Дж. Бэнгс

Водяной призрак и другие истории

ВОДЯНОЙ ПРИЗРАК ХАРРОУБИ ХОЛЛА

Проблема Харроуби Холла заключалась в том, что он посещался; причем, что было хуже всего, призрак не довольствовался простым появлением у постели человека, видевшего его, — что обычно заканчивалось болезнью, — но и упорно проводил возле нее ужасный час, прежде чем исчезнуть.

Он не появлялся в иное время, кроме как в канун Рождества, и возникал, как только часы заканчивал бить полночь, и в этом отношении, его появлениям не хватало оригинальности, что в наши дни считается непременным условием явления духов. Владельцы Харроуби Холла делали все возможное, чтобы избавиться от унылой водянистой леди, возникавшей из пола спальни в полночь, но безрезультатно. Они пытались останавливать часы, чтобы призрак не знал, когда наступает полночь; но это не препятствовало ее появлениям, и она стояла, пока все вокруг не насыщалось исходившими от нее миазмами.

Тогда владельцы Харроуби Холла хорошенько проконопатили и просмолили каждую трещинку в полу, а стены, окна и двери сделали водонепроницаемыми; они решили, что принятие этих решительных мер предосторожности избавит их от посещения назойливой леди, но ошиблись. В следующий сочельник она появилась обычным образом и напугала обитателя комнаты до полусмерти, наклонившись над ним и глядя на него своими впалыми водянистыми глазами; он также заметил ее длинные, страшные, костлявые пальцы, подобные истекающим водой морским водорослям; их концы свисали, и этими концами она поводила ему по лбу, так что он едва не сошел с ума. Он упал в обморок, и на следующее утро был обнаружен без сознания в постели хозяином, пропитанный морской водой и испугом, от каковой комбинации так никогда и не выздоровел; четыре года спустя он умер от пневмонии и нервной прострации, в возрасте семидесяти восьми лет.

На следующий год владелец Харроуби Холла решил не пользоваться лучшей спальней, посчитав, что призрак, возможно, исчезнет, поскольку в ней некого будет пугать, кроме предметов мебели, но этот план провалился, подобно всем предыдущим.

Призрак явился в комнате, как обычно, то есть, — это предполагалось, поскольку наутро наволочки оказались мокрыми насквозь, а в комнате, находившейся ниже посещаемой, на потолке появилось большое влажное пятно. Никого не обнаружив, и поняв причину, призрак не нашел ничего лучше, чем заняться преследованием самого владельца Харроуби. Он обнаружил его в своей комнате, пьющим виски, — неразбавленный виски, — хозяин отмечал важное событие, он полагал, что ему удалось обвести привидение вокруг пальца, — когда вдруг его бутылка стала наполняться, пока не переполнилась, а сам он не ощутил себя человеком, упавшим в бочку с водой. Когда он оправился от шока, весьма болезненного, то увидел перед собой леди с водянистыми глазами и пальцами, похожими на водоросли. Зрелище оказалось настолько неожиданным и ужасным, что он потерял сознание, но тут же снова пришел в себя, по причине огромного количества воды, скопившейся в его волосах и просачивавшейся ему на лоб и лицо.

Впрочем, хозяин Харроуби был храбрым человеком, и, хотя и не особо любил общаться с призраками, особенно с призраками, истекающими водой, подобными тому, который предстал перед ним, он вовсе не был напуган. Придя в себя от первого шока, вызванного удивлением, он высказал леди пару комплиментов, после чего вознамерился узнать у нее кое-что, на что, по его мнению, он имел полное право. Для начала он хотел переодеться в сухое, однако призрак не позволил ему этого сделать, поскольку не желал удаляться даже на мгновение, пока не пришел назначенный час, а потому он был вынужден себе в этом отказать. Каждый раз, когда он куда-то шел, она следовала за ним, и в результате то, чего она касалась, пропитывалось водой. Пытаясь согреться, он направился к огню, и сделал это совершенно напрасно, поскольку, как только призрак оказался рядом, огонь немедленно погас. Виски также оказалось бесполезным для его цели, поскольку оказалось разбавленным водой на девяносто процентов. Единственное, что он мог сделать, дабы избежать губительных последствий встречи, это проглотить десяток таблеток с хинином; ему удалось запихнуть их в рот прежде, чем призрак успел вмешаться. Сделав это, он с некоторой неуверенностью повернулся к видению и сказал:

— Не в моих правилах вести себя невежливо с женщиной, мадам, но пусть меня повесят, если я буду против того, чтобы вы прекратили свои визиты в мой дом. Живите себе в озере, если вам так нравится вода; или в бочке с водой, если вам угодно; но, умоляю вас, не следует заявляться в дом джентльмена и пропитывать водой его самого и его имущество, как это делаете вы. Это чертовски неприятно.

— Генри Хартвик Оглторп, — сказал призрак, булькающим голосом, — ты сам не знаешь, о чем говоришь.

— Мадам, — ответил несчастный домовладелец, — как бы мне хотелось, чтобы сказанное мною сбылось. Я говорил о вас. Я был бы готов заплатить любую сумму, лишь бы не встречаться с вами.

— Какая чудовищная глупость, — ответил призрак, с негодованием взирая на владельца Харроуби. — Возможно, как шутка, это еще где-нибудь сгодится, но как комментарий к моим словам о том, что вы сами не знаете, что говорите, это выглядит неуместной дерзостью. Разве вы не знаете, что волею неумолимой судьбы, я должна, из года в год, в определенное время посещать это место? Мне не нравится приходить сюда, напускать сырость и плесень на все, к чему я прикасаюсь. Я никогда к этому не стремилась, но таково мое наказание. Вы знаете, кто я?

— Нет, — признался домовладелец. — Я был бы склонен предположить, что вы — Леди Озера, или маленькая Салли Уотерс.

— Для своего возраста вы необыкновенно остроумный человек, — заметил призрак.

— Увы, мой сухой юмор не в состоянии противостоять вашей сырости, — вздохнул домовладелец.

— Не сомневаюсь. Влага — мой удел. Я — водяной призрак Харроуби Холла, и сухость — это качество, не присущее мне даже в моих самых смелых мечтах. Я исполняю крайне неприятные обязанности вот уже двести лет.

— За что же вас постигло такое наказание? — спросил домовладелец.

— За самоубийство, — ответил призрак. — Я привидение прекрасной девушки, чей портрет висит над каминной полкой в гостиной. Если бы не это, я была бы твоей прапрапрапрапратетей, Генри Хартвик Оглторп, поскольку была родной сестрой твоего прапрапрапрапрадеда.

— Но что заставило вас поступить так и создать в доме весьма некомфортные условия проживания?

— В этом нет моей вины, сэр, — ответила дама. — Это ошибка моего отца. Он построил Харроуби Холл, и посещаемая комната была моей. Мой отец обставил ее в розовых и желтых тонах, хорошо зная, что синий и серый — единственное сочетание цветов, какое я могла выносить. Он сделал это специально, чтобы позлить меня, а когда я заявила ему, что отказываюсь жить в этой комнате, сказал, что я могу жить здесь, или на лужайке — ему все равно. Тогда, ночью, я убежала из дома и бросилась в море с высокой скалы.

— Это был опрометчивый поступок, — сказал владелец Харроуби.

— Теперь я это понимаю, — ответил призрак. — И если бы я знала, к каким последствиям это приведет, то никогда бы так не поступила, но тогда я и в самом деле не понимала, что делаю, до тех пор, пока не утонула. Спустя неделю ко мне пришла морская нимфа и сообщила, что теперь я принадлежу ей навсегда, добавив, что моим наказанием будет посещение Харроуби Холла ровно на один час каждый сочельник всю оставшуюся вечность. Я должна посещать эту комнату каждый сочельник в том случае, если в ней кто-то есть; если же в ней никого не окажется, я должна потратить отведенный мне час на владельца дома.

— Я его продам.

— Вам не удастся это сделать, поскольку в мои обязанности также входит явление возможному покупателю с целью открыть ему ужасную тайну этого дома.

— Вы хотите сказать, что каждый сочельник, если комната для гостей окажется свободна, вы будете преследовать меня, где бы я ни находился, портить мой виски, мочить мои волосы, тушить мой камин и пропитывать водой мою одежду? — спросил домовладелец.

— Вы сами сказали это, Оглторп. Более того, — заявил водный призрак, — не имеет никакого значения, где вы находитесь; если я нахожу эту комнату пустой, то где бы вы ни были, я являюсь к вам, дабы исполнить то, что должна…

В этот момент часы пробили час ночи, и призрак исчез. Возможно, это скорее напоминало истечение тонкой струйкой, чем исчезновение, но, как бы там ни было, он пропал.

— Клянусь Святым Георгом и его драконом! — воскликнул владелец Харроуби, заламывая руки. — Держу пари на гинею: или в следующий сочельник комнату должен кто-то занимать, или ночевать мне придется в ванной!

Однако владелец Харроуби в любом случае проиграл бы пари, даже если бы ему удалось его заключить, поскольку, еще до наступления сочельника, сошел в могилу, так и не оправившись от простуды, полученной в ту злополучную ночь. Харроуби Холл был закрыт, наследник поместья пребывал в Лондоне, где его и навестил призрак; однако он, будучи моложе и крепче отца, пережил этот визит. Тем не менее, все в его комнатах пришло в негодность — часы заржавели, великолепная коллекция акварелей погибла из-за призрака, квартиры, расположенные ниже этажами, оказались залиты; он был вынужден возместить нанесенный ущерб, после чего хозяйка тут же велел ему освободить помещение.

История о призраке, преследующем его семью, стала широко известна, а потому его отказывались приглашать, разве что на послеобеденный час или официальный прием. Отцы, за дочерями которых он пытался ухаживать, отказывались позволять ему оставаться в своих домах позже восьми часов вечера, подозревая, что в потустороннем мире может возникнуть ситуация с ранним появлением призрака, до наступления сочельника и условленного часа, и, вопреки правилам хорошего тона, принятым в приличном обществе, начинали демонстративно зевать. Впрочем, сами девушки также не приветствовали его позднего присутствия, опасаясь повреждения своих роскошных платьев явлением водяного призрака, — вещи, совершенно недопустимой.

Итак, наследник Харроуби Холла решил то же самое, что до него решили несколько поколений его предков — нужно что-то делать. Первой его мыслью было отправить в комнату в решающую минуту одного из слуг, но эта идея потерпела неудачу, поскольку слуги тоже знали ее историю и решительно воспротивились. Ни один из его друзей не согласился бы подвергнуть ради него опасности свою жизнь, а во всей Англии не нашлось бы человека, насколько бедного, чтобы согласиться провести время в посещаемой комнате в сочельник за плату.

Следующей мыслью было — увеличить размер камина, чтобы призрак испарился при первом же появлении, и он восхищался своей изобретательности, пока не вспомнил, что сказал ему отец — а именно, что огонь не мог противостоять чрезвычайной сырости леди. Потом он подумал о паровых трубах. Они, насколько он знал, могли залегать на глубине в сотни футов и при этом сохранять достаточное количество тепла, чтобы превращать воду в пар; результатом этой идеи стало то, что комната с привидением стала нагреваться паром до иссушающего жара, а сам наследник в течение шести месяцев ежедневно посещал турецкие бани в качестве тренировки, так что, когда наступил сочельник, мог выдержать высокую температуру в комнате.

Задумка сработала, хотя и не так, как планировалось. Водный призрак появился в обычное время и нашел наследника Харроуби; но тепло в комнате сократило время его пребывания всего лишь на пять минут; нервная система молодого домовладельца подверглась жестокому испытанию, а комната пришла в негодность до такой степени, что требовалась значительная сумма на ее ремонт. Хуже всего было то, что когда последняя капля водяного призрака медленно оседала на пол, он прошептал своему потенциальному победителю, что его идея ничем ему не поможет, потому что он, призрак, состоит из большого количества воды, и что в следующем году домовладелец найдет его полностью восстановившимся и насыщенным ею, как никогда.

Но именно тогда острота разума, бросавшегося из одной крайности в другую, подсказала гениальному наследнику Харроуби средство, с помощью которого водяной призрак оказался в конечном итоге побежден, и счастье снова поселилось в доме Оглторпов.

Наследник надел на тело теплый костюм из меха. Поверх меха он натянул резиновый костюм, подобно тому, как женщина надевает корсет. Затем последовал еще один комплект одежды, из шерсти, и еще один резиновый. На голову он надел легкий и удобный водолазный шлем, и, одетый таким образом, принялся в следующий сочельник ждать прихода своего мучителя.

Ночь двадцать четвертого декабря выдалась очень холодной. Воздух снаружи казался неподвижным, температура упала ниже нуля. Стояла тишина; слуги Харроуби Холла с тревогой ожидали результатов кампании своего хозяина против его сверхъестественного гостя.

Сам домовладелец лежал на кровати в посещаемой комнате, одетый, как было описано выше, когда…

Часы пробили двенадцать.

Двери внезапно распахнулись, по комнатам пронесся поток холодного воздуха; дверь в посещаемую комнату также открылась, раздался всплеск, и водный призрак возник рядом с наследником Харроуби, пропитав его одежду водой; но тот, внутри, чувствовал себя вполне комфортно, оставаясь сухим и не замерзая.

— Привет! — сказал молодой домовладелец. — Рад тебя видеть.

— Ты самый оригинальный человек из всех, каких мне доводилось видеть, если это правда, — отозвался призрак. — Могу я спросить, что это у тебя за шляпа?

— Разумеется, мадам, — галантно ответил хозяин. — Это небольшая переносная обсерватория, которую я сделал для чрезвычайных ситуаций, подобных этой. Но скажите мне, правда ли, что вы обречены следовать за мной в течение одного смертного часа — стоять, где стою я, и сидеть там, где сижу я?

— Такова моя восхитительная обязанность, — ответила дама.

— В таком случае, мы отправляемся на озеро, — сказал домовладелец, вставая.

— Вам не избавиться от меня подобным образом, — ответил призрак. — Вода не поглотит меня; она лишь добавит мне массу.

— Тем не менее, — твердо сказал наследник, — мы отправляемся на озеро.

— Но, мой дорогой сэр, — возразил призрак, выказывая явные признаки нежелания, — там ужасно холодно. Чтобы замерзнуть, вам хватит и десяти минут.

— О, нет, этого не случится, — ответил тот. — Я одет очень тепло. Идем!

Он сказал это так, словно отдавал приказ.

И они пошли.

Но не успели отойти далеко, как водный призрак стал выказывать признаки надвигающегося бедствия.

— Вы идете слишком медленно, — сказала она. — Я замерзаю, мои колени стали настолько твердыми, что я едва могу двигаться. Умоляю вас двигаться побыстрее.

— Мне бы очень хотелось помочь даме, — любезно ответил домовладелец, — но моя одежда довольно тяжелая, и сто ярдов в час — предельная для меня скорость. На самом деле, я думаю, нам лучше присесть вот на этот сугроб и поговорить.

— Нет! Не делайте этого, я вас умоляю! — воскликнул призрак. — Давайте двигаться, идемте дальше. Я чувствую, как все больше затвердеваю. И если мы остановимся здесь, я просто замерзну.

— Как раз за этим, мадам, — медленно произнес домовладелец, присаживаясь на ледяную глыбу, — я и привел вас сюда. Мы здесь всего десять минут, осталось еще пятьдесят. Не спешите, мадам, замерзайте, вот и все, что я прошу вас сделать.

— Я не могу пошевелить правой ногой, — в отчаянии воскликнул призрак, — моя одежда — сплошной лед. О, добрый, добрый мистер Оглторп, отведите меня к огню и позвольте мне освободиться от ледяных оков.

— Ни за что, мадам. Я этого не сделаю. Эта ночь будет для вас последней.

— Увы! — воскликнул призрак, и по его обледеневшей щеке стекла слеза. — Помогите мне, прошу вас, я застываю!

— Застывайте, мадам, застывайте! — холодно ответил Оглторп. — Вы пропитывали водой и холодом меня и моих предков в течение двухсот лет. Сегодня ночью вы сделали это в последний раз.

