала лошадку и легонько хлопнула ее по крупу. Та, весело заржав, встала на дыбы, рванулась к подвесному мосту и в мгновение ока скрылась во рву, фонтаном брызг возмутив мерное течение воды.

А тем временем герольды короля понесли весть во все концы королевства.

"Ныне наследная принцесса Афира Орис волею Великого Равновесия и по собственному желанию, без принуждения, согласно кодексу о чести и преемственности выбрала себе жениха — воина барона Армаса. Свидетели сему — первый служитель Света Афира и знатнейшие мужи королевства. В честь избрания и согласно установлениям, любой рыцарь, желающий оспорить право барона Армаса на руку наследной принцессы Афира, может вызвать его на поединок на предстоящем турнире, который состоится в первый день после той ночи, когда расстояние между двумя лунами составит половину клинка боевого меча. Местом ристалища выбрано поле между окраиной Аферона, Зачарованным лесом и Могильниками. После рыцарских утех в спор вступят лучшие лучники королевства.

Победитель рыцарского турнира получит право трех сыновей и двух дочерей, земельный надел, золотую жилу, а также богатые дары из рук короля.

Победитель среди лучников будет награжден тем оружием из королевских арсеналов, которое выберет сам; он также получит право охоты в королевских лесах сроком на год и волен отобрать из королевских конюшен пять коней, каких посчитает нужным.

На время проведения турнира и свадебных торжеств да будут забыты распри, и да будет меч обнажаем лишь на ристалище, за исключением тех случаев, когда потребуется защита ленного владения и королевских земель от нашествия неприятеля.

Ослушников ждет суровая кара — его владения будут опустошены и отойдут в королевскую казну, ибо король по окончании турнира сам поведет войско на мятежника".

Афир пришел в волнение, словно потревоженный муравейник. Дорогами и тропами, струйками ручейка, к Аферону потянулись обозы.

Глава 15

15. ХНУКС

Где-то неподалеку с правой стороны послышался цокот белки, и Марх, сам не зная почему, побрел на звук.

Лес, пропитанный какой-то промозглой сыростью, был идеальным обиталищем змей и жаб. Среди хитросплетений папоротников, мха и хвощей лишь изредка попадались сухие места, плотно заросшие елями и соснами; эти островки, щедро покрытые опавшей хвоей, давали юноше приют на ночь. Основной пищей ему служили грибы и ягоды, изредка попадались гнезда непуганых птиц, висевшие настолько низко, что можно было без труда добыть несколько яичек. Довольно часто встречались съедобные и лекарственные растения.

В остальном же лес оставлял гнетущее впечатление, несмотря даже на то, что выступающие из почвы камни, иногда в несколько раз превышающие человеческий рост, искрились в лучах солнца самоцветными вкраплениями.

Белка пристроилась на густо покрытой иглами еловой лапе. Пушистый рыжий зверек ловко вертел в лапках шишку, добираясь до лакомых орешков, так что чешуйки летели во все стороны. Появление дотоле не виданного существа лишь ненадолго отвлекло белку от ее занятия. На мгновение замерев и бросив на Марха острый взгляд маленьких черных глаз, недовольно фыркнув, зверек вновь занялся своим делом.

Марх некоторое время любовался белкой, показавшейся ему чуть ли не домашней, — таким ласковым теплом вдруг повеяло на него. Затем его внимание привлек новый звук — где-то журчал, пробираясь сквозь выступающие корни дерев, ручеек. Юноша осторожно, стараясь не испугать белку, чуть спустившись по довольно покатому склону, двинулся на звук.

Ручей тремя струями выбивался из-под вековых сосен, настолько переплетших свои сучья, что казались родственными душами, которым предстояла долгая разлука. Два потока огибали своими руслами очередной каменный выступ, третий проложил дорогу напрямую и, разбившись у его подножия, сливался с остальными ниже по течению, образуя на довольно широком уступе, еще чуть ниже полого скрывавшемся в чаще леса, широкий бочаг. Далее три брата, объединив усилия, устремлялись вниз, к той речке, где Марх расстался со своей спутницей.

В бочаге могла водиться рыба, и юноша, вдоволь напившись холодной воды, от которой сразу заломило зубы, спустился вниз. Омут неожиданно оказался шире и глубже, чем это можно было предположить, так же как и речка. Часть их накрывала своими широкими листьями богатая поросль. Рыба здесь действительно водилась; судя по всему, она без особого труда могла добраться сюда из речки, преодолевая немногочисленные невысокие уступы. Впрочем, в омуте небольшие рыбки не могли чувствовать себя в безопасности, где-то на дне притаилось несколько налимов, добывавших себе пищу по ночам. Но и в отсутствие рыбы упитанные увальни вряд ли страдали — лягушек в окрестностях, Марх уже успел в этом убедиться, — водилось великое множество.

Солнце клонилось к закату. Лишь верхушки сосен золотил последний не скрытый горами луч. Марх вздохнул и принялся искать место для ночлега, когда, бросив нечаянный взгляд на рассыпавшийся брызгами ручейка водопад, обнаружил странное затемнение, — словно кто-то, когда еще вода не прикрыла наготу камня, развел под выступом огонь, и тот едва заметной копотью отметил свое местопребывание.

Юноша приблизился и внимательно всмотрелся в оставленный след. Он имел очертания, отдаленно напоминающие дверной проем и цвет, обнаруживавшийся лишь с этого места и лишь в это время — Марх проверил это, ползая по камням и тщетно пытаясь обнаружить его откуда-либо еще. Проскользнув под струйками водопада, он осторожно провел рукой по поверхности — приметы, по которым можно было вновь найти проем — он запомнил.

Внешне ничем не отличаясь от окружающего камня, стена слегка подавалась под ладонями, но не была магической иллюзией. Скорее всего она напоминала туго переплетенные между собой нити паутины, пропитанные слюной паука.

Отойдя на безопасное, как он посчитал, расстояние, юноша поднял небольшой, обточенный водой камень, и метнул его в стену. Ничего не произошло, разве что паутина спружинила и направила камень назад с такой силой, что Марх едва успел увернуться.

Он снова принялся изучать полог. В его нижней части, в месте соприкосновения с камнем, образовались небольшие просветы, — водяные брызги за долгие годы медленно, но неотвратимо, делали свое разрушительное дело. Марх, осторожно вставив в один из них кинжал, не спеша принялся отделять занавесь, стараясь следовать профилю скалы. Внутри не чувствовалось ничего опасного или враждебного.

Срезав полог треугольником, так, чтобы она оставшейся прикрепленной частью продолжала скрывать вход в неизвестность, юноша пропустил вперед магический шар и заглянул.

В голубоватом свете обнаружился не слишком пространный грот — его противоположной стены можно было достичь едва ли не двумя десятками шагов. Камень был щедро покрыт неведомыми мхами, начавшими слабо светиться, как только лучи, исходившие из шара, коснулись их. Вне всякого сомнения, этот грот некогда служил кому-то длительным пристанищем — слишком многое свидетельствовало тому. У одной из стен Марх приметил окружность, камнями из ручья очерчивавшую место разведения огня. Тут же лежали хворост и нарубленные сучья — топор был тут же аккуратно прислонен к стене. Напротив очага — пышная лежанка, образованная туго переплетенными лыком вязанками того же хвороста и покрытая довольно толстым покрывалом, связанным из мочала. Пучки лекарственных и чудодейственных трав, развешанные на прикрепленных к камню каким-то клейким составом, — скорее всего, смолой, — деревянных рамках. Глиняная посуда, выполненная, впрочем, довольно умело, несколько металлических чашек, покрытых темным налетом времени, небольшой молот и отсечка. Все в идеальном порядке, ни следа пыли или паутины. Имелись и еще предметы, но Марх не стал терять времени, рассматривая их, поскольку его вниманием завладел обтесанный валун, возвышавшийся в человеческий рост прямо посреди грота.

Юноша вошел.

Мох на камне слабо светился и почему-то казалось, что он должен быть теплым. Марх, вопреки разуму, не сдержался и провел рукой по бархатистой поверхности. Она оказалась неоднородной — скрытая растением неровная поверхность валуна изобиловала трещинками и выступами. Юноша обошел камень, внимательно осматривая его со всех сторон. Не подлежало сомнению, что валун не являлся частью скалы, равно как и то, что обтесан он был явно вручную. Но для его почти правильной огранки, не говоря уже о затрате сил, чтобы поднять и втащить его в грот, требовалось значительное время. Правда, Марх слышал, что соки некоторых растений, будучи смешаны в определенных пропорциях, давали снадобье, способное на короткое время размягчить камень едва ли не до уровня обыкновенной вязкой глины, но кому и зачем могла понадобиться бессмысленная работа? Или только на вид кажущаяся бессмысленной?

Желая получше рассмотреть валун, юноша кинжалом, стараясь действовать предельно осторожно и внимательно, принялся расчищать небольшое пространство грани, расположившейся против входа. Мох подавался почти без сопротивления, не выстреливая ядовитыми спорами и не пытаясь уколоть спрятавшимися крошечными колючками, укус которых мог быть весьма болезненным, но все же нехотя отдавал завоеванное за долгое время место.

То, что увидел юноша, заставило его непроизвольно вздрогнуть. Едва заметные трещинки составляли какой-то узор, почти неразличимый. На ощупь невозможно было представить себе, что именно скрывает мох, и Марх еще осторожней принялся за прерванную было работу, когда невнятный звук снаружи заставил его выронить кинжал и отшатнуться. Он, пригибаясь, подобрался к выходу, слегка отогнул полог и выглянул.

Удивлению его не было границ. По левую сторону от входа, за ручейком, вольготно расположился валун, на который Марх поначалу не обратил внимания, исследуя сначала водопад, а затем грот. Возможно, принесенный в пещеру камень был родным братом оставшемуся снаружи, — уж слишком, даже на первый взгляд, совпадала картина их поверхности. Впрочем, заметить его было не так уж и просто — бурно разросшиеся папоротники частично скрывали валун от невнимательного взгляда непрошенного гостя. А на его выступающей части расположился — юноша едва мог поверить собственным глазам — довольно урчащий лесной кот.

Прихватив на всякий случай кинжал, хотя он и был уверен, что нападение ему не грозит, Марх выбрался наружу и, стараясь не вспугнуть зверя, двинулся к нему.

Кот не испугался. Размером с небольшую рысь, серо-полосатый, он опрокинулся на спину, раскинув в стороны мощные лапы, и внимательно взглянул на человека любопытствующим взором зеленых глаз. Его хвост, беспечно вытянутый, оставался неподвижным, — свидетельствуя о полной беспечности зверя. Обычно лесные коты предпочитали не вступать в контакт с людьми, хотя в голодные годы вполне могли подстеречь беспечного лесоруба или простолюдина, отправившегося в лес за грибами или на охоту — защитная окраска делала кота почти неразличимым в листве или когда он таился на суку, почти слившись с ним. Следовал короткий бросок, и мощное упругое тело смертоносными клыками впивалось в шею сбитой наземь жертвы. Иногда человеку все же удавалось подстрелить или ранить кота, но раненое животное защищалось до конца, а будучи охваченным путами, отказывалось от пищи, использовало любую возможность обрести утраченную свободу, а если таковой возможности не предоставлялось, старалось перегрызть себе лапы и истечь кровью, предпочитая смерть неволе.

Марх остановился неподалеку от валуна. Кот блаженно покатался с боку на бок, сладко потянулся и принялся не спеша, тщательно вылизываться, казалось бы, совершенно не обращая внимания на присутствие человека, но это только казалось — острые уши с кисточками на концах ловили каждый звук, исходящий со стороны юноши.

Марх вздохнул. Близилась ночь, и ему надо было позаботиться о ночлеге. Насобирав дров, грибов и кореньев, он развел костер, нанизал на прутики нехитрый ужин и разместил его над небольшим веселым огоньком. В гроте царил полусумрак, было довольно тепло и сухо. Марх взял чашку побольше и набрал воды, случайно поймав при этом небольшую рыбку, спасавшуюся от какого-то хищника. Он зажал ее в ладони и издали показал коту, уже удобно свернувшемуся клубком и, по-видимому, никуда не собиравшегося уходить. Зверь проигнорировал предложенную ему дружбу, и рыбка, сверкнув серебристой каплей, скользнула в воду.

Ночь мраком и тишиной накрыла лес неожиданно быстро и как-то сразу весь. Стих легкий ветерок, будораживший верхушки дерев, ни единый звук не тревожил ленивую дремоту вступающего в свои права сна, за исключением может быть редких всплесков в бочаге да возмущенного потрескивания веток, старавшихся таким образом обуздать огонь, неторопливо поглощавший определенный ему ужин.

Марх выдавил на свои прутики немного сока сон-травы и незаметно для самого себя поужинал, размышляя одновременно обо всем и ни о чем. Тело наливалось сладостным предвкушением отдыха, мысли текли, вяло стараясь потеснить одна другую. Решив встать пораньше и поискать растений, сок которых помог бы ему очистить от мха поверхность загадочного валуна, Марх аккуратно разместил набранные ветви так, чтобы они подпитывали огонь как можно долее и с максимально возможным удобством расположился на кровати, до половины накинув на себя покрывало.

Спал он все же плохо, и вовсе не докучливые ночные насекомые, которых в гроте попросту не оказалось, — даже свет не привлек их кровожадное любопытство, — вовсе нет. Сны, лучшее лекарство от пережитых невзгод и тягот, оказались на удивление похожими на тягостно-мрачные бредовые видения. Марху казалось, что его грот населен бесплотными тенями, отделяющимися от стен, летучими мышами, спархивающими с потолка и черными червями-змеями, возникающими из-под земли. Они становились высокими изможденными мужчинами и женщинами, облаченными в молочно-серо-полупрозрачные одежды, в какие обычно досужие рассказчики одевают утопленников, сплетающими руки в немом пожатии хоровода, волнами возникающего и опадающего вокруг камня, не страшные, скорее — жалкие. Их рты открывались и закрывались, издавая неслышные звуки неведомой песни-приговора, а черные пустые глазницы были направлены в сторону Марха. Несколько раз он просыпался, и тогда ему чудилось, что вновь поднявшийся ветерок, играясь пологом, приоткрывает ему странную фигуру, горящими от вожделения огненно-красными глазами пожиравшую попавшую в западню жертву, но остановленную неведомым барьером, который не в силах была преодолеть.

Проснулся он совершенно разбитым. Тело ломило, словно ночь он провел не на мягком хворосте, а на груде острых камней, а мутный взор являл из хмари отдельные нечеткие предметы, как если бы он уснул на поляне, поросшей дурманом. Несколько жадных глотков воды и остаток влаги, холодной струей смочивший волосы и лицо, едва смогли вернуть хоть видимость ощущения бытия. Марх ползком выбрался из грота и погрузил голову в бочаг. Он снова пил, снова жадно, словно в последний раз, чувствуя, как вода понемногу жизнью растекается по телу.

Повернувшись на бок, юноша обнаружил неподалеку от себя лилию-ому, уже закрывшую свои лепестки, но еще не ушедшую под воду. Завтрак, конечно, не совсем сытный, да и силы это растение восстанавливало ненадолго — основное целебное действие оказывал корень, но он очень прочно цеплялся за дно, и Марху, в его состоянии, было не под силу с ним справиться. Юноше пришлось довольствоваться лишь цветком.

А кот, так и не покинувший свое место пребывания, уже завершил, по всей видимости, утреннюю трапезу. К его довольной мордочке пристало несколько перьев, и сейчас он охотился на где-то добытую лесную крысу. Хищник лениво развалился на валуне, искоса посматривая на трофей, тщетно пытавшийся ускользнуть. Проблеск серой молнии, и крыса вновь оказывалась у камня, но стоило ей смириться с неизбежным и безвольно растянуться на земле, кот свешивался и начинал лапами понуждать ее двигаться. Улыбнувшись — настолько дикий лесной зверь своими повадками походил на обычного домашнего питомца — Марх вернулся в грот.

Здесь его ждало разочарование: расчищенный накануне участок камня вновь затянулся мхом. Заметно выделяясь более светлой окраской, он свел на нет все труды Марха. Юноша горестно вздохнул и отправился на поиски необходимых растений.

К удивлению, сбор всех ингредиентов не отнял много времени. Отжав сок в чашку и смешав его с водой, он получил тягучую массу, обладавшую неприятным запахом. Еще раз осмотрев камень, Марх обнаружил, что по периметру валуна проходит как бы рамка, обрамляющая изменением цвета мха вдавленное пространство. Возможно, на этом пространстве также находился рисунок или рисунки, но юноша все же решил вновь попытаться отвоевать найденное накануне изображение. Осторожно снимая острым лезвием слой мха, он обмакивал в чашку свернутые клубком листья папоротника и тщательно смазывал расчищенное место. Камень покорно обнажался, но четкость изображенного лучше не становилась, — какие-то переплетенные нити, круги, треугольники…

Марх прервал свой бессмысленный труд. Он заметил, что уже расчищенное место начало потихоньку подергиваться тоненькими, еще слабенькими нитями, затягивая рисунок. Юноша вышел из грота и присел на берегу бочага, изредка кидая в воду камешки. Что же скрывает мох? Что лежит на чашке воображаемых весов, противоположной потраченному времени и усилиям — удовлетворение пустого любопытства? Или это указующий перст Судьбы, неведомой дорогой приведшей его сюда?

Где-то неподалеку, вверх по ручью, раздался чмокающий звук. Марх обернулся и заметил какое-то небольшое животное, похожее на землеройку, катавшееся в полоске красноватой жижи. Превратившись в комок глины, зверек ловко нырнул, некоторое время жизнерадостно плескался, — по воде красными струйками поплыли крошки, унося с собой грязь и насекомых, — выскочил на противоположный берег, фыркнул, отряхнулся веером брызг и скрылся в траве.

Юноша улыбнулся зверьку и тут внезапно пришедшая мысль заставила чаще забиться сердце.

Он сходил за чашкой, набрал глины, смешал ее с соком колючки и вернулся в грот. Найдя почти прямой прут толщиной в палец, он сделал на нем насечки, отмеряя расстояние между ними ладонью, и положил рядом с камнем. Затем, каждой клеточкой тела ощущая предчувствие удачи, Марх сложил из хвороста столик, сотворил чернильницу, пергамент, несколько перьев, начертил на пергаменте рамку, предварительно измерив ее прутом и принялся за прерванную работу, с той только разницей, что на этот раз он начал с расчистки вдавленной части валуна.

Расчистив полосу, он обмакнул папоротник в полученную смесь, тщательно заполнил ею проступившие полости, а затем другим комком листьев, смоченным очищающим составом, принялся тереть камень. Клейкий сок колючки удержал глину в полостях, прочая же легко сошла с шероховатой поверхности. Перед Мархом, в этом не было сомнения, проступил фрагмент надписи, — пусть странного начертания, пусть на неведомом языке, — но все же надписи. Юноша рывком придвинул столик, схватил перо и принялся лихорадочно перерисовывать символы, — эта работа не вызвала у него ни малейшего затруднения, — слишком часто приходилось переписывать свитки с маловразумительными магическими формулами, текстами и рисунками для Мирраха. Он был так поглощен своим занятием, что даже не услышал зловещий вой, донесшийся извне.

Один за другим проявлялись символы, один за другим возникали на пергаменте. Марх торопился, словно они могли исчезнуть, едва завидя дневной свет. Но солнце неумолимо стремило свой путь к закату, пора было позаботиться о встрече приближающейся ночи.

Марх со вздохом оставил работу и вышел из грота. Сегодня тишина была какой-то особенно пронзительной. Какая-то неведомая невидимая угроза чувствовалась в воздухе, как-то по-особому настораживало отсутствие чего-то привычного. Юноша огляделся. Отсутствовал кот. Пусть лесной житель и не скрасил одиночество Марха, все же полосатый хищник напоминал о доме, теперь уже безвозвратно утерянном. Впрочем, был ли у него дом, родные? Существуют ли места, куда он хотел бы вернуться и которые ждут его подобно истомленной жаром земле, с мольбой во взоре обращающейся к небесам за животворной влагой?

Марх помотал головой, отгоняя мрачные мысли и направился в чащу.

Все тот же нехитрый ужин, все тот же огонек, сейчас почему-то не казавшийся веселым. Юноша взял в руки свиток и принялся разглядывать символы. Знакомые и одновременно незнакомые, они ощущались каменными и живыми. Живыми потому, что незнакомым языком, несомненно, пользовались до сих пор — тепло, исходившее от них, было свидетельством тому; каменными же — несмотря на причудливые арабески, они не выглядели легкими, пергамент соответствовал им менее горной породы. Марху показалось, что стоит лишь подобрать надлежащее положение, и в глаза ему полыхнет кристаллами самоцветов. Символы лабиринтом заманивали в себя, ни на единый миг не приоткрывая полога окутывающей их тайны.

С трудом оторвавшись от бессмысленного созерцания, тщета которого была очевидна, юноша аккуратно свернул свиток и, прежде чем покориться Повелителю Живых и Мертвых — Сну, откинул полог, приветствуя легкий ветерок, игравший каплями водопада.

Дымка воды даже не пыталась скрыть Смерть. По ту сторону потока застыло существо — оно ждало, жаждало, оно манило, словно желая облегчить страдания ожидания. Опираясь на мощные лапы и хвост, нижняя часть неуловимо переходила в изможденное тулово, ребрами старавшееся проложить себе путь сквозь хлипкий покров серой кожи. Истлевшие руки оканчивались кистями-костьми, продолжавшимися когтями, уже терзавшими дымящееся мясо. Оплечь — кроваво-огненный взгляд, обнаженные клыки, искривленными мечами очерчивающими предвкушение свежей крови. Бездвижное ждало.

Холодный пот отбросил Марха, и лишь камень остановил непреодолимое движение. Это… Это и был кот. Кот и не кот. Чудовище, порожденное сном Ночи. Кровь, жаждущая плоти и крови.

Марх понял все происшедшее как-то сразу. Он лишь приподнял завесу тайны, но и этого оказалось достаточно, чтобы жизнью заплатить за вечное желание найти ответ на порой бессмысленный вопрос. Он сам себе расставил колья в вырытой яме, а когда они примут вечным покоем его бренное тело — ведомо лишь времени. Но ведь что-то сдерживало существо от нападения, что-то преграждало ему путь, значит, существует надежда на… на что?

Впрочем, не лучше ли оборвать все сразу? Ведь здесь нет тех, кто должен был незримо сопровождать и оберегать его, кто мог бы прийти ему на помощь. Но слепая, неосознанная воля к жизни мешала совершить непоправимую глупость.

Марх вновь всмотрелся в существо. В гроте он явно был в безопасности, и вовсе не старая магия ограждала вход, — иное, пока неведомое, приглушенное первым оглушительным натиском страха, но стоило лишь переступить линию, очерченную пологом, — и демон восторжествует. Да полно, полог ли служит препятствием Ночи?

Юноша приблизился к выходу. Существо, он сразу это почувствовал, напряглось, готовое в любое мгновение схватить, впиться, разорвать. Марх отступил вглубь и уловил новое ощущение — разочарование ожидания.

Юноша вернулся к очагу, сложил дрова и устроился на ложе, обдумывая так внезапно обрушившееся испытание.

Проснулся он от щебета птиц. Удивившись тому, как незаметно вступил в царство сна, Марх поднялся и осторожно выглянул из грота. Нынешнее утро ничем не отличалось от вчерашнего, — те же знакомые деревья, ручьи, бочаг… Тот же кот, развалившийся на валуне.

Но теперь-то юноша знал, что скрывает серая шерсть, а зверь знал, что он это знает. Теперь им надлежало скрестить мечи в открытом бою.

Марх спокойно ополоснулся, набрал грибов и ягод, позавтракал. Все это время кот не упускал его из вида, но попыток к нападению не предпринимал. Это и привело юношу к мысли о том, что трансформация происходит лишь ночью, дневной свет надежно ограждает его от порождения Ночи. Но увы, если днем кот остается котом, слишком слабое утешение. Ни испугать, ни прогнать, ни отвлечь, ни уничтожить его Марх не мог, — он никогда не слышал о подобных существах, да и не казалось возможным совладать с ним силой или магией. И все же что-то сдерживало кота-оборотня даже ночью!

Знаки… символы… Причудливая вязь неведомых букв, удавом набрасывающая кольца Знания…

Нет! Нет!! Не-е-е-т!.. Я не должен… Тварь… Злобная тварь… Ты… Ты покоришься! Слышишь? Покоришься!

И только хохот эха был ему ответом.

А символы один за одним бесстрастно возникали на поверхности безучастного камня и четкими однозначными очертаниями ложились на пергамент. Марх старался не думать о том, что ждет его после окончания работы, тупым занятием отвлекающей от навязчивых мыслей. Он перерисовывал днем, безбоязненно укладывался спать ночью, чувствовал себя так, словно вчера, сегодня, завтра — всего лишь пустой звук.

Но они не были пустым звуком, и слишком просто дали об этом знать: четыре листа пергамента, заполненные Неведомым каждой стороны камня, лежали перед ним. Бесценные и бессмысленные.

Он смотрел на них и, сам не осознавая того, постигал решение. Оно оказалось настолько простым, что юноша едва не опрокинулся навзничь порывом безумного приступа смеха. Зачем выкапывать ни к чему не пригодный корень растения, если его жизненосные листья простираются над землей, желая ощутить тепло ладоней, коим они передадут свет жизни. Сколько раз Миррах говорил ему, что простое — в сложном, а сложное — в простом? Сколько раз он отмахивался от этих слов, считая их… Домашний кот. Дикий кот. Одичавший кот. Одомашненный кот. Чем они отличаются? Миррах, ты присутствуешь, даже если тебя нет рядом.

Марх подошел к выходу из грота и протянул руку, которая сразу же вспенилась пузырьками. Он невольно любовался игрой лучей света в каплях воды, старавшихся украсить безжизненно белую плоть.

Вода. Живая сила, противостоять которой не в силах порождение Мрака. Сколько еще раз ты придешь ко мне на помощь? — вздохнул юноша. — Наверное, — горько усмехнулся он, — Ночь создала оборотня, которого нельзя уничтожить, но Свет лишил его силы в свое царствование, ведь вода — его порождение. Кот не любит запаха влажной шерсти, значит… Есть верный способ выбраться из ловушки. Дождь.

У тебя есть нора. Или ты выгнал кого-то из дупла. Ты можешь преследовать меня сколько угодно днем или ночью, но только если вода не станет тебе преградой. А значит, только вершина этой горы отделяет меня от ответа на вопрос: суждено ли мне идти дальше.

Противоположный склон оказался почти безлесным. Было даже несколько странно и непривычно видеть голую зеленую равнину, рассеченную почти у подножия узкой сверкающей лентой спасительной влаги. Обрамленная склонившимися в вечном прощании ивами, худенькая речушка-девчушка станет непреодолимой преградой оборотню. Только бы добраться. Пробиться сквозь переплетения растений, веток и корней.

Подъем до вершины и спуск обратно заняли день, следовательно, нужна ночь дождя, чтобы западня осталась позади. В свете утра кот, даже если дождь прекратится, будет только преследовать его. И пусть небо пока только дразнило разрозненными тучами, юноша не сомневался, что вскоре ему представится шанс на спасение.

Он настал, этот вечер. Приближение, быть может, только призрачной свободы. Тяжелой влагой пропитывался воздух. Оборотень исчез со своего привычного места и лишь по редкому шевелению зарослей можно было определить его местонахождение. Притихли птицы, кое-где в траве показались первые бутоны, предвещавшие скорый дождь.

Марх, собрав свою котомку, просто сидел возле грота и ждал.

Кот тоже ждал.

Юноша не понимал, почему зверь не скроется в засаде где-нибудь на его пути, равно как и ранее не обратил внимания, целиком поглощенный тайной камня, что сразу за валуном цвет мха на части стены, пусть и едва заметно, но все же разнится.

Первые капли разом разметали противников в разные стороны: кот исчез среди зарослей, а Марх рванулся через стремительно теряющую видимость непролазь. Пока что преимущество было на его стороне, но стоит дождю прекратиться — оборотень без труда настигнет его среди дерев.

Юноша с трудом продирался сквозь водоросли елей, хлеставших лапами по лицу, отбиваясь от норовивших вцепиться колючками кустарников, иногда мучительно долго высвобождаясь от змеями бросавшихся под ноги корней и трав.

Путь к вершине отнял больше времени и сил, чем Марх полагал. Сквозь низко стелящиеся тучи, уже сильно истощившие запас спасительной влаги, истощившие настолько, что дождь превратился в слабенькую изморось, местами проглядывало серенькое небо. Дневное светило готовилось вступить в свои права.

Деревьев на склоне было немного, да и росли они группами и не представляли серьезного препятствия. Но в зарослях низкой растительности едва ли не на каждом шагу влажную землю волчьим оскалом вспарывали камни; юноше пришлось замедлить движение, — нечаянный вывих или перелом обрекали на верную гибель. Осторожно пробираясь вниз, он снова и снова тщетно обшаривал карманы, проклиная себя за то, что даже не удосужился поискать в окрестностях грота ру.

Когда он достиг подножия, изморось прекратилась; солнце все уверенней клинками лучей рассекало недовольно отступающие остатки туч. Речная долина, лежавшая перед ним, оказалась сильно заболоченной. Тут и там проглядывали окна мутно-черной жидкости, запах гниющей растительности и поднимающиеся испарения застили и без того затуманенный страхом разум.

Марх невольно взглянул на вершину сопки. Он почувствовал, — увидеть на таком расстоянии было невозможно, — движение. Оборотень уже не скрывался от небесной влаги. И юноша, стиснув зубы, ринулся через топь.

Звериным чутьем выискивая безопасные места, он перепрыгивал с кочки на кочку, балансировал на уходивших из-под ног пружинящих сплетениях болотных трав. Что-то подсказывало ему, что между бочагом и рекой должна быть твердая земля.

Но стоило ему достичь ее и обернуться, как он обнаружил кота, уже одолевшего склон. Кота и не кота: он скрывался легкой дымкой, внутри которой жуткая тварь меняла свой облик, переливаясь полузверем-полуоборотнем.

Марх из последних сил рванулся к реке. Его сердце готово было выскочить из груди, мышцы на ногах напряглись железом, он ощущал соленый вкус крови на прокушенных губах. Где-то внутри головы пульсировала боль, захватывая все новое и новое пространство, застилая глаза алой пеленой. Он бежал, с ужасом сознавая, что ему не успеть, что это безумие скоро закончится, закончится небытием. Он понадеялся на удачу — и проиграл.

Расстояние между ним и котом неумолимо сокращалось. Оборотень двигался теперь справа от него, готовясь к последнему прыжку. И когда юноше до спасительной ленты оставалось всего лишь с десяток шагов, распластался в воздухе смертоносной серой молнией. Но то, что прежде служило препятствием Марху, спасло его. Он запнулся о камень и покатился по мокрой траве. Оборотень мелькнул над ним, но ему повезло меньше — нанесенная водой тина скрывала скользкую глину. Кот, острыми когтями вспарывая податливую слизь, с воем погрузился в реку. Течение подхватило его, закружило и стало относить от берега. Юноша вскочил, оглушенный падением, еще не осознавая происшедшее, бросился в воду и, возмущая величественное спокойствие реки тяжелыми взмахами слабеющих рук, поплыл к недалекому противоположному берегу.

А оборотень выбрался из воды, встряхнулся и, присев, смотрел ему вслед. Во взгляде его красных глаз не было досады, скорее — насмешка. Он не прощался.

* * *

Деревья кончились неожиданно. Марх оказался на узкой земляной полоске берега, полого уходившей в воду. Слева и справа, насколько мог видеть глаз, простиралось царство камыша и рогоза, стебли которых лениво переговаривались о чем-то, кивая друг другу дуновением легкого ветерка. Несмотря на то, что светило едва перевалило за полдень, над озером игривым табуном молочно-белых лошадей клубился туман. Стояла необыкновенная тишина, и даже вскрики-всхлипы невидимых в кронах птиц не нарушали ее таинства. Окрест не видно было ни единого следа, по всей видимости, эта сторона никогда не посещалась человеческим существом.

Марх задумался. Путь вправо, если верить старинным картам, вел его к истоку Тарона, влево — к Заозерному лесу и Гнилому болоту. Какой из них выбрать? Вблизи истока могли отыскаться драккары Гема, можно было бы попытаться договориться с ними о поиске неведомого острова, может быть даже известного им, несмотря на то, что он не отмечен на картах. Но разве нет возможности одинокому путнику лишиться денег и головы в этих глухих местах, ведь мореходы особым благородством не отличались и зарезать несчастного ради его кошелька без опасения мести им все равно, что хлебнуть в кабаке доброго пива? А чего можно ждать от леса и болота? Конечно, они неизведанны, там могут обитать неведомые племена, промышляющие охотой и рыболовством. Юноша вздохнул и достал золотой. Пусть случай решит судьбу пути. Монета звездочкой взлетела в воздух и отразившимся лучом заставила Марха прикрыть глаза. А когда он их вновь открыл, то обнаружил вдалеке по левую руку какой-то темный предмет среди зелени травы. Подняв монету и даже не взглянув, какую сторону она подставила солнцу, Марх побрел к загадочному выступу.

Поначалу он показался ему обычным полусгнившим стволом, некогда вынесенным на берег шалуньей-волной, а теперь почти полностью скрытым землей и песком. Но присмотревшись повнимательнее, а затем, не поверив собственным глазам и, присев, проведя по поверхности рукой, юноша понял, что перед ним неизвестно какими ветрами занесенный челн-долбленка. Такими челнами, вытесанными из единого ствола, рыбаки пользовались в незапамятные времена. Марх слышал о них, видел рисунки, но никогда не встречал на Ироне. Значит, когда-то эти берега все же были обитаемы? Юноша внимательно осмотрелся, неизвестно что рассчитывая обнаружить, а затем осторожно, словно опасаясь потревожить неизвестность, двинулся в лес.

Поляна расположилась неподалеку от кромки воды. Посреди нее угадывались холмики земли, похоронившие собой остатки бревенчатой постройки. Единственным живым свидетелем присутствия здесь некогда человека возвышалось могучее дерево, сплошь затянутое лишаем, и лишь несколько корявых сучьев щетинились хиленькими веточками с зелеными листочками. Впрочем, из-под корней выбивалась молодая поросль, которая когда-нибудь величественно вытянется во весь исполинский рост. Светлый лишай не смог скрыть от глаз юноши глубокие насечки в коре дерева. Исследовав их, Марх обнаружил некое подобие запечатленной карты Хнукса. Здесь было отмечено несколько островов, но искомый замок, вероятно, находился на самом крупном из них. Кроме того, имелась какая-то засечка, которой юноша не придал значения, посчитав за неловкий удар топора. Рост дерева исказил карту, но, даже учитывая искажения, можно было сделать несомненный вывод: этот остров находился напротив стыка Заозерного леса и Гнилого болота. Следовательно, искомый путь вел Марха туда. И если ему не встретятся человеческие существа, то можно попытаться соорудить плот.

Более в течение двух дней и ночей ему не встретилось ничего, заслуживающего пытливого внимания. Однообразный лес, однообразный туман, однообразные крики птиц, однообразное отсутствие следов. Лишь однажды где-то в чаще протявкала лисица, да громкий всплеск в тумане обозначил наличие в озере крупной рыбы.

На третий день он заметил впереди просвет среди зарослей и чуть не бегом припустился к нему. Камыш раздался, и Марх не смог сдержать удивленного возгласа — перед ним открылась пристань.

Она представляла собой нагромождение бревен, набросанных на бревна, скрепленных деревянными клиньями и опиравшихся на прочно вбитые в дно приютившего их озера столбы опор. Юноше почему-то сразу вспомнилась странная засечка на дереве-карте. А ведь он не придал ей значения…

Он внимательно осмотрел пристань. Сделана она была из неизвестной ему породы дерева — влажный туман, постоянно висевший над озером, сделал его твердым, подобно железу. Не было похоже, чтобы ею пользовались, — охапки камыша, привязанные обок и предохранявшие борта судна от удара, гнилыми лохмотьями свисали над водой. Тщетно Марх пытался найти хотя бы незначительные следы неведомых корабелов, построивших ее, даже если они и остались, то были скрыты густой травой.

Юноша собрал сучья, нарезал лапника, соорудил неподалеку от кромки воды нехитрое подобие шалаша, развел костер и присел рядом, задумчиво глядя на огонь. Как-то незаметно спустилась ночь, теплая и влажная. Что делать далее? Следовать берегом, надеясь лишь на призрачную удачу или вернуться к дереву и срисовать карту? Но что она даст? Конечно, можно оценить расстояние от пристани до острова, — а в том, что зарубка на дереве обозначала именно ее, Марх уже не сомневался, — а тогда уже и решить, стоит ли попытаться соорудить плот и преодолеть водную преграду или же продолжать двигаться землей. Но это отнимет несколько дней… Юноша переломил несколько веточек, бросил их в огонь и, уже ни о чем не думая, стал смотреть, как веселые язычки пламени пустились гоняться по ним друг за дружкой. Он чуть разгреб матово подмигивающие угли, завернул в широкие листья несколько грибов, предварительно переложив их корешками, и заботливо, словно мать дорогую малютку, уложил ужин так, чтобы он не достался голодному пламени.

Он уже заканчивал нехитрую трапезу, когда его внимание привлек странный звук, донесшийся из-за камыша. Он настолько разительно отличался от всех, слышимых им здесь доселе, что заставил его вскочить. Туман скрывал от него источник звука, но он становился все явственнее и, следовательно, что-то невидимое приближалось к пристани. Ошибиться было невозможно: скрипели весла, десятка два-три весел, трущихся о деревянные штыри уключин. Затем послышался одновременный нестройный стук — весла были подняты и уложены вдоль бортов. Никакой опасности в тумане не чувствовалось, и Марх, оставив догорать жалобно протягивавший ему вослед слабеющие язычки пламени костер, двинулся по пристани, стараясь не поскользнуться на мокрых бревнах.

Поначалу среди причудливых клубов хмари возник размытый темный силуэт, по мере приближения приобретавший нечеткие очертания драккара. Затем судно проскрежетало бортом о боковину пристани и замерло, предоставляя Марху возможность хорошенько рассмотреть его.

Драккар почти ничем не отличался от тех, которые поднимались по Ирону из Гема. Те же плавные обводы корпуса, та же мачта с треугольным парусом, сейчас скатанным и закрепленным на единственном рее, чуть ниже смотровой бочки. Но сделан он был в виде дракона: его передняя часть увенчивалась высоко поднятой шеей, служившей основанием искусно вырезанной огнедышащей рогатой голове, широко разинувшей пасть с острыми, далеко выступающими клыками, борта покрыты пластинами в виде чешуи, а задняя часть представляла собой изогнутый хвост, служивший одновременно и украшением и рулем. На поручнях висели продолговатые деревянные щиты: во время морского боя или атаки с воды они крепились над бортом и прикрывали от вражеских стрел, одновременно давая возможность поражать противника стрелами — для этого в них были проделаны два отверстия — для глаз и для стрельбы.

Против шеи дракона, одной ногой наступив на нее, стоял воин, держа в руке зажженный факел. Необычный факел. Марх готов был поклясться чем угодно, что пламя, освещавшее помимо воина переднюю часть драккара, было черное. Сам витязь был облачен в чешуйчатый панцирь, прикрытый со спины небрежно наброшенной шкурой кабана, скрепленной на плече витиеватым аграфом, полукруглый шлем, скрывавший верхнюю часть лица, и кожаные штаны. Широкий пояс, удерживавший широкий метательный нож и короткий меч. Налокотники темного металла. Лица его не было видно, как не было видно лиц прочих воинов, сидевших на веслах вдоль борта, — вместо него черное пятно. Два витязя, сидевших возле мачты, разом встали, словно повинуясь неслышимой команде, и о дерево пристани гулко ударились доски сходней.

Марх вздохнул и, поднявшись, присел у мачты, привалившись к ней спиной. Послышался легкий всплеск и шуршание — драккар лениво покидал недолговременное пристанище. Юноша подтянул ноги к груди и обхватил их руками. Что-то сразу же впилось в тело. Он распахнул ворот и достал амулеты. Рыба… Ладья… Ладья! Марх едва не подскочил. Амулет изображал судно, следовавшее сейчас в неизвестность. Впрочем, в неизвестность ли? Юноша был уверен, что вскоре оно причалит к искомому острову. Он устроился насколько можно удобнее и закрыл глаза.

А когда открыл, весла все так же неспешно вздымались и опускались, оставляя за кормой водовороты потревоженной воды. Все те же стелящиеся по ровной глади причудливые фигуры, создаваемые волшебником туманом из ничего. И желанно-ненавистный остров, надвигающийся размытым темным пятном. Мга скрадывала очертания, обрамляя едва заметными пронзающими облака вершинами дерев контуры берега и вздымающимися уступами теней скрывала один из оплотов Тьмы.

Вновь деревянный скрежет, удар сходен о пристань, и Марх, покинув палубный настил, предоставивший ему временное пристанище, один на один остался с неведомым Предопределенным.

Дерева расступались, обнаруживая вьющуюся змеей выложенную камнями дорогу, ведшую к замку-крепости. Окрест царствовала тишина, которую не нарушали даже перекликивания скрытых листвой и иглами воронов. Их извечно приветливо-насмешливое "к-рр-ууу, к-рр-ууу" убаюкивало беспечным покоем. Юноша поправил котомку, не потому что она мешала движениям, — чтобы хоть на мгновение оттянуть ожидаемое и одновременно подсознательно отодвигаемое объяснение, — и ступил на дорогу, быть может, дорогу Судьбы.

Она вывела его к руинам. Полуразрушенные стены, ограниченные едва обозначенными безжалостным временем контурами некогда величественных замковых башен, ныне прибежищем птиц и крыс; камни дороги, упирающиеся в покосившиеся и квелым удавленником провисшие на вполовину вырвавшихся на свободу из сурового валуна петлях ворота. Какие-то призрачные бездвижные тени на чудом сохранившихся скелетах межбашенных переходов, словно охранявших тлен тленом.

Марх подошел к безвольно склонившимся створкам. Где-то позади них скрывался столь необходимый ответ, без которого, возможно нет дальнейшего пути. Он провел рукой по дереву, которое за многие века стало тверже железа, и ощутил неожиданное отторжение. Мертвое не пускало его! Оно хранило свою тайну и не собиралось открыть ее чуже… родному? Развал створок, через который вполне могло бы пройти человеческое тело, находился почти у самой границы ворот и обрамляющей замковой стены; достичь его по неподатливо-враждебному дереву невозможно. Ощутил он и то, что обвалы камня призрачны.

Пройти непроходимое. Задача вновь сводится к этому. Найти простое, одновременно доступное и недоступное решение.

Вязь металла, скрепляющего неподвластные спилы, едва обозначенными почти невидимыми стыками дерева. И всего лишь робкие контуры отверстия замка. Привлекающие смертельной опасностью непосвященного. Знакомый рисунок, напоминающий письменный символ… Ключ к загадке… Ключ…

И Марх достал из котомки связку. Пропустив металл сквозь пальцы, он нашел то, что искал, нет, не нашел, оно само осталось в руке. Бородка ключа и пробой были одинаковы и совпадали с контурами отверстия. Юноша вставил ключ, вошедший неожиданно легко, и, сам не понимая почему, отскочил.

Земля вздыбилась полупрозрачно-переливчатым маревом. Безнадежно-мертвые руины оживали, воссоздавались на глазах. Круги башен принимали беззубыми челюстями обрушенные валуны, выстраивая их правильными неприступными монолитами, дряхлые стены, очнувшись, расправляли плечи, вступая в давний спор с башнями, ворота крякнули и, лениво передернувшись, встали в полный рост.

Ключ словно растворился, но Марх знал, что он больше ему не понадобится. Юноша смело направился к воротам и даже не заметил, как оказался во внутреннем дворе. Впрочем, назвать то место, где он оказался, двором, было нельзя. Здесь, за крепостной стеной, приютился крошечный город, со своими домами, хозяйственными постройками и жителями, несколько впереди по ходу огороженный еще одной стеной собственно замок. Все здания выглядели полуразрушенными, жители неподвижно застыли в позах, в которых застало их какое-то неведомое событие, их лица, — Марх вздохнул, — затянул полумрак. Но его движение возвращало окружающему пейзажу — нет, не жизнь — движение. Казалось, он движет некую стену покоя, и она, отступая, восстанавливает за собой бережно сохраненное прошлое.

Юноша почти не оглядывался по сторонам, — город ничем не отличался от обычного, — его манил к себе замок. Он предчувствовал, что найденная им связка ключей являет собой не только и не столько набор обычных дверных отмычек, но незримую руку, неспешно отодвигающую пологи, скрывающие тайну.

Стены вновь выросли перед ним неприступной твердыней. Марх невольно провел по ним рукой — шершавые плиты камня искусством каменотеса были так подогнаны друг к другу, что не оставляли зазора даже для лезвия медицинского ножа. На башенных переходах на месте размытых темных пятен четко проявились фигуры грозных сторожей, державших в руках, несмотря на светлое время, зажженные черным факелы. В амбразурах, невидимо, напряглись тетивы, оттянутые до мыслимого предела смертоносными стрелами, сейчас направленными на него. Но это не угроза — предназначение стражи.

Двор собственно замка переметался соломой, которую попавший в западню камня ветер метал руками-вихрями куда попало. Откуда-то доносилось ржание коней, тянуло запахами только что освежеванной дичи, еще не успевших стечь и перегнить отходов, конским потом, навозом, сладким разложением. Обычные запахи обычного замка. Суетилась прислуга, конюшие, какие-то витязи седлали коней, оглаживая кнутами нерадивых слуг, другие спешивались и таяли на глазах, скрываясь за дверями замка.

Здание более всего походило на паутину. В тех гнездах, где паук, раскинув лапы, ожидал малейшего колебания на вид слабеньких нитей паутинок, расположились башенки, теми же нитями сросшись со строением-донжоном.

Марх вновь прошел через дверь, несколько постояв, словно прислушиваясь к внутреннему и внешнему. Вверх вела темного камня лестница, сжатая с боков факелами стен. Поднявшись приблизительно на два человеческих роста от входа, прилегла зала, над которой слуги-архитекторы поддерживали колоннами опахала-потолки. Устроителю этой залы нельзя было отказать в постижении искусства: причудливое чередование ваз, бюстов и скульптурных изображений делало ее похожей скорее на храм, чем на парадную. Из нее выходило пять проходов: по два с каждой стороны и один преграждал стезю слабо мерцавшей дорожке, начатой лестницей. Чувствовалось скрытое глазу присутствие, но явить его могло только нечто пока неподвластное Марху.

Юноша остановился, не зная, какой путь избрать, но вспыхнувший прямо против него факел подсказал решение. Его ждали и вели. Быть может, к очередному испытанию.

Короткий коридор вывел его в обширную залу. Сразу по правую руку на следующий ярус поднималась широкая лестница, перила которой представляли собой рельефные каменные изразцы битв людей и неведомых существ. Чуть далее от ее основания начинались владения земли, занявшие все пространство залы и разделенные на две равные части едва обозначившейся каменной дорожкой. Земля поросла мрачной травой, не казавшейся, впрочем, неухоженной; тут и там причудливыми пляшущими на хвостах змеями возвышались деревья, — Марх впервые видел такие, — с темно-коричневой заскорузлой корой и рубчатыми грязно-зелеными листьями. И трава, и деревья были живыми, они рождались, росли, цвели, возможно, давали плоды, и в свой срок умирали, освобождая место своим потомкам-росткам. Удивительно, как они могли жить — не прозябать — в безмолвно-непроницаемом окружении камня.

Между деревьями, местами опрокинувшись навзничь, а местами гордо стоящими в полный рост расположились могильные камни и плиты. Те же плиты, с едва различимыми камеями, выступали из опоясывающих залу стен. Изображения и надписи казались вырезанными мгновение назад, но от этого не становились более понятными.

Юноша, безвольно повинуясь бесчувственному разуму, страждущему любой ценой найти ответ на вопрос, не желающий получить ответ, едва не сделал шаг к ближайшему из камней, — их разделяло всего лишь пять-шесть шагов, — и лишь вспыхнувший факел указал ему другой путь.

Ведущий на второй ярус.

Зала оказалась пустой. Откуда-то сверху, нарушая кажущиеся незыблемыми пропорции, темной гирляндой свисали летучие мыши. Марх, скорее повинуясь, нежели примирившись, достал из котомки оставшиеся соединенные кольцом ключи и бросил их на пол. Вспыхнул указующе-повелевающий факел.

Но перед тем как подчиниться, Марх взглянул на то место, где брошенный им металл отозвался скрежетом камня. Там слабым грязно-зеленым цветом светился символ, означавший "НАЧАЛО".

Ступени, уведшие глубоко под землю, окончились длинным скрывающимся во мраке коридором. Насколько можно было предположить, он расположился ниже уровня вод Хнукса, и, если замок ничем не отличался от прочих, где-то здесь должны были находиться темница и неизвестные потайные ходы, охраняемые от непосвященных навечно стерегущими их тайну строителями.

Темница оказалась глубже еще на несколько десятков ступеней. Ничего необычного: разделенные клетками решеток кости; те же кости, но только в железных клетях, подвешенных на цепях к сводчатому потолку, а в иных местах и вовсе без клетей, просто на канатах; те же кости, распроставшиеся нелепым узором по стенам и долженствующие быть обязанными своей сохранностью прочным железным штырям, поддерживающим ветхие останки.

Но то, что искал Марх, скрывалось за дверью того же странного дерева, из которого были сделаны пристани. Здесь располагалась, вероятно, пыточная: колеса, вороты, цепи, ложа, разбросанные тут и там неизвестно как сохранившиеся охапки сена, чтобы впитывать кровь. Развешанные по стенам иссохшие несчастные в наполовину истлевших лохмотьях, стол с чернильницей и какими-то бумагами, за столом писец, с накинутым капюшоном и — юноша уже начал к этому привыкать — темным пятном вместо лица.

Марх осмотрелся. Что-то должно было находиться здесь, но что? Вокруг лишь тлен и темнота. Вероятно, он просто ошибся камерой. И уже на пороге его остановил хрипловатый голос, заставивший вздрогнуть:

— Ты пришел.

Юноша повернулся так резко, что едва не упал. Говорить мог только писец, поскольку его поза изменилась: если прежде он держал в руках перо, то теперь невидимая голова опиралась на невидимую руку.

— Я… — еще не оправившись от неожиданности, пробормотал Марх. — Я… шел к тебе? Если да, то кто ты?

— Я?.. Кто я? А кто ты? Король, нищий, странник… Кем ты мог бы быть, кто ты есть и кем ты станешь?

— Но я… я не знаю…

— А я знаю. Я — Хранитель, всего лишь Хранитель.

— Хранитель чего?

— Замка и заветов.

— Каких?

— На этот вопрос ты ответишь сам.

— А?.. — Марх хотел задать совсем другой вопрос, но отвел взгляд и получил ответ:

— Эти? Это те, у кого не хватило разума отвечать на поставленные вопросы.

— А зачем здесь я?

— Ответ у тебя в котомке. Но также, чтобы оживить мертвую жизнь и познакомиться со своими возможными будущими подданными и владениями.

— Что у меня в котомке?

— Твои свитки.

— Но я не понимаю их!

— Ты бессмертен, будучи смертным. Ты здесь, следовательно, избран. Твой Путь определен, и ты не можешь его изменить. Я не могу разгадать твои записи — я всего лишь Хранитель. Мне известна только твоя стезя. Твой Путь ведет тебя в Гем, там ты найдешь ответ на свой вопрос. Но запомни, твоя власть не будет безграничной. Ты должен достичь власти, став бессильным. Все мы пока — твои слуги и твои владыки. Ты обязан восстановить Равновесие. В этом твое предназначение. Чаша Тьмы перевесит, когда ты, пройдя все испытания, станешь достойным. Но и Свет готовит противостояние. Будь к этому готов.

— Но я не хочу служить силам Тьмы!

— Говорю тебе, это предопределено. Ищи в Геме.

Глава 16

16. ПОЕДИНОК

С одной стороны ристалище окружали скамьи, вздымавшиеся ярусами одна над другой и сколоченные мастерами за один день. Первые ряды предназначались для неудачливых баронов, которые, попав в немилость, лишились возможности участвовать в турнире. На вторых рядах дозволялось присутствовать баронессам — женам участников. Прочие ряды предназначались младшей знати.

Напротив, через поле, нестройным рядом раскинулись шатры, рядом с которыми впились в землю шесты с треугольными флажками цветов допущенного к поединкам. На каждом шесте висел щит с гербом участника турнира и мечом: каждый, кто желал вызвать на поединок владельца герба, мог ударить мечом о щит. Шатер и шест со щитом сэра Армаса расположились поодаль: его, как претендента на руку принцессы, могли вызвать на смертный поединок. Еще чуть поодаль раскинули шатер для того, кто решился бы на этот вызов, возможной ценой которого была рука принцессы.

С третьей стороны была выстроена полубашня, открытый верх которой предназначался для короля, королевы и наследной принцессы. Чуть ниже — для ее возможного будущего супруга и отмеченных ратными делами и умением чувствовать меч подданных.

Четвертая сторона осталась свободной. Только с этой стороны мог незваным появиться тот, кто решился бы бросить вызов сэру Армасу, а также любому участнику турнира.

Возле полубашни в несколько рядов выстроились пиршественные столы, накрытые полотнищами с королевскими гербами, усыпанные изящной золотой и серебряной посудой, любой предмет которой каждый из приглашенных участвовать мог оставить себе.

За шатрами расположились кудесники яств. Здесь ревели, мычали, стонали те, кому предстояло стать украшением пиршественного стола. А кудесники поистине творили чудеса. Их магия начиналась тогда, когда лишенное жизни давало жизнь. По указу короля собрали лучших, и их состязание для познавшего искусство приготовления было не менее, а может быть и более привлекательно, нежели воинское.

Лавки заполнились. Шатры участников трепетали. Простонародье выглядывало из-под скамей, гроздьями висело на суках дерев, тумаками высвобождая местечко получше. Фиор, облаченный в воинский доспех, величественно проследовал на предназначенный единственно ему трон. Вслед за ним, приподняв полы длинного платья и скромно опустив голову поднялась Дархо. Орис, одевшаяся в мужское платье, с неизменными луком и колчаном за спиной и коротким мечом на поясе вспорхнула на свое место. Чуть ниже королевской четы и чуть повыше прочих сел Армас, обок от него — бароны Тер и Эммур.

Собравшиеся невнятным гулом, иногда переходившим в драку среди простых, решали, кто более достоин звания первого рыцаря.

На середину ристалища вышел герольд.

— Король изменил свое решение. Пусть у каждого, кто владеет мечом, будет время ощутить его, узнать своих противников, иметь возможность отказаться от поединка, ибо шансы у всех должны быть равны. Сегодня же мы повелеваем всем, кто пришел сюда показать свое умение в стрельбе, продемонстрировать его. Сегодня состоится состязание стрел.

Кто-то из баронов, выйдя из шатра, где готовился показать свое умение руки, с досадой наполовину извлек меч из ножен и со злостью бросил его обратно.

На королевскую награду претендовали стрелки королевской стражи, честолюбивая молодая знать и несколько попавших в опалу баронов, не принятых при дворе.

Первое испытание оказалось простым, оно было предназначено лишь для того, чтобы те, которые не могли оказать достойного соперничества, не лишили состязания зрелищности. В ста шагах от рубежа, обозначенного натянутой между двумя шестами веревкой вблизи полубашни, слуги установили несколько фигур в рыцарском облачении. Стрелки один за другим поражали неподвижные мишени в едва заметные места соединения частей лат и ни один из них не лишился права дальнейшего участия.

Следующее испытание для многих стало последним. В пятидесяти шагах от рубежа один слуга выпускал из клетки зайца, а через несколько мгновений другой слуга спускал с поводка пса с королевской псарни. Заяц метался, делал скидки, стараясь спастись от неминуемой гибели; подзадориваемый улюлюканьем зрителей пес промахивался бросками, вновь и вновь возобновляя преследование. Предугадать движения было попросту невозможно, — но не для опытных лучников.

Здесь же произошло событие, заставившее всех поначалу вздрогнуть, — никто не хотел, чтобы торжественное событие было омрачено кровью, — а затем, когда король расхохотался и повелел выдать неудачливому стрелку золотую чашу, полную вина, присоединиться. Лучник поразил пса.

Затем установили чучело человека с раскинутыми руками, в одну руку поместив яблоко. Чучело было устроено таким образом, что могло вращаться, установленное на шесте. Слуга раскручивал мишень, а стрелок должен был выбить яблоко.

После этого испытания осталось лишь четыре стрелка.

Все они прошли еще несколько, после чего случилось неожиданное.

Со своего места поднялась Орис.

— Отец, я тоже хочу принять участие в турнире.

— Но… — Фиор, любивший свою единственную дочь больше, чем мог выказать прилюдно, не хотел ее поражения, но и противиться ее желанию был не в состоянии. — Ты не можешь… Во-первых, ты — женщина, а во-вторых, ты принцесса, и если ты потерпишь поражение…

— Отец, я хочу этого, — твердо сказала принцесса.

Фиор склонил голову. Согласно закону о преемственности, король или его потомок лишались права царствования и наследования, если терпели поражение на поле брани, турнире или умирали без оружия в руках. Орис — наследница… и она своим умением хочет доказать свое право династии или же лишиться его. Принцесса сказала что-то еще, но король, погруженный в свои мысли, ее не услышал. Не зная, какое решение принять, он взглянул на Дархо, сидевшую рядом, весь вид которой говорил "нет", но которая не могла первой вступить в разговор, и хмуро произнес, предпочтя дочь королевству:

— Иди.

И герольд возвестил:

— В спор сильнейших лучников королевства вступает наследная принцесса Афира Орис.

Кивком головы она подозвала слугу.

— Установи круглую мишень в трехстах шагах.

Слуга замер в изумлении, не веря собственным ушам.

— Подвесь ее на перекладину, и пусть ветер будет моим противником.

Невозможно было не любоваться Орис, вышедшей на линию. Мужской костюм лишь подчеркивал ее очарование. Она была любима, и даже ее противники желали ей победы. Изящно изъяв из-за спины лук, она легко-полуслышно произнесла:

— Аоэ.

Лишь несколько мгновений, и на зов, весело взбрыкивая, перед удивленно расступающейся толпой, явилась водяная лошадка. Еще одно мгновение — и Орис, растрепав ей гриву, легко вспорхнула на нее. Аоэ встала на дыбы. Три стрелы, одна за другой, едва заметным глазу движением легли в руку, щелчки, короткий свист, но ни одна из стрел не поразила центр мишени.

Все замерли в недоумении, не понимая происшедшего и не желая верить собственным глазам. Стало слышно, как ветер теребит податливую листву, признавая свое поражение.

Принцесса недвижно стояла, соскользнув с умчавшейся лошадки и опустив лук, но в ее позе чувствовалась решительность победительницы. Она ждала.

Первым опомнился Шиор. Он встал и, чуть приподняв полу обязательного для подобных случаев алого балахона, спустился по ступеням. Приблизившись к Орис, он опустился на одно колено и припал к ее руке.

Скамьи взорвались восторженными воплями. Вопили все, и дамы не отставали от мужчин. Фиор, выхватив меч, ревел раненным оленем. Никто отныне не посмел бы состязаться с принцессой в искусстве стрельбы.

Предыдущие испытания проходили некогда все, кто желал научиться искусству стрельбы в битве и на охоте. Но три стрелы, выпущенные почти одновременно и поразившие дерево мишени, образовали правильный Треугольник, — символ Великого Равновесия. И это при том, что спил, размером едва превышавший человеческую голову, подвешенный на вервье, слегка поворачивался под порывами легкого ветерка.

— Видели все! — провозгласил Фиор. — Моя дочь оказалась сильнее любого, кто владеет луком! Я прекращаю состязание, поскольку ей нет равных. — И он властно взмахнул рукой.

Приблизился герольд.

— Пусть накрывают пиршественные столы. Нерасторопных слуг закапывать живьем. Народу выкатить две бочки вина из моих подвалов. А пока чтоб кто-нибудь из менестрелей развлек нас своими песнями.

Так закончился первый день.

Второй день турнира занялся хмарью. Неприветливое, едва различимое солнце хмурилось пробегающими по серому небу редкими мрачно-черными облаками, изредка рассыпавшимися холодной изморосью.

Но погода ничего не значила ни для участников турнира, ни для тех, кто желал насладиться зрелищем. Этот день был определен для поединков лучших бойцов королевства с молодыми баронами, желающими вступить в братство оружия, и вереница скамей заполнилась задолго до того, как королевская чета заняла свое место. Стража ударами коротких копий усмиряла драки за лучшее место среди простолюдинов, коих собралось больше, нежели накануне.

Появление принцессы — победительницы предыдущего состязания — было встречено восторженными криками народа, а сидевшие на скамьях поднялись со своих мест и сложили ладони над головой символом Священного Треугольника.

Фиор подал знак. Сам он не мог вступить в поединок, согласно уставу проведения турниров, не мог показать свое мастерство. Не мог и барон Армас, поскольку обязан был ждать возможного вызова.

На ристалище вышли Тер и Эммур. Соперники, достойные друг друга.

Им предстояло несколько схваток: короткие, средние и двуручные мечи, а также секиры. Легкий доспех не стеснял движений. А движения были.

Мелькавшее в полупрозрачном, или, точнее, в полупризрачном, воздухе железо завораживало отблесками молний на клинках редко выглядывающего солнца. Соперники, выбрав остро отточенные мечи, демонстрировали искусство боя, и громкий нестройный гул служил одобрением их мастерству.

В полдень накрыли столы, чтобы участники и зрители могли подкрепить свои силы, и после короткого пиршества поединки возобновились.

Тер и Эммур вооружились средней длины незаточенными боевыми мечами. Каждый из старых баронов прекрасно владел обеими руками, и они встав спиной друг к другу, приняли натиск молодых. Против них выступило десять человек, вооруженных так, как они пожелали. Условие поединка было обычным: каждый из молодых баронов мог лишить жизни, каждый из старых — лишить оружия, имея лишь право защиты.

Один за другим претенденты на титул лучшего из лучших, лишившись кто меча, кто секиры, кто боевого топора, покидали ристалище, состязание временно приостанавливалось, чтобы побежденный мог достойно принять свое поражение и, припав на одно колено, вручить свое оружие победителю. И каждый раз скамьи и толпы простолюдинов, окружившие место схватки, разражались восторженным ревом, приветствуя победителя.

Ближе к вечеру ветер стих, облака безвольно застыли, безжизненно повисли на шестах промокшие флажки участников турнира. Несколько молодых еще держались, но вскоре были вынуждены признать, что их владение мечом далеко от совершенства.

Когда горло последнего поверженного барона испытало прикосновение нагретого схваткой железа, на ристалище вышел герольд.

— Я произношу эти слова от имени короля, — зычно провозгласил он. — На сегодня мы прекращаем все поединки. Завтра по восходе солнца надлежит показать свое умение тем, кто доказал свою преданность трону. Потомственному барону Теру, старшему в роду Теров, и потомственному барону Эммуру, старшему в роду Эммуров, за доставленное удовольствие и давнюю службу королю и королевству жалуется любое оружие из королевских арсеналов, какое они только пожелают взять. Кроме этого, они могут выбрать каждый по пять коней из королевских конюшен и каждый из них жалован правом одного сына.

Речь герольда была воспринята восторженными криками. Фиор поднялся.

И тут раздался звук боевого рога.

Тягучее молчание, тягостное ожидание чего-то неприемлемого придавило окружающих ристалище.

Темная точка, поначалу никем не замеченная, неторопливо обретала очертания витязя, приближавшегося к полю боя. Не понимая почему, толпа раздалась, освобождая ему путь. Ничем особенным рыцарь не отличался: тот же легкий доспех, то же вооружение, и лишь едва ощущаемый холод да прикрытое необычным шлемом в виде железной маски, чем-то напоминающей посмертную, лицо, вызвали недоумение. Щит за спиной воина был затянут черным крепом, что не давало возможности распознать представителя рода по гербу.

Воин, а в том, что это воин, ни у кого не возникло сомнения, подъехал к шатру барона Армаса. Некоторое время постоял, словно задумавшись. Затем спешился и, извлекши секиру из седельного ремня, одним движением снес шест с гербом Армасов и прошел в шатер претендентов на руку принцессы, наступив на щит и втоптав в землю штандарт.

Это означало — один из противников должен покинуть ристалище мертвым.

Скамьи притихли тревожным ожиданием. Армас встал, привычным жестом проверив, хорошо ли выходит из ножен меч, но его остановил железный голос Фиора:

— Остановись, барон! Вызов брошен не тебе. Это оскорбление, нанесенное завещанным нашими венценосными предками уставам Афира, и только мне надлежит решить судьбу этого безумца.

— А… — нерешительно начал Армас, но король уже не слушал его.

— Герольд, — твердо произнес он, и один из герольдов спешно приблизился к полубашне. — Иди в шатер и узнай по гербу, достоин ли воин скрестить свой меч с моим. И пусть выроют яму, его тело недостойно очищающего огня.

Дархо едва склонила голову и оправила платье. Орис без малейшего интереса следила за подготовкой к поединку, исход которого был предрешен. Торны лишь изредка позволяли себе подобное развлечение, с начала династии будучи лучшими мечами королевства.

Герольд скрылся в шатре. Прошло несколько мгновений — и он вышел с лицом, цветом подобным облакам, лишь затем, чтобы, успев кивнуть прежде чем судорожно сжав грудь руками безжизненно рухнуть на траву. Но на теле его не было заметно ран.

Показался рыцарь, теперь с тремя мечами: двумя за спиной и одним у пояса. Он поднял руку, и его конь, до того щипавший траву поодаль между шатрами, лениво побрел к своему хозяину.

— Коня! — холодно в никуда произнес Фиор, поглаживая рукоять двуручного меча. — Наше решение стало иным. Тело разрубить на части и скормить псам и птицам, оно не достойно даже земли. Доспех отдать кузнецам. Всех из рода — в костер, они не виновны.

Рыцарь уже возвышался в конце ристалища, готовый к схватке. Король неторопливо спустился и, потрепав гриву любимого коня, одним ударом отшвырнул на несколько шагов слугу, поднесшего шлем.

— Торны в бою не прячут лица, — прогремел он, и, не взирая на молодость окровавленного слуги, добавил в сторону: — Засечь.

Фиор, казавшийся тучным даже в легком доспехе, оказался в седле едва ли не быстрей лучшего наездника Арва. Он все так же неторопливо выехал на рубеж и взмахнул мечом, а восторженный гул подданных перекрыл звук труб, обозначивший начало поединка. Противники разом пустили коней вскачь.

Удар короля был страшен. Его клинок, опущенный вниз, сверкнул молнией и, снеся голову лошади, поверг соперника, который, казалось, едва успел скрестить мечи перед собой, наземь.

Старые бойцы довольно крякнули.

— Как думешь, Эммур, хватит королю одного удара или же он решит потешиться? Ставлю десять бочек своего лучшего вина, что хватит. — Тер вопросительно взглянул на Эммура.

— Принимаю вызов и ставлю против вина право охоты в моих лесах в течение семи дней.

И в знак принятого соглашения бароны обменялись боевыми перчатками.

Тем временем Фиор неторопливо гарцевал по полю, благородно давая возможность подняться поверженному врагу. А тот с трудом, покачиваясь, неуверенно, все же поднялся на ноги и ждал нападения, подняв кверху, чуть под углом к земле, клинки.

Король ринулся на него, вновь опустив меч. Приглашенные уже без интереса наблюдали за последним ударом, предпочитая обмениваться мнениями о предстоящем пире, спорить о лучших сортах вин, лучших охотах; тут и там возникали споры.

Но случилось невероятное, такое, чего не ожидал никто. Рыцарь бросился навстречу стрелой летевшему коню, и конь, словно чего-то испугавшись, встал на дыбы и, получив в грудь сразу два меча, последним предсмертным движением отбросил рыцаря на несколько шагов и повалился, едва не придавив собой успевшего соскочить Фиора.

Все разом умолкли.

Король ошеломленно смотрел то на мертвого коня, то на неподвижного врага.

Затем, видимо, сделав нелегкий выбор, направился к коню и, положив рядом с собой меч, став на колени, обнял своего верного товарища и утонул лицом в холке. Постояв так некоторое время, он поднял меч.

— Отец, — раздался в тишине звонкий голос Орис, — ты уже доказал, что ты по-прежнему лучший воин королевства. Так прояви милость и справедливость. Позволь привести рыцаря в чувство, и пусть барон Армас покажет нам свое искусство.

— Ну нет, — свирепо взревел Фиор. — Он дважды оскорбил меня и Афир, я собственноручно разрублю его поганое тело, а баронам надлежит отвечать на оскорбления им и членам их семей. Так гласит устав.

Никто не помнил такого положения в уставе, но Армас, уже начавший приподниматься, был вынужден сесть вновь.

Король подошел к безжизненному телу. Рыцарь лежал на спине, не выпустив клинки из рук; клинок, зажатый в правой руке, покоился на груди, а другой был вытянут вдоль тела, так что рукоять его почти прижималась к шее.

— Не то что биться, но даже умереть не сумел достойно, — презрительно произнес Фиор и легко опустил лезвие на шею противника.

И случилось то, что привело в трепет присутствующих. Рыцарь резким движением поднял левую руку, поднимая ее под углом, а сам поднырнул под меч короля и резко выбросил правую руку. Меч короля, скользнув по подставленному под углом железу, поразил землю. Торны никогда не носили шлемов, и меч рыцаря пронзил Фиору горло.

Король еще успел схватиться за клинок, прежде чем срубленным деревом рухнул на землю. А рыцарь, неспешно поднявшись, рывком бросил мечи в ножны.

Дархо вскрикнула, и ее тело безжизненно сползло на дерево помоста. Все еще не осознавая происшедшего, дамы прижали руки к губам, а бароны, все до единого, стали подниматься со своих мест, одновременно обнажая мечи. Стража окружила поле, развернувшись одной частью к простолюдинам, закрывая им зрелище мертвого короля, другой — к поправшему все правила поединков. Орис, поначалу застывшая каменным изваянием, вскочила и выхватила лук. Армас извлек меч и спускался с полубашни, не замечая опередивших его Тера и Эммура.

Впрочем, все кончилось быстро. Словно пораженные неведомой невидимой силой, люди, кроме Орис и Армаса, застыли, будучи не в силах пошевелиться, но лишь слышать и видеть.

— Не торопись, сэр Армас, — громом прокатился по ристалищу голос. — Сначала я сниму шлем.

Под шлемом не оказалось головы, всего лишь переливающийся черным призрачный овал.

— Вижу, ты узнал меня. Да-да, ты не ошибся, это я.

— Черный Властелин?.. — растерянно произнес Армас. — Но ведь я же убил тебя… Впрочем, я готов уничтожать тебя еще и еще раз, где ни встречу. Готовься, я иду.

— Я ведь сказал тебе, не торопись. Там, где я сейчас, царствует Тьма, но за мои заслуги мне было даровано право одного поединка. Увы, всего лишь одного, но с условием, что я буду сражаться только с тем, кем мой вызов будет принят. Как я жаждал встречи с тобой! А король… Ну что ж, такова воля Великого Равновесия.

Орис неподвижно стояла над телом отца, и слезы лунными дорожками бежали по ее лицу. Она словно не слышала разговора.

— А сейчас я ухожу, и мы больше никогда не встретимся. — Он повернулся и направился к своему убитому коню. Армас не преследовал его, понимая, что это бессмысленно. — Да, — словно что-то забыв, Черный Властелин вновь взглянул на Армаса. — Ты навеки останешься моим должником, ведь вскоре она, — он кивнул на Орис, которая не смотря на скорбь, встретила этот кивок ненавистным взглядом и вновь отвернулась, — станет королевой, а ты — ее мужем. Так примите же от меня свадебный подарок.

Он слегка взмахнул рукой, и перед бароном и принцессой, связанные, на коленях, появились старик-барон и колдунья.

— Вы не знаете их, сэр Армас, вас тогда не было в Афероне, а вот вы, принцесса, должны знать этого барона.

Слова Черного Властелина заставили ее кинуть взгляд через плечо на униженного старика.

— Барон Келмур?.. — непроизвольно удивилась она. — Так ведь он же…

— Нет, принцесса, ему просто не повезло, и он был вынужден скрываться в своем замке, который перешел к его старшему сыну. Он планировал заговор с целью самому, вопреки закону, овладеть троном. Род их древний, они с Торнами имеют общих далеких предков, так что это могло послужить к доводам в его пользу, не говоря уже о поддержке некоторых баронов, чьи имена я называть не буду. Но для этого ему необходимо было избавиться от законной наследницы. Отравить вас ему не составляло труда, и он обратился за помощью к вот этой, — он кивнул на старуху, — ее зовут Амагроума, составить два снадобья, одно из которых должно было погубить принцессу, а второе — помочь ему на некоторое время притвориться мертвым. Колдунья сделала и то и другое. Он незаметно обсыпал порошком вашу жареную куропатку и неприметно наблюдал за дверью. Когда же слуга, неловко подвернув ногу, скатился по лестнице и, нечаянно уткнувшись лицом в жаркое, так и остался лежать неподвижно, принял второй порошок и, ворвавшись в зал с криком: "Убийца!" пал рядом с ним. Сын, знавший о замыслах отца, надо отдать ему должное, поначалу воспротивился злому умыслу, но затем принял его. Взяв тело, он перевез его в замок, и с тех пор оживший барон обитал там. Что же касается Амагроумы, то, не смотря на то, что однажды она оказала Тьме важную услугу, подарок есть подарок. Так прояви же свое милосердие перед невестой, сэр Армас.

Барон вопросительно взглянул на принцессу. Та едва заметно кивнула. Казалось, меч барона не покидал ножен, а два обезглавленных тела уже покоились на траве.

— Как жаль, что мне еще раз не удалось встретиться в поединке с тобой. Хотелось бы убить бойца, убившего тебя ранее. А что с наследником?

— Он не достоин милосердия, — холодно, неожиданно вмешавшись в разговор, произнесла Орис. — Их род будет изгнан из Афира, а земли отойдут королевству.

— Жаль, что не смогу побывать на вашей свадьбе. Впрочем, ждать встречи — нет, не со мной, — вам долго не придется. Прощайте.

Черный Властелин направился к лошади, которая, странным образом оказалась целой, терпеливо ждала его, поднялся в седло. Подняв руку, словно приветствуя своего победителя, он медленно рассеялся в воздухе черной пылью, сейчас же поглощенной землей.

* * *

Тело Фиора, облаченное в воинский доспех, покоилось на троне в храме Чаши Весов Великого Равновесия, главном храме Афира и Аферона, неподалеку от ворот замка. Над ним возвышался Священный Треугольник, искусно освещенный факелами, так что казалось, будто священная медь плавится золотыми лучами. Тело наполовину прикрывал плащ, схваченный на правом плече аграфом в виде змеи, кусающей свой собственный хвост — символом вечного круговращения жизни, — и с вышитым цветными нитями на темно-синем фоне гербом Торнов. Страшной раны не было видно, лучшие медики королевства позаботились о том, чтобы лишенный жизни Фиор выглядел лишь устало заснувшим.

Обок трона стояли, зажав руками в боевых перчатках рукояти двуручных мечей, достойнейшие бароны Афира, также облаченные в траурные ало-синие одежды. Они, не мигая, смотрели в пустоту зала. Такого же цвета дорожка вела от подножия к входным дверям. У ног Фиора, на королевском штандарте, треугольником расположились обнаженные мечи.

Где-то на хорах невидимо-полуслышно пел гимны Великому Равновесию хор служителей Света, прося милости дать королю достойного проводника к островам Блаженных. Крупицы серебра, перетекавшие из колбы в колбу в часах, установленных на специальном помосте неподалеку от трона, обозначали последней крупинкой траурный удар колокола.

Погребение должно было состояться на шестой день, но первые три дня никто не мог нарушить покоя усопшего, даже его ближайшие родственники.

Город, казалось, умер вместе со своим повелителем. Прекратили работу кузни. Кабаки закрылись, на постоялых дворах, служивших постоянным пристанищем гульбищ и потасовок, царила необычная тишина; не было слышно скрипа телег — все владельцы обильно смазывали маслом оси, ибо нарушение величественного безмолвия скорби влекло за собой строгое наказание. Люди старались оставаться дома, не выходя без особой нужды, а если встречались с соседями, то либо проходили мимо друг друга, опустив головы, либо полушепотом обменивались двумя-тремя словами. Притихли даже домашние животные, обычно беспокойно-крикливые: ни гусиный гогот, ни пронзительные вопли кошек, ни возбужденный лай собак не возмущали царство покоя.

В замке шумливее всех оказались факелы. Лишь огонь мог позволить себе роскошь непослушания, ведь это ему предстояло вскоре очистить бессмертный внутренний мир почившего монарха от бренного мира телесной оболочки. Слуги призрачными тенями неслышно появлялись и исчезали, накрывая и убирая столы в тронной зале, приводя в порядок замок к прощальному пиршеству. Бароны все так же собирались за столами, но не было слышно ни слова, ни единого касания железа о железо. В вино добавляли желчь, блюда обильно посыпали полынными приправами, в подсвечниках горели белые свечи с подмешанными в воск горькими снадобьями. Принцесса выходила к гостям в ослепительно белом платье, схваченном в талии поясом ало-красного цвета и подвешенным к нему боевым ножом; привычный всем лук оставался нетронутым в ее покоях. Она по-прежнему занимала свой трон, расположенный по правую руку от трона Фиора, как если бы он был жив, и едва заметным кивком головы подавала знак к началу трапезы.

Дархо своих покоев не покидала. Она неподвижно возлежала на одре, устремив в небытие невидящий взгляд скованных болью глаз, и возле нее постоянно находилось несколько лекарей и придворных дам, стараясь одновременно привести ее в чувство и хоть как-то облегчить страдания.

От ворот замка до границы посада, там, где начиналась равнина, каменщики спешно выкладывали булыжную дорогу, по которой должна была следовать похоронная процессия; дворы, частоколы и заборы приводились в достойный вид, часть из них просто сносилась, чтобы кортеж мог двигаться беспрепятственно. Вдоль равнины лучшие резчики королевства вкапывали деревянные фигуры, символизировавшие скорбную покорность судьбе, на берегу Ирона возводилось последнее пышное ложе погребального костра. Лишь для членов королевской семьи и особо отличившихся служением королевству баронов полагался правом огненный уход, после чего прах принимали воды Ирона. Менее знатные бароны находили последний приют в склепах при замковых часовнях, для прочих последним пристанищем служила земля.

Ровно в полночь третьего дня ворота храма распахнулись. Перед дверями стояла Дархо, белым цветом лица ничем не отличаясь от цвета траурного платья, чуть поодаль рядами выстроилась свита-охрана. Королева неторопливо двинулась к трону. Неслышно появившийся откуда-то из темноты служитель Света поставил напротив Фиора небольшое кресло-трон и исчез. Хор служителей, провозглашавший: "Приди, приди, посланец Света", зазвучал вполголоса. Бароны, взяв мечи на караул, скрылись в тени колонн. Дархо подошла к трону на удивление твердым шагом и опустилась в него, не сводя взгляда с почившего мужа.

Королева сидела неподвижно-молча. О чем разговаривала она с Фиором? Что поведала ему и что поведал ей он? Рассказывал ли о пути, который предстояло ему проделать, или утешал скорой встречей, а может быть, давал напутствие о жизни без его поддержки… Рассказывала ли она о глубине постигшего ее горя, о том, что меч Властелина Тьмы одним разом исторг два бытия, о том, чему должно свершиться…

И лишь когда восходящее солнце кроваво-красными лучами окрасило небо и редкие облака, Дархо покинула храм и вернулась в замок, а ее место заняла Орис.

Та же скорбь в бездвижном взгляде, тот же безмолвный диалог. Горечь утраты, безвозвратной и бессмысленной. Картины далекого детства, сменяющие одна другую. Вот она на крепких руках отца, со смехом треплет его бороду; вот она впервые на коне, впереди короля, визжа от восторга вцепилась в пышную гриву; впервые повязанный на пояс кинжальчик и миниатюрный, но не игрушечный, лук; первая охота, первые уроки владения мечом, первые… первые… первые… Злые слезы невозможности мести на глазах. Неощутимо для самой себя до боли сжатые в кулаки пальцы. Последнее прощай и последнее до встречи.