— Да, но в конце концов я оттаю, и вы снова увидите меня. Только вместо безобидного, доброго призрака, каким я была в прошлом, к вам явится ледяной, жаждущий мести, — с угрозой воскликнула дама.

— Вам это не удастся, — ответил Оглторп. — Как только вы замерзнете окончательно, я отправлю вас в холодильник, в котором вы и будете пребывать вечно прекрасным произведением искусства из льда.

— Но он может сгореть.

— Такое иногда случается, но только не с этим. Он изготовлен из асбеста и окружен огнеупорными стенами, и внутри него постоянно поддерживается температура в 416 градусов ниже нуля, достаточно низкая, чтобы заморозить любое пламя в этом мире, — или том, — добавил домовладелец с усмешкой.

— Я в последний раз прошу вас не делать этого. Я встала бы на колени, мистер Оглторп, если бы они не замерзли. Умоляю вас, не делайте этого…

В этот момент слова застыли на губах призрака, а часы пробили час ночи. По ледяной статуе пробежала легкая дрожь, и луна, вышедшая из-за облаков, осветила фигуру прекрасной женщины, из твердого, прозрачного льда. Перед домовладельцем стоял призрак Харроуби Холла, закоченевший, скованный льдом навеки.

Наследник Харроуби наконец-то одержал победу, и сегодня, в большом холодильнике в Лондоне, стоит ледяное изображение той, что никогда больше не будет вымораживать и заливать водой дом Оглторпов.

Что касается наследника Харроуби, победа над призраком сделала его знаменитым, и он по-прежнему широко известен, хотя со времени ее одержания прошло уже около двадцати лет; он пользуется популярностью у слабого пола, и, когда мы с ним познакомились, у него за плечами не только было два брака, но и до конца года он собирался отвести к алтарю третью невесту.

ПРИЗРАК КУХАРКИ БЕНГЛТОПА

I

Бенглтоп-холл, где происходит действие настоящей истории, расположен на поросшем травою холме на левом берегу реки Ди, примерно в восемнадцати милях от замечательного старинного города Честер. На самом деле, его там нет, и никогда не было, но интересы проживающих в нем заставляют меня скрыть его истинное местоположение, причем сделать это таким образом, чтобы оно никогда не было раскрыто. Это имение сдается в аренду, и если станет известна связанная с ним тайна, мрачная и жуткая, боюсь, оно станет совершенно бесполезным в плане инвестиций, и останется просто живописным местом для неисправимых романтиков.

Холл был прекрасным образцом архитектуры, преобладавшей во времена Эдуарда Исповедника; то есть, основная часть здания, построенная во времена Эдуарда первым бароном Бенглтопом, представляла собой каменный квадрат, крепкий и солидный, так что достаточно было одного взгляда, чтобы понять, к какой именно эпохе принадлежит постройка. Поздние владельцы, также из семейства Бенглтопов, добавили к первоначальному зданию: крылья, во времена королевы Анны, а в царствование Елизаветы — флигели и фасад в стиле итальянского ренессанса. Висконсинская водонапорная башня, соединенная с основным зданием низким готическим коридором, располагалась на юге; а на востоке — греческая часовня, которую нынешний владелец использовал в качестве хранилища для вещей своей жены, вернувшейся недавно из Парижа с гардеробом, предназначенным для ношения в первой половине предстоявшего лондонского сезона. В целом, Бенглтоп-холл представлял собой впечатляющее сооружение, вызывавшее различные оценки у любителей прекрасного; кто-то восхищался им, а кто-то морщился. Один из ведущих архитекторов Берлина проделал нелегкий путь от своего дома до Бенглтоп-холла, с целью показать его своему сыну, обучавшемуся профессии, украшением которой служил его отец; он заметил ему, что в архитектурном плане Бенглтоп-холл был «космополитическим и монументальным, а следовательно, прекрасным образцом для всех, кто желает научиться благородному искусству архитектуры». В общем, если коротко, Бенглтоп-холл и в самом деле был прекрасным наглядным пособием для молодых архитекторов, — чего именно следует избегать.

Как ни странно, уже в течение двух столетий Бенглтоп-холл оставался без арендатора, поскольку бароны, отцы и сыновья, на протяжении нескольких поколений, считали невозможным жить в его стенах по очень веской причине: никакой повар не мог выдержать в Бенглтопе более двух недель. Почему короли и королевы кухни неизменно удалялись по истечении этого срока, что называется, по-французски, известно не было, поскольку никто из них, ни мужчины, ни женщины, никогда не возвращались, чтобы объясниться; но даже если бы они это сделали, то высокомерие владельцев Бенглтопа не позволило бы им их выслушать. Благородство Бенглтопов не допускало даже пятнышка, в виде малейших подозрений, чтобы кто-нибудь из них мог опуститься настолько, что позволил бы себе напрямую заговорить с кем-нибудь, стоявшим ниже на общественной лестнице; для этого бароны имели при себе личных секретарей.

Первый повар, покинувший Бенглтоп по-французски, — то есть, без оповещения, получения жалования и оставив личные вещи, — служил у Фитерберта Александра, семнадцатого барона Бенглтопа, личным секретарем которого был Чарльз Мортимор де Герберт, барон Педдлингтон, бывший владелец поместья Педдлингтон в Данвуде-на-Хайке, достойный старый джентльмен шестидесяти пяти лет, лишенный своих владений короной в 1629 году из-за подозрений в том, что он являлся автором сатиры, опубликованной в те тревожные дни, и направленной против Чарльза Первого, которую распевал весь Лондон.

Эта сатира, одна из немногих, не сохранившихся в Британском музее, — по причине ее чрезвычайной редкости, — называлась «Хорошее предложение относительно правильного использования короны» и состояла из нескольких строчек, под карикатурой на короля, с короной, прицепленной к его бороде.

Как может убедиться каждый:

У нашего короля — козлиная бородка.

А поскольку у него еще и слишком маленькая голова,

Чтобы на ней могла держаться золотая корона,

Не лучше ли будет

Просто подвесить ее к бороде?

Был ли барон Педдлингтон виновен в данном сочинении, или нет, так никогда и не было установлено достоверно. Обвинение не было доказано, а де Герберт не смог опровергнуть его, как ни старался. Король, в высшей степени справедливый в подобных вопросах, учел преимущество сомнения, и определил половинное наказание, конфисковав владения, но сохранив жизнь и свободу. Семья де Герберта просила короля отменить приговор, позволив им сохранить поместье, взамен казнив их дядю, который не был женат и не имел детей, а, следовательно, оплакивать его потерю было некому. Но Чарльз в тот период был бедным, а не мстительным, и предпочел сохранить первоначальное решение в силе, не обратив внимания на просителей. Вероятно, это послужило одним из факторов некоторого упадка занятием эпистолярным жанром как времяпрепровождения среди людей высокопоставленных.

Де Герберт голодал бы, если бы не его старый друг барон Бенглтоп, который предложил ему должность личного секретаря, в последнее время вакантную, в связи со смертью герцога Алжирского, занимавшего ее в течение десяти лет, и за короткое время барон Педдлингтон полностью вошел в курс дела. Его обязанности вовсе нельзя было назвать простыми. Он был гордым и надменным человеком, привыкшим к роскоши всякого рода, а потому контакт со слугами был ему неприятен; трудно было представить обязанности, которые он исполнял бы с большей неохотой; но у него также имелось мужество встречать трудности лицом к лицу, в особенности, когда он понял — отношение барона Бенглтопа к слугам таково, что секретарь может унижать их, как ему вздумается. Страдание любит компанию, в особенности когда является хозяином положения и способно щедро себя воспроизводить.

Желая вознаградить себя за отнятое судьбой, барон Педдлингтон предлагал большое жалованье тем, кого нанимал на службу в Бенглтоп, но в день выплаты, используя гениальную систему штрафов, оставлял почти семьдесят пять процентов себе, для своего личного использования. Барон Бенглтоп, разумеется, ничего не знал. Знал он лишь то, что при Де Герберте текущие расходы его семьи возросли вдвое, по сравнению с тратами при герцоге Алжирском; но он также заметил, что ремонт имущества, на который покойный герцог тратил несколько тысяч фунтов, при едва заметном результате, теперь стоил ему несколько сотен, при результате том же самом. Поэтому он подмигнул сам себе, — единственная имевшаяся у него неаристократическая привычка, — и промолчал. Его доходы были достаточно велики, чтобы содержать в комфорте себя и всех своих родственников; их размером вполне удовлетворился бы даже Али Баба и его сорок разбойников.

Однако, если бы он предвидел результаты своего небрежения финансовым вопросом, то вряд ли бы вел себя столь неосмотрительно.

В течение приблизительно лет десяти под руководством Де Герберта все шло хорошо (хотя и дорого) для обитателей Бенглтоп-холла, а затем случились перемены. Как-то раз, утром, барон Бенглтоп не получил завтрак. Кухарка исчезла. Куда и почему, личный секретарь сказать не мог. Однако он был уверен в том, что ее легко заменить. Результатом было то, что барон Бенглтоп в течение двух часов метал громы и молнии, довольствовался холодным завтраком, — вещь, о которой прежде он не мог и помыслить, — и отправился в Лондон, пообедать в клубе, пока Педдлингтон не найдет замену исчезнувшей кухарке, что личному секретарю удалось сделать через три дня. Барон был проинформирован об успехе своего секретаря, и в конце недели вернулся в Бенглтоп-холл, прибыв сюда в субботу вечером, голодный, как медведь, и весьма недовольный, поскольку, во время пребывания в городе, король содрал с него воинский заем.

— Добро пожаловать в Бенглтоп, барон, — с беспокойством приветствовал его Де Герберт, когда его работодатель выходил из коляски.

— Оставьте эти добро пожаловать, и велите подавать обед, — немного грубовато ответил тот.

Личный секретарь казался очень смущенным.

— Хм! — пробормотал он. — Я был бы рад подать обед, дорогой барон, но дело в том, что… в общем, у меня нет ничего, кроме яблок и консервированных омаров.

— Во имя Чосера, что это значит? — взревел Бенглтоп, бывший большим поклонником отца английской поэзии; главным образом потому, что, по его словам, Чосер доказал, — великим человеком может стать даже тот, кто не в ладах с орфографией; это подходило ему как нельзя лучше, поскольку в орфографии он был весьма слаб, подобно большинству аристократов его дней. — Мне казалось, ты прислал мне сообщение, что нашел кухарку?

— Да, барон, я это сделал; но проблема в том, что она ушла от нас вчера вечером, точнее, сегодня рано утром.

— Полагаю, снова по-французски? — ухмыльнулся барон, сердито постукивая пальцами по столу.

— Совершенно верно; только она сначала получила деньги.

— Деньги! — вскричал барон. — Деньги! Какого черта она получила деньги? За что нужно было ей платить? Плата вперед?

— Нет, барон, за услуги. Она приготовила три ужина.

— В таком случае, ты заплатил за то, что она сделала для тебя. Я же ей ничего не должен, поскольку она ничего не сделала для меня. Почему, ты думаешь, она ушла?

— Она сказала…

— Меня не интересует, что она сказала, сэр, — воскликнул Бенглтоп, прерывая Де Герберта. — Когда меня будет интересовать, что говорят слуги, я сам спрошу тебя об этом. Я хочу услышать, что ты думаешь о причине ее ухода?

— У меня нет предположений, — с достоинством ответил личный секретарь. — Я знаю только, что в четыре часа утра она постучала в мою дверь и потребовала жалованье за четыре дня, после чего поклялась, что ноги ее больше не будет в этом доме.

— Но почему вы не сообщили мне об этом, а заставили проделать путешествие из Лондона? — спросил Бенглтоп.

— Вы забываете, барон, — утомленно ответил Де Герберт, — вы забываете, что здесь нет телеграфа. Я беден, сэр, но я такой же барон, как и вы, а потому позволю себе сказать прямо, как тень от вашей бороды, если бы она у вас была, что человек, желающий получать сообщения по телеграфу, когда такового не существует, — выглядит несколько странно.

— Прошу прощения, Педдлингтон, старина, — ответил барон, смягчаясь. — Ты совершенно прав. Мое желание было необоснованным; но, клянусь тебе всеми своими предками Бенглтопами, что я голоден, как целая пещера медведей, но если я чего и не ем — так это яблоки и омаров. Не мог бы ты приказать подать мне хлеба, сыра и немного холодного мяса?

Услышав это, барон Педдлингтон рассмеялся, и ссора была забыта. Тем не менее, хозяин Бенглтопа лег спать голодным; завтрак не принес ему утешения. Дворецкий готовить не умел, искусство кучера ограничивалось варкой яйца, которое никто не мог очистить, не говоря уже о том, чтобы съесть; а поскольку день был праздником, приходившимся на воскресенье, в доме не имелось никого, кто мог бы что-то приготовить. У барона Бенглтопа было смутное представление, что если вокруг никого не будет, он сам мог бы попробовать; но, конечно, учитывая его положение в обществе, не мог себе этого позволить. А потому он снова вернулся в Лондон и дал клятву, что нога его не переступит порог Бенглтоп-холла, пока в его родовом доме не окажется повар, «прикованный цепью, дабы не смог убежать».

С того времени Бенглтоп-холл опустел. Барон не возвращался, он не мог вернуться, не нарушив клятвы, поскольку Де Герберту никак не удавалось найти повара для кухни Бенглтопа, который задержался бы в доме, и никто не мог понять, почему. Повар сменял повара, кухарка — кухарку; они оставались на день, на два, на неделю, на две, но никогда дольше. Они уходили одинаковым образом — без предупреждения; и никакие уговоры не могли побудить их остаться. Барон Педдлингтон ссутулился, оглох, а затем помешался, в поисках повара; наконец, он угодил в сумасшедший дом, где умер от размягчения головного мозга, спустя четыре года после смерти своего работодателя в Лондоне. Его последними словами были: «Почему вы намерены покинуть ваше место?»

Время шло. Бароны Бенглтоп рождались, жили и умирали. Династия испытывала взлеты и падения, а Бенглтоп-холл оставался необитаемым, хотя только в 1799 году семейство окончательно отказалось от возможности пользоваться своим родовым гнездом. С ним, как я уже говорил, произошли значительные изменения. Была устроена канализация, а также специальная комната, соединенная с кухней, отделанная лиственной древесиной, красиво украшенная прекрасными гобеленами, предоставлялась повару, в тщетной надежде, что он согласится остаться здесь на длительное время. Во времена Анны и Елизаветы были сделаны пристройки, последняя включала бильярдную и комнату для курения возможных кузенов кухарок, но многие из них, с готовностью соглашавшиеся на это место, с еще большей готовностью оставляли его, по прошествии не более чем двух недель. Тогда Бенглтопы, ясно осознав невозможность жить в доме, объявили о сдаче его в аренду, «со всеми современными улучшениями, удобным расположением, просторными помещениями, особенно подходящими тем, кто желает готовить сам». Последняя фраза многих озадачивала, и они приходили не столько осмотреть дом, сколько в попытке понять ее значение; причем эта фраза, вставленная исключительно в целях бравады, по всей видимости, стала причиной быстрой аренды особняка, еще до истечения месяца со дня публикации объявления, одному лондонскому пивовару, любопытство жены которого было настолько возбуждено рекламой, что она лично наведалась в дом, влюбилась в него с первого взгляда и настояла, чтобы муж немедленно арендовал его сроком на один год. Но пивовар и его жена столкнулись с тем же, с чем прежде бароны. Повара, — за время пребывания в доме их сменилось четырнадцать, — бежали один за другим, проведя здесь, в среднем, четыре дня, после чего и сами арендаторы были вынуждены сдаться и вернуться в Лондон, заявив своим друзьям, что особняк посещается; это могло бы серьезно обеспокоить Бенглтопов, если бы они об этом узнали. Однако, они об этом не узнали, поскольку не знали ни пивовара, ни его друзей, а что касается жалобы агенту Бенглтопа, то достойный пивовар решил от нее отказаться, поскольку сам однажды надеялся стать рыцарем, и не хотел наживать себе врагов в лице столько прославленной семьи, как Бенглтопы, ославив их особняк, что, конечно, могло бы закрыть перед ним и его женой двери в высшее общество Лондона. Арендная плата была выплачена полностью и в срок, и в конце его, Бенглтоп-холл снова оказался в списке арендуемых особняков.

II

За последующие годы владение Бенглтопов продолжало претерпевать изменения. В соответствии с пожеланиями арендаторов, были сделаны дополнительные пристройки. В 1868 году была простроена греческая часовня, по предложению некоего греческого принца, прибывшего в Англию, чтобы написать историю американской революции, и черпавшего информацию в архивах британских газет, более или менее подходящую для живописного повествования и при этом вводящую в заблуждение не более, чем труды маститых историков. Бенглтоп был удален, по выражению принца, «от суетной толпы», а потому являлся идеальным местом, где историк романтической школы мог без помех создавать свой magnum opus; единственным неудобством было отсутствие здания, в котором высокопоставленный прихожанин-христианин мог бы отправлять свои религиозные потребности в соответствии со своей верой, а попросту говоря — греческой церкви. Этот недостаток был сразу же исправлен бароном Бенглтопом, воздвигнувшим часовню; а его младший сын, найденным обладающим слишком тонким нравственным чувством, чтобы служить в армии, был назначен жить и служить в ней; при этом он сам принял веру, которой с необычайным рвением принялся окормлять принца. Все эти улучшения, — часовню, священника, смену веры последним, — агент Бенглтопа оценил в чрезвычайно низкую сумму, всего сорок две гинеи в год; это предложение принц принял сразу, оговорив, тем не менее, что аренда может быть аннулирована в любое время, по желанию арендатора или арендодателя. Против этого агент сражался, как мог, но безрезультатно. Принц слышал разговоры о поварах Бенглтопа, и это заставило его выказать осторожность. Наконец, условие было принято, а как скоро оно было выполнено, — читателя вряд ли удивит. Принц прожил в доме пару недель, выслушал одну проповедь на классическом греческом языке, прочитанную юным Бенглтопом, был оставлен поваром и удалился сам.

После отъезда принца особняк оставался в запустении в течение почти двадцати двух лет, и его владелец уже было решил, что дело безнадежно. Однако по истечении этого срока из Соединенных Штатов прибыл богатый фабрикант Хэнкинсон Дж. Тервиллигер, владелец Компании трехдолларовой обуви Тервиллигера (Лимитед), Солетон, Массачусетс, и Бенглтоп был отдан ему в аренду, со всеми правами и имуществом, сроком на пять лет. Мистер Тервиллигер был первым арендатором, которому агент, вслед за бароном, поведал всю правду, без исключения. Барон был преклонного возраста, и ему не хотелось попасть в неприятную ситуацию с янки, по крайней мере, таково было его объяснение. Особняк был для него занозой во все дни его жизни, и ему было все равно, арендуют его или нет, а потому он ничего не стал скрывать от предполагаемого арендатора. Зато для мистера Тервиллигера подобная откровенность стала причиной того, что срок аренды составил пять лет. Он подозревал, что Бенглтопы, по какой-то причине, не желают сдавать ему особняк, и, как только это пришло ему в голову, он твердо решил стать его арендатором.

— Я ничуть не хуже любого барона, — сказал он, — и если Хэнкинсону Дж. Тервиллигеру нравится жить в баронском поместье, значит, Хэнкинсон Дж. Тервиллигер будет в нем жить.

— Дорогой сэр, вы приписываете нам то, чего у нас и в мыслях не было, — ответил агент. — Барон Бенглтоп благодарен вам за то, что вы выбрали для аренды именно его особняк, и не желает, чтобы вы не были осведомлены обо всех сопутствующих обстоятельствах. Это необходимо, поскольку Бенглтоп-холл долгое время пустовал; считается, что он посещается, или что-то в этом роде, вследствие чего повара здесь не задерживаются надолго, а жизнь без поваров вряд кому-то может показаться комфортной.

Мистер Тервиллигер рассмеялся.

— Мы с призраками не боимся друг друга, — сказал он. — «Пусть посещают», — говорю я; что же касается повара, миссис Х.Дж. Т. не белоручка. Мы могли бы жить, даже если бы все повара в мире исчезли как по мановению волшебной палочки. У нас есть дочери. Хорошие, умные американские девушки, которые могли бы, по их желанию, стать украшением дворца или хижины, они не боятся бедности, но способны позаботиться о состоянии. Они могут играть на пианино в первой половине дня, а во второй — готовить обед, если это будет необходимо; поэтому то, что вы считаете трудностями, мне таковыми вовсе не кажется. Я арендую особняк; срок — пять лет; а если барону вздумается приехать сюда и провести с нами какое-то время, я не буду возражать; мы покажем ему, что такое американское гостеприимство.

И вскоре в нью-йоркских газетах было напечатано, что Хэнкинсон Дж. Тервиллигер, миссис Тервиллигер, мисс Тервиллигер из Солетона, штат Массачусетс, стали частью жизни английского общества, и что подошвы трехдолларовой обуви ступают по каменным полам замка баронов Бенглтопов. Позже было напечатано, что мисс Тервиллингер из Бенглтоп-холла была представлена королеве; что Тервиллигеры принимали в Бенглтопе принца Уэльского; на самом деле, Тервиллигеры стали источником новостей для иностранных корреспондентов американских газет, поскольку владелец Компании трехдолларовой обуви Тервиллигера (Лимитед), Солетон, штат Массачусетс, стал на некоторое время владельцем исторического особняка и его окрестностей.

Некоторое время американцев в Бенглтопе ничто не беспокоило. Предчувствия агента, похоже, не оправдывались, и мистер Тервиллигер начал чувствовать себя в какой-то степени обманутым. Он арендовал дом с призраком, и хотел пользоваться им целиком; но когда начинал размышлять о кухне, это его огорчало. Он уже не был так уверен, после того как прожил некоторое время в Бенглтопе, а его дочери были представлены королеве, что может быть настолько независим от поваров, как полагал вначале. Несколько раз он довольно прозрачно намекал, что был бы не против отведать старых добрых самодельных лепешек, какие он ел в Новой Англии; но с той поры, как принц провел день на лужайках Бенглтопа, юные леди, казалось, испытывали страшную боль даже при простом упоминании об их успехах в отношении теста и сковородки; миссис Тервиллигер, вкусив радостей аристократической жизни, также отказывалась надевать на себя фартук, — что сделало ее пухленькой в молодые годы, — и приготовить своему мужу на завтрак яйца с беконом, воспоминания о которых наполняли его рот слюной. Короче говоря, общение его жены и дочерей с титулованными особами грозили счастью его пребывания в Бенглтопе, чем мистер Тервиллигер так гордился, и теперь он оказался в положении Дамокла. Холл был арендован на длительный срок, здесь существовало множество развлечений; но счастье зависело исключительно от наличия повара, для чего требовалось отступить от своих республиканских принципов; кроме того, история дома не внушала оптимизма в успешном решении данного вопроса. Поэтому он решил, в конце концов, что призраку лучше не являться, и жаловаться перестал.

Кроме того, он не стал жаловаться агенту Бенглтоп-холла; еще до того, как письмо могло дойти до адресата, его содержание стало бы ложным, поскольку в четверть первого ночи, после нескольких банкетов, устроенных для соседей, с кухни Бенглтоп-холла раздался крик, от которого у юных дам Тервиллигер случилась истерика, а оставшиеся немногочисленные волосы на голове Хэнкинсона Дж. Тервиллигера встали дыбом. Миссис Тервиллигер крика не слышала, из-за недавно приобретенной привычки не слышать ничего, что происходило под лестницей.

Первым побуждением Тервиллигера было — нырнуть под одеяло и попытаться заглушить страшный звук собственным дыханием, но он никогда не поддавался первому побуждению. Поэтому он ждал второго, который пришел одновременно с призывом о помощи; он безошибочно узнал голос кухарки — леди, следовавшей за Тервиллигерами со дня образования семьи, и исполнявшая сразу две обязанности — кухарки и доверенного лица мадам. Второй крик побудил его действовать — он надел крепкую пару трехдолларовой обуви Тервиллигеров — самых крепких ботинок, специально изготовленных для британской пехоты в Судане — и подходящую случаю одежду: макинтош и брюки из сукна, после чего отправился на помощь. На всякий случай, Хэнкинсон Дж. Тервиллигер вооружился парой конных пистолетов, а по дороге бормотал молитву, единственную, которую знал, и которая, по странному совпадению, начиналась: «Господи, помоги тому, кто поднял меня с постели».

— Что случилось, Джадсон? — сонно спросила миссис Тервиллигер, приоткрыв глаза и увидев, как экипируется ее муж.

Она больше не называла его Хэнкинсоном; не потому, что это имя ей не нравилось и было менее благозвучным для ее уха, чем Джадсон, — Джадсон было средним именем мистера Твиллигера, а средние имена, как она заметила, были такими же, какие носили представители высшего света. Из этого открытия следовало, что в надписи на ее визитной карточке, «Миссис Х. Джадсон-Тервиллигер», ошибочно отсутствовал дефис, — типографская ошибка, за которую нес ответственность гравер.

— Неприятности, — прорычал Хэнкинсон. — У меня есть основания полагать, что сегодня ночью нам нанес визит этот осел — призрак.

В ответ на слово «призрак» раздался псевдоаристократический вскрик, и миссис Тервиллигер, забыв на мгновение о своем социальном положении, простонав: «О, Хэнк!», упала в обморок. После чего владелец Компании трехдолларовой обуви Тервиллигера (Лимитед), Солетон, Массачусетс, спустился на кухню.

На пороге кухни лежало кулинарное сокровище, роллы из лобстеров — мечта Лукулла. Внутри царил беспорядок. Стулья разбросаны, стол опрокинут ножками вверх; кухонная библиотека, состоявшая из томика «Грезы Марии-Антуанетты», бульварного романа «Маленькая Люси, или Кухарка, ставшая маркизой» и «Шестьдесят рецептов супов для тех, кто умеет готовить», валялась на полу; причем «Грезы» и «Маленькая Люси» — растерзаны. Любому было бы очевидно, — что-то случилось, и мистер Тервиллигер почувствовал, как по спине у него пробежал холодок. Был ли это озноб, или страх за кухарку, также лежавшую на полу, сказать невозможно, но по какой-то причине мистер Тервиллигер сразу же опустился на колени, оставался в таком положении несколько минут, а потом робко позвал: «Кухарка!»

Ответа не последовало.

— Мэри, я обращаюсь к вам. Кухарка, — прошептал он, — что, черт возьми, все это значит?

Протяжный стон, вот все, что ему удалось от нее добиться, но Хэнкинсон больше не слушал, даже если бы она что-то произнесла, поскольку почувствовал чье-то присутствие. Пытаясь описать это впоследствии, Хэнкинсон говорил, что сначала ему показалось — его обдало холодным сквозняком из сырой пещеры, в которой находился миллион угрей и одна-две гремучих змеи, причем это было даже приятно, по сравнению с последующим; а затем это превратилось в туман, поднимающийся над застойной малярийной трясиной, содержащий огромное количество мелких морских водорослей, мокрую шерсть и излучавший совершенно непередаваемую атмосферу, главной компонентой которой была ужасная, ни с чем не сравнимая вязкость.

— Какое счастье, — пробормотал про себя мистер Тервиллигер, — что я не из чувствительных сыночков титулованных особ. И если бы не мое республиканское воспитание, я бы, наверное, испугался.

К нему вернулось присущее ему мужество, и это было как раз вовремя, поскольку нечто обрело форму и теперь сидело на подоконнике, похожее на ведьму, взирая на него своими непостижимыми глазами, в которых, помимо густой зелени, плавали красные пятна, по всей видимости, зрачки.

— Полагаю, вы — призрак Бенглтопа, — сказал Тервиллигер, приближаясь к камину, чтобы согреться.

Призрак ничего не ответил, но указал на дверь.

— Да, — сказал Тервиллигер, как бы отвечая на вопрос. — Это выход, мадам. Прекрасный выход. Можете убедиться в этом сами.

— Я знаю, что такое выход, — ответил призрак, вставая и приближаясь к арендатору Бенглтопа, остатки волос которого также встали, будучи слишком вежливыми, чтобы лежать в присутствии дамы. — Я также знаю, что такое вход, Хэнкинсон Джадсон Тервиллигер.

— Это очевидно, мадам, и, между нами говоря, иного я и не ожидал, — ответил Хэнкинсон, с некоторым облегчением услышав речь призрака, пусть даже голос его звучал как скрипучая шарманка. — Но, должен сказать прямо, что помимо некоторого удовлетворения, испытываемого мною от того, что я впервые вижу самый настоящий призрак, я считаю ваше появление здесь нарушением священного права на неприкосновенность частной жизни, что, как вы сами должны понимать, совершенно недопустимо.

— Вторжение? — заявил призрак. При этом его подбородок начал смещаться вниз, пока Тервиллигер не начал опасаться, что он никогда больше не примет обычное положение. — Вторжение? Хотела бы я знать, кто к кому вторгся. Я обитаю в этом холле около двухсот лет.

— В таком случае настало время вам покинуть это место, если только вы не призрак какого-нибудь средневекового негодяя, — сказал Хэнкинсон. Как только ему удалось справиться с остатками волос, снова расположив их на черепе, к нему вернулось его обычное спокойствие. — Если вы приходите сюда, чтобы вам помогли получить упокоение, возможно, я смогу вам помочь.

— Я не негодяй, — возразил призрак. — Я призрак несчастной кухарки, который мстит.

— Вот как! — воскликнул Тервиллигер, вскинув брови. — Это становится интересным. Вы обижены? На меня? Но, насколько мне известно, я никогда не обижал никого из призраков.

— Нет, вы никоим образом к этому не причастны, сэр, — ответил призрак. — На самом деле, я ничего о вас не знаю. Моя обида связана с Бенглтопами, а потому я преследую их. Я преследую их в течение двухсот лет. Для них было бы лучше расплатиться со мной.

— Ага! — воскликнул Тервиллигер. — Значит, дело в жаловании? И много Бенглтопы вам задолжали?

— Бенглтопы? — рассмеялся призрак. — Да если они расплатятся со мной, у них не останется средств ни на один из супов, описанных в этой книге.

— Мне кажется, вы прикидываетесь, — улыбнулся Тервиллигер. — Готов поспорить, вы современный призрак, прикидывающийся древним.

После чего полностью разрядил в призрака пистолет.

— Не трудитесь, — посоветовал призрак, когда пули, пронзив его грудь, вонзились глубоко в стену в противоположном конце кухни. — Вы можете рассчитывать начинить призрака свинцом из пистолета, который держите в руке, не более, чем отыскать бриллиант в курице. Я останусь здесь до тех пор, пока не получу вознаграждение.

— Какова была сумма вашего жалованья на момент вашей смерти? — спросил Хэнкинсон.

— Я получал десять фунтов в месяц, — ответил призрак.

— Ничего себе! — воскликнул Тервиллигер. — Должно быть, вы были необыкновенно хорошей кухаркой.

— Верно, — согласился призрак с гордой улыбкой. — Я приготовила голову кабана для его величества короля Чарльза, когда он посетил Бенглтоп. Ничего вкуснее он никогда не ел, — таковы были его собственные слова, — и он немедленно посвятил бы меня в рыцари, если бы только я не была женщиной. «Нельзя сделать женщину рыцарем, — сказал король, — но передайте ей мои слова, и скажите, что ее король считает ее самой лучшей кухаркой, с какой ему доводилось иметь дело».

— Это прекрасно, — сказал Тервиллигер. — Ни одна рекомендация не может быть лучше этой.

— То же самое сказала и я, два дня спустя, когда секретарь барона сказал мне, что яйца приготовлены несоответствующим образом, — ответил призрак. — Я сказала ему: «Яйца приготовлены несоответствующим образом, вот как! Я считаю, что мнение монарха стоит мнения десятка баронов, а мистер Бенглтоп (я всегда называла его мистером, когда он вел себя вздорно), может получить яйца, приготовленные в любом другом месте, если ему не нравится, как их готовлю я». И что, вы думаете, сказал секретарь?

— Я в затруднении, — ответил Тервиллигер. — Что?

— Он сказал, что я чокнулась.

— Отвратительно! — пробормотал Тервиллигер. — Это низость.

— А еще заявил, что я — наглая.