Ее время кончилось в полдень. Теперь храм был открыт для старших в роду и их жен. Затем настанет время младшей знати. Последними проводят усопшего воины, герольды и старшины цехов. Простолюдинам не разрешено проститься с королем, их удел — наблюдать за происходящим издали.

Настал вечер. Солнце за день немилосердно нагрело камень замка, но в тронном зале было необычно холодно. Вдоль расставленных столов сидели бароны, ожидая появления принцессы. Вошла Орис и медленно прошествовала к своему трону. Но не успела она подать знак к началу трапезы, как в зале появился главный герольд в траурной одежде со свитком в руках. За ним следовал Шиор. Принцесса до крови закусила губу, бароны, опытные бойцы, не раз глядевшие в лицо смерти, непроизвольно вздрогнули. Все сразу поняли, что означает появление вестника, так что герольду не было необходимости в чтении содержимого свитка, но он был обязан выполнить возложенные на него обязанности.

— Сказанное в сердце да будет облечено в слова. Нас постигла тяжелая утрата. Наш венценосный муж и правитель Афира покинул этот мир, чтобы обрести новый, лучший, на островах Блаженных. Возложив на одну чашу весов бытия любовь и горечь утраты, а на другую чашу — жизнь, мы принимаем единственно возможное для нас решение. Когда Свет соединял наши судьбы, мы дали клятву быть едиными в жизни и смерти. А потому, без принуждения и сожаления о суетном, мы намерены сопровождать нашего супруга и повелителя в его пути. Свидетелем тому Великое Равновесие и давший нам жизнь Свет.

Пока герольд зачитывал установление Дархо, написанное ею собственноручно и скрепленное ее печатью, Шиор, как-то понурившись, стоял рядом. И только когда посланец удалился, сделал несколько шагов и остановился напротив Орис.

— Мы все скорбим о постигшей нас утрате, принцесса, но не вправе воспрепятствовать королеве поступить так, как она считает нужным. Мы можем лишь склонить головы перед ее мужеством и верностью. И да поможет нам Великое Равновесие так же достойно встретить свой уход.

— Да, ты прав… — безучастно произнесла Орис, вставая. — Прошу вас, доблестные воины, извинить мой уход с вечерней трапезы. Мой добрый Шиор, когда лучи первой луны коснутся замковых башен, я буду ждать тебя в своих покоях.

* * *

Когда Шиор вошел, Орис расположилась на невысоком троне у камина, закутавшись в богато расшитую накидку тонкой шерсти. Напротив стоял еще один трон, предназначенный для служителя Света. Легким кивком принцесса пригласила его присесть.

Она не казалась печальной, скорее — уставшей.

— Как я одинока, Шиор, — негромко произнесла Орис. — Да, знаю, все меня любят, почти все… Сочувствуют моему горю, но сейчас мне нужно другое. Нет человека, с кем бы я могла просто поговорить. — Принцесса зябко повела плечами, хотя тепла, исходившего от огня, было предостаточно. — Я всегда казалась себе сильной, но первое же серьезное испытание лишило меня уверенности. Я никогда не задумывалась о смерти, хотя не раз принимала участие в охоте, присутствовала при казнях… Даже уход моего наставника Эрра не вызвал во мне никаких чувств, кроме легкого сожаления. Я остаюсь одна. Мой любимый отец покинул меня, моя мать готовится последовать за ним, а я ничего не могу сделать, чтобы вернуть те безмятежные дни, когда мы были вместе и, казалось, им не будет конца. Но конец наступил, наступил столь неожиданно, что я оказалась не готова к нему.

— К этому нельзя приготовиться, принцесса, — так же негромко отозвался Шиор. — Подумайте о том, что Свет явил нам, людям, великую милость: мы не можем знать сегодня о том, что случится завтра. Иначе кто бы смог сохранить рассудок?

— Да, да, я понимаю, — горько вздохнула Орис. — Но от этого понимания тяжесть утраты не становится легче. Лишь надежда о встрече в ином мире несколько смягчает боль разлуки. Скажи, Шиор, ты первый из служителей Света, глава Храма, веришь ли ты в существование лучшего мира? Говори правду, мы здесь одни.

— Верю, и эта вера поддерживает меня, когда я прощаюсь с дорогими мне людьми. Но, поверьте, принцесса, не так страшен сам уход, как напутствие человека в его последние мгновения. Но если страх перед смертью в эти мгновения не сменяется в глазах усыпающего тихой радостью скорой встречи, то это во много раз страшней. Это означает, что твоя служба силам Света недостаточно самоотверженна, чтобы они могли дать тебе силы облегчать страдания.

— Значит, смерть — это страдание?

— И да, и нет, принцесса. Я бы скорее назвал страданием появление человека на свет. Ведь младенец, еще находясь в утробе матери, уже живет, составляя с ней единое целое: получает пищу, кров, ему не надо опасаться за собственную жизнь, не надо решать проблемы, которые ежедневно подбрасывает нам судьба. Но о своем рождении он оповещает криком; не есть ли этот крик — крик отчаяния, ведь с этой минуты он вступает на стезю бытия, сулящую ему неизвестность взамен безмятежности.

— Но зачем силам Света смерть и страдание? Разве не принадлежность это сил Тьмы?

— Мне сложно отвечать вам, принцесса. Понятия добра и зла, Света и Тьмы настолько близки, что временами невозможно найти между ними различий. Если это будет более понятно, то как отличить огонь, сжигающий тело преступника и являющийся наказанием, от огня, который освобождает благородную натуру от бренной телесной оболочки, давая ей очищение перед вечностью? Воззрения последователей Света, рассматривающие страдание и смерть, отличаются от воззрений адептов Тьмы. Взгляните. Лекарь, извлекающий из раны отравленную стрелу и прижигающий рану раскаленным железом, вне всякого сомнения, причиняет телу муку, но разве эта мука не во благо человека? Преступника карает железо или дерево, разве эта мука ухода не проявление справедливости? Когда мор косит людей как влажную траву, и только огонь в силах противостоять поветрию, сожжение целых селений, даже если там остались живые, которым мы не в силах помочь, разве не есть проявление заботы об остальных? Разве не есть благо прервать мучения смертельно раненого воина?

— А что проповедуют силы Тьмы?

Шиор заметно стушевался.

— Мне стыдно в этом признаться, но я твердо не уверен в своих знаниях. Слуги мрака есть везде, даже в Афире, но отличить их от обычных людей невозможно. Им приписывают тайные служения в Каменном Страже, на которых они привлекают ложными посулами неофитов, но хоть я и пережил немало разливов Ирона, тем не менее никогда не имел об этом достоверных известий. В храме, под спудом, хранится старинный список-трактат, их священная книга, не поддающаяся переводу.

Принцесса ненадолго задумалась.

— Ты рассказал мне о своем понимании страдания, — наконец произнесла она, — но ничего не сказал о смерти. Что она? Переход в лучший мир или короткий миг вечного расставания с бытием?

— Наши ученые братья извели немало гусей, чернил и пергамента, отвечая на этот вопрос, порой заменяя словесные прения крепкими тумаками за отсутствием неоспоримых доводов или упорного нежелания противника отказаться от своих неверных взглядов, — Шиор тихо рассмеялся. — Я верю в существование лучшего мира, даже не мира — миров, где каждому предназначено то, что он заслужил своими мыслями и поступками в предыдущем мире. Поэтому для меня ответ звучит так: смерть — это короткий миг вечного расставания с текущим миром ради лучшего.

— Извини меня, мой добрый учитель, твои слова не всегда понятны для меня, ведь я всего лишь принцесса, а не ученый книжник. Мои мысли путаются, вопросы сменяют один другой так быстро, что я не успеваю их задавать. Помолчим.

Орис встала, подошла к висящему около двери медному треугольнику и взяла медную же палочку. Повинуясь мелодичный звуку, в дверях возник слуга-герольд.

— Вина, — коротко приказала принцесса.

Слуга неслышно исчез, но вскоре появился с хрустальным кувшином, украшенным медными и золотыми нитями, составлявшими причудливый узор, и такими же высокими бокалами. Поклонившись первому служителю, он осторожно поставил принесенное на каминную полку и удалился.

Принцесса, заметив движение Шиора и отрицательно качнув головой, сама налила вино в бокалы и, взяв свой, вновь расположилась на троне.

— Если смерть — ворота в другой мир, то кто такие или что такое немертвые? Почему те, кто мертвы, или кого мы считаем мертвыми, продолжают свое существование среди нас?

— Мы до сих пор не смогли понять их природу. Все, известное нам, это то, что силы Света неведомым нам образом продлевают жизнь своим избранникам, наделяя их неподвластными человеческому разуму возможностями, в то время как силы Тьмы делают то же самое, сохраняя уходящего в коридоре между мирами. Впрочем, это только догадки.

— Тогда что такое жизнь?

— Жизнь и смерть сложно отличить. Рождение жизни в этом мире означает смерть в другом.

— Значит ли это, что звери, птицы и рыбы, которых мы используем в пищу, деревья, которые обогревают наши дома и из которых мы изготавливаем множество полезных вещей, травы, которые нас лечат, также возрождаются к иной жизни?

Шиор еле сдержал возглас удивления.

— Вы знаете, принцесса, я как-то никогда не задумывался над этим.

Вновь воцарилось молчание, нарушаемое только потрескиванием поленьев в камине.

— Но если мы переходим в мир, сулящий лучшую жизнь, почему люди смиренно ждут своего смертного часа, не пытаясь приблизить его? Почему лишают себя жизни только тогда, когда не в силах переносить несправедливость этого бытия? Почему Храм противится добровольному переходу и дозволяет… — Орис едва не всхлипнула и поспешила отпить немного вина. — Почему моя мать решила последовать за моим отцом и Храм не удержал ее от рокового решения?

— У нас нет свидетельств лучшего бытия в ином мире. Как вы знаете, ни немертвые, ни духи, ни призраки, ни Древние, ни сохраненные Тьмою мертвыми не могут, равно как и сохраненные Светом, поведать нам об ином существовании. И страх перед уходом — великая сила, удерживающая людей от необдуманных поступков. Что же до добровольно-вынужденного ухода из этой жизни, то это скорее стремление избавиться от непосильной ноши сложившихся обстоятельств, чем желание изменить мир. И обязанность Храма помочь этим людям найти тот единственный путь, который поможет им вновь обрести себя. А решение королевы… Оно ясно изложено в ее послании, и мне остается лишь повторить его. Будущие супруги перед лицом посланника Света дают священную клятву быть едиными в жизни и смерти, живя вместе и в разлуке. То, что освещено Светом, Храму расторгнуть не можно. Конечно, совсем не обязательно одному супругу лишать себя жизни по смерти другого, но никто не вправе влиять на его решение и нам остается лишь склонить головы перед волей королевы.

— Возвратимся немного назад. Если все же иной мир лучше, то значит ли это, что слуги и простолюдины там будут равны нам?

Шиор замялся.

— Не думаю, чтобы Свет нарушал установленный им же самим порядок. Полагаю, что если здесь они чем-то недовольны, то там их желания, не нарушающие разумных границ, исполняются, и они охотнее и без малейшего проявления недовольства с большим рвением служат своим хозяевам.

Служитель Света, незаметно для себя самого, провел рукавом рясы по мокрому лбу. Орис невесело рассмеялась.

— Мои вопросы утомили тебя, мой добрый наставник. Я совсем забыла, что следующая ночь будет для тебя бессонной. Думаю, что нам суждено еще много дней впереди, и мы сможем продолжить наш разговор как-нибудь в другой раз. Выпей вина и пусть ночные призраки не тревожат тебя. Иди.

* * *

Настал день разлуки. Еще в ночь небо слегка нахмурилось изморосью, что издревле считалось добрым предзнаменованием. Возле монастырских ворот собралась едва ли не вся знать Аферона, расположившись по знатности рода и заслугам перед королем и королевством. Наиболее достойные готовили Фиора к долгому путешествию и частью окружили погребальный драккар, стоявший перед выходом из монастыря. Ладья была сделана из легких пород дерева лучшими мастерами-корабелами за пять дней; они, не покладая рук, сменяя друг друга лишь на короткий сон и принятие пищи, создали совершенный ковчег, предназначенный для пути к островам Блаженных. Это была точная, хоть и значительно меньших размеров, копия боевого корабля, разве что мачта с поперечной перекладиной-реем заметно сместилась к носовому дракону. Позади мачты, по направлению к корме — изогнутому хвосту чудовища — тянулся помост-скамья, рассчитанный на два тела. На притянутом веревками к рею парусе был вышит герб Аферона, пока еще скрытый от взоров присутствующих. Вдоль бортов разместились щиты с гербами Фиора и предыдущих правителей династии Торнов. На носу возвышалась фигура проводника, посланца Света, с факелом в поднятой руке; на корме — посланец Света Фриг, зажавший рулевое весло — покровитель мореходов. Обе фигуры были вырезаны из дерева, но, благодаря искусной работе воском и красками, металлом и тканями, выглядели живыми.

Внутри храма, напротив трона с телом Фиора, поставили две украшенные резьбой скамьи. На них возложили два копья прочного черного дерева, поперек них расположили пять двуручных мечей. Вдоль клинков и рукоятей линиями стали бароны, у тупых концов копий, ближе ко входу, первый из служителей Света Шиор, приподняв обеими руками на уровень лица Священный Треугольник, читал Гимны Свету и Похвалу Монархам. Пение на хорах, ни на миг не прекращавшееся в течение всех пяти дней, в день прощания звучало как-то по-особенному.

Луч солнца, пронзив витраж, осветил лицо Фиора. Это послужило знаком служителю и баронам. Шиор закончил чтение и вышел из храма. Четверо старших в роду приблизились к королю и, осторожно приподняв тело почившего, уложили его на носилки, накрыв до скрещенных на рукояти меча рук погребальным полотном королевских цветов. Затем, повинуясь взмаху жезла главного герольда, десять баронов подняли носилки на плечи, покинули храм и неторопливо двинулись к монастырским воротам.

Возле ладьи они остановились и опустили носилки на приготовленные скамьи. Ее борт только казался цельным; едва лишь носилки опустились, главный мастер, стоявший возле драккара, повернул незаметный глазу рычаг, где-то внутри отошли в стороны деревянные стержни, и борт плавно опустился на землю. Тер и Эммур подняли тело короля, взошли по опущенному борту, осторожно уложили Фиора на помост и присоединились к прочим баронам, уже расположившимся обок драккара, после чего мастер вновь повернул рычаг; борт снова принял цельный вид.

По знаку главного герольда бароны подняли ладью на плечи и двинулись к видневшейся за воротами повозке, запряженной шестью ослепительно белыми лошадями. На повозке возвышался рельефный настил, живо изображавший волны, посреди которого было оставлено место для драккара. При полном молчании ладья заняла надлежащее место и послушные кони неторопливо повлекли повозку к прощальному костру.

Перед повозкой на некотором отдалении шествовал главный герольд, между ним и упряжкой шел Шиор; вдоль повозки двигались бароны с обнаженными мечами; за ними — Дархо, одетая пока в цвета королевской династии; далее — Орис, справа и слева от нее, чуть приотстав, Тер и Эммур. Следом, по знатности рода, старшие и младшие бароны, их жены и дети, главы цехов и гильдий, младшие герольды и слуги. Королевское войско расположилось от окраины Аферона до берега Ирона плотной безмолвной цепью шагах в пятидесяти по обеим сторонам дороги, по которой следовал погребальный кортеж, а за ними, хоть им и не было ничего видно, застыли простолюдины.

Небо низкими тучами нависало над процессией, но изморось прекратилась. Тем не менее, все вокруг казалось серым: и трава, и деревья, и виднеющийся Ирон, до которого от окраин города было с десяток полетов стрелы, и даже обычно веселым разноцветьем радовавшие глаз цветы. Ни единого звука не тревожило слух: ни шелест листьев печально понурившихся дерев, ни привычный щебет дневных птиц, ни, как ни странно, шум отдаленного водопада.

Так двигались они, окруженные безмолвием, пока не достигли берега Ирона. Здесь все было готово к погребению. В пяти десятках шагов от воды возвышался причудливо сделанный помост. Он представлял собой как бы море, окруженное скалами, над которыми свивался сизоватый туман. С одной стороны в стенке виднелось прямоугольное отверстие, как раз по размеру траурной повозки; от него к земле спускался резной же взъезд, чтобы можно было поднять на помост ладью. По четырем углам спрятались врезанные в скалы кувшины в человеческий рост, наполненные сине-зеленой, под цвет океана, горючей жидкостью. Пространство под помостом было разделено на две части: в верхней разместились благовонные травы, цветы и ароматические смолы, сейчас тихо курившиеся, распространяя приятные ароматы. В нижней — аккуратные вязанки хвороста, схваченные лентами королевских цветов.

Траурная ладья, на несколько шагов вытащенная на берег, ласкаемая водами Ирона, со скинутыми сходнями и смуглыми гребцами, по три человека на скамье.

Неподалеку, между помостом и берегом Ирона, раскинулся шатер плотного белого полотна с вышитыми гербами родов Фиора и Дархо. Вход в шатер прикрывал полог с причудливо переплетающимися, вытканными магическими символами Великого Равновесия, сил Света и Священного Треугольника. Дархо откинула полог и скрылась в шатре.

Внутри не было ничего особенного: простая скамья, на которой лежало платье белого шелка, такой же простой стол, с кувшином вина, чашей и кинжалом с узким длинным лезвием. Королева приблизилась к столу, налила вина и выпила мелкими глотками. Затем взяла в руки кинжал. Оконечность рукояти сделана в виде треугольной пирамиды, треугольный эфес плавно переходил в трехгранное лезвие синего железа, судя по бликам на клинке, чрезвычайно острое. Дархо разоблачилась, вновь налила вина и присела на скамью.

Коней выпрягли и отвели за ряды. Бароны приподняли повозку с ладьей, и мастера быстро сменили большие колеса, по грудь взрослому человеку, на маленькие. Драккар подкатили к взъезду.

Полог распахнулся. Из шатра вышла Дархо, спокойная, словно шла не на смертный пир, а на вечернюю трапезу. Твердым шагом она приблизилась к драккару, поднялась на борт и легла на ложе рядом с Фиором, сжимая в правой руке кинжал. Присутствующие невольно потупили взоры, стараясь не смотреть ни на ладью, ни друг на друга.

Бароны подняли повозку на взъезд. Натянулись невидимые канаты, и повозка, подталкивая закрывающимся изображением скал, плавно скользнув по щедро натертым воском полозьям, заняла свое место на помосте.

Орис приняла из рук главного герольда факел и направилась к шатру. Тот вспыхнул так ярко, что на короткое время ослепил всех, а когда огненная пелена рассеялась, перед помостом стояло возвышение, на которое уже поднималась принцесса.

Раздался плеск, это, повинуясь искусству мастера, кувшины медленно наклонились и заполнили полость между скалами и ладьей горючей жидкостью. Одновременно вспыхнул факел в руке у посланца Света. Он ждал тех, кого должен был проводить к островам Блаженных.

Орис, пытаясь подавить жесткий комок в горле, неумолимо подступающий к глазам, изо всех сил старалась не отвести взгляд. Дархо, взяв кинжал обеими руками, вознесла его над грудью. Короткий миг — и клинок стремительно опустился.

Принцесса едва ли не сбежала вниз по ступеням возвышения. Но если бы она чуть дольше задержала прощальный взгляд, то увидела бы, как тело королевы, словно раскаленный нож сквозь масло, прошел сквозь дерево ладьи и помоста в землю.

Орис, запинаясь, словно ослепнув, неуверенно обошла погребальный костер, поднося факел к враз затрещавшему хворосту, и остановилась на берегу Ирона у сходней возле драккара, ожидая, когда ей поднесут ковчег с останками почивших, чтобы, выплыв на середину разлива, развеять их прах над мирными водами, и пусть эти воды, приняв драгоценный прах, укажут ему своими тихими струями дорогу в иной мир.

* * *

Дархо открыла глаза. Она лежала на широком ложе, но уже не в белом, а в коричневом платье, схваченном в талии алым поясом. Балдахин, странной ткани, постоянно переливающейся оттенками синего — от светло-голубого до иссиня-черного — представлял собой ночное небо. Искусно разбросанные по нему драгоценные камни играли отраженным светом огня, разведенного в камине, так что казалось, это настоящие звезды перемигиваются друг с дружкой. Пологи были откинуты, и можно было рассмотреть комнату, в которой она оказалась. Покои очень походили на ее собственные во дворце Афира, в то же время чем-то неуловимо отличаясь. И это что-то вовсе не было чисто внешним различием. Все узоры на витражах, скрывавших пейзаж за окнами, украшенный мозаикой потолок, богато расшитые гобелены, изображали странные сцены и странных существ, никогда ей прежде не виданных. Стол с кувшином, тарелками и блюдами, накрытыми крышками в виде замков, рощ, холмов с гротами и скал мог бы служить украшением даже самого притязательного ценителя яств. Несколько стульев черного дерева, и в одном из них — силы Света! — пристально наблюдающая за королевой девушка в белом шелковом платье.

Дархо судорожно прижала к груди руки и провела языком по разом пересохшим губам.

— Где… где я? Что… что произошло? — только и смогла произнести она.

Девушка рассмеялась.

— Как быстро ты потеряла память. Впрочем, было от чего. Я помогу тебе вспомнить.

И перед глазами королевы прошло все происшедшее, от выхода из дворца, до рокового удара.

— Я… я покинула тот мир… — скорее утвердительно для самой себя, нежели вопросительно, прошептала Дархо. — Так это и есть острова Блаженных? Но где мой супруг, где мой повелитель?

— Ты все узнаешь в свое время. А пока набирайся сил, поверь, они тебе понадобятся.

— Как смеешь ты, дерзкая, — неожиданно вскричала Дархо, обычно молчаливо-послушная, вскакивая с ложа, — так обращаться к королеве? Отвечай!

Она была прекрасна в своем гневе.

Девушка молча встала и подошла к королеве. Некоторое время они молчали, не сводя прямого взгляда друг с друга. Затем пощечина, нанесенная с такой силой, какой невозможно было предположить в хрупкой девушке, бросила Дархо обратно на ложе. Девушка вновь опустилась в кресло.

— Ты в моем королевстве, и здесь не может быть двух королев, — сказала она спокойным голосом. — Что же до твоих вопросов, я хотела, чтобы ты сначала хоть немного оправилась. Но если твое любопытство превосходит твое благоразумие, изволь, я отвечу на них.

Дархо присела на ложе. Щека горела, и она спрятала лицо в ладонях.

— Если ты все еще не поняла, где и у кого находишься, тем хуже для тебя, — продолжила девушка. — И еще усвой, что ты здесь не желанная гостья, но и не узница…

Дархо неожиданно подхватила стоявшую у ног скамейку, вскочила и изо всех сил бросила ее в противницу. Та даже не пошевелилась, а скамейка, миновав ее, угодила в витраж. Королева зажмурилась, ожидая услышать звон разбитого стекла, но услышала лишь глухой стук дерева о камень.

— Это иллюзия, — услышала она насмешливый голос. — Как, впрочем, и все, что тебя окружает. Поэтому не трать силы понапрасну. К тому же, шум может разбудить тех, кто покоится в Могильниках, и я не знаю последствий этого пробуждения.

— Так я все еще в Афире?.. — только и смогла пролепетать Дархо.

Девушка пожала плечами.

— А ты ожидала чего-нибудь другого? Но, по порядку. Если бы твоя дочь задержалась на помосте подольше, ей довелось бы увидеть нечто необычное. Я отвела ее глаза, равно как и лезвие кинжала, так что ты не более мертва, чем прежде. Король действительно мертв, но, задержав твое пребывание в этом мире, я тем самым воспрепятствовала его путешествию. Сейчас он пребывает в совершеннейшем недоумении где-то на полпути к островам Блаженных. — Девушка рассмеялась. — Почему? Я не могу уничтожить принцессу, силы Света, хоть и идут на убыль, защитили ее так, что мои чары бессильны против нее. Но все во всех мирах подвержено переменам. Мне тоже не все ведомо о предстоящем будущем. Тем не менее, кое-что я могу предугадать, поэтому вы оба мне и понадобились, хотя, быть может, я и обойдусь без вашей помощи, вольной или вымученной.

— Чтобы я помогла тебе строить козни против своей дочери? — вскричала Дархо. — Да я скорее лишу себя жизни!

— Ты уже пыталась это сделать, и, к сожалению для себя, неудачно, — насмешливо улыбнулась девушка. — Послушай, ты всегда была серой мышкой без собственной воли и желаний. Неужели ты думаешь, что я позволю тебе нарушить мои планы? Каждый предмет в этой комнате, которую ты не покинешь, пока я не призову тебя, будет следить за тобой, так что не поддавайся безумным попыткам встать на пути моих желаний. Но я добрая хозяйка для тех, кто не противится мне. Будем считать, что ты это поняла или поймешь в скором времени. А пока прими от меня этот дар.

Металлическое зеркало над камином подернулось блеклой дымкой, а когда она рассеялась, Дархо увидела тронный зал, где на траурном пиру собрались все самые знатные бароны королевства. Принцесса в белом платье по-прежнему занимала свой трон, троны Фиора и Дархо были пусты. Но теперь ставшую за последние дни привычной тишину нарушал тихий говор, слышимый даже здесь. Королева, не мигая, смотрела в зеркало на столь привычную обстановку, едва переводя дыхание.

Сколько прошло времени, она не знала. Вот поднялся Шиор, обок от него с обнаженными мечами встали Тер и Эммур. Все трое двинулись к престолу и опустились на одно колено, причем бароны опустили клинки. Орис встала.

— Мы понимаем и сочувствуем вашему горю, принцесса, — просто произнес Шиор. — Но зачастую мы не принадлежим себе. Можно сказать многое в подтверждение правоты моих слов, я же ограничусь немногими. Интересы королевства руководят мной. Не можно жить телу без головы, не можно существовать стране без правителя. Умоляю ваше высочество прислушаться к нашей общей просьбе и назначить, по недолгом размышлении, день коронации.

Принцесса склонила голову и едва заметно кивнула. Затем подняла глаза и, застыв на несколько мгновений, устремив взгляд куда-то поверх голов присутствовавших, скорее всего, на высеченный над дверью герб, покачнулась и едва не упала.

— Что с вами, принцесса? — бросились к ней епископ и бароны. — Вам нездоровится?

— Нет, нет, ничего, — произнесла Орис предательски дрогнувшим голосом. — Этого не может быть… этого не может быть… Мне просто показалось, что с герба на меня сейчас глядела моя мать.

Глава 17

17. ГЕМ

Марх уже несколько дней скрывался в окрестностях Аброна — главного города Гема, королевской резиденции. Он никак не мог заставить себя вернуться к людям, настолько он отвык от их общества за недолгое время одиночества. Впрочем, одиночества ли? Быть может, полусказочный мир, в котором он обретался, так повлиял на его восприятие действительности, что оказался гораздо привлекательнее мирского существования?

По ночам юноша, таясь в тени дерев и заборов, тайком крался вдоль улочек посадов, обиталищ бедных ремесленников и земледельцев, замирая при малейшем звуке вспугнутой темноты, пригнувшись осторожно заглядывал в окна, хотя бычьи пузыри не позволяли разглядеть внутренности жалких домишек и лачуг, вслушивался в ночные разговоры. И возвращался в свое убежище — кем-то когда-то выкопанной в лесу пещерки — лишь с первыми робкими лучиками солнца.

Слово "аброн" на языке Гема означало "самый красивый бриллиант в короне Мироздания", — наречия всех королевств отличались незначительно, так что общаться между собой народы могли без особого труда, — раскинулся на холмах у берегов Тарона. Могучая река служила одновременно основным торговым путем и надежной защитой. Город опоясывал широкий ров, населенный какими-то водными тварями, их всплески Марх часто слышал. С обеих сторон, при соединении с Тароном, ров преграждался железной решеткой с крупными проемами, не препятствовавшими рыбе проникать в канал, но не дававшей возможности тварям вырваться на свободу. К трем городским воротам вели перешейки длиной в половину полета стрелы и шириной в два десятка шагов, разделенные неподалеку от выраставших, казалось, прямо из воды башен подъемными мостами.

Между двумя окончаниями рва был прорыт еще один канал, по которому драккары могли подойти к пристани. Вход в этот канал охраняли те же незыблемые крепостные стены и сторожевые башни, внутри которых прятались хитрые механизмы, натягивавшие и опускавшие на дно массивные цепи, препятствовавшие проникновению непрошенных гостей. Кроме цепей, на башнях были установлены метательные машины, способные поразить неприятеля массивными валунами или горшками с "живым огнем".

Сразу за пристанью располагался базар, склады, хозяйственные пристройки, примыкавшие к стенам и еще одним, четвертым, воротам, до которых от воды было шагов сто.

Вдоль всего рва, с наружной его стороны, теснились посады. Они ничем не отличались от таких же посадов Аферона, где Марху довольно часто приходилось бывать, когда он еще жил в башне. Неказистые домишки и лачуги занимали столько места, сколько их хозяину удалось захватить, поэтому улочки, если только их можно так назвать, представляли собой извилистые остроугольные коридоры, местами настолько узкие, что в них вряд ли удалось бы разойтись двум телегам. Более зажиточные ремесленники и замлевладельцы, состояние которых, тем не менее, не позволяло им поселиться в столице, селились в более богатых строениях ближе ко рву.

Каким был город за крепостными стенами, Марху только еще предстояло узнать, но и там он не ожидал увидеть ничего необычного. А идти в город было необходимо: за время путешествия его одежда, которую он старательно приводил в видимый порядок магическими средствами, едва держалась, он соскучился по обычной пище, да и что-то неведомое скрылось там, то, что должно было помочь ему, возможно, указать дальнейший путь. Итак, первая задача — найти одежду, кров и пищу.

Все еще вздрагивая и испуганно озираясь, склонив голову и до боли сжав пальцы в кулаки, юноша пробирался сквозь привычную толчею спешащего в город люда. Ему казалось, что все смотрят только на него, хотя, по здравом размышлении, кому он был интересен? В своем жалком потрепанном платье, с котомкой на плече, Марх походил на сбежавшего из храма ученика, либо отпрыска бедной семьи, вынужденного по какой-то причине покинуть родной кров. Таких искателей счастья, обиженных судьбой, по дорогам королевств бродило множество; они считали, что в городах им легче будет найти достойное занятие.

Скрипели телеги, переругивались возницы, то тут, то там возникали мелкие стычки; почтенные матроны, матери семейств, важно шествовали, сверху вниз взирая на попутчиц. За ними семенили младшие дети, вцепившиеся в материнские юбки; они корчили встречным сверстникам рожи, показывали язык или, если удавалось, швыряли репейник или камень.

Первым, кто обратился к юноше, был меняла, расположившийся у рва, справа от подъемного моста. Здесь сидело несколько менял, но Марха чем-то привлек именно этот. Обычные менялы, насколько о них мог по своему скудному жизненному опыту судить юноша, были либо истощенно худыми, тогда он отмечал про себя, что жадность к наживе иссушила их, либо едва помещавшимися за своим столиком, опарой из квашни выпирая из-под него, и тогда он думал, что они ни в чем себе не отказывают, сдирая с обращающихся к ним три шкуры. Этот же выглядел обычным человеком, ни худым, ни толстым, особо ничем не выделяющимся, вот только взгляд у него был какой-то пронизывающий.

Монеты всех королевств были одинаковы: золотые, серебряные и медные; с одной стороны вытеснено изображение царствующего монарха, с другой — его герб. Менялись и разменивались они одинаково. Но некоторые бароны получали право чеканки собственных денег, и, несмотря на немногочисленность таких особо отличившихся рыцарей и ограниченное количество монет, помнить их вид и соотношение, в зависимости от состояния дел и имеющегося имущества знатного лица было весьма непросто.

— Чего тебе? — грубо буркнул меняла. — Имей в виду, здесь никто не любит нищих, понятно? Проваливай!

Марх неуверенно протянул ему три золотых.

Меняла, с презрением взглянув на юношу, принял их, словно что-то донельзя мерзкое, повертел в руках, попробовал на зуб. Затем, спрятав золото в кошель, а кошель за пазуху, еще раз подозрительно-пронзительным взглядом окинув Марха, быстро отсчитал серебро и медь, небрежно подтолкнул к юноше, пробормотав что-то о ворах-нищебродах и страже, которая понапрасну ест свой хлеб. По всей видимости, он принял Марха за воришку.

Юноша торопливо сгреб деньги, неловко рассовал их по карманам и поспешил смешаться с толпой, потоком стремившейся в распахнутые ворота, не обратив внимания на странный кивок менялы.

Аброн и Аферон походили на братьев-близнецов, и Марх мог бы бродить здесь с закрытыми глазами. Ближе к воротам и городским стенам располагались дома насельников победнее, разбитые по кварталам, занимаемым гильдиями. Дома, расположенные так, словно ребенок-несмышленыш, споткнувшись, рассыпал свои деревянные кубики, в основном двухэтажные, наполовину выложены камнем, наполовину — верхний этаж — деревянные, обнесены заборами в человеческий рост. Железные решетчатые ворота с символом гильдии или цеха, завершенные острыми пиками, рядом с которыми стояли большие бочки с отходами и нечистотами. Улиц как таковых не существовало: каждый владелец жилища устраивал его так, как ему казалось удобнее, и на протяжении нескольких строений можно было увидеть лишь одни-единственные ворота.

Несмотря на ранний час, юноше без труда удалось найти квартал, вход в который предварялся ножницами, выгравированными на жестяном щите. Такой же знак висел на выкинутом из стыка этажей каждого дома шесте, раскачиваясь легким ветерком. Одежду изготовляли обычно на заказ, но любой уважающий себя и ремесло мастер имел несколько десятков — обычно два-три — готовых на продажу изделий и столько же заготовок, которые можно было подогнать по размеру и желанию заказчика. Этим занимались старшие подмастерья, жаждавшие заслужить право быть включенными в цех и овладеть тщательно сохраняемыми от непосвященных тайнами искусства шитья.

Марх, не будучи взыскательным, подобрал себе простую, но прочную кожаную куртку, кожаные штаны; взглянув на растоптанные башмаки, неловко спрятал ноги под лавку, заметил насмешливые выражения лиц прислуги, и заказал полусапоги, скрывавшие ноги едва до колена. Затем, несмело присев на лавку в уголке, стал ожидать обнову, стараясь не обращать внимания на тут и там искрами вспыхивающие смешки.

Впрочем, когда юноша, скрывшись за грубого сукна ширмой, переоблачился и сделал несколько резких и плавных движений, проверяя швы, он признал, что мастерство учеников стоило того, чтобы перенести обычные в подобных случаях насмешки. Теперь он в большей степени походил на беспутного ученика книжника, презревшего Вечные Истины, нежели на воришку-побирушку. А платье… оно настолько подходило ему, что он мог бы назвать его своей второй кожей.

Золотой, вспугнутый небрежным кивком ладони, негромким звоном отозвался днищу дубовой бочки, служившей прилавком. А Марх, забывшись, все еще упоенный долгожданным и одновременно странно чуждым миром людей, таким близким и таким далеким, покинул лавку, не заметив недоуменных взглядов слишком щедрой оплаты за обычную работу.

Лишь спертый воздух улицы несколько привел его в себя. Кто он, чтобы швыряться деньгами направо и налево в незнакомом городе, едва появившись в нем? Ведь есть цеха, и есть цеха… Марх стиснул зубы и страшным усилием воли сдержал разом нахлынувшее желание бежать, бежать отсюда изо всех сил и вновь скрыться в своей пещерке.

Немного постояв и придя в себя, он проследовал к заезжему двору.

Тот располагался слева от въездных ворот, приблизительно на расстоянии полета стрелы, и занимал довольно значительный участок земли. Примыкая главным зданием с одной стороны вплотную к крепостной стене, фасадом же, несколькими пристройками и небрежно разбросанными хозяйственными постройками выходя во двор и далее к каменному забору, это строение служило свидетельством безбедного существования его владельца, и — увы! — пределом желаемых земных благ.

Марх, робко перебирая пальцами бахрому сумы, нетвердым голосом, в котором нетрудно было уловить нотки подобострастия, договорился с хозяином — дородным мужчиной, разменявшим не один десяток лун — о комнатушке, которую тот за непомерно высокую плату согласился предоставить на условии, что если жилец окажется не в состоянии оплатить ее наем на луну вперед, то будет немедленно выбр… то будет обязан покинуть предоставляемую ему комнату и отправиться ко всем чер… впрочем, до этого, возможно, дело и не дойдет. И, приняв монеты на четыре луны вперед, хмыкнув, кивнул дочери, чтобы та проводила гостя в его апартаменты.

Комната располагалась на втором этаже. К ней вела узкая, ограниченная резными перилами лестница, такой древности, что даже посвятивший свою жизнь изучению растений затруднился бы определить, из какой именно древесины она была изваяна. Лестница эта разделялась на две части небольшой площадкой, так что чем-то напоминала изгиб молнии, и, казалось, неведомые строители, возводившие ее, приложили немало усилий, чтобы помешать снимающему верхние комнаты добраться до них.

Это сооружение выводило на балкон, тянувшийся по этажу вдоль всего зала. На этот балкон выходили двери комнатушек, предназначенных для небогатых съемщиков. Комнаты для богатых располагались в отдельном крыле.

Внутри комнаты юношу ожидал топчан из грубо сколоченных досок, грязный бычий пузырь, не мытый со времени своего изъятия из туши, застивший окно, стол, напоминавший сказочного уродца, и его детей — трехногих стульев — расположившихся вокруг с требованием то ли пищи, то ли денег. И массивный шкаф, занимавший едва ли не половину доступного пространства, подбоченившись своими створками.

Марх сел и задумался.

Дочь хозяина, обычная девушка, оказалась на редкость разговорчивой. Она задавала вопрос, и тут же отвечала на него, не давая раскрыть рта. И пока она провожала его, он успел узнать, что зовут ее Ани, что ей шестнадцать лун, что она недавно вышла замуж за мясника, очень уважаемого человека, которого безумно любит и потому никому не позволит к ней приставать. Кроме того, в городе есть воры, одного из которых, кстати, казнят завтра на городской площади и стоит пойти посмотреть, а потому дверь крепко запирается после полуночи. И еще. В доме водится какая-то нечисть, ее никто не видел, но она ее ужасно боится и не советует постояльцу после полуночи покидать комнату. Почему? А он кидается мусором, крадет пиво и хлеб с маслом, гремит посудой, гоняет кошку. А однажды он так гукнул за спиной у подвыпившего постояльца, который ночью пошел на кухню за водой, что тот едва не отправился на острова Блаженных. Выпалив все это, девушка исчезла.

"Так что же мне делать, с чего начать поиски неизвестного? — с тоской подумал Марх. — Идти на казнь? Там будет много народу, а в толпе всегда можно что-то услышать… Бродить ночами по дому в поисках неизвестной нечисти, приманивая ее пивом? Впрочем, — решил он, — я сын кузнеца, что бы мне ни говорили, и для начала нужно идти в кузнечный цех".

В ту же ночь, едва лишь он успел заснуть, кто-то провел холодной ладонью по его лицу и сбросил на пол одеяло.

* * *

Все, что ему удалось увидеть в тот день, была Ани, которая со смехом указывала стоявшей рядом подружке на корчащееся в петле тело вора, чья душа мучительно расставалась с телом. Вид девушки, которой сама природа определила дарить жизнь, радующейся смерти, неприятно поразил его.

Кузнецы же не стали разговаривать с ним. О его отце, Церте, они что-то слышали, и если бы он обратился к ним, то честь цеха обязывала ответить, но о Мархе никто ничего не слышал. И юноша, вернувшись в свою комнатушку, повалился на топчан.

А вечером состоялось гульбище. Несколько торговцев, удачно завершив какие-то дела в Гарте и основательно нагрузившись вином, вдруг решили, что весело должно быть всем. Щедро расплатившись с хозяином, они потребовали, чтобы все, включая прислугу и постояльцев, присутствовали в трапезной. Купив у хозяина двора бочку вина, взяли ковш и следили, чтобы никто из присутствовавших не миновал застолья. Они заключали между собой пари на то, кто первым из оставшихся отправится под стол и громким смехом встречали очередную жертву вина.

И первой жертвой пал хозяин.

Когда Ани поднялась в комнату Марха, она уже нетвердо стояла на ногах, но он не смог отказать девушке в ее непосредственном, но настойчивом требовании немедленно спуститься вниз. И вскоре был отнесен обратно развеселой прислугой, сопровождаемый довольным хохотом.

Ночью он проснулся от непереносимой жажды, огнем терзавшей пересохшее горло. Кувшин оказался пуст, и юноша, с трудом передвигаясь на подламывающихся ногах, решил пойти на кухню. Он вышел на балкон и, с трудом воспринимая окружающее, все же успел заметить, как с каминной полки соскользнуло какое-то существо. По виду оно напоминало невысокого старичка, с длинной, почти до пояса, бородой и всклокоченными волосами. Одет он был в обычный полукафтан зеленого цвета, штаны черного сукна и мягкие туфли с острыми закругленными носами. Но сейчас это существо не интересовало Марха. Он добрался до кухни и с жадностью припал к кадке с водой, опустив в нее голову. А когда вернулся к себе и мешком свалился на топчан, снова кто-то провел холодной ладонью по его лицу и сбросил на пол одеяло.

Утром юноша чувствовал себя совершенно разбитым, впрочем, судя по негромким невнятным голосам прислуги, доносившимся снизу, другие участники нечаянной пирушки чувствовали себя не лучше. Он мучительно пытался вспомнить, что же ему привиделось ночью, но перед глазами, замкнутыми головной болью, возникали лишь расплывчатые тени. Марх заставил себя подняться и, сжав голову ладонями так, словно хотел раздавить ее, принялся бродить по комнатушке. Что же произошло вчера? Что-то важное, о чем он никак не может вспомнить. Он уже отчаялся, как вдруг увидел лежащий на подоконнике свежий кустик ру. Марх рванулся к нему так, словно от этого кустика зависела его жизнь, схватил и жадно разжевал. И вспомнил.

А где-то внизу раздался едва слышимый девичий смех.

Что же это за существо? Ани говорила, что оно крадет пиво и хлеб с маслом… Быть может, именно оно поможет ему? И Марх, купив кувшин пива, свежих булок и круг масла, когда закрыли двери и затихла прислуга, стараясь не шуметь, осторожно прокрался в трапезную и оставил нехитрые подношения на каминной полке.

Ночью он не спал. Время от времени он выглядывал, ожидая, что произойдет нечто необычное, но ничего не происходило. Но когда утром раздались слабые голоса просыпающейся прислуги и он решил, во избежание гнева хозяина, убрать все с полки, она оказалась пустой.

Так продолжалось несколько ночей, но ожидаемое случилось.

Старичок преспокойно сидел на полке, болтая ногами, поедая бутерброды и запивая их пивом. Он не исчез, когда Марх выбрался из своей комнатушки и крадучись стал подбираться к существу, оказавшемуся боггартом.

Боггарты и брауни были единым народом, который невидимо проживал в домах людей. Поначалу люди и брауни мирно сосуществовали, но настало время Тьмы, и произошло разделение Древних. Если брауни по-прежнему помогали людям, появляясь по ночам и выполняя недоделанную домашнюю работу, любили поозорничать, но безобидно, то боггарты лишь вредили своими злыми проделками. Они были способны довести любую семью до такого состояния, что ей ничего не оставалось как покинуть свое жилище. Но даже и тогда боггарт мог последовать за изгнанным ими людьми и продолжать преследовать их и изводить.

Марх осторожно приблизился, а старичок, покончив с бутербродами, потягивал пиво, искоса поглядывая на юношу.

— Мог бы найти и получше, — буркнул он, в очередной раз приложившись к кувшину.

— Но… — удивленно пролепетал Марх, а боггарт перебил: — Да и масло с кислицей. Ученик чародея, а до сих пор не научился самому элементарному.

— А… а откуда ты знаешь, что мой учитель — маг? — еще более удивился юноша.

— Что я знаю и чего не знаю, и уж тем более откуда, знаю только я, — сварливо произнес боггарт и вновь отхлебнул пива.

— Зачем ты здесь? — ляпнул Марх, не зная, что сказать и как себя вести.

— Живу я здесь, — поддразнил старичок. — А вот ты здесь зачем?

Юноша вконец растерялся.

— Я не знаю… Мне сказали, что в Геме что-то или кто-то может мне помочь…

— В чем?

— Я не знаю…

— Я не знаю, я не знаю… Что ты вообще знаешь? А я вот знаю!

— Так значит, это тебя я должен был найти? — обрадовался Марх. — Значит, это ты можешь оказать мне помощь?

— Тебе уже один раз оказали помощь, когда ты напился, — хихикнул старичок. — И знаешь кто? Твоя возлюбленная.

— Моя возлюбленная?

— Мне недосуг заниматься пустой болтовней. Слушай внимательно, больше мы не встретимся. У тебя в котомке находится свиток, на котором написано то, что было начертано на камне. Прочитать его может лишь один человек, никто из Древних помогать тебе не будет. Этот человек находится в узилище королевского замка. Попасть туда сложно и опасно. Но здесь, под городом, существует пещера, где собирается гильдия воров. Если тебе удастся договориться с их вожаком, ты получишь желаемое, освободив узника. Повторяю еще раз, что это сложно и опасно. Вход в пещеру через заброшенный колодец, в который мясники выбрасывают остатки разделанных туш, а хозяйки выливают нечистоты. Это все.

— А…

— Мне больше нечего тебе сказать. Прощай.

И боггарт растворился.

* * *

Колодец Марх нашел сразу. Благодаря болтливости Ани, которая большей частью говорила лишь о своем муже, юноша мог бы найти цех мясников с завязанными глазами. Кроме того, его легко было найти по тем из простолюдинов, которые, желая подзаработать быстрее, чем это можно на рынке, вели свой скот к цеху.

Сам цех ограждал забор в два человеческих роста. К забору, справа и слева от ворот, примыкали лавки с навесами, на которых расположились мясные изделия. Внутри размещалось несколько строений, где эти изделия и производились.

Колодец же, квадратное, поросшее мхом сооружение в половину человеческого роста, находился в конце внутренней части цеха у забора с правой стороны. Рядом с ним была сделана калитка, сейчас открытая, по всей видимости, чтобы жители могли сливать туда нечистоты. Весь облепленный мухами и мошкой, он издавал невыносимый смрад, в то время как вблизи забойных, разделочных и святая святых — здания, где происходили таинства превращения обычного куска мяса — запаха, кроме как пряностей, не ощущалось. Впрочем, Марха это не удивило — он также знал о различных способах избавиться от смрада.

Юноша немного потолкался среди горожан, подбиравших себе, привычно переругиваясь, куски получше, не удержался от соблазна и купил круг колбасы, прошелся до калитки, заглянул в нее, был обруган, поскольку помешал какой-то матроне, тащившей ведро с нечистотами, вздохнул и отправился к себе.

Он прилег на топчан и принялся размышлять.

Было очевидно, что днем ему в колодец не проникнуть, а ночью… ночью, скорее всего, мясники выпускают собак. Но ведь воры как-то проникают в него? Собаки — полбеды, с ними можно справиться, отвести, но как пробраться внутрь цеха, не наделав шума, не попавшись до поры до времени ворам на глаза и незаметно выбраться из комнатки и вернуться в нее? Как преодолеть заборы?

Марх покинул тело и призраком прошелся от топчана до забора. Окно достаточно для того, чтобы он мог выбраться из него. Далее обратная отвесная стена в четыре человеческих роста, следовательно, спрыгнуть, не повредившись, не удастся. Можно спуститься по веревке, но тогда ее придется оставить здесь на случай возвращения… Следовательно, нужно две веревки с крюками: одна здесь, другая — для спуска в колодец. А что дальше?

Что-то массивное ворочалось в его мозгу, мешая мыслить и одновременно подталкивая к какому-то решению. Лучшим выходом было отключиться от раздумий, и Марх принялся меланхолично жевать колбасу, тупо устремив взгляд в потолок. И тогда пришло решение. Медведь.

Спал он беспокойно, а наутро, едва рассвело и прислуга внизу принялась стучать посудой, выскользнул с двора и направился к кузнечному цеху. Здесь он заказал два небольших, чуть длинее ладони, трехрожковых крюка и четыре обода: два с выступами в форме медвежьих когтей и два с прямыми; первые предназначались для рук, вторые — для ног. Чуть смутившись, он зачем-то объяснил кузнецу, что собирается попытать счастья в Закатных горах, где, как ему сказали, нашли богатые драгоценными камнями пещеры. Кузнец хмыкнул и сказал, что ему безразлично, что он собирается искать, хоть путь на небо, лишь бы работа была соответствующим образом оплачена. Марх, стушевавшись, незаметно для себя прибавив еще один золотой и получив распоряжение зайти на следующий день к вечеру, совершенно смущенный выбрался из цеха. Затем он зашел к кожевникам и приобрел несколько прочных ремней и веревки.

Отнеся все это к себе в комнату и пообедав, выслушав при этом ворчание Ани по поводу купленной им колбасы, мол, у них кухня достаточно хороша, чтобы искать еще чего-либо на стороне, он отправился к колодцу.

Здесь он присел на валявшийся неподалеку от открытой калитки обрубок ствола и покинул тело.

Колодец оказался довольно глубоким, так что дна его различить оказалось невозможно. В нем копошились отвратительные толстые черви, питавшиеся всем, что в него попадало, и падение в него не сулило ничего хорошего. Стены были покрыты неприятной слизью поверх мха, но камень со времени постройки не потерял своей прочности и надежно соединялся в стыках. В двух стенках, в одной на расстоянии примерно в два человеческих роста от кромки воды, а до нее было примерно пять, в другой — один, имелись два отверстия, заглянуть в которые Марху не позволила темнота. В каждое из этих отверстий вполне мог протиснуться человек, вот только ни одного следа проникновения юноша не обнаружил.

Он вернулся в тело, затем на двор и, повалившись на топчан, принялся ждать вечер следующего дня.

Получив заказ, он направился к себе, вновь не обратив внимания на внимательный взгляд, сопровождавший его. В комнатке юноша привязал веревки к крючьям, прикрепил к когтям кожаные ремни, надел их и в ту же ночь попробовал спуститься и подняться по стене двора. Это оказалось на удивление нетрудно и он, подталкиваемый жаждой поскорее узнать, что же привело его сюда и от чего зависит его судьба, на следующую ночь несколько раз перебирался на улицу.

Затем, почувствовав себя увереннее, он ночью пробрался к цеху мясников. Как он и предполагал, едва его голова показалась над забором, от ближайшего строения метнулось несколько черных теней. Огромные собаки не лаяли, они неподвижно замерли в нескольких шагах, между забором и колодцем, карауля незваного гостя.

Марх вернулся к себе, а наутро отправился в лес. Долго искать ему не пришлось — некрис как обычно притаился в наполовину заполненной водой ямке среди корней полусгнившей березы. Это растение действовало на собак подобно магическому удару на человека — из-за него они вполне могли перегрызть друг другу глотки, а проглотив его, валились замертво в тяжелом сне. Здесь же он нашел еще несколько отростков и, аккуратно изъяв их вместе с корнем из земли, завернул в тряпицу и спрятал в котомку.

Теперь он был готов к ночной вылазке.

И вот она настала, та самая ночь, которая должна была дать ответ хотя бы на часть вопросов, а может быть, стать последней в его жизни.

Марх аккуратно проверил содержимое котомки, положил в карман заботливо оставленные на подоконнике кустики ру и по веревке спустился вниз. Было тихо, настолько тихо, что когда где-то неподалеку дурным голосом заорал кот, юноша вздрогнул и прислонился к забору, на мгновение обессилев. Звезды холодно взирали с ночного неба, две луны, одна из которых сегодня казалась подернутой кровавой дымкой, словно глаза огромного существа, пронзали Марха своим светом.

До цеха он добрался без приключений. Взобравшись на забор, он подождал, пока собаки не приблизятся настолько, чтобы он мог привлечь их некрисом, с удовольствием понаблюдал, как здоровенные псины, передравшись, слопали растение и бессильно растянулись на земле в живописных позах. Затем осторожно перебрался на другую сторону и подошел к колодцу.

Тот и днем выглядел неприветливо, а сейчас казался попросту зловещим, подобно пасти гигантского червя, изрыгающего смрад проглоченных жертв. Юноша сотворил магический огонь-шар и неторопливо обошел вокруг, внимательно осматривая камень. Затем, осторожно свесившись, он принялся осторожно опускать шарик, стараясь не удерживать его слишком сильно и внимательно наблюдая за его движениями. Напротив верхнего отверстия шарик отклонился в сторону, и Марх решил начать свои исследования с него. Внимательно осмотрев стену, он нашел подходящую расселину и надежно закрепил в ней крюк, произнеся дополнительно заклинание камня. Сбросил веревку вниз, перекинул котомку за спину, проверил надежность крепления когтей, осторожно перелез через стену и, изо всех сил упираясь ножными когтями в камень внутренней кладки, принялся спускаться.

Если бы не ужасный смрад, от которого мутилось в голове и тошнота подступала к горлу, то спуск показался бы несложным. Но Марху, прежде чем он достиг желаемого отверстия, пришлось несколько раз замирать, борясь с головокружением, а один раз он едва не выпустил веревку.

Отверстие оказалось проходом, перекрытым, насколько Марх мог рассмотреть при магическом свете, чем-то вроде паутины, одновременно реально-иллюзорной. Он протянул руку, и она свободно прошла сквозь преграду, вместе с тем оказав слабое сопротивление. Если бы не подземелье, можно было бы подумать, что это сеть неведомого паука, предназначенная для ловли определенной добычи и совершенно прозрачной для прочих существ. Но представить здесь жизнь было так же сложно, как барона, протягивающего золотой нищему. Впрочем…

Марх без труда миновал паутину, смрад тут же пропал, и присел на корточки, приблизив огонь к полу тоннеля. Ни одного следа; не похоже, чтобы кто-то, будь то человек, животное или нечисть пользовались этим проходом. Зачем же боггарт послал его сюда? Или он просто посмеялся?

Марх выпрямился, проход оказался достаточно просторным и по нему можно было двигаться в полный рост, и осторожно пошел вслед за шаром, одновременно прислушиваясь к малейшему звуку, будь то шорох или шелест. Но — увы! — ни малейшего звука не нарушало извечного покоя камня.

Проход неожиданно раздвоился в том месте, где стены пошли широкими, глубокими на вид, трещинами. Марх остановился в раздумье, какой путь выбрать, и потерял сознание.

Очнулся он в небольшой комнатке сплошного камня, освещенную факелами. Несмотря на отсутствие окон и одну-единственную массивную дверь, служившую непреодолимой преградой тому, кто попытался бы ее покинуть без желания хозяина, воздух был свежим. Голову саднило, видимо, его чем-то ударили, когда он отвлекся мыслями о выборе пути. Откуда-то из-за двери доносился неясный гул голосов и приглушенной музыки, из чего можно было заключить, что он, по всей видимости, нашел искомое. Вскрыть дверь не представлялось возможным, поэтому Марх, достав из котомки кустик ру, принялся меланхолично жевать его, ожидая дальнейших событий.

Вскоре раздался лязг отодвигаемого засова, и дверь со скрипом отворилась. По ту сторону стоял человек среднего роста, коренастый, одетый в широкий плащ. Под плащом, Марх это почувствовал сразу, скрывались широкие метательные ножи, и человек, в случае опасности, не задумываясь пустил бы их в дело.

— Идем, — просто-повелительно сказал вор, сопровождая свои слова кивком куда-то в проход, освещенный факелами.

Марх поднялся и вышел.

Через несколько десятков шагов он и его сопровождающий оказались в пещере. На первый взгляд она ничем не отличалась от обычного заезжего двора. Те же столы темного дерева, за которыми расположились шумные компании воров и девиц, тот же пылающий камин, факелы на стенах, открытые бочки с вином, неизбежная игра, музыканты, пьяные пляски и вскрики. Вот только отсутствие окон, окружающий камень стен и потолка в три человеческих роста создавали впечатление чего-то нереального. Из пещеры вело несколько проходов, возможно, некоторые из них служили для вентиляции, поскольку несмотря на замкнутое подземное пространство и обилие огня, воздух был на удивление свеж.

На Марха никто не обратил внимания, каждый из воров интересовался лишь собой, девицей, вином или игрой. Но, как это ни странно, юноша не ощутил ни малейшей тени злости или ненависти. Здесь собрались те, кто завтра вполне мог испытать на собственной шее торжество королевского правосудия, и они каждый день проживали так, как будто этот день был для них последним.

Марх почувствовал тычок в спину и невольно обернулся. Его сопровождающий молча кивнул на один из проходов.

Этот проход вывел в относительно просторную комнату, богато украшенную неведомо как развешанными по стенам коврами; такие же ковры устилали пол. Возле одной стены расположился массивный стол и скамья, напротив — резного дерева ложе, а прямо против входа некое подобие трона, украшенное дешевой позолотой. На коврах покоилось оружие, в основном разновидности метательных ножей, но были и мечи, короткие и средние. В одном углу стояли рыцарские латы с выцветшим гербом на щите, так что невозможно было понять, кому они некогда принадлежали.

На ложе вольно раскинулся человек в окружении девиц. Перед ложем на небольшом столике стояли золотые и серебряные кубки, несколько чеканных кувшинов, множество снеди: фазаны, рыба, поросенок, фрукты. Девицы громко хохотали, когда человек принимался тискать и щекотать их. Затем, заметив наконец Марха, повелительным жестом указал им на дверь, а сам, неожиданно легко поднявшись, прошествовал к трону. Юноша, получив сзади удар по ногам, повалился на колени.

— Ты выбрал не самый простой путь, — услышал он насмешливый голос и поднял голову.

Перед ним на троне — он сразу узнал его — восседал меняла. Только теперь он не выглядел жаждущим наживы добропорядочным горожанином. Проницательно-испытующий взгляд колючих глаз, поза, исполненная достоинства, внутреннее спокойствие, одновременно сочетающееся с постоянной готовностью отразить угрозу.

Провожатый отошел в сторону. Откуда-то незаметно, подобно призракам, возникли два вора и встали обок трона.

— Ну что ж, поговорим, — произнес король воров. — Впрочем, нет. Ты стоишь на коленях, — он словно не замечал тяжелой руки на плече Марха, пригвоздившей того к полу, — а в такой позе трудно разговаривать.

Он сделал едва заметный жест. Юношу незамедлительно подняли и усадили на невесть откуда взявшуюся невысокую скамью.

— Так-то лучше, — склонив голову, словно оценивая, сказал вор. — Запомни, юноша, человек может встать на колени лишь перед плахой, иначе он не человек, а червь. Поверь моему опыту, жизнь не стоит чести. Потеряв жизнь, ты не теряешь ничего, потеряв честь, ты теряешь себя, и последний бродяга может безнаказанно плюнуть тебе в лицо или забросать грязью и нечистотами. Ну, ладно. То, что ты сидишь ниже меня, законно: как-никак, я все же король, а вот кто ты, нам предстоит выяснить. Должен предупредить, что если будешь лгать и изворачиваться, твоя душа прямиком отправиться на острова Неприкаянных Душ.

— Острова Неприкаянных Душ?..

— Не всем же быть праведниками, достойными островов Блаженных, кто-то должен стать вором. Посуди сам. Ведь если бы мир населяли одни праведники, то кто из них мог бы сказать про себя, что он праведник?

Вор повел рукой, и ему поднесли золотой кубок с вином. Марху подали серебряный.

— А теперь, юноша, вернемся к тебе. Молодой человек, с виду небогатый, едва прибыв в город, начинает сорить золотом… Кстати, где ты хранишь свое золото?

— В котомке, — бесхитростно ответил Марх.

— Весьма неосторожно с твоей стороны. Судя по твоему поведению, ты не знаешь цену деньгам и вскоре останешься без гроша. Думаю, будет лучше, если ты отдашь его нам на сохранение, а мы будем выдавать тебе некоторые суммы на расходы. Поверь, так будет лучше.

— Но я… я не могу…

В то же мгновение он почувствовал прикосновение к горлу остро отточенного железа.

— Ну-ну, не упрямься. Понимаю, тебе тяжело расставаться с золотом, но все мы бываем вынуждаемы обстоятельствами чем-то жертвовать. Разве жизнь стоит жалких грошей, которых, к тому же, тебе не жалко?

— Вы…

— Можешь обращаться ко мне на ты, так проще.

— Ты… дело в том, что никто, даже я, не сможет сейчас взять деньги из котомки.

— Почему?.. Молчишь… Тогда давай сделаем так. Ты аккуратно снимаешь это потертое тряпье, бросаешь его в сторону и отворачиваешься. Даю тебе слово, что кроме золота мы ничего не возьмем.

Марх, уже немного попривыкнув к обстановке, снял котомку, приподнялся и положил чуть в стороне от скамьи, на которой сидел. Внимательно посмотрев на юношу, король подал знак провожатому; тот неторопливо приблизился к суме, наклонился и протянул руку. И тут же отпрянул.

Один конец лямки внезапно отсоединился и взмыл в воздух треугольной головой с раздвоенным язычком и маленькими черными глазками. Сама котомка сжалась в комок и через мгновение растеклась туго прижатыми друг к другу кольцами. Даже непосвященный без труда мог догадаться, что несет укус внезапно возникшей гадины.

— Впечатляет, — некоторое время помолчав, произнес король. — Так ты маг?

Марха ничуть не удивило отсутствие каких-либо эмоций у вора. Он слышал, что члены этого цеха хранят начатки магических знаний, но они предназначены лишь для них, и недоступны более никому.

— Мой учитель был магом. А котомка, — Марх поднял змею и забросил на плечо, — это котомка гнома. Я нашел ее, и она выбрала меня.

— Значит, золото нам недоступно. Пока. Пусть будет так. Но кто же ты? Плод утехи барона и простолюдинки? Нелюбимый отпрыск младшей знати? Какого ты цеха?

— Мой отец был кузнецом…

— Кузнецом? — пожал плечами король. — Не оскверняй беседы ложью, помни об островах Неприкаянных Душ. Ты не принадлежишь к гильдии кузнецов.

— Но я и не утверждал это. Я был учеником мага, а когда король позволил разъяренной толпе расправиться с ним, жил во дворце, изредка оказывая незначительные услуги магией и врачевством. Потом мне пришлось бежать из замка, я долго скитался, пока не оказался здесь, в Аброне.

— В каких же местах ты скитался, если заполучил сумку гнома, да еще золото в придачу?

— В Закатных горах, — неохотно ответил Марх.

— Предположим, хотя и звучит неправдоподобно. Что за нужда привела тебя в Гем?

— Разные люди говорят мне о моем предназначении, — Марх предпочел не упоминать о Древних, — но не объясняют, в чем оно состоит. Мне обиняком рассказывают о Пути, который я должен обрести и который должен пройти до конца, но не делают ни малейшего намека на то, что меня ждет в конце этого Пути. Последний встреченный мной, — юноша немного стушевался, что не ускользнуло от проницательного взгляда короля воров, — человек сказал, что я должен искать разгадку в Геме. И вот я здесь, но не имею ни малейшего понятия, что именно меня здесь ждет.

— Так-таки и не имеешь? Но ты нашел нашу пещеру, следовательно, кто-то рассказал тебе о ней, но это не был вор. Ты что-то хочешь получить от нас, иначе ты не решился бы сунуть голову в огненную печь, зная, что от воров мало кто выходит живым. Кто рассказал тебе о пещере, и что ты хочешь получить от нас?

Марх решил сказать правду.

— О пещере мне рассказал боггарт, которого я встретил на заезжем дворе. По дороге в Гем я некоторое время жил в пещере, там стоял камень, со всех сторон покрытый непонятными надписями. Я, сам не знаю, зачем, скопировал эти надписи; они сейчас в котомке. Боггарт сказал, что лишь один-единственный человек может перевести эти надписи, но он заключен в узилище королевского замка. И еще, что мне следует обратиться к вам за помощью.

Король вопросительно взглянул на стоящего рядом вора.

— Это, должно быть, Тротт, тот самый книжник, которого собирались сжечь еще пару лет назад за какое-то предсказание, но потом неизвестно почему пощадили и подвесили в клетке в подземельях, — пожал плечами тот.

— И что ты хочешь от нас? Чтобы мы взяли замок штурмом и освободили никому не нужного книжника, к тому же, быть может, еще и колдуна? Или выкрали его оттуда? — насмешливо произнес король, обращаясь к Марху. Он кивнул, и им вновь поднесли по кубку вина.

— Вовсе нет, — пробормотал Марх. — Я буду благодарен вам за любые знания, которые вы можете мне дать, и уж тем более благодарен, если вы отпустите меня отсюда живым.

Вор усмехнулся.

— Мы никогда никого не убиваем понапрасну, — произнес он. — К тому же, как тебе известно, за любые знания надлежит платить, а у тебя такой возможности нет.

— Но, быть может, я могу чем-то иным отблагодарить вас за услугу, которую, надеюсь, вы мне окажете?

— Какую же услугу ты можешь нам оказать? Впрочем, почему бы и не попробовать? В конце концов, твоя жизнь не стоит и медяка. Так вот, слушай мои условия. Один наш… хмм… товарищ… точнее, бывший товарищ… оказался отступником. Его недавно поймала королевская стража. Даже не дожидаясь пыток, он выдал всех из гильдии, кого знал. Тех, кого удалось взять, повесили, остальные сейчас живут в пещере. Этот отступник лишь недавно стал членом цеха, по рекомендации проверенного, но, увы, старого вора. И все же, он знает достаточно, чтобы причинить нам немало неприятностей. Живет он в замке под охраной. Ест, пьет, ему водят девок, и все потому, что он обещает указать дорогу к пещере. Но все дело в том, что вновь посвященные попадают сюда с завязанными глазами до тех пор, пока не докажут, что им можно полностью доверять. Тем не менее, он должен замолчать. Как ты это сделаешь, твоя забота. Кроме того, меня не волнует, где ты их возьмешь, но ты заплатишь сотню золотых. Если ты принимаешь мои условия, поклянись Великим Равновесием и Священным треугольником, тогда ты получишь карту и необходимые разъяснения. Если нет, вот кубок, — он кивнул головой, и Марху поднесли вино. — В нем порошок, который безвозвратно лишит тебя воспоминаний о нашей встрече. В твою комнату тебя отнесут, кстати, там сейчас один из наших на тот случай, если кому-нибудь придет в голову проверить, спишь ты или бродишь по городу. Итак, твое решение?

Марх задумался. С одной стороны, лишить жизни вора — невелика потеря, он это заслужил, принося людям несчастье, с другой — вор тоже человек, и вправе ли он, несведущий в жизни юнец, распоряжаться чужой судьбой? "А разве ты думал о том стражнике, которому ты вспорол горло, когда бежал из замка Фиора? — услужливо подсказало решение какое-то темное начало. — Разве хоть кто-то пожалел тебя? Так почему ты должен щадить других, если сам не вправе ждать пощады?" — "Следование по Пути не должен сопровождаться жертвами, — возразило светлое начало, — иначе во что ты превратишься в конце дороги?" — "Ты прошел через столько смертей, неужели тебя остановит всего одна? Подумай, ведь ты всего лишь избавишь горожан от преступника". — "Подумай, поддавшись минутной слабости, ты рискуешь потерять мир".

— Клянусь, — твердо сказал Марх.

— Похвально, — сказал король. — Вина и карту.

Им подали кубки и поставили маленький столик, на котором расстелили лист пергамента.

— Смотри, — палец вора побежал по карте. — Вот здесь, под опускным мостом, имеется вход в подводный лабиринт, который приводит вот в эту угловую башню. Здесь много ответвлений, небольшое течение, водяные твари, всегда не прочь полакомиться человечиной. Но есть камеры, где можно отдохнуть, а между поверхностью воды и потолком имеется небольшой воздушный зазор, так что камышовая трубка поможет преодолеть это препятствие, но лучше иметь с собой пустые бычьи пузыри, если устанешь — их можно наполнить воздухом в одной из камер. В темницу из башни ведет подземный ход; его крышка напоминает камень, но это обычное дерево. Она завалена гнилой соломой; здесь обычно проводят последние часы приговоренные к смерти. Где в темнице содержится твой книжник, мне неизвестно. Мне также неизвестно, где содержится отступник. Внимательно посмотри и запомни расположение поворотов.

— А нельзя ли кусок пергамента? — попросил Марх.

Король кивнул, и юноше подали пергамент. Он положил его поверх карты и принялся осторожно водить по нему ладонями. На верхнем листе постепенно, словно нехотя, сначала тускло, а затем все четче и четче стали проявляться контуры плана лабиринта и разведанной ворами части замка, прилегающей к башне.

Вор бесстрастно смотрел на него.

— Хорошо. Но следует поторопиться. Будь готов к завтрашней ночи, тебя, во избежание недоразумений, проводят. Хозяину скажешь, что тебе необходимо отлучиться на день-два. А сейчас, поскольку скоро рассветет, тебе завяжут глаза и отведут к заезжему двору. Возможно, мы больше не встретимся. Деньги передашь человеку, который предложит тебе купить метательный нож. Еще вина, и прощай.

В вино, конечно же, что-то подмешали. Когда с глаз юноши сняли повязку, он стоял перед забором заезжего двора. Разговор с королем Марх помнил совершенно ясно, но, начиная с того мгновения, когда повязка прикрыла ему глаза и кончая теперешней явью, в памяти обнаружился совершенный провал. Его провожатые наклонились, ухватили его за ноги и легко, словно пушинку, вскинули на забор. Юноша неловко перемахнул на другую сторону, услышав: "Поторопись. Светает".

Он подошел к свисавшей из окна веревке. По ней ловко спорхнул, иначе не скажешь, вор. Едва коснувшись земли, он, сделав несколько быстрых шагов, несколько раз перевернувшись в воздухе, опираясь о землю то прямыми ногами, то вытянутыми руками, птицей перемахнул через забор, скрывшись с глаз восхищенного Марха.

Юноша менее ловко вскарабкался в комнату, спрятал свои приспособления и без сил повалился на топчан. Все пережитые волнения не давали сосредоточиться на данном королю обещании, и Марх, немного поворочавшись, заснул.

Когда он проснулся, солнце едва перевалило за полдень. Ночь предстояла не менее тревожная, нельзя было расслабляться и терять драгоценные минуты. Юноша поднялся, и, без удивления посмотрев на лежащие на столе кошелек, кустики ру и странно легкую сумку, запихнул последнюю в котомку, перекинул котомку через плечо и спустился вниз. Наскоро перекусив сочным куском жаркого, мягким хлебом и запив нехитрый обед добрым вином, причем Ани, заметив его усталый вид, изо всех сил старалась узнать, уж не гулял ли постоялец ночью по городу, а если да, то где именно, Марх направился к мясникам, где приобрел несколько бычьих пузырей, а затем в лес.

Здесь он еще ранее нашел небольшое болотце, где в изобилии рос дудочник. Сорвав несколько растений, чьи трубки показались ему наиболее прочными, Марх очистил их от листьев и спрятал в котомку. Теперь предстояло более сложное испытание, которое вполне могло окончиться неудачей. Юноша присел на выступающий из земли корень, закрыл глаза и стал осторожно, сосредоточив все чувства в одно, подобно кругам по воде от брошенного камня, пустил его окрест себя. Он искал смертельную опасность.

Поблизости не было ничего, что могло принести смерть. Лишь ядовитые грибы и растения, способные в самом худшем случае обездвижить, лишить на какой-то срок разума, но не заставить замолчать. Только где-то в отдалении, среди поросшей мхом тверди на противоположном краю болотца наметилось нечто отдаленно напоминающее искомое.

Марх, вздохнув, поднялся и пошел в обход — болотце только с виду казалось безопасным. Чувство опасности то усиливалось, то вновь ослабевало. Возможно, смерть двигалась, а может быть, пряталась под воду или в норе. Наконец, юноша приблизился к ней настолько, что ему пришлось остановиться и внимательно осмотреться.

Где-то рядом притаилась меалеа — змея, чей укус парализовывал быстрее, нежели человек мог пересчитать пальцы на обеих руках, а спустя короткое время наступала смерть. От ее яда не было спасения ни обычному человеку, ни магу. Она меняла цвет тела в соответствии с поверхностью, на которой находилась, и обнаружить ее можно было только по движению и легкому шипению, которое она при этом издавала. Она была единственной змеей, чьи глаза едва ли не светились огненно-красным. К счастью, меалеа никогда не нападала первой; она старалась спрятаться при приближении человека, и только неосторожный, желавший во что бы то ни стало заполучить ее, либо потревоживший ее покой или напугавший, становился жертвой.

Марх отступил, срезал молодой побег орешины толщиной в два пальца, укоротил, очистил от ветвей, расклинил один конец и вставил в него небольшой сучок. Получилось нечто вроде рогатины. Держа ее так, чтобы расщеп плыл над поверхностью земли на расстоянии в две ладони, он двинулся на зов опасности.

Несколько раз ему пришлось менять направление движения, хотя змея оставалась неподвижной — ему мешало бешено колотившееся сердце. Наконец, гад обнаружил себя; он вытянулся между двумя кочками, его хвост слегка подрагивал. Медлить было нельзя — в любой миг меалеа могла, туго свившись в кольцо, стрелой метнуться в смертоносном прыжке. Марх резко бросился вперед и, прежде чем змея, не ожидавшая нападения, успела сделать хоть какое-то движение, придавил ее рогатиной чуть ниже треугольной головы. Не давая ей опомниться, юноша выхватил из котомки сумку и, накинув ее меалеа на голову, запихнул в нее упругое тело пленницы.

После этого он с облегчением перевел дыхание. Пора было возвращаться, до заката оставалось не так много времени.

На столе в комнате его ждали свиток и два небольших флакона синего стекла. Марх развернул пергамент.

"Это снадобье дает возможность отводить глаза, иными словами, наводить морок. Оно действует только ночью, ибо является ее порождением; его сила исчезает с первым лучом солнца. Заклинание, которое необходимо прочесть перед тем, как выпить зелье, ты найдешь здесь же. Тот, кому ты несешь подарок, находится в тщательно охраняемой комнате над замковой кухней; один из ходов в нее через третью по счету башню от той, в которую ты попадешь через подводный лабиринт. Времени у тебя будет немного, больше доверяй чувствам, чем глазам".

По мере того, как юноша читал, слова таяли, подобно снегу под воздействием тепла. Наконец, осталось лишь заклинание. Марх запомнил его сразу, после первого прочтения. Слова были подобраны так, что их можно было произносить нараспев: "Чтобы явь неявью стала, тенью призрачной пропала, отвести виденьем очи призываю силы Ночи".

Лабиринт… Лабиринт… Карта у него с собой, но он еще раз, закрыв глаза, по памяти восстановил путь к подземельям. Затем, не в силах более ждать, спустился вниз.

— Ани, — обратился он к девушке, пробегавшей с кувшином вина — сегодня на заезжем дворе что-то праздновали мясники, приятели ее мужа, — Ани, подожди. Мне нужно отлучиться… по важному делу. Возможно, я вернусь завтра, возможно, через несколько дней.

— Какие такие у тебя могут быть дела? — удивленно посмотрела на него Ани. — А… Должно быть, ты нашел тут поблизости девку и теперь пускаешь пыль в глаза важными делами. Ну нет, милый, меня не проведешь. Я достаточно насмотрелась на вашего брата, чтобы понимать, что к чему. Впрочем, меня это не касается, — пожала она плечами. — Только смотри, как бы тебе потом не пришлось потратить остаток денег на знахарей и лекарей.

Она рассмеялась и поспешила к столу, откуда уже доносились нетерпеливые призывные возгласы.

Марх вышел на улицу. Он сразу же приметил невзрачного человека, безразлично прислонившегося к забору неподалеку. Юноша подошел.

— Я знаю, что до заката еще есть время, но неизвестность заставляет поторопиться. Вот, — он протянул вору кошель с золотом, — передай это королю. Первое его условие я выполнил. А теперь покажи мне место, где бы я незаметно мог спуститься в ров.

Человек незаметным ловким движением принял кошель и опустил его в карман. Окинув Марха ничего не выражающим взглядом, оторвался от забора и неспешно двинулся по улице. Отпустив его на некоторое расстояние, так, чтобы только не потерять из виду, юноша двинулся за ним.

Они миновали подъемный мост, и вор свернул налево. Они миновали лавки менял, несколько домов, и приблизились к полуразвалившемуся сараю. Здесь провожатый остановился, кивнул на едва приметное среди сгнивших бревен отверстие и побрел далее, рассеянно взирая по сторонам.

Марх достал из котомки амулет с фламмией, надел его на шею и, оглядевшись, нырнул в лаз. Короткий тоннель привел его к двери погреба, открыв которую, юноша увидел внизу, на расстоянии примерно в два человеческих роста, спокойно мерцающую гладь. Достав трубку из дудочника, Марх глубоко вдохнул и, вручив себя Великому Равновесию, соскользнул в воду.

Видимость оказалась хуже, чем он ожидал — приблизительно одно боевое копье. Юноша вынырнул с другой стороны сруба, чья стена спускалась несколько под воду, и сотворил магический огонь. Противоположный берег рва находился от него на расстоянии броска метательного ножа — в этом месте ров почему-то сужался. Крепостные стены спускались почти к самой воде, так что было непонятно, за что цеплялись корни невысоких кустов, чьи ветви, словно мучимые жаждой, склонялись к живительной влаге. Это давало надежду на то, что он не будет замечен.

Плыть оказалось сложно. Почти на боку, неестественно вывернув голову, так, чтобы конец трубки все время находился над поверхностью. Иногда он переворачивался на спину, но и это мало помогало. Марх пожалел, что не предусмотрел такого неудобства и не выгнул дудочник крючком. Впрочем, как только он окажется в ближайшей камере, он так и поступит. До моста не так уж и далеко, пока что можно смириться.

Рядом с Мархом незаметно оказалось какое-то существо. Юноша скосил глаза и обнаружил зифа. Туловище рыбы, вместо брюшных плавников — перепончатые лапы, острая вытянутая морда с подобием удлиненного клюва, богато усыпанного изнутри острыми зубами, а снаружи рядом шипов, — зиф питался рыбой и водяными животными, но, как утверждали древние свитки, был непрочь отведать неосторожного купальщика. Такое соседство заставило юношу плыть быстрее, несмотря на то, что трубка стала чаще окунаться под воду, и когда он достиг, наконец, входа в лабиринт, в желудке плескалась добрая пивная кружка воды.

Но и проплыв первый тоннель, закончившийся боковой камерой, в которой вполне могли разместиться несколько человек, Марх не испытал желанного облегчения. К зифу, который последовал за ним, присоединилось несколько водяных змей, чей укус был не менее опасен, чем укус меалеа. Юноша аккуратно изогнул трубки, воспользовавшись тайным знанием Травников, чьи невостребованные труды сохранились в библиотеке Фиора, и прикрепил одну к голове лентой, оторванной от какого-то валявшегося в углу тряпья, поначалу им незамеченного.

Он прикрыл глаза, вспоминая дальнейший маршрут, вздохнул и, зажав зубами трубку, вновь погрузился в воду. Течение ничуть не мешало ему, воздушная пробка оказалась размером с ладонь, к зифу и змеям он как-то привык, все-таки живые существа, лишь встречавшиеся ответвления, уводившие в тупики или омуты, казались обиталищами затаившихся неведомых подводных чудовищ.

Он немного отдохнул в четвертой камере. Здесь покоились останки несчастного — кости цвета ржавчины, чудом сохранившийся клок волос, полуистлевшие клочки одежды — сколько же людей отдали жизнь, чтобы нарисовать ту карту, по которой Марх сейчас пробирался в замок? Если их целью было освободить приговоренного к смерти узника, то смерть в лабиринте от зубов или яда едва ли казалась менее мучительной, чем смерть на виселице. Если воры искали путь к королевской сокровищнице, то казалось сомнительным, чтобы, даже преодолев опасности лабиринта, удалось миновать стражу. Возможно, этим путем следовали наемные убийцы, когда одному барону, страстно желавшему приблизиться к трону, мешал другой барон, более знатный и искусный в битве, так что справиться с ним в открытой схватке не было никакой возможности. Но даже им, ни во что не ставившим и свою, и чужую жизнь, идти на верную гибель ради сомнительной прибыли… И все же, кто-то же нашел проход к башне…

Последний тоннель вывел его в довольно просторную камеру. К воде спускались ступеньки, которые уходили куда-то вглубь бездны. По периметру камеры имелся выступ, шириной в несколько шагов. Неподалеку от ступеней к невысокому потолку вела лестница, заканчивавшаяся люком, с противоположной стороны в стене имелась дверь, покрытая магическими символами, слабо мерцавшими в полумраке. Полумрак создавали почерневшие от времени факелы, горевшие призрачным огнем. Кому и когда понадобилась эта камера-пещера? Какие тайны она скрывала?..