— О, нет!

— Он и в самом деле это сделал, а потом выгнал меня. Конечно, я не осталась, но предупредила его: «Если я не получу свое жалование, то стану посещать это место после своей смерти»; на что он ответил: «Убирайся».

— И вы сдержали свое слово.

— Разумеется! Ох, и задала я ему жару!

— Хорошо, давайте посмотрим, — сказал Тервиллигер. — Я предлагаю вам следующее. Я заплачу вам ваше жалование, если вы вернетесь в вашу Призрачную страну и больше не станете здесь появляться. Десять фунтов не такая уж большая цена, когда трехдолларовая обувь стоит пятнадцать центов за пару и быстро расходится. Итак?

— Меня выгнали, не заплатив за три месяца, — ответил призрак.

— Хорошо, пусть будет тридцать фунтов, — согласился Тервиллигер.

— Плюс проценты, шесть процентов, за двести тридцать лет, — добавил призрак.

— Ничего себе! — присвистнул Тервиллигер. — И сколько, по-вашему, вам причитается?

— Всего лишь 63 609 609 фунтов, 6 шиллингов и четыре с половиной пенса. Как только я их получу, я исчезну; если же нет, я буду продолжать посещать это место.

— Скажите, — спросил Тервиллигер, — в обители духов, вы, часом, не встречались с итальянским призраком по имени Шейлок?

— Шейлок! — произнес призрак. — Нет, никогда не слышала этого имени. Возможно, он посещает какое-нибудь другое место.

— Весьма вероятно, — сказал Тервиллигер. — Поскольку по сравнению с вами, он выглядит святым. Однако, миссис Дух, или как там ваше имя, вас не смущает, что вы требуете огромную сумму денег, особенно с меня, который никак не виноват в том, что с вами произошло, и к которому у вас, как призрака, нет претензий?

— Мне очень жаль вас, мистер Тервиллигер, — ответил призрак. — Но моя клятва не может быть нарушена.

— Но почему бы вам не отправиться к Бенглтопам в Лондон и не преследовать их там?

— Я не могу. Я обязана быть призраком этого поместья, и преследовать тех, кто в нем проживает. Я не могу найти лучшего способа воздействовать на Бенглтопов, чтобы они отчисляли часть получаемой ими арендной платы в мою пользу, кроме как преследовать их арендаторов. Сказать по правде, он у меня единственный.

— Но я арендовал этот особняк на пять лет, — с отчаянием сказал Тервиллигер, — и оплатил аренду заранее.

— Ничем не могу помочь, — отозвался призрак. — Если вы сделали это, — это ваша собственная ошибка.

— Я бы этого не сделал, если бы этого не требовала реклама моего дела, — с сожалением сказал Тервиллигер. — Известия в газетах у меня на родине о моем проживании в особняке приносят мне дополнительный доход; но это не стоит того, чтобы платить отступные каждому призраку, которому вздумается запустить свою липкую лапу в мои деньги. Торговля обувью — дело выгодное, но прибыль не настолько велика, чтобы делиться ею с бродячими призраками.

— Ты говоришь со мной высокомерным тоном, Хэнкинсон Тервиллигер, но меня это не задевает. Мне все равно, кто платит деньги, и не по моей вине ты оказался замешан в это дело. Ты все сделал сам. С другой стороны, сэр, я подсказала тебе выход.

— Возможно, вы правы, — ответил Хэнкинсон. — Не могу сказать, что обвиняю вас в том, что вы не проклинаете самое себя, поскольку вы мертвы и никаких последствий вам не грозит. Но мне хотелось бы найти другой выход. Я не могу заплатить вам такую сумму, не потеряв контрольный пакет в обувной компании, а это вряд ли того стоит, не так ли?

— Нет, мистер Тервиллигер; определенно нет.

— У меня есть идея, — подумав минуту или две, сказал Хэнкинсон. — Почему бы вам не вернуться обратно в мир духов и не преследовать Бенглтопов там? Они ведь тоже призраки, разве нет?

— Да, — грустно ответил призрак. — Но в мире духов все гораздо хуже, чем здесь. Призрак кухарки не может преследовать призрак барона, точно так же как посудомойка не может стать маркизой здесь. Я пробовала, когда барон умер и переселился в мир иной, но там у него свои лакеи, которые сказали мне, что он водит дружбу с Вильгельмом Завоевателем и Соломоном. Я знала, что это не так, но что я могла сделать?

— Блефовать, — ответил Тервиллигер. — Полагаю, если бы вы представились призраком герцогини, то смогли бы отомстить Бенглтопу?

— Да, и барону Педдлингтону тоже. Это ведь он был тем самым личным секретарем, который оскорбил меня и выгнал вон.

— Хм! — задумчиво произнес Тервиллигер. — Если бы вы… согласились бы вы больше не появляться здесь и выдать мне расписку о погашении долга по жалованью, включая проценты, если бы я сделал вас призраком герцогини? Месть сладка, как вы знаете, и есть некоторые способы мести, в тысячу раз более сладкие, чем истребование денег.

— Согласна ли я? — воскликнул призрак, вставая и глядя на часы. — Согласна ли я? — повторил он. — Конечно. Если бы я смогла оказаться в мире духов призраком герцогини, я готова простить Бенглтопам их долг.

— Прекрасно! Рад видеть, что вы — благородный призрак. Если бы у вас имелись вены, полагаю, в них текла бы благородная кровь.

— Спасибо, — сухо поблагодарил призрак. — Но как вы собираетесь это сделать?

— Предоставьте это мне, — ответил Тервиллигер. — Договоримся о перемирии на пару недель, по истечении которых вы вернетесь, и мы обговорим остальное. Блюдите собственный интерес, и не говорите никому ни слова. Трезвость — прежде всего.

— Я не каннибал, — возразил призрак.

— А кто утверждает обратное? — осведомился Тервиллигер.

— Ты сам на это намекнул, — с улыбкой ответил призрак. — Ты сказал, что я должна быть трезвой, а разве может быть иначе, если только я не проглочу spirits? (Здесь игра слов: spirit — дух и спирт).

Тервиллигер рассмеялся. Он подумал, что это была хорошая шутка, — особенно для призрака кухарки, — после чего, договорившись о часе встречи через две недели, они пожали друг другу руки и расстались.

— Что там такое, Хэнкинсон? — спросила миссис Тервиллигер, когда ее муж вернулся. — Грабители?

— Нет, — ответил тот. — Всего лишь призрак, — бедной старой женщины.

— Призрак! — воскликнула миссис Тервиллингер, испуганно вздрогнув. — В этом доме?

— Да, моя дорогая, явился сюда по ошибке, только и всего. Он направлялся в другое место, сбился с пути и случайно оказался у нас. А когда узнал о своей ошибке, то извинился и ушел.

— И больше не придет? — с облегчением спросила миссис Тервиллигер.

Но владелец Компании трехдолларовой обуви Тервиллигера (Лимитед), Солетон, штат Массачусетс, ничего не ответил. Он крепко спал.

III

В течение следующих двух недель Тервиллигер выглядел страшно озабоченным, и это очень беспокоило его жену и дочерей. Они боялись, что что-то случилось, или вот-вот должно было случиться с обувной компанией; это лишило их сна, особенно старшую мисс Тервиллигер, четыре раза танцевавшую на недавнем балу с малообеспеченным молодым графом, которого подозревала в определенных намерениях. Ариадна серьезно опасалась, потому что знала, — если граф ее любит, им было бы трудно жить на его доходы в случае женитьбы, — а его доход был таков, что его, в буквальном смысле, хватило бы разве на постоянную починку крыши над головой.

Но проблемы, занимавшие Хэнкинсона Джадсона Тервиллигера, бодрствовал он или спал, вовсе не относились к обувному бизнесу. Он пытался найти решение куда более сложной задачи, а именно, как облагородить призрачную кухарку Бенглтопа, чтобы она, на общественной лестнице в мире духов, — или мире теней, как он его иногда называл, — встала выше своих обидчиков. Живую кухарку удалось удержать, частично угрозами, а частично — обещанием повышения жалования; угрозы, в основном, заключались в возможности оставить ее в Англии, в тысячах миль от ее родного дома в Массачусетсе, без средств и работы, а бедная женщина не имела достаточно денег для возвращения в Америку; поэтому идея остаться в Англии была для нее совершенно невыносима. По прошествии семи дней Тервиллигер, по всей видимости, был все так же далек от решения своей проблемы, как и в момент заключения соглашения; и на грандиозном празднике, устроенном им себе и своей жене в честь этого срока, графу Магли, интересовавшемуся Ариадной, он показался неуместно грубым; однако, при этом, он кое-что упускал из виду. В самом деле, производителю обуви очень трудно развлекать графов, герцогов и каких-нибудь лордов даже и при обычных обстоятельствах; но когда, помимо исполнения обязанностей хозяина, производитель обуви должен изобрести рецепт превращения покойного простолюдина в аристократа, от него вряд ли можно ожидать вежливого приема. Манеры Тервиллигера полностью соответствовали сложившимся обстоятельствам, более или менее, пока в дверях не объявили, торжественным тоном, «графа Магли».

«Граф» Магли показалось Тервиллигеру сезамом, открывающим дверь к успеху. Одновременно с появлением графа в голове арендатора Бенглтопа промелькнуло решение его проблемы, и его оскорбительное поведение, его озабоченность, исчезли в одно мгновение. Действительно, он принял графа с таким изяществом и восторгом, что леди Мод Сниклс, стоявшая в другом конце зала, прошептала на ухо благородной мисс Поттлтон, что удача улыбается кредиторам Магли; на что благородная мисс Поттлтон, чья улыбка осталась без ответа, зло скривила верхнюю губу и ответила, что это, должно быть, так, но она не завидует этой Ариадне, напыщенной ошибке природы.

— Как дела, граф? — спросил Тервиллигер. — Рад видеть вас во здравии. Как ваша мама?

— Благодарю вас, графиня здорова, мистер Тервиллигер, — ответил граф.

— Она не удостоит нас своим посещением?

— Затрудняюсь вам сказать, — ответил Магли. — Я спросил, поедет ли она, но она в ответ попросила нюхательной соли. Она немного подвержена обморокам, и малейшая неприятность ее расстраивает.

После чего граф повернулся на каблуках и отправился разыскивать Ариадну, в то время как Тервиллигер, извинившись перед гостями, покинул собрание и отправился в свой личный кабинет, в греческой часовне. Прибыв туда, он сел за стол, написал следующую записку, вложил в конверт и надписал на нем имя графа Магли:

«Если граф Магли соизволит прийти в личный кабинет мистера Х. Джадсона Тервиллигера сразу по получении этой записки, он не только сильно обяжет этим мистера Х. Джадсона Тервиллигера, но также может узнать кое-что к своей пользе и выгоде».

Закончив, мистер Тервиллигер позвал слугу, велел принести ликеры, виски, херес, портвейн и лимонный сок на двоих, после чего отправил свое письмо графу.

Поскольку граф был большим приверженцем этикета, ему не совсем понравилось то, что лицо его положения ожидает мистер Тервиллигер, не обладающий титулом, и поначалу был склонен проигнорировать просьбу хозяина, но некоторые обстоятельства вынудили его изменить решение. Он так редко слышал что-либо о «своей пользе», что, ради новизны, подумал сделать так, как его просят; однако перед ним снова возник вопрос о достоинстве, и он, сунув записку в карман, попытался забыть о ней. Спустя пять минут он обнаружил, что не может это сделать, достал записку из кармана, чтобы прочитать ее вторично, однако, по ошибке, вынул другую, а именно — напоминание от лондонской адвокатской конторы, что он задолжал некоторым своим поставщикам несколько тысяч фунтов за одежду, украшавшую его в течение последних двух лет, и предупреждение, что, если по истечении трех месяцев, долг не будет оплачен полностью, его ждет судебное разбирательство. Это напоминание и заставило его изменить решение. Граф Магли любезно согласился дать мистеру Х. Джадсону Тервиллигеру аудиенцию в его кабинете в греческой часовне.

— Присаживайтесь, граф, и попробуйте этот мятный ликер, — предложил Тервиллигер, когда, четыре минуты спустя, граф вошел в его кабинет.

— Благодарю вас, — ответил тот. — Прекрасный букет, — добавил он, после того как зеленоватая жидкость перетекла из бокала внутрь него.

— Замечательный, — подтвердил Тервиллигер. — Немного незрелый, но очень приятный. Сам я предпочитаю мараскино. Попробуйте мараскино, граф. Это — выше всех похвал; тридцать шесть долларов за бутылку.

— Вы хотели видеть меня по поводу какого-то предмета, представляющего интерес для нас обоих, мистер Тервиллигер, — сказал граф, отказавшись от предложенного мараскино.

— Да, — ответил Тервиллигер. — Возможно, это будет интереснее вам, чем мне. Дело в том, граф, что я в вас заинтересован, и навел о вас справки в коммерческом агентстве, а Х. Дж. Тервиллигер никогда этого не делает, если только он в ком-то очень сильно не заинтересован.

— Я… Я надеюсь, у вас не возникло предубеждения по отношению ко мне, — с беспокойством сказал граф, — поскольку… из-за того, что говорят обо мне торговцы.

— Нисколько, — ответил Тервиллигер, — нисколько. На самом деле, то, что я обнаружил, расположило меня в вашу пользу. Вы — тот человек, которого я искал. Мне нужен человек благородного происхождения, но при этом небогатый, и от Барка и Бредстрита я узнал, что вы мне полностью подходите. Вы ведь должны почти всем: начиная от портных и заканчивая сборщиком пожертвований в вашей церкви, не так ли?

— К несчастью, мои финансовые дела отвратительны, — ответил граф, — но честь моей фамилии осталась незапятнанной.

— Я верю вам, граф. И восхищаюсь вами. Другие, с вашими долгами, пустились бы во все тяжкие, но я восхищен вашей экономией, какую вы ввели по отношению к себе. Вы должны, кажется, около двадцати семи тысяч фунтов.

— Точная сумма есть у моего секретаря, — скучающим тоном отозвался граф.

— Хорошо, пусть, для ровного счета, будет тридцать тысяч. Надеетесь ли вы когда-нибудь выплатить эту сумму?

— Нет… если… ну, если мне только не посчастливится найти богатую жену.

— Именно так я и подумал, — сказал Тервиллигер. — Брак — ваш единственный актив, и он может стать предметом сделки. Я пригласил вас, чтобы сделать вам предложение. Если вы женитесь в соответствии с моим пожеланием, я обеспечу вам доход в пять тысяч фунтов годовых в течение следующих пяти лет.

— Я вас не понимаю, — разочарованно протянул граф. Было совершенно очевидно, что пять тысяч фунтов в год для него — слишком мало.

— А мне кажется, мое предложение совершенно ясно, — сказал Тервиллигер и повторил его.

— Мне очень нравится молодая леди, — сказал граф, — но предлагаемая сумма кажется мне недостаточной.

Тервиллигер широко раскрыл глаза от изумления.

— Вам нравится молодая леди? — спросил он. — У вас, наверное, нет вкуса.

— Вы меня несколько удивляете, — заметил граф. — Она, безусловно, достойна восхищения любого мужчины, она утонченна, образована, красива, и…

— Хм! — пробормотал Тервиллигер. — Могу я спросить, мой дорогой граф, кого вы имеете в виду?

— Конечно, Ариадну. Я подумал, ваше поведение несколько необычно, но мы не претендуем здесь на то, чтобы понимать американцев. Ваше предложение заключается в том, чтобы я женился на Ариадне?

Я не решаюсь привести здесь то, что сказал Тервиллигер в ответ на это заявление. Это было скорее ярко, чем вежливо, и граф с той минуты принял для себя новую степень ненормативной лексики, приняв на вооружение «ругаться, как американец», поскольку старые формы имели отношение к пиратам и солдатам. Поток ругательств длился около пяти минут, после чего Тервиллигер, наконец, сказал:

— У меня и в мыслях не было ничего подобного. Я хочу, чтобы вы женились на холодном, туманном, затхлом призраке, только и всего, и я объясню вам, почему.

И он рассказал графу Магли все, что знал об истории Бенглтоп-холла, закончив заключенным с призраком уговором.

— Аренда поместья, — сказал он в заключение, — составляет пять тысяч годовых. Реклама, от моего пребывания здесь и времяпрепровождения с вами, приносит двадцать пять тысяч в год, и я могу заплатить из этой суммы, наличными, двадцать процентов, и ни от чего не отказываться. У вас есть шанс получить доход без обременения и рассчитаться с вашими кредиторами. Женитесь на призраке, чтобы она могла вернуться в свой мир теней графиней и рассчитаться с Бенглтопами. Она будет разочарована, когда я скажу ей, что граф — это лучшее, что я смог найти, поскольку обещанного герцога не оказалось в пределах досягаемости. Если она скажет, что графов можно купить на рынке десяток за фунт, я не смогу этого отрицать, но, в конце концов, мой дорогой, хорошая кухарка является большим благословением в этом мире, чем любой граф, когда-либо живший в нем.

— Ваше предложение смехотворно, мистер Тервиллигер, — ответил граф. — Я должен жениться на призраке из темной пещеры? Не говоря уже о том, чтобы Магли взял в жены простую кухарку? Я не могу принять ваше предложение.

— Если вы внимательно его рассмотрите, то увидите, что у вас нет выбора, — сказал Тервиллигер.

— Я в этом совсем не уверен, — высокомерно ответил граф, потягивая лимонный сок. — Мне кажется, мисс Ариадна также не совсем безразлична ко мне.

— Вам следует понять, 18-го июля 18… года, равно как и в любой другой день, что моя дочь Ариадна никогда не станет графиней Магли, — раздраженно заметил Тервиллигер.

— То есть ее отец отрицает коммерческую ценность такого союза для своей дочери? — возразил граф, взмахнув рукой перед лицом Тервиллигера. — То есть для владельца Компании трехдолларовой обуви Тервиллигера (Лимитед), Солетон, Массачусетс, реклама, связанная с браком между его дочерью и семейством Магли, с подарками от ее величества королевы и герцога Йоркского, с поздравительными телеграммами от коронованных особ Европы — ничего не значит?

Тервиллигер побледнел.

Картина, нарисованная графом, была ужасно заманчивой.

Он заколебался.

Он проиграл.

— Магли, — хрипло прошептал он. — Магли, я был несправедлив к тебе. Я думал, что ты всего лишь охотник за приданым. Но я вижу, что ты любишь ее. Она твоя, мальчик мой; передай мне бренди.

— Разумеется, мистер Тервиллигер, — добродушно отозвался граф. — В таком случае, если вы не возражаете, вы можете передать его мне обратно, я охотно к вам присоединюсь.

Двое мужчин молча выпили за здоровье друг друга, после чего продолжали молчать в течение пяти минут, думая каждый о своем.

— Идемте, — наконец, сказал Тервиллигер. — Вернемся в гостиную, или нас убьют. Кстати, вы можете сделать предложение Ариадне сегодня вечером. Это поможет осенней торговле.

— Я так и сделаю, — ответил граф, когда они выходили из кабинета. — Кстати, — прошептал он, поймав Тервиллигера за рукав и на мгновение возвращая его в кабинет, — могу ли я одолжить пять фунтов у своего будущего тестя?

Через несколько минут Тервиллигер и граф вернулись в гостиную; первый выглядел изможденным и измученным, но его глаза лихорадочно горели, а манера поведения выдавала чрезвычайное волнение; второй любезно улыбался, даже более, чем требовал его титул, и звенел в кармане множеством золотых монет, что вызвало восхищение у его старого друга, лорда Даффертона, стоявшего в дальнем конце зала, поскольку он хорошо знал — когда граф прибыл в Бенглтоп час назад, его карманы были пусты так же, как его голова.

IV

Время, отведенное Тервиллигеру, почти закончилось. До встречи с призраком кухарки Бенглтопа оставалось всего сорок восемь часов, и он едва не сходил с ума. Решение проблемы оказалось невозможным, поскольку граф так легко разрушил его план. Но он был рад тому, что это произошло, поскольку в противном случае он лишился бы удовольствия заключить союз между своей семьей и одним из старейших и благороднейших домов Англии, не говоря уже о коммерческой стороне дела, говорившей сама за себя; поэтому Ариадна в тот же вечер ответила графу «да», а вскоре была объявлена помолвка. Но граф поставил условием, что должен сам поставить в известность свою мать, графиню, — чего он боялся, и для чего попросил восемь или десять недель.

— Что случилось, Джадсон? — наконец, спросила миссис Тервиллигер, видя как страдает ее муж.

— Ничего, дорогая, ничего.

— Послушай, Джадсон, я все-таки твоя жена, и хочу знать, что случилось. Возможно, я смогу тебе чем-нибудь помочь.

Мистер Тервиллигер не стал заставлять себя упрашивать, и рассказал всю историю миссис Тервиллигер, во всех подробностях, останавливаясь только тогда, когда она, под влиянием сильных эмоций падала в обморок. По счастью, это случилось всего двенадцать раз. Когда он закончил, она с укоризной посмотрела на него и сказала, что если бы он сказал ей всю правду в ночь посещения призрака, а не обманывал ее, он, возможно, сразу избавился бы от своих проблем.

— Ибо тебе бы следовало знать, Джадсон, — сказала она, — что я изучала искусство приобретения титулов. Поскольку прочитала роман о девушке, которая была дочерью трактирщика, а умерла герцогиней Элизабет Харли Хикс, из Салема, и поняла, как человек низкого происхождения может подняться наверх, потому что это было самым большим моим желанием — чтобы мои девочки стали титулованными, а иногда Джадсон, я надеялась, что ты тоже сможешь стать герцогом.

— О Господи! — воскликнул Тервиллигер. — Это было бы ужасно. Хэнкинсон, герцог Тервиллигер! Послушай, Молли, я сгорел бы со стыда, если бы на торговом знаке, стоящем на моей обуви, появилась такая надпись.

— А разве в мире нет ничего, кроме обуви, Джадсон? — серьезно спросила его жена.

— Ты же знаешь, что обувь — это основа, на которой стоит общество, — усмехнулся Тервиллигер в ответ.

— Ты никогда не бываешь серьезным, — ответила миссис Тервиллигер, — но сейчас не время для шуток. Ты связался со сверхъестественным. Так вот, я обнаружила, — продолжала она, — что есть три метода, какими приобретаются титулы: по рождению, в результате брака, и покупка.

— Ты забыла про четвертый — достижение, — добавил Тервиллигер.

— Не в наше время, Джадсон. Это было раньше, но не в наши дни. Твой призрак не может родиться, мы не можем заставить какого-нибудь из ныне живущих герцогов жениться на ней, мертвых герцогов найти еще труднее, так что не остается ничего другого, как купить ей титул.

— Но где?

— В Италии. Ты можешь купить их там дюжину. Каждый мельник в Америке мечтает о том, чтобы отправиться в Италию и купить себе титул. Почему ты не можешь сделать то же самое?

— Я? Отправиться в Америку и стать мельником? — воскликнул Хэнкинсон.

— Нет, нет; купить герцогство.

— Но я не хочу становиться герцогом; мне нужно сделать из призрака герцогиню.

— Какая разница. Купи титул, пусть она найдет какого-нибудь призрака, выйдет за него замуж, после этого ты даешь ему титул, она тоже получает его, и все!

— Хорошая идея! — воскликнул Тервиллигер. — Но не думаешь ли ты, Молли, что было бы лучше заставить ее привести его сюда, вручить ему титул, а потом пусть женится на ней прямо здесь?

— Нет, нет. Если ты сначала дашь ему титул, он, скорее всего, попытается расторгнуть сделку. Он скажет, что, будучи герцогом, не может жениться на кухарке.

— Ты у меня умница, Молли, — сказал Тервиллигер.

— И хорошо знаю мужчин! — добавила миссис Тервиллигер.

Так и было сделано. Хэнкинсон Джадсон Тервиллигер обратился по телеграфу к властям в Риме, с целью приобретения титула и какого-нибудь герцогства, свободного от обременений, безотзывным и надлежащим образом засвидетельствованного надлежащими уполномоченными лицами итальянского правительства, и при свидании с призраком кухарки из Бенглтопа смог показать ей телеграмму, полученную из Вечного города, в которой говорилось, что документы будут отправлены заявителю по получении чека на сто лир.

— А это много? — спросил призрак.

— Сто лир? — протянул Тервиллигер, повторив сумму, чтобы иметь время подумать. Он был удивлен дешевизной герцогства и очень боялся, что если призрак узнает его реальную стоимость, то откажется его принять. — Сто лир?.. Это приблизительно 750,000 долларов — 150,000 фунтов. Они очень ценят свои титулы, — добавил он, слегка покраснев.

— Очень дорого, — согласился призрак. — Но я не могу стать герцогом, как ты понимаешь. Что ты скажешь по этому поводу?

Хэнкинсон объяснил призраку схему, предложенную его женой.

— Это меня вполне устраивает, — сказала она. — Я почти двести лет люблю дворецкого Бенглтопов, но он очень застенчив. Надеюсь, титул ему поможет. Но скажи, мне, мистер Тервиллигер, итальянские герцоги в чем-нибудь уступают английским?

— Ничуть, — заверил ее Тервиллигер. — Герцог — он везде герцог. Разве вы не знаете этой строки Бёрнса: «Герцог есть герцог, и этим все сказано»?

— Никогда о нем не слышала, — ответил призрак.

— Ну, вы еще увидитесь с ним, когда вернетесь к себе. Он был умным человеком, и вы будете счастливы познакомиться с ним, — сказал Тервиллигер.

Таким образом Бенглтоп-холл и избавился от своего сверхъестественного гостя. Документ о присвоении герцогского титула, дающий право его владельцу именовать себя «герцогом Кавалькади», был получен в свое время, и передан призраку кухарки, которая исчезла навсегда из так долго посещавшегося ею дома. Бенглтоп-холл теперь является домом для счастливой семьи, из которого не уходит больше ни один повар, за исключением обычных причин, несмотря на все то, что происходило здесь прежде.

Ариадна стала графиней Магли, а миссис Тервиллигер вполне довольна своим Джадсоном, которого иногда называет герцогом Кавалькади, утверждая, что он является представителем этой древней и благородной фамилии. Что касается Джадсона, он всегда улыбается, когда жена называет его герцогом, но отрицает этот титул, поскольку предпочитает находиться в хороших отношениях со своим арендодателем, восхищающимся способностью своего арендатора сохранять в доме повара, а потому считающего его чем-то сверхъестественным и заслуживающим благодарности своего семейства.

— А кроме того, — говорил мистер Тервиллигер миссис Тервиллигер, — мне не хочется быть герцогом еще и потому, что я уверен — если и есть где-то непримиримая вражда, то она, безусловно, существует между благородными семействами баронов Бенглтопов и герцогами Кавалькади.

ПЯТНЫШКО НА ОБЪЕКТИВЕ

— Если говорить об изобретениях, — сказал окулист, ловко положив в лузу два шара особым ударом, не тронув так называемый пятнадцатилетний и белый шары, и выставив их на свою линейку, — если говорить об изобретениях, в августе прошлого года со мной произошел любопытный случай. Этот опыт интересен не только с изобретательской точки зрения, но и с моральной, что станет более или менее очевидным, когда я расскажу вам эту историю.

Как вам известно, я взял в аренду прошлым летом домик в Йонкерсе. Он был расположен на холме к северу от города, неподалеку от Грейстоуна, с видом на прекрасный Гудзон, меняющиеся красоты которого так ценят немногие из тех, кто живет по его берегам. Это было удобное место, с несколькими деревьями и приличного размера садом, — достаточно большим, чтобы вырастить немного томатов для воскресного вечернего салата, — а его лужайка служила лекарством для натруженных глаз, поскольку его мягкая, блестящая поверхность являла собой самый восхитительный объект, — наслаждение для усталого взора. Думаю, именно эта лужайка и привлекла мое внимание, когда я проезжал мимо этого места с одним из свои пациентов. Это было сразу после ливня, и солнце, пробивавшееся сквозь облака, освещая мокрую зеленую траву, обращало ее в золото, что в моих глазах казалось самым красивым, согревающим душу, зрелищем, виденным мною за долгое время. «Какое лето мне предстоит!» — сказал я себе, поскольку до его начала оставалось совсем немного, и первого мая подписал все необходимые бумаги, делавшие меня арендатором со всеми вытекающими правами и обязанностями на последующие шесть месяцев.

В одном углу участка, как я уже говорил, росло с десяток яблонь, с раскидистыми ветвями, образовывшими как бы крышу над зачарованной беседкой, где я провел множество свободных часов, лениво покачиваясь в гамаке, обвеваемый прохладным бризом с Гудзона, о котором многие люди отзываются скептически, но он, тем не менее, существует, доставляя наслаждение слуху и обонянию, мелодией листьев и запахами многочисленных садов, какими он пропитывается, прежде чем добраться до меня.

— Подберите рифмы, и вы получите замечательное стихотворение, — сказал лейтенант, проделав собственную комбинацию с шарами на столе.

— Я сделаю это, — пообещал доктор, — и напечатаю в Приложении J третьей редакции моего труда «Астигматизм, и как его получить». Однако вернемся к моей истории, — продолжал он. — Однажды я лежал в своем гамаке, пытаясь посчитать бабочек, порхавших в поле моего зрения, когда мне показалось, будто кто-то окликнул меня по имени. В мгновение ока бабочки были забыты, я насторожился; но — случилось ли что-то с моими глазами или нет, пристальный осмотр окрестностей ни к чему не привел, рядом со мной не было ни одной живой души. Конечно, поначалу я был немного озадачен, но затем приписал случившееся либо воображению, либо шалости ветра. Я снова вернулся в гамак, и чуть было не заснул под колыбельную, исполнявшуюся пчелой под аккомпанемент шелестящих листьев, когда снова отчетливо услышал свое имя.

На этот раз об ошибке не могло идти и речи, поскольку, когда я вскочил на ноги и огляделся, то увидел приближающегося ко мне человека, неприятно напоминающего труп, возрастом, насколько я мог судить, по меньшей мере, в восемьдесят лет. Его борода была такой длинной и густой, что, для того, чтобы ветер не причинял ей неудобства, он сунул ее конец в карман жилета; его глаза, черные как угли, пронзали насквозь, а острота его взгляда не могла сравниться ни с чем, кроме как, возможно, с его носом, длинным и тонким, напоминающим луковицу с выступающими из нее стрелками; его тело было облачено в странный мрачный наряд, при виде которого я содрогнулся, представив его себе посетителем из потустороннего мира, однако, когда он заговорил, его голос звучал так мягко, что все мои страхи мгновенно улетучились.

— Вы — доктор Кэри? — как-то даже робко спросил он.

— Да, — ответил я, — это я. Чем могу помочь?

— Вы тот самый известный окулист? — добавил он, словно бы не услышав мой вопрос.

— Да, я окулист, — ответил я, поскольку моя известная всем скромность мешала мне полностью согласиться с его утверждением.

Он приятно улыбнулся, услышав эти слова, а затем вытащил из кармана фрака маленькую оловянную коробку, которая, — как я предположил, пока он не открыл ее, — должно быть, содержала чашку, обычную раскладную оловянную чашку для питья.

— Доктор Кэри, — сказал он, садясь в гамак, — который я освободил, — поигрывая этой самой коробкой, причем выглядело это так странно, что я вздрогнул, — я ищу вас вот уже шестьдесят три человеческих года.

— Прошу прощения, — ответил я, небрежно, как только мог, с учетом того, что меня начало охватывать раздражение, — прошу прощения, но ваши слова, должно быть, указывают на то, что я родился знаменитостью, в чем склонен сомневаться. Поскольку мне еще не исполнилось и пятидесяти, я не совсем понимаю, как получилось, что вы разыскиваете меня шестьдесят три года.

— Тем не менее, слова мои — истинная правда, — сказал он. — Я искал вас шестьдесят три года, но не из-за вас.

Это заставило меня рассмеяться, хотя и добавило нервозности, начавшей возвращаться. Мужчина с жестяной коробкой в руке сказал мне, что искал меня на тринадцать лет дольше, чем я живу, и добавил, что делал это не из-за меня, — это было в некотором смысле забавным; и все же, у меня возникло желание убедиться, что в оловянной коробке все-таки чашка для питья, а не динамит.