Марх быстро высушил одежду, произнеся заклинание необжигающего тепла, и осторожно, сам не зная почему, поднялся к люку. Башня была пуста, но, не желая подвергаться опасности, юноша достал флакон и одним глотком опорожнил его. Заговор вызвал вокруг него небольшое марево, некоторое время слегка кружилась голова, но затем он почувствовал приятную легкость и прилив сил. Приподнял крышку и выбрался из подземелья.

Конечно, следовало догадаться сразу. Он оказался не в башне, до входа в которую было несколько десятков шагов, а в проходе, соединявшем башни внутри крепостной стены. Марх прошел к двери. Внимательно осмотрев стены, он обнаружил камень, почти незаметно для неискушенного глаза отличавшийся от прочих. Легкое нажатие, и потайной механизм, спрятанный где-то внутри скалы, бесшумно, — видимо, за ним следили, — пришел в движение. Дверь распахнулась, и юноша очутился внутри башни. Оглянувшись, он увидел лишь ровную поверхность кладки, ничто не выдавало скрытого прохода.

Как и предупреждал вор, здесь валялась куча мокрой, гниющей соломы. Марх магическим усилием приподнял ее, а затем и крышку обнаружившегося люка. Тоннель вел в темноту. Юноша прикинул: отсюда до замка не менее десятка полетов стрелы. Магический огонь начал понемногу терять силу, и Марху пришлось, прежде чем погрузиться в темноту, отдать ему часть своей. И тут же вернул все на прежнее место. Ему пришло в голову, что сначала необходимо лишить возможности говорить отступника, его вряд ли хватятся до рассвета. Если же сначала освободить Тротта, пленника могут хватиться, поднимется переполох, и обещание, данное вору, останется невыполненным. Как там было в записке? Третья башня от той, в которой он окажется, миновав лабиринт. Направление не указано, но совершенно очевидно — против хода солнца.

Марх вновь нашел отличающийся от других камень и вскоре, без приключений пройдя в третью башню, через люк и очередной тоннель проник в замковые подземелья. Уже само по себе невероятное монолитное скальное образование посреди равнины оказалось изрыто ходами вдоль и поперек, словно ходы в огромном муравейнике. Комната, в которую он попал, оказалась винным погребом. Здесь хранились огромные бочки, покрытые паутиной деревянные бутыли фляги, источавшие кружившие голову ароматы. На каждом сосуде был подвешен клочок пергамента, на котором значился год изготовления вина. На стенах погреба разместились факелы, освещавшие помещение слабым ровным светом.

Марх погасил магический огонь и сделал это вовремя. Дверь в погреб с легким скрипом отворилась, и появились двое слуг.

— Возьми вон там, — махнул рукой один, по-видимому, старший, — пару фляг с изображением виселицы, и отнеси этом вору. Но сначала подай мне бочонок с изображением меча. Да пошевеливайся, если не желаешь, чтобы по твоей спине прогулялись батоги.

О большей удаче нечего было и мечтать. Речь шла безусловно об отступнике; виселица скорее всего обозначала какой-то год, когда произошло событие, оставшееся в памяти казнью, меч — что это вино предназначено лишь для знати. Юноша, сначала робко, а затем смелее и смелее двинулся к двери, миновав слугу, который, кряхтя, поднимал бочонок. Заметить Марха не смог бы самый острый глаз, ни человека, ни мага — в лучшем случае, они заметили бы небольшое колебание воздуха, подобное тому, которое можно наблюдать над раскаленными лучами солнца камнями. Путь из подвала загораживал тучный старший слуга, и юноша в ожидании прислонился к стене.

Наконец младший дотащил на полусогнутых ногах бочонок, судя по размеру, ведра на четыре. Старший, бросив ключи от погреба на пол, легко, словно перышко, взвалил его на плечо.

— Запрешь дверь, отнесешь вино этому висельнику и вернешь ключи мне. Поскорее, нам скоро опять придется идти сюда. Да, запомни, только попробуй сделать хоть один глоток — и я постараюсь, чтобы тебя на четверть луны отправили в комнату Трех портретов.

Младший послушно кивнул и подался за флягами, а Марх, воспользовавшись моментом, выскользнул из погреба. Широкий проход тянулся на примерно пятьдесят-шестьдесят шагов, точнее определить было трудновато. В обеих стенах сделаны двери, за которыми, по всей видимости, находились подобные же погреба, в которых хранились припасы и кухонная утварь.

Юноша встал обок, подождал, пока слуга запрет дверь на массивный висячий замок и двинулся вслед за ним, стараясь не шуметь. Излишняя, впрочем, предосторожность — Ночь отводила глаза не только видениями, но и звуками, и любой посторонний шум воспринимался окружающими привычным, присущим данным месту и обстановке.

Они поднялись на первый этаж, прошли, петляя, по коридорам, причем Марху приходилось одновременно следить за тем, чтобы невзначай не столкнуться со снующей прислугой, и запоминать пройденный путь. Прошло немного времени, и слуга остановился перед дверью, возле которой в вольной позе, на скамье перед невысоким столиком со стоящими на нем кувшинами с простеньким вином, ломтями хлеба, рыбой, овощами и зажаренным поросенком расположились два стража. Их щиты и боевые топоры подпирали стену, но это были воины, готовые в любое мгновение встретить опасность с оружием в руках, пусть оно пока и стоит рядом.

Марх подобрался к слуге вплотную.

— Ну что, принес? — произнес один из охранников.

— Вот, — слуга протянул фляги. — Открывай.

— Погоди, — остановил его второй стражник и подмигнул первому. — Ты давай, отдай этому, — он кивнул на дверь, — его пойло, а сам принеси-ка нам чего получше, а то в глотке медведи скребут.

— Нельзя мне, — исподлобья глянул слуга. — Старший приказал вернуть ему ключ. И побыстрее.

Стражник недобро прищурился.

— Ты посмотри, Мараш, — обратился он к товарищу. — Да он пьян! Наверняка отхлебнул еще в погребе. Кстати, знаешь, что про него говорила мне Айла, эта милашка? Что давеча он тискал ее в кухне, так она опрокинула чугун с еще горячим варевом ему…

— Довольно! — умоляюще прошептал слуга. — Я…

— Что ты? Хочешь сказать, ты согласен спасти нас от жажды?

— Да… Я…

— Живо! И смотри — хоть одно слово, и тебе не поздоровиться.

Марх проскользнул вслед за слугой в открывшуюся дверь, оставив снаружи гогочущих охранников. Несчастный поставил вино на стол перед кроватью, на которой возлежал отступник, и стрелой вылетел из комнаты. Послышался лязг засова. Юноша оказался взаперти.

Кроме кровати и столика в комнате имелась скамья, небольшой камин, потускневший от времени подсвечник с оплавленными свечами, несколько выцветших ковров на стенах и полу, какие-то шкафчики, полки с пыльными свитками и резными деревянными фигурками. Имелось окно, состоявшее из нескольких высоких узких проемов в стене, через которые мог проскочить разве что голубь.

Вор, человек средних лет, с окладистой черной бородой и усами, волосами, тронутыми сединой, одетый в обычное платье горожанина, уже изрядно принявший, развалился на кровати. Рядом валялся выпавший из ослабевшей руки щербатый деревянный кубок. Звук закрывающегося засова, видимо, прервал его пьяный, но чуткий полусон-полузабытье. Он приподнял голову, заметил вновь появившуюся флягу, довольно хмыкнул, поднял кубок, плеснул в него через край, опорожнил и принялся шарить по столу в поисках еды. Ничего не найдя, он с трудом поднялся на ноги и, подойдя к двери, принялся колотить в нее кулаками, выкрикивая ругательства.

Марх не стал ждать. Быстро достав раздраженную меалеа, он сунул ее, на мгновение ослепленную внезапным светом, под одеяло и отскочил. Дверь открылась.

— Чего тебе? — недовольно-грубо спросил страж.

— Мне? — покачнулся вор. — Мне?.. — И протянул руки к поросенку.

Юноша метнулся к нему и, толкнув в спину, выскочил в коридор. Вор опрокинулся на столик, потащив за собой и стража. Казалось, весь коридор заполнился проклятиями. Марх с улыбкой наблюдал, как отступника рывком поставили на ноги и, развернув, пинком отправили в комнату. Загремел засов.

Юноша закрыл глаза, прислонился к стене, так, чтобы его не смогли потревожить, сосредоточился. Вот вор с трудом поднялся, на заплетающихся ногах направился к двери, снова упал, ползком добрался до столика, взял кубок, уронил, трясущимися руками поднес к губам флягу, сделал несколько глотков, пробормотал проклятия стражникам и, не раздеваясь, зарылся в одеяло. Прошло немного времени, и Марх почувствовал, что и второе его обещание выполнено — отступник никогда ничего не сможет рассказать.

Теперь следовало торопиться. Он едва ли не бегом проделал обратный путь до винного погреба. Слуга все еще был там, выискивая среди бурдюков, предназначавшихся для стражи, самый плохонький.

Дождавшись, когда тот ушел, Марх вернулся в первую башню и, сотворив магический огонь, ступил в тоннель, который должен был привести его в темницу. Удивительно, но во всех подземных коридорах воздух был свеж, не чувствовалось обычного для подобных сооружений затхлого запаха, отсутствовала плесень и везде — сухо.

Юноша осторожно двигался, но стоило ему подумать о том, как же он сможет распознать среди узников нужного ему Тротта, — и он сбился со счета шагов. Вновь пришлось использовать чувства в ущерб зрению, и тогда он услышал в отдалении приглушенные звуки, возможно, ослабленные камнем и деревом крики и стоны терзаемых.

Подойдя вплотную — проход, как обычно, закончился дверью, — Марх постарался как можно тщательнее исследовать то помещение, которое за ней находилось. Это был довольно просторный длинный коридор, уходивший за пределы его восприятия. Справа и слева находились камеры, частично скрытые дверями, частично забранные решетками. К ним вели проходы, такие узкие, что два дюжих человека смогли бы разойтись в них с превеликим трудом. В этих камерах томились узники, прикованные к стенам тяжелыми цепями с таким расчетом, чтобы их движения ограничивались возможностью добраться до охапки все той же гниющей соломы. Рядом с кучами соломы стояли кувшины с водой и щербатые миски.

Приблизительно посередине, как показалось Марху, обозримого чувствами коридора находилось два больших помещения. В одном из них, насколько он мог разобрать, расположилась пыточная со всеми ужасными приспособлениями для терзания плоти, и несколько клеток, в которые помещали тех, кто не желал отвечать на задаваемые мучителями вопросы, чтобы один лишь вид того, что их ожидает, заставил их заговорить. Впрочем, зачастую палачи не щадили даже "покаявшихся", по весьма веской причине — не потерять навыка.

В камере напротив стояли и висели клетки различных размеров и конструкций. Некоторые не позволяли человеку сесть, некоторые — встать, другие позволяли лишь лежать, причем все время на одном боку, утыканные шипами, цельные почти в рост, так что узники вынуждены были страдать от собственных испражнений, под несколькими — жаровни, и еще много плодов раздумий больного разума, задавшегося целью причинить как можно более изощренные мучения. Проход в камеру ничто не преграждало; возможно, потому, что бежать отсюда было невозможно, а возможно, сюда время от времени наведывалась охрана — запалить пару-другую жаровен и побиться об заклад на то, чей узник скорее взвоет он нестерпимой боли.

Где-то здесь находился тот, кого Марху нужно спасти.

Он уже привычно нажал на камень. Но на этот раз потайная дверь не открылась; вместо нее в стене обозначился проем, защищенный магией, сквозь который юноша беспрепятственно проник в темницу. Стоны, вопли и бессвязные выкрики заставили его непроизвольно вздрогнуть: после тишины проходов они казались неприятно громкими. Пылали факелы, неторопливо прохаживались тюремщики, позвякивая ключами на поясах, где-то вдали бражничала стража.

Марх проследовал в камеру. Всего клеток было десятка два, и в них находились существа, в большинстве своем утратившие человеческий облик. Заросшие, грязные, с обкусанными ногтями, с застывшими кровавыми пятнами на полуприкрытых рваньем телах, они представляли собой зрелище, способное свести с ума. Некоторые стонали, некоторые слабо подвывали, кто-то бессильно грыз прутья клетки, кто-то ожесточенно драл когтями собственную плоть. Они не видели юношу, но и он почти не видел их, закрывая глаза и невольно отворачиваясь от одной клетки только затем, чтобы увидеть другую. Необходимо как можно скорее найти Тротта, иначе… Он постарался сосредоточиться и призвать на помощь чувства, но не смог этого сделать — слишком ужасно было то, что его окружало.

— Кто ты? — услышал он шепот, исходивший откуда-то из ближайшего угла. — Зачем ты здесь?

Юноша поежился. Вопросы явно были заданы ему, но как мог спрашивавший видеть его? Он прошел к клетке.

В ней находился полуистлевший фантом неопределенного возраста, покрытый струпьями, стоящий на коленях в клетке с острыми шипами по бокам. Лохмы свешивались ниже плеч, частично прикрывая землистого цвета лицо, морщинистая желто-коричневая кожа иссохшего тела, выглядывающая из тряпья, неправдоподобно тонкие ноги и руки. Казалось, в этом существе не осталось ничего от человека, но вот глаза… в глазах по-прежнему читались остатки былого непотревоженного страданиями разума.

— Это ты задал мне вопрос?

— Да, — чуть слышно произнес Тротт. В том, что это был именно он, Марх не сомневался.

— Здесь не место для расспросов и ответов. Я пришел за тобой. Молчи и слушай. Вот, возьми для начала, — юноша протянул книжнику кустик ру, и пока тот жевал его, почему-то сразу поверив своему спасителю, а быть может просто из-за внезапной вспышки безумной надежды, пошарил в сумке, извлек из нее ключ, наличие которого легко предугадывалось, и открыл клетку.

— Выходи.

Тротт выполз, и Марх снова запер замок.

— Нам нельзя терять драгоценное время. — Он протянул узнику флакон. — Выпей это и следуй за мной.

Книжник с трудом проглотил снадобье, поперхнулся и закашлялся.

— Скорее, — поторопил его юноша.

Кустик ру начинал оказывать свое волшебное действо. Ноги Тротта, столько не державшие вес тела, понемногу наливались силой, раны, нанесенные шипами, затягивались, мышцы, затекшие от долго не меняемой позы, обретали прежнюю гибкость.

Они вышли из камеры и путем, ранее преодоленным Мархом, вернулись ко входу в лабиринт.

— Подожди немного и пока постарайся молчать, береги силы, — сказал юноша. — На все вопросы я отвечу потом. Сейчас нам предстоит плыть под водой до рва, окружающего город, затем я выведу тебя в безопасное место, либо такое место ты укажешь мне сам. Возьми вот эту трубку и закрепи ее на голове так же, как и я. Сейчас я надую пузырь и прикреплю тебе на спину, иначе ты можешь не доплыть. Второй пузырь ты закрепишь на мне. Держись поближе — в лабиринте водяные змеи и зифы, но у меня есть предохраняющий талисман. Сделай все, что в твоих силах, и ты вновь будешь свободен. Если устанешь, дай мне знак, по пути нам встретятся ниши, где ты сможешь отдохнуть. Недолго, твой побег вскоре будет обнаружен. Вперед.

Обратный путь до сарая они проделали довольно живо, отдохнув всего лишь один раз. Тротт держался, хотя было видно, что это дается ему с трудом. Случился единственный опасный для его жизни эпизод — когда водяная змея приняла его бороду за клок водорослей, но, повинуясь силе фламмии, проскользнула под телом бывшего узника.

Вынырнув в сарае и поднявшись в полуразвалившийся сруб, книжник бессильно опустился на трухлявый пол.

— Погоди, мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя, — попросил он Марха.

— Нам уже некуда торопиться, рассвело, — сказал юноша. — Кроме того, тебе нельзя в таком виде появляться в городе. Кстати, где ты жил до того момента, когда тебя схватили и заточили в темницу?

— Я жил возле цеха травников и лекарей, но не думаю, чтобы от моего дома что-либо осталось. Скорее всего его сожгли, либо в нем кто-то поселился, кто не испугался злых чар, которые мне приписывали. Меня ведь считали чернокнижником.

— Почему? Тебя ведь хотели сжечь… За что?

— Чернокнижником? Для того чтобы получить знание, не следует пренебрегать даже ничтожной возможностью и избегать мнимой грязи. Ведь для того, чтобы лечить людей, лекари вскрывают трупы преступников и изучают их строение, и никто не считает их колдунами. Но к помощи тех же лекарей прибегают с просьбой избавить этот мир от соперника или ненавистника. И, к сожалению, золото зачастую оказывается сильнее любви к ближнему. Я был вынужден, исследуя свойства трав, минералов и металлов, разыскивать их в таких местах, которые молва окрестила проклятыми. Ты знаешь, что простолюдинов хоронят в земле, считается, что они недостойны очищения священным огнем и прах их не может быть принят священной водой. Так вот, некоторые знания получены мной на кладбищах, днем ли, ночью ли, все равно, некоторые свойства окружающего нас мира проявляются лишь ночью. А поскольку ночь для большинства считается временем зла, хотя, смею заметить, для воров это самое деятельное время, а большинство ловеласов предпочитает отправляться к своим возлюбленным ночью, да и… Впрочем, извини, я отвлекся. Думаю, ты поймешь меня, — я так долго не говорил ни с кем, кроме писца и тюремщика, которым нравилось издеваться надо мной. Поползли слухи, что я занимаюсь колдовством, и те, кто поначалу пользовались моими услугами, отвернулись от меня, даже собратья по цеху. Я покинул бы Гем, но у меня были дети, сын и две дочери, хотя я никогда не был женат. Детей мне подбрасывали сразу после их рождения, и случалось это тогда, когда слово изгой еще не шествовало за мной повсюду, где бы я ни появился. Сжечь же меня хотели за предсказание. Очень скоро Гем падет, и нет этому преграды. Так говорят многие знамения, но как именно — мне неведомо. Знаю лишь одно — грядет царство Ночи.

— Послушай, ты рассказываешь очень интересно, но что же нам делать? Ведь не можем же мы сидеть здесь вечность.

— Здесь есть подвал, в котором, возможно, сохранилось кое-что полезное.

— Тебе известен этот сарай?

— Это сейчас сарай. А ранее — богатый дом, с кабаком на первом этаже. Немногие знали его тайну, да и те большинством поплатились за нее жизнью. Тайный притон воров и наемных убийц, скрытый под маской добропорядочности. Тебя, конечно, удивило то обстоятельство, что его стена опускается в воду, образуя как бы колодец. По этому колодцу уходили из жизни те, кто своими знаниями и длинным языком мог причинить неприятности гильдии. Зифы довершали сокрытие следов. Идем, я покажу тебе проход.

Они ползком двинулись по проходу.

— Вот, — похлопал по трухлявому бревну Тротт. — У меня мало сил, попробуй ты.

Марх достал кинжал и принялся ковырять дерево. Источенное червями, оно легко поддавалось железу, и вскоре показалось второе бревно, затем третье… После четвертого обнаружилось небольшое открытое пространство и люк в полу, проглядывающий сквозь дыры в сгнившем ковре. Еще некоторое время ушло на то, чтобы расчистить его.

— Думаешь, здесь могло что-то сохраниться? — вопросительно взглянул на книжника Марх.

— Подвал каменный, обшит железным дубом. Вода туда не проникла, там сухо, так что вполне могло.

— А как случилось, что ты знаешь о его существовании и остался жив?

— Я лечил одного вора, он обратился ко мне, справедливо полагая, что, поскольку со мной никто не общается, это будет безопасно. Действительно, если бы я попытался выдать его, мне просто никто бы не поверил, даже выслушав, что само по себе затруднительно представить. Он уже наполовину умер, но все же не хотел делиться своей долей ни с кем. Что ж, это священное право каждого полноправного члена гильдии. Он рассказал мне и о доме, и о подвале, и о короле, к которому я должен был обратиться. Заканчивая жизненный путь, он все завещал отдать Храму, словно тот мог помочь ему перед справедливым судом Великого Равновесия. Я взял то, что мне полагалось за пользование бедняги, некоторую сумму на его похороны, остальное отдал храму. Кстати сказать, у цеха своеобразное понятие о чести. Никто не усомнился ни в правдивости моих слов, ни в том, что я могу выдать их притон. Спускайся, сразу за люком лестница с широкими ступенями, а по правую руку от тебя полка с подсвечниками.

Марх поднял крышку и, сделав несколько осторожных шагов, пошарил рукой. Услышав легкий металлический звон и почувствовав приятную тяжесть серебра, он принял подсвечник и легким прищелкиванием пальцев зажег свечи.

Подвал не посещался уже давно, это было заметно сразу по тонкому непотревоженному слою пыли, хотя и мог служить тайным убежищем. Вдоль стен протянулись полки, большей частью пустые, но кое-где валялись свертки и что-то еще, неразличимое с того места, где стоял Марх. Посредине расположился стол и несколько широких скамей, в случае нужды превращавшиеся в непритязательные лежаки. На столе сиротливо стоял глиняный кувшин, несколько глиняных кружек и мисок с высохшими остатками пищи.

— Спускайся, — повторил Тротт и легонько подтолкнул юношу.

Марх спустился, тщательно проверяя каждую ступеньку — за прошедшее время она могла стать пристанищем для муравьев и древоточцев.

Несколько свертков содержали одежду и обувь, ветхую, но все же лучше лохмотьев, едва прикрывавших тело книжника и тем более того, что едва ли можно было назвать башмаками. Кроме того, они обнаружили помутневшее серебряное зеркало, несколько тупых ножей, глиняную посуду, инструменты, ключи и прочий не заслуживающий внимания хлам.

— Зеркало и ножи тебе пригодятся в первую очередь, — сказал Марх. — Если в своем одеянии ты еще сойдешь за нищеброда, то с такой гривой тебя вряд ли пустят в город. Но их надо привести в достойный вид. Не уверен, что смогу, но попробую.

— Я сам займусь ими, ученик мага. А ты подыщи мне какую-никакую одежду.

— Но как ты узнал, что я ученик мага?

— Ты можешь создавать магический огонь, ты используешь отвод глаз, ты владеешь чувством, но не обладаешь достаточными знаниями. Ты не вор, не книжник, не принадлежишь ни к какой гильдии, члены которой пользуются простейшими заклинаниями. Ты ищешь знания, которые помогут тебе овладеть внутренней силой, но проходишь мимо них, не замечая. А что тебе помогают неведомые мне силы — это ясно хотя бы из того, что ты, несмотря на все свое незнание и неумение, все же освободил меня и я у тебя в долгу. Зачем ты это сделал и что тебе от меня надо?

— У меня есть свиток с непонятной надписью. Мне сказали… — Юноша на мгновение замялся. — Мне сказали, что ты единственный, кто может его прочитать.

— Кто сказал?

— Боггарт.

— Где ты его встретил?

— На заезжем дворе.

— Первый раз слышу, чтобы боггарты помогали людям. Пусть так. А откуда взялся свиток? Его тебе тоже дал кто-нибудь из Древних?

— Нет. Я… я нашел надпись на камне и скопировал ее.

— Что за камень?

— Я… я расскажу тебе потом.

— Хорошо. Тогда покажи пергамент.

Марх извлек свиток и протянул его Тротту. Тот развернул его и принялся внимательно рассматривать.

— Я не смогу перевести его здесь, — спустя некоторое время сказал он. — Это написано на древнем языке гномов, и многие символы мне непонятны. Но в моем доме, если он остался цел, хранится книга, в которую я записывал возможный смысл некоторых символов. С его помощью я мог бы восстановить большую часть текста. Так что займемся делом, а потом попытаемся проникнуть в город.

Он вернул свиток Марху, и, шепотом произнося странно звучащие фразы, казавшиеся бессмысленным набором слов, принялся осторожно водить ладонями по клинку одного из ножей. Несколько десятков движений — и железо клинка заблестело, словно только что вышло из-под камня точильщика.

— Будь добр, принеси воды, — Тротт протянул юноше кувшин. — А я пока займусь зеркалом. Тебе удалось найти что-нибудь приличное?

— Вот, — пожав плечами, Марх протянул ему несколько почти нетронутых временем штанов и курток. — Посмотри, быть может, подойдет.

Когда он вернулся с водой, зеркало отбрасывало на стены свет свечей, а книжник сидел на скамье и подрезал пришедшиеся не по росту вещи. Затем он переоделся и принялся подрезать свалявшиеся волосы.

Но даже после всех стараний смотрелся он довольно неприглядно. Глянув последний раз в зеркало, Тротт хмыкнул.

— Надеюсь, стражники не остановят. У тебя остался еще ру?

Марх порылся в котомке.

— Да, один куст.

— Прошу тебя, отдай его мне. Я все еще слишком слаб. А по дороге ты купишь нам обычной еды. Если мой дом цел, я расплачусь с тобой.

Дом, к их удивлению, оказался цел. Внешне он обветшал, зияли темнотой окна с порванными бычьими пузырями, двери покосились, колья забора прислонились друг к другу, словно поддерживая, дворовый колодец зарос чертополохом, сарайчик, разделенный на две части, — конюшню и хозяйственную пристройку, — тяжело присел всеми бревнами и наполовину провалившейся крышей. И все это за несколько лет.

— Здесь было несколько отошедших досок, — сказал Тротт, оглядываясь по сторонам и двигаясь вдоль забора. — Вот они. Посмотри, нет ли кого поблизости и пролезай вслед за мной.

Никого поблизости не было. Юноша отодвинул доски и проскользнул во двор, где книжник, присев на корточки, шарил рукою под кадушкой для сбора воды.

— Будем осторожны. Свет в доме не зажигать, только в моих подземных лабораториях; не шуметь. Пусть все думают, что дом по-прежнему пуст. Если нас не остановили по дороге сюда, то это еще не значит, что его не станут обыскивать, когда обнаружится мой побег, а в том, что он уже обнаружен, не может быть никаких сомнений. Вот ключ от задней двери, — извлек руку Тротт. — Пойдем. Кстати, — остановился он, — а кто был тот меняла, которому ты кивнул у моста?

— Разве ты не узнал короля воров?

— Мое зрение сильно ослабло в клетке. К тому же, я видел его всего лишь один раз. Иди прямо по коридору, — сказал книжник, отперев дверь, которая даже не скрипнула. — Под лестницей на второй этаж увидишь подсвечник. Под ним, невысоко над полом, сучки, расположенные правильным треугольником. Нажмешь их по ходу солнца, начиная с левого нижнего. Откроется проход в мою лабораторию. Рядом есть комната для отдыха и кладовая. Мы расположимся там. Воспользуйся магическим огнем, я не успел заменить свечи. Сейчас схожу за ними.

Юноша без труда нашел указанные сучки, открыл потайной проход и спустился в лабораторию. На столах и полках, чуть тронутые неизбежной пылью, располагались стеклянные сосуды, и если только Тротт не изготовил их сам, то они обошлись ему недешево. На сосудах виднелись этикетки с незнакомыми символами. Металлические тигли, горелки, перегонные кубы, змеевики, пучки растений на стенах, человеческий скелет в углу, несколько скелетов птиц и, возможно, летучих мышей, подвешенные к потолку, книги и свитки, магические изображения на полу — до боли знакомая картина, живо напомнившая лабораторию Мирраха, где он провел столько безмятежных дней, не задумываясь о будущем. Тогда казалось, что все это существование продлится вечно…

Он настолько погрузился в воспоминания, что невольно вздрогнул, когда в подвал спустился Тротт.

— Эти свечи горят гораздо дольше обычных. Я сам изготовил их. Для начала, зажги подсвечники, освободи стол и разложи припасы. Сейчас принесу вино.

Они неспешно поужинали, затем книжник проводил Марха в спальную комнату.

— Оставь мне свиток и отдыхай. К утру надеюсь закончить.

— Последний вопрос на сегодня. Как тебе удалось сохранить разум ясным в темнице?

— Я работал. Я систематизировал свои знания, представлял себе, как настанет время, когда я покину застенок для того, чтобы отдать посвященным в тайну людям свои открытия, написать историю Гема и Древних, совершить еще множество открытий… Извини, мне предстоит нелегкий труд этой ночью. До утра.

Когда Марх проснулся и вошел в лабораторию, Тротт мирно спал, уронив голову на скрещенные руки, придавливавшие оба пергамента — текст и его перевод. Рядом сиротливо расположились пустой кувшин и наполовину опустошенная кружка. Юноша тихо подкрался к спящему и осторожно потянул листок с переводом. В то же мгновение книжник открыл глаза, выпрямился, потянулся.

— Ты все равно ничего не разберешь в моем почерке. Руки все еще трясутся, и мне стоило немалых усилий записать так, чтобы потом разобраться самому. Впрочем, принеси-ка еще вина — оно прояснит разум. Ты найдешь его на кухне, вторая дверь справа от люка. Там в углу стоит единственная бочка, под ней погреб для хранения вина. Сучки нажмешь в том же порядке. Возьми вот это, — он начертил на столе знак. — Запомнил?

— Да.

— Ступай, а я немного приведу себя в порядок.

Юноша принес запечатанный кувшин, поставил на стол и сел напротив Тротта, стараясь ничем не выказать своего нетерпения.

— Прежде чем я прочту тебе перевод и дам необходимые пояснения, хочу услышать твою историю. Всю. От начала и до конца. Если судьбе было угодно свести нас, то, как мне думается, в этом кроется некий пока скрытый смысл.

Марх тяжело вздохнул, налил вина себе и книжнику, и стал рассказывать, стараясь не пропустить даже малейших мелочей событий, которые считал наиболее значимыми. Рассказ занял немало времени, кувшин незаметно опустел, пришлось сходить еще. Тротт не перебивал. Он задумчиво внимал словам юноши, изредка покачивая головой. Когда же Марх закончил, он некоторое время неподвижно сидел, устремив взгляд в никуда, затем сказал:

— В этом мире много древних существ, гораздо больше, чем мы привыкли думать. Тебе повезло, что ты встретился с ними на своем пути, но ты так мало взял от них, что можешь по прошествии лет пожалеть об этом. Тебя ведут… Ты избран… Твое предназначение неизвестно… В тебе таятся силы, высвободить которые может… Что? Ладно, пока оставим вопросы в стороне. Так вот. Перевести всю надпись мне не удалось. Я объединил отдельные фрагменты и дополнил их наиболее правдоподобными словами и фразами, чтобы получился связный текст. Но даже в таком виде он таит в себе множество загадок. Или то, что мне кажется загадочным. Твой рассказ в какой-то мере прояснил его для меня, но одновременно навел на совершенно безумную мысль. А теперь слушай.

И Тротт стал читать.

"Кто я? Не гном, не кобольд, не человек. Изгнан одними, не принят другими, никогда не буду признан третьими. Ты, мой далекий потомок, читающий сейчас эти строки, ибо сама Судьба распорядилась так, чтобы они сквозь толщу времени дошли до тебя, узнай всю правду о Великой Вражде, на века разделившей Древних. Ты услышишь много легенд, но только то, что я поведаю тебе, есть истина.

Все народы появились на земле одновременно во времена Света, и никому не дано постичь этой тайны творения. Всем был дарован этот мир и в равной доле места обитания в соответствии с неведомым предназначением, которое они должны были постичь, и главный завет — терпимость и добрососедство. Кроме того, каждому народу Свет дал свой талисман. Гномам был дан необыкновенный камень, залог вечного существования Древнего народа. Это идеал красоты и огранки, перед которым бледнеет богатство слов, будучи не в силах отразить и мельчайшей доли прелести камня, — отблеска совершенства создавшего его Света.

Так жили народы, не зная враждебности, пока Свет рассеивал Тьму.

Но настал час, когда сила Тьмы стала возрастать, и мрак стал поглощать свет. Увы, я не знаю что происходило с другими Древними, с нами же произошло следующее.

Гномы никогда не отличались покладистым характером. Каждый из них собирал сокровища для себя, не мешая при этом другим. Но если кто-то находил очень красивый камень, какого не было у других, этот камень становился причиной зависти. Счастливца переставали замечать, пока кто-то другой не находил еще более красивый. Даже будучи взрослыми, они оставались детьми, и их ссоры никогда не привели бы к раздору, если бы не Тьма.

Силы Ночи поселили в сердцах некоторой части гномов желание единолично владеть Талисманом, и они, вопреки законам, тайно выкрали его и спрятали. Их преследовали, но безуспешно. Их имена были преданы проклятию, они стали изгоями, их презрительно называли кобольдами.

Тогда один из них вступил в связь с человеческой женщиной, и это стало известно и наложило на долгие годы позор на гномов. От этой связи, как не прискорбно, родился я. Но и этого им показалось мало. Желая отомстить изгнавшим, они создали Бога. Где-то в неведомых пещерах Закатных гор, защитив их заклятием страшных жертв, вдохнули они в него жизнь. Они поместили в его глазницы странные минералы, быть может, данные им Тьмой, и один его взгляд может уничтожить любого Древнего. Он и был создан для мести и уничтожения, поскольку они жаждали вернуть себе недра.

Я не знаю, где он, но помни: две двери, справа и слева от него — суть выбор Пути. Та река, что течет перед ним, суть символ разделения, и тот, кто узнает, как перейти эту реку, будет принят. В сундуках, возможно, и хранится Великий Талисман гномов.

Теперь о главном. Чтобы остановить Бога, гномы выковали меч, дающий власть над Смертью, но и меч предназначен нести смерть. Тот, кто владеет им, может подчинить себе мир гномов. Пока меч существует, Бог недвижен, но я не могу даже представить себе что случится, если оружие будет уничтожено. Имя охраняет меч, и это имя можно узнать только при помощи талисмана.

Больше я ничего о нем не знаю, но хотел бы, чтобы он оказался в твоих руках.

Я слышал, что и у других Древних народов были такие мечи, но это, возможно, всего лишь легенды".

— Повторяю, это все, что мне удалось перевести. Язык гномов труден. Они используют одни и те же слова для обозначения совершенно различных понятий. В устной речи смысл определяется способом произнесения: певуче, отрывисто, горлом, через нос. На письме — значком, обозначающим способ произнесения. Но со временем знаки менялись в сторону упрощения, и я выбирал лишь наиболее схожие. У тебя есть еще какие-нибудь надписи?

— Только одна, — Марх протянул книжнику рисунок меча.

— Так вот оно что, — усмехнулся Тротт. — Еще один безумец, стремящийся к власти мечей. Это я о тебе. Смысл, только смысл, не перевод, этой надписи таков: "Путь откроется ищущему". Кстати, я кое-что читал и слышал о мече гномов, упомянутом в надписи. Его утрату связывают с пустынным островом. Каким?.. Впрочем, без талисмана он для нашедшего не более чем кусок железа.

— Пустынный остров… Пустынный остров… Быть может, речь шла о Стибе?

— Может быть. Ты что, хочешь попытать счастья?

— Почему бы и нет? Ведь ты же сам сказал, что судьба не случайно свела нас. А кроме того, у меня возникла, как и у тебя, безумная мысль. Возможно, я знаю, где искать талисман.

— Неужели? Хотя… попробуй. Поговори с рыбаками, щедро заплати, и они доставят тебя на Стиб. Запасись только ру и рыболовными снастями. Воду и хлеб ты конечно же делать умеешь. Что касается меня… Этот мир стал чужим, жизнь и смерть слились в одно, и непонятно где кончается бытие и начинается переход. Я дождусь тебя, и мы вместе попробуем проверить твои догадки относительно талисмана. О твоем возвращении узнаю по знаку, который ты оставишь здесь, на задней двери. В правом верхнем углу прикрепишь жука-бронзовку, если твои поиски увенчаются успехом, и навозника — если нет.

— Прощай, Тротт. Вернее, до встречи. Кстати, откуда тебе известен язык гномов?

— Видишь ли… Как мне кажется, но до конца я не уверен, это послание оставил мне мой далекий предок…

Глава 18

18. ЗНАМЕНИЯ

Город был готов к церемонии коронации, долженствующей начаться за два часа до полудня. Предрассветный, пока еще ленивый, ветерок шаловливо покачивал развешанные на стенах замка и города хоругви и рыцарские вымпелы с изображениями гербов короля и наиболее знатных родов. На ослепительно белых холстах, свисавших во всю длину башен у въездных ворот, под огнедышащими драконами, крупным шрифтом на правом и рисунками на левом — для книгочеев и не знающих грамоты — повествовалось о наиболее славных деяниях Торнов. Большинство в городе уже бодрствовало: некоторые поднялись, желая поскорее покончить с обычными хлопотами по хозяйству, чтобы занять лучшие места, другие вообще не ложились, с той же целью. Но это касалось простолюдья. Знать же сытно вкушала завтрак, одновременно отдавая приказания принести то облачение, то оружие, придирчиво их осматривая. Малейшая оплошность грозила наказанием: никто не желал выглядеть проще остальных даже в мелочах.

И хоть торжественная процессия должна была спуститься от ворот замка к храму и вернуться обратно тем же путем, городские улицы повсюду сияли необычно-непривычной чистотой. Даже посады прибрались и приукрасились как смогли. Впрочем, распоряжение первого из служащих Свету не сулило ничего хорошего тем ослушникам, которые осмелятся не привести место возле жилища, да и сам его внешний вид, в надлежащий порядок. Это равно касалось как владельцев домов, так и лачуг. Если же хоть одно строение на всей улице вызовет нарекание проверяющих — наказанию следует подвергнуть всех насельников, вне зависимости от сословия и цеха.

Бессонные ночи сменяли одна другую краткими мгновениями долгожданного сна для служек храма, где нынешняя принцесса вскоре сменит свой статут на королевское достоинство. Внутреннее убранство, несмотря на солидный возраст, сияло чистотой едва явленного свету младенца. Певчие на хорах вновь и вновь, едва вкусив взбитого с медом сырого яйца с пряными травами и сделав несколько глотков вина, выводили сначала под звуки музыкальных инструментов, а затем лишь голосом, чарующие слух песнопения во славу Великого Равновесия, Света и грядущего царствования. А Шиор, казалось, не знающий и тени усталости, успевал повсюду. И как следствие его строгого пристрастного досмотра, в подземельях храма, обок камер, где покоились бренные останки древних последователей Света, не смолкал свист бичей — назидание нерадивым.

Как ни странно, но место это оказалось едва ли не единственным островком тишины среди общей суеты, и даже крики наказуемых казались невероятно далеким эхом то ли плача мертвых по живым, то ли живых по мертвым, вполне присущего пристанищу скорби. Надгробные плиты, тщательно освобожденные от следов неумолимого времени, то мхом, то сухой плесенью оставляющего на камнях неведомые письмена, внушали странную робость перед ушедшими и, одновременно, некий благоговейный покой, возможный лишь здесь и неподвластный словам. Часть плит охраняла покой некогда живой плоти, за некоторыми затаилась пустота. Но даже она существовала как память тем, чья жизнь стала примером и назиданием.

И Шиор ничуть не удивился, когда возле надгробья с полустертой надписью возникла Тень. Он словно бы ждал этой встречи.

— Ты вернулся в мир бытия, — каким-то усталым голосом произнес Шиор, всматриваясь в бесконечность собственных мыслей. — Что-то должно было случиться, я это знал. Ты ли, кто-то другой, но кому-то своим появлением надлежало рассеять овладевшие мной тревожные мысли. Нет, не знал — чувствовал. Извини, я настолько занят собой, что совсем забыл… Как мне обращаться к тебе?

— Зови меня просто: Вир.

— Да-да, просто Вир, — отрешенно произнеся эти слова, Шиор некоторое время бродил, заложив руки за спину. — Вир… — произнес он, внезапно остановившись и обернувшись в сторону Тени. — Вир?..

— Ты говоришь, что кого-то ждал, и мне непонятно твое удивление. Что хорошего или плохого в том, что перед тобой именно я? Разве не вы причислили меня к лику пострадавших за Свет? Давай поговорим сначала об этом — я столько времени не был в этом мире, и мне интересно узнать, насколько изменился он и насколько изменились вы.

— Пусть так. Но после того, как ты удовлетворишь свое любопытство, ответишь ли и ты на мои вопросы?

— Только на те, которые смогут помочь. А пока… Пока объясни мне следующее. Здесь покоятся те, кого вы почитаете. Вы называете их святыми, что по вашему мнению должно значить слуги Света — для одних, осиянные славой — для других. Задумываетесь ли вы о том, что вы-мы из себя представляем? Насколько ясно представляете картину Мироздания. Возможно ли, что единственно жажда власти или преклонение перед ней — попробуй, различи — тому причиной? Что дают, и кому, те останки, которые упокоились здесь, в тиши склепа? Силам Света или Мрака, которые суть едины и вас породили? Быть может, Великому Равновесию? Не считаешь ли ты себя, — по моему мнению, всего лишь муравья среди опавших листьев, — способным повелевать теми, кто тебя создал? Ты, по одному тебе ведомыми признаками избираешь тех, кто призван служить Мирозданию. И вот…

— Прости, — Шиор поднял руку, останавливая речь Вира. — Скажи мне, ведь это не тайна, что же случилось в башне?

— Я отвечу, но впредь прошу не перебивать. Тот, кому вы посвятили башню, умер от прилива крови. Только и всего. Я был зол, нет — взбешен — кровь пошла горлом, я обмакнул палец и что-то написал на двери, теперь уже не вспомню, что. Затем… Затем скатился по лестнице, а крысы, должно быть они, довершили остальное. И вот, — Вир ласково провел ладонью по камню своего пустого надгробия, — теперь я причислен к пострадавшим за Свет. Обычная тень среди теней. Так кто и когда наградил тебя даром избирать тех, кто должен стать равен неравным?

Шиор с интересом взглянул на Вира.

— Никто, — просто ответил он. — Странно… Ты, один из тех, благодаря которым храм возвысился, — не над кем и не над чем — ставишь вопросы так, словно испытуешь меня в моих мыслях, перед пока неизвестным мне грядущим. Что думаю я? Прежде всего, я не стремлюсь к власти. Она дана мне по некоему выбору, и выбор этот, хорош он или плох, существует изначально, не завися от меня. Те люди, которые с древних времен объявлены слугами Света, точно такие же, как я и ты. Они вовсе не стоят над Великим Равновесием, Светом или Тьмой. Зачастую даже, написанное о них не имеет ничего общего с истиной. Но ведь людям нужно во что-то верить, а их вера должна быть чем-то подкреплена. И вот, назови их святыми, назови магами, допущенными тайнам, как хочешь, — они служат, — еще раз повторюсь, — пусть приукрашенными, но образчиками, столпами жизни, ее краеугольными камнями. Пусть они пылинки для Мироздания, так что из того? Главное — кто они для людей…

— Тогда ответь. Но не вспоминай о том, что и я когда-то был первым из служащих Свету. Как ты относишься к слову молиться? То есть, просить о снисхождении тех, кто выше и сильнее тебя. Заметь — не сражаться, не противостоять, — просить. Во времена моего служения почти не было приговоренных, которые бы молили о снисхождении. Шли, стиснув зубы, покрытые потом, нечистотами, зная, что пройдет несколько мгновений, и они перестанут существовать для этого мира. Поверь, уход — это больно. Но они, даже зная об этой боли, шли на муку, считая для себя невозможным унизиться мольбой. Едва ли не каждый, кого я сопровождал, шел так, словно его бессмысленный вызов неизбежному уходу по меньшей мере коронация. А ведь многие, покаявшись, или сделав вид, что покаялись, могли рассчитывать на снисхождение.

— Большая часть просто сломлена ожиданием и ждет избавления от него. Конечно, в ваши времена все могло быть иначе, но я могу припомнить лишь два-три случая, когда миловали осужденного. Так что все его надежды на последнем пути связаны или с товарищами, которые остались на воле и могут его освободить, или с чудом, но уж никак не с нами. Не берусь сказать о том, что они о нас при этом думают. Можно сколько угодно внушать осужденному собственные мысли о лучшем мире, готовом вот-вот принять его, но лично я полагаю, что ему важнее надежда на событие, избавившее бы его от этого перехода. Теперь о молитве. Ты производишь это слово от слова умолять, но наши гимны вовсе не являются мольбой. Повторю, я все больше и больше склоняюсь к мысли, что ты меня испытуешь…

— Это не важно. Продолжай.

— Хорошо. Вот мое мнение. Если бы все было так, как говоришь ты, и наши гимны представляли бы из себя ничего не значащий набор слов, то в каком-то смысле мы ничем не отличались бы от деревенских знахарей, бормочущих свои заклинания. Разве нужен Великому Равновесию, создавшему все, нас окружающее, бессмысленный ритуал? Следовательно, он нужен нам. Зачем? Кто-то считает, что получает таким образом возможность обратиться к высшим силам, могущим помочь ему в нужде, кто-то смотрит внутрь себя, стараясь найти исцеление в себе самом, кто-то поступает так потому, что так поступают остальные — ответов множество. Не думаю, чтобы кто-то смог дать единый правильный для всех. Я же считаю, что наши гимны — это утверждение себя в служении Свету, в готовности все принести на алтарь этому служению, и слово молиться я бы считал искаженным от слова умаление, то есть признание собственного ничтожества по сравнению с избранным нами служением. Но это ничтожество, по мере служения, начинает исчезать, вместе с очищением, даваемым Светом, а потому тот, кто достиг в этом служении определенной ступени, может считаться святым и служить примером прочим.

— Возможно, возможно… Мне хотелось поговорить с тобой, и я ничуть не жалею о том, что превысил отпущенный мне срок. Но увы! Мне надлежит вернуться. Слушай же. Грядет Тьма, ее посланец уже в пути. Тот, кого не остановить. Но его и не надо останавливать. Твое дело — беречь нуждающихся в нас людей, сколь возможно, и — главное — охранить Орис. Прольется много крови, на разве ее вид страшит нас? Будет много смертей, но это не должно останавливать нас. Хаос и Порядок по-прежнему равносильны. Не можно сказать однозначно, как может измениться ход событий. Оставайся проводником Света к людям, вселяй надежду, поддерживай. Делай все, что в твоих силах, даже больше. Но помни: не открывай никому о нашей встрече и — БЕРЕГИ ОРИС.

* * *

Принцесса, в белом наряде, только лента опояски имела королевские цвета, неторопливо ходила по тронному залу, внимательно осматривая детали убранства. Вот она остановилась у трона.

При каждой коронации в трон, внешне остававшийся одним и тем же, вносились изменения, как знак преемственности. Обитый алым бархатом с золотым рисунком, о трех когтистых лапах-опорах, он выглядел массивно-внушительно. Над ним на золотых нитях подвесили балдахин темно-синего бархата, на котором драгоценными камнями изобразили звезды. Свет от длинных толстых витых свечей, отражаясь в них, заставлял их мерцать, что создавало полную иллюзию неба. Хитро скрытый механизм, приводившийся в движение слугами, заставлял его обращаться, так что дневное светило, степенно проплывая над земным властителем, сменялось светилами ночными.

Следуя традиции, вдоль стен стояли только лавки, покрытые зеленым сукном, которые предназначались для допущенных присутствовать женщин, вне зависимости, замужем они или нет; их мужья или отцы — это решал первый из служителей Света — должны были стоять позади дам, — на царство венчалась королева.

Слуги и мастера с трепетом ожидали малейшего знака довольства или недовольства их работой, но Орис только осматривала, думая о чем-то своем. Возможно о том, что вскоре ей предстоит занять место, прежде занятое отцом. Возможно, что теперь ей предстоит решать судьбу королевства…

Во дворе замка делались последние приготовления кортежа. Празднично облаченные бароны посматривали друг на друга, не вступая в разговоры и втайне отмечая детали доспеха соперника-соратника. Герольды проверяли трубы, конюшие — лошадей и упряжь, придворные дамы — лепестки цветов, пажи — кошеля. Возле ступеней дворца трясла гривой Аоэ, оседланная самолично принцессой, неподалеку от нее застыл единорог, время от времени взмахивая грозным рогом.

Вот-вот должен был раздаться призывный звук рога, означавший начало церемонии, и хотя все с нетерпением ждали его, многие непроизвольно вздрогнули, заняли свои места, и церемония началась.

Одновременно на стенах замка и города взвились в небо прижатые к губам трубы, возвещая жителям Афира о том, что вскоре их принцесса станет королевой. Все взоры обратились на двери. Герольд-распорядитель поднял и медленно, с каким-то величавым стуком опустил копье с королевским штандартом на камни дворцовой площади. По этому сигналу стражи распахнули створки, и в образовавшемся проеме, подобно посланнице Света, возникла Орис. Теперь ее природную красоту подчеркивали искусно подобранные самоцветы, рассыпанные по платью.

Без единого жеста, даже невольного, она неторопливо спустилась по ступеням. Аоэ ожидала ее в нескольких десятках шагов, и принцесса степенно направилась к ней, сопровождаемая чуть сзади и обок четырьмя самыми приближенными и знатными баронами. Остальные образовали живую аллею по обе стороны от нее, положив руки на рукояти мечей.

Немного не доходя до Аоэ, Орис остановилась. Тер и Эммур, обойдя ее, встали каждый на одно колено, обнажив мечи и положив их так, что образовалась ступенька. Принцесса ступила на нее и в одно мгновение оказалась на лошадке. Та даже не шелохнулась, словно чувствуя важность происходящего.

Каждому из четырех баронов подвели коней, остальные должны были сопровождать принцессу пешими.

Через некоторое время торжественная процессия обрела законченный вид. Впереди должен был ступать единорог, за ним — пажи с кошелями, далее — придворные дамы с лепестками цветов, затем сама принцесса, четверо конных баронов, пешие. Обок процессии шли герольды, держа поднятые древки со знаменами Торнов.

Принцесса вскинула руку. Звонко ответили трубы на стенах. Заскрипела подъемная решетка. Размеренно-величественно двинулись люди и животные.

Появление Орис вызвало такой шквал приветственных криков собравшегося вдоль пути следования народа, что, казалось, все громы мира не смогли бы поспорить с ним. В воздух взлетели цветы и птицы, где-то рухнула крыша. Стало понятно, почему в церемонии не участвовали музыканты — в таком взрыве ликования их бы просто никто не услышал.

Шествие следовало широкой дорогой, — единственной широкой дорогой, — от замка к храму, так что люда собралось великое множество. И если бы не суровые лица воинов Афира, скрестив копья охранявших путь, восторженная толпа смела бы все и вся и пронесла всю процессию до ворот храма на руках. Дамы пускали по воздуху благоуханные лепестки, которые живым ковром устилали дорогу, пажи разбрасывали медь, но никто не нагибался, чтобы поднять ее: всеми умами и чувствами безраздельно властвовала будущая королева. А сама Орис, несмотря на приветливую улыбку, для внимательного взгляда показалась бы спокойно-безразличной.

Все ближе и ближе приближалось шествие к храму, все неистовей становилось ликование людей, как вдруг… Поначалу не видная, скрытое городскими стенами, со стороны горизонта, противоположной восходу дневного светила, показалась темная точка. Она неторопливо следовала по небу, постепенно разрастаясь до размеров порядочной тучи и превращаясь очертаниями в огромного сине-черного всадника. Процессия невольно остановилась, стихли крики… Все с ужасом глядели на хмурящееся небо. В толпе послышались приглушенные возгласы ужаса.

Но свет не собирался складывать оружие. Неожиданно лучи светила скрутились в огненный смерч и образовали другого всадника, равного по величине первому, только золотистого. Рыцари Тьмы и Света сошлись в смертельной схватке. Они беззвучно рубились огромными мечами, их кони вставали на дыбы, стараясь копытами или грудью сбить противника. Ни один из всадников не уступал другому ни в силе, ни в умении владеть оружием, ни в желании победить. Наконец, они разошлись и бросились друг на друга, отбросив в сторону облака-щиты.

Многие невольно прикрыли глаза, ожидая грома и молнии, но ничего такого не произошло. Оба рыцаря беззвучно соединились и медленно растаяли, вновь явив взорам безоблачное небо.

Люди потрясенно молчали, и неизвестно, сколько бы продлилось это молчание если бы не громкий голос откуда-то из толпы:

— Так будет повержена Тьма! Слава грядущей королеве — повелительнице Афира и посланнице Света!

И буря восторженных возгласов, сильнейшая прежней, была ответом этим словам.

У ворот монастыря Орис ждал Армас — будущий супруг. Он протянул руку, принцесса подала свою и спешилась. Спешились также и другие бароны. Затем все неспешно проследовали к вратам храма: принцесса — впереди, чуть сзади по правую руку Армас, затем Тер, Эммур, Одеор и Увент, далее еще несколько представителей древних родов.

На верхней ступени лестницы, в окружении служителей Света, стоял Шиор. Он выглядел необычно торжественно в шелковой мантии темно-синего цвета с медным священным треугольником на груди. Всем своим видом он излучал величественное спокойствие, ожидая прихода той, которая вскоре станет над ним и королевством.

Бароны остановились. Принцесса подошла и опустилась на колено.

— Поднимись, принцесса, — немного помолчав, произнес Шиор, — и последуй за мной, чтобы я мог исполнить волю Великого Равновесия.

Он протянул руку. Орис встала, не торопясь поднялась по ступеням, положила свою руку на руку Шиора и они вошли в распахнутые двери храма.

Едва лишь принцесса переступила порог, как разом вспыхнули свечи, рассеяв царивший дотоле полумрак — простейшая магия, доступная даже непосвященным. Послышалось тихое нежное пение невидимых певчих, звуки которого легким ветерком порхали с хор на хоры.

Внутреннее устройство храма своим убранством могло бы поспорить с пещерой аскета. Главный неф не содержал ничего, кроме двух рядов скамей темного дерева; за колоннами, двумя рядами отделявшими боковые нефы, приткнулись к стенам небольшие кабинки того же дерева. Виднелись проемы с лестницами, ведшими на хоры.

И все же храм являл собой чудо, сотворенное древними мастерами. В совершенстве познавшие жизнь и суть камня, они неведомо воплотили невозможное.

По всему полу, от входных дверей до алтаря, тянулись изображения поверженных слуг Тьмы, чтобы приходящие в храм попирали их ногами. На стенах разместились картины сражений сил Дня и Ночи, а на потолке — аллегорические изображения торжествующего Света. Это были не рисунки, вовсе нет, лишь удивительно подобранные разновидности камня. Плоские фигуры, четко угадывавшиеся в разноцветных разводах, казались рельефными, а при движении казалось, что и они движутся. Каменные блоки, составлявшие колонны, были подобраны таким образом, что игра света на них представляла как бы непрерывно стекающий по спирали из-под потолка живой огонь.

Алтарь состоял из шести правильных треугольников белого камня, соединенных основаниями. Внутри него существовала ниша, в которой хранилась корона. Только первые служители Света знали, как привести в действие потайной механизм, движущий треугольниками, и тайна эта передавалась с незапамятных времен вместе с саном.

Корона же представляла собой обруч тонкого камня, из которого, подобно растениям из земли, вырастали треугольники, выполненные из пластин драгоценного камня, каждый треугольник из своего. Мастера, знавшие секрет, искусно изогнули их, соединив вместе как у основания, так и вершинами. Кристаллы играли светом, принимая его и направляя в две пересеченные под прямым углом шестиугольные звезды, венчавшие корону.

Шиор оставил принцессу и подошел к алтарю. Обок стояли два служителя. Один из них держал на согнутых руках алую с золотом подушечку, на которой покоилась корона, второй — медный скипетр с двумя перекрещенными треугольниками. Прочие священники и бароны встали в проходе по обе его стороны.

— Подойди, принцесса Афира, и прими ту ношу, которую волей Великого Равновесия я должен возложить на твои плечи, — произнес Шиор.

Орис приблизилась и опустилась на одно колено в знаке треугольника, начертанном на полу.

— Именем Мироздания, властью, данной мне Великим Равновесием, наделяю тебя владычеством над землями и человеками Афира в силу права наследования, а также воли Света.

Делай же все, что будет содействовать благу подданных и беги всего, что может принести им ущерб или страдания.

Делай все, что будет содействовать процветанию земель твоих и беги всего, что может лишить их плодоношения и обратить в пустыню, ибо цветущая страна — Свет, гибнущая или прозябающая — Тьма.

Пусть законы твои будут справедливыми, ибо пока ты творишь справедливость, будешь править, и враги и заговоры минуют королевство твое.

Ибо ты — величие королевства. Его благоденствие и процветание — твое. Его страдания и невзгоды — твои. Что есть зло или благо для него, должно стать таковым и для тебя.

Произнося эти слова, Шиор принял корону и, плавно перемещая, слегка коснулся ею плеч и головы принцессы. Затем он вновь вернул корону на подушечку.

— А теперь иди, Орис Торн, и прими вид, подобающей королеве.

Принцесса поднялась и скрылась в правом приделе. Служитель с подушечкой — в левом. Шиор повернулся к алтарю и что-то негромко произнес. Послышался скрежет камня о камень, алтарь раздался, обнаружив нишу. Шиор осторожно поместил в нее корону, взял шкатулку красного дерева с королевской монограммой на крышке и вновь что-то прошептал. Алтарь сдвинулся с негромким стуком. Из притвора появился служитель; на этот раз на подушечке покоилась царская диадема — золотой обруч с тремя выступающими треугольниками. По всей окружности в золото были вделаны рубины, самый же крупный, размером с куриное яйцо, размещался под центральным треугольником. Служитель беззвучно занял свое прежнее место. Все молча ждали.

Появилась Орис. За время отсутствия она успела переодеться. Теперь на ней было алое с золотом длинное платье, плотно облегавшее фигуру, с широкими зубчатыми рукавами-крыльями, оставлявшими руки наполовину обнаженными. Волосы, дотоле свободно ниспадавшие по плечам, аккуратно сложены и убраны золотой сеточкой. Прежний поясок сменил золотой ткани с вкрапленными рубинами и изумрудами.

Принцесса вернулась в треугольник. Шиор открыл шкатулку и изъял из нее королевский рыцарский орден — финифть с изображением герба Торнов, обрамленная плетеным узором червонного золота.

— Облекаю тебя этим знаком владычества, издревле сущего и неумирающего, духовной мудрости правителя. Знаком милосердия, справедливости, ратной славы, знаком превосходства над всеми рыцарями короны.

Затем он принял и возложил на голову принцессы диадему.

— Облекаю тебя этим знаком королевской власти, знаком преемственности и вечности династии. Знаком победы, чести и достоинства, извечным символом царствования.

Последним он взял скипетр.

— Вручаю тебе этот знак — символ высшей власти, правосудия и добродетели. Символ владычества порядка, поддерживающего закон и справедливость среди человеков. А теперь поднимись, королева, и последуй во дворец, где верные, избранные тобой, смогут принести тебе присягу.

Орис поднялась. Шиор взял ее за руку, и они проследовали к дверям, и по мере их движения справа и слева вверх острием взвивались мечи, приветствуя законную властительницу.

В замок процессия вернулась тем же порядком, отличная единственно отсутствием громов приветственных кликов. Царила тишина, нарушаемая лишь приглушенным стуком копыт о камень, звоном падающих монет, да лязгом извлекаемых из ножен мечей удостоенных правом ношения. Лучники королевской охраны становились на одно колено — некогда дарованная им Фиором по просьбе Орис привилегия — и клали перед собой луки и колчаны. Простолюдье же свежескошенной травой валилось коленями на булыжники едва завидя приближение королевы.

И лишь когда Орис спешилась, отпуская чудесных животных, у подъемного моста и ступила на деревянный настил, трубы на стенах звонко приветствовали ее возвращение. Королева неторопливо проследовала через двор и вошла в распахнувшиеся перед ней двери замка. Как и ранее в храме, стоило ей приблизиться к факелам, — они вспыхивали красновато-желтыми огнями, символизируя рассеяние Тьмы Светом.

Прочие следовали за ней на некотором отдалении.

Орис вошла в тронный зал. Приглашенные дамы, богато разодетые в длинные платья геральдических цветов, уже стояли вдоль лавок. Главный герольд поднял и опустил жезл. Двери закрылись, а королева проследовала к трону и грациозно опустилась на него, вполоборота к дверям. Обок трона с правой стороны покоилась медная чаша с вином на медном же треножнике, рядом с которой лежал золотой, богато украшенный чеканкой нож. С левой стороны возле столиков застыли писцы с пачками пергамента и пучком заточенных гусиных перьев.

Главный герольд степенно приблизился к дверям и трижды ударил в них жезлом. Створки распахнулись, и, по громком оглашении имени, один за другим вошли первые лица королевства, занимая места за дамами.

Когда все вошли, герольд вернулся к трону и обратился к королеве:

— Шиор, некогда бывший первым из служителей Света, просит разрешения предстать перед вашим величеством.

Орис едва заметно кивнула.

Шиор приблизился к подножию, снял рыцарский орден и Священный Треугольник, опустился на одно колено и положил их перед собой.

— Я, некогда первый из служителей Света, Шиор, лишенный властелина и покровителя, прибегаю к стопам королевы Афира и прошу ее о милости состоять среди ее подданных. И если ее величеству угодно исполнить прошение мое, то приношу обет в том, что буду служить короне и королевству верно и нелицемерно, что приложу все силы и возможности, данные мне рождением, к предостережению и оборонению, духовному и телесному. Что буду воинствовать духом со злом мира в любых его ипостасях, будь то людская злоба или наваждения Тьмы, в том, что буду созидателем храма в сердцах человеков. Что буду держать Храм согласно завещанных древними установлениям и канонам.

Королева оставалась бесстрастной, ничем внешне не выказывая своего волнения.

— Встань, бывший первый из служителей Света. Я много наслышана о тебе и добрых твоих делах, а потому говорю: королева Афира Орис Торн принимает тебя под свою руку и дает тебе покровительство. Стань же первым из служителей Света и главой Храма и исполняй данные тобой обеты по совести своей и предписаниям, данным Светом, со всей ревностью и тщанием. Дарую тебе все самоцветы, добытые в течение трех дней на всех королевских копях по окончании торжеств, а также один из первых списков Книги Великого Равновесия.

Шиор вновь надел знаки отличия, приличествующие его сану, поднялся и подошел к треножнику. Взяв нож, он простер руку над чашей и сделал надрез. Выдавив немного крови, он вновь занял свое место, а к трону, по представлении герольда, вышел барон сэр Армас. Он положил перед собой свой меч и рыцарский орден. По знаку королевы, вышли две юные девушки из родов Оддоров и Идредов, одетые в светло-красные одежды. Они встали рядом с коленопреклоненным рыцарем.

— Я, барон Армас, лишенный властелина и покровителя, прибегаю к стопам королевы Афира и прошу ее о милости состоять среди ее подданных. И если ее величеству угодно исполнить прошение мое, то присягаю, и присягой этой, скрепленной кровью, выказываю твердое желание посвятить меч свой, и силы свои, и самую жизнь свою служению королеве и королевству.

Клянусь, среди каких бы народов я ни был и в какой земле ни обретался, следовать законам и обычаям Афира, установленным королевой.

Клянусь по первому зову и следуя законам древних и вновь принятых уставов обнажить меч против врагов и изменников королеве и королевству.

Клянусь защищать и всячески опекать о вверенных мне владениях, ибо земли эти суть земли короны, дарованные мне королевской милостью.

Клянусь, и клятва эта нерушима для всех поколений Армасов, живущих ныне и сущих в будущем.

— Поднимись, барон Армас, ибо королева Афира дарует тебе право состоять в числе ее подданных. Подвиги твои и твоих предков во славу Торнов и королевства неисчислимы, так будь же и впредь верным рыцарем, надежной защитой и опорой короны. — Одна из девушек надела барону на шею орден, а другая опоясала его мечом. — Земли твои на шесть лун освобождаются от податей в пользу казны, а сам ты волен выбрать себе любое оружие из королевских арсеналов и любого коня из королевских конюшен.

Один за другим подходили бароны, один за другим произносили слова присяги, один за другим смешивали свою кровь с вином. И для каждого у королевы находилось приветное слово. Когда же последний отошел от чаши, с трона поднялась Орис.

— Благородные рыцари! Принимая ваши обеты и клятвы на верность трону и королевству, я не только возвращаю вам подданство Аферона, но и возлагаю ответственность за мир и благоденствие страны, ибо кто, как не вы, достойны этой священной обязанности?

Подтверждаю дарованные ранее и закрепленные соответствующими указами привилегии, а также неотъемлемое владение обретенными вами и вашими предками родовыми землями и замками.

Подтверждаю, что буду и впредь уважать степени, учрежденные со времени основания династии и присущие им права и свободы.

Подтверждаю, что буду следовать заветам и законам Торнов и внимать мнению Королевского Совета.

Если же я, в какое бы то время ни было, без должной на то причины, вопреки словам, произнесенным перед ликом Света, не прибегнув к Суду Справедливости, возжелаю отнять у вас дарованные земли, или права, или свободы, то да позволено вам будет защитить себя и близких своих от вопиющей несправедливости силою оружия, или же отвергнуть наше подданство, и да не будет признано это нарушением принесенных вами обетов и клятв.

И в знак того, что я связываю себя с вами неразрывной связью, я смешиваю свою кровь с вашей.

Орис подошла к чаше и провела ножом по руке. Затем, выждав некоторое время, приподняла чашу, сделала глоток и вернулась на трон. Следом, согласно кодексам и заслугам рода, присягу кровью приняли бароны.

К трону вышел главный герольд.

— Старшие мастера цехов просят позволения быть допущенными к принесению обетов королеве и королевству.

— Допусти.

Двери распахнулись и вошел старший мастер цеха ювелиров, одетый в платье цветов своей гильдии — золотой и серебряный. Он приблизился и опустился на колени.

— Мы, мастера цеха ювелиров, прибегаем к королеве Афира с нижайшей просьбой быть взятыми под ее руку и покровительство. И если ее величеству будет угодно исполнить моление наше, то обязуемся тайнами искусства нашего ремесла приумножать богатства и славу королевства.

Быть обязанными теми повинностями, которыми обязаны королеве прочие цеха и подданные, не выказывая недовольства и не внося смуты.

Обязуемся по первому требованию выставлять по одному ратнику от двух домов, принадлежащих цеху, для защиты королевства и поддержания порядка во вверенных цеху кварталах.

Обязуемся, не дожидаясь справедливого городского или королевского суда, примерно наказывать нерадивых членов, которые своей работой, словами или поведением могут нанести вред королеве и королевству.

— Я беру цех под свою руку и принимаю твои обязательства. Исполняйте их так же хорошо и добросовестно, как исполняли прежде. Ступай и оповести всех мастеров, что цех ваш на три луны освобождается от податей в казну, и пусть деньги эти послужат его процветанию.

Когда все мастера принесли обеты верности, главный герольд вышел на середину тронной залы.

— Благородные рыцари! Завтра, за два часа до рассвета, вам надлежит в полном охотничьем облачении ждать королеву у ворот замка, как того велит древний обычай. Ввечеру каждый из вас зван на пир, со старшими сыновьями и женами. Сейчас же вам следует покинуть тронный зал.

Он обернулся к младшим герольдам.

— Приказанием королевы проследуйте на стены. Пусть лучники пустят в небо пылающие стрелы в ознаменование начала празднества, и пусть представители цехов проследят, чтобы в течение трех дней на площадях не иссякало вино и яства. Тех же, кто осмелится нарушить установленный порядок, карать без пощады в соответствии со справедливостью установленных законов.

И гулкий звук удара посоха окончил церемонию принесения присяги.

* * *

Королева сидела на ложе, подперев голову ладонями, и задумчиво смотрела на почему-то казавшиеся тяжеловатыми языки пламени в камине. Шиор стоял у окна.

— И все же ты не убедил меня, — продолжая прерванный разговор, произнесла Орис. — Мы привыкли к тому, что знамения даются нам во избежание, предупреждение или же укрепление в замыслах. Силами Света или Тьмы — все равно. Но то, чему мы были свидетелями сегодня… Я настаиваю, что мы имеем предсказание грядущих событий, здесь невозможно не согласиться с неизвестным предсказателем. Кстати, его нашли?

— Нет. Более того, не удалось найти даже тех, кто находился поблизости.

— Но ведь кто-то же произнес пророчество?

— Люди, восторженные толпой, поодиночке большей частью испуганы или недоумевают. Все те, кого мы опросили, в один голос утверждают, что голос раздался где-то неподалеку от того места, где они стояли. Но стояли они в разных местах, зачастую далековато друг от друга, указывают разные направления, а стоит их слегка припугнуть, начинают путаться и утверждать, что он исходил то ли с неба, то ли из-под земли. А один из них, — Шиор улыбнулся, — заявил, что говорила ваша лошадка.

— Налей мне вина. Ты не будешь против, если я поручу тебе пригласить во дворец мага из Хакраха? Возможно, кто-то из них и согласиться жить здесь и служить Афиру.

— Постарайтесь поскорее позабыть о том, что вы принцесса. Вы — королева, а желание королевы — закон для ее подданных.

— Стоит ли понимать твои слова так, для королевы не должно существовать друзей, или, скажем, настолько близких людей, которым она без боязни может поверить свои сокровенные мысли, желая получить мудрый совет?

— Видите ли, королева…

— Когда мы наедине, зови меня по-прежнему — Орис.

— Это невозможно. Время принцессы минуло, как минует время детства. Даже наедине с кем-либо вам следует оставаться королевой. Взгляните, — Шиор подошел к камину, открыл шкатулку, вынул из нее несколько счетных палочек, зажег свечу и воском скрепил палочки так, что образовалась правильная трехгранная пирамида. — Перед вами картина королевства. Три угла основания — суть храм, благородные люди и простолюдины. А вот это, — епископ дотронулся до верхней точки, — и есть король. Он стоит над всеми, а все его подданные равноудалены от него. Мы видим гармонию. Но стоит монарху отдать предпочтение кому-либо, гармония исчезнет. Так как же властителю-человеку следует строить отношения с подданными-людьми? Отличить одного — пробудить зависть в других, пробудить зависть — пробудить тайную злобу, пробудить тайную злобу — пробудить ненависть. Быть монархом, увы, нелегко, но такова воля Великого Равновесия, и не нам менять устроение мира, как оно сложилось издревле.

Он немного помолчал.

— И даже собственных детей вам отличать не следует, ибо они суть преемники трона, они принадлежат королевству и как бы ненадолго дадены вам на воспитание.

— Став королевой, перестаешь быть живым человеком… — полувопросительно-полуутвердительно произнесла Орис.

Шиор резко поднял руку, как бы в знак возражения, и уже хотел что-то сказать, но в последний миг изменил решение.

— Что же ты молчишь? Или я неправа? — испытующе взглянула на него королева.

— С вашего позволения, я бы выпил немного вина.

— Налей и мне.

Тишина казалась прозрачно-призрачной. Она мягко обволакивала служителя Света и королеву, убаюкивая и отвлекая от тягостных мыслей.

— А где вы завтра собираетесь охотиться?.. Впрочем… — Шиор пожал плечами. — Зная вас, я мог бы и не задавать этот вопрос.

— И, конечно же, не одобряешь мой выбор.

— Не одобряю.

— Но подчиняешься?

— Подчиняюсь.

— Когда ты сердишься, — грустно улыбнулась Орис, — ты становишься похож на Эрра. Он был таким… — Она едва не сказала "забавным". — Он с какой-то неповторимо-детской укоризной смотрел на меня, когда заставал за шалостями вместо исполнения заданного урока… Пойми, есть всего два места, где можно найти достойную добычу в пределах отведенного времени. Поначалу я, действительно, намеревалась отправиться в горный лес за башней, но после случившегося… Мне брошен вызов, что ж, я намерена его принять.

Епископ подошел к камину, протянул к огню руки, и, словно ему вдруг стало холодно, принялся поворачивать ладони вверх-вниз.

— Не думаю, чтобы это был вызов, — наконец произнес он. — Иначе нам пришлось бы предположить, что у Афира существует враг в лице могущественного мага… Но тогда что суть виденное нами?.. Чем далее это странное событие, тем более недоумение испуга уступает место недоумению рассудка. День и Ночь настолько сильны, что могут попросту не замечать нашего существования, занятые своей, неведомой нам, жизнью. Но думать так, значит опровергать изначально даденный нам священный закон о мироздании. Или же мы просто чего-то не понимаем, или утратили переданное нам древними знание, или связь миров настолько сложна и настолько отличается от наших представлений о ней, что уподоблю нас незрячим, ведомым слепым.

— Теперь ты отрицаешь самое знамение?

— Минуту терпения, королева. Позволю себе напомнить: на ваше бракосочетание съедутся все члены Большого Королевского совета, так почему бы заодно не провести его и не решить разом накопившиеся дела? Да-да, вы не ослышались, бракосочетание, ведь вы единственный потомок Торнов, и согласно Кодексу о престолонаследии вам надлежит подарить королевству наследника или наследницу.

— Да, я знаю… — каким-то неживым голосом откликнулась Орис.

— Можно будет пригласить на совет даже книжников, а пока… Пока, по моему мнению, нам следует не размышлять о сути знамения, а о том, как выбрать надлежащее поведение, ибо даже власти короля, освященной Великим Равновесием, недостаточно для прекращения слухов, следовательно, возможности смуты.

— Ты, как всегда, даешь мудрые советы. Но каково мне? Из ни о чем не заботящейся принцессы, у которой все в будущем, в одночасье стать королевой, которая столкнулась со страшным настоящим и вынуждена поступать так, как диктуют ей неумолимые обстоятельства. Мне, которая всегда казалась беззаботной, а в сущности такой и была?

— Каждый из нас следует долгу, возложенному на него мирозданием, потому мы и отличны от простолюдья. Иногда я завидую им — все их заботы и хлопоты о повседневном, как заработать, что купить, где посеять; даже грядущий день по-настоящему заботит немногих. За них все решает господин; он мыслит об их настоящем и будущем, ему обязаны они своим благополучием, не осознавая того. Но зависть, порожденная отсутствием высшей обязанности, толкает их к возжеланию жить лучше ближнего, отсюда неповиновение и смуты. Что же до знамения. Думаю, сейчас и вам, и мне следует отдохнуть и приготовиться к охоте. Сейчас мысли наши не в ладу с чувствами, а это не самое лучшее состояние для понимания.

— Ты хоть иногда ошибаешься? — Прежняя лукавинка, присущая принцессе, искоркой мелькнула в глазах Орис, затуманенных грустью. — Тебе не становится скучно, оставаясь каждый раз правым? Распорядись о слугах, у меня предчувствие, что добыча будет достойной, налей нам еще вина, и покойной ночи.

* * *

Рассвет, зябко поеживаясь от ночной прохлады, прятался где-то за верхушками дерев, не торопясь собрать рассыпанные по траве и листве самоцветы росы.

Охота миновала последние дома посадов и двигалась быстрой рысью к Зачарованному лесу. Все участники были облачены в кожаные охотничьи костюмы, серо-зеленого цвета, вооружены обычными мечами и луками. Впереди — королева, Шиор и сэр Армас. Чуть позади — остальные приглашенные бароны, некоторые, проведя ночь за кувшином доброго вина, зевали и вполголоса чертыхались, изредка поглаживая притороченные бурдюки. Сегодня охотиться предстояло единственно Орис, все прочие должны были лишь засвидетельствовать своим присутствием добычу зверя, как того требовал Кодекс о престолонаследии.

Королева, верхом на Аоэ, выглядела свежо, несмотря на бессонные часы. Лишь кровь, легко окрасившая уголки глаз, да редкое без нужды похлопывание лошади по холке, выдавали внутреннее напряжение. Из колчана, перекинутого за спину, выглядывали оперения шести стрел: три предназначались для охотничьих трофеев, а еще три — для подачи знака слугам. Эти стрелы изготавливались магами или знакомыми с магией книжниками, и пропитывались специальным составом. Стоило им взвиться в воздух, как каждая из них образовывала цветной огненный столп, державшийся довольно длительное время и дававший ориентир тем, кто подбирал добычу и доставлял ее к повозкам.

Шиор выглядел утомленным: ночные бдения над тягостными мыслями и неясными предчувствиями наложили отпечаток усталости на его лицо, казавшееся от этого сероватым. Армас, воин, представлял собой образчик рыцаря, незнакомого со словами "отдых" и "сон". Но и он молчал, слегка встревоженный молчанием спутников.

За охотниками двигалось с десяток слуг, сопровождавших повозки, с виду казавшиеся обычными деревянными телегами. В действительности же, под пеленой иллюзии скрывались подобия колесниц, выполненные из неведомого, очень легкого, настолько легкого, что ползающий младенец без труда смог бы сдвинуть ее с места, и необычайно прочного металла, на котором даже самый остро отточенный меч не оставлял ни единой зазубрины или царапины. Резьба невысоких перил, ограждавших кузов, весьма искусно изображала различные сцены ратной жизни, из чего можно было заключить, что они некогда предназначались для перевозки оружия и припасов в долгом походе. Резные же колеса при движении оживали огнедышащими тварями внутри обода. В незапамятные времена эти повозки, груженые захваченными сокровищами, отбили у вторгшихся арва, но их происхождение осталось тайной, ибо все варвары погибли под мечами или пораженные стрелами.

— Через три луны состоится бракосочетание, еще через три дня — Большой Королевский совет, — неожиданно жестко произнесла Орис, не заметив вовсе не желаемого ею тона. И обернулась к Шиору. — Займись его подготовкой. Подбери служителей и книжников, каких сочтешь нужным, но не очень многим числом, наши бароны, — королева впервые улыбнулась, — ты ведь это знаешь, не любят и с трудом терпят их присутствие, хотя и пользуются их услугами. Все, достойные внимания совета дела духовной жизни, подлежат тебе. Барон Армас, тебе надлежит подготовить к рассмотрению светские дела. Кстати, мой добрый Шиор, — она лукаво взглянула на Армаса, — почему супруг королевы не становится королем? А тебя, рыцарь, не задевает положение подданного своей жены? Отвечайте внятно и без уловок. Ты первый, служитель Света.

— Мой ответ будет прост. — Шиор пожал плечами. — Согласно Кодексу о престолонаследии, в жилах короля или королевы должна течь династическая кровь, что не обязательно для выбранного спутника жизни. Для него, как вы знаете, необходима лишь древность и знатность рода.

— Это мне известно. А как думаешь ты сам?

— Я думаю так же.

Увидев, что от озабоченного иным Шиора большего не добиться, королева обернулась к Армасу.

— Полагаю, что быть рядом с избранной и быть избранным ею достаточным вознаграждением, ниспосланным Светом, чтобы обращать внимание на титулы. К тому же, Рыцарский кодекс велит нам следовать путем служения даме.

— Твой ответ почти не отличен от ответа Шиора. Разница лишь в названных вами кодексах. Пусть так. А что ты думаешь о предстоящей охоте? Шиора я не спрашиваю, его мнение мне уже известно.

— Думаю, что большая часть легенд об этом месте — пустые россказни. Кто поручится, что там не скрывается гильдия воров, чувствуя себя в полной безопасности? Ей была бы выгодна молва о видениях и населяющих лес несущих смерть монстрах. Силы Тьмы, насколько мне известно, уязвимы, как и мы, а Древние вряд ли снизойдут до общения с людьми, тем более запугивания. Полагаю, что сейчас королеве более пристало озаботиться охотничьей удачей, нежели невежественными суевериями. В лесу, где никто не охотится, множество непотревоженного зверя, и, полагаю, добыча окажется на зависть многим охотникам. А если Тьма посмеет помешать королеве, мечи ее подданных исполнят обеты согласно данной присяге.

Шиор бросил косой взгляд в его сторону, но промолчал. От Орис это не укрылось.

— Наш добрый служитель Света с тобой не согласен. Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь, — как-то отрешенно пробормотал Шиор. — Если бы все сводилось только к доброй схватке на мечах… Что ожидает королеву в лесу? Там мы не сможем ничем ей помочь, эти дебри могут оказаться сильнее нас, тем более, что согласно Кодексу мы не имеем права последовать за ней. Тьма возьми того, кто писал этот Кодекс!

— И что же такого может таиться в чаще дерев, чему не в силах противостать наше оружие? Полагаю, мы не станем слепо повиноваться закону, если королева окажется в опасности.

— Страх, — все еще не сознавая, что говорит скорее с самим собой, произнес Шиор. — Там может таиться порожденный нами страх. Нами, или королевой. Одно дело, когда ты встречаешь опасность лицом к лицу, когда ты к ней готов, когда ты видишь ее. Другое — когда ты ощущаешь ее незримое присутствие, но готов к встрече с ней. И совершенно иное, когда ты боишься не неведомого, а страха, гнездящегося внутри каждого человека. Боязни испугаться, которая может неожиданно выплеснуться и подчинить необоримой воле ужаса все твое существо. Мудрено? Ничуть. Даже самый бесстрашный рыцарь, не раз доказывавший свою отвагу на деле, разве скажет о себе, что никогда не оказывался в ситуации, когда нечаянный звук непроизвольно заставлял на тот короткий миг, прежде чем пальцы сомкнутся на рукояти, сжаться сердце?

Орис внезапно остановила Аоэ и резко вскинула руку.

— Остановитесь. Подождите остальных. Думаю, вам нет необходимости приближаться к лесу ближе, чем на половину полета стрелы. Дальше я проследую одна. Пусть слуги будут готовы к моим знакам.

— Королева, — с едва скрываемым беспокойством проговорил Шиор. — Смею напомнить вам, что закон вовсе не требует добычи трех зверей, достаточно одного.

Армас хотел что-то сказать, но Орис жестом остановила его.

— От тебя ли я это слышу, Шиор? Разве не ты учил меня не склонять головы перед трудностями? Оставь разговоры о страхах книжникам и служителям Света. Для меня же настало время охоты, охоты в моем лесу, в моих владениях, и пусть силы Тьмы поостерегутся встать мне на пути. Пусть я не маг и не обладаю способностями, — королева презрительно скривила губы, — подменять силу и ловкость тела невнятным бормотанием заклинаний, у меня есть что ей противопоставить. Вперед, — тронула она лошадку.

Предрассветный лес встретил ее безразличием, словно не заметив вторгшегося чужака. Покачивая верхушками дерев, едва тронутыми первыми робкими лучами, он стряхивал капельки росы с листьев, причесывался пушистыми лапами елей, кокетливо потряхивал ветвями. Просыпающиеся птицы нехотя, пока еще сонно, не в полный голос окликивали друг дружку, чистили перышки и клювы, готовясь к завтраку, но некоторые уже по-утреннему скандалили.

Орис с любопытством осматривалась. Королева не испытывала и тени страха, скорее разочарование. Никогда прежде не бывала она здесь — некогда, окружающие рассказали о таящихся здесь опасностях — реальных или измышленных — и это, вопреки извечной детской любознательности и стремлению идти наперекор, почему-то лишило лес таинственности и тем привлекательности. Быть может, гуляя по саду или в детских снах, Орис не помнила этого, она мысленно путешествовала по Заклятому месту, и полученные ею при этом выдуманные ощущения вполне заменили действительные. Заменили настолько, что, не вызвав заметного интереса, отложились где-то в закоулках разума памятью впустую потерянного времени.

Деревья приближались и отступали, обнажая поляны и лужайки, обычные деревья, каких множество, кустарники и трава шелестели где-то внизу или привычно цеплялись за волосы и одежду, орошая девушку искрами росинок. А Орис, немного попривыкнув, внимательно всматривалась в непотревоженную пока, покрытую тонкой водной паутиной низкую растительность, стараясь отыскать следы пребывания зверя…

Оставшись одни, бароны разбились на кучки и, достав из седельных сумок нехитрые припасы, расположились на траве.

— Ночь — отвратительная пора, когда страхи непроизвольно затмевают здравый смысл, — пробормотал Шиор, запивая добрым вином пряное мясо кабанчика, обращаясь к сэру Армасу. — Конечно же, ничего дурного случиться не может. Извини, если я из-за своих никчемных слов, навеянных единственно бессонницей и естественным беспокойством за королеву, испортил ожидание успешных трофеев. Не возражай, — он сделал отрицательный жест рукой, — давай лучше ждать и надеяться, что наше ожидание не затянется. Солнце уже поднялось, скоро конец отведенному времени. — Он приложился к фляге и продолжил, имея в виду слуг. — Эти лентяи только и думают о том, как бы набить брюхо. Эй, вы, негодяи! Золотой тому, кто первым увидит знак!

Слуги, присевшие было возле повозок, переглянулись и не мигая разом уставились в сторону деревьев, не переставая, однако, при этом жевать.

Армас расхохотался.

— Держу пари, они увидят знак одновременно. Как думаешь, кому достанется золотой? Пожалуй, вон тот, с рыжей гривой, в драке будет посильнее прочих.

— Добро. Ставлю бочонок самого лучшего своего вина против твоего, вон на того, — Шиор махнул зажатой в кулаке костью в сторону дюжего детины в зеленой куртке. — Нет, погоди… Да это же… Это же знак!

И действительно, над лесом к облакам вспорхнула и застыла огненным столпом стрела. А едва слугам, гурьбой бросившихся к лесу с шестами для переноски добытого зверя, удалось приблизиться к кромке дерев, взмыла вторая стрела…

Орис почувствовала, как едва заметно напряглась Аоэ, а стрелы за спиной словно бы зашевелились, предчувствуя скорый полет. Откуда-то чуть поодаль, справа, доносился едва различимый шум. Королева тронула лошадку, и та, осторожно ступая, направилась к затаившемуся среди стволов просвету.

На расстоянии нескольких десятков шагов дерева расступились, дав место небольшой поляне, но Орис не сразу рассмотрела то, что на ней творилось. Поначалу ее внимание привлек дуб — лесной великан, оставивший за своими могучими ветвями немало сотен лун. Кряжистый, покрытый мхом, монархом зеленого царства выглядел он среди прочей заросли. Вершина его терялась где-то в вышине, из-под земли змеями выпирали корни. И Орис, почувствовав какой-то неясный трепет перед владыкой леса, перевела взгляд на поляну.

А здесь в смертельной схватке сошлись два зверя: медведь и тур. Медведь не казался обычным лесным, скорее всего он был помесью лесного с горным. Ростом выше человеческого, коричнево-бурый, он осторожно перемещался по поляне на всех четырех лапах, оканчивающихся огромными загнутыми когтями, не спуская желтых глаз с противника и полуоткрыв пасть с выдающимися обок нижней челюсти клыками. Видимо, медведь какое-то время голодал, ибо трудно было предположить причину, заставившую его искать подобной добычи; обычно они довольствовались рыбой и растениями, лишь изредка нападая на зверей-подранков.

Черный огромный тур, не уступая ростом медведю, почти не двигался, поворачивая низко наклоненную к земле голову с острыми длинными рогами и налитыми кровью глазами. Понимая, что у врага преимущество в движении, он выжидал мгновение, когда разъяренный медведь встанет на задние лапы в слепой жажде крови, чтобы одним ударом рогов решить исход битвы. Грозные дикие быки бродили небольшими стадами, но этот почему-то оказался в одиночестве, и теперь жизнь его зависела от обретенного опыта.

Медведь недовольно взрыкивал, разворачивался, драл землю когтями, перемещался, выбирая удобное место для нападения. Тур наблюдал за его движениями, изредка пучок гривы на его холке приподнимался, словно колеблемый ветром. Шкура бугрилась быстрым движением мышц.

Орис, мотнула головой, сбрасывая очаровывающее оцепенение. В другое время она ни за что не позволила бы себе прервать схватку, но следовало поторопиться. Наконечники двух стрел, извлеченных из колчана, слегка замерцали и двумя легкими щелчками о щиток ушли с тетивы, стоило медведю вновь развернуться под выстрел; тур изначально служил удобной мишенью. Обе точно поразили жертвы в сердце, но могучие звери этого просто не заметили, возможно, они ощутили лишь мгновенное покалывание в груди неслышно, но неотвратимо приближающейся гибели. Они продолжали свой поединок, а Орис чуть подала Аоэ назад, не теряя происходящее из виду.

Медведь первым почувствовал ледяное веяние. Он приостановился, нетвердо покачиваясь на подгибающихся лапах, помотал головой, разинув пасть, а затем, словно внезапно осознав надвигающееся небытие, но не понимая его причины, в слепой попытке успеть поднялся над землей в полный рост и двинулся на тура. Тот ждал этого мгновения. Резко бросив вперед сильное тело, он вонзил, сколько мог, острые рога в туловище врага чуть ниже торчавшей стрелы, и, резко повернувшись, бросил того в сторону на несколько шагов.

Королева вскинула лук, и стрела-молния взвилась в утреннее небо.

Это отвлекло быка от жертвы. Посчитав медведя мертвым и ощущая уход сил, с кровавой пеной, клочьями вываливающейся с губ на траву, он бросился к Орис, жаждая мести. Он еще не настолько ослаб, чтобы безропотно покориться смерти, и если бы не Аоэ, этот отчаянный рывок мог закончиться гибелью охотницы. Но необыкновенная лошадка, коротко встав на дыбы, развернулась, и, не подпуская тура опасно близко, принялась петлять между деревьями, далеко не уходя от поляны. Орис полностью доверилась Аоэ, стараясь лишь уклоняться от ветвей.

Наконец бык выдохся. Он тяжело опустился на передние ноги, и, попытавшись взреветь, уткнулся головой в землю, в то время как задняя часть животного завалилась на бок. Последний раз дернувшись, тур застыл.

И тогда небо пронзила вторая стрела…

Звук рога, возвестивший об окончании отведенного для испытания охотой времени, застал королеву невдалеке от поляны. Поначалу несколько удивленная странным поведением Аоэ — лошадка изредка содрогалась, словно на нее накатывали волны мгновенного испуга — Орис вновь и вновь осматривала окрестную низкую растительность. В недоумение приводило отсутствие каких-либо следов зверя, но ведь они как-то должны были попасть на лужайку! И все же ни одной поврежденной ветки, ни побеспокоенной травы.

— Увы! — улыбнулась королева. — Увы, Аоэ, наш лов нельзя назвать вполне удавшимся. Впрочем, неудачным тоже. Скачи же к дому, надеюсь, теперь у старого ворчуна впредь не найдется повода к глупым страхам. Вперед!

Лошадка, согласно мотнув головой, легкой рысью направилась к окраине леса.

Но королева только-только успела покинуть древесный форпост и заметить готовую к торжественному — в этом не было сомнений! — возвращению в замок вереницу баронов, когда третья, последняя, стрела едва шевельнулась за спиной. Аоэ, повинуясь короткому окрику хозяйки, напряженно остановилась. Орис, не обращая внимания на нестройный гул отдаленных приветственных криков, сменившихся недоуменными, оглянулась на недалекий шумок по левую руку.

Ветви ягодника раздвинулись, показалась лань. Всего лишь наполовину, но и этого оказалось достаточно, чтобы увидеть и осознать — даже тень надежды о подобной добыче, проскользнувшая невзначай в неосторожных словах, могла вызвать громоподобный смех. Статное совершенное тело, умный гордый взгляд, величавая осанка, небольшие витые рожки с — о, Великое Равновесие! — небольшой ослепительно сиявшей маленькой короной, выточенной из цельного самоцвета, все говорило за то, что перед Королевой Человеков Королева Ланей.

И, повинуясь вспыхнувшей какой-то детской жажде приключений, Орис развернула Аоэ и, легким движением выхватив стрелу, ринулась за чудесным животным, скрывшемся в мгновенье ока в кустарнике. Но в этот раз азарту молодости и воинскому искусству противостало спокойное достоинство животного царства. Лань, не удаляясь так, чтобы пропасть из виду, но и не подпуская близко, слегка наклоняясь то вправо, то влево, обтекала деревья и заросль подобно ручью. Насколько можно было видеть, она нисколько не уступала в выносливости и умению держать дыхание при быстром беге водяной лошадке, так что королеве ни разу не представилась возможность поднять лук. И неизвестно, чем бы кончился поединок, если бы Королева Ланей не скрылась на мгновение за тем самым дубом, который Орис видела прежде. Здесь, на открытом месте, стрела могла достать ее, но поляна, как ни странно, оказалась пуста. Королева резко осадила Аоэ и недоуменно огляделась. Ни единого следа, ни единой приметы…

Лошадка обеспокоилась. Она переступала с ноги на ногу, прядала ушами, по шкуре пробегали волны крупной дрожи. Орис, наконец, обратила внимание на странно замолкший птичий гомон, на сероватый, пока еще едва заметный туман, начавший просачиваться из-за дерев на поляну, на подступающий холод. Королева не испугалась, но почувствовала себя как-то одиноко-беззащитно. Еще раз оглядевшись, она потрепала Аоэ по холке и ласково произнесла:

— Ну все, все хорошо, успокойся. Мы возвращаемся.

Послышался странный, опасно приближающийся неясный гул.

— Быстрее! — не осознавая, почему, крикнула Орис и пригнулась, а Аоэ, словно сметенная внезапно налетевшим ураганом, подалась с места.

Но шум не отдалялся, скорее наоборот. Он не только приближался, настигал, — он растекался в стороны, охватывая королеву полукольцом. Настигала опасность, все более и более ощутимая, неведомая и невидимая, а потому вселяющая невольный страх.

Бароны, недоуменно переговариваясь, смотрели в сторону леса, сам того не замечая, Армас пробовал, легко ли выходит из ножен меч, Шиор, предчувствуя что-то недоброе, напряженно вглядывался в строй дерев.

Королева появилась внезапно, и, быстро преодолев расстояние, отделявшее ее от охотничьего эскорта, помчалась куда-то в направлении Ирона. Орис не правила Аоэ, она даже не думала о том, куда та несет ее. И лишь здесь, на широком открытом пространстве, обернулась.

Из леса показались преследователи, и бароны безвольно опустили руки, уже сжимавшие оружие в неосознанной готовности к схватке, с жалобным недоумением воззрились на Шиора, — пораженного не менее их и не более их сознающего очевидность увиденного, — ожидая будь то призыва или приказа.

Серым туманом, провозвестником грядущей смерти, призраками-мертвецами рассыпалась по равнине Дикая Охота.

Некогда лучшие охотники, по тем или иным неведомым причинам ставшие тенями, не получившими должного пристанища и потому добыча и невольные прислужники Тьмы, неслись они, припав к гривам коней, вскормленных черным дурманом на пастбищах Ночи. А перед всадниками стелились псы, отличные по виду от стражей Подземного Огня, но немногим отличные от них в свирепости; оскалив пасти, они жаждали настичь, наброситься, разорвать ускользающую добычу.

С ужасом, немотой сковавшим члены, узнали бароны мчавшегося впереди Фиора. Ушедший король и впрямь был страшен обликом. Грязно-седые развевающиеся волосы, прежде черные, немигающий взгляд, прикованный к намеченной жертве, искаженные злобным радостным ожиданием близкого торжества черты лица.

Мелькнула королева, Дикая Охота, и лишь когда они отдалились на значительное расстояние, раздался неуверенный призывный клич Армаса, и нестройной ватагой ринулись за ними подданные, скорее повинуясь слепому стремлению исполнить долг, нежели здравому смыслу.

Ибо никто не мог противостать Дикой Охоте. Лишь Кладбищенской Лошади опасалась она, впрочем, губительной и для человеков. Множество легенд и преданий ходило о ней, но ни в одной не указывалось средства оборения. Серое гнилое облако если и не забирало к себе избранных им, то служило недобрым вестником вечного покоя.

Кони надрывались, натужно всхрапывая, с губ летела пена; всадники до боли в глазах всматривались в исчезающую за пеленой тумана погоню. Осознавая где-то в глубине себя тщету преследования, они, тем не менее, продолжали нахлестывать лошадей в слепой надежде… Надежде на чудо.

И чудо свершилось. Когда бароны все же увидели королеву, изумлению их не было границ. Орис сидела на поваленном камне Могильника, опустив голову на скрещенные руки. Неподалеку от нее, пофыркивая, выбирала что-то из травы Аоэ.

Услышав стук приближающихся, а затем и спешивающихся с удивленно-озабоченными криками воинов, Орис поднялась и как-то устало улыбнулась.

— Нам следует поторопиться в замок, — не желая ничего объяснять, произнесла она, поднимая руку. — До захода солнца все должно быть готово к пиру. Как видишь, — обратилась она к Шиору, — перед королевой бессильны даже силы Тьмы. Аоэ!..

* * *

Дождь пронзал стрелами-каплями низкие тучи лишь для того, чтобы коротко прошипеть на торжествующих огнях факелов-победителей повсюду на городских улицах. Дождь считался хорошим знамением. А потому никому не было дела до тех девяти, чья жизнь прервалась в эту ночь торжеств.

* * *

Когда Шиор вошел, королева раздумчиво стояла у окна и смотрела на огни ночного города. Услышав шаги вошедшего, она даже не обернулась.

— Как и все прочие, ты, конечно же, желаешь знать, что случилось на охоте. Так слушай. Когда Аоэ остановила свой бег у Могильников, кто-то стоял там. По виду служитель Света, лицо наполовину скрыто капюшоном. И когда Дикая Охота настигла меня, она… Она просто туманом ушла в камень. А он… Он произнес:

Есть страх и страх, не бойся страха.

Есть в жизни жизнь, в том жизни суть.

Тому ж, что стало горсткой праха,

Уйти, развеяться, уснуть.

И… и тоже исчез.

Королева замолчала. Молчал и епископ. Единственно шум дождя и легкое потрескивание горящих свечей нарушало тишину.

— Нам следует забыть о случившемся, — твердым голосом произнес Шиор. — Ваша скорая свадьба, появление наследника или наследницы… Мы не можем допустить смуты простолюдья.

Орис поняла недосказанное.

— Но я не могу позволить казнь в дни торжеств…

— Девять слуг уже ничего не смогут рассказать. Один пропал, но, надеюсь, он тоже стал безмолвен. Так пусть же настанет время благоденствия и покоя.

— Не уверена, — горько-устало улыбнулась Орис. — Взгляни.

Она взяла подсвечник и подошла к висящему на стене гобелену. Восходящее над Ироном солнце, вытканное золотом, стало черным.

Глава 19

19. СТИБ

Черно-зеленые волны неумолимо гнали драккар на подводные скалы. Тщетно пытался корабль, ощетинившийся веслами, вырваться на спасительный простор — океан неумолимо, раз за разом, волна за волной, отбрасывал его к губительной гряде. Сила рук уступила силе воды. Беспомощный драккар, распоров днище о гранит, в считанные мгновения был разбит торжествующей стихией и, оставив на поверхности жалобно блеющих тонущих коз и отчаянно сопротивляющихся неизбежному людей, покинул их, предпочтя тишину вечного покоя бессмысленному сопротивлению. И вскоре ничего кроме останков дерева не свидетельствовало о том, что совсем недавно здесь был корабль с мореходами.

* * *

Когда Марх открыл глаза, над ним низко нависало хмурое серое небо. Где-то внизу мрачный океан тщетно пытался вернуть себе отвоеванное сушей пространство, вспененной громадой волн набрасываясь на величественно-спокойный камень Стиба.

Он попытался приподняться, но опрокинулся, и из него мучительными спазмами стала выходить вода. А когда, все еще в полусмерти, юноша едва приподнял голову, то увидел обнаженную девушку, сидящую на скальном выступе и раздумчиво всматривающуюся в водный простор. Обычную девушку, ничем не отличающуюся от прочих, вот только… Только легкое марево, скрывавшее ее ноги от колен до ступней.

Морские Девы, повелительницы Имгерона, не нуждались ни в одежде, ни в украшениях — они существовали океаном, а океан существовал ими. Властительницы водяного царства, они избегали мира людей, и жизнь их была окутана покровом тайны. Легенды о них разнились подобно тому как небо разнится от земли. Одни повествовали, что Девы прекрасны, и красотой своей завлекая человека, увлекают его на дно, где пожираю, другие — что они исполняют желания, стоит лишь ее поймать, и тогда следует попросить единственное — выйти за поймавшего замуж, и она не сможет отказать, связанная своим обещанием, и нет и не будет во всем мире лучшей жены.

Девушка обернулась, и, увидев, что Марх пришел в себя, поднялась и подошла. Вблизи она показалась юноше полупрозрачной, словно бы сотканной из воды.

— Сестра просила присмотреть за тобой, — произнесла она. Окинув Марха странным взглядом, каким-то брезгливо-безразличным, она продолжила. — Я исполнила ее просьбу. Более того, ради нее, хотя и не понимаю, чего она хочет, я помогу тебе. Мне нет дела до того, что ты ищешь. Но просьба сестры…

Она прильнула к Марху и, обняв, поцеловала. Юноше показалось, что его поцеловала рыба.

— Ну вот, — произнесла она, поднимаясь. — Теперь ты сможешь находиться в моей стихии без угрозы расстаться с жизнью, тем более, что у тебя есть амулет. На острове много ру, — она бросила ему один кустик, — ваши сети и старый челн ты найдешь вон там, — она кивнула в сторону пологой части острова. — Огонь ты создать умеешь, — Дева странно улыбнулась, — воду и хлеб тоже, так что голодная смерть тебе не грозит.

Марх закрыл глаза и стал жевать горьковатый кустик. Морская Дева ждала, и лишь когда он поднялся на еще дрожащие ноги, сделала несколько шагов и остановилась на краю скалы.

— Ты оказался здесь благодаря живущему в подводной пещере кракену, — это его могучие щупальца подняли тебя из воды. Он не причинит тебе вреда, чего, впрочем, не могу сказать о других обитателях глубин и — мой совет — не спускайся слишком глубоко. Есть существа, которым не страшен твой талисман, разве что… Впрочем, это не мое дело. — Она помолчала. — Интересно все же, что задумала сестра? Ведь в тебе нет ни силы, ни знания, присущих Древним. Разве что в тебе, не человеке, дремлет нечто неуловимое…

Девушка недоуменно пожала плечами и легко соскользнула в бушующий океан. А юноше на мгновение показалось, что перед тем, как коснуться поверхности, она сама стала водой.

* * *

Марх устало присел.

Стиб оказался вовсе не таким, каким описывали его старинные рукописи Гема, похищенные в незапамятные времена в одном из храмов, ибо не было принято делиться между королевствами доступными знаниями. Они начинались так: "Остров же Стиб, что на Имгероне, в трех днях на веслах и под парусом от устья Ирона на закат, есть хаос скал, опаснейших для мореходов. Он гол, и нет на нем ни растительности, ни пищи, едино камень…"

Насколько можно было судить, несмотря на то что большую часть острова скрывала пелена легкого тумана, он имел форму следа, оставленного сапогом, и довольно пологие возвышенности, так что если летописи Гема говорили о скалах, то, возможно, о подводных, тут и там выступавших из воды. По черным пятнам легко угадывались скрытые океаном камни и отмели. Большая часть острова отвесно уходила в неведомые глубины, но было и довольно обширное пологое место, где, если бы не гранит, во время шторма можно было бы вытащить драккар на берег.

Размеры его составляли приблизительно пять на двадцать полетов стрелы, так что для того, чтобы внимательно осмотреть и изучить его понадобилось бы несколько дней.

Растительность на Стибе была. Обилие мхов, полусухих трав и растений, чахлые кусты и невысокие деревья, чудом нашедшие себе пристанище в расселинах камня. Животный мир представляли многочисленные птицы и какие-то зверьки, видом напоминающие крыс.

Марх сидел на округлом возвышении, образованном выложенным камнем. Неподалеку — груда неиспользованных глыб и обложенные гранитом потемневшие от времени и превратившиеся по твердости в железо сложенные бревна. Это все, что осталось от так и не построенного маяка.

Стиб славился не только ценной рыбой, но и придонными водорослями, вытяжка из которых продлевала жизнь, и необычно красивыми образованиями под мантией некоторых моллюсков, ценимых необычайно, но увы, недолговечных. Здесь же, на подводных скалах, ныряльщики, опускавшиеся в бочках, нашли кристаллы. Будучи обработаны до шестидесяти четырех граней, они обладали способностью усиливать магические силы, и маги охотно встраивали их в свои посохи. Таких кристаллов было найдено всего два, прочие же, имевшие меньше граней, украшали залы дворца и различные изделия по причине удивительной по красоте игре отраженного и преломленного света. Потому, кроме сезона рыбной ловли, драккары время от времени наведывались к острову когда моллюски выбирались на отмели, а водоросли набирали полную силу роста. Океан зачастую встречал корабли высокой волной и туманом, что при обилии подводных скал сулило верную гибель, не заметь мореходы камень острова вовремя.

И тогда, после происшествия, запечатленного летописями Гема, было решено построить маяк. Коротко о событии повествовалось так.

Рыбаки выловили сетями существо, "само вода, а обликом переменчиво". Морской житель имел форму яйца, которое непрерывно менялось, являя собой различные виды: человека, рыбы, моллюска, куста водорослей и множество иных. Судя по его поведению, на воздухе оно чувствовало себя ничуть не хуже, чем в родной стихии. Не зная, что с ним делать, рыбаки решились отвезти его в родной город, но жестокий шторм, несколько дней изрядно потрепав драккар, выбросил его на берег Рас-Альгара. Здесь измученные рыбаки обменяли существо у магов на воду и провизию, ремонт корабля и огненный шар, пылавший вечным холодным светом, видимым за десяток полетов стрелы большого лука.

Этот шар решили установить на башне, выстроенной на Стибе, а рядом построить жилище для долженствующих постоянно жить здесь смотрителей, хлев для коз и сарай для хранения сена. Но породы, образующие остров, оказались слишком неподатливыми, а извлекать камень из глубин значило понапрасну подвергать ныряльщиков опасности, слишком много смерти таилось на дне. Решение приняли простое: согласно указу, каждый драккар, отправлявшийся к острову, должен был взять на борт несколько обтесанных камней или бревен. Поначалу строительство шло успешно, но затем люди стали жаловаться на являющиеся тени погибших мореходов, препятствовавшие возведению насылкой болезней и гибели. От маяка пришлось отказаться.

Единственное, что удалось сделать, так это вбить железные крючья в ту часть скалы, что спускалась к морю полого, и закрепить между ними бревна. По ним можно было без особого труда поднять из воды лодку и закрепить ее в отдалении от волн, лодку — но не драккар. Сейчас она стояла там, крепко привязанная к вделанным в камень кольцам, и это ее Морская Дева окрестила "челном". В лодке внавал лежали сети, предстояла нелегкая работа по их разборке.

* * *

Ночь наследовала дню, день — ночи. И ничего, кроме неясного ощущения незримого присутствия некой магии, не поддающейся познанию.

Камень, и только камень. Туман, и только туман. Ветер, и только ветер. Беснующийся океан, и только океан.

Камень разнимался расселинами, где и нашли себе прибежище крысы — не крысы. Марх видел, как одну из них, прижавшую лапами к телу несколько птичьих яиц, волокла за хвост другая, а третья, намертво вцепившись в шею птенца, следовала за ними, охраняемая торжествующим эскортом.

Юноша и сам попробовал нарушить птичье царство на одном из выступов, возжелав хоть несколько яиц к своему скудному рациону. Потревоженные чайки облаком взвились в небо и, не признавая величия человека, набросились на него, защищаясь кто клювом, кто крыльями, кто пометом. И Марх отступил, не в силах противостоять натиску продолжения жизни.

Туман… Туман наползал, накатывался, липким, непроницаемым, лишь стоило вечеру вступить в свои права. Он поднимался из расселин поначалу робкими неясными тенями, а затем все уверенней и уверенней разбрасывая грязно-серые всеобъемлющие лапы. Юноше казалось, что эти призрачные лапы тянутся к нему, стремясь схватить за горло, прервать дыхание, уничтожить, что некий призрачный взгляд ярко-красных глаз, который невозможно увидеть, следит за ним неотступно, ожидая лишь мгновения…

Но ночь порождала ветер. И ветер воцарялся над камнем и туманом. Он вздымал океан так же легко, как вздымал перья угнездившихся птиц. Он с легкостью кузнеца, на потеху толпе выказывающего свое огненное искусство на ярмарке, вступал в заранее предрешенную исходом битву с туманом и, неизменно победив, гордо удалялся на отдых куда-то в глубь океана, предоставив противнику возможность вновь, исподволь, завладеть полем битвы.

Океан же продолжал вековечную битву с камнем. Считая гранит безмолвным вызовом, он ревом волн, миг за мигом, то отступая, то вновь бросаясь всей своей необозримой мощью, терпя поражение за поражением, подтачивал исподволь мощь своего противника.

* * *

Марху потребовалось немало дней, прежде чем он смог составить некоторое представление об острове. Мешал туман, препятствовал ветер, места, густо заселенные птицами, он, наученный горьким опытом, исследовать более не рисковал. И все же, несмотря на унылое однообразие и отсутствие каких-либо следов, за исключением нескольких фрагментов несчастных, которым все же удалось спастись от бушующих волн, сменив недолгую мучительную смерть от воды на долгую смерть от голода или нечто иного, — даже в самом камне чувствовалось необычное, то, чего Марху не удавалось постичь. Этот остров жил, жил своей жизнью, и он вовсе не собирался открывать тайны своего бытия непрошенному гостю. Все попытки юноши проникнуть неведомое неизменно оканчивались неудачей. Свет от света, едва рассеивался туман, он осматривал поросший мхом камень, стараясь найти хотя бы малейший знак, указывающий путь, но, увы, тщетно.

Марх, одинокий, беззащитный перед надвигающимся отчаянием, пал духом, когда…

Пришла Тень. Пришла незваной, грязно-серым клочком тумана, и если бы не два огненно-красных пятна там, где у обычных людей располагаются глаза, ее можно было бы признать за пустое видение. Она присела, или, быть может, сделала вид, что присела, напротив Марха, и, приподняв несколько веток, обычно-человечески подбросила его в огонь. Магия не согревала, всего лишь освещала, мертвое, умирая, давало своим теплом жизнь живым, но то, что порождалось живым, не несло иного тепла, кроме Света.

— Человек? — полувопросительно-полуутвердительно произнесла Тень. — Да, человек. — И смолкла. — Жажда… Жажда власти, красоты, силы… Любой ценой… Ценой жизни… Поиск… И не суть важно, чем он обернется, важно лишь то, что ты ищешь… Когда-то, молод и глуп, я нашел… Взгляни, и ты увидишь наш разбитый драккар, а ведь ему плавать и плавать, если бы скалы не преградили ему путь. Преградили ли? Заканчивается ли здесь твой поиск? Удастся ли тебе взять? А взяв — овладеть? Смотри. Вон там, где волна скрывает камень, там, где наш корабль обрел последнее упокоение и то, что ты ищешь, куском мертвого железа притаилось на случайном выступе.

— Но… но почему ты помогаешь мне? Почему говоришь? — Марх, сжав рукоять кинжала, привстал, не мигая глядя в смертоносные красные точки.

— Не уверен, что тебе удастся найти искомое. Ты слишком слаб. Как не хотелось бы мне достичь Островов Блаженных, отдав то, чем я завладел случайно, не зная, на что обрекаю себя, не уверен, что именно ты тот, кто поможет мне оставить в покое этот мир.

Впрочем, узнай, но это вряд ли поможет тебе. Я буду радеть за успех очередного глупца, ибо лишь только он сможет освободить меня от моей собственной глупости.

Много лун назад я пришел на базар и подыскивал свежие овощи. Я тогда жил один, выгнав жену, и не желал больше связываться с женщинами, конечно, за исключением доступных, а потому все делал сам. Но если быть откровенным, овощи мало интересовали меня, я приглядывал на ночь какую-нибудь смазливую зеленщицу, — Тень хихикнула. — Не понимаю почему, я обратил внимание на селянина, везшего сено для конюшен своего господина. Он вел себя как-то странно: дергался, оглядывался по сторонам, словно бы кого-то опасаясь. На мгновение я встретился с ним взглядом, вот и все. Побродив некоторое время, я, наконец, нашел ту, которая должна была скрасить мне ночное одиночество. Мы быстро обо всем договорились, но стоило мне отойти от нее, как чья-то рука робко коснулась моего локтя. Я обернулся. Передо мной стоял тот самый селянин.

"Я знаю, вы человек добрый, — произнес он, глядя в землю. — Не пожелаете ли вы помочь бедному человеку, семья которого живет в нужде и купить у него вещь?"

Я видел его впервые, но у меня действительно покладистый характер, даже в драке я всегда предпочитал защиту нападению. Ты, насколько я вижу, неопытен в этом деле, но могу сказать, что поножовщина в любой таверне это… это… В общем, не важно. Не знаю, почему, но я согласился посмотреть на его вещь. Мы прошли к его возу, путь которому преградила толпа, спешившая к месту казни — тогда должны были повесить сразу нескольких воров — и он, испуганно озираясь, извлек из-под сена меч. Тот, который ты ищешь. Мне потребовалось немало времени чтобы понять, почему я брожу Тенью, — и Тень разразилась проклятиями.

— Рука простолюдина коснулась меча, я должен был бы убить его на месте, но, честно говоря, выпитое по дороге на базар вино и предчувствие скорых любовных утех сделали меня всепрощающим. Я бросил несчастному, которого в другое время сжег бы, золотой, забрал меч, что-то сказал, пнул его, упавшего на колени, и окончил свой путь в ближайшем трактире. Я очнулся на рассвете в канаве, меня обобрали дочиста, не взяв только этот проклятый меч.

Почему? Не знаю. Тебе ведомо, что мореходам, как и знати, разрешено ношение оружия и, поверь на слово, я знаю в нем толк. Этот же был необычен. Он сам ложился в ладонь продолжением руки. Его рукоять грела живым теплом, а лезвие не нуждалось в заточке, он был красив как… как наша королева. Ты, судя по произношению, не из Гема, поэтому поверь на слово.

Этот меч славно послужил мне, но он же принес множество несчастий. Следовало бы избавиться от него, как избавился от него тот вор, что продал его мне, а я уверен теперь, что это был вор, но не всегда воин владеет оружием, иногда оружие владеет воином. Я понял это уже здесь, мертвым.

В этом мече заключена неведомая мне сила, он слабо светился по ночам, иногда казалось, что он сам рвется из ножен. Разил не я, разил он. Тот орнамент, что окружает его клинок вблизи рукояти… Возможно, это магия.

Несчастья же мои начались с того, что я почувствовал, — не увидел, — почувствовал, — неотступный взгляд, наблюдающий каждый мой шаг. Стоило мне едва лишь приблизиться к драккару, как неведомая хворь поражала мои члены. Пусть это покажется смешным, но мне отказали в море, любви, деньгах, изменило счастье в игре. Каждому случается испытать черную полосу, и я пошел к местной колдунье.

Не буду рассказывать, что она вытворяла, пока гадала, скажу лишь, рука моя постоянно дергалась к рукояти ножа. Я получил нечто в мешочке, что должен был носить на шее вместо амулетов, чтобы избавить себя от напасти. Действительно, средство старухи помогло. Меня взяли на корабль, направлявшийся к Стибу за камнями, будь они прокляты!

Погода благоприятствовала нам. Волна шла умеренная, ветер помогал веслам, и мы в два дня оказались у острова.

Добыча оказалась сверх всех мечтаний. Каждый из нас смог бы приобрести неплохой участок земли, если бы не… Прибой был сильный, и высадиться на Стиб мы не смогли. Два дня мы провели на драккаре, пока, наконец, не посчитали сокровище достаточным. Океан успокоился, мы, хорошенько отметив удачу, взялись за весла.

И тут на горизонте показалась полоса. Странная полоса. Поначалу узкая, она быстро приближалась, увеличиваясь, пока не увеличилась до того, что стала выше мачты нашего драккара. Это было тем более странно при полном отсутствии ветра. Эта волна, больше похожая на руку океана, в мгновение ока разбила наш корабль о скалы в мелкую щепу. Все наше богатство, вместе с нами, скрыла вода.

Я умер и, поверь, это очень страшно и больно, невыносимо больно, расстаться с жизнью, которая борется за самое себя. А когда, наивно полагая, что спасся каким-то чудом, открыл глаза, то уже стал Тенью. Проклятой Тенью. Проклятой мной самим.

Ты, беззвучно внимающий моим словам, удивлен, что мой язык, столь отличный от обычного языка мореходов, велеречив? Тогда побудь с мое в полном одиночестве. Я многоречив? Тогда побудь с мое в полном одиночестве. Впрочем, хватит слов. Мне пора, светает. Ты пришел, подобно многим до тебя, нашедшим здесь вечный покой, за властью. Ищи, и, если обрящешь, я буду благодарен тебе за освобождение. Прощай.

* * *

Океан стих, уступив лишь временно, чтобы потом вновь вступить в схватку с ненавистным камнем, восстановив утраченные силы. Волны по-прежнему накатывали на берег, но в них уже не чувствовалось слепой ярости стихии, только усталость. Зато ветер, подобно пришедшему на помощь союзнику, порывами нападал на пустынный остров мелким дождем низких облаков, ненадолго сменявших промозглый гнилой туман.

Марх, освободив лодку, несколько раз забрасывал сети, то растягивая их между скалами, то пуская вплавь — тщетно; крупная рыба этим сезоном держалась на недоступных глубинах, а мелкая без труда ускользала сквозь ячеи.

Сейчас юноша сидел неподалеку от кромки воды, отдыхая от неудачного лова и невидяще вглядываясь в зеленоватые воды. Две луны сравнялись и вновь разошлись на своем бесконечном пути, а он ни на шаг не приблизился к разгадке тайны острова и слов Тени. Вновь и вновь возвращался Марх к разговору, запомненному слово в слово, интонация в интонацию, жест в жест, Он давно, почти сразу, уверил себя в том, что утраченный меч и есть тот самый, который он взыскует. Но как найти разбившийся много лун назад корабль, да и где искать его? Как? Глубины около острова, судя по цвету воды, были значительны, подводные течения, как указывало движение сетей, меняли свое направление, они вполне могли унести корабль с места крушения или же увлечь останки в бездну…

Так сидел Марх, пока что-то неясно-опасное не заставило его поднять голову. Прошло совсем немного времени, и он услышал, нет, даже не услышал, почувствовал, странный звук. Исходил он как бы ниоткуда, обволакивая и одновременно завлекая. Океан подернулся рябью, низкие тучи заспешили, засуетились, отталкивая одна другую и огрызаясь на соперниц сполохами небесного огня, камень завибрировал мелкой дрожью озноба. Где-то с пронзительными криками громадной стаей взмыли чайки.

Юноша с трудом, едва различая окружающее сквозь мутную поволоку, застившую глаза, поднялся на нетвердые ноги и, не осознавая собственных действий, не ощущая тела, покачиваясь двинулся к воде, повинуясь неодолимому зову Океана. Жажда жизни последними силами туманных обрывков воспоминаний и надежд сковывала шаги, но, ослабевая каждым видением, была принуждена сдаться. И вот настало мгновение, когда вода совсем скрыла Марха зеленой пеленой…

Он пришел в себя не сразу, с удивлением обнаружив, что стоит, упершись ладонями в валун. Вокруг мерно колыхались водоросли, значит, он под водой? Живой? Марх помотал головой и прислушался к ощущениям тела. Его не было, оно перестало существовать. Он чувствовал себя водой, частью Океана, блудным сыном, вновь обретшим отчий дом. Юноша провел руками по одежде. Она промокла, но отчего-то совершенно не стесняла движений, да и пальцы — невероятно! — ощутили прикосновение к материи. Но какой! Даже сама материя, казалось, стала частью окружающей воды. Он подвигал руками и сделал несколько шагов. О чудо! Океан нисколько не стеснял движений, он словно проникал сквозь тело, величественно не замечая одно из своих ничтожных творений. Марх крепко зажмурился, но когда открыл глаза видение не исчезло. Наоборот, все окружающее приобрело более ясные, нежели прежде, очертания. Он видел и не видел, это было совершенно иное зрение, не поддающееся объяснениям холодного разума; все окрест него живо напоминало освещенное ярким светом дневного светила пространство, как если бы вид открывался погожим утром с высокой горы. Он дышал и не дышал, каждая частичка его впитывала прямо из воды нечто живительное. Морская Дева сдержала слово, данное Белой Даме, понял Марх.

Дно ли, местность, юноша не смог подобрать нужного слова, более всего напоминала пустыню, тянувшуюся вдаль на несколько полетов стрелы и постепенно снижавшуюся уступами к скалистому подножию, охватывающего ее полукольцом подобно Стибу. Тут и там громадные валуны, частично утопленные в песке, выступающие острые пики, — все поросшее слабо колышущимися водорослями. Те же водоросли, где пышными зарослями, где отдельными кустами разбросанные по всему обозримому пространству. Справа и слева дно круто уходило в глубину, темная вода не позволяла что-либо разглядеть. И самое необычное, к чему Марх никак не мог привыкнуть, — стайки мелких рыбешек и крупные представители подводного царства проплывали между скал и над его головой подобно птицам небесным.

Судя по словам Тени, ее разбившийся корабль должен был находиться где-то слева, там, где скалы пронзали песок острыми пиками, а трещины зияющими проемами обозначали разломы камня. Из них время от времени поднимались пузыри и пузырьки, — дыхание Океана. По песчинкам иногда пробегало волнообразное движение, словно где-то под их поверхностью затаились коварные морские обитатели, ждущие неосторожной жертвы. Марху они почему-то представлялись в образе морских змеев, рисунки которых он так часто видел в рукописях.

Идти, плыть, переливаться, лететь, — ни одно слово не подходило к тем ощущениям, которые он испытывал, перемещаясь под толщей воды. Юноша одновременно и шел, подобно человеку, и плыл, подобно ладье, и переливался, подобно вину из кувшина в бокал, и летел, подобно птице в поднебесье, — все его существо пронизывало необъяснимое чувство свободного, ничем не стесненного движения. Он внимательно осматривался по сторонам, едва ли не ощупывал каждый валун, каждый пик, скорее стараясь побыстрее привыкнуть к новому образу, чем в поисках заветного меча.

Но все же не таким приветливым оказался этот мир, пронизанный, казалось, неземным спокойствием и благоприимством. Марх почувствовал это, когда осматривал останки некогда гордого драккара, ребрами обнаженного скелета выглядывавшего из давшего ему последний приют песка.

Тварь, возникшая словно по мановению руки, приближалась к нему со стороны скального основания острова. Тело ее, напоминающее змею, было покрыто серебристой чешуей, размером с человеческую ладонь и перемещалось на десятке пар ног. Две угрожающе поднятые клешни устрашающих размеров и две не очень большие, все пилообразные, овально загнутые. Там, где должно было находиться ротовое отверстие, копошился клубок по виду перепутанных щупалец; некоторые из них, насколько можно судить, сейчас свернулись в тугой пульсирующий шар, по всей видимости, чтобы в нужный момент, стремительно развернувшись, обвить жертву. Три пары глаз, огненно-красными огнями расположенные округ рта, возможно, две из них — ложные. И тупо-свирепая подчиняющая сила жажды крови.

Марх отпрянул, спиной ощутил неподатливую тяжесть мертвого дерева мертвого корабля, а затем, резко метнувшись в сторону, побежал в сторону от острова, движимый единственно животным страхом. Несколько раз он падал, судорожно вскакивал и вновь — нет, не бежал — скорее, плавно переливался, подобно потоку. Один раз острый шип пронзил его ладонь, но боль, казалось, только придала ему сил. Юноша не оглядывался, чувствуя, что чудовище не отстает от него, и единственное, дающее ему призрачную надежду выжить — движение, ибо монстр не был приспособлен к бегу, но лишь к стремительному нападению из укрытия.

И все же, не смотря на кажущуюся легкость, Марх исподволь, незаметно, начал уставать. Рука, которую он уколол, при неловком движении пронзала тело резкой болью. А скалы, такие далекие изначала, как-то внезапно выросли перед ним, покрытые пучками шевелящихся водорослей, ощетинившиеся ракушками, испещренные настороженно выглядывающими из темноты расщелин глазами неведомых обитателей. Котловина, а вместе с ней и ровное, слегка пружинящее царство песка, окончилась.

Здесь, на камнях, монстр имел преимущество, получив возможность цепляться за выемки и углубления пилообразными оконечностями лап. А в голове юноши билась, яростно стремясь наружу, кровь, окрашивая пурпуром пространство. Боль превратилась в спрута, вольно распустившего щупальца внутри тела, но Марх карабкался и полз, раздирая ладони, пока не почувствовал, что чудовище уже готово схватить его, и, теряя остаток сил, скользнул в какую-то щель, зарываясь, вгрызаясь в нее подобно кроту, не видя и не соображая, что, быть может, здесь ждет его гибель не менее, а может и более страшная, чем снаружи. Он не услышал, как где-то позади покатились камни, сокрушенные мощными клешнями; один из этих камней ударил его по голове, и Марх, обмякнув, провалился куда-то в темноту.

Он погружался, подобно опадающему листу, неожиданно вновь ощутив мягко-податливое сопротивление окружающей воды, затем, увлеченный легким течением, теряя остатки сознания, все же нашарил в кармане ру, набил им рот, успел почувствовать горьковатый привкус, и… Ощущение воды так же внезапно пропало, как и возникло; Марх, нелепо растопырив руки и ноги, всем видом своим напомнив попавшую под тележное колесо лягушку, беспомощно грохнулся на камень и на некоторое время погрузился в небытие.

Тело возвращалось неспешно надвигающейся тяжестью в руках и ногах. Марх приподнялся на локтях, помотал головой, перевернулся на спину и протер глаза ладонями. Темнота. И отсутствие воды. Он еще немного полежал, стараясь вспомнить все происшедшее, затем перекатился на бок и встал. Сделал несколько упражнений, прислушиваясь к ощущениям, рождаемым тишиной. Он вскинул руку и произнес заклинание.

Пещера, в которой оказался Марх, осветилась магическим огнем. Протяженный стол, скамьи, сколоченные из грубо обработанного дерева, несколько сундуков, на которые даже не потрудились навесить замки, полагаясь на древние заклятия, и саркофаг.

Саркофаг… Четыре шага в длину и два в ширину. Белого мрамора рыцарь в полном вооружении едва прилег отдохнуть после бранных подвигов, придавливая крышку, но рука, все еще жаждущая битвы, прочно обвила рукоять боевого двуручного меча. Надписи, не выцветшие со временем, знакомые знаками, но не знакомые языком, картины, изображающие до мельчайших подробностей жизнь неведомого народа, и, одновременно, скрывающие ее до полного непонимания. Карта, на которой с трудом угадывались небрежно набросанные острова Стиб и Рас-Альгар, устье Ирона, береговая полоса, и земли, о которых Марх никогда не встречал упоминания в древних свитках, скрытые где-то в просторах океана.

Юноша потряс головой, стараясь избавиться от ложного ощущения зрительного обмана и особым способом надавил пальцами на глаза, как учил его Миррах. Ничего не исчезло. Наоборот, проступило еще ярче. Марх вгляделся попристальнее.

Стены — обычный камень — без малейших следов сырости или пыли, подправленные если не рукой человека, то уж во всяком случае его мыслью, придавшей некогда обычной пещере или гроту прямоугольную форму. В потолке отверстие, прикрытое решеткой, и точно такое же отверстие в одной из стен, в рост человека, некое подобие дверного проема, защищенного от проникновения воды магией. Факела на стенах, словно бы вставленные накануне. И — юноша сделал несколько шагов и поднял темный продолговатый предмет — резное по кости изображение здания, быть может, храма, на цепочке темного металла.

Странное колебание прошло по воде за решеткой-дверью, но Марх не обратил на это внимания, целиком поглощенный рассматриванием найденного амулета. Затем, надев его, приблизился к саркофагу и устремил взор на карту. На побережье Имгерона и всей известной ему части ойкумены никакие значки не указывали на присутствие поселений, зато ими пестрели неведомые земли, насколько можно было судить, в десятках лун от Стиба. Один значок украшал и сам остров, вот только очертания Стиба указывались рисунком совершенно иначе, нежели Марх мог судить по своему опыту.

Каменное изваяние рыцаря было выполнено настолько искусно, что, если бы мастер равно владел воском, металлом и деревом, несколькими магическими приемами, то, использовав их, смог бы создать изображение, неотличимое от живого. Витязь лежал на спине, устремив в потолок немигающий взгляд вечно открытых глаз, спокойно сомкнутые губы, правильный овал лица, обрамленный пышными волосами, схваченными диадемой с тем же рисунком храма. Сложенные ладони его скрещенных на груди рук прикрывал необычный шлем, закрывавший в бою спереди лишь половину лица и шею сзади длинной бармицей, а навершием имевший грозно раскинувшую крылья, готовую к атаке птицу. Доспех представлял собой кольчугу с пластинами, прикрывавшими плечи, локти и запястья, и правильным треугольником защищавшим грудь. Высокие сапоги, штаны с пластинами. Два меча обок тела.

Вооружение, не похожее на вооружение ни одного из известных Марху народов. Черты, не характерные ни обитателям побережья, ни равнин, ни гор, ни варварам. Магия, окутывающая саркофаг подобно невидимому пологу, не поддающаяся разуму и чувствам, не враждебная, но и не допускающая досужего любопытства.

Марх отошел к столу и присел на скамью. Было очевидно, что иного пути, кроме как через дверь-решетку, из пещеры не существовало. И юноша, вздохнув, стараясь не думать о грядущем, пожевав немного ру, прилег и прикрыл глаза, призывая на помощь восстанавливающий силы сон.

Но и желанное сладостное забытье, даровав покой телу, не оставило в покое мятущийся разум. Видения нахлынули поначалу неясным сонмом, все более и более обретая из клубов красновато-черного тумана той же окраски четкую явь. Марх находился на вершине горы, подрагивавшей под его ногами. Над головой могильной плитой навис небосвод. Внизу, под ним, раскинулся город, наполненный суетящимися людьми. Часть из них суетилась в открытых дворах, собирая вещи, часть устремилась к далекой гавани — юноша мог без малейшего сомнения определить ее по кое-где уже оперившимся парусами мачтам — оставшиеся ручейками стекались к широкой площадке, посередине которой возвышался храм, удивительно похожий своими очертаниями на найденный амулет. Судя по метаниям, произошло или вот-вот должно было произойти что-то чрезвычайно важное.

Затем Марх как-то неожиданно для себя оказался на вершине башни при входе в гавань, служившей маяком. Открылся простор отступающего моря, отступающего небыстро, увлекая на обнажающиеся скалы корабли. Где-то высоко в небе словно полыхнуло, затем огненная черта, увеличиваясь размерами, громадным трезубцем ударила в водную гладь за горизонтом.

Все вокруг него сошло с ума: и небо, и земля, и море, и люди, и даже время. Оно не старалось выстроить события стройной последовательной чередой, если только они не были просто видениями, не имеющими смысла, оно накладывало их широкими мазками, подобно художнику, грунтующему холст. Они сменяли друг друга, накладывались, перемешивались, всплывали одно из другого, поглощались одно другим. Марх видел то воздетые руки у храма и приветственные крики, сменявшиеся ужасными масками ужаса смерти, рулевой, всматривающийся в даль моря, и он же, бросивший правило, присевший, закрывший лицо руками. Женщина, тянущая дитя к неясному символу над алтарем — воплощение рождения новой жизни, и она же, прижавшая беспомощное тельце к себе, широко раскрывшая рот в беззвучном крике… Плодородная земля, усеянная деревами и посадками, покрытая травой, содрогающаяся, потерявшая облик дарительницы, приобретшая облик кровожадного дракона, тут и там изрыгающего клубы дыма и пламя… Море, ласково играющее и ласкающее берега, омывающее ниспадающие скалы ленивым плеском волн, отступившее и вновь возвращающееся громадной стеной, не ведающей жалости, стремящееся поглотить, уничтожить…

Когда Марх открыл глаза, его охватил ужас — перед глазами, открытыми, он готов был в этом поклясться, царил мрак. Все куда-то исчезло, растворилось в этой величавой тьме, не оставив после себя следа, — люди, море, небо… Юноша не сразу понял, охваченный внезапным полунедоумением-полустрахом, что сон покинул его, унеся вместе с миражами небытия чувства и способность мыслить, оставив его одного, растерзанного явью некогда существовавшего или не существовавшего прошлого в подводной пещере. Магический огонь погас, исчерпав силы.

Марх возродил его, некоторое время посидел, склонив голову на ладони, стараясь отрешиться от виденного, затем встал и бездумно-бесцельно прошелся взад-вперед. За те недолгие мгновения сна здесь ничего не изменилось. Все так же спокойно возвышался саркофаг, так же отражались блики воды, изгнанной и воспрещенной к проникновению в последнее прибежище усопшего. Нужно было идти вперед, в какую уже по счету неизвестность, без цели, без уверенности, без знания, без чувств.

Затем остановился перед решеткой. Ржавые железные прутья толщиной в половину руки, она представляла собой иллюзию, вызванную к существованию неизвестной магией и равно предохраняющую от вторжения живого или неживого. Она не убивала, не отталкивала, не смущала зрение, просто охраняла и не пускала. Просто… Вот то слово, какое он бессознательно искал где-то в глубине себя. Просто… Просто не думать, а идти. Идти, потому что иначе нельзя, иного выбора нет. Есть проход, и он единственный.

И Марх пошел.

И вновь окунулся в безмятежно-солнечное пространство влаги-воздуха, в неширокий, такой, что свободно могла бы пройти телега, проход между склонившимися друг к другу скалами, серо-черного камня с цветными прожилками, искрами вкраплений кристаллов, деловито-беспокойно снующими птицами-рыбешками да гирляндами, а местами пышными бутонами подводной растительности. Вели неспешный рассудительный разговор о суетной жизни подводного мира моллюски, сблизившись раковинами и согласно кивая торчащими рожками.

Юноша шел, поначалу бессмысленно глядя под ноги, задевая плечами скалы и тогда в отместку ударяя их кулаком, пока тяжесть увиденной катастрофы, ощущение бессмысленности собственного существования не сменилось легкостью бездумия. Взгляни на этих рыбешек, говорил он себе, разве могут быть они уверены, что где-нибудь в щели не прячется хищник, готовый, голодный и нацеленный, и разве это умаляет их радость жизни? Взгляни на эти бутоны, разве не знают они о скорой поре увядания и разве не наслаждаются кратким мигом данной им возможности явить себя во всей красе? Ты жив, молод, скоро кончится твой путь, ведь куда-то же он должен тебя привести, так наслаждайся тем немногим, что пока тебе доступно!

И, словно восприяв его мысли, океан одарил его. Одарил легко и необидно, дав не от силы своей, не от могущества — от шалости. Случайный лучик откуда-то из глубины рассеченного широкой трещиной камня на мгновение ослепил юношу. Марх вздрогнул от неожиданности и застыл. Но в расселине, он ощущал это, не таилось враждебности, там вообще не скрывалось ничего живого, даже водорослей, и юноша заглянул в нее.

В незапамятные времена монолит камня изведал на себе мощь подземной стихии огня. Движущийся в недрах, сметая преграды, подчиняясь лишь одному ему ведомым законам, огонь словно пушинку отбросил и разъял частями неподъемную тяжесть посмевшего оказаться на дороге гранита, и, не ощущая полученный раны, прошествовал дальше. А частичка огня, капля крови из разрезанной острой кромкой плоти его, стекла незамеченной по шероховатой поверхности вглубь и застыла кристаллом удивительной красоты. Скальное основание округ него пошло трещинами и лопнуло, не выдержав жара, так что Марх, не веря в происходящее, почти без труда расшатал, а затем и вытащил Дар Океана.

Формой камень походил на обычную хлебную лепешку, переливавшуюся изнутри, даже толща воды была не в силах скрыть этого, всеми цветами — от ослепительно-золотого до кроваво-красного. Он брал тепло руки и возвращал его, подобно маленькому живому доверчиво-ласковому комочку-детенышу. Он столько лет провел в мрачной норе, позабытый, позаброшенный, но он не затаил ни обиды, ни злобы, он ждал, терпеливо, безнадежно, ждал мгновения явить миру свою красоту и вот он радовался освобождению, он играл лучами, вбирая их извне и порождая внутри себя, дарил нерастраченную за века ласку…

А вскоре и скалы, змеившиеся едва ли не через каждый десяток шагов, распрямились и раскрылись невдалеке утренним бутоном. Марх рванулся, побежал, вырвался на свободу ничем не стесненного водного простора, вскинул руки, подобно собирающейся взмыть птице и… отпрянул, в испуге отчаяния закрыв лицо ладонями.

Он увидел Чертог.

Видом почти такой же, как амулет. Светло-красного камня, он покоился своим основанием на площадке, представлявшей собой усеченную четырехугольную пирамиду. Одной гранью площадка словно бы вырастала из скалы, так казалось отсюда, с высоты, по краям ее возвышались столбы, две видимые грани из трех рассекались посередине желобками, по всей видимости, лестницами. Храм возвышался над тем, что когда-то было городом, большим городом, гораздо больше Аферона, ныне скрытым пышным слоем растительности. Угадывались более темные провалы улиц, кое-где отдельные строения, площади, вдали, на выступе, уходившим некогда в море, остатки маяка.

Марх почувствовал, как откуда-то изнутри начинают подниматься видения гибели, и двинулся вниз, к Чертогу, навстречу тайному окончанию пути, стараясь размышлениями отвлечься от кошмаров сонного небытия. Кто были люди, населявшие город? Успел ли кто-нибудь спастись? Почему хроники ничего не говорят о прошлых катастрофах?..

Город со всех сторон окружен горами, за исключением, быть может, стороны маяка. Он занял все пространство, отведенное ему камнем. Чем же он жил? Где тучные поля, дающие зерно, где террасы, дающие ягодники… Чем отличается дворец правителя от жилищ знати и простолюдья, скрывшая их растительность начисто стерла следы различий или их никогда и не было? Где пригородные деревни с сельчанами, обеспечивающими город дарами земли? Не видно горных водоводов, русла реки чрез строения, а ведь число жителей, судя по количеству домов-бугров, должно было быть весьма значительным. Выход к океану мог давать множество морепродуктов, но явно недостаточное, чтобы прокормить всех. Нет пастбищ или они скрыты скалами?.. Кому посвящен храм?

Вопросов возникало множество, и ни на один из них Марх не мог найти разумного ответа…

Город, если только можно было назвать так этот обросший плотью подводных растений остов некогда цветшей земной жизни, возник как-то сразу, впитав в себя одинокое человеческое существо, так давно не ступавшее на камень его улиц. Впрочем, камня улиц попросту не существовало, как перестал быть камень стен домов и строений, превратившись в неведомый живой организм, шевелящийся многочисленными отростками, изучающе взирающий из-под причудливо переплетающихся лианами век глазами раковин, укрывшихся крабов и рыб. Но, даже навечно скрытый морем, он не был похож ни на один из известных Марху городов, ни виденных воочию, ни изображенных на миниатюрах свитков.

Все здесь казалось неправдоподобно прямым и правильным. На удивление прямые улицы, одинаковой ширины приблизительно в десяток шагов, образуемые двух-трехэтажными домами, стены которых под едва ли не идеальным прямым углом вырастали из земли. Прямоугольные двери, узкие прямоугольные окна на верхних этажах. Небольшие, в пару шагов, пространства, перпендикулярные улицам, отделяющие строения друг от друга.

Идеально круглое здание, высотой десятка в два человеческих роста и в окружности шагов под триста-четыреста, ненадолго отвлекшее юношу от конечной цели — Чертога.

Который единственно противостал натиску враждебных стихий, встретив их натиск незыблемо-величественной мощью, пронизывавшей все его существо от фундамента до навершия крыши. Он заставил признать незыблемость прав своих на владения, простиравшиеся от начала ступеней до скал за его спиной. Он не допустил в свое царство, очерченное одному ему ведомыми границами, ни бестолково снующие косяки лазутчиков-рыб, ни притворно ласковую морскую зелень, ни даже теперь Марха, разом навалившись на него нестерпимой болью во всем теле, едва лишь юноша переступил черту, выложенную темным камнем на верхних плитах по видимому периметру всего сооружения, так что ему волей-неволей пришлось рассматривать Храм на некотором отдалении.

Прежде всего взор привлекали колонны, идеально ровные, округлые, заканчивавшиеся искусно вырезанными скульптурными изображениями людей. Они стояли в три ряда, опоясывая внутреннее здание Чертога, строгие, превосходящие. Мужчины и женщины различных возрастов радовались, грустили, смеялись, плакали, работали, отдыхали — и каждое изображение очень точно выражало чувство, настолько точно, что невозможно было ошибиться, глядя на него, какую именно черту вложил в него мастер. Ребенок, занозивший ногу, боль и удивление одновременно; молотобоец, на лице его ясно читается напряжение и удовольствие власти над металлом, сколько их?.. Но не только каждое по отдельности, видимая с той линии, вдоль которой двигался Марх, часть сливалась в барельеф, менявшийся с каждым шагом по мере того, как часть фигур менялась другими. И таково было искусство неведомых каменосечцев, что женщина, сложившая руки на груди и с улыбкой умиления наблюдавшая за игрой ребенка, через два шага превращалась в скорбящую, а еще через два, в обычную хозяйку, размышляющую о соответствии спрошенной цены увиденного на прилавке товара с имеющейся суммой денег.

По краям площадки, основания Чертога, возвышались три колонны, высотой в половину роста человека. Их и соединяла граница, преступить которую Марх, после нескольких безуспешных попыток, больше не пытался. Он бродил вдоль, рассматривая возникающие картины и находя в них все новые отличия, тщетно стараясь отогнать ощущение безысходной тщеты своего присутствия здесь. Когда, оторвав с силой отчаяния прижатые к глазам ладони, увидел прямо перед собой, по ту сторону черты…

Себя. Медленно, очень медленно возникающего из прозрачно-неощутимой пелены воды. Он узнал себя сразу. Когда-то, чтобы помочь ему в обучении владения оружием, Миррах окружал его зеркалами, как он их называл, прямыми и обратными. Прямое зеркало поднимало правую руку, когда юноша поднимал правую, обратное — левую. Зеркальные Мархи нападали с некоторой задержкой и гасли, когда живому удавалось правильно нанести удар или же ярко вспыхивали, если удар удавалось нанести одному из них.

Юноша машинально протянул руку, и она тут же бессильно обвисла. Лицо его исказила гримаса боли. Водянистые глаза напротив остались бесстрастными. Зазвучал голос, и Марху показалось, что он словно бы очутился в огромной пустой зале, где каждый звук, многократно отражаясь от стен, при этом ничуть не теряет своей силы.

— Возведенный живыми для живых, что ищет отмеченный печатью смерти у его стен?

Теперь юношу окружала пустыня, огромная, ограниченная лишь бесконечно далекой зыбкой линией горизонта, безжизненно-равнодушная, царство пронизывающего до костей ледяного ветра, несущего куда-то разреженные облака иссушенной до глины бесплодной земли. И он спросил, просто для того, чтобы спросить, даже не ожидая получить ответ:

— Кто ты? Жрец храма?

— Я то, что ты назвал Чертогом, Вершитель пути между ищущим и искомым.

— Почему ты назвал меня отмеченным печатью смерти и не пускаешь под свои своды?

— Ты пришел сюда незваным, изгой, вечно гонимый смертью. Она следует за тобой по пятам, вызывая ушедших из мира теней. Те, кто меня создал и те, что искали моего пристанища, остались во мне, отдав часть своей жизни — чувств, мыслей, воспоминаний, а когда я соединил то, что дали мне они, с тем, что дано мне было изначально, мы вместе создали Черту, суть переход между жизнью и смертью, и переход этот стал границей смерти и жизни, защищая их от смешения. Черта эта пропускает лишь жизнь к жизни, и потому тебе не дано миновать ее.

— Значит, ты ничем не хочешь помочь мне, прикрываясь пеленой ничего не значащих туманных рассуждений о жизни и смерти?

— Принимай как хочешь. Но если ты отдашь мне амулет, случайно обретенный тобой и тебе не принадлежащий, и вместе с ним твои знания и воспоминания, я дам тебе взамен тень возможного грядущего.

Марх безразлично пожал плечами и положил резное изображение храма в раскрытую ладонь своего двойника.

— Смотри и запоминай.

Марх оглянулся. Поначалу ничего не изменилось, затем над тремя колоннами по краям площадки возникло нечто подобное водоворотам, постепенно обретшим вид каменных изваяний.

На первом столбе возникла фигура мужчины. По возрасту среднего между юным и зрелым, опустившегося на одно колено, опершись на него сложенными ладонями. На лице, отмеченном печатью поединков, усталость и легкий налет безразличия. Единственное одеяние — длинная, до пят, рубаха. И надпись:

Три родника суть три истока,

Три добродетели — Канон.

Огнем из бездны порожден,

Исторгнуть мир из скверн порока.

Вторая фигура также изображала мужчину. В коротком камзоле, с чернильницей, сумкой и пучком гусиных перьев у пояса, он стоял чуть ссутулившись, наклонив голову, ладонью левой руки обхватив подбородок. Правая рука, сжимавшая свиток, была отведена чуть в сторону от тела. Лоб его уже немолодого нахмуренного лица пересекала глубокая морщина. Надпись гласила:

Что ищешь ты? — Совсем немного,

Узнать — смятенье ли, покой,

Что путеводною звездой

Готовит страннику дорога…

Третья статуя оказалась женской. Молодая хрупкая девушка с покрытой длинным платом, схваченным обручем, головой, держала в руках цветок. На лице отражалась странная смесь радости, печали и задумчивости. Пророчество, еще менее понятное всех предыдущих:

К чему скрывать Полог пологом,

Когда пологом скрыт Полог?

Чему подводит он Итог?

Чему становится Прологом?

* * *

Марх сидел, опустив подбородок на сомкнутые на коленях руки. В руках он держал ветку, которой время от времени пошевеливал угли над обмазанной глиной запекающейся рыбой. В шаге от него колыхалась на несильном ветру Тень.

Он как-то незаметно для себя привык к ней, такой же одинокой, ищущей и не находящей покоя. Застывшей на Черте.

Юноша много думал над словами Чертога, терзал расспросами Тень, но так и не объяснил себе скрытый в них смысл. Тень ничего не могла внятно сказать о Переходе, как, впрочем, и ни о чем другом. Все, что она могла вспомнить, это чувство жуткой боли, подобное огненному дракону, раздирающему внутренности безжалостно-неотвратимо наполняющей их водой. И усугубляющая мучения смесь надежды, отчаяния и страха. Судорожные беспорядочные бессмысленные движения. Затем — как-то сразу — новое обличье и пустынная скала. Между ними — ничего. Ничего, совершенно не похожее на возникающее если тебя, к примеру, ударили по голове чем-то тяжелым. Тогда что-то есть. А здесь — нет.

Единственное из их бесконечных разговоров, осознанное юношей, было то, что человек, перейдя или оставшись на грани между бытием и небытием, оставляет себе лишь образ мыслей некогда прикрытого телом неизведанного. Иными словами, голая мысль, не прикрытая чувством и неподвластная ему.

Тень, которая поначалу показалась ему весьма разумной в обычном, человеческом понимании, иногда даже возвышенной, оказалась бы, будучи одетой в тленную оболочку, средней руки недалеким мужланом. Велеречивость, навеянная скорее всего редкими встречами с поистине мудрыми людьми, — такое иногда случается, — все чаще сменялась речениями, не превышавшими порог захудалой таверны. Рассказ о мече оказался вымыслом, или почти вымыслом. Какой-то селянин, найдя сильно поврежденное оружие и ослепленный на мгновение жаждой получить несколько монет, презрев опасность быть казненным за прикосновение к оружию, спрятал его в возе с сеном и привез в город. Здесь, при виде грозных стражников, раскаялся в своем желании и поспешил от него избавиться. То, что морехода ограбили и оставили ему только этот меч — правда, вот только оставили потому, что он никуда не годился. Зачем он таскал его с собой? Только из-за красивого узора вокруг клинка, кстати, так до конца и не выходившего из ножен, а еще потому, что все время, пока руки не сжимали весло или рулевой брус, предавался пьянству.

Марх понимал, что его поиски бессмысленны. Немыслимо найти неизвестно где неизвестно что. Меч мог застрять в расселине, обрасти водорослями и моллюсками, просто зарыться в песок. Определить среди изредка встречавшихся ему обломков нужные ему останки разбившегося драккара было попросту невозможно. И все же, не взирая на доводы рассудка, он день за днем погружался в океан, разбив зону поиска на участки, и просматривал, прощупывал, просеивал все, что могло скрывать так нужный ему артефакт. Он надеялся не на разум, не на ощущения, он ждал чуда, он был уверен, что оно случится, не может не случиться и тогда произойдет… Что?..

И чудо случилось. Он нашел то, что искал. Случайно? Да, потому что найти меч было невозможно. Необходимо? Да, потому что искал вопреки здравому смыслу.

Ему не следовало основывать свой поиск только на словах Тени. Разве разум, его собственный разум, не был в состоянии решить загадку Чертога? Разве его интуиция, которую он почему-то гнал от себя, считая ложной предпосылкой, не подавала ему робких намеков? Сколько времени он потратил впустую лишь только потому, что привык, именно привык полагаться на чужое слово, помощь извне…

Тень поведала ему, что нос драккара, разбитого гигантской волной об утесы Стиба, был вырезан в виде вздымающегося из пены морской единорога. И он руководствовался этим указанием, этой единственной приметой, принимая и малодушно отгоняя мысль о том, что время, прошедшее со дня катастрофы, могло скрыть, изменить, уничтожить изображение. Что могло представлять оно собой сейчас, спустя неведомое количество лун? Невнятный комок шевелящейся растительности? Покрытый останками моллюсков камень, ничем не отличающийся от разбросанных тут и там валунов? Но даже найди он фигуру неповрежденной, явной, насколько бы это приблизило его к вещи несравненно менее размерами?

К тому времени он уже утратил счет рассветам и закатам. Не было никакого смысла в том, чтобы искать различие в однообразии. И вот, обсыхая у огня после еще одной бессмысленной стычки заранее проигранного сражения, он почему-то вспомнил о камне, найденном им в скалах, охранявших покой Чертога. Об игре огня в его гранях. О том тепле, которое он, принимая, отдает. Марх достал его из котомки и увидел, даже не увидел — почувствовал, что капля подземного огня умирает, умирает как еще полный на вид жизни лист едва заметно поникает, предчувствуя недалекие холода. Он светился, но не так, как полыхал раньше: сполохами грозового небесного огня, огненной лавой лесного пожара, — последними лучами покорно догорающей свечи. И юноша, не осознавая действия, вскочил, бережно сжал его в руках и бросился к Океану, ворвался в него, разметав возмущенную волну осколками брызг. Он нес кристалл туда, где сила породившей его стихии могла вновь вдохнуть в него жизнь, к скалам, в чьих расщелинах, змеящихся в темноту земных недр…

И тогда, осторожно протянув его во мрак рассеченного камня, глядя на забегавшие по граням едва заметные искорки, он вдруг увидел… Путеводную звезду Чертога.

Только слепой разумом мог не заметить очевидного. "Огнем из бездны порожден…" — вне всякого сомнения, речь идет о камне, он кровь от крови, плоть от плоти ее. Меч… Он изготовлен из металла, добытого из земного чрева, он выкован гномами в их подземных кузнях, на том же "огне из бездны". Они оба, и меч и камень, ее порождения. Полог — это полог тайны, который следует отринуть и тогда… "Что путеводною звездой готовит страннику дорога…"

Вновь потянулись дни, но уже не наполненные горечью отчаянного ожидания, — предчувствием. Оживший камень плящущей на гранях огненной змейкой все яснее и яснее очерчивал незримый предел, внутри которого хранилось похищенное и сокрытое Океаном сокровище. Марх уже физически ощущал в руке тяжесть кованого железа, приятную шероховатость рукояти в ладони, игру света и тени на клинке… Он почему-то был уверен в том, что металл магического меча не может ни потускнеть, ни постареть, что ни одна сила в мире не способна нарушить его первозданной целостности.

Но, увы, и камень вынужден был отступить перед Пологом. Обозначив участок размером приблизительно пятьдесят на двадцать шагов, он сдался, бессильно, даже как-то жалобно помигивая слабыми искрами. Нет, змейки как и прежде вспыхивали на гранях, извивались, когда он выбирал правильное направление и замирали, когда отдалялся, но кристалл не мог определить среди всех ипостасей огня из бездны, по всей видимости, близко подходившего к поверхности, так нужную ему ипостась.

Большую часть пространства, замкнутого предощущением камня, занимали перевитые растительностью валуны, ощетинившись раковинами и кораллом, местами нехотя расступаясь клочками песчаных пролежней — царство рыб, моллюсков и крабов. И ни единого следа случившегося некогда крушения, ни корабельного остова, ни остовов тех, кому служил он единственной защитой и надеждой.

Вновь потянулись дни, наполненные бесконечным осматриванием и ощупыванием одинаково однообразных в своем разнообразии скал. Только теперь он не был одинок. У него появился товарищ, который, подобно Тени на берегу, встречал его здесь. Небольшой, размером с крупную собаку, осьминог.

Совсем не похожий на тех кровожадных тварей, которыми в изобилии населяли свои рассказы бывалые мореходы и жители прибрежья. Легенды и предания вкупе с рисунками в старинных свитках и книгах также рисовали морское чудовище, пристальным взглядом огромных глаз парализующих намеченную жертву, будь то человек или зверь, а затем молниеносным броском опутывающим ее своими щупальцами и высасывающими из нее кровь, раздирающими тело в клочья окровавленным клювом. Сколько драккаров увлекли они на дно, обездвижив взмахи весел, сколько несчастных, не обретя должного покоя на островах Блаженных вынуждено вечно скитаться по берегам Имгерона, заглядывая в окна домов пустыми глазницами и взывая об отмщении…

И вот, это порождение кошмарных снов Океана, оказалось не страшнее обычного котенка. Их встреча произошла случайно, когда Марх, осматривая камень, оказался на песчаной площадке, где осьминог, прежде ничем, кроме смутного ощущения чьего-то присутствия, себя не выдававший, азартно охотился за большим крабом. Юноша окаменел, испытав леденящий прилив ужаса. Но и в глазах оцепеневшего осьминога, застигнутого врасплох, почти человеческих, отразился испуг. Он поменял цвет, совершенно слившись с песком, превратившись в ничем не отличимую кучку подводного наноса, а затем совершенно неожиданно бросился наутек, почти мгновенно исчезнув, как бы растворившись, среди камней…

Потом они долго привыкали друг к другу, одновременно опасаясь и любопытствуя. Долго потому, что не в морском жителе таилась преграда, — в человеке. Ведь это он, создав из ничего образ кровожадного монстра, проклиная и убивая, в сущности, ничем от него не отличающегося, как теперь понял Марх, кроме среды обитания и внешнего вида, существа, создал себе врага не во вне — в себе самом.

Но они сделали это — каждый со своей стороны черты. Осознанно. Разумно. Значит, мы можем ошибаться, считая животных неразумными? Можем, отвечал юноша сам себе. Возможно потому, что человек, покоряясь силе Древних и покоряя силой животных, растения, даже камни, не важно оружием ли, голыми руками, всегда признавал за Разум именно силу, лишая этого Разума слабых и признавая его за сильными? Сильные, иногда осознанной, чаще нет мыслью, Разумом-Силой подчиняют себе несильное, преобразуя его в нужное и удобное, в то время как уделом слабых остается приспособление, Бессилие-Инстинкт. Разве не так устроен видимый мир?

Но как тогда объяснить поведение нового друга, который, с одной стороны, нежился, когда Марх гладил его упругую плоть, слегка пульсируя кончиками щупалец и наполовину прикрывая глаза, так глупо доверяя тому, кого лишь недавно считал смертельным врагом, большую часть времени проводя бесцельно в своем убежище или добывая пропитание, с другой — выкладывая из обломков раковин диковинные рисунки, — а в том, что они осмысленны, не могло быть сомнений, — и мудрецом-книжником часами застывая над ними?

Однажды юноша, устав от поисков, присел на песок рядом с осьминогом, который сгреб в сторону странную картину — ни на что не похожие цепочки и кучки камешков — и, улыбнувшись, выложил контур драккара. Он даже не удивился, когда его товарищ, странно глянув на него, добавил к изображению парус. Марх, как мог, выложил сеть, осьминог выложил в сети рыбу. Юноша выложил человека. Осьминог выложил рядом осьминога. Марх — Чертог, осьминог — огромную волну.

Которую видеть не мог. Катастрофа произошла много лун назад, настолько много, что память о ней не сохранилась ни у людей, ни у Древних. А ведь она не могла не изменить прибрежной жизни Имгерона. Что, если тогда, в те закрытые Пологом времени годы существовали иные люди и иные Древние? И их отношения были иными? Что, если легенда о трех мечах осталась единственным свидетельством о том? Что, если об этом знает Чертог и все его прорицания относятся именно к ним? "Когда пологом скрыт Полог…" Спрут не мог жить тогда, он не владеет магией, этим Древним Знанием, а ведь тогда магией жило все. Но он владеет чем-то иным, недоступным и непонятным. Иначе почему он, далекий от человека, воспринял его мысли, его образы, и своими изображениями дополнил их, в то время как человек так и не смог понять его рисунков?..

Мысли Марха беспорядочно метались от одного вопроса к другому, подобно загнанному в ловушку зверю, не находя ответов и даже не пытаясь их найти. Но если он знает о том, чего не знают, не сохранили другие, если предположить, что они также передают из поколения в поколение накопленное прошлым знание… В том расположении камешков, какие он так любит рассматривать?..

И юноша дрожащей от нетерпения рукой, сбивая линии, торопливо выложил изображения трех мечей и умоляюще взглянул на осьминога. Тот его явно не понимал. Он недоуменно переводил недоумевающий взгляд с рисунка на Марха, слегка пошевеливал щупальцами. Юноша смахнул камешки и принялся выкладывать все, что только могло подсказать ему возбужденное воображение: двуручный, средний, короткий мечи, человека с мечом, человека, пронзающего мечом другого человека… Изображение сменяло изображение, увы, тщетно…

И Марх понял, понял внезапной вспышкой очевидного, почему загадка оказалась не под силу спруту. Подводный житель, он, скорее всего, просто не представлял, что люди могут убивать подобных себе специально для этой цели изготовленным оружием. Видя корабли, он мог понять предназначение паруса, видя ловлю рыбы — назначение сети, то есть предметы, призванные облегчить недостаточность или восполнить недостающее. Меч оказался выше его понимания…

Марх горько улыбнулся и погладил осьминога. А тот, виновато поиграв едва заметной переменой цвета туловища, аккуратно коснулся его ладони щупальцем и принялся легонько увлекать в сторону соседней, чуть большей по размеру, песчаной площадки, где они ловили крабов. Но, несколько не доходя до нее, задержался между двух покрытых трещинами валунов и ткнул в один из них, вопросительно взглянув на юношу. В обычный валун, испещренный неглубокими трещинами, из которых местами змеились водоросли, покрытый раковинами. Осьминог продолжал поглаживать камень, явно приглашая юношу проделать то же самое. И стоило Марху прикоснуться к шероховатой поверхности, как он почувствовал пронзивший все его существо огненный грозовой разряд, а капля подземного огня, которую он носил около сердца, полыхнула жаром тысяч костров…

Когда же юноша выбрался на сушу, прижимая к груди продолговатый кусок затвердевших до каменной крепости отложений, Тень сообщила ему о показавшемся на горизонте парусе.

* * *

Все произошло так, как и задумал Марх. Скрытно наблюдая за мореходами, крепившими свой драккар, он, вновь привыкая к человеческому присутствию, нашел, как ему казалось, единственный способ вернуться к людям. Эти храбрецы, не страшившиеся вверять судьбы утлому суденышку, противостоявшие воле Океана, слыли самыми отчаянными суеверами. Никогда и нигде в мире ни один книжник, тем более простолюдин, не создал и не верил порожденному воображением, сколько эти странники пустынных вод. Что могли подумать они, встретив на голом клочке камня, затерянном в просторах Океана, живого человека? Да и человека ли?..

Юноша подобрался к ним поближе и, приметив пути, какими часть их направились в скалы за птицами, пожевав немного скального мха, теряя силы, выполз на открытое пространство. Ядовитое растение скоро произвело нужные изменения. Щеки впали, черты лица заострились, появились жар и ломота, перед глазами заплясали цветные блики, движения сделались судорожными.

Его нашли. Удивленные, но не более, принесли к драккару, уложили у огня. Влили теплого вина, растерли и сменили мокрую одежду. Кто-то из знающих силу трав приготовил отвары.

Никто даже и не подумал заглянуть в сумку, обшарить одежду. Несмотря на то, что любой из них не задумываясь вспорол бы товарищу брюхо в драке, каждый был связан клятвой спасения жизни, даваемой каждым членом гильдии мореходов.

Очнувшись и немного восстановив силы тайно принятым ру, юноша поведал им о происшедших с ним заключениях. В Геме знали о не вернувшемся драккаре, и само по себе подобное событие не могло вызвать их интереса. Его больше расспрашивали о том, как удалось выжить на острове.