— Вы, кажется, говорите по-английски, — сказал я в ответ, — и всегда думал, что хорошо понимаю этот язык, но, прощу прощения, если сейчас я скажу, что совершенно не понял сказанного вами.

— Ну почему великие люди так часто оказываются тупыми? — сказал он, пнув землю носком ботинка, отчего гамак стал раскачиваться. — Когда я говорю, что искал вас все эти годы, но не из-за вас, я имею в виду, что вы представляете интерес не как человек, не как доктор Кэри, а как обладатель очень редкого глаза.

— Продолжайте, — неуверенно сказал я, потирая лоб и думая, что, возможно, виной происходящему какая-то путаница в моих мозгах. — И какое же качество делает мой глаз таким редким?

— Во всем мире, насколько мне известно, существует только одна такая пара глаз, — ответил незнакомец. — Я обошел в их поисках целый свет, и экспериментировал со всеми разновидностями глаз.

— И я — единственный обладатель этой пары? — спросил я, несколько заинтригованный.

— Не вы, — ответил он. — Мы вместе владеем этой парой.

— Вы и я? — воскликнул я.

— Да, — ответил он. — Ваш левый глаз и мой правый имеют честь составлять уникальную пару.

— Это очень странно, — легкомысленно, со смехом, сказал я. — Что вы имеете в виду, говоря об уникальной паре?

Старый джентльмен сделал нетерпеливый жест и заметил, что если я и дальше собираюсь относиться к его словам несерьезно, он оставит меня. Конечно, теперь, когда моему любопытству не было предела, об этом не могло быть и речи, а потому я немедленно извинился.

— Забудем об этом, — сказал он. — Но, мой дорогой доктор, вы даже не можете представить себе мои ощущения, когда вчера я нашел ваш глаз.

— Вот как! Значит, если я вас правильно понял, вы нашли его вчера? — уточнил я.

— Да, — ответил он. — На Сорок третьей улице.

— Я вчера был на Сорок третьей улице, — подтвердил я, — но как-то не заметил, что потерял глаз.

— Никто и не утверждает, что вы потеряли его, — отозвался мой визитер. — Я только сказал, что нашел его. Я имею в виду, что нашел его, как Колумб нашел Америку. Америка не обязательно должна была потеряться, до того как ее нашли. К счастью, когда вы покидали клуб, по улице шел я. Проходя мимо вас, я, взглянув на ваше лицо, увидел глаз, и сердце мое остановилось. Наконец-то я нашел то, что искал столько лет, и я так обрадовался, что, казалось, потерял дар речи, способность двигаться и связно мыслить, и только после того, как вы скрылись из виду, я снова обрел возможность рассуждать здраво. Я поспешил в дом, из которого вы только что вышли, описал вас мужчине, стоявшему у двери, узнал ваше имя и адрес, и… И вот я здесь.

— Не понимаю, к чему все это? — спросил я. — Что вы намерены делать с моим глазом? Хотите взять его взаймы, купить или украсть?

— Доктор Кэри, — с грустью произнес мой гость, — мне осталось немного. У меня есть все основания полагать, что следующее лето не застанет меня в живых, но я не хочу умирать, не поведав миру о чудесном открытии, которое сделал, — подробные сведения о необыкновенном изобретении; я не только придумал его, но и фактически воплотил в жизнь. Я, не известный никому человек, — слишком старый, чтобы быть в состоянии опровергнуть тех, кто будет склонен подвергнуть сомнению ценность моего изобретения, — мог бы объявлять миру о нем хоть тысячу раз в день, но никто мне не поверил бы. Меня обвинили бы во лжи, и я ничем никого не смог бы убедить в обратном. С открытием вашего глаза все изменилось. Я приобрел в вас союзника, и это ценно по той причине, что ваши заявления, какими бы они ни были, всегда будут иметь право на существование и выслушаны с почтительным вниманием. Мое изобретение вот в этой коробке. Я позволю вам испытать его чудесную сил на себе, надеясь, что, когда это случится, вы расскажите миру о нем и его изобретателе.

— После чего, — продолжил доктор, — старик протянул мне оловянную коробку, которую я открыл с величайшей осторожностью, опасаясь возможных неприятностей. Однако взрыва не последовало. Крышка подалась достаточно легко, а внутри имелся любопытный телескоп, а не чашка для питья, как я предполагал.

— Это ведь телескоп, не так ли? — спросил я.

— Да. А как вы полагали, что там должно быть? — спросил он.

— Даже не предполагал, — несколько покривил душой я. — Но вряд ли им можно будет пользоваться, — добавил я, вытащив его из коробки и раздвинув. Я обнаружил, что каждая секция немного изогнута, так что прибор в собранном виде представлял собой дугу, едва заметную, но, как мне показалось, мешавшую его использованию.

— Это как раз то, что мне хочется, чтобы вы проверили, — сказал мой посетитель, вставая из гамака и нервно расхаживая по лужайке. — На мой взгляд, этот телескоп — чудо, он — результат моих экспериментов, он оправдал мои ожидания, и если ваш глаз то, чем кажется, вы в этом убедитесь. В вашем доме имеется башня. Давайте поднимемся на крышу и проверим его. А потом вы скажете, прав я, или нет.

Серьезность, с какой говорил старый джентльмен, меня заинтриговала, и я повел его через сад к дому; мы поднялись по лестнице на крышу башни, и здесь, напротив Палисейдс, напоминавших крепостную стену, я приложил телескоп к глазу.

— Я абсолютно ничего не вижу, — сказал я через некоторое время.

— Увы!.. — произнес старый джентльмен, а затем нервно рассмеялся. — Вы используете не тот глаз. Попробуйте другой. Только ваш левый глаз способен оценить прибор по достоинству.

Я сделал так, как он сказал, и случилось необычное. Моему взору предстало странное зрелище. Сначала я не видел ничего, кроме Палисейдс напротив, но через мгновение мой горизонт, казалось, расширился, и прежде, чем я мог понять и осмыслить, мой взгляд устремился вдаль, через поля, холмы и долины, к большим городам и широкому, мягко колышущемуся участку, в котором я узнал прерии на Западе. Через минуту я начал осознавать свойства этого чудесного прибора, потому что видел замечательные красоты Йосемити, а затем, со скоростью молнии, взгляд мой пронесся над Сьеррой-Невадой, над Сан-Франциско и вскоре достиг Тихого океана.

Еще через пару минут я увидел странные китайские пагоды, продолжил движение дальше на север, в сторону мрачной Сибири, а потом, на юге, разглядел Индию, ее джунгли и пустыни. Я видел корабль, пересекающий Индийский океан. Ужаснувшись, снова повернул прибор на север, и передо мной возникли минареты Стамбула; затем купол Святого Петра в Риме; затем Париж, Лондон и Атлантический океан. Я взглянул на запад и увидел маленькое черное пятнышко, похожее на пылинку, на внешней стороне объектива. Движением руки я попытался стереть его, но оно не исчезало, и, услышав смех, я отнял телескоп от глаза.

— Это самая необычная вещь, какую я когда-либо видел, — сказал я.

— Согласен, — подтвердил старик.

— Сквозь нее можно видеть весь мир, — воскликнул я с энтузиазмом.

— Можно, — спокойно отозвался изобретатель.

— Чепуха! — сказал я. — Этого просто не может быть.

— Но оно есть, — сказал он. — Вы заметили пятнышко на стекле? Уверен, что да, потому что вы пытались его удалить.

— Заметил, — ответил я. — Ну и что? Что это значит?

— Это доказывает мою правоту, — ответил он. — Через этот прибор вы видели весь мир. Черное пятнышко на объективе, которое, по вашему мнению, было пылинкой, — это ваш собственный затылок.

— Чепуха! — снова повторил я. — Как мог я видеть собственный затылок? И почему он такой маленький?

— Это не чепуха, — возразил он, — просто вы должны учитывать перспективу. Когда вы увидели ваш затылок, расстояние до него от кончика вашего носа составляло немногим менее двадцати четырех тысяч миль.

— Вы хотите сказать… — начал лейтенант, когда доктор сделал паузу.

— Не важно, что я хотел сказать, — ответил доктор. — Подумайте над тем, что я сказал.

— Но этот человек и телескоп, что с ними стало? — спросил лейтенант.

— Сейчас я вам это расскажу. Старик, сделавший этот чудесный прибор, который был приспособлен только для двух глаз, чувствуя, что вот-вот умрет, пришел ко мне, желая продать его на двух условиях. Первое — двадцать пять долларов. Второе, я должен был найти третьего человека, моложе себя, с глазом, похожим на те, которые были у нас, и передать прибор ему, как только почувствую приближение смерти, на тех же самых двух условиях. Я также должен был познакомить мир с историей прибора и его изобретателем как можно более широко.

— И вы, конечно, согласились?

— Разумеется, — ответил доктор, — но, не имея денег, спустился в дом, чтобы взять их у своей жены, а по возвращении не нашел ни телескопа, ни старика, ни даже крыши.

— То есть как? — воскликнул лейтенант. — Вы сошли с ума?

— Нет, — улыбнулся доктор. — Вовсе нет. Как только я добрался до крыши, то открыл глаза и обнаружил себя лежащим в гамаке под деревьями.

— В чем же здесь мораль? — спросил лейтенант. — Вы обещали мораль, иначе я зря вас слушал.

— Всегда носите с собой деньги, — ответил доктор, забил последний шар и поднял кий. — В таком случае вы избежите возможности срыва выгодной сделки из-за отсутствия двадцати пяти долларов.

— Это хорошая мысль, — сказал лейтенант. — И с той поры вы именно так и поступаете?

— Да, — ответил доктор, похлопав себя по карману. — Всегда!

— В таком случае, — серьезно сказал лейтенант, — не могли бы вы мне одолжить, поскольку у меня совершенно нет денег.

ПОЛНОЧНЫЙ ГОСТЬ

Я не собираюсь утверждать, что все, рассказанное мною, будет абсолютно верно даже в мельчайших подробностях. Не следует понимать меня так, что кое в чем я могу соврать, просто, полагаю, мне следует сделать такое предупреждение, которое, скорее всего, будет воспринято некоторыми скептиками с недоверчивыми ухмылками. Я удовольствуюсь простым изложением событий того вечера, память о котором прочно врезалась в мой разум, но, если бы у меня была такая возможность, я без всякого сожаления забыл бы о них.

Это случилось ночью, накануне того дня, когда я заболел брюшным тифом, и это единственное воспоминание, оставшееся у меня о том периоде. Вкратце, история такова.

Несмотря на чрезвычайную утомленность своими профессиональными делами, — это случилось в начале марте, я готовил рассказы для рождественских выпусков печатных изданий, с которыми сотрудничаю, — я принял почетную обязанность члена комитета по организации развлечений в одном небольшом клубе, членом которого являюсь. Я согласился, полагая, что обязанности, связанные с исполнением этой должности, будут необременительными, совершенно не подозревая о том, что доверие мне со стороны моих коллег окажется настолько высоким, что в конечном итоге они отстранились от дел, взвалив все на мои плечи. Они сделали это; и когда, в марте, я взглянул на календарь, то в буквальном смысле оцепенел, поскольку совершенно не знал, какие развлечения обеспечить клубному собранию, долженствовавшему состояться вечером 15-го числа того же месяца. Мне уже доводилось устраивать некоторое количество вечеринок, в том числе, в частности, «Ночь мучеников», когда живые авторы читали друг другу свои произведения, в то время как не знавшая пощады аудитория, выступавшая прежде в качестве жертвы, с удобством расположившись в зале, попыхивая разом двадцатью пятью сигарами, злорадствовала, наблюдая за их страданиями; эта вечеринка имела необыкновенный успех, и я получил за нее от своих собратьев по перу почетное прозвище «сын Макиавелли». Фактически, та вечеринка стала венцом творения, по мнению членов клуба; и многие, чье мнение не подлежало критике, высказывались в том смысле, что никто более, даже я сам, не способен создать что-либо лучшее. Усомнившись поначалу в верности высказанного ими пророчества, в том смысле, что я, подобно прочим, хоть в чем-то ограничен, я, наконец, пришел к выводу, что, возможно, эти Кассандры мужского пола правы в своих суждениях. Действительно, чем больше я ломал голову, тем сильнее убеждался — ничего лучше «Ночи мучеников» я придумать не мог, — она и вправду стала для меня венцом творения. Мне оставалось только, взобравшись на вершину, попытаться остаться на ней. Но как это сделать? Этот вопрос мучил меня и не давал спать в течение шести недель, мои волосы выпадали, едва успев вырасти, — что нередко является одним из симптомов брюшного тифа.

Чрезвычайное событие, о котором я собираюсь рассказать, произошло обычной мартовской ночью. Это была ночь, описанием которой частенько пользуются романисты; сама по себе она не представляет интереса, но стоит добавить ветра, странности и дикости, — она заставляет читателя вздрагивать от ужаса. Возможно, — не стану отрицать, — если бы это случилось другой ночью, — например, мягкой, тихой, июньской, — мой опыт не показался бы мне достойным огласки; впрочем, пусть читатель судит сам. Факт остается фактом: ночью, когда заявился мой сверхъестественный посетитель, отдел погоды, по всей видимости, занимался избавлением от скопившихся излишков. Все, что только было возможно, имелось в наличии; дождь и снег, по очереди ломившиеся в мое окно и превратившие в белую равнину пустырь, неподалеку от моей квартиры на Мэдисон-Сквер; ветер свистел и завывал, как это обычно бывает в подобных случаях, во всех уголках комнаты; отовсюду доносились звуки, порождаемые чем-то сверхъестественным, — и все для того, чтобы холодный озноб от темени до пяток время от времени охватывал их жертву, то есть меня. Я мечтал, чтобы это состояние закончилось как можно скорее. Но моим мечтам не суждено был сбыться, и, когда часы пробили одиннадцать, я обнаружил, что мои нервы разыгрались не на шутку. Если бы только я мог осознать, в тот час, что эти симптомы являются пронзительными предвестниками появления сверхъестественного существа, то немедленно покинул бы дом и отправился в клуб, чтобы избежать встречи, но я этого не сделал. Если бы я ушел, то, несомненно, избежал бы брюшного тифа, так как врачи приписали его нервному шоку от моего опыта, который я, в том моем состоянии, оказался не способен выдержать, — а также затрат на лечение, размеры которых известны только тем, кто видел счета за оказанные услуги от моего врача и аптекаря. То, что я невольно задумался о призраках, подтверждает тот факт, что когда первый холодок пробежал у меня по спине, я встал и налил себе немного виски, которое тут же и проглотил; тем не менее, я никуда не собирался уходить. Я просто сел у камина и принялся заставлять свой разум породить идею, каким образом можно было бы развлечь моих коллег по клубу Гуттенберга. Как долго я сидел таким образом, я не знаю. Десять минут прошло, или час, — я не ощущал течения времени, — но я хорошо помню, что когда часы голландской реформаторской церкви на углу Двадцать девятой улицы и Пятой авеню начали отбивать полночь, раздался звонок в дверь.

Прежде всего, — позволю себе заметить, — мне нравится тонкая мелодия моего дверного звонка. Он, как правило, означает приятную компанию, поскольку мои кредиторы имеют обыкновение разговаривать со мной в моем офисе, если находят меня там. Но сейчас, — не могу сказать, почему, — этот звонок насторожил меня. Моя нервная система восстала, а когда немного успокоилась, я испытал раздражение, что совершенно не характерно для моей натуры, если только я не работаю. В офисе, подчиняясь дисциплине, я часто веду себя строго, считая это необходимым в работе с посыльными, но в тот момент, когда я покидаю его, я становлюсь совершенно другим человеком, своеобразным «солнцем после ненастья», что могут подтвердить все, кто меня знает. Это мое заявление, кстати сказать, должно рассматриваться как чисто конфиденциальное, поскольку в настоящий момент я занимаюсь подготовкой издания философских трудов Шопенгауэра, и если станет известно, что издатель поручил подготовку трудов этого выдающегося пессимиста и жонглера словами и теориями «солнцу после ненастья», это может серьезно осложнить продажу издания; следует также добавить, что эта моя просьба о сохранении конфиденциальности совершенно бескорыстна, поскольку сумма за эту работу получена мной заблаговременно, и никак не зависит от конечного результата.