Он рассказал о кораблекрушении, ему ничего не надо было измышлять, отдал им большую часть собранных на дне кристаллов, они обещали вернуть его на твердую землю, как называли прибрежье Имгерона, и рассказали о прошедших событиях.

О поимке и казни изменника книжника Тротта. О том, как его и его сообщников постигла заслуженная кара и их сожгли перед городскими стенами на глазах большого стечения народа.

Глава 20

20. КОРОЛЕВСКИЙ СОВЕТ

Шиор и Орис рассматривали платье и украшения, в которых королеве завтра надлежало сочетаться браком с избранным ею рыцарем. На столе лежали Кодекс о престолонаследии и Геральдика. Королеву прежде всего интересовала игра света на ткани и гранях самоцветов, крой и прилегание, первого служителя — соответствие цветов и вышитых гербов соответствующим пунктам уложений.

— А как ты относишься к тому, что на завтрашней церемонии будет присутствовать единорог? — внезапно нарушила тишину Орис.

Шиор, задумчиво глянув на девушку, затем в сторону, пожал плечами.

— Королева может изменить порядок церемонии, может изменить закон, но не может изменить Закон.

Настал черед Орис пожать плечами.

— Я не понимаю тебя. Объяснись.

— Все очень просто. Есть закон и есть Закон. Один владеющие мечом устанавливают для других, другой — сами для себя. И есть то, что дано нам жившими до нас, породившими нас и оставшимися в нас. Герб вашего будущего супруга — прекрасная девушка в длинном платье верхом на единороге. Не сочтет ли он себя оскорбленным, видя свой герб в вашем представлении, ведь, согласно закону, он всего лишь становится вашим супругом, не приобретая права на наследование трона и не становясь королем?

К тому же, у вашего придворного геральдика и так возникнут серьезные проблемы с объединением гербов. Я небольшой знаток толкования и составления гербов, но взгляните сами, королева. Вот герб Торнов. Треугольный щит, увенчанный королевской короной, увитый аконитом и поддерживаемый белым единорогом и пурпурным драконом. Первый Торн, желая отличить свое превосходство, пошел против правил, дотоле считавшихся незыблемыми. В геральдике, насколько мне известно, существует два металла — серебро и золото, и их не рекомендуют использовать одно на другом. Но ваш герб — золотой треугольник, пересеченный золотым мечом и медной ветвью дуба, с висящими на нем желудями — нарушил привычную науку геральдики. Тем не менее, воля короля — есть воля короля, и не нам идти наперекор ей. К тому же, это мое мнение, любая наука мертва, если она не развивается, избавляясь от закосневших представлений.

Теперь что касается герба Армасов. Единорог служил издревле и по сей день символом не только целомудрия, но и меча. Девственница — чистоты и женского идеала, подлежащего защите и служащего высшей целью служения рыцаря. Иными словами, герб может быть истолкован, как защита слабых и чистых сильным и чистым. Ваш герб я истолковывать не буду, его толкование вам известно сызмальства.

— И в чем же ты видишь трудности объединения гербов?

Шиор пожал плечами.

— Еще раз повторюсь, королева, я не геральдик. До сей поры у королей рождались мальчики, а согласно Кодексу о престолонаследии в этом случае главенствующим оставался королевский герб, штандарт его жены просто располагался рядом, чуть ниже. Нынешний брак объединяет два рода, и согласно тому же кодексу, в случае, если он будет бездетным, родственники сэра Армаса могут в равной степени претендовать на престол Афира.

— Не знаю, меня как-то мало заботит эта сторона королевской жизни, — улыбнулась королева и наполнила кубки. — Давай лучше выпьем вина и поговорим о чем-нибудь другом. Ты проверил соответствие цветов завтрашнему, то есть уже сегодняшнему, торжеству?

— Да, королева. И не нашел ни малейшего отступления от установленных правил.

— Ну что ж, выпьем.

Она выпила вино и поставила кубок на каминную полку. Шиор подошел к окну, задумчиво покручивая кубок в руках, затем, словно разрешив про себя некую очень важную думу, единым глотком осушил свой, поставил на полку рядом с кубком Орис и принялся их рассматривать.

— Кстати, не знаю, почему пришло на ум. Храм благословляет брак. Тогда почему служители Света лишены права избирать себе спутника жизни?

Шиор оторвался от своего занятия и прошелся по комнате.

— Видите ли, моя королева, никто не отнимает права служителя Света на семью. Но все дело в том, что удел его тяжек. В случае войны, он берет в руки меч и становится в боевые ряды, в мирной жизни он ответствен за тех, кто прибегает к нему со своими нуждами. В радости и в горе. Большинство людей мало заботит Великое Равновесие и тайны мироздания или их собственной природы. Они озабочены повседневными делами. Простолюдина волнует урожай, домашние дела, чтоб хозяин относился к нему справедливо, да мало ли что еще. Рыцаря — приумножение своих владений, славы, побед на турнирах… Морехода — улов, новые земли, нечаянное богатство… Цеха — как стать выше других цехов, подготовка мастеров, строгое соблюдение правил… Но служитель Света обязан, — еще раз повторюсь, ибо это важно, — обязан стоять над ними всеми, поскольку только тогда, глядя на дела их и суть бытия их, он может оказать им помощь насущную.

К слову, если служитель Света слагает с себя свой сан, никто и ничто не препятствует ему найти спутницу жизни. Мне известно, что многие и не снимая сана состоят в негласном браке и имеют детей. Как правило, мы не сразу снимаем с них их обязанности, даем время одуматься и выбрать что-то одно. Ибо невозможно служить одновременно всем и одному. Человеку и королевству. Ведь все мы, хотим того или не хотим, по праву рождения принадлежим одному королевству. Почему мы так поступаем? У нас всего один Храм, если не считать небольшие храмы при замках, которые бароны также гордо именуют Храмами, и не так много служителей Света…

— И ты считаешь такой выбор естественным?

— Так предписывает нам Закон.

— Закон, данный свыше, или Закон, установленный людьми и традицией?

— А разве между ними есть разница?

— Не лукавь, служитель Света, — королева улыбнулась, — тебе все равно не уйти от ответа. Впрочем, нет. Не сейчас. Давай сначала завершим начатое.

* * *

Предрассветное солнце еще скрывалось где-то далеко за горизонтом, а площадь перед Храмом уже начала потихоньку заполняться знатью. Здесь, ближе к его стенам, разместились менее знатные родом бароны со своими семействами, а также младшие сыновья и дочери старшей знати. Дома, выходившие фасадами на площадь и принадлежавшие старшим, были украшены обязательными штандартами королевских цветов: пурпурным и ярко-синим, и чуть ниже — полотнищем с гербом владельца.

Крыши домов вороньими стаями облепила челядь. Они молча перепихивались, стараясь занять местечко повыгоднее, откуда была бы видна вся церемония бракосочетания — молча потому, что любой беспорядок во всю неделю празднеств долженствовал быть наказан ссылкой на копи в Закатные горы, где работали, в основном, осужденные преступники, из коих назад возвращались немногие. Прилегающие переулки и улочки также заполнялись народом — все цеховики, принадлежавшие короне, на время торжеств получили королевским повелением свободу от работы. И, хотя до начала церемонии оставалось еще много времени, малыши нетерпеливо теребили за юбки и рубахи родителей, требуя взять их на руки и поднять над толпой, по которой пробегал нетерпеливый шепоток, сообщавший задним, что происходит на погруженной в полумрак площади. И не было девушки, которая не мечтала бы о том, чтобы оказаться сейчас на месте королевы, и не было юноши, который не мечтал бы сейчас стать сэром Армасом.

Город и посады дивным образом изменились. Они очистились от годами накапливавшейся грязи, дома, избавившиеся от наросшей плесени и мха, были заново покрыты известью, ставни и двери тщательно выкрашены, вывески — натерты песком до солнечного блеска. Вымытый и выметенный, Аферон похорошел, словно глубокое весеннее синее небо после короткого дождя. Каждый квартал, не имея права на королевский штандарт, вывесил отличительный знак своей гильдии. На посадских улочках выкорчевали колючие кустарники, в спешном порядке заменив их пышными цветами. Между посадами и Ироном обустроили ристалище для рыцарской потехи, несколько площадок для стрельбы и демонстрации воинского искусства и искусства выездки. Здесь же раскинулся городок из шатров домотканого полотна, в котором поселились те, кто смог заплатить своему хозяину-барону достаточную сумму за возможность присутствовать в столице при бракосочетании. Ревели стада в загонах, пригнанные на заклание, гоготали и шумели птицы для праздничных столов, выставленных в каждом квартале. Грудой возвышались бочки с вином.

На стенах города и монастыря, как и на стенах замка, были вывешены королевские штандарты и чуть ниже штандарты рода Армасов. От монастырских ворот к паперти тянулась двуполосная сине-пурпурная дорожка, расшитая золотыми драконами и серебряными единорогами. Королевские стрелки, понемногу выстраивавшиеся от замковых ворот к монастырю, помимо длинных боевых луков, вооружились длинными узкими мечами; на голове у них были береты все того же сине-пурпурного цвета, с пышным пером, на груди, поверх легкого доспеха — герб Торнов.

И все же, несмотря на день великого торжества, пусть у немногих, сжималось сердце от невнятного предчувствия. События в дотоле тихом Афире, утопавшем в мирном течении жизни, происходили с пугающей быстротой. Погребение, коронация, теперь — бракосочетание. Те же процессии, те же лица, те же флаги, те же толпы народа на улицах в ожидании бесплатного угощения, сменился лишь повод. Умевшие гадать, втайне гадали, разбрасывая кости и обереги, не умевшие — обращались к посвященным, и все это делалось в тайне от чужих глаз, один на один, ибо гадание в преддверии знаменательного дня могло обернуться костром.

Вновь взревели трубы, распахнулись ворота, показалась торжественное шествие, и некоторым, пусть неосознанно, показалось, что нет различия между смертью и торжеством жизни, и это неосознанное чувство приводило в трепет.

Возглавляли свадебную процессию старшие в роду, на иссиня-черных конях, в полном вооружении, но без шлемов, в нарядах обязательных геральдических цветов своего рода, с гербами на нагрудниках, щитах и длинных плащах, свешивавшихся с лошадиных крупов, со штандартами на длинных копьях, упертых в небольшой выступ у стремени. Следом за ними, на единороге, ехала королева в длинном платье с длинными рукавами, оканчивавшимися зубчатым, напоминающим кленовый лист, расширением. Пурпуром и синевой платье разделялось вдоль на две части, на груди и плаще — королевские гербы, волосы убраны под едва заметную сетку, небольшая изящной работы корона. Затем, верхами, старшие придворные дамы, еще далее — лучшая из лучших часть празднично одетой замковой стражи в легком доспехе.

По лицу королевы нельзя было определить, что она сейчас чувствует. Величественно-простое спокойствие, теплый взгляд, ласковая улыбка. Торжественная поступь единорога. Она не сделала ни одного жеста, а вокруг бесновалась, заходилась приветственными криками толпа, напор которой сдерживала холодная стена стражи, в воздух взлетали горлицы, к ногам процессии летели охапки цветов. Радостно голосили малыши, наконец-то поднятые на руки родителями.

Армас ждал у ворот монастыря. Одетый в коричнево-зеленую плотную рубаху с зубчатым подом, свободно ниспадавшую до колен, с гербом на груди, кожаные черные штаны и черные же высокие сапоги, короткий плащ с обязательным же гербом, перехваченный на плече узорчатым аграфом. Темные волосы, свободно раскинувшиеся по плечам. Спокойный взгляд, какой-то едва заметный оттенок усталости на лице. Рядом — старшие родов, призванные сопровождать его к венцу.

Внутри храмового двора вдоль расшитой дорожки неподвижными статуями застыли служители Света с благовонными свечами в руках. Около ворот стоял Первый из служителей, облаченный в простую коричневую ризу с медным Треугольником на медной же цепи. Ранний ветерок едва шевелил его темные с проседью волосы.

Торжественная процессия показалась на площади, приветствуемая валом приветственных криков, несшихся с улиц подобно водяному валу. Эта волна оглушала, она бросалась на стены Храма, отступала и снова накатывала, и стихла лишь тогда, когда Шиор, сделав несколько шагов и застыв в воротах, медленно поднял к небу руки. В разом наступившей тишине были слышны лишь мерные удары копыт по камню да редкий шепоток среди толпы.

Королева приблизилась и спешилась. Спешились сопровождающие ее старшие в родах. Две баронессы встали обок Орис, держа на согнутых в локтях руках что-то, накрытое двуцветным полотном. Еще одна стала позади. Два барона встали обок Армаса.

— Вам надлежит обнажить голову, Орис, — спокойно произнес Шиор, и каждое произнесенное им слово тут же распространилось по толпе, от передних рядов к тем, кому не выпало счастья лицезреть, хотя бы мельком, начало церемонии. — Ибо несть среди супругов повелителей и слуг, королей и подданных, но жены и мужья, равные пред великой тайной Жизни.

Орис наклонила голову и слегка присела. Баронесса, стоявшая позади, аккуратно сняла корону с ее головы и замерла, держа ее прижатой к груди.

— Идите, и да сбудется назначенное вам обоюдным желанием вашим, — Шиор повернулся и неторопливо двинулся по дорожке. Орис в сопровождении баронесс, отставших от нее на шаг, и Армас в сопровождении так же отставших на шаг баронов, глядя прямо перед собой, двинулись за ним. Не доходя шести шагов до паперти сопровождающие остановились. Сделав еще три шага, остановились Орис и Армас. Первый из Служителей взошел по ступеням, повернулся к ним лицом и немного подождал, пока двор позади служителей с ароматическими свечами, горевшими невидимым пламенем, не заполнится приглашенными в свидетели брачной клятвы.

— Ныне же надлежит по правилам и преданию сочетаться законному браку, в наследие вечное роду вашему, во обладание владений ваших, и да хранится царствие ваше от врагов и супостатов ваших, — Шиор снял с шеи цепь с Великим Треугольником и протянул его по направлению к Армасу. — Говори.

— Я, барон Армас из рода Армасов, — начал тот произносить слова клятвы, — призываю в свидетелей своей клятвы собравшихся здесь благородных мужей и тех, кому Великим Равновесием предначертано наставлять и направлять нас, идущих по стезе, именуемой жизнью. Клянусь любить свою супругу и королеву в любых обстоятельствах жизни, в счастье ли, в несчастье, в здравии ли, или в болезни, в богатстве и славе ли, или в нищете и бесчестии, как нам уготовано течением времени и судьбой…

Шиор переместил Треугольник в сторону Орис.

— Я, Орис из рода Торнов, беру тебя, Армас из рода Армасов, в руку свою и сердце свое, чтобы был ты избранным пред благородными мужами, здесь собравшимися, и вещающими от лица Великого Равновесия, в заступника и спутника жизни своего. Обязуюсь, в болезни ли, в здоровье, в богатстве ли, в бедности, здесь ли или на островах Блаженных, жить с тобой одной жизнью, не помышляя об иной…

Каждое произнесенное слово эхом скользило по площади, многократно отражаясь от стен домов, самого неба, достигая крепостной стены, посадов и пастбищ, Ирона и Могильников.

— Обязуюсь сторониться соблазнов, на путь порока завлекающих, — продолжал Армас, когда Треугольник вновь переместился, — бесстыдства плотского, и не унижу и не умалю чести супруги своей поведением недостойным, ибо честь мужская, помимо рождения и Провидения, нисходит от женщины, и унизив и умалив ее, равно унижаю и умаляю себя самого…

— Обязуюсь уважать убеждения и верования супруга своего, — спокойно и четко выговаривала Орис, — а те, кто дороги супругу моему, отныне и навеки станут дороги нам обоим, уважать Путь, избранный супругом моим, и не мешать исполнять супругу моему предназначение на этом Пути…

Произносимые слова возникали словно бы сами собой и медленно угасали где-то вдали, навек связывая стоящих перед священником мужчину и женщину узами, которые благословляло сами Великое Равновесие. Шиор перемещал Треугольник от Орис к Армасу и обратно, пока последнее слово даваемой клятвы не было произнесено. Затем он вновь надел цепь и приложил руки к груди.

— Ныне же надлежит по правилам и преданию сочетаться законному браку, в наследие вечное роду вашему, во обладание владений ваших, и да хранится царствие ваше от врагов и супостатов ваших, — повторил он произнесенное при начале церемонии. — Тебе, жена, принять и держать супруга своего, не как королеве, но как любящей и преданной спутнице во всех обстоятельствах жизни, в радости и в горести. И тебе, благородный муж, жену свою и повелительницу нашу принять и держать, как в законах наших заповедано и отцами и праотцами нашими устроено.

Пусть случатся благородные чада в наследие рода вашего, да узрите при жизни вашей сынов сынов ваших и дщерей дщерей ваших.

Ссор да не будет между вами вовсе; если же возникнут, то пусть старания взаимные положат им надлежащий предел, дабы гневу не обратиться ненавистью.

И да поможет вам в дальнейшей жизни вашей Великое Равновесие нести обязанности единомыслия и послушания. Сочетаю вас браком законным, едино смертью прерываемом, и да будут свидетелями в том благородные мужи и жены, здесь собравшиеся.

Шиор едва заметно кивнул головой, подавая знак старшим в роду баронессам и баронам приблизиться к брачующимся. Армас снял ало-синий плат с подушечки, взял с нее узорчато расшитый пояс и, преклонив колено, опоясал им Орис. Затем, поднявшись, принял из рук барона меч на перевязи и аккуратным движением надел его на королеву так, чтобы рукоять чуть выступала из-за левого плеча. То же самое проделала Орис. Подошла баронесса, державшая в руках корону, передала ее Шиору, и тот увенчал ею правительницу.

— Теперь идемте, — торжественно и вместе с тем как-то очень обыденно, произнес Первый из Служителей и, повернувшись, направился в Храм. Орис и Армас последовали за ним.

Оказавшись внутри врат Храма, с глухим стуком закрывшихся позади, — несколько стражей стали у входа снаружи, согласно ритуалу, препятствуя любому, кто попытался бы проникнуть в святилище, — Первый из Служителей все так же неторопливо прошествовал к одной из кабинок, приткнувшейся к стене с правой стороны, распахнул дверцу и знаком пригласил королеву и ее супруга войти. Они с трудом втиснулись в крошечную каморку, где ничего не было, кроме лавки, окошечка и полочки, Шиор что-то нажал, и, дрогнув, пол под ними начал медленно опускаться.

Они опустились на глубину приблизительно в два человеческих роста и оказались в широком проходе, разделявшегося в нескольких шагах на три галереи, сходившиеся под прямым углом, образуя крест. Спокойный огонь свечей отражался от гладко обтесанных стен. Воздух на удивление свеж.

Шиор подошел к двери, преграждавшей проход в правую галерею. На ней, поверх посеребренной поверхности, располагался золотой Великий Треугольник, повторяя королевский герб. Над Треугольником, украшенная драгоценными камнями, рельефно выступала корона. Первый из Служителей поочередно поднес к едва заметным углублениям в вершинах свой перстень, снял с шеи символ Великого Равновесия и вложил его в раскрывшееся лепестками бутона отверстие в центре. Дверь с едва слышным поскрипыванием и шуршанием железа о камень поднялась, раскрыв залу, освещенную множеством свечей. Шиор посторонился, пропуская Орис и Армаса.

— Увы, — мягко произнес он, — никто из нас не избежит ухода. Рано или поздно, мы покинем этот бренный мир и встретимся только на Островах Блаженных, чтобы больше уже никогда не разлучаться до конца мира. Ваши родители, королева, покинули нас, не благословив ваш брак. И все же… Все же у вас есть несколько времени для общения с ними. Говорите молча, ибо то, что произнесено сердцем, не нуждается в облачении словом. Идите, я буду ждать вас здесь.

…Они казались живыми. Фигуры королев и королей по обе стороны дорожки. Сделанные из горного воска с примесью каких-то снадобий, делающих этот материал нестареющим, облаченные в одежды времен их правления, восседающие на тронах тех эпох. Искусные мастера придали их лицам такие выражения, что по ним легко читались присущие тому или иному властителю черты характера. Их глаза, выполненные из различных видов тщательно обработанных и подогнанных друг к другу камней, внимательно и спокойно следили за движениями Орис и Армаса. Кто-то положил руки на меч, расположившийся на коленях, кто-то задумчиво подпер щеку ладонью… Позади каждой и каждого виднелась красиво обрамленная рельефной резьбой ниша, в которой, частично развернутый, так, чтобы было видно, лежал свиток из чистейшего пергамента особой выделки, покрытый вязью букв. Нетрудно было догадаться, что свиток содержит жизнеописание почившего в пример и назидание потомкам, возможно, его мысли и наставления.

Троны Фиора и Дархо стояли последними в правом ряду. Едва сдерживая внезапно охвативший ее трепет, Орис неожиданно робко приблизилась к родителям. Армас чуть приотстал, не желая вмешиваться в разговор.

"Ты счастлива?" — услышала королева голос, заставивший ее вздрогнуть. Глаза Дархо смотрели тепло и ласково.

"Я… я пока не знаю, — как-то растерянно ответила Орис. — Наверное… наверное, да. Он прекрасный воин и, надеюсь, будет достойным меня супругом".

"Ты любишь его?"

"Разве это так важно?"

Дархо не ответила, ответил Фиор.

"Я воспитал тебя королевой и воином, — произнес он. — Возможно, я ошибся. Возможно, тебя нужно было больше оставлять с матерью. Но теперь уже поздно жалеть. Время истекает. Прими наше благословение и пусть приблизится рыцарь".

Орис отошла, давая возможность Армасу подойти под благословение.

"Ты всегда верно служил короне, — сказал Фиор. — Береги дочь нашу, свою супругу, которую мы вверяем тебе, на поле брани ли, среди мира… Пусть дети ваши станут достойным нашим продолжением. Воспитай их как подобает. Если же у вас случится дочь, то… — Он осекся. — Прощай".

"Прощай… Береги… — эхом отозвалась Дархо. — И… и люби".

Армас склонил голову, давая молчаливо обет. Живым и умершим. Отныне и вовек. Любить и беречь.

Они уже почти дошли до двери, где неподвижно ожидал их Шиор, когда вдруг крик, отчаянный, пронзительный крик живой страдающей плоти разорвал тишину: "Орис!.."

Лицо Шиора застыло белой маской. Королева и барон обернулись. Восковая фигура Дархо, — фигура ли? — поднялась со своего места и с искаженным страданием лицом протягивала в уже немой мольбе руки к дочери…

* * *

Слабые языки ленивого пламени даже не пытались развеять темноту, властно завладевшую убогой лачугой. Лишь изредка огонь, словно вспомнив о своей разрушительной мощи, с треском взметался ввысь, разбрасывая окрест снопы искр. И тогда можно было рассмотреть всю нищету обиталища, равно как и обитателей.

У огня, опустив голову на подтянутые к груди колени, зажав в руке палку, которой время от времени помешивал что-то в очаге, если это слово употребимо по отношению к сложенным кругом валунам, сидел человек. Возраст его определить не представлялось возможным: он равно мог быть и юношей, и зрелым мужем, и стариком. Неухоженные волосы грязной паклей свисали вдоль лица, изборожденного морщинами, оставленными то ли прожитыми годами, то ли чрезвычайной нуждой. Заострившийся нос, нечесаная борода, глаза, без единого признака блуждающей мысли. Одежда, состоящая, казалось, из одних заплат, висевшая мешком и не скрывающая вопиющей худобы давно не мытого тела.

Его спутники, лежавшие на низких, сплетенных из ветвей, покрытых сухой листвой, травой и соломой с накинутой поверх рогожей лежаках, выглядели столь же неприглядно. И если бы не прерывистое хриплое дыхание с причмокиванием и прикашливанием, можно было бы подумать, что они мертвы, и мертвы от начала времен.

Скудость наличествующего в лачуге, где, видимо, уже давно жили полуживые полулюди-полутени, служила свидетельством тому, что они, скорее всего, стали изгоями человеческого общества, к которому, по каким-то им одним ведомым причинам обратный путь им был заказан. Несколько потрескавшихся кувшинов, мисок и чаш — сплошь глина и дерево, кое-как заделанный в нескольких местах металлический котел, самодельный лук и стрелы, рогатины, щербатые ножи и топоры, наполовину сломанный меч, полусгнившие из-за плохой обработки звериные шкуры, источавшие зловоние, грудой наваленные корни и клубни, хворост и дрова для поддержания слабого пламени, пучки трав на стенах. Мешочек с солью. Корзины, бочка, каким-то чудом еще удерживающая в себе воду, полуразорванная рыболовная сеть, что-то еще, бесформенной грудой сваленное вблизи кое-как заделанного окошечка. Дверь, сплетенная из камыша, позволяющая ветру и холоду сколь угодно долго гостить внутри.

И воздух, воздух, пропитанный — нет, не отчаянием, — скорее, безразличным ожиданием смерти.

Сидевший у огня привстал, переместившись на колени, разгреб угли, отодвинул в сторону валун и, выкатив несколько глиняных шаров, вновь сгреб угли в кучку, поднялся, подбросил в огонь хвороста и поленьев, и обращаясь к спавшим, произнес невнятным хриплым голосом:

— Ужин готов. Поднимайтесь.

Спавшие зашевелились, переворачиваясь, и, охая и постанывая, принялись растирать руками озябшие плечи. Затем один из них подошел к бочке с водой, зачерпнул из нее ковшиком со сколотыми краями, жадно напился. Второй подошел и, присев рядом с готовившим ужин, подкатив к себе один из шаров, с ловкостью, которой от него нельзя было ожидать, разбил лежащим тут же камнем на две половины. Внутри оказалась запеченная в листьях какого-то растения рыба. Он выхватил ее и жадно принялся за еду.

— Погоди, — раздался от бочки приглушенный голос, — должно быть, уже готово.

Произнесший эти слова, чуть подтягивая правую ногу, проковылял в дальний угол и, сметя крышку с небольшого кувшина, поднес его к лицу.

— Не королевских погребов, — с каким-то клекотом, означавшим смешок, произнес он, — но вполне… вполне…

Он взял с полки три чашки и присоединился к сотрапезникам. Перед каждым он поставил по чашке и налил в них из кувшина темной, отдающей кисло-прогорклым запахом жидкости.

Но не успели они поднести чаши к губам, как камышовая дверь распахнулась, словно потревоженная внезапным порывом ветра, и на пороге возникла фигура, закутанная в плащ с высоким клобуком, по виду напоминающая странствующего книжника, — черная, четко очерченная фигура на фоне серых сумерек. Трое изгоев замерли, пораженные нахлынувшим, парализовавшим мысли и движения ужасом. Даже когда незнакомец, точнее, незнакомка, шагнула внутрь лачуги и, сбросив с головы клобук, разметавший по плечам золотые волосы, приблизилась к огню и присела, протянув к нему руки, зябко потирая ими одна о другую, страх не отпустил ни скованные члены, ни скованный рассудок. Плащ распахнулся, обнажив ослепительно-белое платье, перехваченное в талии немудреным красным пояском, а замысловатый тонкого плетения медальон на шее удивительно подчеркивал правильные черты прекрасного лица. Словно сама Смерть, как ее описывали древние легенды, явилась к ним, чтобы освободить наконец от мук и тягот постылой жизни.

— А вы не очень-то гостеприимны, — звонким чистым голосом произнесла девушка и, по очереди оглядев застывших, словно статуи, людей, рассмеялась. — Ну-ну, неужели трое взрослых мужчин настолько испугались простой девушки?

Тот, кто готовил ужин, дрожащими руками, не сводя глаз с лица незнакомки, поднес чашу к губам, сделал глоток и закашлялся. Кашлял он долго, с надрывом и хрипами, утирая мокрый рот рукавом.

— Вот, возьми, — девушка достала из-под плаща и положила рядом с ним небольшой корешок. — Это должно помочь.

— Кто… — с трудом выдавил из себя изгой. — Кто… ты?.. Откуда… мне знать… что ты… не колдунья?..

— А разве тебе не все равно, кто я? Достаточно и того, что я знаю кто ты.

— Тебе… Тебе известно мое имя?..

— Да, Келмур, известно. Мне было известно также, что ты жив, и я искала тебя. Но вовсе не ожидала увидеть в таком состоянии. Со времени твоего изгнания прошло не так много времени, скажи, что произошло, почему за такой короткий срок ты превратился в хворост?

Келмур провел дрожащей рукой по лбу, поднял корешок и, тщательно разжевав, проглотил.

— Значит, — произнес он уже более ровным, хотя и бесцветным, голосом, — тебе известно про турнир?

— Да.

— Когда Орис повелела изгнать меня, ее слуги натравили на меня собак и долго глумились, видя, как те рвут мое тело. Мои сопровождавшие, — он повел рукой в направлении сидевших напротив, — кинулись мне на помощь, но что могли противопоставить мы, безоружные, презираемые, окруженные науськивающим и радостно гогочущим народом, палкам, камням и клыкам? Избитых оборванцев, нас гнали днем и ночью, сменяясь, давая лишь краткие мгновения отдыха, ибо повелено было оставить нас в живых до самой границы. Здесь, убедившись, что мы покинули земли Афира, они повернули назад, а мы, в полуяви-полубреду побрели дальше, лишь бы вновь не подвергнуться преследованию, если им все же захочется нарушить повеление принцессы. Да и кто бы их уличил во лжи, поступи они так?..

Келмур поднял чашку и осушил ее до дна.

— Я не помню, сколько мы брели, пока не наткнулись на эту лачугу. Все, что ты здесь видишь, досталось нам в наследство от предыдущих владельцев. Даже платье; наше пришло в совершенную негодность. И лишь немного придя в себя, я вспомнил, что отец предупреждал меня о возможности раскрытия заговора, но он рассчитывал на быструю смерть от меча… Не то Амагроума. Эта ведьма словно знала все наперед и дала мне снадобье, которое, по ее словам, давало возможность быстро и безболезненно уснуть. Уснуть навсегда, и проснуться уже на островах Блаженных. Я вспомнил о нем и, в минуту отчаяния, осознав, что потерял все: имя, замок, владения, честь, — все, чем я жил и что составляло саму суть моей жизни! — предложил товарищам по несчастью разом покончить с постигшими нас бедами. Мы растворили порошок старой колдуньи в чашке, честно разделили на троих и легли близ костра, ожидая прихода избавления…

Быть может, порошок был предназначен одному, быть может, она так и задумала изначально, но только пришло не избавление. Пришел огонь, который жег наши внутренности, который выжег наш разум, нашу волю, наши тела, наши силы… Сколько времени мы пролежали, — не знаю. Но когда вновь обрели способность двигаться, то обнаружили себя такими, какими ты нас видишь сейчас.

— Тебе лучше? — словно ни одно из произнесенных слов не достигло ее слуха, спросила девушка.

— Да, — недоуменно пробормотал Келмур.

Девушка достала еще два корешка и бросила их слугам. Те подняли и принялись жевать, прикладывясь к чашкам. Они, по-видимому, успокоились, хотя и не понимали, что происходит.

— Продолжай.

— Мне нечего больше сказать. Я не знаю где мы, сколько времени прошло со дня… Наша жизнь сводится к добыванию дров и пищи, да к ожиданию… Подожди, — Келмур привстал. — Что это с ними?

Слуги, на лицах которых появилось странное выражение: удивление, смешанное с наступающим блаженством, медленно повалилсь набок. Чашки упали в очаг, зашипели и окутались клубами остававшегося в них напитка.

— Ты… — прерывисто произнес Келмур. — Ты… Убила их?..

— Убила? — удивилась девушка. — Но мне показалось, что всего лишь несколько мгновений назад ты говорил, что своими руками преподносил им зелье, способное ускорить плаванье их ладьи на острова Блаженных. Или я не права?

Келмур с ужасом смотрел на нее.

— Не могу, да и не хочу очищать их тела огнем, но и оставлять их без погребения тоже не годится.

Она взмахнула рукой. Земля под телами разошлась, и изгои медленно, словно нехотя, опустились в ее недра. Затем вновь сошлась.

— Теперь, когда с одним делом покончено, — девушка встала, — займемся другим. Ты, вне всякого сомнения, хотел бы вернуть родные вотчины?

Но Келмур не слышал. Он раскачивался, закрыв лицо руками и повторяя, словно в бреду: "Ты убила их… Ты их убила…"

Девушка подошла к бочонку, зачерпнула из него воды и выплеснула кувшин на голову изгоя.

— Еще? — грозно спросила она, когда тот изумленно воззрился на нее. — Или достаточно? Слушай меня внимательно. У меня мало времени, и я не собираюсь возиться с тобой, словно с малым дитем. Здесь, возле хижины, стоят два коня. Один из них для тебя, второй — вьючный. Во вьюках одежда, вооружение, деньги и запас провизии. Возьми еще вот это, — в руке у нее блеснул флакончик из горного хрусталя. — Это снадобье вернет тебе прежний вид. Сейчас ты находишься почти на стыке границ Афира, Гема и Маргалы. Примешь снадобье, переоденешься, отпустишь вьючного коня, — он сам найдет дорогу домой, — и отправишься в Риум, столицу Маргалы. Там ты остановишься на постоялом дворе "Голова Дракона", комнату возьмешь крайнюю на первом этаже, рядом с чуланом. Прощай.

Девушка стремительно вышла. Послышался стук копыт, вскоре затихший. Келмур бессмысленно взглянул на зажатый в руке флакон, вынул пробку, выпил горькую черную жидкость, поднялся, подошел к тому месту, где еще недавно сидели его слуги, присел и провел ладонями по земле. Ничто не указывало на то, что совсем недавно она была потревожена. Ничто. Тогда он прилег и, глядя на огонь, стал ждать…

* * *

Погожие дни окончились вместе с днями празднеств. Недолго рыцари солнца смогли противостоять все нарастающему могуществу рати туч, и вскоре, обессиленные, вынуждены были покинуть ристалище последними лучами, проливая на землю кровь дождя…

Промозглая влага вступила полноправной властительницей во вновь завоеванные владения в сопровождении рыцарей ордена Холодных Ветров, пронзающих тело не знающими жалости холодными копьями резких порывов и свиты сизых сумрачных туманов. Склонились цветы и травы, нагнули головы дерева, бессильно уронив набухшие изморосью ветви, покорно смолк Ирон, не в силах очистить свои воды от грязи, стекавшей в него с горных склонов. Попрятались в норы и логова звери, укрылись в гнездах и дуплах птицы.

Город и посад казались вымершими. Лишь изредка, укутавшись в плащи, семенили по осклизлой, напитавшейся водой земле люди, стараясь как можно скорее окончить необходимостью вызванное путешествие и вернуться под желанный кров. Базар превратился в скопище призраков, прячущихся под малейшим укрытием, будь то дерево или навес, обычно вынужденно приветливые торговцы волками смотрели на немногочисленных покупателей, едва ли не в лицо бросая вымокший товар в обмен на столь же мокрые монеты.

А ветры… Ветры веселились вовсю, гоняя людей хлесткими бичами водных небесных струй, поражая мечами холодных порывов, мощно распахивая неосторожно приоткрытые двери, срывая, где можно было зацепиться за прореху, плохо выложенные соломенные крыши, хлопали ставнями, завывали в щелях и трубах…

Большой Королевский совет разместился в Малом Тронном зале. Здесь было не так влажно, хотя и виднелись местами потеки всепроникающей воды на стенах и потолке, сюда не было доступа ветру, как, впрочем, и достаточному количеству свежего воздуха, отчего все присутствовавшие, страдавшие от предписанного этикетом облачения, обильно покрывались потом. Лишь иногда, повинуясь знаку королевы, два могучих глухонемых стража — ни одно слово не должно было выскользнуть за пределы зала без повеления владычицы — приоткрывали двери, но и этот короткий миг, наполненный безмолвием, не приносил ощутимого облегчения.

Закончились необходимые приветственные речи, поувереннее стал чувствовать себя сэр Армас, поначалу никак не могший справиться с обретенным и утвержденным статусом Первого рыцаря и потому слова его, дававшиеся первоначально с трудом, звучали сейчас не прерываемые длительными паузами. Сейчас он стоял посреди тронного зала, как того требовал закон при обращении с личной просьбой.

— Достопочтенный Королевский совет, — начал сэр Армас, — благородные рыцари. Я обращаюсь к вам с просьбой, как того требует закон наш и установлено обычаем нашим. И от того, каким будет решение ваше, зависят многие людские судьбы и, быть может, судьбы королевств. Мои названные братья Арва, — сэр Армас не заметил, как при этих словах губы некоторых баронов слегка исказились в усмешке, — прислали мне очень важное сообщение. Вот оно.

Сэр Армас достал из-под плаща пергамент, развернул его, и, достав стрелу, поднял ее на уровень плеча так, чтобы всем было видно. Древко стрелы было раскрашено в различные перемежающиеся цвета; с него свисали разноцветные нити, покрытые по всей длине узлами и оканчивающиеся деревянными фигурками, также разноцветными. Те, кто видел ранее подобные послания, отнеслись к нему равнодушно, видевшие его впервые слегка наклонились.

— "…И пришел народ из степей дальних, — начал говорить сэр Армас, перебирая узелки и нити, — и несть исчислить их, и подобны они песку, поднятому ветром; и плотны и крепки телом, и цвет тела их темен, и глаза их нешироки, и лица плоски, и так страшны и чудовищны видом своим, что счесть их можно за чудовища; и владеют они секретом синего железа, и стрелы их воют, рассекая воздух; и кони их малы и безобразны, но быстры и увертливы, и сами они слились с конями их, и едят и пьют на конях их, и продают и покупают на конях их, и спят и бодрствуют на конях их… и необоримы в сражениях, и берут рать где силой, где хитростью, и падают воины наши от мечей их…" И далее."…И не стало согласия в союзе нашем, и вожди и старые наши стоят за разное, и иные мира ищут, иные войны, иные выгоды и власти; и разделены мы стали, подобно протокам устья речного…"

— Погоди, погоди, барон Армас, — жестом прервал его Тер. — Какое нам дело до распрей Арва? Сегодня у них вражда, а завтра кони их пасутся на одном пастбище. Ну будет их не Девять, а Десять племен, что с того? Уж не хочешь ли ты, чтобы мы взялись мирить их? — Голос его звучал твердо, но бесцветно, ни тени насмешки или любопытства.

— Нет, — спокойно ответил Армас. — Я прошу ратной помощи.

Воздух пропитался напряженным молчанием-ожиданием. Кто-то должен был сказать рыцарю, что он лишился рассудка, но каждый предпочитал предоставить эту сомнительную честь другому. Нужно было быть камнем, чтобы не понять этого. Сэр Армас камнем не был.

— Мои слова могли показаться вам словами безумца, — продолжил он, и еле заметный вздох облегчения скользнул по залу. — Посланец передал мне две стрелы, одна перед вами, вторая предназначена лично мне, и ее содержание не предназначено для посторонних. Но кое-что, ввиду нависшей опасности, которая представляется многим из вас иллюзорной, я могу, не нарушая слова чести, поведать благородному Совету.

Разлад племен зрел давно. Степь, дотоле обильная травами, оскудела, начались ссоры из-за кочевий. В Совете племен один тянул на себя меч, другой — ножны. Наконец, хрупкое согласие было достигнуто, и лучшие воины, по десять от каждого племени, отправились в дальние степи в поисках лучшей земли. Примерно в тридцати днях пути они и наткнулись на табуны неизвестного дотоле народа. В стычке с дикими, себя они, вопреки нам, дикими не считают, отряд был разбит, лишь нескольким удалось вырваться в степь и уйти от погони. И это были лучшие воины!

Как поступил бы каждый из нас? Полагаю, он поспешил бы доставить грозную весть остальным, но они остались и, хоронясь, некоторое время наблюдали за жизнью и обычаями чужаков. Почему их не схватили? Думаю, потому, что незнакомый народ многочислен и мнит себя непобедимым, на прочих же взирает с высоты своей силы. А в том, что они сильны, опытны в сражениях и, возможно, покорили себе иные народы, о которых мы не знаем, сомневаться причины нет. Или же, заметив лазутчиков, решили, что известия о них повергнут в страх и трепет пославших их.

Когда же оставшиеся в живых вернулись и поведали все с ними происшедшее Совету, пря разгорелась с новой силой. Пять племен встали за рать, но и среди них не было согласия, кому возглавить объединенное войско, остальные племена стояли за мир, хотя мира, как, впрочем, и войны им никто пока не предлагал. Народ неведомый просто движется, неумолимо и неотвратимо, и нет сомнения в том, что скоро мы получим известия о первых битвах. Возможно, и последних.

Что последует дальше? Дальше падут Гарта и Тарс; Гем, скорее всего, откупится и примет их власть на возможно более выгодных для себя условиях; Маргала попробует заключить с ними союз. Афир останется с дикими один на один, и я не вижу возможности противостать нашествию.

Нам нужен союз, Рыцарский союз, а пока необходимо оказать помощь Арва. Таково мое мнение, и в том заключена моя просьба.

Слово было сказано, стало легче приступить к суждениям, и первым заговорил барон Эммур.

— Разве притупились клинки наши, разве иссякла доблесть наша ратная, отвага наша и презрение к смерти в бою? — произнес он чуть напыщенно. — Или стрелы наши обессилели? Что нам Гарта и Тарс, что нам Гем и Маргала? К тому же, я всегда полагал, что Арва никудышные воины, и глаза их более распахнуты страху, нежели прищурены жаждой битвы.

— Ты неправ, — твердо ответил ему Армас. — Арва — прекрасные воины.

— Пусть каждый останется при своем мнении, — махнул рукой Эммур. — Что до меня, то переданные тобой известия мне представляются в ином, выгодном для Афира, свете. Предположим, высокочтимый Совет, всего лишь предположим, что события будут развиваться так, как только что поведал нам благородный рыцарь барон Армас. То есть, неизвестный народ, потеснив, а затем разгромив и взяв под свое владычество Союз племен…

— Арва скорее погибнут все до единого, чем сдадутся на милость кого бы то ни было, — перебил его Армас.

Эммур слегка поморщился.

— Позволь мне договорить. Кто, как не ты, чуть ранее сказал нам, что в Союзе нет единства, и несколько племен предлагают замириться?..

— Мир — да, но не рабство.

— Позволь мне все же докончить. Вырежут их или сделают рабами — разница невелика. Следующими на их пути встанут Гарта и Тарс. Так почему бы нам, преследуя наши интересы, не выставить им счет за давно тянущиеся приграничные обиды? Почему бы, в обмен за нашу помощь, не потребовать земли и замки, лежащие по берегу Тарона? Или же, пока они будут держать рать с дикими, самим не взять у них то, что принадлежит нам по праву?

— Вы предлагаете разбой и называете это правом? — спросил Армас.

— Правом сильного, сэр рыцарь, правом сильного. Не вижу смысла в том, чтобы наши воины проливали кровь за тех, кто не может постоять за себя сам, но при случае направит копья нам в спину. Разве найдется среди нас тот, чьи приграничные земли ни разу не подвергались набегам и разорению?

— Вы отвечали им тем же, — негромко произнес Армас.

— Так что с того? Если их постигнет кара за все их дела, заметь, сэр рыцарь, их, — не нас, — то это будет только справедливо. И наши мечи послужат справедливости, а не разбою.

— Разбив Тарс и Гем, дикие не остановятся.

— Пусть себе идут. Нас защищает Тарон. Если мы выставим наши объединенные отряды на его берегу, то лучники перебьют их словно уток прежде, чем хоть один из них коснется нашей земли. Стены наших замков прочны, наш воинский дух не ослаб, так чего же нам бояться?

— Самих себя, — все так же негромко проговорил Армас, видя, что речи барона Эммура пришлись по душе Совету.

— Твои чувства понятны, сэр рыцарь, — вступил в разговор Тер, — но взгляни непредвзято. Наше войско не сможет пройти через Тарс или Гем, уверен, что их суждения подобны нашим, и нам придется биться отнюдь не с дикими. Наши драккары немногочисленны, к тому же, скоро начнется сезон на Имгероне, и там они сослужат гораздо более важную службу. Я согласен с Эммуром, что ситуация, при правильном ее разрешении, послужит возвеличению Афира над прочими королевствами и кто знает, не захотят ли они добровольно отдаться под нашу руку. К тому же, нельзя забывать, что дикий народ вполне может отступить обратно в степь, и тогда предпринятые нами действия могут послужить причиной войны. Разве станет кто-то терпеть чужое войско у своих границ? И еще. Ты не говорил, что Арва просят у нас помощи.

— Они слишком горды для этого.

Члены Совета вполголоса переговаривались, Шиор и Орис хранили бесстрастное молчание. Тер оглядел всех и встал.

— Думаю, что выражу общее мнение Совета. Мы уважаем твои чувства, рыцарь, но твоя молодость и горячность грозят ввергнуть нас в ненужные битвы. Мы не можем отвергнуть твою просьбу, но не можем и удовлетворить ее. Полагаю, что будет лучшим выждать время. Готовить отряды, но, принимая во внимание твои слова, не атаковать самим ни Гарту, ни Гем, ни Тарс. Пусть будет как будет. И пусть, если у кого из членов Совета есть сказать что иное, скажет.

Все молчали, одобрительно кивая; старшие возрастом соглашаясь с Тером, младшие — предоставив старшим самим найти выход из создавшегося положения.

— Королева принимает наше решение? — спросил Тер.

— Королева утверждает его, — бесстрастно произнесла Орис. Ни единая морщинка не скользнула по ее лицу, ни малейшая тень не омрачила взор. — Да будет так. Сядь, барон Армас, и продолжим наш Совет.

Армас повиновался, отведя взгляд от Орис, его место занял Шиор.

— Благородные рыцари, — начал он. — Прошло много лет с тех пор, как мы собирались вместе во времена короля нашего Фиора, венценосного отца ныне здравствующей королевы нашей. Тогда, если мне не изменяет память, мы решали вопрос о возможности примирения или поединка чести между баронами Элинером и Реймаром, старшими в родах, из-за спорной земли между их владениями. Сказать правду, король предпочитал сам вершить свой суд, прибегая к нашему совету лишь изредка, подменяя собой Закон. Но, подменяя, король не в силах изменить Закон. И пусть слова мои не покажутся вам словами лишившегося рассудка, пришло время изменений…

На лицах старших членов Совета проступило выражение, сходное с отчаянием; вот уже второй выказывает явные признаки безумия. Или их трое?.. Согласно Закону, изменить который предлагал сейчас Шиор, король или королева могли не выступать в Совете сами, предоставив говорить от их имени кому-либо из достойных, не разделяя при этом королевские предложения и предложения избранного. Уж не сошел ли с ума весь мир?

Шиор видел их недоумение, и за его бесстрастными словами возникла и неуловимо присутствовала тень улыбки.

— Объяснюсь. Я вовсе не хочу сказать, что со времени основания правящей династии Закон устарел, нет. Но давайте вспомним, как он создавался. Тогда не было правил, я не хочу сказать — вообще, я хочу сказать — возведенных в обязательный к исполнению всеми Закон. Книжники записали слова короля и его рыцарей так, как они произносились, зачастую путано, а возможно, составляя из произнесенных одновременно фраз одну осмысленную…

— Уж не хочешь ли ты сказать, что законы наши писаны простолюдинами? — строго спросил Тер.

— Вовсе нет. Повторяю: книжники записывали то, что говорили король и его рыцари. К слову, барон Тер, и об этом нам тоже следует поговорить. Ты, как и многие здесь, знают записанное в Кодексах на память с детства, когда какой-нибудь замковый книжник втолковывал им начатки необходимых знаний, предпочитая ратное обучение обучению светскому…

В зале волной поднялся шум. Пораженный Тер откинулся назад.

— Так ли следует понимать тебя, Первый служитель Света, — произнес не менее прочих удивленный барон Эммур, имевший право говорить после Тера по праву старшего возрастом в Совете, — что ты превозносишь книжное знание в ущерб ратному? Или всем благородным рыцарям следует забросить воинские упражнения и копаться в изгрызенных мышами и крысами пыльных свитках, в паутине и мраке подвалов, уподобившись тем червям, именуемым книжниками?

— А разве рука рыцаря станет слабее от знания письма и умения чтения? — спокойно проговорил Шиор. — Найдется ли среди вас тот, кто может упрекнуть меня в неумении владеть мечом? Разве мое знание помешало мне участвовать в турнирах или защищать свои владения? Но вот скажи мне, барон Эммур, в состоянии ли ты разрешить спорный вопрос о разграничении земель на основании имеющихся у тебя грамот? Самостоятельно, без помощи замкового книжника?

— Да мне-то в чем корысть? — пожал плечами Эммур. — В мире нашем все устроено так мудро, что каждый должен занимать предназначенное ему место. Рыцарь владеет оружием, книжник — грамотой. Я поставлен над ним владыкой, чтобы защищать и наказывать его, он — мой слуга, обязанный служить мне собой и своим имуществом. Но если бы воинское знание стояло ниже знания книжного, или хотя было равно ему, в чем ты, похоже, стараешься нас уверить, то книжники были бы нашими господами, а мы — их слугами. Не понимаю, чего ты хочешь от нас, епископ? Начал говорить об изменении старых законов…

— Хорошо, скажу просто. Я предлагаю привести старые законы в соответствие с велениями настоящего времени. Разобрать груду камней и выстроить из них величественный замок, дополнив по необходимости другими камнями и изъяв ущербные.

Я предлагаю изменить статут книжников, которым под нашим надзором надлежит выполнить эту работу. Кроме того, поручить им изготовить копии всех имеющихся книг и свитков, будь то в замках, или в монастырях, или у кого-либо хранящихся, в нашем ли королевстве или в иных, и копии те поместить в королевскую библиотеку, которой также следует придать достойный вид.

Я предлагаю избрать наиболее доверенных из них и вместе с нашими мореходами и иными слугами и охранниками, каких вы назначите, послать их в Закатные горы и в плавание по Имгерону, с целью отыскания рудных и иных мест, могущих послужить на возвеличение королевству нашему.

Я предлагаю рассмотреть все спорные вопросы о владениях и мирным образом решить их, не прибегая к оружию, отныне и навечно закрепив их соответствующими королевскими грамотами.

Я предлагаю создать совместную коллегию книжников, старшин цехов, пригласить на службу с Рас-Альгара магов, дабы они своими знаниями и измышлениями способствовали развитию врачевания и ремесел. Заставить их записывать все, достойное записи, дабы история королевства нашего не была утрачена для потомков наших.

И, наконец, я предлагаю изменить существующий порядок храмового бытия и управления.

Затянувшееся молчание нарушила Орис.

— Совет может обратиться с просьбой об отложенном решении, — произнесла она, слегка наклонив голову.

— Мы обращаемся к королеве с такой просьбой, — поднялся Тер.

— Я удовлетворяю ее, — кивнула королева.

— Но Совет хотел бы продолжить заседание и подробнее поговорить о вынесенных на его обсуждение предложениях.

— Право Совета потребовать подробных разъяснений.

— Каких объяснений хочет от меня Совет? — спросил Шиор.

— Начнем, пожалуй, с владений.

— Хорошо. Предлагаю разделить все владения на королевские, владения рода короны и владения Храма. Владения рода короны разделить на неотъемлемые, принадлежащие роду, связанному данной им клятвой служения королевству, по праву происхождения, и преходящие, данные королем роду во временное владение с правом сбора податей. Неотъемлемые владения рода короны могут быть разделены внутри рода согласно праву старшинства в роде. Распоряжение временными владениями рода короны остается в ведении короля. Те и другие могут быть насильственно отчуждены и присоединены к королевским владениям в случае нарушения клятвы верности, и в этом случае не требуется согласия Совета, или же в случае согласия Совета при иных преступлениях против короля.

Выделенные Храму владения принадлежат только Храму, управляются только ими не могут быть отчуждены насильственно или перейти в иное управление.

Все прочие владения, как-то: замка, города, посада, сел, определяются согласно разумной воле владетеля земли, на которой они расположены.

Кроме того, создать Земельный Совет из наиболее достойных рыцарей, числом восемь, для разбирания земельных тяжб, существующих поныне. Глава Земельного Совета есть король, и в случае непринятия решения из-за равного количества голосов, поданных за и против предложенного решения тяжбы, право разрешения тяжбы решает единственно его голос. Он также может отменить решение Земельного Совета и назначить своим указом новое рассмотрение. Решение короля является окончательным и заверяется королевскими грамотами тяжущимся сторонам. Совет долженствует быть создан в ближайшее время.

— Я вижу ваше несогласие, — продолжил Шиор, подняв руку, — старшие родом. Но, бароны Тер и Эммур, ратующие за право сильного, подумали ли вы о том, что завтра это право может обернуться против вас? Сейчас рука ваша сильна, и вряд ли кто выстоит против вас в поединке. Но разве ты не видишь, что барон Истмор, — Тер, к кому относились слова Шиора, досадливо поморщился, услышав имя барона, с кем у его рода издревле тянулась негласная вражда из-за двух приграничных сел, моста и леса, — лишь недавно ставший старшим и получивший право на заседание в Совете, следовательно, вызова на поединок равного себе, на наших глазах превращающийся в достойного воина, может в скором времени воспользоваться своим правом? Скольких еще рыцарей мы потеряем в пустых поединках, пусть даже и тупым оружием, но в которое тупая никчемная вражда вкладывает никому не нужную мощь? Поразмысли над моими словами, и ты увидишь, что я прав.

— А с чего ты вообще решил изменить закон? — поинтересовался Тер, чувствуя, что в нем начинает пробуждаться неприязнь к служителю Света и его словам. — Как жили по старинке, так и следует жить. Ни к чему нам новое. Прадеды наши ведали жизнь, и нам завещали.

— А с того, барон Тер, что нет ничего в этом мире, обладающее совершенством, даже законы, данные нам от древности. Неизменное мертво, а потому, если в кодексах и установлениях наших случилось что-то, требующее исправления и дополнения, то это следует сделать, ибо закон должен жить. Разве ты не совершенствуешь свое искусство владения мечом? А как бы выглядел ты на ристалище, используя лишь завещанное мастерство? Право сильного, за которое ты ратуешь, было необходимо при зарождении и становлении династии, когда требовалось установить и удержать порядок, но даже тогда понимали, что королю необходимы советники из лучших, чтобы все пришли к согласию в едином. Разве было это проявлением слабости? Чем уступает Земельный Совет твоему мечу?

Потому и продолжу я об изменении Закона. Кодекс о престолонаследии, который мы чтим и уважаем, и живем по которому, нуждается в изменении. Предлагаю, взяв его за основу, разбить его на Кодексы, посвященные отдельным сторонам жизни королевства, например, выделить в самостоятельные части Закон о поощрении добродетелей и Закон о наказаниях, уже упомянутый мною Земельный Закон и Закон о Власти, Кодекс рыцаря, Кодекс о простолюдинах и, отдельно, Кодекс о ремесле и ремесленниках. И пусть они совместно составят единый Кодекс Афира.

Теперь о Храме. Я прошу, вы слышите, прошу, но не обращаюсь с личной просьбой, каждого из вас отказаться от титула главы Храма в ваших владениях, упразднить храмы и создать новые, по тому образцу, о котором я вам поведаю.

— Та-а-ак, — едва ли не угрожающе протянул Тер. — Та-а-ак…

— Реформа Храма назрела давно, — не обращая внимания на тон барона, — продолжил Шиор, — поскольку в своем нынешнем состоянии она не удовлетворяет ни чаяниям людей, ни нуждам королевства. Догадываюсь о ваших чувствах и мыслях, питающих эти чувства. Но чувства плохой советчик разуму, а разум единственное, что нам сейчас нужно.

Взгляните на Треугольник, суть Весы, суть символ Великого Равновесия. Вершина треугольника — король, воплощение справедливости, царящий над всеми, две остальные вершины — находящиеся на равном удалении и на одном уровне, — Рыцарство и Храм. Заметьте, на равном удалении и на одном уровне, ибо если мы нарушим равное удаление и сделаем одно далее другого или изменим уровень чаш Весов, подняв одну и опустив другую, тем самым мы нарушим гармонию, присущую справедливому управлению.

Что есть Рыцарство и в чем его предназначение? Рыцарство — суть преданность и благородство, и вовсе не каждый, имеющий оружие и коня, может быть рыцарем, если не знает он душевного благородства, достойного воспитания и не имеет понятия о милосердии. Следуя же своему предназначению — мощью оружия своего и длани своей блюсти порядок, держа в должном страхе подданных своих, дабы не коснулись помыслы о преступлениях против королевства и повелителей их голов их — выполняют они начертанное им. Равно и сами верно служа и почитая королей и королев своих, ограждая владения их от врагов внешних, потворствуют славе их. Так записано в Кодексе о Рыцарской Чести, что входит неотъемлемой частью в Кодекс о престолонаследии.

Что теперь можем мы сказать о Храме и служителях его и их предназначении? В том, чтобы, познавая тайны мира, нести служением своим свет в души людские, изгоняя из них тьму. Подобно тому, как рыцарь вооружен мечом и облачен доспехами, служитель Света долженствует быть вооружен учением и знанием, дабы нести это учение высшим и низшим, склонять к добродетелям и благочестию, пример подавая самою жизнью своею. Потому следует отделить науку умозрительную, создав храмы, где бы служители Света, призванные познавать и нести познание, озабочивались созиданием, развитием и, если понадобится, защитой истинного учения от ложного.

И тогда, коль скоро в достатке будет рыцарей и служителей Света, жизнь в королевстве уподоблю весам, чаши которых уравновешены.

— Провалиться мне на этом самом месте, — пробурчал Тер, — если я понял хоть одно слово. Думаю, мы поспешили с просьбой о принятии отсроченного решения. Впрочем, еще не поздно. Нужно как можно скорее снарядить войска на помощь диким, и поставить Шиора во главе их.

У Орис дрогнул уголок рта; барон Армас склонился на согнутую руку, пряча улыбку.

— Что непонятного в моих словах? — притворно удивился Шиор. — Если правитель руководит подданными помощью справедливых законов и поддерживает порядок помощью силы, то его королевство процветает. Это Король и Рыцарство. Если же правитель руководит подданными помощью добродетели и достойным подражания поведением, его королевство также процветает. Это Король и Храм.

— Но чем тебя не устраивает нынешнее обустройство Храма? — было видно, что Тер тщетно силится уразуметь смысл слов служителя Света.

— Хотя бы тем, что оно несет не мир, но вражду, — голос Шиора стал тверже камня. — Кто служит свету, тот свят. Но кому дано право решать, кто святее? Каждый из вас заставляет в своих храмах, долженствующих служить единственно Великому Равновесию, служить своим предкам, самочинно возводя их в ранг святых. И каждый мнит: вот, сосед мой обозначил происхождение свое от святого, а чем я хуже? Сколько изображений таких мнимо отмеченных печатью Света развешано в ваших монастырях?..

— Ты наших предков не трогай!.. — взревел, наливаясь кровью Тер. Большая часть баронов непроизвольно поправили мечи. — Я не меньше твоего искушен в делах храма, и не тебе меня учить!..

— Может быть, ты пошлешь мне вызов? — Шиор казался отлитым из железа. — А может быть, и твой портрет уже висит на стене твоего замкового храма? Храм должен быть един учением, и никому не дозволено искажать его.

— Ты объявляешь мне войну? — высокомерно спросил Тер.

— Пока что я взываю к твоему разуму, но если это не поможет, тогда — война!

— И как же ты намерен вести военные действия? — теперь голос барона звучал насмешливо.

— Прежде всего создам новые храмы на неотчуждаемых королевских землях. Затем объявлю все прочие храмы распущенными и не входящими в лоно Истинного Храма, а учение, распространяемое ими, и все порядки, заведенные вами единолично — ложными. Вновь созданные учреждения станут светом знания, способным озарить людей, ищущих истину, а если понадобится, взять в руки оружие.

— Ты с ума сошел, служитель Света? — расхохотался Тер. — Ты дашь простолюдинам мечи? Вопреки закону и порядку, которые сам отстаиваешь? Или ты возведешь их в рыцарский сан?

— Не вопреки закону, Тер, во исполнение его. Ты забыл о ваших внебрачных детях мужского пола. Они не могут быть рыцарями по праву рождения, но им не воспрещено носить оружие по праву части благородной крови, текущей в их жилах. Подумай об этом и сравни судьбу, которую уготавливаю им я, и то, чему обрекли их вы. Подумайте и о том, — Шиор обвел взглядом Совет, — что вскоре те из вас, кто на оглашении отложенного решения выступит против, вскоре будут умолять как о высшей милости права предоставить под монастырь часть своей земли. Подумайте, насколько важны королевству воины Храма, вооруженные не только словом и знанием, но и железом. Погоди, Тер, — Шиор поднял руку, заметив, что барон хочет что-то сказать, — не время. Я знаю тебя, и вас всех, — он вновь оглядел Совет, — за людей разумных. Никто не торопит вас с принятием решения. Если в этом есть необходимость, я готов еще и еще раз говорить с каждым, разъясняя, но если мы начнем попусту препираться и угрожать друг другу, это не приведет к добру.

Теперь скажу о книжниках. Хотим мы того или нет, но они нужны нам, нужны их знания. Потому следует собрать и поселить их воедино в каком-нибудь месте, выстроить для них замок или иное подходящее их занятиям строение. Или мните вы, что мне неизвестно, чем занимаются они тайно в ваших замках? Ищут снадобье, дающее человеку вечную молодость, учатся трансмутации камня в железо и золото, предсказывают исход событий и судьбу по небосводу, по воде, огню и еще много по чему, перемещаться в пространстве и быть одновременно в нескольких местах, оставаясь при этом в своей комнате, повелевать природными стихиями… И помощью этих мнимых средств вы хотите уподобить себя бессмертным служителям Света?.. Если и возможно то, о чем вы мечтаете, то вы скорее станете бессмертными служителями Тьмы.

По счастью, есть более важное применение их знаниям. Не будете же вы отрицать, что исследования природы металлов могут дать нам секреты более совершенного оружия? Вы слышали слова барона Армаса о синем железе… Погоди, Тер, не перебивай. Я знаю, что ты скажешь. То, что оно упомянуто в нашей "Похвале Эджеру Светоносному". То, что дракона легко представить, если взять тулово змеи, крылья птицы, пасть льва, рога горного быка, когтистые лапы барса и покрыть его сверкающей чешуей, которую не в силах пробить ни один меч? И то, что несуществующее чудовище можно сразить лишь волшебным оружием, сделанным из синего железа, также несуществующим? На это скажу тебе, что если кузнец неправильно выплавит и выкует железо, то оно разлетится на мелкие части, лишь ударь его о камень. Так почему не может существовать способ получения синего железа, путем изменения способа его обработки, из обычного, делающего его крепче крепкого? А потому следует объединить знания книжника с секретами ремесла.

Разве не нужны нам лекарства, ткани, точные карты, новые корабли, осадные машины? Чем рискуем мы, объединяя книжника и ремесленника в одно целое? Добавьте сюда магов с их умением преобразования, добавьте заветы древних, возможно сокрытые в тех книгах и свитках, что пылятся сейчас в ваших подвалах и еще невесть где в ожидании своего часа… Потому и полагаю я необходимым воссоздания королевской библиотеки, так и не восстановленной со времени пожара, потому и требую от вас копий всего писаного, у вас хранящегося, потому и предлагаю записывать и хранить записанным все, достойное внимания, ибо в наших старых изустных сказаниях может храниться то, что предки наши завещали нам тайно, не для всех, но только для разумеющих. И пусть записывают книжники дела наши в назидание потомкам нашим, сохраняя для них все нелицеприятно, дабы избегали они ошибок наших и следовали добрым делам нашим.

Но не только дела наши, но и соседей и всех известных нам дела записывать надлежит, а также всеми доступными средствами добывать записи их. Потому, иначе как мы отделим врагов наших от друзей наших? По деяниям их узнаем их.

И последнее. По мнению моему следует нам снарядить драккары, числом три, должным образом на длительное плавание, и отправить их на Имгерон для изысканий. Тем же образом снарядить три отряда, числом по шесть человек, для расследования Закатных гор и тех областей, что лежат за ними, для отыскания диковин и исследования выхода руд, иных полезных королевству территорий, населенных или нет, и если таковые территории обнаружатся, бить к ним дороги и строить на них рыцарские замки, делая, таким образом, неотъемлемой частью Афира. Подготовку этих отрядов поручить избранным рыцарям, дабы осмотрели они и выбрали наиболее достойных и подготовленных. А для радения труда во славу королевства нашего, освободить их семьи и самих их, в случае успешного возвращения, от уплаты налога, и оделить участком земли, на котором стоят домы их, в вечное неотъемлемое владение.

Таковы, всемилостивая королева и достопочтенный Совет, те предложения, которые имею я предложить для обсуждения и вынесения по ним вашего решения.

* * *

Никто не спал в эту ночь. Армас, Орис и Шиор уединились в королевских покоях; Тер и Эммур, и с ними часть старших баронов, расположились в отведенных им комнатах, и слуги сбились с ног, подавая им дорогие вина, в поварской же в нижних этажах королевского замка всю ночь пылал огонь, подрумянивая птицу и зверя; другая часть обосновалась в городе.

Предложения Первого из служителей Света, королевы и ее супруга были сделаны; оставалась одна луна до следующего Совета и оглашения отложенного решения.

Глава 21

21. АНАТОМИЯ МАГИИ

Дом Тротта, возле которого стоял Марх, сжимая в руке жука-бронзовку, выглядел все таким же заброшенным, сиротливо-забытым, но, странное ощущение, вовсе не необитаемым. Прибыв в город, юноша продал ювелиру один из четырех оставшихся после расчетов с мореходами кристаллов, продал очень дешево, стараясь не обращать внимания на подозрительные взгляды, исподлобья бросаемые на него подмастерьем — жители Гема всегда отличались подозрительностью по отношению к чужакам, к которым относили большую часть всех не жителей столицы, — затем потолкался на базаре, посидел в трактире, прислушиваясь к пьяной болтовне посетителей.

Он купил берет с пером, обзавелся наплечной сумой-торбой, в которую упаковал все еще покрытый известью меч, привесил к поясу чернильницу с перьями, несколько свитков пергамента воткнул в котомку гнома и стал неотличим от обычного представителя гильдии ваятелей. Не очень-то уважаемой и приветствуемой, но зато наименее опасной в настоящее время.

И все же, он никак не мог отделаться от ощущения постоянного наблюдения. Еще там, на острове, он невольно выдал себя, испуганно вздрогнув, когда Корд, мореход, рассказывал о казни Тротта. Конечно, клятва морехода ненарушима, но золото обладает свойством развязывать языки получше пытки, а человек, явно сочувствующий чернокнижнику, уж не является ли чернокнижником и сам? Кто может поручиться, что королевские соглядатаи уже не получили весточку о подозрительном спасенном. А в том, что рассказ о спасении стал достоянием досужих горожан, не могло быть и тени сомнения…

Побывал он и на месте казни, вдалеке, не осмеливаясь приблизиться. Сейчас здесь возвышались несколько виселиц, с покачивающимися телами, облепленные сварливо кричащими воронами, несколько пик с отрубленными головами. Пепелище, если оно и оставалось, трудно было различить — это место, помимо начала пути к островам Блаженных или Неприкаянных, служило городской свалкой, как бы намекая на сословную принадлежность тех, кто испускал здесь последний вздох.

Юноша еще раз осмотрел дом, сделав при этом недоуменный вид, словно человек, пришедший не туда, куда шел, горько улыбнулся, и, прикрепив на задней двери, в правом верхнем углу ее, жука-бронзовку, удалился, тихо произнеся: "Я исполнил свое обещание, Тротт. Я вернулся".

* * *

Он остановился на том же заезжем дворе, что и прежде. Ани уже успела насмерть разругаться со своим мужем-мясником, вновь помириться, но жила пока у отца. Она не узнала Марха, да и что было ей за дело до каждого заезжего, тем более что знатные господа здесь не останавливались. Привычно болтливая и слегка навеселе, девушка проводила Марха до двери его комнаты, принесла вина, холодного мяса и овощей. Сейчас все ее мысли были заняты соседской кумушкой, которая, так и не преуспев в жизни, не то что она, Ани, распускает о ней всякие непотребные слухи. Нет, вы только подумайте, молодой господин, она, эта тварь, посмела сказать, что я только и думаю, как бы вскружить голову смазливеньким постояльцам…

С трудом выпроводив девушку, которая, постепенно наливаясь праведным гневом, начала покрикивать и размахивать кулачками, явно ожидая поддержки со стороны собеседника, Марх присел на кровать и принялся за нехитрый ужин. Затем, попросив еще кувшин вина, прилег не раздеваясь на подбитый соломой матрас, взбил набитую той же соломой подушку и задумался.

Сон незаметно могучей своей дланью смежил ему веки, но есть ли что-то, способное противостоять его безграничной власти?

Марх стоял на городской стене, глядя на пустую глину обезображенной земли. Вокруг, куда ни кинь взгляд, только глина и камень. Ни травинки, ни пусть даже мертвого деревца, ни человеческого следа — ничего. Только огонь. Огонь, живущий своей жизнью, неподалеку на взгорке.

И он не видел и не слышал, как осторожно приоткрылся ставень и в комнату проник человек. Осторожно ступая, человек подошел к столу, поднял кувшин и, припав к нему, жадно осушил до дна. Перевернув кувшин кверху донышком и убедившись, что тот пуст, он вернул его на место и, подойдя к спящему юноше, несильно потряс за плечо.

Марх, все еще находясь во власти сновидения, вздрогнув, открыл глаза, уже зная, кто потревожил его покой. Тротт. Мертвый. Сожженный, как когда-то Миррах.

— Ты вернулся, оставил знак, и вот я здесь. Ты исполнил свое обещание, я исполняю свое. Рад снова видеть тебя. Думаю, нам есть о чем поговорить, но… Не здесь. Пойдем.

Юноша вжался в стену. Даже пройдя столько испытаний, он продолжал испытывать страх, некогда рожденный им в самом себе и теперь преследовавший, ставший властелином и повелителем, не считающимся ни с чувствами, ни с рассудком.

— Куда ты зовешь меня, тень? На острова Блаженных?

— Хотелось бы верить, что ладья, которая отвезет меня на острова Блаженных, еще не построена. Или, быть может, шторм отогнал ее в Имгерон на много лун, а может быть, Океан прогневался на нее и разбил в щепы о какие-никакие скалы.

— Я не верю тебе. Докажи, что ты жив. Меня постоянно окружают мертвые. Я устал от смерти. Прошу тебя, докажи.

— Ну вот, например. Взгляни, что ты видишь на столе?

— Кувшин с вином.

— Ты только думаешь, что видишь кувшин с вином. На самом деле ты видишь кувшин без вина, — Тротт рассмеялся. — Когда я пришел, кувшин был на три четверти полон. Ты когда-нибудь слышал, чтобы тени употребляли вино? Да к тому же такое… — Книгочей поморщился. — Но уж лучше такое, чем никакого. Нет, я зову тебя не на острова Блаженных, а к тому дому, на котором ты оставил жука. Я изредка наведываюсь туда, привел кое что в порядок, так что нам там будет покойнее.

— Но как ты попал сюда?

— Там, во дворе у сарая, стояла лестница. Идем скорее. Все свое возьми с собой. Полагаю, нас ждет путь. Но об этом после. Идем.

* * *

— Ну вот мы и дома, — гостеприимно повел рукой Тротт. — Присаживайся, я сейчас.

Та же старая лаборатория, только уже не в пыли и паутине, а сверкающая вычищенным металлом и дорогостоящим стеклом. Книги. Кровать. Натертый до блеска пол. Светильники. Марх узнавал и не узнавал виденное им прежде. Он поочередно подходил и притрагивался к увиденному, не веря своим глазам. Изменился дом, он не узнавал Тротта, голос которого раздался у него за спиной, когда он перебирал книги:

— Удивлен?

— Да, — просто ответил юноша, обернувшись.

Тротт поставил на стол четыре кувшина.

— Ночь предстоит долгая, разговор, думаю, не простой. Это лучшее вино, что я смог достать. Кто начнет говорить первым? Думаю, тебе это будет проще. Мне сказать, в общем-то, нечего.

И Марх рассказал. Поведал все, до мельчайших подробностей, и про драккар, и про Морскую Деву, и про Тень, и про Чертог, и про жизнь на Стибе, и про сон, и, наконец, про меч.

Тротт слушал. Молча, не отводя взгляда от края стола. Иногда поднимая руку и прикладываясь к кувшину.

— Он при тебе? — спросил он, едва Марх закончил свой рассказ.

— При мне.

— Дай мне его.

Марх достал из котомки известняковый продолговатый обломок, схожий по виду с обычным поленом, служащим растопкой в печи, и протянул Тротту.

— И это он?

— Он.

— Ну что же, посмотрим, что мы сможем сделать.

Тротт достал небольшое корытце, налил в него воды, уложил обломок, затем подошел к полкам.

— Здесь у меня есть кое-что, — невнятно произнес он, беря в руки и возвращая на место какие-то снадобья. — Наверное, вот это подойдет.

Взяв два маленьких кувшинчика с непонятными знаками, он влил их содержимое в корытце.

— Тебе нужен сон. Я невольно прервал его, извини. Но дело в том, что человек сном продолжает явь. Быть может, наш разговор даст тебе иную явь.

Прежде всего, хочу сказать, ты в плену своих фантомов. И Белая Дама, и Морская Дева суть твои представления. Они из другого мира, они другой природы. Ты желаешь видеть прекрасную обнаженную женщину? Ты ее видишь. Думаю, они способны принять любой облик, какой бы ты ни возжелал. Равно как и меч. Но об этом после. А пока… — Тротт принялся ходить по комнатушке. — Когда ты отплыл, я задумался… Я скрылся здесь, в этом доме, чтобы… Чтобы умереть. Я шаг за шагом следил за собой, как я живу от рождения до смерти и от смерти до рождения… Я понял, что жизнь моя бессмысленна… Она никому не нужна и никто не заметит моего ухода… Я стоял в толпе и смотрел, как меня сжигают… Меня ведь поймали, эти, — Тротт взмахнул рукой, — и подвергли должному наказанию. На лице наказуемого был колпак, люд не подпустили к месту казни, и я видел, как, привязывая его к столбу, на его шею была накинута и затянута удавка. Он умер до того, как вспыхнул огонь… Думаю, кто-то не пришелся ко двору… А я… Я, извини за бессвязность, я решил умереть. Расстаться с прежней жизнью. Жизнью книжника. Кому и где нужны мои знания? Я стал рядиться. В торговца, в морехода, в мясника, в служителя Равновесию… Причастился к вину, к женщинам… И, все же, — Тротт подошел к столу и приложился к кувшину, — не избыл того, что было во мне ранее. Оно осталось, и властно требует меня к себе. Я не знаю, что это, но оно сильнее меня. Ты меня понимаешь? — Он вновь приложился к кувшину.

— Нет, — честно и коротко признался Марх.

— Пусть будет, — Тротт развел руками, затем оперся ими о стол. — Ложись. Тебе нужно отдохнуть. А мне подумать. Мысли дня отрицают мысли вечера. Ложись. Счастливого сна. До утра.

Он подошел к юноше и, ласково опрокинув навзничь и укрыв куском мешковины, иного в доме не было, вновь произнес:

— Счастливого сна.

Затем потряс Марха за плечо.

— Это ложе… Эта кровать… Мне, в моей прошлой жизни, удалось найти такое сочетание дерев, которое дает им жизнь. Это не магия, это — Знание. Магия — лишь слабое отражение Знания, поверь. Те дерева, что составляют ложе, питают одно другое, одновременно питая того, кто прибег к их помощи для того, чтобы войти в царство сна. Спи, я постараюсь решить твою загадку, но взамен прошу тебя помочь решить мою. Спи.

Тротт, улыбнувшись, возложил руку на грудь юноши, словно опекал неразумное малое дитя, легким движением придавил его к ложу и присел к столу, уставив невидящий взгляд куда-то в пространство.

Марх некоторое время лежал спокойно, затем резко приподнялся на локте.

— Но…

— Нет, — прервал его Тротт, опираясь головой на ладонь поставленной на стол руки. — Нет, нет и еще раз нет. Для раздумья мне необходимо одиночество. Подумай сам: сможет ли кто услышать кого, если все начнут говорить одновременно? Лишь в молчании или одиночестве способно познать истину, даже не избегая общества себе подобных. Равно как свет можно увидеть только в темноте. Не мешай мне сейчас, потому что мне нужно вернуть прежнего себя, а это сложнее, поверь, чем себя потерять. Спи. Не можешь уснуть — выпей вина. Оно снимет ночные тревоги, которые я невольно доставил тебе. Кстати, дай мне твои рисунки.

Книгочей приложился к кувшину и бессонно уткнулся в сложенные на столе руки. Марх некоторое время смотрел на него, все еще узнавая и не узнавая, а затем, предавшись собственным мыслям, подтянул мешковину ближе к подбородку.

* * *

Разбудил его громкий стук. Юноша открыл глаза и резко поднялся на ложе. У стола стоял Тротт, по-видимому, только что принесший новые кувшины. Горели свечи, но сколько их послужили свету соединившись с огнем, сказать было невозможно.

— Я был неловок и разбудил тебя, извини, — книгочей виновато развел руками и присел за стол. — Здесь доброе вино, овощи и холодная телятина, можешь присоединиться.

— Я долго спал? — запуская пальцы в волосы и проводя ладонями по щекам, спросил Марх.

— Не знаю… Может, день, может, сутки, может — вечность.

— А что сейчас на дворе?

— Я не выходил. Все это время я думал над тем, что ты мне рассказал, изрядно опустошив свои запасы. Кроме того, — Тротт протянул руку и подвинул к краю стола продолговатый предмет, накрытый мешковиной.

— Это… Это он?.. — почему-то ожидая услышать отрицательный ответ, чуть наклонился Марх.

— Он или не он, решать не нам. Давай-ка сначала разберемся с твоим повествованием. Но прежде, с твоего позволения, с немного восстановлю свои силы. — Тротт протянул Марху один из кувшинов и принялся воздавать должное мясу и вину. Юноша лишь едва пригубил, приходя в себя после, как ему показалось, непродолжительного отдыха.

— Так вот, — начал Тротт, насытившись. — Я не мастер отгадывать загадки, тем более разбирать пророчества. И все же, склонен думать, что твой путь размышления обманчив. Попробуем рассудить вместе результат моих ночных бдений.

Что мы имеем? Три изображения и три надписи. Обрати внимание на это. Три. Мы имеем легенду о трех мечах, дающих Силу и Власть. Легенду. Ничего более. Что можем мы выделить из легенды? Только то, что некогда были созданы, или, если хочешь, выкованы три меча. Мечи куются каждый день, и каждому из них мы вправе приписать магическую силу. На основании чего? Нашего воображения. Иными словами, здесь мы сталкиваемся с тем, что вправе положить равным разговорам кумушкам на базаре. Но нам надо взять что-то за основу, и пусть легенда трактуется каждым на свой лад, пусть она станет краеугольным камнем, тем более, что один из мифических мечей скоро окажется в твоих руках.

Давай рассмотрим каждое предсказание построчно и едино, вкупе.

Первая статуя изображает не Рыцаря, но ступающего на Путь Рыцаря. У него еще есть выбор отказа. Он в размышлении, но выбор им, судя по твоему изображению, уже сделан.

"Три родника суть три Истока", — это что-то из Трактата о Рыцарстве. Признаю, я лишь пролистал его, причем весьма неохотно, и не смог вспомнить, о чем идет речь. Но опять-таки заметим, что упоминается число три.

"Три добродетели Канон", — из того же трактата, но это я помню: суть послушание, добродетель, смирение. Или же послушание — любовь к Ордену, добродетель — любовь к ближнему, смирение — нелюбовь к себе во имя остальных двух добродетелей.

"Огнем из бездны порожден, исторгнуть мир из скверн порока", — возможно, речь и идет об одном из мечей, но мы можем трактовать это выражение как посвящение оруженосца в рыцари, иными словами, рождение как бы заново, в новом качестве, иное служение.

Но вспомни, что на старом наречии слово рыцарь звучит как глиэдар, то есть состоит из трех частей, означающих вооруженный благородный человек, сидящий на коне. Здесь мы опять имеем число три: человек-вооружение-конь.

Причем, хоть я и сказал ранее, что выбор может быть уже сделан, это не однозначно. Все три фигуры говорят нам о том, что они стоят на пороге выбора. Обрати внимание на вторую фигуру и подпись к ней.

"Что путеводною звездой готовит страннику дорога…", — речь явно идет о выборе.

"Смятенье ли, покой", — судя по твоему рисунку, это книгочей. Размышляющий о том, стоит ли предавать миру то, чего он достиг, или постиг, мне сложно сказать. То, чем он овладел, используя свой разум, может вызвать смуту, а может послужить благим целям. Так как же поступить? Но мы имеем последнюю строку: "Готовит страннику дорога…" Значит ли это, что Путь его уже предопределен?

Что же касается последнего рисунка, то его истолковать немногим проще. Это девушка, выходящая замуж. Опять же у нас пересечение этой фигуры с предыдущим стихом: "Что путеводною звездой готовит страннику дорога…" Что уготовано ей судьбой? Как сложится ее жизнь вовне родительского дома?

"К чему скрывать Полог пологом, когда Пологом скрыт Полог?" — полагаю, намек на торжество бракосочетания. Обрати внимание, мы говорим полог, делая ударение на первом слоге, но лишь в древности на Прибрежье говор делал ударение на втором. Я бы истолковал так: не к чему скрывать лицо невесты фатой, если ее замужняя жизнь неизвестна. Она меняет жизнь в доме родителей на отведенное ей положение жены и матери. Несколько странная символика, но это всего лишь символика.

Чего можно ждать? Свадьба рыцаря или книгочея с невестой, или же книгочей станет спутником рыцаря в его странствиях, или же и то и другое?

Рассуждать можно до бесконечности, но в результате всей цепочки рассуждений мы бы не выделили ничего, что могли бы считать однозначным указанием.

— Но почему ты считаешь… — начал было Марх, но Тротт жестом остановил его.

— Еще раз говорю тебе: толковать пророчества — дело бессмысленное. Лучше взгляни сюда.

И он снял мешковину. С меча. Почерневшего металла.

Марх осторожно взял его в руки и принялся рассматривать. Оружие скорее напоминало кинжал, с клинком, скрытым сейчас ножнами, шириной в три пальца, постепенно сужающимся в точку на конце острия. То есть, напоминало вытянутый треугольник. На удивление легкое. Рукоять, удобно ложащаяся в руку. Короткий эфес с небольшой круглой гардой, прикрывающей ладонь, оканчивающийся чем-то, напоминающим сомкнутые когти птичьей лапы. Юноша заворожено потянул меч из ножен. Тот не поддался. Марх дернул еще раз, посильнее. Клинок не поддался ни на волос.

— Не старайся, — услышал он голос Тротта. — В нем нет силы, а в тебе нет знания его имени. Возможно, это именно то, что ты искал, возможно — нет. У меня есть предположение, но даже если оно окажется верным, мы все равно не будем ничего знать, пока…

— Пока что? — обернулся к нему Марх.

— Пока мы не совершим небольшое путешествие, которое, я надеюсь, все расставит на свои места. Я в долгу перед тобой, ведь ты спас мне жизнь, но и я кое-чем могу помочь тебе. Давай, однако, проверим мою догадку. Ты говорил, что нашел меч благодаря камню из бездны. Соедини их.

— Как? — не понял Марх.

— Очень просто. Видишь сжатые когти? Поднеси камень к ним. Посмотрим, что из этого выйдет. Быть может, ничего, быть может, что-то. Только на всякий случай не держи его в руках.

Юноша положил камень на стол и осторожным движением, едва касаясь ножен кончиками пальцев, подвинул его к ставшему кроваво-красным отблеску Подземного Огня. И едва лишь навершие эфеса коснулось его, как когти разжались и коротким, едва уловимым движением схватили и сомкнули в своих объятиях то, что должно было вдохнуть жизнь в увядшую мощь оружия. По мечу пробежала дрожь, словно по живой плоти, он окутался искрящейся алой пеленой, подобной небесному туману, сквозь который проблескивают искорки звезд, затем пелена рассеялась, и Марх с Троттом увидели совсем иной, живой металл. Ножны окрасились светло-коричневым, эфес — темным, почти черным, клинок, едва Марх осмелился взять меч в руки и легко извлечь его на свет, — слегка голубым. Вдоль него, почти до самого острия, тянулась неглубокая полукруглая канавка, как бы разделяющая на две половины, одна из которых была покрыта затейливой вязью, напоминающей переплетающиеся растения, другая — надпись на неизвестном языке. Рисунки тянулись приблизительно на треть клинка от гарды.

— Это язык Древних гномов, — почему-то прошептал Тротт, приглядываясь. — Никто не в состоянии прочесть надпись, кроме них. Это еще один повод совершить путешествие.

— Ты все время твердишь о каком-то путешествии, — также шепотом ответил Марх, зачарованно, не в силах отвести взгляд, рассматривая удивительно легкий клинок. — Быть может, ты объяснишься наконец?

— Если это тот меч, о котором повествуют легенды, — Тротт, казалось, тоже попал под очарование голубого металла и не услышал вопроса Марха. — То тебе необходимо его имя, чтобы он стал служить тебе и дал часть своей силы. Пока же он не более смертоносен, чем тесак в руке мясника. Пора, — он помотал головой, словно стараясь стряхнуть с себя колдовское притяжение. — Нам надо собраться и как можно скорее отправляться в путь. В Афирон.

— В Афирон? — удивился юноша.

— Да. Именно там, по моему мнению, и лежит разгадка первой части Тайны. Хотя нет, подожди, — жестом остановил он поднявшегося было Марха. — Если сожгли книжника Тротта, то рано или поздно могут сжечь и его дом. Этот подвал имеет несколько соседних — мои предки были довольно предусмотрительными людьми — в них надо перенести все ценное из верхней части, тогда огонь будет не страшен. Неизвестно, вернемся мы или нет, но если да, то нам будет куда вернуться. Подвалы имеют несколько потайных выходов, но проникнуть в них не так-то просто. Кроме того, полагаю, нам следует сменить наряды. Мне кажется, больше всего подойдут облачения странствующих книжников, составляющих карты и записывающих легенды и истории, а потому отберем несколько наименее ценных свитков, чернильницы и перья, купим провизии и вина, и, как только все закончим — в путь!

* * *

Шли они ночами, а днем отсыпались, найдя себе укромное место, когда в лесах и перелесках, когда в гротах или пещерах. Они удивительным образом дополняли друг друга: память Тротта была такова, что раз взглянув на текст свитка, описывающий путешествие какого-то ученого книжника по всем королевствам и даже по землям Арва, или изображения местностей, нарисованные и рассказанные, составленные по поручению каких-то древних монархов, сохранившиеся также на свитках, он безошибочно определял направление движения. Перед Мархом же стояла задача помощью чувств ощущать опасность, происходящую от зверя ли, от слуг барона, по чьей земле они проходили, либо от лихих людей, бежавших с копей или спасаясь от немилости господина.

Они почти не общались. Тротт, чем ближе они подходили к Аферону, становился все задумчивее. Он что-то записывал, часто, вместо сна, осматривал растения, камни и дерева. Марх не мешал ему, занимаясь в основном раздобыванием и приготовлением пищи. Кроме того, некоторое время он уделял воинским упражнениям, стараясь приноровить руку к мечу, метал кинжал, с завязанными непроницаемой для света повязкой на глазах лазил по деревьям и горкам, ощетинившимся выступающими острыми камнями, чтобы закалить тело и придать членам необходимую гибкость.

И думал. Много думал. Думал над тем, что раньше казалось простым и ясным. Он наблюдал за Троттом и невольно сравнивал его с Миррахом. Книжника и мага. Вне всякого сомнения, Тротт обладал обширнейшими познаниями, но его познания отличались от того, что было известно Мирраху. Марх ранее считал, что человек, лишенный магического знания, как бы находится ступенью ниже даже начинающего мага. Сейчас он часто задавал себе вопрос: так ли это? И не находил ответа. Книжник никогда не просил его развести огонь, он знал свойства камня, и всегда, пока юноша собирал хворост, находил среди травы ли, на берегу ручья, на холмах это было проще — два кремня, так что когда Марх возвращался, костер уже весело потрескивал, приветствуя его. Книжник не просил лечить его раны, когда, оступившись, в кровь раздирал ладони, или вывих болью вступал в ногу, он пробегал пальцами по одному ему ведомым точкам на теле — и нога вновь начинала двигаться, он, казалось бы, сделав всего несколько шагов, срывал растение и прикладывал его к ране — и кровь останавливалась. Там, где Марх применял освобождение чувств, чтобы почувствовать опасную близость человека или зверя, книжник угадывал их по едва заметным приметам и следам, ими оставленным. Он обладал всеобъемлющей памятью и все же… Все же, несмотря на все предпосылки, чтобы совершить еще один шаг и ступить на путь постижения тайного знания, не стремился сделать его…

* * *

Ливень не прекращался всю ночь, и лишь озябшее хмурящееся рваным серым туманом утро принесло путникам небольшое облегчение. Из сумерек постепенно проступали мокрые стволы поваленных и стоящих дерев, выступающие из земли камни, так и норовившие острыми гранями впиться человеку в ноги, сплетение трав. Легкий ветерок, еще ленивый, изредка слабыми порывами потягивающийся после ночного сна, шевелил мгу, разрушая причудливо возникающие вблизи — так, что, казалось, протяни руку, и ладонь ощутит привычную шершавость дерева — картины домов посада. Странная иллюзия, объясняемая внутренними свойствами насыщенного влагой воздуха, как пояснил Тротт, не углубляясь, впрочем, в подробные объяснения.

Они, наконец, достигли подножия башни. Каменный Страж почти не изменился с тех самых пор, как Марх покинул его. Все такой же грозно-величественный, неподвластный времени, возвышался он над местностью, нет, не возвышался — царил. Вот только тропинка к нему заросла бурьяном, да дверь оказалась прикрытой кладкой прочно связанных глинистой смесью валунов.

— Ну что же, — проводя мокрой рукой по мокрому лицу, произнес Марх. — Ты принимал меня в своем доме, позволь отплатить тебе гостеприимством за гостеприимство. Добро пожаловать. — И, заметив недоуменное движение плеч спутника, продолжил: — Я попал сюда мальчишкой. Разве не ясно, что окрестности башни известны мне как тебе свойства воздуха? — Юноша улыбнулся. — Здесь есть лаз в тоннель, ведущий в башню от замка. Небольшой обвал, который так и не удосужились заделать. Раньше мне удавалось проникать сквозь него, будем надеяться, что я с той поры не сильно раздобрел.

В тоннеле тянуло влажным холодом, пробиравшим до костей. На полу тут и там в свете магического шара виднелись пятна плесени, факелы вдоль стен превратились в обугленные окаменевшие куски дерева, с которых свисали какие-то то ли тряпки, то ли летучие мыши. Дверь, ведущая из тоннеля в башню, оказалась запертой на огромных размеров висячий замок с продетым в отверстия скоб куском сургуча на толстой неряшливой веревке. На сургуче — королевская печать.

— Непохоже, — пробормотал Тротт, повертев затвор и сургуч в руках, — чтобы это остановило любопытство жаждущих золота. Ты, кажется, что-то говорил о хранящихся в этом Страже несметных богатствах?

Марх пожал плечами.

— Возможно, здесь и есть тайные клады, но мне о них ничего не известно. Учитель подобным не интересовался…

— Замок открывали совсем недавно, царапины на нем еще свежие… Печать, вне всякого сомнения, была аккуратно разрезана, затем склеена. Знаешь, — обернулся он к Марху, — мне вовсе не хочется увидеться с каким-нибудь безумным кладоискателем или, что того хуже, уж не цеховики ли славного ордена плаща и кинжала облюбовали подвалы для своих тайных сборищ… Ты можешь магией замкнуть дверь?

В первый раз за все время их путешествия Тротт обращался к нему с подобной просьбой.

— А долго мы собираемся пробыть здесь? — уклонился Марх от прямого ответа.

Настал черед Тротта пожать плечами.

— Все зависит от того, что нам удастся разыскать в библиотеке твоего учителя. Но ты не ответил.

— Не думаю, что в этом есть необходимость. Здесь множество иллюзорных стен, за ними мы окажемся в безопасности. Меня же беспокоит другое. Вина в кладовой Мирраха было достаточно, но вот припасы… Нужно идти в город. Тропу ты видел, она приведет тебя к посаду. Там ты найдешь все, что нужно. Не скупись. А я немного приберусь в нашем временном жилище.

— Сейчас? — удивился Тротт. — В таком виде?

— Конечно же нет, — рассмеялся Марх. — Сперва обсохни и воздай должное вкусам мага.

* * *

Пока они добирались до Афира и затем до башни, Марх умело избегал думать о некогда родных и близких местах, отвлекаясь повседневными заботами и учением. Перенесенные тяготы наложили отпечаток на его натуру, сделав ее грубее и невосприимчивей. Он начинал смотреть на мир как на некое окружение, иногда дружелюбное, иногда враждебное, по большей части безразличное, которое тем или иным образом сопровождало его в его скитаниях. Поэтому он с вялым интересом выслушал рассказ Тротта о местных событиях, и лишь известие о королевской свадьбе неожиданно всколыхнуло его.

Небо и землю разорвала рваная трещина, из которой бурным потоком хлынула кровь; громадные волны подняли со дна всего его естества муть давно, как ему казалось, отринутой и забытой горечи, светила замедлили свой ход и стали тускнеть… Любовь, первая, чистая, юношеская, отданная так беззаветно и так холодно отринутая, безжалостно загнанная в темные уголки и почти уничтоженная, восстала из пепла и властно напомнила о себе, одержав верх над временем забвения и уничижения.

Образ Орис, свободный от малейшего налета высокомерия и властности, встречал его всюду, манящий ласковым взором, беззвучно произносящий что-то успокоительное, возвращающее ложные надежды, и тем все сильнее раздражая раны нестерпимой болью.

Юноша метался, выл жаждущим оборотнем, в считанные часы превратившись в подобие затравленного беглеца, проклятого людьми и небом, тщетно старающегося обрести пристанище, жаждая то мести, то готовый пасть на колени и вымаливать несбыточное, пока, наконец, не обнаружил себя на вершине башни, с разбитыми в кровь руками и лицом, уже готового сделать роковой шаг.

Тогда настало спокойствие выжженной пустоты.

Прошло еще несколько дней одиночества, пока он, наконец, вновь не вернулся к обществу книжника, жалкий, ищущий сочувствия.

И прошло еще некоторое время, пока измученная душа обрела некоторое подобие покоя…

* * *

— Не понимаю, — юноша отодвинул от себя очередной пергамент и взъерошил волосы. — Ничего не понимаю… Я же сам читал некоторые из этих свитков, но тогда в них были обычные письмена… Конечно, смысл далеко не всегда был доступен, но это был текст… А сейчас… Не мог же кто-то подменить их… Что скажешь, Тротт?

Книжник оторвался от своего пергамента.

— А я не понимаю, чему ты удивлен, — спокойно произнес он. — Разве ты ранее не сталкивался с тем, что люди стараются сохранить свои знания в тайне от других и используют для этого различную символику? — И, поймав непонимающий взгляд Марха, принялся объяснять.

— На мой взгляд, все объясняется очень просто. Ты ведь читал эти свитки и книги в присутствии учителя, ну, я хотел сказать, когда он жил здесь вместе с тобой… Возможно, его магия преобразовывала эти рисунки в текст. Но только для тебя или ему подобных. Или же только для избранных.

Мое мнение таково. Человек изначально стремится к власти. Власти над природой, животными, себе подобными — безразлично. Каждый на своем уровне и в меру доступных ему средств и возможностей. Король — над подданными, селянин — над скотиной, кузнец — над металлом, каменотес — над камнем, мореход — над морем, можно перечислять до бесконечности. Средства, которые он для этого использует, просты: магия, знания, деньги, положение, ремесло — выбирай.

Маги и люди в этом смысле ничем не отличаются. Они умеют преобразовывать окружающий мир, каждый по-своему и, одновременно, одинаково, используя для причинения одного и того же изменения различные приемы, полученные различными путями. Этими знаниями они изредка делятся между собой, подобно, скажем, тому, как владельцы стад обмениваются скотом для улучшения породы. Нечто, известное всем, они сохраняют на пергаментах или материалах, на него похожим и созданным единственно их знанием.

То же самое мы наблюдаем и среди цехов. Мастера гильдии открывают свои секреты строго своим ученикам и следят за тем, чтобы эти навыки не стали общим достоянием. В то же время, членам цехов одного королевства не возбраняется обмениваться ими, по строго оговоренным правилам, с членами цехов другого королевства. При этом они пользуются особыми знаками, по которым узнают принадлежность к гильдии.

И в том, и в другом случае мы видим некую группу, стоящую как бы над остальными, не владеющими их умением и вынужденных по этой причине обращаться к ним. Это ведь тоже в некотором роде власть.

Взгляни внимательно на каждый свиток, лежащий перед тобой. Каждый из них содержит один-единственный рисунок. Рассмотри любой. Что скажешь?

Марх нехотя пододвинул пергамент, поглядел на него, повертел в руках и вновь отложил.

— Понятно… — протянул Тротт. — Если я не ошибаюсь, то на любом рисунке мы найдем различные изображения шести элементов, которыми маги обозначают шесть стихий. Подай мне твой свиток.

Юноша протянул книжнику пергамент.

— Так… Что тут у тебя?.. Замок на берегу бухты, чуть далее — кузня, огонь на вершине башни, корабль, две рыбы… Здесь есть искомое: вода, земля, воздух, огонь, дерево, металл. Некоторые маги, как я слышал, меняют этот перечень, либо уменьшая его до четырех, либо добавляя седьмой — камень, но это для нас не существенно. Существенно то, что рисунок служит ключом к пониманию преобразования и одновременно его последовательность, или же фрагментом чего-то более обширного. Дай-ка мне еще один.

— Подожди, — жестом остановил его Марх. — Если ты не будешь возражать, я попробую сам.

Тротт пожал плечами и налил себе вина из кувшина.

— Так, — начал юноша, развернув взятый наугад пергамент. — Здесь изображен рыцарь, сражающийся с драконом в лесу. Металл, дерево, воздух, земля. Родник, бьющий из-под корней дерева — вода… Вдали видно горящее селение, возможно, сожженное драконом, — огонь. Ты прав. На этом рисунке также есть все шесть стихий. И что это нам дает?

Тротт развел руками.

— Многое и ничего. Пока мы можем сделать вывод о том, что изображения сделаны магами для избранных и вряд ли кому понятны из непричастных.

— Тогда что мы ищем?

— Не знаю. Что-то, что могло бы помочь нам вернуться в ту пещеру с оборотнем, о которой ты рассказывал. Пройти туда твоим путем возможности нет, следовательно, нужно искать другой.

— А нам обязательно нужно туда возвращаться?

— Думаю, да. Но если нет, то этот путь вполне может оказаться для нас последним.

— Сегодня я отказываюсь тебя понимать.

— Просто не хочу обманывать тебя надеждами, которыми, возможно, обманываюсь сам… Давай поищем пергаменты, где изображение может означать преодоление пути… Или же нечто такое, чего рука сама не может отложить в сторону… Не знаю… А если ничего не получится, тебе придется отправиться в замок.

— В замок?..

— Ну да. Ты же говорил, что даже после пожара много свитков уцелело. Тайные проходы тебе известны… Меня интересует все, что даст нам понимание этой башни. Вполне возможно, что твой учитель, имея возможность жить в замке, не зря выбрал ее местом своего обиталища. И еще. Нам нужно найти быстрый способ безопасного перемещения.

— Что ты имеешь в виду? Положительно, за все время нашего путешествия я не слышал от тебя столько загадок.

Книжник досадливо поморщился.

— Менее всего я бы хотел, чтобы ты воспринимал мои слова как нечто загадочное. Что ж… Постараюсь объяснить. Тем более, что ты удивлен, да-да, это было заметно, почему я не обращался к тебе с просьбами использовать те начатки магии, которыми ты владеешь. Но сначала попробуем определиться, что такое маги.

Те же люди, объединенные подобно прочим цехам знанием и навыками. Они так же болеют, умирают, радуются, страдают, им не присуще каких-либо внечеловеческих свойств. То, что живут они долго, вовсе не является чем-либо необыкновенным, напротив, маги показывают тем самым, чего мы, прочие, можем достичь, осознанно используя данное нам при рождении. Обрати внимание, это крайне важно. Осознанно. Это первый ключ.

Взгляни. Предположим, маги возьмут простолюдина, пусть юного, обучат его грамоте, своему языку, дадут книгу с волшебными заклинаниями или вот такими рисунками и отпустят на все четыре стороны. Что сможет такой, с позволения сказать, ученик? Ни-че-го. С их стороны это будет осознанный обман, с его — неосознанная самодостаточность, присущая всем нам. Мало знать, нужно еще уметь пользоваться этим знанием. Оруженосец, всю свою ученическую пору проводящий возле рыцаря и его оружия, учащийся владеть и чувствовать оружие, сам никогда не станет рыцарем, пока не осознает себя им. И это будет лишь первым шагом на пути дальнейшего обучения-осознания.

— Ничего, что я так многословен? — спросил Тротт, отхлебнув добрый глоток доброго вина. — Видишь ли, эти угрюмые стены после славной жизни повесы наполняют меня желчью и меланхолией, поток слов следствие тому. Но продолжим.

Поставим перед собой некие вопросы, ответы на которые я не знаю, но даже сама попытка ответа может натолкнуть на искомое. Итак, маги могут мгновенно перемещаться из одного места в другое, тому есть множество свидетельств тех, кто никогда этого не видел сам, но такая способность весьма вероятна. Почему они не пользуются ею? Почему они не возникают из ничего прямо перед очами изумленного владыки с просьбой о пристанище, а плетутся по пыльным дорогам, становясь легкой добычей всех невзгод, которым будет угодно добавить ноши на их плечи, подобно нам, и смиренно стучатся у ворот замков? Почему они, способные воздействовать на людей, не владеющих, следовательно, не имеющих возможности противостоять их приемам, не воздействуют на них? Почему не убивают, не лечат, — я имею в виду магию; лечат они, заметь, травами и изготовленными снадобьями из окружающего равно и нас и их мира, — не насылают страх, не воспламеняют любовь, перечислять можно до бесконечности? Почему? Почему, наконец, все их знание и искусство сводится к тому, что в некоторой степени доступно прочим, а именно, к преобразованию, изменению или перемещению уже существующего?

Ты обучался, но я сомневаюсь, что ты можешь мне ответить на эти вопросы. Сомневаюсь также, что тебе известна природа начатков твоей силы.

Действительно. Предположим, ты голоден и, за неимением ничего другого, создал себе кусок хлеба и плошку воды. Как?

Смотри, вот стоит перегонный куб. Примем за истину, что этот куб запечатан со всех сторон и наполнен некими кирпичиками, из которых состоит все вокруг. Разве не этому учат маги? Следовательно, ничего противоречащего их учению в наших словах нет. Примем также, что стенки куба прозрачны настолько, что мы можем наблюдать за творящимся внутри, но не настолько, чтобы кто-то мог возместить исчезающий материал для творения. Итак, ты с помощью своей силы изымаешь из него некоторое количество кирпичиков и складываешь из них хлеб и воду. Тогда со временем они исчезнут вовсе, и твои возможности, не изменившись по сути, окажутся бесполезными за отсутствием материала.

Возможно? Я отвечаю — да.

Подойдем с другой стороны. Количество кирпичиков настолько велико, что оно, восполняющееся или нет, — безразлично, — превышает твои способности творить. Ты тратишь силу раз, другой, третий, наконец, именно эта способность пропадает, одна или ослабляя одновременно другие способности, также безразлично.

А такое возможно? Я снова отвечу — да.

И, наконец, самое простое, на первый взгляд — плод охваченного безумием воображения — но вправе ли мы отринуть мысль лишь по той причине, что она кажется таковой? Предположим, что я, где-то в таверне, на последний медяк купил себе черствый кусок и уже было собрался впиться в него зубами, как он исчез. Исчез потому, что кто-то произнес заклинание и первый попавшийся хлеб переместился к нему, оставив меня ни с чем.

Разве это невозможно? Мой ответ — да, возможно.

Еще вариант? Пожалуйста… Вернемся к кирпичикам. Положим, каждому действию сопоставляется своих размеров куб. Ты можешь начисто отвергнуть возможность, что та часть материала, которая не пошла на изготовление куска хлеба, превратилась в противовес в нечто противоположное? Я имею в виду пару дающее или продолжающее жизнь — отнимающее или убавляющее ее срок? Или, проще, своими действиями ты вынужденно совершаешь противодействие: давая жизнь или существование одному, ты одновременно отнимаешь бытие другого.

Не буду повторять вопрос и отвечать на него. Все время я отвечаю да, поскольку ничего не знаю ни об истоках, ни о природе силы творения, преобразования и перемещения или, что, возможно, то же, уничтожения и умерщвления. В какой связи между собой находятся сотворяемое и уничтожаемое? Что несут они вызвавшему их? Не потому ли маги, которых мы видим в услужении владыкам, имеют пожилой облик? Быть может, только с возрастом приходит осознание силы, и начиная с момента осознания возраст уже не имеет значения?

Это всего лишь мои размышления, не претендующие на абсолютную истину, ты и сам мог бы, проведя бессонную ночь с добрым кувшином доброго вина и имея настроением переизбыток желчи в естестве выдвинуть предположений не менее, если не более.

— Так ты беспокоился обо мне? — удивленно спросил Марх.

— Я беспокоился о нас обоих. Ведь если ты своим заклинанием перетянешь одеяло на нашу сторону у другого мага, а это тоже возможно, кто знает, чем ответит он нам?

— Ага. И ты, настолько последовательный и логичный в своих рассуждениях, предположениях и выводах, что способен заткнуть за пояс любого предсказателя, до дрожи опасающийся змей еще дома в нужде идти на болото за травами, хочешь прибегнуть к отвергаемым тобой же самим приемам, чтобы попасть в неизвестное место, которое неизвестно что нам сулит? — насмешливо проговорил юноша.

— Да, — Тротт остался серьезен. — Во-первых, я верю в необходимую случайность. Спрячь сокровище на берегу реки, и вода рано или поздно вымоет его из земли. Если я ищу, и знаю где искать, то рано или поздно случай необходимо придет мне на помощь. То сокровище, которое, может статься, сокрыто в той пещере, откроет каждому из нас то, о чем мы не думали и мечтать. Или путь на Острова Блаженных. А во-вторых, твои воспоминания настолько надежный проводник, что я бы под страхом всю оставшуюся жизнь провести в той темнице, откуда ты меня вызволил, не согласился бы ему довериться. Мы не можем пройти ни через горы, ни через Хнукс. У меня есть лишь одна зыбкая надежда: если твой Учитель ждал тебя у истока Ирона, значит, он должен был знать, что ты найдешь туда путь, или же тебе его укажут. Я склонен предполагать, что он если и не вполне точно, то во многом правильно предугадывал всю последовательность событий до… Вот только каким пределом он ограничился?..

Тротт вновь приложился к чаше.

— Знаешь, — Марх неожиданно посерьезнел. — Миррах когда-то говорил мне приблизительно то же самое, что говоришь сейчас ты, но только иными словами. Он даже показывал мне… — Юноша осекся, затем нехотя продолжил, отвечая на требовательный взгляд книжника. — Ну, в общем, что изымая жизнь в одном теле взамен нужно отвести смерть от другого. Он говорил, что это запрещено… Не спрашивай, кем или чем, это не было произнесено… Поэтому, за неимением лучшего, твой план представляется мне реализуемым. Вот только замковая библиотека…

— Для проникновения в нее тебе нужна помощь?

— Не знаю… Я давно не был в замке, там могло все измениться, с тех пор ей могли пользоваться только мыши и крысы, по-иному оценивающие ценность рукописей.

— И все же попробовать стоит. Даже не попробовать — сделать. Пусть на это уйдет какое-то время, знание, если оно там есть, того стоит. Я же пока продолжу свои изыскания здесь.

Марх пожал плечами, вздохнул и, приподняв свою чашу на уровень глаз, принялся задумчиво вертеть ее в ладони.

* * *

Юноша был сильно удивлен, обнаружив в помещении библиотеки чьи-то покои. По-видимому, собравшимся на торжества не хватило мест, и под недостающие гостевые спешно высвобождались помещения, не взирая на то, что их прежде занимало. Исчезли книги, карты со стен, астрономические и измерительные инструменты, все, что сопутствовало получению и развитию знания. Сейчас здесь безраздельно властвовала огромная кровать с балдахином, помимо нее на оставшемся пространстве разместились высокое серебряное зеркало, стол, кресла, шкаф, таз для ополаскивания рук и кувшин с водой рядом с ним на невысокой лавке, наспех развешенные ковры и оружие.

В замке, несмотря на окончание торжеств, было по-прежнему многолюдно. Марху приходилось ступать крайне осторожно, чтобы не привлечь подозрительным шумом внимания стражи, обычно делавшей обход лишь несколько раз в сутки, теперь же встречавшейся едва ли не через пару десятков шагов. Он прятался в нишах за пустыми доспехами и в защищенных глухой тенью местах, использовал потайные переходы, хотя и они не сулили безопасности, застывая, едва заслышав или ощутив признаки движения.

Восприятие его было сильно ограничено; зная, какому испытанию подвергнется юноша, едва ступив на камень замка, Тротт, воспользовавшись лабораторией Мирраха, его снадобьями и раздобытыми им самим ингредиентами, изготовил зелье, по вкусу не слишком отличавшееся от закисшего вина, но зато на некоторое время притуплявшее чувства, притуплявшее настолько, что иногда Марх ощущал себя бесплотной тенью, временно покинувшей пределы мрака, лишенной ощущений и воспоминаний.

Он нашел библиотеку, вернее, то, что от нее осталось, в первом ярусе подвальных коридоров, неподалеку от кухонных. Ранее здесь, как нетрудно было догадаться по длинным широким деревянным полкам и нескольким массивным вытянутым столам, хранилась утварь, теперь в беспорядке рассеялись вперемешку книги и свитки. Лишь жалованные королевские грамоты лежали отдельно от прочих на двух полках, высвеченные магическим огнем.

Марх наугад развернул несколько свитков, перелистал несколько книг. Это были рецепты приготовления блюд и лекарств, маловразумительный трактат о пользе дорог и мостов, расследование о разведении скота и рыбы, жалобы баронов друг на друга, что-то еще. Попалось несколько карт, нарисованных грубо от руки, весьма приблизительно обозначавших границы чьих-то владений, с замками и селениями, зачастую даже не подписанными. Встретилось несколько сказаний, записанных так же небрежно, с многочисленными пробелами, истории родов, копии Геральдики, Этикета и Кодекса о Престолонаследии. Не было лишь того, что, как юноша хорошо помнил, должно было находиться здесь — нескольких пергаментов с рисунками магов и еще некоторых, начертанных неизвестными письменами.

И тогда, не желая тратить понапрасну время, он решил прибегнуть к помощи Хранителя.

Некогда безвестный маг, забавы ради, создал в своей лаборатории Хранителя — бестелесное существо, не имеющее ни разума, ни чувствования, ни физического присутствия — нечто эфемерное, обладающее одним-единственным свойством — хранить знания, то есть запоминать положение, а затем указывать своему создателю нужный ингредиент среди вороха прочих. Творение это показалось удачным, и многие последовали его примеру, и вскоре подобные создания появились не только в лабораториях, но и в прочих хранилищах, в том числе библиотеках. Маги пошли дальше, наделяя своих Хранителей различными качествами, что же до собраний свитков и книг, то установилась традиция выбирать в качестве Хранителя одного из творца сохраняемых рукописей. Обратиться же к ним за помощью мог любой, даже не владеющий магией, но с соблюдением необходимого порядка действия.

Лишь одно вызывало опасение: чувства должны были обрести полную свободу, лишь тогда Хранитель мог оказать помощь, но ведь тогда… Марх недолгое время находился в раздумчивости, затем, вытащив пробку из фляги со снадобьем на тот случай, если физическое тело предательски дрогнет наплыву тела чувственного, стал осторожно проникать внутрь себя, высвобождая ощущения…

Помещение стало понемногу видоизменяться, поначалу наполнившись неким подобием голубоватого дыма, из которого затем начали возникать зыбкие контуры, как бы проявляясь, но не заслоняя полностью сущие. Возникло высокое окно, разделенное колонной посередине, возникли аккуратные стеллажи со свитками и книгами, на других полках и на удобных столах с подсвечниками в идеальном порядке — инструменты и ингредиенты, несколько статуй, отражавших совершенство человеческого тела и символизировавших различные методы познания… Проявился Хранитель — не старый еще книжник, склонившийся над пергаментом с пером в руке; перед ним стояла чернильница в виде дракона с разверстой пастью, в которою он время от времени окунал перо. Со смешным ночном колпаком на голове. В халате, расшитом светилами и диковинными зверями. Должно быть, книжники чем-то не угодили магу, создавшему Хранителя.

Книжник вздохнул, отложил перо и, едва приподняв голову, взглянул на Марха, словно бы мог видеть его, распрямился, как-то старчески положив руки на поясницу, и неторопливо, юноша готов был поклясться, что слышит этот звук, шаркая, направился к груде свитков. Сущий свитков. И тут случилось то, мысли о чем так старательно гнал от себя Марх. Действие снадобья Тротта кончилось, и в помещении возникла Орис.

Возникла такой, какой он запомнил ее, безумно прекрасной и гордой, с надменным взглядом повелительницы. Любовь, которая, казалось, подалась течению времени и отступила, тысячами отравленных стрел впилась в тело, разрывая его изнутри, сжигая внутренности, опаляя разум. Боль затмила все окрест, и все вокруг состояло из боли, она рождалась в одном углу и перетекала в другой, отражаясь от стен, потолка, пола, стола, книг и свитков, от самого воздуха. И Марх, в мгновение ока ставший ее пленником, застыв с поднесенной к губам флягой, надрывался беззвучным диким криком, ощущая с каждым мгновением приближение спасительного безумия.

И все же он выдержал, он все же дождался того момента, когда Хранитель, ступавший бесконечно медленно, целую вечность, подошел к свиткам и указал на что-то рукой, и тогда то, что искал Марх, покрылось голубоватыми переливающимися искрами, и ему удалось чуть шевельнуть рукой, и кровь из закушенных губ хлынула в горло вместе со спасительным снадобьем, и оба образа, книжника и Орис, стали медленно отступать, рассеиваться по мере того, как сила трав отдавала истерзанному разуму мощь породившей их земли…

* * *

— Ну-с, посмотрим, что тебе удалось раздобыть, — Тротт принял из рук Марха книгу и два свитка, и только после этого обратил внимание на лицо юноши. — Эге, я вижу, тебе досталось? Мое средство не помогло?

— Помогло, помогло, — махнул рукой юноша и повалился на скамью. — Дай мне вина… Нет, кувшин, — отрицательно помотал он головой, видя, как книжник взял чашу.

— Ты голоден? — спросил Тротт, едва Марх оторвал кувшин от губ и поставил его на лавку. Тот отрицательно помотал головой. — Как хочешь. Только должен заметить, нет ничего лучшего для восстановления сил, как добрый ужин и доброе вино. В том, что у нас есть доброе вино, ты вряд ли можешь усомниться, но вот в том что у нас может быть добрый… нет, просто, я бы сказал, королевский, ужин… Так вот. Пока ты отсутствовал, я не терял здесь времени даром. Для начала, я принялся исследовать подземелья и наносить их на пергамент, даже удивительно, что подобного плана я не нашел у твоего учителя. Эти ходы исследовались и до меня, свидетельство тому — многочисленные отметки на камне, по которым я и ориентировался. Оказывается, прямой, ну, почти прямой ход связывает эти хоромы с берегом Ирона, и там оказались садки для разведения рыбы, связанные протоками с рекой. На верху башни я поймал нескольких голубей, часть поджарил, часть пустил на наживку — и вот, мне удалось выудить пару здоровенных угрей. Трав в окрестности, как пряных, так и лечебных, великое множество, и я вправе предположить, что строители башни страдали чревоугодием. Кстати, вот тебе снадобье для аппетита, — Тротт взял со стола и протянул Марху деревянную плошку с ароматной жидкостью.

— Я склонен полагать, — буркнул юноша, отворачиваясь, — что ты своими зельями вознамерился отправить меня на огненное ложе.

— Как знаешь, — пожал плечами Тротт. — Но, полагаю, за ужином и разговор ведется легче. — Он поставил плошку рядом с Мархом, отвернулся и взял в руки принесенные юношей пергаменты. — Та-ак, — протянул он, бегло просмотрев их, — этот свиток можешь смело отправить в свою сумку до ожидания лучших времен, я имею в виду, что, может быть, найдется кто-то, кто сможет прочитать это, эти символы мне неизвестны. А этими я займусь позже, сразу после ужина. Так ты присоединишься ко мне?

Марх нехотя присел на лавке и пристукнул деревом пустой плошки о дерево стола.

— Что ты там говорил о ходах?

— Погоди, — Тротт принес голубей, рыбу, вино и принялся за еду, одновременно удивительно четко выталкивая слова из туго набитого рта. — Все по порядку. За неимением подходящих инструментов, прежде всего, я набрал камушков, нашел чернила — твой учитель, похоже, сделал их вечными, — перо, пергамент и длинную веревку. В середине пещеры, назовем ее для определенности центральной, я выложил квадрат таким образом, чтобы веревка, протянутая по его диагонали, шла далее в тоннель. Разматывая веревку и выкладывая ее самым аккуратным образом по полу, я двигался до тех пор, пока не упирался в стену, в развилку или в поворот. Здесь я останавливался, измерял шагами длину веревки и рисовал пройденный путь на пергаменте. Размер маленького камешка я взял за основу, то есть за величину шага. Отметив пройденное расстояние, я изгибал веревку надлежащим образом, измерял угол, и начинал двигаться дальше, до следующей развилки, стены или поворота, измеряя пройденные участки шагами и нанося на свой план. Должен признаться, работенка весьма кропотливая. И все бы ничего, если бы ходы лежали в одной плоскости, но они идут и вниз и вверх скалы. Так что мой план можно принимать с известной долей правдоподобия.

— И много тебе удалось намерять? — заинтересованно спросил Марх, не замечая, что, подобно книжнику, с превеликим удовольствием воздает должное и впрямь королевскому ужину.

— Не так много, как хотелось бы. К тому же, меня постоянно посещали мыслишки, что труд мой никогда не будет вознагражден должным образом. Зато, следует признаться, пещеры эти поставили меня в тупик. Здесь много такого… такого… — Тротт пожевал губами, на мгновение перестав есть и устремив взгляд в потолок. — Ну вот, хотя бы. Представь себе, что мы имеем кувшин, заполненный до трети червями. Обыкновенными земляными червями. Уткнем кувшин горлышком в землю и дадим червям время уйти в землю. То, что они создадут под кувшином, думаю, будет удивительно похоже на то, что мы имеем в случае наших пещер. В некоторых проходах шаги отражаются от стен многократно, в некоторых — звук умирает на расстоянии вытянутой руки, в тех свет факела виден шагов за пятьдесят, в иных — за два-три. А теперь представь себе мой ужас, когда за одним из поворотов я едва не уткнулся в свою собственную спину! Клянусь, я двигался впереди себя, повторял все свои жесты, быть может, даже свои слова!.. Я всегда считал себя человеком не робкого десятка, но когда вдруг слышишь позади себя собственные шаги… Там есть еще много чего… В общем, скоро моя натура перестала повиноваться мне, и я направился готовить. Мне понадобились часы, — запомни, время при приготовлении пищи — один из основных ингредиентов, — и я зашел в лабораторию. И вот… — Тротт развел руками и взял со стола песочные часы, на которые прежде юноша не обратил внимания, те самые, которые Миррах показывал ему в детстве. Книжник несколько раз перевернул их, потряс, но все было бесполезно: песок застыл безжизненной горкой. — Эти часы стали последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, и я решил, что на сегодня исследований достаточно.

Тротт сытно откинулся на спинку стула. Его довольный вид нисколько не соответствовал его же словам о страхе и усталости.

— Сколько же меня не было? — спросил Марх.

— Ты ушел, едва занялся вечер, тебя не было всю ночь и появился ты только когда солнце уже стояло довольно высоко… А теперь, мой милый друг, нам предстоит расстаться, — как-то торжественно объявил он, немного помолчав.

— Расстаться?.. — Марх не поверил своим ушам.

— Ну да. Я удаляюсь в добровольное изгнание, — книжник кивнул головой куда-то в направлении лаборатории, — и займусь вот этим, — он положил руку на принесенные Мархом пергаменты. — А ты, помимо обеспечения нас всем необходимым, я имею в виду пропитание, можешь продолжить пока мои исследования. Все необходимое лежит в центральной пещере. Ну как, по рукам?

— Можно подумать, ты оставил мне право выбора, — буркнул Марх.

— Ну-ну, невезение не может продолжаться вечно, — почему-то развеселился книжник. — Вот, помню, ухаживал я как-то за дочерью одного ремесленника… Хм, впрочем, это пустое… Да, и не забудь почаще приносить мне вина, только постарайся при этом не шуметь.

Тротт провел в лаборатории несколько дней. И пока он занимался переводом, юноша исправно выполнял свои обязательства: охотился, готовил еду, подносил, убирал. Исследовать ходы без помощи книжника он не решился: тот, несмотря на подробный рассказ, судя по начертанному им плану изучил совсем немногое, да и то немногое настолько было пропитано иллюзиями и магией, что Марх не стал попусту, как он считал, рисковать.

* * *

Наконец, великий труд Тротта был закончен. Он потребовал пышный ужин и, когда нехитрый стол был готов, триумфатором ступил в пещеру.

— Прежде, чем ты ознакомишься с результатами моей работы, — наставительно заметил он, — должен предупредить: это не перевод в полном смысле этого слова. Это — мое толкование изображенных понятий, облаченное в словесную форму, которая, как я полагаю, наиболее для этого подходит. Не уверен, что тот, кто записал это, говорил именно таким языком… Здесь, — он отложил один пергамент в сторону, — записан, я бы назвал его так, Трактат о Несуществовании Времени, скучная и малопонятная вещь, так что я не стал особо с ней возиться. А вот на это тебе следует взглянуть попристальнее.

И юноша стал читать.

"… тогда собрались Несовершенные, ибо думали они, что они Совершенные, и говорили: вот, мы Совершенные, ибо познали мы Мир, как никто до нас, и проникли мы суть вещей, и постигли мы путь птицы в небе, зверя в чаще, рыбы в море, и нет для нас более сокрытого тайнами. И есть ли что, неведомое нам, и осталось ли что, не подвластное нам?

И был среди них один, которого не признавали они Совершенным, ибо жил он не по законам их. И сказал им: вот, вы полагаете себя Совершенными, и мните, что не осталось для вас ни тайн сокрытых, не действий недоступных. Тогда сделайте мне вот что: остановите ход Времени, и поверю я словам вашим, и первым признаю Совершенство ваше, и буду жить как вы, во всем вам последуя.

И хотели лишить его жизни за слова его, но потом сказали: вот, мы Совершенные, а значит милосердные. А потому изгоним прочь его за слова его и пусть станет он изгоем, и пусть никто из нас не вспомнит о нем, потому что несовершенен он.

И порешив так между собой изгнали его, и ушел он от них, и жил безвестно, и что сталось с ним — неведомо то.

И говорили поначалу между собой: что нам Время, неподвластны мы времени, ни дела наши, ни знания наши, ни даже тела наши, а потому нет нам нужды познавать природу Времени, коль скоро мы властным над ним, но не оно над нами.

Так говорили они, и не было никого между ними зрячего, кто мог бы открыть глаза их, потому что были они слепы.

И вот, луны сменяли одна другую, и собрались они снова, и говорили иные: давайте создадим себе миры, и будем править ими, потому как этот мир тесен стал всем нам, а иные говорили: нет, прав был тот несовершенный, что говорил о Времени, а потому давайте завладеем Временем, чтобы не было укора перед нами самими нам ни в чем.

И не могли договориться между собою, и бросили жребий, и так вышло, что пал жребий на тех, кто хотел завладеть Временем.

Тогда сказали они: если жребий решил так, то пусть так и будет. И выпустили они, уговорившись, ворона и волка, и уговорились, что где пересечется след их, там и создадим мы Владыку Времени. И пересекся след их в горах, над пещерами горными глубокими.

И вот: спустились они в пещеры, и нашли свод среди пещер тех, и реку, воды которой жизни лишали, ибо истекала она из родников отравленных, что выходила из камня и в камне же скрывалась.

И сотворили они здесь Владыку Времени, и каждый дал ему свое Знание, но только движения не дали ему, чтобы не мог он стать вольным от них, и назвали его Богом…"

Марх оторвался от чтения и взглянул на безмятежно прикладывавшегося к кувшину Тротта.

— Богом? — недоуменно спросил он. — Что такое Бог?

— Я не сумел восполнить это место точно, — пожал плечами книжник. — Речь, по-видимому, шла о том, что каждый из них, давая знания, давал букву в имени создания. И поскольку узнать это имя я не смог, то назвал его Богом. Старое слово, оно встречается в очень редких свитках и, насколько я могу судить, так наши далекие предки называли силы Мира, которых не могли понять, и, следовательно, считали проявлением некоего Могущества, одновременно Творителя Мира и Творением его.

"Тогда же плоть его создали, — продолжил чтение юноша, — и кровью ему воды реки той стали. И когда открыл глаза он, и взглянул на них, то еще более возгордились они силою своею и Совершенством, ибо никто до них не создавал подобного.

И вот, сказали они ему, создали мы тебя, и дали тебе Знания свои, и силу свою, но не дали тебе движения, чтобы не стал ты выше нас. А создали мы тебя затем, чтобы ты открыл нам природу Времени.

И сказал он им: отдали вы мне Знания свои, и силу свою, и разрешу я сомнения ваши, и споры ваши, и открою вам загадку вашу, но не сейчас. Пока же я мыслить буду, ибо необходимо мне связать воедино то, что дали вы мне, запишите на пергамент Знания ваши, и основы умений ваших, и сокройте в сундуках, и поставьте вдоль стен, и буду я им Хранителем.

Еще луны сменяли одна другую, пока призвал он их к себе и сказал им: вот, покиньте прочь эти своды, и входите по одному. Буду спрашивать вас, а ответ лежит позади одной из дверей. Тут увидели все, что по обеим сторонам его две двери образовались в камне. За каждой из них сокрыт ответ на вопрос мой. И кто какую дверь выберет, тот изберет дальнейший Путь свой.

Удивились они, ибо ожидали других речей, но каждый внутри себя сказал себе: вот, я один узнаю разгадку, и тогда стану старшим над всеми, и буду повелевать ими и мирами, ими созданными, потому как я единственный достоин того. И согласились они с Владыкой Времени.

И вот, вышли они, и входили по одному, и каждый слышал загадку Владыки Времени, и каждый называл разгадку ее, и давалась дверь каждому, и каждому открывалась она, и каждый проходил в ту дверь, и никто не вернулся из нее.

И название было тому, куда вели двери: Лабиринт Теней и Лабиринт Времени…"

— Любопытно, — произнес Марх, закончив чтение и откладывая пергамент. — Только я не понимаю, какое отношение это имеет к твоим розыскам?

— Во-первых, не твоим, а нашим, — поправил его Тротт. — А во-вторых, я удивляюсь тебе. Конечно, мудрость приходит с возрастом, но мудрость приходит и с опытом. Ты столько видел, но по-прежнему не научился делать выводов из увиденного. Владыка Времени, о котором идет речь в повествовании, находится где-то здесь, он создан древними магами, следовательно может помочь нам в наших поисках. Нужно только узнать, что он потребует взамен.

— Но почему ты решил, что он находится где-то здесь? Рукописи невесть сколько лет, это не подлинник, а список, где она блуждала прежде чем попасть в королевское хранилище — неизвестно…

— Часы. Я не смог покинуть с ними пределов пещеры. Я хотел их разбить, выбросить — злость дает нам плохие советы — но разбить их невозможно, а едва я пытался выйти наружу, какая-то сила толкала меня обратно. Полагаю, они и приведут нас к Владыке.

— Как?

— Не знаю. Но, думаю, если ты ученик мага, в твоих руках они оживут.

Марх взял часы в руки, несколько раз перевернул их, но песок оставался недвижим. Легкая тяжесть, ничего более. Юноша вопросительно взглянул на книжника.

— Помести их в огонь, — скорее приказал, чем попросил тот.

Марх подчинился.

— Вот видишь, — произнес Тротт, с интересом наблюдая, как оживает песок Времени. — Большинство загадок имеет на удивление простые решения. Мое предположение оказалось верным и на этот раз. Я положил истинным, что часы служат символику бренности сущего, или же смерти всего созданного. Всему созданному придет свой час уйти и обрести иное бытие. Но что иное, как не погребальный огонь препровождает наши смертные тела в иное бытие?.. Полагаю, движение песка укажет нам правильный путь. Но наше естество пока еще тленно, и о нем следует проявлять заботу. Что мы возьмем с собой?..

* * *

Они стояли в пещере, размеры которой определить было невозможно, поскольку сразу за ручьем медленно текущей темной жидкости, в нескольких шагах, вздымался Мрак, обладающий несравненно большей силой магии, нежели огонь, созданный Мархом. Они пришли сюда, ведомые часами, песок в которых тек, пока они шли избранным для них путем, и останавливал свой бег, стоило им сделать неверный шаг.

— Что ты чувствуешь, Тротт? — почему-то шепотом спросил юноша.

— Страх, — так же шепотом ответил книжник, и Марх действительно ощутил волны страха, исходившие от Тротта. — Вот уж не думал, что доведется встретиться с таким… — Он беспомощно развел руками, не зная, как определить видимое. — Не знаю, возможно ли испытать больший ужас, чем тот, что я испытываю сейчас, но я не в состоянии сделать и шагу. Ты понимаешь, что ждет нас за этим ручьем?

— Небытие? — полувопросительно-полуутвердительно произнес Марх.

— Пожалуй, первый раз в жизни я ищу и не нахожу никакого ответа, — Тротт судорожно сжимал и разжимал пальцы. — Быть может, нам все же лучше вернуться? Хотя нет, часы привели нас сюда, но они не выведут нас отсюда. Равно как нет обратной дороги тем, кто переступит эту воду. Мне искренне жаль, Марх, что я оказался настолько глуп и настолько переоценил свои силы… Я привел тебя сюда…

— Молчи, — юноша схватил книжника за руку и сильно сжал ее. — Молчи. Если нет дороги назад, то нужно идти вперед. Вперед! Вперед же!.. И да поможет нам Великое Равновесие!

Теперь стена Мрака стояла у них за спиной, по другую сторону ручья. На стенах по обе руки один за другим вспыхивали факелы, обозначая светом дорожку посередине и сходя на нет к стенам, возле которых виднелись очертания сундуков. Дорожка не имела конца — она уходила в разверстую иссиня-черную глубину, испещренную немигающими звездами, и глубина эта было бесконечна.

— Но… — прошептал пораженный Марх, чувства которого не могли вместить в себя величие открывшегося пространства. — Но… если хоть часть того, что ты… мы… узнали из свитка, где же Властелин?..

— Маги соткали его тело из основы того, что составляет мир, а потому ему не нужно ни осязаемое существование, ни движение. Он сам есть все. Он — Время. Всеобъемлющее и всепоглощающее. Если только мой жалкий разум способен объяснить зримое.

— Ты, в котором есть часть крови старых магов, — раздался голос, исходивший из ниоткуда, — подойди и верни то, что тебе не принадлежит.

В нескольких шагах от них в камне обозначился круг; Марх на негнущихся ногах приблизился и осторожно, словно боясь уронить, опустил часы. От них по камню пола прошли золотистые змейки, и в тех местах, где они замерли, появились прямоугольники. В прямоугольниках возникли шесть изображений: реки, моря, цветущего и увядающего дерева, дивного животного, поднявшегося на задние лапы — наполовину единорога, наполовину льва, причем на одном изображении верх составлял единорог, на втором — лев. В руке юноша неожиданно ощутил тяжесть и, опустив глаза, обнаружил, что держит резной жезл с венчающим его ярко-алым камнем.

— Загадка магов, — услышал он шепот Тротта. — Тебе надлежит выбирать изображения по очереди.

— Не шепчи, — раздался голос. — Ты можешь помочь ему.

Марх услышал робкие шаги позади себя и почувствовал, как жезл извлекли из его ладони.

— Ты понимаешь эти знаки? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — ответил Тротт. — В этом нет ничего сложного. Звери обозначают трансформацию, или изменение, два дерева — рождение и смерть, река и море — время.

— Тогда тебе известен и ответ?

— Мне неизвестно, что скрывается за откроющейся дверью, — как-то туманно отозвался Тротт. — В этой загадке столько же смысла, сколько в последнем слове осужденного. Ну что же…

И он стал указывать жезлом на изображения, ненадолго замирая. Из камня с коротким шипением вырывалась молния, рисунок на мгновение оживал… Зверь — зацветающее дерево — река — море — увядающее дерево — зверь…

Последняя вспышка — и мрак стал полным, плотным, почти осязаемым. Затем слегка замерцала дорожка, ведущая влево, куда-то в клубы тумана.

— Вот и все, — с каким-то даже облегчением произнес Тротт. — Идем.

Они вошли в туман.

— Где мы? — удивленно спросил Марх. — Что это такое, Тротт? Ты… Ты дал неправильный ответ?

Книжник горько усмехнулся, пожал плечами.

— Все дело в том, что любой ответ был правильным, а право выбора он оставил за собой. Суди сам. Скажи кому-нибудь, кто имеет на плечах голову, а не дырявый кувшин, что "ВРЕМЯ РОЖДАЕТ ИЗМЕНЕНИЕ, ВРЕМЯ УНИЧТОЖАЕТ ИЗМЕНЕНИЕ", и он подтвердит твою правоту.

Вот две строфы из Трактата о Времени, который ты добыл в библиотеке. Объедини их, и ты получишь второй ответ:

Как в Мире Неживом из века в век

Творимое творится сотворенным,

Так в Мире Жизни присно и вовек

Рожденное рождается рожденным.

или: "ИЗМЕНЕНИЕ РОЖДАЕТ ИЗМЕНЕНИЕ", и далее:

Минувший день, текущий день, грядущий…

Какой из них на самом деле сущий?..

Ход времени прибудет ли, убудет?..

И есть ли смысл в словах: есть, было, будет?..

или: "ВРЕМЯ УНИЧТОЖАЕТ ВРЕМЯ".

Мне больше понравился третий: "ИЗМЕНЕНИЕ РОЖДАЕТ ВРЕМЯ, ВРЕМЯ УНИЧТОЖАЕТ ИЗМЕНЕНИЕ". Вдумайся, и ты не найдешь возражений против любого из этих тезисов. Они РАВНОЗНАЧНО ИСТИННЫ. Маги, сотворившие Повелителя, угодили в его ловушку. Он задавал им вопрос, на который любой ответ верен, и одновременно неверен, а потому он вправе был сам выбрать для них дверь…

— Ты не ошибся, смертный, — раздалось окрест, — я открывал для каждого ту дверь, которой он заслуживал. Здесь ты обретешь искомое, но сумеешь ли ты выйти отсюда и воспользоваться им, покажет ВРЕМЯ…

Глава 22

22. ЧЕТЫРЕ ЧАШИ

"Сейчас хочу я рассказать о нравах и обычаях Арва, среди коих довелось мне жить несколько лет, будучи захваченным ими набегом и выкупленным господином и благодетелем моим, бароном Ренном, потомком одной из древнейших, если не древнейшей, после королевской, фамилий Тарса, да будет благословенно имя и все семейство его.

Арва, или Союз Девяти племен, занимает степные земли, граничащие с Гартой и Тарсом, омывают же эти земли воды Имгерона, а от Закатных гор отделяют озеро Хнукс, Гнилое болото и Заозерный лес, а со стороны, противоположной Закатным горам, простираются те земли неведомо, на расстояние, превосходящее десятки дней конного пути. Погоды в тех землях теплые, дожди и ветры умеренные. Местами взгорья, местами равнины; травы для стад много, поскольку богато родников, ручьев и речушек, есть меж ними широкие и глубокие, так что переправиться чрез них можно единственно вплавь.

Племена, составляющие Союз, числом девять, суть: арвалары, и далее, опуская присущую каждому племени часть "арва", каны, геды, миты, даны, ксены, никты, генты и руты. Каждому племени отведена своя территория с пастбищами, для кочевья с ихними стадами.

Владычествует у них курун (хурун), чье стойбище и есть главное, и название носит оно по имени племени: у ларов — Лар, у канов — Кан и так прочие. Курун распоряжается всем самовластно, есть у него в советниках старейший (тарун) и маг (саман). Саманы эти весьма могущественны, могут предсказывать и менять погоду, вызывают духов умерших, насылают порчу, могут оборонить от врага, принести удачу в охоте, много такого, во что поверить невозможно, если не видеть собственными глазами.

А вот обычай, который присущ только диким, и нам непонятен. Когда умирает у них старейший, которого почитают они за самого мудрого в племени, то собирают они всех стариков, достигших возраста, в доме, особливо назначенном для колдовства. Там, в присутствии куруна и самана выбирают нового старейшего, а прочие исчезают, как будто их и не было. Их, скорее всего, умерщвляют, чтобы не было среди них зависти и стремления к владычеству, впрочем, к смерти они относятся спокойно, но о том дальше скажу.

Промеж себя внутри племени живут мирно, если какая пря возникла, идут к таруну, и он их споры разрешает по закону. Суд у них вершится просто: если кто украл не важное, — того бьют немного плетьми кожаными или палками. За большее воровство бьют больше, так, что иные от этого умирают. Если кто украдет коня или скот — того предают смерти, но если повинный, будучи пойманным, может в срок оплатить покражу ценой, назначенной таруном, того не убивают, но он должен верно отслужить какой-то срок у хозяина того скота. Кража же коня, или скота, или оружия у соседнего племени зазорной не считается, потому и воюют часто между собою, не всем племенем, но родами.

В сражениях храбры, но брать предпочитают хитростью. Сделав вид, что бегут без оглядки с поля брани, неожиданно поворачиваются, и нападают, и осыпают стрелами, и мечами рубят. Затем снова бегут, пока не посчитают, что враг порядочно сил лишился, преследуя, а тогда нападают всею силою, и часто побеждают. Замки берут измором, все больше поражая защитников стрелами и все окрест опустошая, чтобы не было ни водой, ни пищей помощи осажденным, стараются найти недовольных в замке или из местных, кто бы знал ходы тайные, и богато одаривают, чтобы в замок провели, или ворота открыли, или где веревки спустили со стен.

Оружием им служат ножи метательные, короткие мечи, палицы, а особливо луки, большие и малые, и владеют они ими так, что лучше и владеть невозможно. Защитой же им служат щит небольшой, круглый, из дерева и кожей обтянутый; из кожи выделанной панцирь и шлем, а в них пластины железные или прочного дерева. Владеют копьем и дротом, петлей метательной, сиречь арканом. Есть у них и машины и приспособления осадные, они разобраны и их хранят по нескольку в племени. Для осады используют тараны, машины метательные, мечущие камни, горшки всякие, с огнем и нечистотами, или стрелы, из цельного ствола высеченные.

Чтут они разно, каждое племя имеет своего покровителя, и о Великом Равновесии не помышляют ничего. Изображение то, вытесанное из дерева ли, или из камня, стоит посреди главного стойбища, рядом с ним костер, где приносят приношения ему: вино, мясо, масло и прочие дары. Его же, меньшего размера, держат в домах своих, из глины лепят сыновей и дочерей его, жен его, и им поклоняются. И перед тем как сесть за трапезу, всегда сначала покровителя своего напитают, а уже потом садятся сами.

Пищей им служат стада их, едят мясо, пьют молоко, его же сбраживают и делают вино, так что оно немного отличается от нашего. Пекут лепешки из степных злаков, сами же злаков не сеют. А мясо, правду сказать, едят всякое, и лошадиное, и воловье, и охотой добытое, и даже собак едят.

Дома у них покрыты шкурами, а изнутри составлены из деревянных жердей, связанных вервием и скрепленных прутьями. Переносятся и собираются они легко, к земле крепятся прочно, выходом ставятся на восток, в верху дыра, для выхода дыма; под дырой раскладывают камни кругом, для костра. Дома те перевозят на телегах, запряженных волами.

Телеги же у них как наши, только из легкого и прочного дерева, какое у нас не водится, а растет оно где-то в степи, рощами, а где именно, узнать мне не удалось. Но некоторые телеги больше против наших, такие, что на них вполне может поместиться все жилище их.

Когда же меняют они кочевье свое, то первое — устанавливают домы свои, и огораживают рядом загоны для скота домашнего, лошадей же своих отпускают общими табунами на пастбища, потому, каждая лошадь знак хозяина носит, которому принадлежит. Похищение скота среди племени считается позором и преступлением, за то могут наказать строго, но о наказаниях тех я уже сказал ранее.

Одежды пошивают богатые, все украшенные цветными нитями, обшивают мехами разными, иногда перьями, камнями и раковинами. В обычной же жизни, на каждый день, имеют одежду простую, из шкур выделанную да из полотна, что попроще.

Женщины у них не то, чтобы красивы, но и уродства меж них я не видел. Их обычное занятие — дети и хозяйство, мужское же дело — война и охота. Замуж выходят рано, один мужчина может иметь несколько жен, столько, сколько сможет продержать. За женщиной выдается приданое, но мужу оно не принадлежит, и расходует его жена по своему усмотрению. Муж выплачивает за жену выкуп ее родителям или ближним родственникам, если родители умерли. Первая жена считается у них старшей, и отпустить ее от себя муж не может. Детей воспитывают сообща. Если муж умирает, то его сыновья обязаны жениться на его женах, если только они им не матери; то же и относительно братьев жена умершего старшего брата становится женой младшего. Что же до прелюбодейства, то о таком я не слышал. Свадебные пиры устраивают богатые, бывает, по нескольку дней. Тут следует упомянуть еще об одном странном обычае. Если женщина посватана за мужчину, а он умирает, то она все равно считается его женою, и по соблюдении срока траура с ней поступают соответственно закону. Выкуп же за нее тогда платит тот, чьей женой она становится.

Самым большим несчастьем для женщины считается отсутствие детей. К таким женщинам относятся пренебрежительно, считают их проклятыми, и они выполняют самую грязную домашнюю работу. Но если какая-либо другая жена согласится отдать ей своего ребенка, то поступают вот как. Когда она рожает, то бездетная принимает роды и кладет ребенка к себе на колени, тогда он считается ее ребенком.

И вот я хочу еще сказать, почему они не боятся смерти. Как случится, что умирает в племени курун, то несут его хоронить в степь, в неизвестное место, и про место то никому не говорят. Там же его сжигают или закапывают — про то я не знаю. По пути же убивают всех встречных, чтобы они прислуживали куруну на Небе, которое ими всеми считается за обиталище мертвых. Убивают рабов и коней, дают ему оружие. А женщин и съестное не дают, потому — на Небе все и лучше, и прекраснее. Там же и воины, павшие со славой в бою, просто же умершие — они на другом Небе и жизнь у них хуже.

Но о всем том скажу я в других главах моего труда подробнее, здесь же надлежит мне остановиться, поскольку я сказал достаточно об общих их обычаях, теперь же скажу, как довелось мне видеть собственными глазами состязание саманов".

"Книга о землях и нравах народов, в тех землях проживающих, и о чудесах великих, чему довелось мне самому быть свидетелем, писанная Рео, книжником, выкупленном из плена кочевнического славнейшим бароном Гвинном из Тарса, да будет благословен он и род его".

* * *

Широко раскинулась степь, Великая степь, бескрайняя.

От вод Имгерона до края видимого мира, буйством разнотравья, здесь изумрудно-зеленого, а там — огненно-рыжего; где ровной гладью, а где взбугрившаяся холмами-курганами, обнажившими головы седые; пересеченная морщинами да шрамами логов-оврагов; родниками, ручьями, озерами чистыми, купами дерев, дающих усладу-тень утомленному дорогой путнику.

Запахом наполненная медвяным полыни, кому горьким, но уж коли было суждено родиться посреди этой необъятной шири, так слаще вина сладкого, что разносит, не скупясь, виночерпий-ветер. Не все ковылями да пыреем устланная, но и цветами-самоцветами, где искрой-блесткой одиноко вспыхнувшими, а где щедрыми россыпями. Прострелами серовато-голубыми лука дикого, брызгами алыми маков да синевой слез небесных — васильков, бархатом розовым пионов…

Прошелестело-прошуршало что-то в траве, всколыхнулись стебли, всколыхнулись и замерли. Протявкала лисица, резко отрывисто протрещал где-то стрепет, засвистела каменка, раздалось дребезжащее "пиррь", ответило ему звонкое чиканье бело-сизого длиннокрылого степного луня.

Спишь, убаюканная тишиной первосозданной, под звездами да лунами, и ведаешь ли, что недолго осталось до первых лучей, до той поры, когда иные звуки наполнят просторы твои, растревожат. Полыхнут внезапным пожаром распуганные птицы, взволнуют покой трав не ветры утренние, легкие да ласковые, — зверье перепуганное, разбегающееся.

Скоро, ой как скоро распластаются над цветами твоими в беге неистовом кони, роняя пену с губ, и раздастся клич боевой многих и многих, и лязг железа алчущего и посвист дерева остроконечного, оперенного. И скольких примешь ты, степь, из тех, кто, менее удачливый, припадет к груди твоей, да так и не поднимется более, до последнего вздоха не веря свершившемуся над ним.

Скольким суждено, покинув твердь земную, обрести шатры небесные, где встретят их девы луноликие, прекрасные обликом и станом, и возлягут они там за пиршественными коврами средь таких же суровых воинов, и поведают им о битве своей, битве славной, последней. И ждут их в жизни иной иные битвы, и иные возвращения.

И сколькие, не выдержав, повернут коней своих вспять, покажут спину врагу торжествующему, в тщете избегнуть железа разящего, позабыв о чести ратной, жаждой жизни обманутые. Вовек не избыть им, вернувшимся без славы, взглядов укоризненных да слов недобрых, за спиной произнесенных. Да и вернуться ли им? Нет большего азарта для охотника, чем преследование врага поверженного, убегающего, как не догнать его петлей ловчею, да не притащить за конем к кострам пиршественным, а коль не суждено — так и стрелкой достать легкою…

Спи же, степь, Великая степь, бескрайняя, тишиной первозданной убаюканная, спи до рассвета кровавого. Недолго уж осталось…

* * *

— …все менее и менее, — Нумар, курун митов, поднял выкатившуюся из костра полуобугленную головню и швырнул обратно в огонь, — что мы поступаем правильно и обдуманно.

Четверо вождей, выведших своих воинов в Степь, сидели вокруг костра. Каждый из них говорил в свой черед, не перебивая, внимательно слушая и дожидаясь знака окончания речи. В трех десятках шагов за их спинами расположилась стража, охранявшая покой совета, так, чтоб слова не слышала, прежде чем принято будет решение.

Еще далее станами расположились воины четырех племен, далеко вышедшие в Степь от обычных своих кочевий, где каждый знакомый холмик — крепость, ложбинка — укрытие, речушка — преграда неодолимая. Кто прилег на шкуру разостланную, костром предварительно землю согрев — холодно ночью, а тело должно быть гибким, члены подвижными, не ровен час послышится гулом подземным топот множества коней, тогда не достанет времени стряхнуть немощь телесную, сном да морозом насланную. Кто оружие смотрит-правит, — не должно мечу щербату да незаострену быть, щиту с трещиной, стреле с кривицей да тетиве с потертостью. Подведут в бою. Кто кружком присел, стычки-набеги поминая, дела свои лихие, сечи добрые, — не о домах же оставленных поминать!.. Плохо тому придется, кому перед битвой жаркой с противником грозным неведомым о доме подумается. Рука его слабнет, сердце неспокойно.

Ушли в Степь дозорные отряды-сторожи, самые бывалые воины, самые выносливые, те, что на коне рождены, кобылицей вскормлены, те, что и двух шагов по земле не сделает — запнется, да и зачем ему земля?.. Слился с конем — не отличишь, где человек, где животное, не жить им порознь. Меч им побратим кровный, стрела оперенная — дружка, не уйти от нее зверю степному, верткому. Ни в норе спрятаться глубокой, ни в траве высокой. Как ни петляй, везде след найдут, рыбы в воде, птицы в небе. Зорок глаз, тверда рука, не ведает сердце страха…

— Потому, — продолжал между тем свою речь Нумар, — за себя говорю, не за всех, ударило в голову, ровно хмелем: идет враг, жаждет жилищ наших, и жен наших, и табунов наших, и всей степи нашей. А как задумаюсь, вползает в сердце змейка-сомнение, так ли? Ведь не послали к ним гонцов-дознавателей, с чем идут, что ищут. Да и идут ли? Может, откочевали, подобно нам, нужда их какая заставила? Переждут время, и вернутся к прежним своим кочевьям…

— Что же ты идешь с нами, если сомневаешься? — отозвался Ранигур, курун никтов, сидевший через костер напротив Нумара. — Никто тебя на аркане не тащил, остался бы, подобно тем, — он кивнул куда-то назад. — А уж коли пришел со всеми, так говори о битве, как и что предлагаешь, а сомнениям теперь нет места. И назад пути нет.

— Прав ты, Ранигур, — нет нам назад пути, — произнес Нумар. — А вот вперед — есть ли? Как знать, не чужие ведь нам они, тоже степью вскормлены, вдруг за бедой своей к нам пришли? А мы их в мечи встретили…

— За бедой бы шли, — первые гонцов прислали бы, дары, — отмахнулся Ранигур. — Наша здесь земля, хоть и не кочуем. Что же до мечей… Сам слышал, воины они сильные, крепкие, таких погнать — какая сила нужна? Ты о том посуди, что неизвестно еще, чья возьмет. В одном ты прав. Местность бы нам эту получше знать, да число их, да как бой ведут.

— Их тактика, — в разговор вступил Вотанур, курун рутов, — вряд ли сильно отлична от нашей. Потому полагаю вспомнить все тактики и выбрать единую. Но первое, что нам следует принять, так это то, что каждое племя будет идти в битву по отдельности, но стоять и держаться заедино. Мы же, каждый, станем в средину, и, как ни жаждет сердце сечи, будем держать строй и управлять воинами. Если же настигнет смерть, то всадникам убитого долженствует присоединиться к ближнему вождю. Не след оставаться телу без головы.

Далее. Идти, думаю, надо по пять десятков, десять всадников в ширину, пять в глубину, дистанция между рядами полтора коня. Тех, что посильнее, ставить в первый ряд и по бокам, послабее и новичков — за передними десятками. Знаю, что каждый почитает своих воинов самыми сильными, а потому бросить жребий, какому племени идти средним, какому обок. Нужно охватить врага кольцом, не дать ему уйти в степь и за жилища, не зариться на добычу, не ломать строй. Не давать врагу опомниться и перестроиться.

— Такой способ в ровной степи хорош, — отозвался Нумар. — А тут холм за холмом прячется. Негоже коней в горку да под горку гнать. Тут ручейками обтекать высоты надо, где широкой колонной, а где мелкими отрядами. С толку сбивать. Уводить по сторонам, разрознять, по одиночке бить. Пускать наперед тех, кто послабже, понеопытней, пусть бегством выводят на сильных мечом, а их в засадах держать. Тех, что стрелы метают получше, выбрать, отдельно расставить. Можно на высотках, защитить получше… А ты что молчишь, Карамур?

— Мое мнение таково, — отозвался спрашиваемый, курун гентов, — что биться надо племенами, кто как пожелает. Негоже всем подстраиваться под одного. Уговориться, кто — где, кто центром идет, кто с боков, а там уж по ситуации. Не знаю я ваших воинов, в чем сила, в чем слабость, так что ж мне на них смотреть?.. Своих — знаю, а ваших нет. Если дрогнет кто из вас — и мне за ним вдогонку коней править? Или если одолевать станет? Потому мое слово — уговориться, кто где.

— Уж не потому ли слово твое таково, — едва нахмурился Ранигур, — что первым мнишь до обозов вражьих добраться?

— А коли и так, что ж с того? — пожал плечами Карамур. — Мои ли кони резвей твоих?

— Не конь всадником правит. То не одному — всем беда случится, коли кто один алчность поперед себя пустит.

Карамур вновь пожал плечами, то ли не найдя возражения, то ли не желая вступать в спор.

— Беда всем будет, — произнес он, — коли кто один от боя уклоняться станет или вспять обернется. А кто вперед смотрит — от него ли беды ждать? Сказал я свое слово, как день завтрашний вижу. Не дело сидеть попусту. Решать надо. Заполночь.

— Согласен с тобой, Карамур, — взглянул на него Нумар. — В том согласен, что идти племенами надо. А еще думаю — кого одного вперед пустить, двоих чуть сзади по краям, а последний пусть совсем крайним от Имгерона будет. И позади всех. Потому — если кто ослабевать станет, на выручку идти. Ровно биться будем — в обход ударить, как судьба сложится.

— Пусть так и будет, коли иного не мыслится, — Ранигур повел плечами, словно они затекли. — Жребий кинем. Первому идти — и удар первый на себя принять. Как примем — так и битве быть. Ему и в шатрах первая доля.

— Тому идти надо, кто посильнее да поопытней, — произнес Карамур. — Думаю…

— Все мы так думаем, — отрезал Ранигур. — Силы и опыта никому не занимать стать. Жребию судьбу свою доверим. — Он поднял прут и сломал его надвое.

— Нет, погоди, — твердо сказал Вотанур. — Не жребию решать, доверим судьбу праотцам. — И он снял с шеи резную костяную фигурку степного волка — прародителя рутов.

— Будь по-твоему, — не стал спорить Ранигур, снимая фигурку орла и передавая ее Нумару, уже положившему в небольшой мешочек, расшитый бисером, своего предка — змею.

Приняв четвертого предка, барса, Нумар встал. Поднялись и остальные.

— О, предки-вои, дайте знак, — чуть нараспев начал произносить курун митов, обернувшись на восход дневного светила, — решите, чья рука вернее, чей зорче взгляд, чей конь быстрее, о, предки-вои, дайте знак. Кому Родами в сече править, и как начально их поставить, решите, — и да будет так!

Сказав, он перевернул и слегка потряс мешочек. Фигурки выпали.

— По сему и быть, куруны, — змея Нумара легла к восходу первой, ему и слово, как старшему. — Не я решал, — пращуры наши. Тебе скажу, Ранигур, по правую руку от меня стоять. Тебе, Вотанур, по левую. Тебе же, — бросил он тяжелый взгляд на Карамура, — ох, не так бы он все порешил, как предки решили, не так, — в обход идти, со спины ударить. — Хотел про шатры сказать, да воздержался. — Теперь же к воям нашим вернемся. Кончен Совет.

* * *

Ночь в степи… Черная, глубокая. Бесконечная, как Мироздание. Золотом-каменьями поверху усыпанная, знать щедра рука да бездонны сундуки Творца ее — Хаоса ли, Порядка — про то Великому Равновесию ведомо. Сколько их там, разноцветных, перемигивающихся — не счесть, а ведь про каждую слово имеется, легенда сложена, ладная ли, нет — не суть, суть же — ни одна не обижена, без внимания не оставлена.

Дурманят голову ароматы цветов ночных, звездам навстречу бутоны распахнувшие, легким ветерком разносимые…

Спится хорошо в такую ночь, думается о многом; безмятежны думы и сны; заступает повелительница-ночь пути-дороги лихому да тягостному…

Уходят в ночь всадники, волна за волной, морю подобно. Не до сна им, не до дум-мечтаний сладостных. Битва впереди. Сеча злая. Ее законам следовать…

Да и осталось той ночи всего ничего. Вот уж он, рассвет, бледный предвестник приближающейся зари, не за горами…

Уходят навстречу рассвету всадники-генты, уходят навстречу битве… А там — что судьбой заповедано.

Утро же… А что утро?…

* * *

Утро нежилось, прикрытое покровом тумана, а еще выше — пеленой облаков, скрывших позволительную леность его от любопытно-нескромного перемигивания звезд. И лишь повинуясь лучам медленно-неумолимо восстававшего из-за далекого горизонта светила, неохотно, всплескивая многоголово, поползло-зазмеилось марево со взгорков, прячась, забираясь под камни и в самые глубокие норы. Встревожились облака, дотоле неподвижные, встревожились, заметались, стали таять незримо, лишившись поддержки матери-ночи. Встрепенулось утро, голосами, поначалу неуверенными, робкими, пичужек ранних, стрекотом приветственным незримо в травах затаившейся мелюзги-мелочи, зашуршало споро зверье ночное, прочь от дневного света скрывающееся.

Спокойно спал Нумар в ночь накануне сечи. Ровно. И лишь под утро, перед рассветом, еще не открыв глаза, прижал непроизвольно ухо к земле. Прислушался: звон ли железа отдаленный раздастся, плач ли, клики победные… Вспомнил, что ночью, сквозь сон, вроде бы послышался где-то в отдалении волчий вой… Сжал кулаки. Нахмурился. Иные мысли пристали воину перед битвой, не приметы гадать… Поднялся разом. Огляделся на просыпающихся и встающих вслед за куруном воев — не пристало вставать ранее. Приметил неподалеку чуть потряхивающего головой Фарва, чуть слышно свистнул.

И, заслышав привычный зов, двинулось к нему рыжее, одинаково золотистое всем туловищем, благородное животное с широкими грудью и крупом, длинной шеей, короткой спиной. Фарв — Золотой самородок. Подошел, ткнулся мягкими губами в лицо, глянул большими, выразительными, чище родниковой воды глазами.

Не расседлывали нынче ночью, лишь слегка ослабили упряжь; хоть и обучены вои пешему бою, а не привычен им он. На коне куда как сподручней. Добрый конь — и помога, и спасение, коли уж судьба отвернется.

Не слыхать разговоров. Теперь уж не до слов. Кто-то достал из-под потника куски мяса, провялившиеся на конской спине, душисто пропитавшийся потом завтрак кочевника, иной проверяет оружие: легко ли выходит меч, не цепляется ли в колчане стрела за стрелу, лук — за сагайдак. А некоторые, — курун усмехнулся, — тайно ощупывают амулеты, бормочут еле слышно заклинания, словно они, а не выучка ратная, не собратья-соплеменники, не конь, товарищ верный, — лучшие обереги воина. Сам-то он ни во что талисманы ставит, вот разве что кисточка ушная в кожаном мешочке на шее… Ну да разве волос Первого в Роду — амулет магический?..

Где-то среди холмов незримо-неслышно затаился ветер; небо, высокое, ровно-синее, равнодушное. Что им дела земные? Что траве степной, жесткой да колючей, кровь-тела человеческие и конские? Укроет, примет в себя, лишь пышнее станет на следующий год. Затянутся раны, копытами конскими выбитые, сравняются, так что и не найдешь вскоре следов сечи страшной. Сколько их было среди этих холмов, сколько еще будет?

* * *

Поначалу генты миновали две гряды холмов, отдаляясь от остальных племен, оборотив к ним спину и держа путь на звезды Винной Чаши, хорошо видные даже перед недалеким рассветом. Карамур счел это удаление вполне достаточным: естественная преграда не давала противнику прежде времени обнаружить зашедших сбоку ему воев, но и не являла собой угрозу запалить коней. Затем, в широкой отлогой ложбине, повернули так, чтобы основные силы арва шли правой рукой. Карамур прикинул — быстрее, нежели иной старик с ложа поднимется, достигнут всадники его места сечи, подобно рою пчел разъяренных вопьются в порядки его, и без того боем расстроенные, сомнут, опрокинут, погонят, не щадя ни устрашившихся, о пощаде умоляющих, ни пораненных. К чему полонянники вдалеке от родных шатров? И без них рук работных дома достаточно, а тут корми-пои-стереги в дороге. Вот кони их — другое дело. Тут и продать можно — кому в табуне добрый конь помехой? — и породу улучшить. Можно и сменять. А пленник? Девица там, ребенок — связал, бросил через седло, доживет — им счастье, найдется им занятие при шатре. Или за скотом присматривать. Редко кто чужих детей поднимает и принимает к себе в услужение при оружии. Сам бы помнил обиду, улучил бы случай поквитаться. А они чем лучше?..

В полдень, когда солнце стояло высоко, дали длительный роздых коням, сами отдохнули у неглубокого, чистой воды озерца. Подкрепили силы пищей. Где-то там, за холмами, скоро начнется битва, курун был уверен в том. Нельзя вступать в сечу утомленными. Нельзя гнать коней на шум схватки. Неторопливым движением приблизиться, сколько можно незаметно, и лишь будучи замеченными, тяжелым гулом сплошного черного вала, не отдельными всадниками, неотвратимой единой грозной мощью селя-камнепада врезаться и смять, неся ужас и смерть.