Вернемся, однако, к случившемуся. Услышав звонок, я испытал глубокое отвращение. Я не хотел никого видеть. Запасов виски у меня почти не осталось, равно как и таблеток с хинином; зато озноб присутствовал в изобилии, можно даже сказать, чрезмерном.

— Сделаю вид, что не слышу, — сказал я себе, возобновляя свои размышления и глядя на мерцающий огонь в камине, — единственный источник света в комнате.

— Тинг-линг-линг, — пропел звонок, в ответ на мою решимость.

— Черт бы тебя подрал! — воскликнул я, выбрался из кресла и направился к двери с намерением открыть ее, но, тем не менее, не сделал этого, поскольку, подойдя, испытал болезненный страх, — ощущение, никогда прежде мною не испытанное, — и вместо того, чтобы открыть, сдвинул засов, для большей безопасности.

— Это намек для вас, кем бы вы ни были! — крикнул я. — Вы слышите? — с трепетом добавил я, поскольку с другой стороны ответа не последовало, — только повторная мелодия звонка.

— Послушайте! — крикнул я так громко, как только мог. — Кто вы такой? И что вам угодно?

Ответом был очередной звонок.

— Провод для звонка не стоит того, чтобы его красть! — снова крикнул я. — Если вам нужен провод, просто купите его, а мой оставьте в покое. В конце концов, он даже не мой, он принадлежит дому.

Единственным ответом, по-прежнему, был звонок; наконец, мое любопытство превозмогло страх, и я открыл дверь.

— Теперь вы удовлетворены? — сердито спросил я. Но обращался к пустому вестибюлю. В нем никого не было, поэтому я присел на коврик и рассмеялся. Никогда в жизни я не был так рад, что никого не вижу перед собой. Однако, смеялся я недолго.

— Кто мог звонить? — внезапно спросил я себя, и снова испытал страх. Собрав свое несколько растормошенное «эго» воедино, я вскочил на ноги и захлопнул дверь с такой силой, что по коридорам пронеслось могучее эхо; снова задвинул засов, повернул ключ, подпер дверь тяжелым креслом, после чего сбежал, подобно испуганному зайцу, к буфету в моей столовой. Здесь я схватил графин с виски, бокал и начал было наливать обычную порцию; но бокал выпал из моей руки и разбился на тысячу осколков, поскольку, наливая, я случайно бросил взгляд в сторону открытой двери, и там, в моем святилище, в свете мерцающего пламени, увидел существо, чьи глаза в упор смотрели на меня, пронзая насквозь. Сказать, что я окаменел, значит, не сказать ничего. Я превратился в статую из самого прочного гранита, и оставался ею до тех пор, пока, в свете камина, не разглядел на пришельце красноватый галстук.

«Это человек», — подумал я, и это принесло облегчение моей нервной системе, настолько, чтобы, повинуясь вполне справедливому чувству негодования, потребовать объяснений. — С вашей стороны это не очень-то вежливо, — сказал я, закрыл буфет и направился в святилище.

— Да, — ответил он тоном, заставившим меня подскочить, настолько он был грозен, — тоном, какой мог исходить из какого-нибудь мрачного уголка сырого подземелья. — Но сегодня очень холодный вечер.

— Не понимаю, почему существо вашей природы не наймется работать в какую-нибудь компанию, выпускающую холодильники, — саркастически заметил я с усмешкой, сделавшей бы честь самому Кассию.

— Я подумывал об этом, — спокойно ответил он. — Но никогда дальше раздумий дело не доходило. Владельцы летних гостиниц перекупают нас, охлаждать миллионеров, иногда те нанимают нас, чтобы охлаждать людей, которые им не нравятся. Но, должен признаться, дорогой Хирам, ты ничуть не теплее меня, — вряд ли я мог ожидать от тебя подобного приветствия.

— Если вы желаете, чтобы я потеплел, — парировал я, — продолжайте называть меня Хирамом. Но откуда вы узнали об этом пятне на моей биографии? — Следует пояснить, что Хирам — это одно из преступных деяний моей семьи, которое я пытался скрыть; родители назвали меня при крещении Хирамом Спенсером Каррингтоном без каких-либо уважительных причин, за исключением того, что так звали моего богатого холостого дядю, впоследствии разорившегося; стоит ли говорить, что имя это стало для меня проклятием.

— Я стоял у дверей церкви, когда тебя крестили, — ответил посетитель, — а поскольку ты показался мне любопытным ребенком, с той поры я следил за тобой. Конечно, я знал, что ты отбросил Хирама, как только повзрослел настолько, чтобы перестать играть в игрушки, а после разорения твоего дядюшки я осознал, что ты хотел бы навсегда остаться только Спенсером Каррингтоном, но для меня ты — Хирам, им и останешься.

— Давайте забудем об этом, — предложил я. — Надеюсь, когда-нибудь я стану знаменитым, и если хоть одна американская газета узнает о том, что я был Хирамом, они будут называть меня только так.

— Это плохая шутка, Хирам, — ответил посетитель, — и по этой причине она мне нравится, хотя я и не смеюсь. Тебе не грозит стать знаменитым с таким чувством юмора.

— Хотел бы я знать, — чувствуя, как во мне снова закипает гнев, — хотел бы я знать, какой Бриндизи вы из себя представляете, какого Каира вам от меня надо, и что, — семнадцать шарниров ворот Сингапура! — вы делаете здесь в это время?

— Когда ты был ребенком, Хирам, у тебя были голубые глаза, — сказал посетитель. — Божественные голубые глаза, как сказал поэт.

— И что из того? — спросил я.

— Всего лишь то, — ответил он, — что если бы они у тебя были, ты увидел бы, что я здесь делаю. Я сижу и разговариваю с тобой.

— Вот как? — с презрением сказал я. — Я этого не заметил. Дело в том, что мои глаза ослеплены блеском вашего галстука, и кроме него я ничего не вижу. Ваш галстук — это нечто потрясающее. В самом деле, никогда в жизни не видел такого красного цвета.

— Не понимаю, чем тебе не нравится мой галстук, — сказал посетитель. — Твой собственный не менее ужасен.

— Синий не бывает таким испепеляющим, как красный, — ответил я, ласково поглаживая свой галстук.

— Вероятно, нет… но… ах… если ты посмотришься в зеркало, Хирам, то увидишь, что твоя точка зрения небесспорна, — спокойно ответил мой визави.

Я решил последовать его совету и взглянул на свое отражение в зеркале. И пришел в ужас, обнаружив, что мой красивый синий галстук, которым я так гордился, каким-то образом изменился, и теперь был таким же пылающим, как у моего гостя, краснее кирпича. В одно мгновение я схватил его и сорвал с шеи, после чего с яростью повернулся к посетителю.

— Послушайте, — воскликнул я, — с меня достаточно! Я не могу вас выставить, и не могу сказать, что мне этого хочется. Но вы знаете, где находится дверь, — вы очень меня обяжете, если правильно ею воспользуетесь.

— Сядь, Хирам, — сказал он, — не будь глупым и невоспитанным. Ты ведешь себя нехорошо, уничтожая предметы своей одежды и, вообще, подобно сумасшедшему. Какая тебе будет польза от того, что ты порвал свой галстук?

— Ненавижу кричащие цвета. Красный — цвет обманщиков, — ответил я.

— Но ты порвал не красный галстук, — с улыбкой сказал он. — Ты порвал свой синий — взгляни на пол. Красный все еще на тебе.

Проверка показала истинность утверждения моего посетителя. Этот пылающий символ анархии по-прежнему украшал мою шею, а передо мной, на полу, лежала груда обрывков — все, что осталось от моего синего галстука. Я был ошеломлен; на мои глаза навернулись слезы и потекли по моим щекам, отчего я почувствовал пощипывание на раскаленной коже. Я ослаб и рухнул в кресло.

— Тебе нужно подкрепить силы, — любезно сказал он. — Сходи, сделай глоточек своего виски, и возвращайся. Мне есть, что тебе сказать.

— Не хотите ли присоединиться? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Я никогда особенно не любил виски. Ведь то, что является стимулом для тебя, это смерть для ржи. Ты ведь об этом никогда не задумывался?

— Нет, никогда, — признал я.

— Но утверждаешь, что любишь его. Фу! — сказал он.

Я последовал его совету, осушил свой бокал и вернулся.

— Какова цель вашего визита? — спросил я, устраиваясь с максимальным комфортом, какой был возможен при данных обстоятельствах.

— Что помочь тебе в твоей беде, — ответил он.

— То есть, вы — гомеопат, — с усмешкой произнес я. — Вы гомеопат в теории, и аллопат — на практике.

— Я чрезвычайно невежествен, — сказал он. — Я не понимаю смысла твоих слов. Возможно, ты плохо себя чувствуешь.

— Вы сами выражаетесь, как зулус, — ответил я. — Я имею в виду, что вы верите в подобное подобным, но при этом прописываете огромные дозы. И не верю, что неприятности, подобные моей, могут быть вами излечены. Человек не может избавиться от неприятностей, если их ему добавляют.

— Теперь понял. Ты считаешь, что я добавил тебе проблем?

— Не думаю, — ответил я, с тоской посмотрев на остатки своего галстука, — знаю.

— Хорошо, подождем, пока я не изложу тебе свой план, и посмотрим, не передумаешь ли ты, — многозначительно сказал мой посетитель.

— Ладно, — согласился я. — Излагайте. Только поторопитесь. Как правило, я ложусь спать рано, и мне скоро пора отправляться в кровать.

— Еще только час, — сказал посетитель, проигнорировав мой сарказм. — Но я поспешу, поскольку у меня есть еще несколько визитов, которые мне необходимо нанести до завтрака.

— Вы — молочник? — спросил я.

— Ты ведешь себя слишком легкомысленно, — ответил он. — Но, Хирам, я пришел сюда, чтобы помочь тебе, несмотря на твое недостойное поведение. Ты хочешь придумать какие-нибудь развлечения для вашей клубной вечеринки 15-го числа. Ты хочешь придумать что-нибудь, что превзойдет «Ночь мучеников» своей глупостью.

— Не совсем так, — ответил я, — я не хочу сделать ничего такого особенно хорошего, по сравнению с чем все предыдущее казалось бы сплошными неудачами. Это нехорошо.

— Хотел бы ты прослыть первооткрывателем гения? Хотел бы ты стать ответственным за величайшую демонстрацию искусства определенного направления? Хотел бы стать самым известным импресарио, какого когда-либо видел мир?

— Считайте, — сказал я, забыв свое достоинство под влиянием его энтузиазма, вдохновленный словами своего гостя и зараженный его несомненным магнетизмом, — что вы слышите крики одобрения.

— Я так и думал, Хирам, я так и думал, и именно поэтому я здесь. Я видел тебя сегодня на Уолл-стрит, и сразу же прочитал твою проблему в твоих глазах, поэтому и решил помочь тебе. Я — волшебник, а в последнее время случились две-три вещи, которые заставляют меня желать продемонстрировать широкой публике ловкость своих рук. Я знал, что тебе нужно устроить какое-то шоу, и пришел предложить тебе свои услуги.

— Фи! — сказал я. — Члены клуба Гутенберга — серьезные люди, а не дети. Ни карточные фокусы, ни ловкость рук их не заинтересуют.

— Неужели? — поинтересовался он. — Ко мне это не относится. Если ты не веришь, я могу тебе кое-что продемонстрировать.

— У меня нет соответствующего реквизита, — сказал я.

— Зато у меня есть, — улыбнулся он, и у меня, казалось, прямо из руки, появилась колода карт. Я, наверное, побледнел от неожиданности, поскольку мой посетитель снова улыбнулся и сказал:

— Не пугайся. Это всего лишь один из моих трюков. Теперь, выбери одну карту, а когда сделаешь это, брось колоду в воздух. Не говори мне, какую карту ты выбрал; это будет единственная, которая упадет на пол.

— Чепуха! — заметил я. — Это невозможно.

— Делай, как я тебе сказал.

Я сделал так, как он сказал, в определенной степени. Я подбросил карты в воздух, не выбрав ни одной.

Ни одна карта не упала на пол. Они исчезли, взлетев к потолку. Если бы не тяжелое кресло, которым я подпер дверь, я бы сбежал.

— Как тебе мой фокус? — спросил мой посетитель.

Я ничего не ответил по очень веской причине — слова застряли у меня в горле.

— Дай мне немного мятного ликера, если он у тебя есть, — сказал он, после паузы.

— Ни капли, — ответил я, подумав, что этот фокусник мог бы с ним сделать.

— Фи, Хирам! — скривился он, с видимым отвращением. — Веди себя пристойно, и, прежде всего, не лги. Ты ведь держишь в руках полную бутылку! Не видишь?

Он был прав. Откуда она взялась, я сказать не берусь; но, вне всякого сомнения, изящная бутылка с тонким горлышком имелась в моей правой руке, а в левой я держал изысканной формы бокал для ликера.

— Ваши условия? — выдохнул я, как только смог собраться с мыслями.

— Подожди, — ответил он. — Позволь мне также продемонстрировать чтение мыслей, перед тем как мы обсудим их.

— Я сегодня не очень-то гожусь для этого, — попытался воспротивиться я.

— Тут ты прав, — заявил он. — Сегодня твой ум похож на дешевый роман, но я сделаю все, что в моих силах. Предположим, ты будешь думать о своем любимом стихотворении, а через несколько минут выбери из него две строфы и запиши их, не показывая, разумеется, мне, и я тебе их прочту.

Моим любимым стихотворением было «Бармаглот» Льюиса Кэррола, — в чем мне было стыдно признаться совершенно незнакомому человеку, поэтому я попытался обмануть его, подумав о другом. Мои усилия вряд ли можно было назвать успешными, поскольку единственные другие строки, которые мне удалось припомнить, были из Редьярда Киплинга, из «The Post that Fitted», и звучали так:

«Year by year, in pious patience, vengeful Mrs. Boffin sits

Waiting for the Sleary babies to develop Sleary's fits».

— Хм! — воскликнул мой посетитель. — Ты велик, Хирам!

После чего, поднявшись с кресла и подойдя к моему «уголку поэзии», извлек два томика.

— Здесь, — сказал он, вручая мне «Департаментские песни», — ты найдешь строки, с помощью которых пытался меня обмануть. Внизу тринадцатой страницы. Взгляни.

Я взглянул, и, конечно же, обнаружил их там.

— А вот, — добавил мой посетитель, открывая «Алису в Зазеркалье», — то самое стихотворение, которое, на твой взгляд, содержит всю философию жизни:

О светозарный мальчик мой!

О храброславленный герой![1]

Я вздрогнул и покраснел. Покраснел, поскольку он обнаружил мою слабость; вздрогнул — от его могущества.

— Я не виню тебя за краску на лице, — сказал волшебник. — Но, как мне кажется, ты говорил, что члены клуба Гутенберга, люди разумные? Думаешь, ты останешься членом клуба, если они узнают, что твои поэтические идеалы — это «Бармаглот» и «Sleary's Fits»?

— Возможно, мой вкус самый дурной, — ответил я.

— Это правда. Об этом можно было бы догадаться по твоим собственным стихам, — откликнулся он с насмешливой улыбкой.

Это снова пробудило во мне гнев.

— Кто вы такой, чтобы заявляться сюда и критиковать мое творчество? — сердито спросил я. — Мне нравится то, что мне нравится, и я не обязан спрашивать вашего разрешения. Даже если бы меня больше интересовали «Семейные хроники Петеркинов», чем Шекспир, мне не было бы нужды оправдываться перед вами.

— Не важно, кто я, — сказал посетитель. — Достаточно сказать, что я — это я. Скоро ты узнаешь мое имя. Фактически, ты произносишь его непроизвольно, просыпаясь рано утром, после чего… — Тут он зловеще покачал головой, и я почувствовал, как теряю возможность двигаться, застыв в своем кресле. — Теперь последний фокус, — сказал он после минутной паузы. — Подумай о том, где тебе больше всего хотелось бы оказаться в данный момент, а я приложу старания, чтобы переместить тебя туда. Но только закрой глаза.