Двинулись далее, вперед ушли дозоры. Кто полагается лишь на свое знание воинское да на удачу, кто мнит противника за слабейшего умом и предусмотрительностью, тот не может быть уверен в победе. Победы же еще, хотя Карамур и не сомневался в ней, нужно поискать. Вон ведь рельеф какой — сплошные холмы и ложбины. Тут хорошо бы для битвы место так выбрать, чтобы и солнце в спину, и возвышенность позади, — тогда местность в помощь. Овраги разведать. Не зря предки завещали, что коли у противника преимущество в выборе места, коли он использует высоты да впадины, то будь у тебя хоть вдесятеро сил против него, лучше отойти и поискать иного поля, попробовать выманить врага. Отойти — не позор, позор воев зря положить, по самонадеянности. Смотреть надо на поведение неприятеля: коли смирно ждет или к бою принуждает, значит, чует подмогу местности за собой…

Такие думы одолевали Карамура, когда движение впереди привлекло его внимание.

Часть передовой сторожи осталась на вершине взгорка, несколько человек развернулись и теперь быстро приближались, не суетливо, не погоняя коней без нужды, но быстро. Понял еще прежде первых сказанных слов — ждут их…

Они расположились тремя отрядами, в трех-четырех полетах стрелы; два — на смежных холмах, один — посередине, и поначалу казались словно бы частоколом, деревянной крепостицей, сработанной наспех, без должного выбора места. Но было что-то, неясное, пугающее, что заставляло Карамура снова и снова напрягать взгляд, пока тяжесть не нахлынула в голову, надо лбом и далее к затылку. И тогда он увидел, и сжал повод, и стиснул челюсти.

Остовы… Человеческие останки на лошадиных скелетах, окутанные черным облаком, которое не смогло все же скрыть полностью восставших из небытия, внемля неведомому грозному призыву. Вспомнилось куруну, как отец его, а тому его отец, да и сам он сыну своему сказывал, будто во времена стародавние не хоронили павших воинов — на коней сажали в вооружении полном, давали еды в дорогу последнюю, привязывали покрепче да и пускали так в степь. Верили, примет воина в степи Предок, укажет дорогу в станы заоблачные… Так неужто…

Карамур осторожно скосил глаза вправо, затем влево. На лицах тех воинов, кто находился рядом, он не заметил ни страха, ни отчаяния, ни, иногда случающегося даже у бывалых воев, предвкушения недалекого дележа. Только спокойное ожидание сечи. Спокойное… Они верили куруну, ибо в жилах его текла кровь начальника Рода, ибо Барс дал ему свою силу, свою ловкость, свой острый глаз и мощь тела. Но как живому противостать мертвому? Не зря говорено — нельзя убить дважды. Впрочем… Убить — нельзя, разрушить — можно. Даже если кто силой черной вдохнул движение в мертвые тела, то дать им неуязвимость он не смог бы ничем — вовеки не стать плоти камнем или металлом, а потому уязвима она тому и другому. Податлива. Отсеченная рука вновь не поднимет меч, отсеченная голова не укажет телу путь. Тронул осторожно Карамур коня, положил руку на рукоять меча. Тронулись за ним прочие, неспешно пока, словно крадучись…

"…не приближайся к высоким горам, не сталкивайся с теми, позади которых холмы…"

* * *

Со скрытой радостью встретил Нумар часть вернувшийся сторожи. Там, впереди, среди однообразно взгорбившейся холмами степи, нашлось достаточно большое ровное поле, удобное для битвы, не дающее преимущество местности ни одной из сторон. Видели издали вражьих надсмотрщиков — те также оценивали рельеф, примеривались. Значит, и их силы недалече. Вот и решится все вскоре, еще до заката. Теперь главное — занять выгодную позицию, желательно, на прилегающих высотах, а коли не удастся — то чтобы солнце спину освещало. Еще хорошо бы занять ее ранее противника, выстроиться, обождать. Ибо сказано: тот, кто, готовый к битве, спокойно ждет неприятеля, наполовину победил…

* * *

Не сбылось задуманное Нумаром. Ни единым помыслом не сбылось. Одним временем с врагом вышли они на поле предстоящей битвы, одним временем начали строиться, в виду одно войско другого. Что ж, может, оно и к лучшему. Может, нет у противника потаенных хитростей, способных решить исход сечи, помимо крепости рук да воинской удали, ну, еще и удачи. А если и есть, так и у Нумара кое-что припасено. Недаром ведь генты еще до рассвета покинули лагерь; теперь же они, должно быть, уже приблизились, затаились за ближними взгорками, готовые в любой миг хищной стаей ударить обескровленного, завязшего всеми воями своими в битве, завязшего так, что нет у него ни времени, ни возможности роздыха, оглядки…

Ладно выстроил воев своих Нумар. По правую да по левую руку сплошь страха не ведающие, из первых — первые, из опытных — опытнейшие, из крепких — крепчайшие, оружие и кони — из лучших лучшие.

Иное построение выбрал Вотанур, чье племя встало по левую руку племени Нумара. Родами. Родственник к родственнику. Чей предок древней — тот ближе в битве к куруну, и не важно, чьи стада многочисленней.

Ранигур же, по правую руку, словно зеркальное отражение Вотанура, по богатству расставил, рассудив, что чем больше коней в табуне у воя, тем удачливее он, тем опытнее, тем лучше оружие его.

Ну что ж, пора.

Нумар тронул коня.

За ним, приотстав на половину корпуса, первый ряд. Отпустив первый ряд на корпус — второй. И так плавно, ряд за рядом, строго блюдя строй. Легкой рысью. Чтя заветы предков.

"До схватки победу обретать должно. Упустишь малое — упустишь победу. А потому малому внимание уделяй.

Не ищи иных путей в битве, кроме как предками заповеданных. Не в раз мудрость военная явлена, в сражениях многих выстрадана, кровью обильно полита, жизнями бессчетно оплачена. В Степи рождены мы, под ширью небесной без конца-края. Небом и Степью живем. К Небу прежде всего взор свой и обрати, почувствуй, впитай силу его, грозой явленную. Видишь: ночью становится день, темнеет небосвод, потянулись из дали неведомой тучи низкие, облака черные, водой налитые. Неспешно движутся, наперекор ветру. Что им ветер? С одной стороны подступит, с другой налетит — да и стихнет, обессиленный. Не остановить ему движения грозного. Погромыхивает изредка, ворчит глухо, словно барс потревоженный. И прежде, нежели полыхнет зарево клинков-молний, прежде, нежели грянет клик боевой грома, само Небо надвое раскалывающий, прежде того пронзают человеков копьями острыми ничтожество его, страх смертный.

Столь же грозным, могучим, неотвратимым движению твоему быть должно. Дрожь прежде битвы разобъет врага, когда почует он в натиске твоем мощь необоримую ветра ураганного, камнепада-селя, грозы-заповедницы.

Не обнаруживай явно перед врагом прежде времени намерений твоих, не дай понять замыслов твоих. Нет худшего врага, чем готового к сече. Пусть мечется мыслью, гадая, что и как ты делать будешь — то веха важная к победе.

Бой веди, как тебе выгодно, пусть во всем враг твой замыслу твоему следует. Его неуверенность — число воев твоих вдвое увеличивает. Велики глаза у страха — у неуверенности еще шире.

Меча прежде движения не обнажай. Чем позже клинок ножны покинет — тем лучше. Две причины тому. Первая — меч обнажив, обнаружишь врагу намерение твое. Успеет он обвыкнуться, во вред тебе готовность его. И вторая — устанет рука прежде времени".

* * *

…Когда темный вал ответно неспешно двинулся навстречу, Карамур, а вслед за ним и остальные, увидели, что им противостоят вовсе не безжизненные остовы. То, что издали казалось лишенным плоти, представляло собой защитные панцири, особым образом покрытые тонкими пластинами отшлифованных костей, что на фоне черных металлических чешуек создавало иллюзию костных останков. Равным образом были защищены кони; их покров спускался чуть ниже брюха.

Ну да теперь все равно — скелеты ли, люди. Рванул курун меч из ножен, бросил вперед коня, издал воинственный даже не клич, — рев. Подхватили его воины, волной от центра к краям конницы гентов прокатился, вздыбилось хищное железо. Негоже куруну в сече быть превзойденным в храбрости, негоже вою стоять ниже куруна; вечный позор тем, кто вернется из битвы, в которой пал курун, бесчестье вечное тем и родам их.

Но и враг ничуть не уступал в храбрости и подготовке. Словно в огромном зеркале отразилось движение гентов. Схлестнулись два потока, неспешно растворяясь один в одном, будучи не в силах разом преодолеть напор другого…

* * *

Когда до неизвестного народа оставалось расстояния чуть более, чем на полет стрелы, Нумар, чуть ускорив движение, разом вскинул лук, подавая тем знак остальным. И тут же взмыли разом потревоженные стрелы-шершни, стремящие яд на своих смертоносных жалах…

И то сказать: велика ли хитрость — стрелу изготовить? Куда как важнее руки сильные, пальцы крепкие да глаз верный. А стрелка что? Пустяк: выбрал тростинку попрямее, оконечил железом острым, оперил — мало ли птицы по лесам-берегам — и стреляй себе дичь-зверя, а коль случится — так и человека… Но разве передавалось бы тогда, как тайна великая, искусство сокровенное, колдовству сродственное, от отца к сыну, от деда к внуку? С приговорами-заклятьями?

"Не должна быть стрела твоя ни длинною, ни короткою. В меру быть должна. А как меру ту узнать? В том хитрости нет. Руку вытяни да замерь от плеча до кончиков пальцев — вот она, мера твоя.

Теперь — дерево. У него, как и у человека, своя судьба, ему свой срок отпущен. Не бери молодое, не бери старое. Зрелое бери, звонкое. Поклонись ему, поговори с ним. Поведай ему, что не жизнь его забираешь, — новую жизнь даешь. Что не оставишь род-племя его, за старшего ему станешь. Знай, как потомство дерево сие дает. Коли корнем — озаботься, чтобы побеги корнем пошли. Коли семенем — собери семя, земле доверь. Откажет — не насильничай, другое ищи.

В пору бери дерево. Не бери дерева в холодную пору — спит оно, нет в нем ни силы, ни живости. Его погубишь, и стрелы доброй не жди. Не бери и в пору, когда сок идет — к жизни оно тогда пробуждается, или же в сон погружается — не будет в стреле силы. В ту пору бери, когда проснулось оно, окрепло, ветвями-листвой расправилось.

На чурки разоймешь — подсуши. В прохладе, но так, чтобы жизнь в дереве сохранилась. На древки осторожно щепи — на нож не нажимай особо, по волокну лезвие идти должно, не поперек.

Шлифуй и форму придавай песчаником — всегда при себе иметь его должен, а нет — так травой сухою, хвощом полевым, колючкою.

Ясень используй, сосну, ель. Не окажется — дуб, лещину. На худой случай — березу, но тут смотри, не возьми водопелой.

Теперь о пере. Остойчива стрела в полете быть должна. Потому — не бери пера из хвоста, из крыла бери, с лопастью широкой. А куда вращаться ей в полете — смотря по крылу, из какого возьмешь.

Дегтю возьми березового, смолу не бери. Нагрей деготь над огнем живым, покрой место нужное, перья прижми. Лучше три, чем два, до чтоб одинако друг от друга отстояли.

Нить возьми, примотай накрепко. Сперва плотно, в середке — вразрядку, к пятке — опять плотно. Над углем держи, чтоб деготь не застыл, но смотри — пера не опали.

Птицу ищи хищную, орла степного лишь не трожь — курунова птица. Не сыщешь дикой — так и гусь сгодится.

Теперь — острие. Железо ищи, что с неба упало. Продают — покупай, меняют — меняй, но лучше денег — не давай.

Наконечник сам куй, затем и отдаем сыновей в юнстве ковалю в учение. Когда ковать будешь, помни — на кого стрела твоя, в той крови и закаливай. Для шлифовки камень особый требуется — где жаром подземным вовне извержен, там ищи.

Приговоры твердо помни — молвишь слово лишнее…"

Не было слово лишнее молвлено, отыскали посланницы смерти плоть живую, впились жадно; вскрикнул коротко всадник, покатился в ковыли, осекся конь бегом, всхрапнул жалобно, зашатался, осел тяжко…

Миг прошел, всего лишь единый миг — и вот уже поле вздрогнуло от удара могучего силы о силу, грудью в грудь. Всполохнуло криком, разом вырвавшимся из сотен глоток. Пронзительным полувзвизгом железа по железу, короткими, наполненными кровью, полувсхлипами, полувсхрустами разъятых надвое костей, — и вот уже множество тел, миг назад преисполненных жизнью и жаждой битвы, повержено наземь, или же, застряв в стременах, неловко запрокинулись в седле, обильно мешая конский пот с кровью.

* * *

Поднятый щит Карамура принял на себя всю мощь удара; лезвие меча, выкованного из синего железа, пробило защитные слои, лишь немного не достав плоти. Конь его, чуть присев, повинуясь всаднику, повернулся влево, мощной грудью потеснив вражеского коня; курун, резко опустив руку, державшую щит, нанес резкий рубящий удар. Голова черного воина отделилась от тела; вверх взметнулся, сразу опадая, поток крови. На мгновение обнажилась кость, потом все скрылось, опало, а на месте убитого возник новый враг с занесенным мечом. Кто-то вывернулся сбоку, принял опускавшееся оружие на свой клинок, оттеснил…

Обернуться бы сейчас птицей, взмыть орлом в поднебесье, так, чтобы единым взглядом охватить поле, увидеть, как изломано битвой начальное построение. Где одолевает враг, где — соплеменник; куда направить свой меч и окружавших куруна в сече лучших из лучших воев, — а направлять их нужно туда, откуда нет выхода — тогда и биться они будут без оглядки, не дадут ослабевшим рукой и духом помышлять о бегстве…

* * *

Вотанур, сметя очередного противника, резко бросил коня в образовавшийся проем. Не теми путями шло сражение, ох, не теми. Слишком быстро таяли вокруг него вои, слишком много возникало на их месте врагов. Казалось, на одного рута приходится пять-шесть черного народа, а ведь поначалу, когда только сближались, меньше числом казался враг. И откуда их столько? Неужто стояли скрытно за холмами? Или, пригнувшись, таились позади основных сил? О, Предок Волк, дал ты хватку, дал сноровку преследовать да не дал сил в достатке для изматывающего сражения, когда неприятель, не устрашенный и не уступающий тебе ни в чем, и сам стремится вцепиться в глотку острыми клыками. Не так курун учил воев своих владеть оружием, как темные. Остановить железо железом, отвести резко в сторону, вывести из равновесия и рубить — страшно, с оттяжкой, глубже проникая мечом в плоть вражескую. А те — уклоняясь, пригибаясь, наносят колющие удары из-под щита, снизу вверх, ищут слабину в доспехе. И — находят… Используют преимущество в росте лошадей — чуть ниже они, но выносливы не менее, в той же Степи рождены и выкормлены; числом берут, нападая на одного рута вдвоем… Падают вои… Сколько их осталось, телом невредимых, к битве способных?..

* * *

Застит алчность глаза Ранигуру. Видит он оком внутренним, чувствует рукой не рукоять меча — ткани богатые, металл да камень драгоценный. Давно уже мыслями в шатрах народа неведомого, но стеной стоит враг, не пускает его к обозам. Крепко бьется, умело, словно траву выкашивает никтов. То здесь, то там мелькнет синим сполохом железо на солнце — где же добыто оно, в чем закалено? — крушит щиты и броню, глубоко входит в плоть. Крик страшный вокруг, лязг, хрип и стон смертный, но кажется куруну, немного осталось времени, когда дрогнет противник, не устоит, оборотится вспять, укажет спинами дорогу к богатствам своим. Не может такого случиться, не допустит предок-Орел, чтобы полегли потомки его без славы в Степи, вдалеке от родных вежей. Бросил едва взгляд — нет ли где Предка в поднебесье? Нет, не видать негде…

* * *

Сколько времени продолжается сеча? Уже и рука начала уставать, и тело стало непривычно каменеть, когда услышал Карамур то, что давно уже жаждал услышать — вой радостный, многоголосый, где-то по левую руку от себя. Услышал и понял — дрогнул враг, не устоял натиску барсов-гентов. Не помогло ему ни железо синее, ни панцирь костяной, ни преимущество ожидания и выбора места. Славная была битва, достойный противник. Тем большая слава ожидает племя… Впрочем, рано пока о славе… Что выбрать, когда враг спиной обернется? С одной стороны, ждут Карамура за холмами, там тоже бой кипит; с другой — гнать обуянных ужасом смерти всадников, ворваться за ними в шатры их, обозначить право первого, то-то взъярится Ранигур… Знать бы, сколько осталось в седлах, разделиться. Или попытаться охватить бегущих, направить расстроенный поток туда, за холмы, чтобы заразили ужасом своим, видом своим лишили силы и разума соплеменников?

А в том, что победа не за горами, в том сомнений не осталось. Уже и справа, и слева двинулась сеча, подобно высвободившемуся течению, прежде кружившемуся на месте водоворотами, медленно, но двинулась, и, курун словно бы видел это, где-то там впереди него мелкими ручейками прыснули первые беглецы. Еще немного — и их станет больше, а затем… Затем неудержимым потоком погонит их страх и слепая жажда жизни. Теперь поле битвы стало для них западней, оставшись единственной тесниной промежду холмов, в которую хлынули враги, спасаясь от всюду настигавшей их смерти…

О, барс-предок! Все дал ты своим внукам-правнукам: силу, ловкость, острый глаз… Что же не дал ты им вдосталь чутья своего звериного, опасность указующего в то мгновение, когда очи ослепленные видят желаемое, но не истинное? Сколько раз сам ты, курун, показывал спину врагу, обманом завлекая его в западню?..

Не сплошным потоком бросился отступающий враг в теснину, не бесформенной россыпью, и когда добрая половина арва, бросив мечи в ножны и выхватив луки, уже осыпала стрелами опрокинутого неприятеля, внезапно сквозь бегущих ринулся встречный вал и, смяв вырвавшихся вперед наиболее ярых преследователей, разом раскидал в стороны основную преследующую массу. Словно рыбки-мальки, спасающиеся от хищника, разлетелись арва. А из-за холмов, обтекая их, стремительно покатились еще два сплошных вала, охватывая разом потерявших разум гентов, и теперь уже мгновение назад мнившие себя безраздельными властелинами битвы искали спасения.

Немногим из них удалось вырваться из кольца, но еще меньшему числу удалось ускользнуть от стрел преследователей. Не было среди них куруна, захлестнула ему шею тугая петля аркана и сдернула, полузадушенного, с коня…

* * *

Битва все более напоминала старинную забаву арва — борьбу на поясах, когда противники, крепко ухватив друг друга, силятся поднять в воздух, или опрокинуть набок, или неожиданным толчком повалить на спину один другого, но ничего не могут поделать и, громко сопя, топчутся, стараясь повыгоднее ухватить пояс соперника. Местами сражение распадалось на стычки между отдельными воинами, местами между группами; все меньше оставалось свободного пространства, — здесь и там лежали раненые и павшие, поодиночке и в навал, их нещадно топтали кони все еще сражавшихся или уже потерявшие хозяев, — беспорядочно метавшиеся и вносившие еще больший хаос. И тяжелый гул, впитавший в себя разом и лязг, и стон, и ржание и крики…

Не видит Нумар, что происходит справа, что — слева. Но знает, не дрогнул враг, как не дрогнули и арва, никто не желает уступить поле боя. Где же Карамур?.. Что происходит там, за холмами? Выбрал ли путь неправильно и оказался дальше, чем следовало бы?.. Встретил ли неприятеля и сам увяз в жестоком бою? Чего ждать?..

А на вершине холма, с той стороны, откуда и должно было появиться Карамуру, возникли всадники. Сначала немного, затем все больше и больше, и вот они уже неспешно потянулись к месту сечи, плавным движением обтекая ее и заходя в спину арва.

Значит?..

Теперь у противника появится огромное преимущество: не приближаясь и не вступая в схватку, он может использовать луки, безнаказанно, словно на охотничьей забаве, поражая воев.

Нет больше надежды на Карамура. Но есть мужество отчаяния, ибо сказано: отчаяние удесятеряет силы. А страх отнимает…

Подняться бы тебе над степью, Нумар, на крыльях орлиных, глянуть бы сверху на поле, усеянное мертвыми телами, где на каждого павшего из неведомого народа приходится по два-три арва…

Нет тебе спасения, ни тебе, ни воинам твоим. Последняя она для вас.

* * *

Близился закат. Неведомо откуда набежавшие облака, заслоняя неспешно окрашивающееся красным солнце, отбрасывали быстро перемещающиеся по земле тени. И это чередование темных и светлых полос своей игрой создавало страшное видение, словно бы возвращая мгновением к жизни бесчисленных воинов, уснувших навечно, ушедших, оставив земные тяготы, на встречу с Предком, которому единственно решать, кто достоин шатров вышитых, стад тучных, во множество голов, дев прекрасноликих, пиршеств разгульных, охоты-ловли в Степи, что в выси заоблачной, а кому — вечное рабство первым за робость, за бегство постыдное, за мысли бесчестные… Неясные шумы то тут, то там — словно переговариваются они, землю покидая, прекрасные, невредимые, высвобождаясь от изувеченной железом плоти.

Страшен вид смерти. Понапрасну превозносят сказители красоту ее, нет в ней ничего красивого. Опрокинувшись навзничь лежит воин, и лицо его — не лицо человека; страшный удар рассек его через лоб до челюсти, распахнулся в оскале наполненный красно-серым рот, бесстыдно обнажив неровные зубы. Вот она — улыбка смерти. Другой — разваленный могучей рукой от плеча едва ли не надвое, потоптанный конскими копытами, смешал с землею внутренности свои, сердце, любви назначенное, теперь разорванное черно-бело-красными клочьями — это ли видение способно пробудить душу к словам возвышенным, смерть в битве воспевающим? Нелепо торчащие конечности, вывернутые и выбитые из привычных им суставов, свернутые шеи, куски облаченного в отрепье мяса, еще недавно бывшие единым телом — это ли гимн победе? Вспоротое лошадиное чрево, развороченные бока, вытекшие глаза, нелепо задранные ноги — это ли прекраснее распластавшегося в полете над степными ковылями скакуна?

Еще недавно живая равнина теперь была мертва. Сник ветер, перебиравший цветы да травы, совершенно скрывшиеся за нагромождением павших тел, людских ли, конских; хаосом где целого, а где разбитого вооружения; ручейками, лужицами, едва ли не озер крови… Крови, запахом своим, смешавшимся с духом разогревшейся плоти, земли развороченной, пропитавшим все окрест.

* * *

А на полях битвы, здесь и там, за холмами, начинался страшный пир. На разных концах, на одном — победители, на другом — те, кому природа назначила избавить ее от мертвого смрада. Неторопливо, важно, описывая широкие круги, снижались стервятники; сложив крылья и сделав несколько степенных шагов, прикрыв один глаз, наклонив голову то в одну, то в другую сторону, затем вытянувшись и зорко окинув окрестности, принимались клевать, рвать и насыщаться. Здесь же бестолково суетилось воронье, растопыриваясь и хрипло каркая. Узкими серыми ручейками подтягивались степные хищники.

Люди же, оставшиеся в живых, располагались группами. Они мечами вспарывали дерн, прямоугольником, под размер человеческого тела, и аккуратно откладывали его в сторону. В образовавшемся проеме разводили небольшой огонь и садились рядом, скрестив ноги. И был среди сидевших один из тех, для кого эта битва оказалась последней. Он сидел, опираясь на воткнутые в землю мечи, такой же неподвижный, как и окружавшие его. Отсеченные голова, рука или нога, если такое случилось, лежали перед телом. Живые почти не мигая смотрели на огонь и заунывно тянули сквозь зубы что-то, не разделенное словами.

Прошло немного времени после окончания сечи, но уже подтянулись откуда-то издали те, кто не мог участвовать в ней — по возрасту ли, по занимаемому положению, кто знает? Часть из них бросилась собирать в табуны рассыпавшихся по степи коней, часть — оказывала помощь раненым, оставшиеся, с короткими острыми ножами, сволакивали в общую кучу в низину между холмами трупы лошадей и арва, в случае надобности короткими резкими движениями пресекая замеченное движение жизни. Оружие, доспех, все, что могло составить собой воинскую добычу, аккуратно раскладывалось чуть поодаль.

Там, где огонь догорал, живые принимались углублять яму так, чтобы стоящий в ней скрывался по плечи; после этого в могилу укладывался павший, во всем вооружении. Яма засыпалась, уплотнялась насколько можно, поверх аккуратно укладывался снятый прежде дерн. Кто-нибудь садился на коня, и забирая оставшийся грунт, разбрасывал его поодаль от места захоронения.

Огни вспыхивали и гасли, сгущался вечер, но прежде чем ему стать ночью, должно было свершиться еще одному событию — к великой славе победителей и к великому позору побежденных. К ногам коня, на котором восседал предводитель неведомого народа — вождь ли, полководец, царь — бросили четыре тела, два мертвых и два живых. Нет права у куруна покинуть поле битвы иначе как на небеса, в шатры Предков, и не вина в том Нумара и Ранигура, что отвернулось от них счастье воинское, что не довелось им с честью пасть в битве, что живыми они попали в руки противника. Лежат под копытами, смотрят грозно, не мигая, глаза в глаза победителю. И он смотрит, чуть склонив голову. И не понятно, что во взгляде его — жалость ли, презрение, безразличие… Отвернулся, тронул коня, махнул рукой нескольким сопровождавшим его воинам.

И что ему до четырех глухих ударов, раздавшихся у него за спиной, что ему до дробного топота коней четырех всадников, повлекших на арканах обезглавленные тела к общей куче, подлежавшей сожжению. В другую сторону, к шатру, изукрашенному черно-алыми материями, с огороженной шестами, увенчанными чучелами хищных птиц, распластавших крылья, походной кузней рядом, где под горном уже плясало пламя на черных камнях, потянулись трое — одетые отлично от остальных. Должно быть, маги неизвестного народа. У одного, позади, на луке седла, был прикреплен мешок, быстро пропитывавшийся кровью.

Там, под пологом шатра, свершится действо, и головы поверженных вождей обратятся в кубки, причудливо изукрашенные смесью металла. Никто не тронется с места битвы, пока не будут изготовлены Чаши. Чаши Небытия, Чаши Величия. Сколько их у неизвестного народа? Какие звезды укажут им дальнейший путь?

Глава 23

23. ЛАБИРИНТ ТЕНЕЙ

Туман понемногу рассеивался. Они стояли на холме, и все вокруг было серым. Всех оттенков серого и черным. Серое небо, светло-серые растения, темно-серые тучи, черные ворота в серой стене замка за их спинами. Унылая серая равнина, дорога, ведущая куда-то в серость, какие-то хлопья, падающие сверху и бесследно растворяющиеся во всеобщей серости. Даже звуки: легкий шепот ветра, взбирающегося по крутым, в добрый десяток копий высотой каменным стенам, похлопывание штандартов над воротами, что-то еще, далекое ли, близкое ли, не разобрать, казалось, окрашены серым.

— Где мы? — повторил Марх. — Мы… Мы в Лабиринте Времени?

Тротт пожал плечами.

— Нет, не думаю, — ответил он, пожевав губами. — Из Лабиринта Времени нет выхода. Мы в Лабиринте Теней.

— И почему ты так решил?..

— Ну… Хотя бы из слов Властелина, что отсюда есть выход, и мы можем его найти. При определенных обстоятельствах.

— Каких?

— Если бы я знал… Но, думаю, это будет нелегко, если вообще возможно. Начнем хотя бы с того, что мы не знаем ничего о лабиринтах.

— Ничего?

— Ну да. Я слышал об одном книжнике, хотя, возможно, это только легенда, который всю жизнь занимался изучением и построением лабиринтов, но на смертном ложе признался, что так ничего и не достиг. Вот один из его лабиринтов. Представь, ты стоишь на букве. Любой букве из нашего алфавита. Тебя, в направлениях право-лево-вперед-назад окружают одинаковые буквы, сочетание твоей и любой из окружающих составляют начало слова. Все четыре слова разные, несмотря на одинаковое начало. Твой путь к выходу лежит через задуманное мной и определенное тебе в качестве правильного пути. Все остальные — ложные, и приводят тебя к начальной букве другого слова. Ты каждый раз составляешь правильные слова в том смысле, что они существуют в реальности, и ты пользуешься ими, но ложные в том, что они не являются частью твоего пути и уводят тебя все дальше и дальше… Если предположить, что количество букв достаточно велико, то процесс поиска пути практически бесконечен… А еще, он сделал простейший лабиринт с двумя выходами. Запускал в него мышь, около одного клал кусочек сыра, у другого сажал кошку. Он просто хотел узнать, есть ли в нас чувство правильного выбора…

— Так значит, мы обречены скитаться вечно?

— Может, да, а может и нет. Вернемся к первому лабиринту, хотя я вовсе не утверждаю, что мы не во втором, третьем и так далее. Предположим, мы чем-то понравились Времени, и оно решило дать нам шанс выбраться отсюда. Не стану утверждать, что такого шанса не предоставлялось каждому. Населим лабиринт тенями, — прошлого, настоящего, будущего, все равно, — которые в той или иной форме наводят на правильный ответ, давая правильную или неправильную подсказку. Разгадав загадку, ты делаешь шаг в нужном направлении.

— Следовательно, нам нужно…

— Искать, смотреть, делать выводы. Ну что, идем?

— А в замок нас пустят? — спросил Марх, улыбнувшись.

— Не думаю, чтобы он был первой подсказкой. А уж если он оказался у нас за спиной, я скорее склонен предположить, что нас только что выгнали взашей из этих дверей. Кстати, взгляни, там, вдали, на дороге, по-моему, что-то движется…

Марх вгляделся. Там, где дорога скрывалась в небольшой рощице, действительно что-то двигалось. Похожее на человека.

— Да, — подтвердил юноша. — И, кажется, это человек. Быть может, это и есть наша первая подсказка?

— Может быть, может быть, — раздумчиво протянул Тротт, словно бы не решаясь двинуться с места. — Ну что, вперед?

— А разве у нас есть выбор? — как-то невесело рассмеялся Марх. — Ты же сам сказал, что из замка нас турнули взашей…

* * *

По дороге, им навстречу, неспешно шел старик. Опирающийся на посох, с котомкой через плечо, слегка сутулый, в длинной рубахе с открытым воротом, схваченной несколько раз веревкой в поясе, поверх рубахи короткая безрукавка из меха. Волосы длинные, до плеч, сзади — до локтей, борода, спокойный взгляд без тени интереса, какая-то отрешенность от внешнего, неглубокие морщины, припухшие глаза.

Все серое, под тон окружающему пейзажу.

— Приветствую тебя и твоего спутника, Тротт, — произнес старик, едва путники приблизились к нему на столько, что могли расслышать его глуховатый голос.

— Тебе известно мое имя? — удивился книжник.

— А также то, зачем и почему вы здесь.

— Кто ты?

— Зови меня Мастер Лабиринтов. Я тот, о ком ты упоминал в своем рассказе этому юноше.

Тротт внимательно смотрел на старика.

— Почему я должен тебе верить?

— Ты вправе верить моим словам, вправе не верить им, — слегка, краешками губ улыбнулся старик. — Можешь считать меня порождением Времени. Я не ограничиваю твой выбор принуждением. Но послушай. Рассуждая о выборе, ты очеловечил Время, и в этом была твоя ошибка. Впрочем, как и всех нас, живших и живущих. Взгляни сам: время — лучший лекарь, время лечит, время рассудит, время научит да ума-разума прибавит… Сколько еще говорится о времени, придавая ему человеческие качества. За исключением безразличия. Ты положил, что разгадал загадку, заключающуюся в вопросе, на который невозможно дать однозначный ответ, и потому время выбрало для вас этот путь, но задумался ли хоть на единый миг, что дверь открылась случайно, или что они могут открываться поочередно, или, наконец, если бы ты подождал еще немного, открылась бы другая дверь? Задал ли ты себе вопрос, что лабиринты Теней и Времени суть один лабиринт? Где же твое сомнение — единственный известный мне метод, ведущий к истинному знанию?

— Возможно, я и верю тебе, — отозвался, спустя молчание, Тротт. — Но как ты оказался здесь?

— Не знаю, — пожал плечами Мастер. — Не знаю… Быть может, Повелитель дал мне возможность расширять своими выдумками лабиринт, а может что еще… Не знаю… Когда настал мой час и я закрыл, а затем открыл глаза, то подумал, что моя новая жизнь начнется на островах Неприкаянных… Долго был я в заблуждении. Тем более, что места, по которым я проходил, встречались мне вновь и вновь, впрочем, нет, не встречались, я и в самом деле возвращался туда же, откуда начинал путь, блуждал, пока, наконец, не понял, что я в лабиринте. Созданном не мной, и не похожим на мои измышления… Я много думаю, Тротт, и чем дальше в поисках истины уходят мои мысли, тем больше я начинаю сомневаться в том, что мир таков, каким мы его себе представляем, хотя бы меньшей частью. Так что мой совет тебе, книжник, сомневайся.

— Ты сказал что знаешь, зачем мы здесь? — прямо спросил Тротт.

— И да, и нет. По крайней мере в том, что наша встреча не случайна, я уверен. А потому слушай. В этом призрачном мире иллюзий все создается вами, сознательно или нет. Все, что вы встретите, так или иначе извлечено из ваших голов, похожее или обратное. Местные обитатели существуют и нет, они могут причинить вам вред, но могут и помочь. Здесь противоречие нанизывается на противоречие, и они мирно сосуществуют, отрицая одно другое и не поддаваясь законам логики, оставаясь в то же время удивительно логичными. Что вас ждет, мне не ведомо. Но вот начало вашего пути… Оно вот за этой рощей, — Мастер ткнул посохом в сторону деревьев у себя за спиной. — На расстоянии в несколько полетов стрелы прямо по дороге, хотя… вы все равно не сможете с нее свернуть… находится жилище Вершителя Пути. Миновав три преграды, что несложно, вы окажетесь перед его троном. Не смущайтесь богатством и пышностью внутренних покоев, вопреки нищете и убогости внешнего жилища. Умейте спросить его, и получите верный ответ. И еще, мне уже пора. Вы смертные, следовательно, вам нужно пополнять ваши силы. Так вот, питье и пища здесь осязаемы и безопасны, пока вы спите, вам ничто не угрожает.

— А когда бодрствуем? — не удержался Марх.

Старец, до этого разговаривавший только с книжником, перевел взгляд на юношу.

— Во всяком случае, меч вам не поможет, — просто сказал он. — Смерть и болезни реальны, но время не существует. Оно продолжается изменениями во внешнем мире, но здесь изменений в том смысле, какой мы вкладываем в это понятие, нет, значит, нет и времени. Идите, и пусть вам сопутствует удача.

* * *

Здание оказалось столь же причудливым, сколь и ветхим. Правильный куб, плавно переходивший в полушарие, увенчанное конусом. Четыре ажурные башенки, примыкающие к четырем граням. Изразцы, глиняной вязью опоясывающие все строение. Стены, зияющие дырами вывалившегося кирпича, лежащего тут же на земле. Облупленная тут и там штукатурка. Высокие узкие окна, кое-где забранные решетками. Унылый вид согбенного горестями старца. Серого, уставшего от жизни старца.

Дорога, слегка извиваясь, исчезала под створками, как казалось отсюда, железных дверей, тронутых местами налетом плесени. Пустынная дорога.

— Странно, — пробормотал книжник, едва замедлив и без того не быстрый шаг.

— Что?

— Мастер не обманул нас, описывая жилище Вершителя. Но я не вижу ничего, что могло бы дать пищу моему разуму относительно подстерегающих нас испытаний.

— Ты сомневаешься в его словах?

— Он сам сказал мне сомневаться, — буркнул Тротт. — И я не уверен, что, если следовать во всем его словам, он не является порождением твоего или моего разума. Или безумия. Ну, чего стоишь? Идем…

Но не успели они сделать и нескольких шагов, как из-под ног их вырвалось пламя. Прозрачно-призрачное, почти неразличимое на фоне остального пейзажа. Обдающее то смертельным жаром, то смертельным холодом.

Позади пламени вдоль дороги как-то сразу возникли разом из ничего фигуры воинов, неподвижные, но от этого ничуть не менее грозные, в длинных кольчугах и высоких шлемах, вооруженные короткими копьями в рост человека. У их ног сидели звери, похожие на степных кошек, тех, чьи зубы и когти в мгновение ока способны превратить кожаный панцирь в рубище.

А еще позади них колыхался, подобно искусной танцовщице, песчаный вихрь, одноногий калека, расширяющийся кверху воронкой вобранного в свое тело песка, и песчинки эти, бессильные и нечувствительные каждая по отдельности, собранные вместе пляшущим ветром могли иссечь человеческую плоть в такие же песчинки и увлечь их в свой смертоносный хоровод.

— Кажется, ты скорбел об отсутствии препятствий? — произнес Марх, невольно потирая ладонями плечи, как если бы ему вдруг стало очень холодно. — Они перед тобой, как и было обещано. Вот только мне не кажется, что миновать их не составит труда. Если вообще возможно.

Книжник искоса взглянул на него.

— Положим, — произнес он, — у меня были основания для сомнений, но что заставило усомниться тебя? Перед нами вполне разрешимая загадка, нужно только найти простейший путь ее решения. К примеру, противопоставить сути каждого препятствия его противоположность. Огню — воду, ветру — преграду, воинам — ну… скажем… беззащитную слабую женщину… или старика…

— Магическому огню не страшна вода, — раздумчиво отозвался Марх. — Равно как ветру стена или камень. И я не думаю, что привыкших служить проводниками смерти остановит жалость. Мне кажется, я знаю разгадку, Тротт. Не вопреки сомнению в словах Мастера, как ты думаешь, но строго следуя им.

— И какова же она? — спросил книжник, и юноше показалось, что в его голосе промелькнула тень насмешки.

— Ты веришь мне? — вместо ответа, Марх взглянул Тротту прямо в глаза.

— Это необходимое условие? — осведомился тот.

— Если веришь, — юноша покопался в своей котомке и достал из нее кусок полотна, в который обычно заворачивал хлеб. — Вот, возьми, и сделай себе повязку на глаза. Тугую повязку, такую, чтобы она не могла спасть ни при каких обстоятельствах.

Так они стояли некоторое время: Марх, держа полотно в протянутой руке, и книжник, переводящий взгляд с руки на лицо юноши.

— Ну что ж, — буркнул, наконец, Тротт. — Будем надеяться, ты ведаешь, что творишь. Когда мы шли сюда, в лабиринт, ты доверился мне… Ладно, пусть будет по-твоему.

И книжник, приняв ткань, плотно обмотал ее вокруг головы.

— Что теперь? — спросил он, покончив с повязкой.

— Теперь молчи, и действуй так как я тебе скажу. Или же подчиняйся движениям моих рук. Встань впереди меня… Так… — Марх положил ладони на плечи Тротта. — Идем!

"Нет! — отпрянуло назад тело книжника. — Нет! Только не вперед! Все что угодно, только не вперед!"

Но сильные руки не дали ему отступить. Справа и слева, одновременно, нахлынуло, обожгло пламенем и льдом; кожа полыхнула ожогами; вскипела, замерзая, кровь, взрывая тело. Крик боли и отчаяния застыл в мгновенно пересохшем горле…

"Быстрее, вперед, не останавливайся! — взывал откуда-то Марх, наклоняя в стороны и толкая его безвольное тело. — Не останавливайся, если хочешь жить!"

И тело послушно подавалось, а когда отступила ледяная жара, на мгновение ослабив узы боли, и вечность вновь вернулась в границы времени, ее приветствовал торжествующий звериный рев, и зубы впились в плоть; он чувствовал, как рвутся жилы и мясо, скрежещут кости, истекает жизненная влага; он слышал алчный свист железа, ощущал его проникновение во все существо свое, истерзанное, дрожащее, жалобно взывающее об освобождении…

Когда же закончилась и эта мука, длиною в жизнь, казалось, уже ничто не способное восприять естество пронзил песок, иссекая и измельчая только что бывшее живым в прах и увлекая этот прах за собой в страшном единении, и тело становилось песком, а песок — телом…

Затем все кончилось. Кончилось нахлынувшим спокойствием тишины, откуда-то из глубин которой донесся голос Марха: "Ну вот и все. Теперь повязку можно снять". Книжник почувствовал, как ослабевает ткань, впившаяся в его голову, но почему-то все не решался открыть глаза, словно не веря своим ощущениям.

— Тротт, Тротт, — потряс его за плечи Марх. — Да приди же ты в себя! Очнись, Тротт!

И юноша резко развернул его к себе.

Пустынная дорога, не сохранившая на себе ни малейшего следа смертельных загадок, степенно скрывалась в роще, изредка вспыхивая небольшими колечками потревоженной легким ветром пыли. И ни малейших следов пройденного на одежде и теле…

— А где?.. — Тротт не договорил, указывая в пустоту предательски подрагивающей рукой. Казалось, часть его осталась где-то там. Часть, способная мыслить.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Марх. — Да и потом, какое это имеет значение? Мы прошли — и это главное.

— Но как… как прошли?

— Если коротко… Я воспринял Мастера так, как следовало, припомнив его слова о несложности препятствий. Если огонь может обжигать смертельным жаром и холодом, то при переходе одного состояния в другое есть мгновения, когда нет ни того ни другого. Воины, ты можешь этого и не знать, держали в руках короткие копья, размером в рост человека. Такое оружие, при использовании в бою, держат обеими руками, следовательно, можно вычислить расстояние, на котором наконечник может поразить твое тело, сложив две трети длины копья и человеческий шаг. Приняв во внимание длину поводка, на котором они держали своих зверей, я понял, что воин по одну сторону использовал копье, чтобы, при попытке избегнуть его острия, человек инстинктивно отшатывался в сторону зверя. Понимаешь? Я хочу сказать, что напротив воина с копьем стоял воин со зверем, остальное — иллюзия. Здесь требовалась всего лишь ловкость ускользания. Что же до смерча… Я обратил внимание на то, что он движется по строгой окружности, лишь слегка извиваясь, не меняя направления движения, и на то, что сухие растения, над которыми проходит воронка, остаются неповрежденными и неподвижными… Вот и все.

— Да-да, понимаю, — как-то бесцветно произнес книжник. — Все действительно оказалось очень просто.

— Что с тобой, Тротт? — обеспокоенно спросил Марх. — Все уже позади, ты понимаешь меня?

— Да-да, я понимаю, — все так же бесцветно сказал Тротт. — Не беспокойся… Просто я… я не поверил тебе. — Он с силой надавил ладонями на глаза и помотал головой, словно стараясь отогнать видение. — Я сказал себе, все кончено. Эти шаги… Они были шагами к смерти… Прости… Мне нужно немного времени, чтобы вновь почувствовать себя живым…

Марх сжал кулаки.

— Это ты прости меня, Тротт, — он отвернулся. — Мои слова — ложь. Ложь от первого до последнего. Я… Все время, пока мы шли, ты… В общем, твои поучения… Они… Меня позабавило, что ты не видишь простоты решения, и я решил… ну, вроде… щелкнуть по носу… Три преграды, о которых говорил Мастер, суть ты, я и созданное нашим воображением. Представшее перед нами было не более чем обычной забавой на деревенском празднике. Вспомни: прыжки через костер, пройти по бревну между раскачивающимися мешками, набитыми шерстью, деревянный помост, который раскручивают, и побеждает тот, кто последним слетит с него наземь… Когда я понял это, преграды для меня исчезли. Осталась просто пустая дорога. И если бы я сказал тебе об этом, они исчезли бы и перед тобой. Твоя беда в том, что ты во всем видишь сложное. А здесь… Тебя попросили принести два яблока, не уточняя, каких именно. Ты был вправе принести два любых яблока, красных, желтых, созревших или нет, сорванных с дерева или падалицу, любого размера… Просто два яблока. Ты же сам усложнил себе задачу их выбором.

— Когда я сидел в клетке, — произнес Тротт; он понемногу начал приходить в себя, — то каждый день, или что там было — в подземелье ведь нет смены дня и ночи — я призывал смерть. Не потому, что хотел умереть, но потому, что очень хотел жить. Каждый раз просыпался я с надеждой, что сегодня меня освободят — из клетки, не от жизни, а засыпая проклинал все и вся. Я полагал, что свыкся с мыслью о смерти, но сейчас… Именно сейчас я понял, как я люблю жизнь. Тот Тротт, которого ты знал прежде, остался где-то там на дороге. Погоди немного, мне уже лучше. Или нет, давай лучше продолжим наш путь.

— Ты уверен, что выдержишь все, что бы ни ждало нас за этой дверью? — обеспокоенно спросил Марх.

— Да, — просто ответил книжник и толкнул неприятно заскрипевшие створки.

— Нет, подожди, — юноша положил руку ему на плечо, а другую запустил в свою сумку и извлек маленький деревянный флакон, заткнутый пробкой. — Вот, прими. Это готовил мой учитель. Не знаю, из чего оно состоит, но оно должно помочь тебе. Учитель говорил, что если…

Тротт не стал слушать; он выхватил флакончик, плеснул в рот содержимое, проглотил, поморщившись, далеко бросил опустевшую деревяшку куда-то в сторону, и, не глядя на Марха, шагнул в полураскрывшуюся дверь.

…В царство той же ветхости и убогости. Паутины и пыли. Покосившиеся балки, напоминающие своим видом то ли виселицы, то ли ребра огромного животного. Неизвестно на чем держащиеся полки. Разводы давным-давно иссохшей плесени. Зияющие дыры во всем, некогда деревянном, и кучки трухи под этими дырами, — следы упорного труда невесть скольких поколений жуков-древоточцев. Стол-инвалид, тяжело припавший на подломленную ногу, жутко разверстая беззубая пасть камина, горка того, что некогда было дровами…

И ни малейшего намека на трон Вершителя Пути. Марх невольно подался назад, но вместо железной двери, через которую они вошли мгновение назад, ощутил бархатистую мягкость гнилого дерева и — что-то внутри него, преграду, которую невозможно просто так разрушить, руками ли, мечом — ничем.

— Ну и что?.. — услышал он словно издалека голос книжника. — Что ты скажешь теперь? Какими измышлениями подтвердишь свою правоту видения истины простого за хитросплетением сложного? Или ты все еще не веришь очевидному? Не веришь, что наша мысль, блуждая по лабиринтам сознания, сама создает этот лабиринт — теней ли, чувств, — все едино? Что нет здесь ни Повелителя времени, ни времени — ничего, есть только твоя и моя мысль и ее отражение, что нет и не может быть ни трона, ни роскоши, ни дверей — ничего?..

— Насчет всего прочего — не знаю, — спокойно отозвался Марх, глядя за спину повернувшегося к нему и размахивавшего руками Тротта. — Но вот что здесь нет дверей… Взгляни сам.

Книжник обернулся. В стене тремя прямоугольниками марева обозначились, нет, не двери — юноша ошибся, — черные зыбкие контуры. За которыми, то удаляясь, то приближаясь, танцевали призрачные песок и огонь, неподвижно застыли фигуры воинов.

— Ты все еще уверен, что правильно разгадал смысл преодоленных препятствий? — Тротт произнес это как-то бесцветно-ровно, едва заметно выделив предпоследнее слово.

— Уверен, — голос юноши прозвучал твердо. — Смотри сам.

И он двинулся по направлению к воинам, извлекая меч. Но лишь только успел он приблизиться — книжник не увидел, он всего лишь услышал короткий посвист железа — как вынужден был отскочить, спасая жизнь; со щеки, из косого пореза, хлынула кровь.

Он не слышал слов Тротта: "Ну теперь-то ты видишь, что разгадка двери осталась там, за твоей спиной", ни следующих. Он невидяще смотрел на воинов, не чувствуя боли раненной щеки. Он едва ощутил, как рухнул кусками истлевшего дерева стол, на который оперся рукой, и о который задел бедром, направляясь к двери — тогда стол показался крепким. Он не обратил внимания на короткий взвой Тротта, когда тот в бессильной ярости пнул лавку, но та оказалась неожиданно прочной и массивной. Разгадка должна была быть проста, но — ее не было…

А затем… Затем он понял. Понял, и уверенно направился к тем же воинам, и, не оглядываясь на Тротта, шагнул вперед, и не уклонился, услышав свист меча…

Они стояли на пустынной дороге, петлявшей в тумане и в туман.

— Ну что же, — произнес книжник нормальным, обычным голосом, — если дороги назад нет, следует идти вперед. Погоди, погоди… Здесь же был замок… Или мне привиделось?..

— Нет, не привиделось, — улыбнулся Марх. — Просто… Просто первое испытание — или, если хочешь, напутствие, — предназначалось не для тебя. Ты не видел его, и не был его участником. Я должен был понять, — пояснил он, встретив недоуменный взгляд Тротта, — простую истину: "Утративший веру — теряет уверенность; утративший уверенность — теряет способность".

* * *

— Погоди, Тротт, давай немного передохнем, — едва ли не взмолился Марх.

— У нас нет на это Времени, — недовольно буркнул книжник, но, бросив на юношу быстрый взгляд, остановился. — Ты что, устал?

— И да и нет, — ответил юноша. — Устал скитаться здесь без цели, без разумных указаний…

Дорога, по которой они шли от стен неведомого замка, привела их к лесу, а затем, коварно петляя и истончаясь среди дерев так, что как-то незаметно исчезла совсем, безвозвратно растворившись в траве и мхах. И они остались одни, среди серых зарослей, укрытые серым же небом, окруженные серым же безмолвием, лишь изредка нарушаемым какими-то неясными серыми звуками, подобными шелесту засыхающей листвы. И стали искать разгадку к непонятой загадке, Путь, скрытый тайной, теряя силы дорогой и восполняя сном, и не было этому конца…

— Без цели? — недоуменно переспросил Тротт. — Разве она не ясна тебе? Мы ищем выход из леса.

— Ищем? Пока что мы, насколько я могу судить, просто блуждаем. Или я не прав?

Книжник заложил руки за спину и немигающе уставился на Марха, так что стал похож на строго учителя, приготовившегося сурово отчитать нерадивого ученика.

— Обратил ли ты внимание на то, что лес, меняясь с каждым десятком шагов внешне, по сути остается неизменным? Нет, извини, не так. Попробуй… — Тротт задумчиво потеребил кончик носа. — Попробуй вот что. Сосчитай количество кустов, ну, положим, волчьей ягоды, количество берез, количество елей… Пусть еще количество пней и мшистых взгорков. Посчитал? Запомни. Закрой глаза. Теперь идем.

И книжник потащил Марха за рукав, вслух подсчитывая сделанные шаги: "Один… два… три…" Отсчитав два десятка шагов, он произнес: "А теперь открой глаза".

Юноша осмотрелся. Они стояли посреди полянки, не похожей, вопреки уверениям Тротта, на предыдущую. И все же…

— Считай, считай, — насмешливо, заметив на лице Марха недоуменную гримасу, произнес книжник. — Надеюсь, за столь короткое время ты не успел позабыть свои подсчеты?

— Я не понимаю… Не понимаю, что ты хочешь сказать. Или, вернее, что я должен понять? — спросил Марх, убедившись, что число деревьев, пней и кустов осталось прежним, хотя и расположились они по-иному.

— Представь, что перед тобой поставлена задача. Некто, по не важно какой причине, на некоей поверхности, абсолютно гладкой, рассыпал два мешка с зерном: ну, скажем, пшеницы и гречихи. Хорошенько перемешал, хотя это и не обязательно, и вот, тебе необходимо вновь собрать в мешки эти зерна. Каждые в свой. Временем ты не ограничен, все остальные условия — на твой выбор. Кроме одного — ты должен собирать зерна по одному, руками, не используя никаких приспособлений. Просто собирать и сортировать. В любой последовательности.

Задача, как ты понимаешь, имеет решение, поскольку количество зерен ограничено. Причем, положим, что ты ни разу не ошибешься при помещении зерен в мешок, не положишь гречиху в пшеницу и наоборот.

Ты можешь сортировать их любыми способами, и, полагаю, для разнообразия, ты этим воспользуешься, то есть, будешь выбирать сначала только зерна пшеницы, потом по десятку пшеницы — десятку гречихи, как угодно, не в этом суть. Суть в том, что некую монотонную работу ты постараешься хоть как-то разнообразить.

Вот я и рассматриваю этот лес как смесь зерен. В том смысле, что пытаюсь заменить однообразное разнообразным, найти разное в одинаковом, определив задачу имеющей решение и меняя метод. Не понимаешь? Смотри. Предположим, что загадка состоит в отыскании правильного пути среди кажущихся равнозначными. Предположим, что правильный путь — следовать от березы к березы, причем выбирать следует ту, что находится от тебя справа, между пнем и кочкой… Или любой другой…

— И что же, по-твоему, укажет тебе на то, что ты выбрал правильный путь? — поинтересовался Марх.

— Нарушение однообразия.

— И пока?..

— С тех пор, как наша дорога растворилась среди деревьев, оно ни разу не претерпело изменений.

— Когда же ты это заметил?

— Когда в третий раз сел на муравейник, — буркнул Тротт, пригнувшись и проскальзывая под низко склонившейся веткой.

— Ты выбрал неудачное время для шуток.

— Я вполне серьезен. Положим, у нас есть пергамент, и мы отмечаем на нем поочередно все испробованные нами методы движения — от дерева к дереву, от пня к пню, от кочки к кочке и так далее по всем ориентирам, окружающим нас, когда мы стоим в центре поляны. Боюсь, что тогда мы оставим Афир без скота, — ибо весь он уйдет на изготовление пергамента, — ибо число таких вариантов если и не бесконечно, то неизмеримо велико, или, если хочешь, я не знаю такого числа, которым можно было бы его выразить.

— И что же надлежит делать в таком случае?

— Попытаться разумно ограничить это число, понять возможную логику лабиринта и, на основе неких разумных предположений, отсечь заведомо неверные варианты.

— Например?..

— Например?.. Скажем, если путь от дерева к дереву и так далее возвращает нас в исходную точку, нет смысла и далее проверять подобное решение.

— Так что же, в таком случае, следует искать

— Что-то очень простое, скрывающееся среди и ограниченное тем, что нас окружает.

— Простое?

— Суди сам. Мы не можем ориентироваться по светилам — их нет. Мы не можем ориентироваться по облакам — небо неизменно. Через каждые десяток-другой шагов мы обнаруживаем себя в центре одинаково-разного, ну, скажем для определенности, квадрата. Что меняется? Расположение ориентиров. И если я прав, решение загадки заключается именно в этом.

— А если не прав?

— Тогда мы либо обречены на вечные скитания по лабиринту, либо ты найдешь иной разумный выход, — Тротт понемногу начал терять терпение…

И тянулось Время, серое своей обыденностью, и лица ищущих неведомой разгадки неведомой тайны тускнели серостью безысходности… Пока случай, всевластный баловень всевластной предначертанности, не приподнял слегка покров тайны, пробравшись незримо к часам и возмутив плавный бег песка Времени.

Марх, шедший чуть позади книжника, размышлял о том, что Тротт, увлекшись абстрактными лабиринтами, словно позабыл о сущем. Книжник часами мог невнятно рассуждать, зачастую размахивая руками, приседая и принимаясь рисовать что-то на наспех расчищенной от хвои земле, о входах и выходах, о тупиках, кратчайшем пути, еще о чем-то… И от построений его, частью остроумных, а большей частью бессмысленных, все чаще и чаще веяло холодом безысходности.

— Вся твоя беда в том, — неожиданно повернулся к нему Тротт, не прерывая однако движения, — что ты из проблемы лабиринта создаешь лабиринт проблем…

Закончить он не успел. Запнувшись за что-то, скрытое в траве, книжник рухнул, нелепо взмахнув руками. Марх успел лишь ухватить его за запястье, но не смог удержаться на ногах и свалился на коротко вскрикнувшего Тротта.

В какую-то лужу серой грязи. И хотя мир, лишенный цвета, был начисто лишен запахов, юноша готов был поклясться, что жижа, сразу пропитавшая одежду, отдает болотной затхлостью.

И застыли, не ощущая, как прогибается под телами податливая почва, не замечая, как беззвучными пузырями лопается поверхность липкой воды, глядя друг на друга полными недоуменного неверия глазами. Никогда еще, за время лесных странствий, им не встречалась лужа. Обыкновенная лужа. А значит… Значит, они, сами не зная, сделали шаг в направлении, быть может, ведущим из лабиринта дерев. Быть может…

Тротт отпихнул Марха, неуклюже поднялся и как-то неуверенно повел головой из стороны в сторону, осматриваясь. Его полубезумный взор остановился на юноше.

— Здесь… мы… еще… не были, — запинаясь, словно с трудом пропихивая слова сквозь пересохшее горло, произнес он.

В уныло-ровное пространство леса бесцеремонно вторгся взгорок, и дерева, припадая на выступающие из земли корни, оступаясь и жалобно всхлипывая скрипами, принялись карабкаться по выступающим камням, отмечая пройденный путь мхом и лишайником.

— Марх, — все так же тяжело проговорил книжник. — Как… мы… сюда… попали?..

Юноша недоуменно пожал плечами.

— Ты что же, — Тротт ухватил Марха за плечи и резко притянул к себе, уставившись ему в глаза полубезумным взглядом. — Ты ничего не заметил? Ты не заметил, куда мы двигались? Не заметил направления? Не заметил ориентиры? Ты не можешь ответить на простейший вопрос: как мы сюда попали?!!

— Через зеркало, — раздался где-то рядом глуховатый, словно исходил откуда-то из недр земли, голос. — Или, если хотите, вдоль зеркала.

Неподалеку стоял человек. Однообразно-серый, но воображение Марха придало его одежде и облику необходимые цвета. Седину небольшой, аккуратно подстриженной бородке, черноту — глазам и волосам; грязновато-зеленый — странного покроя куртке с вырезами понизу, одновременно просторному и плавно облегающему тело, не скрадывающему движения; оттенки коричневого, под выделанную кожу, — поясу, сапогам, штанам и ножнам. На голове у него расположилась треуголка с лихо торчащими пестрыми соколиными перьями, из-за спины выглядывали средних размеров лук и колчан со стрелами, обок — короткий меч и метательный нож, фляга; перекинутая через плечо охотничья сумка. Нелепое подражание смотрителю королевских лесов.

— Вы попали сюда благодаря зеркалу, — спокойно, даже чуть насмешливо, повторил человек, судя по облику и голосу — среднего возраста, ближе к пожилому, — чуть склонив голову. — Посреди местного однообразия существует точка, из которой, если правильно посмотреть, окружающее видится как бы отраженным в зеркале. И если идти из этой точки так, чтобы вид по правую руку зеркально отражал вид по левую руку, через десяток-другой шагов попадаешь в другую реальность.

Марх с удивлением и недоверием разглядывал незнакомца.

— Кто ты? — спросил он наконец. — И откуда?

— Кто я? — переспросил тот. — Ну, положим, Гленн из… — Он пробормотал что-то невнятное. — Или, допустим, Уард из… — Вновь непонятно-неразборчиво. — Или Кто-то-такой из Где-то-там. Зови меня Ринн.

— Не понимаю, Ринн, — произнес Марх. — Мы чем-то оскорбили тебя своим появлением? Почему…

Но тот не слушал юношу. Он внимательно разглядывал Тротта, затем перевел тяжелый, какой-то каменный взгляд на Марха.

— Книжник прозрачен как вода родника, — раздумчиво протянул Ринн. — А вот ты кто таков?.. Не понимаю… Быть может, ты именно тот… — Он замолчал, и вперился в меч у юноши за спиной.

— Он не человек, — шепнул очнувшийся Тротт. — Не знаю кто, но он не человек.

— Это так важно? — произнес Ринн, отступая чуть в сторону; книжник очевидно не интересовал его, в отличие от юноши и его меча.

— А что важно? — резко спросил Марх. Незнакомец напоминал хозяина, которому единственно внешнее законов гостеприимства мешает пустить в ход кулаки для вразумления непрошеного гостя.

— Важно для вас то, что мне с вами, полагаю, по пути. Погоди, — остановил Ринн жестом юношу, — после. Вы ведь голодны, не так ли?

Действительно, они ощущали, или же ощутили только что, голод.

— Вон там, — указал Ринн Марху на дремавший во мху камень, — найдешь два кремня. А ты, — повернулся он к Тротту, — собери хворост, здесь он повсюду. А я… — Он неторопливо вытащил лук, три стрелы, повертел в руках и, даже не глянув, одну за другой пустил их в серое низкое небо. — А я добуду нам пищу.

— Ты всегда так охотишься? — насмешливо спросил юноша, проводив взглядом едва мелькнувшие темным стрелы.

— Всегда, — отозвался Ринн, и, как показалось Марху, в голосе его прозвучала насмешка. Юноша пожал плечами и повернулся искать кремни, когда за спиной его один за другим раздались три пружинящих шлепка. Он недоуменно обернулся. В серой траве пестрыми горками лежали три крупные утки; каждую из них стрела поразила в горло, чуть пониже головы.

— Я всегда так охочусь, — повторил Ринн. Он собрал добычу. — Здесь неподалеку ручей, — кивнул он куда-то в сторону. — Я пойду туда. Озаботьтесь огнем. — И скрылся за деревьями.

— Каков? — Тротт, зажав под мышкой несколько сучьев, а в руках хворост, приблизился к юноше. — Самое важное для нас то, что ему с нами по пути. Что ты о нем думаешь?

— Самодовольный невежа. Впрочем, если тебя интересует мое мнение, я бы не стал спешить и гнать его прочь. Но ты сказал, что он не человек. Тогда кто же?

— Гном. Или, что хуже, кобольд. Или, что совсем плохо, неосознанное порождение нашего разума.

— Он не похож на призрак.

— А я и не говорил о призраках. Я говорю о том, что он, быть может, настолько же реален для нас, насколько и мы для него. Впрочем, не обращай внимания на мои слова. Просто мне подумалось, что в этом мире, наверное, невозможно отличить, он ли является отражением наших мыслей, или же мы его…

…Ринн вернулся с тремя глиняными шарами, не говоря ни слова раздвинул полыхавшие огнем сучья, положил их в середину, вновь присыпал пламенем и присел сбоку так, чтобы видеть одновременно и юношу, и книжника.

— Вы новички, — произнес он, немного помолчав. — В мире где нет времени, нет и привычных ориентиров. А потому представьте, что вы и я пустились в путь по одной и той же дороге. Вы пока еще не сделали по ней и шага, в то время как я прошел добрую сотню, и все же нахожусь от вас на расстоянии вытянутой руки.

Вы справедливо полагаете, что мир этот создается вашим воображением, но вряд ли представляете, насколько. Представьте себя на месте гончара, которому некто дал в руки подготовленную им глину. Вы можете лепить из нее все, что угодно, и все, вылепленное вами, будет реально, с той только разницей, что вам неизвестны свойства глины, и вы полагаете их обычными. Но они не совсем обычны — они приданы ей тем, кто вам ее дал. Понятно?..

— Не вполне, — буркнул Тротт.

— Ну, хорошо. Сейчас вы испытываете чувство голода, не так ли?

— Положим.

— Положите также и то, что здесь вы не можете испытывать голод, а только тень голода, или, если хотите, вы сами для себя решили, что голодны. Вы продолжаете жить так, как жили вне этого мира, — не более. Здесь нет времени, нет изменений, есть глина, которой вы придаете некие формы в зависимости от явных или тайных желаний.

— Ты не мог бы выражаться яснее?..

— Куда уж яснее!.. Этот лабиринт, подчиняясь неведомым законам сотворившего его, состоит из созданного вашим воображением.

— И ты тоже? — спросил Тротт, глядя Ринну прямо в глаза.

— Нет, — поморщился тот. — Я не создан вами, равно как и вы не созданы мной. А что до огня… — Он пожал плечами, и пламя исчезло. Не осталось ничего, что указывало бы на еще мгновение назад плясавшие огни — только серая непотревоженная трава. Исчезли запекавшиеся утки, собранный хворост. — Теперь понятно? — Пламя вспыхнуло вновь. — Наш разум воспроизводит привычный нам мир — не более. Воспроизводит по нашему желанию. Или помимо него.

Книжник и юноша переглянулись. Они все еще были далеки от понимания. Ринн выразительно покачал головой.

— С каждым сделанным мной шагом я постигал законы этого мира… Нет, не постигал… Осознавал — так точнее. Я научился управлять им. Я научился распознавать направления, создавать и уничтожать ландшафты, предметы, людей, зверей… — Он поднял ветку, повертел в руках и бросил в огонь. — Да, — произнес он, отрешенно глядя на пламя. — Этот поступок не имеет смысла… В какой-то мере… Так вот. Когда я научился создавать, я… я стал создавать. Поначалу тех, кого любил и ненавидел. О, как я возвращал свои долги!.. Пока не понял, что они — всего лишь созданные мною тени, которым позволено вести себя в пределах, отведенных моим воображением, и, следовательно, бессильны предо мной. Тогда я стал наделять их все большими способностями к сопротивлению, стараясь возможно приблизить к реальным… Они могли бы убить меня, как я убивал их, но только в том случае, если бы в последний момент в действо, неосознанно, не вмешивался мой разум…

Он вздохнул и пожал плечами.

— Я создавал города… Что это были за города! Я создавал царства… Что это были за царства! Я вне всякого сомнения был лучшим из существовавших, существующих и предназначенных существовать владык!.. Я упивался властью, любовью, богатством, нищетой, всем, что только мог пожелать! Пока, наконец, не понял, что посреди великолепия ли, убожества есть только я, кругом меня только один я — и никого и ничего более!..

Ринн надолго замолчал. Не смотря на высказанные с явной горячностью слова, он не выглядел сколь-нибудь взволнованным.

— Мир зеркал, — продолжил он, — окружающих тебя со всех сторон, отражение твое и твоих мыслей. Ничего, кроме тебя. Ты властвуешь, ты подчиняешься, ты любишь, ты ненавидишь, везде ты, ты, ты… Покинуть его? Нет ничего проще. Стоит только пожелать, нет, не пожелать — вообразить! — и за ближайшим холмом, деревом, озером, — чем угодно! — будет выход, оформленный так, как ты его себе вообразил… Тогда я стал искать. Искать то или того, что или кто поможет мне выбраться. Выбраться — единственное, о чем я грезил…

— Но как?.. — спросил слушавший с видимым интересом Тротт. Ринн едва удостоил его взглядом.

— Конечно, это было сложно, если не невозможно. Я полагал, что стоит мне прекратить изменять окрестный мир, как любое изменение станет свидетельством присутствия кого-то иного, попавшего, как и я, в ту же теневую плоскость. Оставалось научиться распознавать внешнее изменение от внутреннего, иными словами, от созданного мной невольно, неосознанно. Я учился, ошибался, снова учился. Раз за разом встречал я создания по внесенным изменениям, и всякий такой случай обманывал меня все тем же призраком надежды. Однажды мне удалось найти существо, — я не сказал человека, но существо, — пришедшее в этот мир извне. О, как я был счастлив! Как я гордился своим разумом, ведшим меня сквозь испытания лабиринта теней! И что же?.. Прошло лишь несколько, — пусть будет дней, если опираться на привычные нам понятия, — и оно исчезло. Осознанно или нет, но оно создало иную реальность, в которой меня уже не было… Потом встречи повторялись, каждый раз оканчиваясь одним и тем же…

Ринн пренебрежительно махнул рукой.

Они помолчали.

— А что ты знаешь о Лабиринте Времени? — спросил Тротт.

— Только то, что это самая скверная выдумка из всех, которые способен сотворить разум. Нечто, где перепутаны следствие и причина.

— То есть как?.. — поперхнулся книжник.

— А так, — Ринн пожал плечами. — Представь себе камень, катящийся по склону. Простая, на первый взгляд, ситуация. Почти как во вне. С единственной разницей — камень упал нипочему.

— Не понимаю, — помотал головой Тротт.

— Здесь и понимать нечего, — усмехнулся Ринн. — Во вне камень упал потому что кто-то задел его, сотряслась почему-либо земля, то есть, что-то вывело его из состояния равновесия. И этот первоначальный толчок есть причина его движения. В Лабиринте такого толчка нет.

— Не понимаю… — Книжник выглядел жалко.

— Во всяком случае, отсутствует видимая причина. И если безнадежно пытливый ум станет все же докапываться до корней, он неизбежно столкнется с объяснениями: камень сегодня упал потому, что я пнул его завтра, он упал потому, что ему так захотелось, или какие-либо подобные.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что если я толкну камень, то он не станет двигаться?

— Станет. Вот только ты не сможешь объяснить, даже самому себе, было ли твое воздействие причиной его движения…

— Погодите, — предостерегающе поднял руку Марх. — Давайте вернемся в наш Лабиринт. Не знаю, как из него выбраться, но… Быть может, мы все делаем не так? Мы ищем путь вместо того чтобы искать выход?..

— Объясни, что ты имеешь в виду, — потребовал Тротт, в то время как Ринн, усмехнувшись, впился зубами в утку.

— Только то, что ты похож на травника, собирающего ингредиенты для снадобья, когда у соседа есть готовый. Если я правильно понимаю, то выход существует независимо от теней, создаваемых нашим воображением. Нужно всего лишь найти того, кто такого воображения лишен. То есть лишен возможности творить тени.

— Но скажи мне, зачем такому… — Тротт пощелкал пальцами, подбирая слово, затем, отчаявшись, махнул рукой. — Зачем лишенному воображения, если он видит выход, оставаться в Лабиринте?..

— Хотя бы затем, что он не понимает, что видит выход, — спокойно заметил Ринн.

— Ты что, тоже считаешь, что?.. — Книжник, казалось, задыхается возмущением.

— А почему бы и нет? Мы, по отдельности, искали способ найти Путь, который приведет к Выходу; возможно, с самого начала следовало искать того, кто Выход просто укажет. И я не вижу пищи твоему возмущению, ведь разве не так поступаем мы, когда хотим чему-либо научиться? Ищем Учителя, но не Путь к Учителю.

— Хорошо, пусть будет по-вашему, — Тротт вовсе не выглядел ни убежденным, ни соглашающимся. — Но каковы должны быть признаки того места, где искать этого вашего слепца разумом?

— Н-не знаю… — неуверенно проговорил Марх. — М-может быть, там мы ничего не сможем менять…

— ПО-ЧЕ-МУ?!!

— Потому что окажемся в некой точке Первозданного Лабиринта, — откликнулся Ринн, переставший жевать и с интересом смотревший на юношу.

— Но как узнать, что эта точка не менялась воображением?

— Присмотреться, — невозмутимо произнес Ринн. — Присмотреться к тому, кто в ней обитает. Поспрашивать. — И он расхохотался. Неожиданно рассмеялся Марх. И уж совсем неожиданно, чуть помедлив, — Тротт.

* * *

Волна, изогнувшись просыпающейся кошкой, приподняла корму лодки, протащила и, мягко опустив нос — дракона с распростертыми крыльями — на песчаный берег, лениво отступила. Тротт вскарабкался на борт, ступил на крыло, придерживаясь за выгнутую шею, и пригнулся, собираясь соскочить, но следующая, коварная, возникнув из ничего, вновь качнула корабль. Книжник, нелепо взмахнув руками, с проклятиями полетел в воду.

Марх отвернулся, чтобы его смех не показался обидным. В том, что это очередная проделка Ринна — он ничуть не сомневался.

Какой по счету остров? Десятый, сотый, тысячный?.. Ринн уверенно вел их пройденным им некогда путем, показывая и рассказывая, создавая и уничтожая тени. И где бы они ни были, — в пустыне, в океане, в лесу, в городе, — везде тени, созданные им, неизменно оказывались устойчивее вызванных Мархом и книжником. Тротт выходил из себя, брызгал слюной, презрительно, как ему казалось, называл Ринна повелителем фантомов, цеплялся к любому сказанному слову по поводу и без повода, стараясь уличить если не в способности рассуждать и действовать здраво, то хотя бы в невежестве, но тот только похохатывал, не стараясь, впрочем, уклоняться от споров.

И тогда юноше казалось, что их первоначальная цель затуманилась и сама стала призраком в призрачном мире.

Пустынный пляж, на котором оказалась их лодка, довольно значительный, скрытой силой вдавался вглубь, словно бы пытаясь развести пошире в стороны окружившие его скалы. Чуть поодаль виднелись густые колючие заросли, рассеченные неглубоким ручьем, усыпанные цветами. И Марх, в который уже раз, пожалел о том, что созданный неведомой силой мир начисто лишен звука и цвета. Конечно, он мог бы вообразить все это, и даже запахи, но… В каком бы прекрасном кубке ни была подана вода, она всегда останется только водой.

— Вода… — услышал он голос Ринна. Тот стоял у него за спиной. — Такая одинаковая и такая разная… — Неужели он читает мысли? — Суди сам, — невозмутимо продолжил Ринн, предпочитая не заметить вопросительного взгляда юноши. — Вода пресная и вода морская. Ты ведь можешь отличить их? К примеру, по цвету и вкусу. Как и воду ручья и болота.

— Ну, наверное, — недоуменно протянул Марх, не понимая, куда клонит Ринн.

— Представь себе, что я умею различать воду и воду, — улыбнулся тот. — Для меня ручей, вытекающий из озера, не то же, что берущий начало под землей. Я… просто чувствую… Скажем, как ты различаешь цвета… Вот этот, например, хоть это и странно, где-то там, — он махнул рукой в сторону заросших гор, — был водопадом…

— Ты, наверное, знаешь все? — с едва заметной усмешкой спросил Марх.

— Знай я все и все умей — стал бы выше королей, — пожал плечами Ринн.

Марх поморщился. Когда-то в детстве ему нравилась эта сказка, "Быль о горе-вояке Уре Железном Кулаке, что королям противостоял". Но позднее в библиотеке Фиора он отыскал несколько рукописей, озаглавленных "Гордый рыцарь Урр, или Повесть нравоучительная о том, как не всегда знание и умение воинское превыше происхождения высокого имеют быть". Словно в насмешку переиначили простолюдины весьма поучительное повествование, превратив несчастного, ослепленного в одночасье гордыней, человека, в недалекого бахвала, напрочь отказав ему во всем, кроме железного кулака да сомнительного умения махать им к месту и не к месту.

И, заметив едва мелькнувшую улыбку Ринна, досадливо поморщился. Простолюдин, в замке Фиора прислуживавший всем и вся, покинув его пределы возомнил себя благородным. Впрочем, знает ли об этом Ринн? Марх почему-то был уверен, что знает.

— Итак? — осведомился подошедший между тем книжник, дотоле стряхивавший с одежды воду невдалеке от корабля. — О чем ведут речь мои многомудрые спутники? Надеюсь, они обсуждали не мое досадное сверх меры падение… — Он в упор посмотрел на Ринна. — …надеюсь, их мысли были привлечены более возвышенной темой, чем мокрые штаны книжника? Ну, например, что нам делать дальше?

— Что делать дальше? То же, что и всегда. Идти. Смотреть. Искать. Говорили же мы о воде.

— Надеюсь, не о той воде, которая…

— Да нет же, — перебил его Марх. — Ринн утверждает, что где-то там, — он махнул рукой против течению, — ручей низвергается водопадом…

— И что с того?

— Ручей пахнет водой, — пояснил Ринн.

— Что-о-о? — Глаза Тротта полезли из орбит. — Вода пахнет водой? А чем же она, по-твоему, должна пахнуть? Может быть…

Но Ринн только махнул рукой, прервав уже готовый было вырваться из книжника поток предположений, чем именно должна пахнуть вода.

— А кроме того, я чувствую… не знаю, как сказать точнее… что-то вроде зеркала…

— Зеркала? — в голос, удивленно произнесли Марх и Тротт.

— Да нет же, что-то вроде зеркала, но только отражающего не твои мысли, а…

Ринн замолчал, беспомощно шевеля пальцами.

— Можешь не уточнять, что именно отражает твое так называемое зеркало, — вызывающе сказал книжник. — Покажи хотя бы нам его. Или даже это… — И он пошевелил пальцами, насмешливо подражая Ринну.

— Ну почему же, — спокойно отозвался тот. — Оно вот, перед тобой. Примерно на середине ручья. — Он махнул рукой в сторону кустов на противоположном берегу.

— Значит, прямо передо мной?..

— Да.

— Примерно посередине ручья?..

— Да.

— Что же, если оно, это твое зеркало, не отражает меня, тебя, его, да и вообще, все… Посмотрим, как оно отразит хотя бы это. — Нагнувшись, Тротт подхватил увесистую гальку и с силой метнул в воображаемую поверхность, разделявшую, как утверждал Ринн, ручей на две части.

Как и следовало ожидать, камень без помех миновал водный поток и шлепнулся на противоположном берегу.

— Может быть, мне стоит принести его обратно, чтобы ты смог убедиться в правильности проделанного мною на твоих глазах эксперимента, то есть, что я не фокусник и не балаганный фигляр, и не пытаюсь морочить людям головы очевидной, если не сказать глупой, выдумкой? Или ты по-прежнему будешь стоять на своем, утверждая, вопреки очевидному, что, положим, зрение наше изменяет нам, и мы не видим сущее там, где оно есть на самом деле? Или что зеркало — это вовсе не зеркало, или… Послушай, Марх, — обратился книжник к юноше. — Ты внимательно следил за полетом камня?

— Да.

— Можешь ли ты поклясться, что видел отражение летящего… пусть будет "нечто" — в водах ручья?

— Ну… не то чтобы я не был готов принести в том клятву, но я более внимательно следил за камнем, чем за его отражением. Хотя… мне кажется все же, что отражение соответствовало движению.

— Так и должно быть, — негромко произнес Ринн.

— Что? — Книжник развел руки широко в стороны и застыл, не найдя, видимо, слов для язвительного замечания.

— Так и должно быть, — повторил Ринн. Он слегка склонил голову набок. — Если ты не веришь мне, можешь сходить за своим камнем. Но я бы тебе этого не советовал. Ты можешь не вернуться. Нет уж, погоди, — Он сделал останавливающий жест; книжник, кажется, наконец обрел дар речи и нашел подходящие слова. — Вспомни притчу о мальчиках.

— Какую еще притчу?.. В своем ли ты уме, или…

— В своем. Два мальчика поутру отправились за грибами. Рано отправились, туман еще не сошел. Редкий такой туман, полосами. Не то чтобы очень густыми, так… полумга. Один, постарше, бежал вперед, а младший все никак не мог догнать его… все отставал на несколько шагов. Он уж и плакать пробовал, и просить, и обидное кричать — первый знай себе скачет. Но вот не стало слышно младшего, да и полоска тумана прикрыла его на время. Короткое время, очень короткое. А как не стало мги — нет младшего. Поле кругом — спрятаться негде. Трава невысокая — негде человеку укрыться. И следа нет. Ни единого. И звука.

— Я не знаю такой притчи, — пожал плечами Тротт. — Только что ты хотел этим сказать?

— Только то, что ты, приняв историю эту за истину, предположил разгадку в ложных словах первого мальчика, а Марх — в тумане. И в моем утверждении ты ищешь ложность, а Марх — возможное объяснение.

У юноши (в который уже раз!) возникло холодное ощущение, что Ринн читает их мысли.

— Ты, конечно, можешь попробовать перейти на тот берег, но все же перед тем прими во внимание вот что. Я не говорил, что ручей разделяет зеркало. Я говорил о чем-то подобном ему. Особенного и не совсем понятного свойства. Представь себе, что ты находишься между двумя зеркалами, к одному из которых ты повернут лицом, а другое расположено позади и строго параллельно первому. Это первое пропускает через себя то, что скрывается за ним, но отражает то, что отражает второе. А это второе не пропускает то, что скрывается за ним, но его отражение проходит каким-то образом сквозь тебя. В этом случае, если ты двигаешь рукой вперед, по направлению к первому зеркалу, в обычном нам случае отраженная рука двигалась бы к тебе, но отраженная задним зеркалом — движется от тебя. Понимаешь?..

— Возможно, но что ты хочешь всем этим сказать?

— Только то, что пропуская находящееся позади него, первое зеркало может пропустить туда и тебя, вот только это туда, этот берег, окажется совершенно в ином месте, ином острове, еще где-либо… Но скорее всего — не пропустит, а уведет в другую часть лабиринта, потому что я чувствую запах живой воды. Живой! И исходить он может только оттуда! Но прямого прохода туда нет!.. Он лежит — или не лежит? — где-то там! — Ринн махнул рукой в сторону гор. — Быть может, около водопада, а может где-то еще… Но скорее всего именно там! И нам нужно двигаться туда, а не искать лжи в правде и правды в лжи.

Тротт ничего не ответил. Упрямо поджав и прикусив нижнюю губу, наклонив голову, он решительно шагнул в поток.

— Куда ты?.. — метнулся к нему Марх.

— Оставь, — Ринн схватил его за рукав. — В его возрасте стыдно быть дураком. Идем. Боюсь, нам предстоит нелегкий подъем.

* * *

Путь и вправду оказался нелегким. Деревья, словно звери, измученные жаждой в великую засуху, устремились к единственному не высохшему источнику — скрытому где-то там потоку, отталкивая друг друга ветвями и сучьями, с натугой переставляя корни. Чуть ниже их ростом, менее сильные, средь них пробирались ощетинившиеся кусты. А между ними змеились лианы, не замечая в своем плавно-презрительном движении ни слабых, ни сильных.

Хаос растительности скрадывал расстояние. Поначалу они двигались, по очереди расчищая заросли мечами, затем — выискивая лазейки и прогалы, стараясь не удаляться, насколько это возможно, от ручья, служившего им единственным ориентиром, прятавшимся где-то там, за плотной непроходимой завесой леса. Они не могли слышать движения его струй в этом мире безмолвия, и тот воображаемый звук течения, рожденный каждым из них для себя и остальных, подобно всем прочим звукам и краскам, мог обманом увести в сторону и здесь, в полночном сумраке древней чащи, незримо подменить надежду унынием.

Какое расстояние оставалось позади за тот промежуток, который они определили днем — полет стрелы? Два? Половина?.. Двигались ли они все время вперед, или, обманутые кажущимся однообразием, подобно зайцу, делающему скидку, уходя от охотника, возвращались к исходной точке?

А потом они вышли к водопаду, — серое сморщенное старушечье лицо, изрезанное выступами и расселинами камня, обрамленное седыми редкими космами струй-волос. Стекающие вечным потоком слезы, образовавшие под выпирающим гранитным подбородком озерцо, довольно глубокое, не смотря на то, что, казалось, со дна его можно легко достать любой из прекрасно различимых камешков — стоит лишь протянуть руку. И разверстый в бесконечном безмолвном вое-стоне грот беззубого рта…

Между Троттом, у которого в прошлый раз разум все же одержал верх над желчью, и Ринном немедленно вспыхнула перепалка, с каждым произнесенным словом грозившая перерасти в нешуточную стычку. Отношения между ними, и без того далекие от взаимной терпимости, за последние отрезки пути обратились в почти открытую неприязнь, когда для ссоры не важна суть произнесенного, важно кем произнесенного. Марх отвернулся, не желая участвовать в перебранке.

"Почему ты противишься очевидному: если есть проход, возможно, это и есть выход?" — "Потому что не хочу понапрасну тратить время". — "То есть тратить то, чего у тебя нет?" — "Прибавь для верности: искать в том, чего нет, то, чего там нет". — "Хорошо, тогда я пойду один". — "Иди…"

Однако первый же валун, на который ступил Тротт, оказался для него непреодолимым препятствием. Ноги его предательски скользнули, он нелепо изогнулся, принялся размахивать руками, подобно крыльям ветряной мельницы, потом попытался ухватиться за скалу, взвыл диким голосом и резко отпрянул назад. Марху показалось на миг, что книжник ухватился за водяную змею, затаившуюся в струях воды среди камня — какой-то извивающийся обруч повис у того на правой руке. Тротт левой рукой вцепился в обруч, пытаясь оторвать его от себя, взвыл еще пронзительнее и с искаженным болью лицом принялся подпрыгивать и кружиться, изо всех сил тряся обеими руками, пока Ринн не обхватил его крепким объятием.

— Да погоди же ты! — взревел он, не давая книжнику возможности высвободиться. — Посмотри, — крикнул он Марху, — живее! — что у него там! И будь поосторожнее…

Как показалось Марху, действовал он со всей мыслимой осторожностью. Но то ли плохо сдерживаемое нетерпение сыграло с ним злую шутку, то ли неудачно дернулся продолжавший извиваться и сыпать проклятиями книжник, — пальцы юноши скользнули по чему-то вязко-влажному, а затем ощутили болезненно обжигающие многочисленные уколы, словно бы он ухватился за тлеющую головную. Странный обруч все же полетел в траву, а Марх принялся, уподобившись Тротту, ожесточенно трясти рукой.

Ринн разомкнул объятия, сделал несколько шагов к тому месту, куда упала странная находка, остановился, кивнул в сторону водопада, бросил, не оборачиваясь: "Подержи руки под струей", шагнул еще, наклонился и поднял обруч. Спокойно повертел, оглядывая со всех сторон, затем принялся осторожно очищать от речной травы.

— Что это? — спросил Марх. Он последовал совету Ринна, в то время как книжник продолжал сильно тереть ладонью о ладонь.

— Не знаю, — пожал плечами Ринн. — Об этом лучше было бы спросить у лесных… Но, полагаю, это знак того, что мы на верном пути.

Обруч оказался искусным переплетением стеблей, напоминавших видом обычный шиповник, вот только иглы были тоньше и крепче.

— Несомненно, это дело человеческих рук, — раздумчиво протянул Ринн. — Если ты когда-либо обращал внимание, такими колючками обычно защищаются самые красивые цветы. Кто-то сорвал их и сплел в венок, но вряд ли собирался украсить им голову…

— Ритуальные венки на голове не носят, — буркнул Тротт, но его не услышали.

* * *

С некоторых пор Марху стало казаться, что нечто незримо присутствует рядом с ними. Холодное, слушающее, изучающее, бесцветное, как и все в этом мире, настороженное, но — пока — не враждебное. А однажды, перед рассветом, призрачным, как и все в этом мире, едва приоткрыв глаза, он увидел, — или вообразил, что видит, — в сумрачно-сером свете надвигающегося утра — фигуру человека, или нечто, напоминающее своим обличьем человека. В темном широком плаще до пят, с поднятым остроконечным капюшоном и — светлым пятном на том месте, где должно было быть лицо. Что это? Сущность из плоти и крови или бестелесный фантом? Но не иначе решился он обратиться к спутникам своим, как тогда только, когда призрак, в неизменном обличье своем, стал властителем снов и мыслей его, вторгаясь в них по своему желанию все настойчивей и настойчивей.

— Как, по-твоему, что может означать человек без лица? — обратился он к книжнику.

Они сидели у невеселого костра, за нехитрой вечерней трапезой: хлеб, вода, смешанная с травами и соком ягод, печеные грибы и толстые корневища, которые, как уверял их Тротт, там, в нормальном мире, будучи правильно приготовлены человеком, имеющим определенные навыки, в зависимости от способа, вкусом напоминали либо мясо молодой птицы, либо, как он выразился, самого жирного карпа, когда-либо откормленного в королевских садках. Но то ли книжник спутал растение, то ли навыки приготовления у него отсутствовали напрочь, Марх никак не мог избавиться от мысли, что пережевывает нечто вроде куска мела.

Впрочем, не скудная пища и не способности книжника к ее приготовлению, не ответы на вечные вопросы бытия и не попытки доказательства собственного умственного превосходства послужили на этот раз причиной размолвки между Троттом и Охотником (так Тротт стал с некоторых пор именовать Ринна, стараясь придать звучанию этого слова насмешливо-уничижительный оттенок). Случилось именно то, чего они не то чтобы боялись, но желали менее всего — они потеряли свою единственную путеводную нить — ручей.

Увы! Даже тот, кто родился и вырос в горах, и искусством покорения скал владел в совершенстве, наверное, вряд ли осмелился на подъем у водопада. А потому, справедливо рассудив, что времени у них предостаточно, путешественники осторожно двинулись вдоль склона в поисках мест, где крутизна оказалась бы им по силам. И поначалу казалось, что искомый подъем вот-вот будет найден, пока, в очередной раз будучи вынуждены вернуться, им не пришлось признать, что поиски, возможно, затянутся. Тогда Ринн стал делать зарубки, во избежание вторичных попыток, а также чтобы иметь хоть какие ориентиры — они, судя по всему, отдалились от водопада на значительное расстояние. Так они шли и возвращались, вновь поднимались и вновь спускались, пока случайно не обнаружили, что зарубки таинственно исчезли. Более того, сама местность, когда они попытались двинуться в обратном направлении, показалась незнакомой. Поначалу, не веря очевидному, забыв, в каком мире находятся, они вдруг стали метаться, словно потерянный ручей был тем единственным указателем, который должен был привести их к выходу, словно не было тех прежних блужданий от местности к местности, от города к городу, от острова к острову. А потом… Потом смирились. И выбрали путь, который, как им казалось, выведет их если не обратно к водопаду, чтобы, перебравшись через озерцо, попытать счастья с другой стороны, то хотя бы к берегу…

— …Человек без лица, — протянул Тротт, бросив быстрый взгляд на Ринна и тут же пряча глаза, словно нашкодивший мальчишка. — Как правило это тот, кто даже в мыслях своих не допускает возможности существования равного себе. Тот, кто мнит себя единственным, неповторимым из вечности в вечность. Светочем, явленным миру, но не с целью рассеять тьму заблуждений невежества, а единственно высветить убожество и несовершенство мира по сравнению…

— Тротт…

— Тебе не по нраву такое толкование? Изволь: любой безразличный тебе человек — человек без лица. Скольких видишь ты в базарной толпе, и любой из них — без лица. Ввечеру ты вряд ли вспомнишь одного, если только не отмечен он печатью уродства.

— Тротт!..

— И это толкование тебе не по вкусу? Тогда еще. Любая красивая женщина — человек без лица. Да, да, — поспешно проговорил он, заметив возмущенное выражение лица юноши. — Готов биться об заклад на что угодно, что умей ты переносить на холст черты человеческого лица, то не смог бы воспроизвести на нем по памяти лица ни одной из хотя бы десятка прекрасных женщин, поставленных пред тобой. Почему? Да потому, мой юный друг, что каждая из была бы прекрасна по своему, последующая прекраснее предыдущей, а предыдущая — последующей. Будь они прекрасны одинаково — они имели бы одно лицо. Но в нашем случае, каждая имела бы какой-нибудь милый недостаток, лишь оттеняющий ее красоту. Причем, этот же самый недостаток при совокупности остальных тех же самых черт другого лица, обезобразил бы его. Так что бы ты изобразил на холсте? Мой ответ — лицо любимой тобой девушки, если у тебя таковая имеется, изобразив его так, чтобы она пополнила увиденный тобою ряд. А если таковой нет — лицо любой девушки, которая — или которое — по какой-либо причине оставило след в твоей памяти. Но — и я настаиваю на этом — ни одной из тех, что стояли пред тобою.

— А уродство? — невольно спросил Марх, хотя собирался спросить совершенно другое.

— А что уродство? Красота, уродство — разные концы одного шеста. Видя перед собой уродливое лицо, ты прежде всего видишь изъян, но никак не человека. Поставь перед тобой с десяток калечных телом, что запомнишь ты, кроме недостатков, их отличающих?.. Впрочем, все эти разговоры о красоте и уродстве — пустое. Скажу еще, что любой человек, безразличный тебе — есть человек без лица.

— Погоди, Тротт, — едва ли не взмолился юноша. — Но когда я задавал вопрос, то имел в виду вовсе не человека, а… Ну, символ, что ли…

— Символ, — протяжно, едва ли не нараспев протянул книжник. — Неизвестность, неизвестный, неизвестное, если говорить о тех, кто постигает мудрость превращая одни вещества в другие постигая их суть. Возьмем их рисунки — почти из них одних состоят все их свитки и книги. Задумает такой мудрец исследовать соединение двух веществ, имеющих одно женскую, а другое мужскую природу. И вот он рисует свадьбу, оставляя вместо лиц пустые места, чтобы не догадались, что он там мешает. Нагреть надо смесь — вот тебе факел или там очаг, охладить — где-нибудь на заднем плане горные вершины, испарить — жаркий воздух над костром, да мало ли чего еще… Все, что делал, на картинке такой изобразит, в какой последовательности, что при этом получалось. Путное что-нибудь выйдет — изобразит хорошенькое личико, младенца, девушки, юноши, животное красивое; прахом все пойдет — уродца изрисует, жабу там, рожу страшную… Захочет других остеречь, или же, наоборот, помочь — выпишет лица жениху и невесте, а нет — гадайте, чем он там занимался…

— Совсем не это имел в виду Марх, — неожиданно вмешался в разговор Ринн, — а то, что находится у вас обоих за спиной.

Юноша резко обернулся. Та самая фигура-видение, владевшая его снами, на этот раз явилась воочию, шагах в десяти от них. Все такая же, облаченная в мрачный плащ до земли, с низко надвинутым остроконечным капюшоном, расширяющимся к плечам и перехваченным под горлом узлом, рукава, сложенные один в один перед грудью. И неизменные клочья тумана, то появляющиеся, то рассеивающиеся вокруг нее. И серое марево вместо лица, сквозь которое, казалось Марху, проступают черты человеческого черепа.

— Что это? — неуверенно спросил Тротт, также во все глаза рассматривавший внезапно возникший фантом. — Откуда это…

— Я полагаю, что это Проводник, — спокойно произнес Ринн.

— К-какой такой проводник?

— Ты хочешь сказать, что проводники бывают разные? Что бывают проводники от тьмы к свету, от невежества к знанию? Так вот, повторюсь, я полагаю, что это Проводник из Лабиринта.

— Ж-живое или м-мертвое? — Книжник был не столько испуган, сколько удивлен.

— Не все ли тебе равно? Положим, я не знаю, живой он или мертвый, мужчина или женщина, создание из плоти и крови или из тумана. Не достаточно ли того, что он явился и, судя по всему, не собирается рассеиваться, даже если ты прибегнешь к самым могущественным заклинаниям духов Неба и Земли? Или я не прав, подозревая тебя, не смотря на всю твою ученую мудрость, в занятиях примитивной магией?

Тротт счел ниже своего достоинства ответить на этот вопрос.

— Почему ты назвал его Проводником?

— Ну, хотя бы потому, что вот уже некоторое время… гм… некоторый отрезок пути он неотступно следует за нами. Если бы он желал нам зла, то у него было по крайней мере с десяток возможностей причинить его нам. Полагаю, он присматривался и решал, те ли мы, с которыми ему суждено продолжить или окончить путь. А во-вторых, потому, что появился он, если я правильно помню, именно тогда, когда мы… гм… заблудились.

— И ты готов слепо следовать за ним? — Тротт повернулся к Марху. — И ты тоже? Ты веришь этому… гм… — явно передразнил он Охотника, — этой нелепице?

— А разве у нас есть выбор? — Юноша чувствовал, что Ринн если и не знает твердо о его видениях, то, по крайней мере, догадывается. — Есть еще одно обстоятельство, о котором умолчал Ринн, — этот Проводник не был создан воображением никого из нас, существует независимо от нас и совершает поступки, диктуемые ему его собственным разумением.

— Ты не отвечаешь прямо на вполне ясно заданный вопрос! — загремел неожиданно Тротт. — Готов ли ты следовать за Проводником?

— Я — да! А ты?

— Решайте быстрее, — усмехнулся Ринн, — Проводник не может ждать вечно.

— Вот уж чего-чего, а вечности у нас предостаточно, — буркнул книжник и махнул рукой. — В конце концов, чего мы теряем?..

* * *

К их удивлению, водопад оказался неподалеку — не далее полета стрелы. Так, во всяком случае, показалось Марху, замыкавшему небольшую процессию. Первым следовал, вернее будет сказать, скользил, Проводник, за ним — Ринн и что-то недовольно вполголоса бормотавший книжник. Более того, юноше несколько раз казалось, что он различает засечки, оставленные на деревьях Охотником. И уж совсем невероятным выглядела тропа, протянувшаяся среди камней вверх по водопаду, едва заметная глазу, но все же вполне безопасная для передвижения. Как могли они не заметить ее ранее? Или ранее ее просто не было?..

Поднявшись по ней без особого труда, они продолжили свой путь вдоль ручья, потихоньку неправдоподобно превратившегося в реку, миновали еще несколько водопадов, но уже не таких высоких. Странный Проводник держался впереди, иногда исчезая не надолго, но никогда не позволяя никому к себе приблизиться. Он никак видимо не реагировал на разговоры, к нему относящиеся, не отвечал на вопросы, к нему обращенные. Особенно это раздражало Тротта, который однажды едва не бросил в него какой-то сорванный случайно плод.

А потом они достигли озера, довольно большого, насколько охватывал взор. С той стороны, где они вышли к воде, широкая полоса песчаного пляжа полого поднималась к поддерживавшим друг дружку соснам и пряталась среди мхов. Наполовину вытащенная на берег, их ожидала лодка, напоминающая рыбачью, с тремя парами весел и свернутым парусом на единственной мачте.

Призрачный Проводник, остановившись возле нее, подождал, пока остальные столкнут лодку на воду и, скользнув на нос, замер там. Книжника Ринн поставил к рулю, а сам, вместе с Мархом, сел на весла.

Но стоило им отойти от берега едва на два-три полета стрелы, как на озеро, неведомо откуда, спустился туман, настолько плотный, что даже застывший изваянием на носу Проводник иногда совершенно скрывался за серой пеленой. Гребцы поначалу невольно замедлили взмахи, но он властным движением поднял руки вверх, приказывая двигаться в прежнем ритме. У Марха создалось впечатление, что плывут они без определенного направления, что важно лишь движение, которое одно приведет их к скрытой в тумане цели, ибо до сих пор Тротту, вцепившемуся в руль, не было поданого ни единого знака изменить курс.

Они плыли молча, и юноше стало казаться, все сильнее и сильнее, и он никак не мог избавиться от этой мысли, что произнесенное слово не только нарушит окружавшую их вязкую тишину, но пробудит и вызовет из глубин озера неведомое чудовище, способное если не поглотить, то вдребезги разбить утлое суденышко. Поэтому, когда раздался негромкий возглас книжника и он, резко обернувшись, разглядел в тумане нечто надвигающееся, огромное и темное, то невольно вздрогнул и судорожно, до боли в пальцах, сжал весла.

Лодка ткнулась в твердый камень, Проводник ловко соскользнул со своего места и остановился, приглашая остальных следовать за ним. Путники безропотно последовали за ним.

Камень оказался, насколько можно было судить по пространству, свободному от тумана, довольно широкими ступенями, полого уводившими куда-то ввысь. И тут Тротт неожиданно схватил Марха и Ринна, не давая им двигаться.

— Стойте, — прошептал он сдавленно, — не надо идти за ним. Вы помните венок? Вы не обратили на него должного внимания. Это был жертвенный венок, не предназначенный для ношения. Это плата за вину, приносимая каждый раз в определенном месте в определенный срок.

— Ты вовремя вспомнил об этом, — поморщился Ринн, отцепляя от своего рукава пальцы книжника. — У тебя есть иные предложения? Ты желаешь плыть обратно?

— Я… я не думал об этом раньше, — все так же шепотом бормотал Тротт, — и плыть обратно я тоже не желаю. Но ты уверен, что наверху этой лестницы нас не ждет жертвенный алтарь?

— Я уверен в том, что ты не очень-то годишься для жертвоприношения, — произнес Ринн и двинулся вслед за Проводником.

— А ты… ты, Марх, — теперь Тротт вцепился в юношу, — ты ведь не последуешь за ним?

— Знаешь, Тротт, сейчас я более склонен доверять Ринну и своей интуиции. Что-то подсказывает мне, что впереди нас не ждет ничего, что могло бы послужить основанием к твоим страхам. Вспомни свою камеру, вспомни, как ожидал ты в ней смерти, вспомни, что ты рассказывал о днях, проведенных в отчаянии… Идем.

— По крайней мере, тогда мне хотелось жить менее, чем сейчас… — Книжник пожал плечами, вздохнул и побрел за остальными…

Подъем закончился так же внезапно, как и начался. Шероховатые ступени, словно вытесанные из единого массива скалы, вывели их на ровную площадку, и когда туман рассеялся, словно велением магической силы, они увидели пропасть с двух сторон ее и почти ровную отвесную поверхность стены, уходящую ввысь, впереди, в десятке шагов.

— Ну, и что дальше? — с издевкой произнес Тротт.

— Дальше? Если бы все загадки разрешались так же просто… — Ринн усмехнулся. — Лабиринт Теней могут покинуть только Тени.

— Тени?.. Ты что же, предлагаешь нам…

— Нет. Я и в мыслях не держал смерть.

— Тогда что? Как можно получить тень в мире, где нет света?

— А с чего ты взял, что в этом мире нет света? Точнее, что никто из нас не обладает источником света?

— Ринн, — Марх пожал плечами. — Но ты же видел, что мой магический огонь здесь нам помочь не может.

— Но речь вовсе не идет о тебе и твоем магическом огне. Приблизьтесь к стене, — повелительным, жестким голосом приказал Охотник. — И как только увидите… ну, я не знаю, что именно… это может быть что угодно… Так вот. Как только увидите, скажем, дверь, отверстие, марево или что-либо подобное, и ВАШУ ТЕНЬ на этом нечто, не раздумывая, — НЕ РАЗДУМЫВАЯ! — бросайтесь вперед. — И, видя, что книжник собирается что-то сказать, силой развернул и толкнул его лицом к скале.

Марх не видел, что произошло у него за спиной. Как только перед ним возникла и начала проникать в толщу камня темнота, на которой заплясали странные отблески, неведомо откуда появившегося где-то у него за спиной огня и в которую, опередив всех, скользнул Проводник, он, едва заметив появившуюся тень, отбрасываемую им самим, не раздумывая, как и было приказано, шагнул в нее, не оглядываясь, не зная, следуют ли за ним остальные…

Глава 24

24. ПУТЬ ТЬМЫ

Человек с факелом в одной руке и обнаженным мечом в другой осторожно пробирался по мрачному коридору, поочередно поднося факел то к одной стене довольно узкого прохода, то к другой, прежде чем сделать очередной шаг. Лицо его наполовину было скрыто повязкой, так что видны были лишь глаза, в которых отражался мерцающий свет факела. Он прятал лицо не от людей, нет, — от смрада, липкой пеленой струившегося со всех сторон, таившегося в каждом закоулке, тощими пальцами старавшегося погасить и без того едва освещавшее проход пламя.

Проклятый город, проклятые жители, проклятое место… Так не похожее на давно оставленную родину, обрывки детских воспоминаний о которой он бережно хранил где-то в потаенных уголках своей памяти… Проклятая гордыня, заставлявшая его теперь блуждать по подземному лабиринту кладбища…

Зачем, ну зачем он так легко и бессмысленно дал обещание, покоренный взглядом красавицы-жрицы? Зачем вовлек себя в ненужное приключение, не сулившее ничего, кроме смертельной опасности во имя Красоты? Да-да, именно красоты.

В этом странном городе жители поклонялись не Великому Равновесию, о котором, похоже, не имели никакого понятия, но людским достоинствам и порокам. Здесь, помимо Храма Красоты, были Храмы Музыки, Науки, Этикета, но и Обмана, Чревоугодия, чего-то там еще, о чем он не успел узнать. В каждом Храме служила Великая Жрица, прекрасная и доступная, впрочем, как и каждая из ее прислужниц — чего ж тут удивительного, что они безраздельно повелевали Городом?

Странным Городом, обнесенным крепкой крепостной стеной, одной стороной выходившим то ли на реку, то ли на озеро, то ли на море — он не успел этого уяснить — с таинственным Замком на неприступном возвышении, всегда закрытыми воротами и безмолвными неподвижными стражами. Разделенным на две части, в одной из которых проживали бедняки и нищие, и куда начиная с вечернего часа не было входа добропорядочным жителям, без крайней нужды и крайней опасности быть убитыми и ограбленными, и земли, занимаемой каким-нибудь Храмом, вокруг которого располагались жилища приверженцев данного культа (что, впрочем, не мешало им посещать другие Храмы).

Юноша, человек, пробиравшийся по лабиринту, был молод, едва вышедши из возраста, принятого именовать отроческим, не успел ознакомиться с жизнью и обычаями Города, к чему, впрочем, особо и не стремился. Едва посетив пару таверн, узнав несколько домов травников и ремесленников, он, поддавшись коварным чарам хмеля, наслушавшись пустых россказней, в которых каждый из повествователей стремился превзойти другого в нагнетании страха и ужаса ночной жизни (действительно, юноша заметил, что едва ли не с последним лучом заходящего светила двери домов запирались на крепкие засовы, за исключением, может быть, нескольких ночных заведений, открывавшихся только в это время суток), и посетив Храм Красоты, где сразу же попал под обаяние Жрицы, дал твердое слово помочь жителям и навсегда избавить их от ночных кошмаров.

Немертвые… Если судить по рассказам, их было здесь несметное множество, и было вполне достойно удивления, как это Город еще окончательно не превратился единственно в их обиталище. Здесь было кладбище, отделенное от остальных частей крепкой стеной, едва чуть меньшей основной крепостной стены, с крепкими металлическими воротами и надежными засовами, с магическими надписями и оберегами. За дверьми расстилалась ровная площадь, довольно большая, насколько юноша мог предположить — приблизительно на полет стрелы в длину и на половину в ширину — покрытая чахлой травой и местами кривыми, невысокими деревьями. Склепы, замшелые камни, уродливо торчащие из земли, обозначали, по-видимому, места последнего упокоения жителей. Подумать только, они предавали своих умерших земле!..

Здесь же расположились две покосившиеся хибары, одна справа от ворот, другая — в противоположном конце. Первая оказалась закрыта, но сквозь щели, в которые без труда можно было просунуть руку, виднелся нехитрый скарб — лопаты, кирки, продолговатые лохани, именовавшиеся гробами, веревки и еще какая-то рухлядь. Во второй хибаре оказался человек, исполнявший обязанности смотрителя, неприветливый горбун, который, едва юноша сделал робкую попытку получить объяснения, захлопнул дверь прямо перед его носом и хрипло пролаял изнутри, чтобы он сам искал здесь то, зачем пришел, или же убирался подобру-поздорову.

Поняв, что помощи ему ждать не приходится, юноша занялся осмотром местности и вскоре нашел то, что искал. Земля возле одного замшелого камня показалась ему взрыхленной; потоптавшись вокруг, встав на колени и аккуратно исследовав основание камня осторожными прикосновениями кончиками пальцев, он обнаружил металлический штырь, уходивший в землю. Стоило потянуть за него, как камень, глухо проворчав, отодвинулся в сторону, обнажив черный зев лаза, дохнувшего смрадом…

Переночевал он в таверне, а утром следующего дня, запасшись несколькими факелами, спустился вниз, в лабиринт гнилого дерева, человеческих останков и смрада.

Он не понимал, как происходил обряд похорон. Там, наверху, он полагал, что гроб с телом опускался в заранее вырытую яму, и над ним впоследствии устанавливался камень. Что касается склепов, то в них, скорее всего, обретали покой люди, связанные друг с другом родством или чем-либо иным, там гробы могли располагаться как угодно. Здесь же, внизу, все было равно странно и непонятно. Имелось несколько проходов, местами укрепленных деревянными столбами. В некоторых местах стены были выложены бревнами. Виднелись ниши, в которых стояли целые и полуразвалившиеся гробы. Имелись помещения, которые юноша назвал для себя "комнатами". В нескольких — к его немалому удивлению! — кто-то когда-то жил, там имелись полки, сундуки, шкафы, книги, одежда, превратившаяся в тряпье, посуда, прочая утварь.

И ужасный смрад, неожиданный писк и громкие шевеления и шорохи в темноте, там куда не достигал свет факела, лужи на земляном полу, труха, обрывки, местами вывалившиеся из ниш останки.

Иногда он чувствовал на себе чей-то взгляд, не враждебный, не участливый, скорее — холодно-беспристрастный, изучающий. Он никак не мог отделаться от этого ощущения, и поначалу резко оборачивался, стараясь если не найти, то хотя объяснить себе причину этого, но ничего не замечал в пустоте коридоров.

Подземные помещения оказались намного протяженнее, чем можно было думать, находясь наверху. Поначалу он едва не заблудился, и ему пришлось вернуться ко входу, благо, спустившись, он зажег два факела в первой камере, и этот случайный свет, едва мелькнувший вдали, вывел его к спасительной лестнице. Теперь он стал осторожнее и обходил подземелья, строго следуя правилу Лабиринта…

Первых обитателей он нашел почти сразу. Посередине комнаты было отгорожено место, — дощатый заборчик, высотой чуть выше коленей — где стояло в ряд несколько гробов. В углах стены, противоположной входу, стояло два сундука со свисающими замками и с торчащими в скважинах ключами. Он двинулся в обход ограждения, и тогда, одновременно, из земляного пола неслышно поднялись темные неясные фигуры, облаченные в свисающие плащи с капюшонами, и двинулись к нему. Он сделал несколько быстрых шагов назад, встал в дверном проеме и, дождавшись, пока одно из медленно приближавшихся видений окажется на расстоянии, доступном его мечу, рассек ее надвое. Ему показалось, что он услышал короткий жалобный полувсхлип, полувздох; фигура, застыв на несколько мгновений, осела на пол кучкой безобидного праха. Еще несколько взмахов остро отточенного сверкающего железа — и в комнате вновь стало пустынно. Юноша приблизился к сундуку и уже было хотел поднять крышку, когда почувствовал, что в коридоре кто-то есть…

* * *

Коридор исчез, исчезли тьма подземелий и смрад.

Пустынный берег, легкие волны, ласкающие сероватый песок, подступающая к линии песка унылая растительность такого же цвета. Высокое синее небо, неяркое солнце и сидящий на камне маг.

Ладья ткнулась носом в песок и застыла. Миррах осторожно перешагнул через борт и направился к сидевшему. Не доходя нескольких шагов, он остановился.

— Приветствую тебя, Изгой. Извини, но имя твое никому неизвестно, поэтому позволь величать тебя так.

— Предпочитаю Изгнанник.

— Пусть будет по-твоему.

— Что привело тебя ко мне, в нарушение неписаного закона, запрещающего посещать магов, которым отказано в продолжении пути?

— В днище моей ладьи образовалась трещина, сквозь которую, грозя ей затоплением, стала поступать вода.

— Ладья не может получить повреждений, ни утонуть.

— В таком случае, меня занесло сюда противным ветром.

— Ладья держит путь, не сообразуясь с ветром.

— …Или же ладья следовала неверным курсом…

— Ладья не может следовать неверным курсом.

— Это мне и предстоит узнать. Могу я присесть?

— Скоро о твоем посещении станет известно Верховному магу; нам придется оставить острова без права когда-либо вернуться сюда. Но если ты, зная это, решился пойти против закона, следовательно, имелась весьма веская и достойная причина.

— Возможно. Так могу я присесть?

Изгнанник пожал плечами.

— Благодарю, — Миррах сел на другой камень так, чтобы видеть его лицо. — Но прежде, позволь задать тебе один вопрос.

— Только один?

— Если ты ответишь на него правдиво, этого будет достаточно. Этот юноша… Подземелье… Ты преследовал какую-то цель или просто развлекался?

— Ты хочешь получить полный ответ или удовлетворишься кратким?

— По твоему выбору. Но из твоего ответа мне хотелось бы понять, правильно ли я поступил, когда заставил ладью изменить курс.

— Тогда тебе следует кое-что увидеть.

Темный подвал. Юноша с факелом в одной руке и мечом в другой осторожно двигается по проходу. Застыл, увидев направляющегося к нему немертвого. Обернулся. Сзади приближалось еще двое. Выпрямился…

Берег. Сидящие друг напротив друга маги.

— Как ты думаешь, что произойдет дальше? — спросил Изгнанник.

— Я видел слишком мало…

Подвал. Выпрямившийся юноша. Приближающиеся немертвые. Свист меча, как только первый оказался в пределах досягаемости. Странный глухой звук, словно бы лезвие наткнулось на ствол огромного дерева. Мертвые руки касаются жертвы…

— Не понимаю. — Миррах недоуменно взглянул на Изгнанника. — Ты ожидал увидеть что-то другое?

Маг ответил ему долгим взглядом.

Снова тот же подвал. Выпрямившийся юноша. Приближающиеся немертвые. Свист меча, как только первый оказался в пределах досягаемости. Кусками падающая на земляной пол мертвая плоть. Поворот. Свист меча.

Берег. Сидящие друг напротив друга маги.

— Не понимаю, — пробормотал Миррах. — В чем отличие? У него другое оружие?

— И это тоже. Второй меч, который я дал ему, сделан из синего железа.

— Тебе удалось раскрыть его тайну?

— Лишь отчасти. Ты, конечно, слышал о камнях необычной формы и цвета, которые, как говорят, падают с неба. Но мои знания об устройстве мира противоречат такому утверждению. Хотя, если предположить, что где-то там, над нами, существует твердь, подобная той, на которой сейчас находимся мы, это может кое-что объяснить. Например, то, что там находится иной мир, связанный с нашим невидимыми ступенями, поднимаясь по которым мы и уходим, когда настает наш черед. Существует же мир в толще земли, простирающийся до Подземного Огня… Тогда отколовшийся кусок вышней тверди мог бы упасть к нам, и он мог бы обладать иными свойствами, вышними по отношению к тем, которыми наделены наши камни. Так вот, если истолочь такой камень и добавить его в расплавленное железо в определенной пропорции, металл приобретает синеватый оттенок, становится прочным и гибким. Более того, он приобретает способность поражать творения, созданные старой магией.

— Ты сказал отчасти. Что еще?

— Ты обратил внимание на поведение юноши?

— Погоди… В самом деле… Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что труднее всего заметить и осознать очевидное. Он даже не пытался убежать. Послушай, Миррах…

— Ты знаешь мое имя?

Изгнанник улыбнулся.

— Ладья не может следовать неверным курсом…

Миррах вздрогнул.

— Что может быть проще, чем магия, которая воплощает в реальность подспудные страхи? Человек боится смерти? Прекрасно, следовательно, лучшего стража, чем его собственный страх, не найти. И вот первые из людей, овладевшие Знанием, чтобы охранять то, что не должно было попасть в руки непосвященных, окружили некоторые места магией. И эта магия, воспроизводя человеческий страх, помимо прочего в этих куклах, наделила их свойствами и способностями, противостоять которым человеку было невозможно. Ужасный вид, сверкающий во мраке красным взгляд, неуязвимость, даже неторопливый шаг, — свидетельство неотвратимости. Легко можно представить себе, как все это действовало на неподготовленного: оцепенение и безропотное ожидание страшного конца. Они не учли одного: пока их магия устаревала, человек развивался и в какой-то степени утратил страх смерти из-за… Но об этом чуть позже.

— Ты сам сказал: в какой-то степени, но не до конца.

— Дело времени. Обрати внимание на картину мира, которую они создают. Кто-то из них верит в Свет, кто-то в Тьму, но важно не это. В любом случае, они считают, что жизнь, закончившись здесь, продолжится где-то там, у того господина, которому они служат. Поверь, это не будет продолжаться долго, если предоставить их самим себе.

— Почему ты говоришь: они? Разве мы — не они?

— И да, и нет. Каждый из нас родился с некой предрасположенностью, развитие или исчезновение которой определялось сопутствующими жизненными обстоятельствами. Мы — в каком-то смысле избранные; они же, сами еще не сознавая того, создают общество равных, в котором, — поверь, — не будет места избранным. Не способные к магии, они заменят ее знанием, но не тайным, каким владеем мы, а доступным всем. И когда они поймут, что, имея дело с видениями смерти, имеют дело всего лишь с отражениями, созданными ими же самими, это будет первым шагом к тому, чтобы обходиться без нас.

— Ты не договорил. А то, что не нужно, перестает существовать. Я прав?

— Я хочу сказать, что пока они верят в жизнь после смерти, нам следует поощрять или, по крайней мере, не противодействовать этой вере.

— Ты хотел бы, чтобы они погрязли в невежестве?

— Ну почему же? Пусть ищут знания. Нужно только соответствующим образом направить их поиски.

— К ложному знанию? На путь Тьмы?

— Я вижу, ты меня понял.

— Но кто способен отличить ложное знание от истинного? И вообще, существует ли ложное знание?

— Суди сам. Они хотят общаться с мертвыми? Пусть. Но именно с мертвыми. Им совсем не обязательно знать, что они общаются с теми образами, которые создали сами в себе. Они хотят получать от них поучения, советы, пророчества? Пусть создают соответствующие ритуалы и служителей; пусть книжники, вместо того, чтобы изучать и делать всеобщим достоянием сущность составляющих мира, озаботятся толкованиями ими же самими придуманных нелепостей. Пусть занимаются чем угодно, кроме познания самих себя как неотъемлемой части этого мира, единой с ним. Пусть ощущают внешний мир враждебным, надлежащим покорению. Думаю, наше вмешательство будет минимальным. А если добавить к этому еще кое-что, то можно будет сосредоточиться на Древних.

— Что ты имеешь в виду, говоря про кое-что еще? И что значат твои слова о Древних?..

— Кое-что еще, Миррах, это жажда власти. Задумывался ли ты когда-нибудь над тем, что наше стремление к знанию есть всего лишь проявление жажды власти? Взгляни: если мы по отношению к людям употребляем магию, чтобы поставить их страхи перед ними самими, то почему ты думаешь, что там, наверху или внизу, нет тех, кто способен применить подобный прием по отношению к нам? Вспомни, когда ты хотел уйти и был остановлен, — ты слышал голоса. Вне всякого сомнения, ты посчитал их внешними. Но разве не менее возможно, что ты слышал голоса, раздававшиеся изнутри тебя? Не случилось ли так, что ты, неосознанно, избрал дальнейший путь не к знаниям, а к власти, потому что уже успел ощутить ее вкус? Ты, — я в этом уверен, — когда-то по собственному разумению распорядился жизнью и смертью. И, поступив так, едва прикоснулся к той силе, которая способна овладеть разумом, всем существом, — к силе, которая дается властью. Поэтому твой выбор был предопределен тобой самим…

— Откуда тебе это известно?

— Легко догадаться. Однажды я поступил подобно тебе.

Они молчали. Один размышлял над услышанным, другой ждал, пока слова его произведут то действие, на которое он, видимо, рассчитывал.

— Только безумный может предпочесть знание власти, — наконец, произнес Миррах.

— Когда я понял, какое безумие меня охватывает, — отозвался Изгнанник, — я почувствовал облегчение.

— И, поняв это, ты не излечился?

— Напротив, стал еще более безумен, если это только возможно.

— Значит, когда ты упомянул Древних…

— К чему останавливаться на полпути?.. Власть не должна ограничиваться ничем. Она должна быть абсолютной.

— И какую же участь ты уготовил им?

— Они должны подчиниться. Или исчезнуть.

— Но как ты собираешься это сделать? Если людей еще можно направить путем Тьмы, — хотя я и не уверен, — то Древних…

— Ничто в мире не может оставаться монолитным, если составляющие элементы стремятся к разъединению.

— Тогда пророчество о последней битве между Светом и Тьмой…

— Менее всего мне хотелось бы разбирать пророчества.

Миррах молчал. Теперь ему вовсе не казалось вполне ясным его предназначение. Неужели безумие Изгнанника может содержать зерна истины?

— А может быть, никакой последней битвы не будет? — видя его молчание, произнес тот. — Может быть, будет много битв, и тогда придет тот, кто сможет остановить их и тем самым принести долгожданные мир и согласие? Между всеми, Древними ли, людьми ли… И пока он будет в состоянии удерживать всех в повиновении, их жизнь не будет возмущена междоусобием. Каждый получит то, чего заслуживает по справедливости. Назовешь ли ты это путем Света?

— Удерживать в повиновении? Путем Света?

— Для удержания в повиновении существуют разные способы. Не обязательно меч.

— Мир — не значит согласие.

— Мир — это мир, и не важно, каким способом он достигнут и поддерживается.

Миррах поднялся.

— Мне думается, моя ладья избрала неверный путь.

— Погоди, — Изгнанник тоже встал. — Я знаю, что ты хотел мне предложить. Скоро сюда явится посланный из Афира, и будет просить мага. Я готов отправиться ко двору и служить там верой и правдой. А также быть твоими глазами, ушами и проводником твоих замыслов. Я приму твою сторону.

— А что взамен?

— Когда придет время, ты примешь мою.

— А если нет?

— Ты не обязан соглашаться сейчас. Равно как и потом. Это я беру на себя обязательства, которые тебя ничем не связывают. Сейчас наши пути и замыслы совпадают, а потому я не вижу причин, по которым мое предложение может тебе не подходить. Ты ищешь власти своему воспитаннику? Пусть так, но время идет и…

С мягким шуршанием, в берег ткнулась вторая ладья, рядом с первой.

— Я не готов дать тебе ответ, — сказал Миррах. Его одолевали противоречивые чувства, смятение царило в его разуме. — Но если ты готов отправиться в Афир, то это твое предложение я принимаю.

Они направились к ладьям.

— А куда отправишься ты? — спросил Изгнанник.

— Еще не решил. Сначала в горы. Мне нужно кое-что обдумать.

Каждый из них вошел в свою ладью, и те, повинуясь создавшей их силе, легко оттолкнувшись от берега, заскользили прочь от острова. Они находились на значительном расстоянии, когда Миррах вдруг крикнул:

— Скажи, это ты изменил курс моей ладьи?..

— Не знаю… — донесся слабый ответ. — Возможно, каждый из нас поспособствовал этому…

* * *

Ударившись о дверь, кувшин разлетелся мелкими осколками.

— Вина! — грозно проревел пьяный голос. — Еще вина! Много вина!.. Живо!..

Женский визг и хохот.

Просторная комната, размерами десять на десять шагов, выглядела вполне достойно. Здесь имелись шкаф, две кровати, два больших сундука, несколько полок. Небольшой камин, в котором по причине стоявшей жары не было нужды. Сравнительно большое окно, с распахивающимися наружу рамами, представлявшими из себя изящные деревянные решетки с бычьим пузырем между ними. В холодную погоду их легко было снять и заменить точно такими же, но с промасленным холстом. Рядом с входной дверью был вбит крюк, на котором висели ключи от комнаты, шкафа и сундуков. Еще на одном крюке, в притолоке, висел ночной фонарь со свечой. С потолка, прямо над столом, свисал деревянный круг, напоминающий колесо; по всей его окружности имелись медные чашечки для свеч. Глиняные ночные горшки под каждой кроватью; покрытые черной глазурью кувшины с водой для умывания — справа от двери. Возле короткого прямоугольного стола располагались две лавки, — одна из которых была опрокинута ножками кверху, — и стул. Еще три стула приткнулись к стенам. Комната была отделана панелями из горной сосны, красноватой древесины, и, судя по ее виду, предназначалась для постояльцев, у которых в кармане водились деньги.

Сейчас она освещалась двумя шестирожковыми, — один посередине и пять в окружении, — канделябрами, стоявшими на столе посреди тарелок с мясом, рыбой, овощами, фруктами и сладостями, винных луж, костей и каких-то огрызков. В воздухе стоял густой запах тушеной баранины под чесноком, жареной птицы, и специй.

Повсюду были разбросаны предметы одежды, а на одной из кроватей три тела, — одно мужское и два женских, — сплелись в невообразимый клубок, странное существо с множеством конечностей, издававшее то какое-то довольное бульканье, то пронзительные взвизги, словно железом по стеклу, то взрывавшееся пьяным хохотом.

Дверь открылась. Осторожно, втягивая голову в плечи, очевидно, стараясь остаться незамеченной, в образовавшуюся щель протиснулась служанка, аккуратно одетая, не дурнушка, не милашка, простенький цветок, взросший где-то в посаде, — с двумя кувшинами вина в руках. Отводя взгляд от того, что происходило на кровати, она поставила кувшины на стол.

— Хозяин просил передать, чтобы вы потише шумели, — слабым голосом, неуверенно произнесла она, — потому как другие постояльцы недовольны и жалуются.

— Что-о-о-о?! — взревел мужчина и резко поднялся, так, что обе девицы полетели на пол. — Жалуются?.. Потише?.. Ого… — Он похотливым взглядом окинул девушку. — Да ты, оказывается, красотка… Сколько ты хочешь за свою красоту?..

Девушка испуганно вздрогнула.

— Я… я… нисколько… я…

— Пять золотых, — пьяно ухмыльнулся мужчина.

— Я… не…

— Вздор!.. — в одно мгновение, с неожиданной для пьяного прытью, мужчина оказался рядом с девушкой, облапил ее и швырнул на кровать. — А ну-ка, помогите ей раздеться, здесь очень жарко… Быстрее!.. Вам тоже по пять золотых!..

Та только жалобно пискнула, когда девицы, переглянувшись, со смехом набросились на нее и принялись срывать простенькое платье.

Схватив кувшин с вином, он принялся жадно глотать, а потому не видел, как девицы, отброшенные страшным ударом, покатились к камину. Услышав звук падения, мужчина оторвался от кувшина. Девушка-служанка сидела на кровати, приводя в порядок свой скромный наряд. Он глянул на испуганных девиц, затем снова на служанку, как вдруг лицо его начало багроветь. Неведомая сила сжала ему горло, препятствуя току крови, и медленно толкала к стене, пока он не почувствовал ее спиной.

— Пять золотых? — спокойно произнесла служанка, встала, подошла к столу и села на лавку так, чтобы видеть всех троих. — Всего-то? А сколько он обещался заплатить вам? Не за то, что вы поможете мне раздеться, а за ту работу, которую, насколько я понимаю, вы уже исполнили.

— Десять… десять монет, — всхлипнула одна.

— Вот ваши деньги, — служанка сделал рукой жест, словно двигала что-то по столу в их направлении; со стола исчезли все признаки недавней пирушки, он стал чистым и опрятным, по его красноватой поверхности бегали отражения свечного пламени. — Забирайте, одевайтесь и уходите.

— Да, госпожа…

Не сводя с нее глаз, дрожа и всхлипывая, девицы поспешно оделись, схватили две кучки монет и исчезли за дверью.

— Теперь мы можем спокойно поговорить… Хотя нет, тебе нужно прийти в себя. Прими вот это.

Мужчина оторвался от стены, непроизвольно схватился обеими руками за шею и принялся жадно дышать. Передвигаясь, словно во сне, по всей видимости, не сознавая, что делает и где находится, он послушно подошел к столу, взял небольшую чашечку со снадобьем, выпил ее, выронил, снова сжал горло руками, бросился к окну, головой распахнул его и перегнулся. Тело его сотрясалось спазмами.

— Ты… ты… — наконец, повернулся он к служанке. Та сменила место и сидела теперь спиной к двери, глядя на него.

— Успокойся. Прежде лечения, твое тело должно быть очищено. Я даже не думала, что можно влить в себя столько этого пойла… Теперь прими вот это и оденься. В таком виде неприлично находиться перед дамой.

Пошатываясь, он подошел к столу, взял еще одну чашечку и выпил. Служанка продолжала наблюдать за ним, не сочтя за нужное отвернуться.

— Хотела бы я знать, чем еще ты занимался помимо… — она кивнула головой в сторону кровати, когда он, наконец, оделся и уже готов был сесть на лавку в другом конце стола.

Неуловимое движение опытной руки, и метательный нож, с широким лезвием, прорезав комнату, смахнув локон с левой стороны головы служанки, на треть лезвия впился в дверной косяк.

— А что еще ты хотела бы узнать? — спокойно спросил он, садясь.

* * *

"Смазливая тварь… Если бы не твоя проклятая магия, чем бы отличалась ты от тех девок, которых выгнала отсюда? Ценой?.. Но ведь я и давал тебе больше, чем им… Ты думаешь, что можешь обращаться со мной как со шкодливым котом, — и притом безнаказанно? Ты считаешь, что нанесенные тобой оскорбления могут быть забыты только потому, что даешь мне возможность подняться из того ничтожества, которым я стал? Но разве я просил об этом? Я нужен тебе, и только поэтому ты была там, а теперь пришла сюда. Следовательно, я ничем тебе не обязан… Как бы мне хотелось, чтобы лезвие прошло чуть правее… Надеюсь, ты это почувствовала… Если бы только я мог вернуть отцовский замок!.. Посмотрим, что ты предложишь, и какую цену я смогу выставить за свои услуги".

* * *

"Они меняются… Хорошо это, или плохо, но они меняются… Возможно ли было, чтобы кто-то вот так легко поднял руку на кого-нибудь из Древних?.. Он не может не знать, что его нож не способен причинить мне ни малейшего вреда… Тогда почему?.. Может быть, следует поступить иначе? Мгновение — и его нет. Принять облик… Но кто знает людей лучше, чем они сами? Стоит ли исполнять что-то самой, если для этого существуют вот такие… Глупцы, не способные подчинить гнев разуму. Самолюбивые честолюбцы, которые будут слепо следовать указанному им пути, даже если этот путь ведет в бездну… А если он потерпит поражение, — что при его натуре более чем возможно, — возмущение, им учиненное, может стать одним из тех безобидных маленьких камешков, что вызывают камнепад, способный смести на своем пути селения… По крайней мере, он отвлечет внимание… Нужно только, чтобы цепь случайностей не выглядела как нечто преднамеренное…"

* * *

Могло показаться, что какая-то невидимая рука вытащила нож из косяка; оружие плавно проделало обратный путь и мягко опустилось на стол возле рук мужчины. Спокойным движением он взял его, сунул в поясные ножны, и вновь положил руки на стол.

— Что еще ты хотела бы узнать? — повторил он.

— Я хотела бы узнать, завел ли ты полезные знакомства.

— Зачем тебе это?

— Мне кажется, тебя несправедливо лишили отцовских владений.

— И ты хочешь помочь мне их вернуть?

— Я хочу, чтобы восторжествовала справедливость.

"Это была ее изначальная цель или она умеет читать мысли?.."

— А что ты хочешь получить взамен?

— Ничего.

— Я не верю людям… хм… Я не верю тому, кто предлагает что-то безвозмездно. Наша сделка не может состояться.

— Хорошо. В таком случае, если… если возникнет такая необходимость, ты предоставишь мне на некоторое время убежище в своем замке.

"Если только замок вновь станет моим, а ты окажешься в моих руках…"

— Как ты намерена мне помочь?

— Ты будешь знать все, что творится в замке. Если у тебя остались преданные слуги, они окажутся по ту сторону крепостной стены в нужное тебе время. Из тех, кто охраняет его сейчас, кто может быть куплен — будут куплены, кто запуган — запуганы.

— А что должен сделать я?

— Спрашиваю в третий раз: завел ли ты полезные знакомства?

— Я посещал трактиры («Не сомневаюсь…») и видел молодую знать, имеющую право носить оружие, но не имеющую право претендовать на титулы. Большинство из них незаконнорожденные, и добывают средства к жизни став стражниками. Замков ли, обозов — это не важно. Некоторые — наоборот… Но никто из них не протянет руки человеку, лишенному меча.

— Я не понимаю.

— Я изгнан, у меня нет господина и защитника, следовательно, нет права носить меч.

— Что для этого нужно?

— Это очевидно. Нужно, чтобы кто-то стал таковым.

— Кто?

— Например, король. Я старший в роду, и иного господина над собой не признаю.

— Если ты вернешь себе право носить оружие, что тогда?

— Тогда я смогу заинтересовать своим предложением некоторых из молодой знати и силой вернуть себе то, что принадлежит мне по рождению.

— Тебе понадобится золото?

— У меня его достаточно. Оно надежно спрятано в подземельях замка и вряд ли королевский наместник мог его найти.

— Следовательно, все, что тебе нужно сейчас — встреча с королем? Это сложно устроить? Понадобится помощь?

— Моего имени вполне достаточно.

(«Встреча с королем… Другой такой возможности может не представиться… Каковы они, люди, обладающие верховной властью над людьми?»)

— Я готова сопровождать тебя в качестве оруженосца.

— У меня не может быть оруженосца. У меня может быть только слуга.

— Пусть будет слуга.

(«Что же тебе нужно от меня на самом деле?.. Может быть, что-то скрыто в моем замке?..»)

— В таком случае завтра ты придешь сюда после полудня и будешь сопровождать меня к королю. Что бы я ни сказал, ты будешь молчать. Если я отдам тебе приказ, ты исполнишь его немедленно и беспрекословно. Тебе понятно, слуга?

— Да. Сейчас я ухожу, а завтра буду здесь, как ты сказал.

Она встала и спокойно вышла. Он тоже встал, подошел к тому месту, где она сидела, увидел на полу срезанный локон, поднял его, задумчиво повертел в пальцах, затем спрятал в нашейный медальон.

— Что же тебе нужно от меня на самом деле?.. — пробормотал он.

Поднял было руку, собираясь ударить в дверь и заказать еще вина, снова опустил. Вернулся к кровати и растянулся на ней, не раздеваясь.

— Что же тебе нужно от меня?..

* * *

Если идти по тракту, ведущему от побережья Имгерона к Риуму, главный город Маргалы появляется на горизонте посреди плодородной, покрытой веселой зеленью равнины, остроконечным пиком. Но, по мере приближения, эта гора начинает понемногу проседать, расползаясь в стороны, подобно вываленной из квашни на стол опаре, пока, наконец, глазам путника не предстанут двойные ряды крепких стен, ограждающие Внешний и Внутренний город, — первый ряд ниже второго, — и королевский замок, вырастающий из земли на небывалую высоту. Не смотря на свое равнинное положение, Риум был надежно защищен этими стенами, сложенными из монолитных каменных блоков, доставленных сюда из видимых на горизонте Закатных гор. Неизвестно, сколько человек понадобилось бы, чтобы сдвинуть с места один такой блок, которому не страшны были никакие осадные орудия, тем более — поднять на такую высоту, что только в случае, если бы десять воинов встали друг другу на плечи, последний смог бы дотянуться до верха сложенной из этих блоков стены. А потому существовала легенда, ничем не подтвержденная, но и никем не опровергнутая, что крепостные стены и королевский замок были возведены горными троллями, то ли в благодарность за оказанную им кем-то из первых королей услугу, то ли в обмен на что-то, о чем легенда предпочитала умалчивать. В доказательство тому, о чем повествовала легенда, показывали место в горах, где странное природное образование напоминало собой наполовину срезанную гору; утверждали, что камень на строительство был взят именно отсюда. Посады от Внешней стены отделял рукотворный ров, шириною приблизительно равный одному полету стрелы, пущенной из короткого лука, с перекинутыми через него восемью мостами, снабженными механизмами, позволявшими поднять среднюю их часть на высоту в три человеческих роста, — придумка древних книжников.

В остальном город ничем не отличался от прочих. Крестьяне жили в посадах, во Внешнем городе — цеховики, торговцы и младшая знать, во Внутреннем располагались дома знати, служителей Света и Храм. Крайние дома Внутреннего города отделяло от королевского замка пространство шагов в сто пятьдесят, по которому полосой шагов семьдесят-восемьдесят тянулось некое подобие леса, кольцом охватывая замок и пересекаемое тремя дорогами, ведущими к воротам. Здесь, в лесу, имелось жилище придворного мага и, как поговаривали, еще кое-кого, из Древних, которые в обмен на предоставленное неприкосновенное жилище обязались препятствовать любому проникновению в замок — кого бы то ни было.

«Голова Дракона», постоялый двор, в двери которого входил сейчас слуга, располагался во Внешнем городе, почти у самой крепостной стены, и своим фасадом выходил на прямую дорогу, ведущую к королевскому замку.

Келмур сидел за столом, неторопливо поглощая стоявший перед ним обед. Он не обратил внимания на вошедшего, не скосил взгляда, даже когда слуга присел на краешек лавки неподалеку от него, — он просто насыщался, словно ему не предстояло свидание, от которого зависела вся его дальнейшая жизнь. Одет он был просто, без излишеств; так обычно одеваются на охоту. Но и в одежде его, и в неторопливости жестов, и во всем облике, сквозило нечто неуловимое, что передается, наверное, только с кровью многих поколений, принадлежавших к обществу высшей знати.

Закончив, Келмур бросил на стол несколько монет и подал знак. Одна из служанок принесла кувшин с водой, тазик и полотенце. Слуга заметил, какие восхищенные и вместе с тем лукавые взгляды бросала она на постояльца.

Келмур встал и направился к дверям. Задержавшись на мгновение, полуобернувшись, удостоверился, что слуга тоже встал и следует за ним. Толкнул дверь и вышел.

На непривычного к городу слугу сразу же обрушился всей своей тяжестью звуков повседневный ритм обыденной жизни: людские голоса, ржание коней, лай собак, скрип телег, хлюпанье грязной жижи под ногами, и много еще каких, непривычных его уху. А еще — столь же непривычный смрад, густо висевший над дорогой, разогнать который вряд ли было под силу даже урагану. Келмур, с непокрытой головой, без оружия, шел быстро и уверенно, так что встречные простолюдины предпочитали уступать ему дорогу, чувствуя в нем привыкшего повелевать. Слуга семенил позади, провожаемый насмешливыми взглядами и свистом мальчишек-оборванцев, потешавшихся над его тщетными попытками одновременно не отстать от хозяина, не столкнуться с прохожими и не наступить в очередную черную лужу.

Во Внутреннем городе толпа на улицах несколько поредела, здесь большей частью встречались слуги и служители Света, с любопытством взиравшие на странную пару. Келмур несколько замедлил шаг, здесь жили равные ему по происхождению.

Миновав Внутренний город, они приблизились к деревьям, за которыми пронзала небо громада королевского замка, как вдруг слуга остановился. Келмур также счел нужным остановиться.

— Это не обычный лес, — пояснил слуга, оглядываясь по сторонам. — Здесь присутствует очень древняя защитная магия…

— Но я не злоумышляю на короля, я иду к нему за покровительством.

— Эта защита — не от тебя… Она… она от таких, как я… Если я окажусь внутри этого кольца, у меня может не быть возможности его покинуть. Кроме того, кое-кто в замке будет предупрежден о моем появлении.

(«Значит, твоя магия имеет предел… Есть нечто, чему ты противиться не в состоянии… Прекрасно! Было бы хорошо узнать, кто этот «кто-то», который «будет предупрежден», и кое о чем его порасспросить…»)

— Ты не идешь?

— Ну, почему же? Я ведь обещала тебя сопровождать… Только, прошу тебя, давай минуем этот лес как можно скорее.

Услышав «прошу», он внутренне усмехнулся, но шаг сдерживать не стал.

Внешне полоса деревьев ничем не отличалась от тех лесов, которые можно встретить повсеместно. Разве что небольшие, не бросающиеся в глаза отличия: зеленая листва, колеблемая ветром, не имела обычной живости; в травяном покрове и низком кустарнике не было видно цветов; не пели птицы; не шелестели зверюшки. Воздух, в ухоженных гоблинами лесах с каждым вздохом наполнявший грудь жизнью, здесь казался неподвижным, и был наполнен не привычными ароматами, а чем-то, слегка напоминавшим пыль и затхлость.

Около ворот они остановились. Высокие, в три человеческих роста, из дерева, за многие века крепостью своей сравнявшейся с камнем, на массивных железных петлях, они, тем не менее, приоткрылись легко и беззвучно, когда Келмур постучал в еле приметное маленькое окошечко в правой стене. В проеме показался воин, в полном вооружении, с суровым взглядом.

— Кто вы? И какая нужда привела вас к королю Маргалы?

— У меня нет имени. Я изгнанник из Афира, ищущий господина и покровителя, а это — мой слуга.

— Кем ты был, пока не лишился имени?

— Меня звали барон Келмур.

— Жди.

Двери снова затворились.

Чтобы скоротать ожидание, Келмур принялся осматривать замок.

Он вырастал из земли величественными стенами, плавно изгибавшимися кверху по дуге, и прямыми, на вид идеально круглыми, башнями. Эти башни высоко вздымались над зубчатыми стенами, хотя даже у этих последних высота была такова, что отсюда, снизу, казалось, — стрела, выпущенная из лука, не достанет до их верха. Возможно, здесь скрывалась какая-то иллюзия, созданная неведомыми строителями для придания величественной неприступности. Громадные каменные блоки были подогнаны друг к другу так плотно, что места стыков едва виднелись. На гладко полированной поверхности серого камня совсем не было заметно воздействия воды и ветра, а ведь сменилось несколько поколений его обитателей… Какой армией, каким вооружением нужно было обладать, чтобы взять приступом эту твердыню? И так, и эдак прикидывал Келмур — но каждый раз приходил к выводу, что покорить замок, расположенный на равнине (!), вряд ли возможно с помощью известных ему осадных машин. Он прикидывал, сколько ушло бы времени, камней, дерева и земли, чтобы подвести соответствующих размеров насыпь под верхний уровень стен, — после того как отказался от мысли о прорытии тайного хода, — когда дверь снова приоткрылась, и воин сделал ему знак войти.

— Король Маргалы Лиам примет тебя в Малом тронном зале, — спокойно сказал он. — Ты без оружия, следовательно, тебя и твоего слугу будут сопровождать два охранника. До дверей зала, во время приема, и обратно.

Краска бросилась Келмуру в лицо, но он сдержался.

Ширина двора была такова, что позволяла устроить рыцарский турнир со значительным числом приглашенных участников. Все прочие здания отличались от тех, которые барон видел в Афире, только своими размерами, в особенности королевский дворец. Как ни странно, здесь царило безмолвие, и пока они направлялись к дверям, заметили лишь нескольких спешащих слуг и неторопливо ступавших служителей Света. По всей видимости, провизия и необходимые в повседневной жизни предметы доставлялись с другой, невидимой отсюда, стороны дворца. Здесь же имелись только широкий округлый колодец и несколько огромных, под стать зданиям, деревьев, с широкими кронами, впрочем, совершенно не выглядевшими лишними в окружении камня.

Потом они поднимались по винтовой лестнице — только голые плиты и факелы на стенах, в простых, без излишеств, железных треугольных опорах. Впереди охранник, за ним — Келмур, бесстрастный, словно окружающий его камень, и слуга, приопустивший голову, но при этом бросавший окрест себя внимательный запоминающий взгляд. Замыкал процессию второй охранник.

Лестница казалось бесконечной, когда они, наконец, достигли небольшой площадки. Подойдя к двери темного дерева, первый охранник трижды постучал в нее — тяжело, гулко, с равными интервалами.

Дверь распахнулась, словно бы сама собой. Чтобы войти, им всем пришлось слегка наклониться.

Малый тронный зал ничем не отличался от имевшегося в Афире. Только гербы на щитах были другими, все же остальное… Те же длинные столы с лавками вдоль стен, те же пылающие факелы на стенах, между доспехами и оружием, дававшие столько света, что в зале царила полутьма. То же широкое пространство между столами, от главной двери (они вошли через боковую) до подножия возвышения, на котором располагался трон. Геральдический королевский щит над троном.

В зале не было никого, кроме короля. Лиам сидел на троне, подперев ладонью щеку и задумчиво глядя перед собой. На вид ему было лет тридцать пять — сорок. Правильные черты лица, обрамленные темными волосами, спадавшими на плечи, схваченными на лбу обручем с большим драгоценным камнем. Он носил усы и небольшую опрятную бородку. Одет он был под стать Келмуру, словно собирался на охоту, когда его застала просьба об аудиенции. На поясе — широкий боевой кинжал и меч в простых, без украшений, ножнах. Лиам выглядел скорее воином, чем королем.

— Слуга пусть останется у двери, — спокойно сказал он. — А ты подойди и встань вот сюда. — Он кивнул на треугольник, выложенный более светлым камнем у подножия возвышения. — Охрана будет рядом с тобой; когда нужно, они глухи и немы, но не слепы.

Келмур повиновался. Слуга замер у двери. Акустика в зале была хорошая, он отчетливо слушал каждый звук.

— Как ты называешь себя?

— Изгнанник.

— Кем ты был до того, как утратил имя?

— Меня звали барон Келмур.

— В родовых книгах Афира это имя уничтожено. Что должен был совершить барон Келмур, чтобы с ним поступили подобным образом?

— Мой отец был обвинен в покушении на жизнь наследной принцессы, ныне царствующей королевы, и убит.

— Если барон забывает о принесенной им присяге, подобным образом поступают не только с ним, но и всем его родом. Почему ты жив?

— Я изгнан и лишен имени. Разве я жив?

— Что ищешь ты у подножия моего трона?

— Справедливости.

— Что ты понимаешь под справедливостью?

— Я ищу господина и покровителя, который вернул бы мне имя и право носить меч. Об остальном я позабочусь сам. Мой отец никогда не преступил бы принесенной присяги, — наш род древностью равен королевскому, и за все время его существования ни об одном из Келмуров нельзя было сказать, чтобы он совершил поступок, не совместимый с честью. Я уверен, что моего отца оклеветали. Он не был казнен, поскольку не был судим. Его вина не доказана. Следовательно, он был убит. Дать мне возможность восстановить честь рода — в этом вижу я справедливость.

— Ты говоришь об убийстве, значит, ищешь мести?

— Месть идет тайными тропами, я же не собираюсь скрываться.

В этот момент тихо, почти бесшумно, отворилась еще одна боковая дверь, напротив той, возле которой неподвижно застыл слуга. Появился придворный маг. Он окинул взглядом тронный зал, едва скользнув глазами по королю, Келмуру и охранникам, и вздрогнул, заметив слугу. Тот опустил голову, всем своим видом изображая почтение. Наступившее молчание прервал Лиам.

— Ты явился без зова, прервав испрошенную и дарованную мною аудиенцию. Какова причина, которая может послужить оправданием твоему поступку?

— Ваше величество, — с трудом оторвав взгляд от слуги, смиренно произнес маг. — Мне показалось, что через замковый лес проник кто-то из древних, и я поспешил известить вас об этом.

— Здесь присутствуют изгнанник, не имеющий имени, и его слуга. Уж не хочешь ли ты сказать, что кто-то из древних принял облик одного из них?

— Ваше величество, я не думаю, чтобы по отношению к королю Маргалы могла быть проявлена подобная дерзость. Ведь им прекрасно известно, что защитная магия не позволит покинуть пределы, очерченные границами леса. — Маг бросил быстрый взгляд в сторону слуги. Тот не пошевелился. — Мой долг сообщить вам о проникновении, и я его исполнил.

— Кто-нибудь еще появлялся в замке за последний час?

— Да. На хозяйственный двор привезли бочки с вином для королевских погребов. Возможно, какой-нибудь домашний проказник, любитель хмельного, сопровождал обоз, будучи не в силах противостоять искушению попробовать напиток, предназначенный королю…

— Это твои заботы. В том случае, если твоя догадка подтвердится, налей ему добрую чашу и гони в шею прочь из замка. А теперь, оставь нас.

Маг поклонился, снова бросил взгляд в сторону слуги, и вышел.

— Вы никого не встретили по дороге к замку? — Король в упор смотрел на Келмура.

— Нет.

Лиам поднялся.

— Ты понимаешь, что я не могу дать тебе окончательного ответа сейчас. Мне все равно, что происходит в Афире, но возвращение тебе имени и права ношения оружия может выглядеть как пренебрежение и вызов. Не королеве Афира, традициям. До сих пор мне не приходилось выслушивать подобные просьбы, и я не уверен, что в летописях моего королевства имеются записи о таких случаях. Если я верну тебе имя, то должен буду, как господин и покровитель, дать тебе во владение, пусть даже временно, один из королевских замков, а также вписать историю твоего рода в родовые книги. Кроме того, ты должен будешь изменить свой герб, которому будет надлежать занять подобающее ему место по славе и древности. Все это не так просто, как может показаться. С другой стороны, я не могу отвергнуть просьбу о восстановлении попранной справедливости, если она и в самом деле была попрана. Тебе следует вернуться в свое жилище и ждать моего решения.

Келмур поклонился и направился было к двери, когда голос короля на мгновение остановил его.

— В уставах перечислено оружие, которого ты не имеешь права касаться, чтобы не лишиться жизни. Случайно или намеренно, но в наших уставах переписчиками были допущены исправления, — или ошибки, — из-за которых они отличаются от тех, которым следуют в Афире. А потому, не нарушая закона, ты имеешь право носить на спине боевой топор и малый щит, на поясе же — боевой кинжал с длиной лезвия не более трех ладоней. И это твое право подтверждаю я, король Маргалы Лиам. При этом тебе надлежит помнить, что имя твое — изгнанник Келмур — таковым и останется, пока не будет принято иного решения. Теперь можешь идти.

Келмур снова поклонился, и они, тем же порядком, что и пришли, были препровождены ко входу в королевский замок. Двери за ними бесшумно закрылись.

В молчании, они достигли леса, и снова, как тогда, когда они шли в замок, слуга резко остановился.

— Я не могу следовать дальше, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Келмура.

— Но ведь сюда ты прошла свободно?..

— Ты же слышал, что сказал маг. Он знает, кто я такая. И он не позволит защитной магии выпустить меня.

— Его колдовство сильнее вашего? Я имею в виду Древних? Ты в ловушке?

— Может быть, да, а может быть, нет. Во всяком случае, дальше ты пойдешь один. Мне придется вернуться.

Келмур внимательно посмотрел на нее, о чем-то размышляя, потом повернулся и быстрым шагом пошел через лес.

«Тебе лучше остаться в неведении относительно того, чье колдовство сильнее, — улыбнулся слуга. — Возможно, мне поможет другая магия».

* * *

Комната, в которой стоял маг, располагалась на одном из нижних ярусов королевского замка. Обставлена она была так же, как комната, занимаемая Келмуром в «Голове дракона» и предназначалась для слуг, сопровождающих своих господ к королю, или, в случае, если иные помещения оказывались занятыми, для младшей знати. Исключение составляли два больших, уже старых и выцветших, гобелена; один содержал сцену королевской охоты, второй — эпизод какого-то рыцарского романа, встречу паладина с прекрасной дамой. Прекрасная дама, с букетом цветов, стояла на камне, окруженном лесом, из-под которого выбивались струи источника, ее рыцарь, у подножия, протягивал к ней руки. Из-за деревьев тут и там выглядывали лесные обитатели, позади леса, на высокой горе, виднелся замок. Гобеленов с подобными картинами продавалось на рынках великое множество, они пользовались спросом.

Дверь позади него открылась, кто-то вошел; он еще некоторое время стоял неподвижно, зная, кто это, и наслаждаясь каждым мгновением своей победы. Затем обернулся и, против воли, вздрогнул.

Он ожидал увидеть слугу, но увидел девушку-горничную, встречающую или только-только встретившую свою пятнадцатую весну, необыкновенно свежую и милую, скромную, чуть застенчивую, в которой каждая черта была немыслима без другой, являя миру чудо совершенной красоты.

— Чего ты хочешь? — спросила девушка мягким, чарующим голосом.

— Тебя, — невольно вырвалось у мага. Он отвел глаза в сторону, проклиная невольно вырвавшееся слово.

— Ты ищешь моих ласк? — ее голос нисколько не изменился. От нее не укрылась реакция мага на ее появление, — стрела ударила без промаха.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Она ждала и наблюдала.

— Ты понимаешь, что находишься в моей власти, что только я могу выпустить тебя отсюда или оставить здесь навсегда?

Она никак не отреагировала на его слова; она просто смотрела и ждала следующих.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Ты не ответил на мой, поэтому я сочла себя вправе не ответить на твой.

— Хорошо. Могу я узнать, зачем ты здесь?

Она пожала плечами.

— Ты все узнаешь на королевском совете. Но если ты хочешь узнать все из первых уст, — я пришла сюда, чтобы оказать услугу человеку, попавшему в беду. Он изгнан, лишился имени; почему бы мне не поспособствовать восстановлению справедливости?

— Восстановлению справедливости? — Он хмыкнул. — Или потому, что «Тьма берет изгнанников под свое крыло»? — процитировал он Книгу о Свете и Тьме.

— А разве это так важно? Оставим мои отношения с бывшим бароном в стороне. Достаточно того, что у меня есть к нему интерес. Вернемся к началу. Ты запер меня в замке. Чего ты от меня хочешь?

— Первое сказанное мною слово прозвучало грубо, но оно верно по своей сути. Видишь ли, я и представить себе не мог, какой дар уготован мне судьбой. Тебе придется либо принять мое предложение, либо остаться здесь навсегда.

— Угрожать женщине… Как это по-мужски…

— Ты не женщина. Ты — древняя сущность, обладающая способностью воспроизведения себе подобных. И я хочу познать эту сущность.

— Каким образом?

— Для начала, мне бы хотелось получить локон твоих волос. Познание твоей природы позволит мне сделать шаг в познании той магии, которой обладаете вы и которая отлична от доступной нам.

— Ты будешь жечь мои прекрасные волосы на огне, смешивать с разными мерзкими снадобьями, разделять, очищать и смотреть, что происходит?

— У каждого свой способ познания мира, — насмешливо ответил маг.

Ее губы чуть скривились от отвращения.

— А если я откажусь…

— Некоторое время ты будешь оставаться в замке незамеченной. Потом я отправлюсь к королю, и тебя ожидает незавидная участь.

Она наклонила голову, сделал несколько шагов. Остановилась. Развернулась. Снова прошлась.

— Мне нужно подумать. Твое предложение… оно немыслимо.

— Завтра после заката мы встретимся в этой комнате. С моей стороны было бы дерзостью предложить тебе свое покровительство. Прощай.

Он насмешливо склонил голову и вышел.

Она подошла к зеркалу, некоторое время вглядывалась в свое отражение, легким движением поправила волосы. И неожиданно улыбнулась.

«Женская красота… найдется ли тот, кто сможет устоять перед этой другой магией».

* * *

Орм, первый из служителей Света Маргалы, сидел за столом в своей комнате, в замке. Он обставил ее так, что она наполовину соответствовала нуждам служителя Храма, наполовину — воина, не оставившего полностью ратную стезю. Посвятив жизнь Свету, он отказался от своего рода, герба и принял новое имя; но его нынешнее служение в любое мгновение могло потребовать от него вступить в боевую схватку со служителями Тьмы, кем бы они ни были, а потому оружие, имевшееся в комнате в изобилии, находилось в прекрасном состоянии. Свитки, книги, одежды и утварь, украшенные обязательным символом Великого Равновесия, также присутствовали, разложенные, расставленные и развешанные с необыкновенной педантичностью, за исключением стола, где между горевшими светильниками грудой были навалены рукописи. Рама со слюдой стояла около окна, сквозь амбразуру проникал слабый ветер, шевеля едва тронутые сединой волосы на голове Служителя.

На вид ему было около пятидесяти, лицо, чуть тронутое морщинами, спокойное, величественное даже сейчас, когда он находился в комнате один, задумчивый взгляд серых глаз. Светло-серая рубаха до колен, распадавшаяся от пояса двумя полами спереди и сзади и схваченная в талии широким поясом бычьей кожи, скрывала налитое мощью тело, крепкие руки прижимали к доскам стола развернутый свиток. На широкой груди — Священный Треугольник, и точно такой же, только меньшего размера, на головном обруче.

Вчитываясь в лежащий перед ним свиток, он покачивал головой, его лоб хмурился, губы кривились. Наконец, он отпустил один конец, — свиток, сворачиваясь, прошелестел по столу, отпихнул в сторону, встал и подошел к окну.

Дверь слегка скрипнула; он специально так смазывал петли, чтобы они издавали слабый скрип, предупреждая о вошедшем. Посетитель остановился, его шаг был легок, он не сказал ни слова, он застыл, ожидая, пока на него обратят внимание. Паж или дама? Прохладная лесная свежесть… Что могло понадобиться от него кому-то из придворных дам в такой час? — Он обернулся. — Тем более горничной? Скорее всего, она пришла пожаловаться или искать защиты от посягнувшего на ее честь барона или слуги…

— Что привело тебя ко мне в такой час? — стараясь, чтобы голос его звучал как можно приветливее, произнес он.

Вторая стрела так же точно поразила цель. С тем единственным отличием, что маг выдал себя внешне, а служитель — внутренне.

— Я не встречал тебя прежде. Ты в замке недавно? — снова спросил он, видя, что она молчит.

— Да, я в замке всего лишь несколько часов, — медленно произнесла она, словно к чему-то прислушиваясь. — Я пришла сюда с изгнанником, которому обещала свою помощь.

— Возможно, я ослышался, — Орм пристально смотрел на нее, стараясь поймать ее взгляд. — Ты сказала, обещала свою помощь? Разве ты не служанка? Или ты просто сменила одежду, чтобы не быть узнанной? Но никогда не видел тебя прежде, и никогда не слышал, что еще более странно…

— Нет, я не служанка. Я одна из тех, кого вы называете Древними. Могу я присесть?

Он помедлил с ответом, потом медленно кивнул. Она присела в дальнем конце скамьи возле стола, и каждое ее движение было верхом совершенной грации.

— Мне говорили, что замок защищен магией, и никто из Древних, не может покинуть его. Это правда?

Она кивнула.

— Да.

— И ты пошла на это добровольно? Следовательно, причина должна быть очень весомой?

— Я уже сказала, что обещала свою помощь изгнаннику. Кроме того, — буду откровенной, — древняя магия не так уж неуязвима. Защита придумана служителями Света, и в сопровождении любого из них Древние могут пройти через лес беспрепятственно. Это еще одна причина, по которой я пришла к тебе.

— А почему ты думаешь, что я захочу помочь тебе и проводить через лес?

— Потому что настоящий рыцарь не откажет даме.

Она чарующе улыбнулась. Он улыбнулся в ответ.

— Хорошо, — просто сказал он. — Идем.

— Нет, не сейчас. Видишь ли, прежде чем войти в дверь, я… В общем, я слышала, как ты разговаривал сам с собою. О том, что служение Свету должно быть единым, что оно не терпит искажений и ложных толкований. И о том, что если бы у тебя была такая возможность, то…

Она замолчала, пристально глядя на него. Он стоял, скрестив руки на груди, покачиваясь вперед-назад.

— Если я правильно поняла твои слова, за многие лета каноны служения Свету в разных королевствах претерпевали изменения в угоду королевской власти и в ущерб Храму, все более отдаляясь от первоначальных идей и утрачивая прежнюю чистоту. И если бы ты мог, то не только вернул бы все к истокам, но и объединил всех служителей Света в единый Храм, подчиняющийся только Первому из Служителей и не зависящий от королевских прихотей. Единый Храм, не знающий границ.

Его взгляд похолодел. Она снова чарующе улыбнулась.

— Изгнанник, с которым я сегодня пришла в замок — это лишенный имени и права носить меч барон Келмур. Его отец был обвинен в злоумышлении против принцессы, ныне королевы, Орис. Муж королевы лично лишил его жизни, без суда, прислушавшись к словам Повелителя Тьмы. Так что история довольно темная… Изгнанник обратился к королю с просьбой о покровительстве. Лиам выслушал его, но ответа не дал. Думаю, у него нет шансов получить покровительство короля, но…

Орм безмолвствовал, и она продолжала.

— …но он может получить покровительство Первого из Служителей Света. Стать рыцарем Света, с правом ношения меча. Кто знает, может быть, это и есть первый шаг к Единому Храму?

Орм сложил руки за спиной, подошел к окну и некоторое время стоял, глядя в черное, усыпанное звездами, небо. Затем вернулся к столу и сел.

— Ты всегда подслушиваешь у дверей, прежде чем войти?..

* * *

Близился рассвет, когда Орм, выйдя из леса, направился к воротам замка. Ему предстояло многое, и он размышлял, с чего следует начинать. Сегодня, самое позднее завтра, нужно поговорить с королем и с этим изгнанником, как его, Келмуром. Еще раз обдумать все, что сказала его посетительница. И принять решение. Независимо от того, какую стезю он выберет, по ней можно будет двигаться только в одном направлении. И либо дорога приведет к Единому Храму, — пусть не его самого, пусть это будет кто-то из продолжателей великого дела, которому он будет зачинателем, — либо ему следует отступиться от своих замыслов и никогда более не возвращаться к ним, даже в мыслях.

У ворот замка ему повстречался маг. Заступив дорогу, едва сдерживая гнев, он спросил:

— Это ты помог сущности покинуть замок? Ты провел ее через лес? Знаешь ли ты…

Он замолчал, ибо взгляд, брошенный на него Ормом, был поистине ужасен.

— Я сделал это, — стараясь говорить как можно спокойнее, произнес служитель Света, — и не собираюсь отчитываться перед тобой в своем поступке. Прочь с дороги, колдун, и впредь не смей более никогда становиться у меня на пути.

— Ты… — задыхаясь, начал было маг, но Орм просто положил ему на плечо крепкую руку и отшвырнул в сторону.

Content

Путь тьмы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24