Я закрыл глаза и подумал. А когда открыл, находился в бильярдной клуба Гутендерга, с Перкинсом и Томпсоном.

— Во имя Неба, Спенсер, — удивленно сказали они, — как ты здесь оказался? Почему ты бледный, как простыня? И что за галстук! Сними его немедленно!

— Парни, возьмите меня и держите очень крепко, — взмолился я, в ужасе падая на колени. — Если вы этого не сделаете, я, наверное, умру.

Идея вернуться в свое святилище была для меня невыносима.

— Ха, ха! — услышал я смех мага, поскольку обнаружил себя в своей комнате, рядом со своим адским гостем. — Если бы я вызвал, они не смогли бы тебя удержать даже мгновение.

Его смех был ужасен; он ликовал; а я чувствовал, что постепенно теряю над собой контроль.

— Уходите! — воскликнул я. — Оставьте меня, или убийство, которое сейчас произойдет, будет на вашей совести!

— Нет проблем… — начал он, но больше я ничего не слышал.

Это последнее, что помню я из той ужасной ночи. Наверное, я упал в обморок, а затем погрузился в глубокий сон.

Когда я проснулся, было уже утро, я был один, раздетый, лежал в постели, донельзя слабый, в окружении большого числа бутылочек с лекарствами. Часы на каминной полке по другую сторону комнаты показывали начало одиннадцатого.

— О, Вельзевул! — воскликнул я, приняв во внимание час. — Я же должен был встретиться с Барлоу в девять!

В комнату вошла женщина, с милым лицом, бывшая, как я впоследствии узнал, профессиональной медсестрой, и вскоре я уже знал два факта. Один из них заключался в том, что я проболел много дней, и моя встреча с Барлоу должна была состояться шесть недель назад; другой, что мой полуночный посетитель был ни кем иным, как…

И все-таки, я не уверен до конца. Его фокусы, безусловно, были достойны этого персонажа; но Перкинс и Томпсон утверждают, что я не был в ту ночь в клубе, а если бы моим гостем оказался сам Вельзевул, то он не оставил бы факта моего появления в бильярдной в безвестности; кроме того, он был слишком холоден для тех мест, в которых обитает.

В целом, я думаю, этот случай необъясним, как я ни пытаюсь этого сделать, тем более, что хотя на следующее утро, по словам медсестры, в моей комнате никого не оказалось, мой синий галстук был найден на полу разорванным в мелкие клочья.

Относительно развлечения в клубе, мне сказали, что оно имело грандиозный успех; по словам казначея, некий гость, предложивший свои услуги и воспользовавшийся моей карточкой, продемонстрировал необычайную ловкость рук, повергшую в дрожь членов клуба, а также ставший причиной ухода в отставку дворецкого, после прочтения его мыслей, поскольку таким образом была раскрыта тайна местонахождения редких вин, исчезавших до того времени самым необъяснимым образом.

КАССАНДРА В ПОЗОЛОЧЕННОЙ РАМЕ

Это было странно, и Джинглберри никак не мог понять, как это случилось. Снова и снова прислушивался он к своему сердцу, и пришел к неизбежному выводу, что влюблен. Все симптомы этой болезни были налицо. Когда мисс Мэриэн Чепмен попадала в поле его зрения, все остальные переставали существовать. Он страдал от этого своеобразного оптического эффекта, который позволял ему видеть, в ее присутствии, только одно; причиной этого эффекта, несомненно, была она, единственная женщина в мире, которая также могла являться перед его умственным взором. Он изучил, — или думал, что изучил, — сердце этой единственной женщины, и нашел все основания полагать, что она отвечает ему взаимностью. Ей, определенно, нравилось его присутствие; она называла его по имени и иногда ссорилась с ним, что никогда не позволяла себе по отношению к другим; и если это не было признаком женской любви, значит, Джинглберри, считавший себя знатоком женщин, прожил тридцать два года напрасно. Короче говоря, Мэриэн вела себя по отношению к Джинглберри подобно сестре; но поскольку поведение женщины, подобно снам, следует толковать наоборот, она демонстрировала бы ему свою влюбленность, если бы относилась к нему, как сестра, — он был в этом уверен, а потому — счастлив. Исходя из этого, было совершенно не странно, что он намеревался сделать ей предложение, но, подобно многим молодым людям, волновался и никак не мог с собой совладать. Четыре раза подходил он к Мэриэн с единственной целью, — попросить ее руки, и все четыре раза заговаривал о чем-то постороннем. Какое качество делает мужчину трусом, когда он собирается сделать предложение, даже зная, что ему отвечают взаимностью, не является предметом разбирательства настоящего повествования, — но это качество присутствовало в Джинглберри в избытке. В своих попытках он добирался так далеко, что произносил: «Мэриэн… вы… вы…», после чего останавливался и довольствовался такими обыденными фразами, как «пойдете со мной завтра в театр?», или «не можете спросить вашего отца относительно состояния финансового рынка на ближайшее будущее?», и другие, подобные этим, заменители слов, которые он так жаждал, и, вместе с тем, так боялся произнести. Но сегодня, — когда и произошли те удивительные события, о которых пойдет речь, — Джинглберри твердо решил сделать предложение и узнать свою судьбу. Он пришел сделать предложение, и он его сделает, чего бы ему это ни стоило. Его уверенность в том, что оно будет принято, подкреплялась полученной утром запиской от мисс Чепмен, в которой она приглашала его пообедать с ее родителями и сопровождать затем в оперу. Это, разумеется, говорило о многом, и Джинглберри решил, что, наконец, тянуть больше нельзя. И сейчас стоял в гостиной Чепменов, ожидая, когда молодая леди спустится, чтобы задать ей «интересный вопрос», как его называют в некоторых местах Массачусетса.

— Сначала сделаю предложение, — сказал сам себе Джинглберри, застегивая своего «принца Альберта» так, чтобы придать необходимую твердость позвоночнику. — А после того, как она ответит «да», буду наслаждаться обедом и музыкой. Ах! Я, должно быть, очень бледен… я чувствую… Ага, вон там висит зеркало. Посмотрим.

Джинглберри подошел к зеркалу, — овальному зеркалу, в раме с золотым покрытием, какие выпускались лет пятьдесят назад, — и именно по этой причине, скорее всего, оно оказалось сейчас в гостиной дома Чепменов, обставленной в золотисто-белых тонах.

— Благословенная вещь, эти зеркала, — сказал Джинглберри, глядя на отражение своего лица. — Я совершенно не бледен. Наоборот, красен, как закат. Хорошее предзнаменование! Солнце моей холостяцкой жизни заходит. Ах!

Это восклицание было вызвано удовольствием увидеть в зеркале отражение Мэриэн, входившей в комнату, отодвинув портьеры.

— Как поживаете, Мэриэн? Судя по тому, что я вижу в зеркале, хорошо, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Я…

Он замолчал, поскольку говорил в пустоту. Мисс Чепмен нигде не было видно.

— Дорогой мой! — сказал Джинглберри, удивленно протирая глаза. — Как странно! Я думал, что вижу ее… Да нет же, я видел ее, точнее, ее отражение в зер… Ха, ха! Она увидела меня и спряталась.

Он направился к двери, раздвинул портьеры и заглянул в холл. Там никого не было. Он обыскал каждый уголок холла, а заодно и столовую в его конце, после чего возвратился в гостиную, по-прежнему пустую. А затем случилось то самое, странное и необъяснимое, событие.

Когда он вернулся в гостиную, то снова подошел к зеркалу, но отражение в нем, хотя и было его собственным, оказалось повернуто спиной к своему «эго», изумленному этим донельзя; кроме того, хотя Джинглберри присутствовал в гостиной один, отражение в зеркале показывало наличие грациозно сидящей в кресле Мэриэн Чепмен.

Было чудом, как глаза удивленного Джинглберри, уставившегося в зеркало, не вылезли из орбит. Разумеется, было чудно, стоять и видеть в зеркале сцену, которая не имела под собой реальной основы; как интересно было наблюдать за своим двойником, общавшимся в глубине его с женщиной, которую он любил! Это привело его в некоторое волнение, хотя отраженный Джинглберри действовал совершенно независимо от Джинглберри реального. Впрочем, вскоре ревность уступила место ужасу, поскольку, к удивлению потенциального жениха, его двойник приступил к тому, ради чего пришел он сам. Другими словами, его отражение делало предложение, и Джинглберри наслаждался новым ощущением, наблюдая, как будет выглядеть, сам проходя через это испытание. В целом, однако, это оказалось не так приятно, как большинство новинок, поскольку на лице зеркальной Мэриэн были заметны отчетливые признаки того, что слова зеркального Джинглберри ей неприятны, и что предложение, которое он делал, было не тем, что могло ей понравиться или развлечь ее. Она отрицательно качала головой, и чем решительней она это делала, тем решительней зеркальный Джинглберри умолял ее согласиться. Наконец, Джинглберри реальный увидел, как его отражение упало на колени перед зеркальной Мэриэн и в молитвенном отчаянии протянуло к ней руки, после чего девушка вскочила на ноги, яростно топнула левой ногой по полу и указала нежелательному претенденту на свою руку на дверь.

Джинглберри в ужасе отшатнулся. В чем смысл этого необычного явления природы? Наверное, это было пророчеством. Судьба была настолько любезна, что предупреждала его заранее, в этом не могло быть сомнений; иначе это был бы розыгрыш. Но зачем ей было разыгрывать его? Конечно, судьба не может быть мелочной. Нет. Это было предупреждение. Зеркало подверглось какому-то сверхъестественному воздействию, и отражало то, что должно было случиться, вместо того, что Джинглберри называл «одномоментностью». Вместо того, чтобы отражать реальность, оно мудро предупредило его, чтобы он отказался от предложения и отступил; и, едва он так подумал, как услышал тихий приятный голос позади себя.

— Надеюсь, вы не устали ждать, Том, — услышал он, и, повернувшись, увидел настоящую Мэриэн, стоявшую в дверях.

— Нет, — коротко ответил он. — Я… я провел десять приятных минут… но я… я должен спешить, Мэриэн, — добавил он. — Я пришел сказать, что у меня страшно болит голова, и… я не смогу пообедать с вами и пойти в оперу.

— Но почему, Том? — Мэриэн надула губки. — Я ужасно расстроена! Я рассчитывала на вас, и теперь вечер будет безнадежно испорчен. Вы не думаете, что могли бы немного отдохнуть, а потом присоединиться к нам?

— Я… мне очень бы хотелось, Мэриэн, — сказал Джинглберри, — но, сказать по правде, я… я, действительно, боюсь, что заболел. Со мной сегодня случилась странная вещь. Я…

— Расскажите мне, что с вами произошло, — сочувственно предложила Мэриэн; и Джинглберри рассказал ей все. Он рассказал ей всю историю от начала до конца, — за чем пришел, как оказался в зеркале, и что увидел там; и Мэриэн внимательно слушала каждое произнесенное им слово. Один или два раза она рассмеялась, а когда он закончил, напомнила ему, что зеркала имеют обыкновение все переворачивать; так или иначе, но головная боль Джинглберри прошла, и… и… все кончилось как нельзя лучше!

КЛУБ ПРИЗРАКОВ

Несчастный эпизод из жизни заключенного номер 5010

Номер 5010, в то время, когда я услышал от него эту историю, был крепким мужчиной тридцати восьми лет, смуглым, приятным в общении, то есть, последним человеком, о котором можно было бы подумать, что он отбывает срок за воровство. Единственным, что свидетельствовало о его нынешнем положении, был полосатый костюм, какие еще полагаются заключенным Синг-Синга, а также коротко подстриженные волосы, лишь подчеркивавшие интеллектуальное выражение его лица. Когда я впервые увидел его, он занимался изготовлением обуви; я был так поражен контрастом между его поистине утонченным, изящным видом, — по сравнению с его окружением, — что спросил надзирателя, кто он, и каковы обстоятельства, приведшие его в Синг-Синг.

— Он делает обувь как джентльмен, — сказал я.

— Да, — ответил надзиратель. — И создает нам множество хлопот. Он полагает, что слишком хорош для этой работы. То, что он делает, ни на что не годится.

— Тогда почему вы держите его на работе в обувном отделении? — спросил я.

— У нас нет другой работы, на которую его можно было бы поставить, поэтому мы и поставили его сюда. Другую работу он делает еще хуже.

— За что он сюда попал?

— Он был бездельником, без определенного рода занятий, пока не угодил в лапы закона. Его настоящее имя Мармадьюк Фитцаппингтон де Вулф из Перлхемхарст-он-Сеа, Уорвикшир. Он прибыл в нашу страну во вторник, занимался кражей столового серебра до пятницы, когда был пойман, судим и приговорен к двум годам.

— Интересно! — сказал я. — Доказательства против него были убедительными?

— Более чем. При нем было найдено несколько предметов.

— Полагаю, он признал себя виновным?

— Нет. Он утверждал, что невинен, как новорожденный младенец. Выдал абсурдную историю о том, что будто бы был одурачен духами, но самому ему одурачить судью и жюри не удалось. Судья даже отправил телеграмму в Перлхемхарст-он-Сеа, Уорвикшир, за свой собственный счет, чтобы узнать, не является ли этот человек самозванцем, но ответа не получил. По той простой причине, что никакого места, именуемого Перлхемхарст-он-Сеа, в Уорвикшире не существует.

— Мне бы очень хотелось поговорить с ним, — сказал я.

— Это невозможно, сэр, — ответил надзиратель. — Правила очень строгие.

— А вы не могли бы сделать для меня исключение? — спросил я, позванивая в кармане монетами.

Он, должно быть, понял, что означает этот звук, поскольку покраснел и грубо ответил:

— Правила для всех едины, и я вынужден им подчиняться.

— В таком случае… передайте это в благотворительный фонд, — сказал я, протягивая ему пятидолларовую купюру. — Как жаль, что разговор невозможен…

— Я не сказал, что он невозможен, — ответил он с благодарной улыбкой. — Я сказал, что это запрещено правилами, но ведь из каждого правила есть исключения. Думаю, это как раз такой случай.

Это, действительно, оказался именно такой случай, и два часа спустя мы с номером 5010 сидели в камере второго, не слишком просторной, и вели милую беседу, в ходе которой он поведал мне свою жизнь, которая показалась мне чрезвычайно интересной и, вне всякого сомнения, стоила пожертвования пяти долларов в благотворительный фонд.

— Мое настоящее имя, — сказал несчастный осужденный, — как вы уже, наверное, знаете, не 5010. Это имя дано мне властями штата. А настоящее — Остин Мертон Сарренни.

— Вот как! — пробормотал я. — Значит, надзиратель сегодня утром ошибся, сказав, что вас зовут Мармадьюк Фитцаппингтон де Вулф из Перлхемхарст-он-Сеа, Уорвикшир?

Номер 5010 громко рассмеялся.

— Конечно, он ошибся. Уж не думаете ли вы, что я назвал властям свое настоящее имя? Я ведь племянник! Мой пожилой дядя — миллионер, чье сердце будет разбито, если он узнает о том, что со мной случилось. Он нежно любит меня и намерен оставить мне все свое состояние, отсюда моя забота о нем. Я, разумеется, не виновен, — просто обстоятельства сложились против меня, — но это не имеет никакого значения. Он умрет, если узнает о моем унижении. Это одно из наших семейных качеств. Поэтому я назвал властям вымышленное имя, а дяде сообщил, что собираюсь отправиться в пешее путешествие через великую американскую пустыню, попросив его не беспокоиться, если он не получит известий от меня в течение нескольких лет, поскольку Америка цивилизована не до конца, и в ней имеются районы, где отсутствуют почтовые отделения. Мой дядя, будучи англичанином и джентльменом-консерватором, больше читает, чем путешествует, а потому принял мое письмо на веру и ни о чем не подозревает. Так что, когда я освобожусь, то заявлюсь к нему, и после его смерти сам стану консерватором. Понимаете?

— Но если вы невиновны, а он — богат и влиятелен, почему вы не обратились к нему за помощью? — спросил я.

— Потому что боялся, что он, подобно остальным, откажется мне поверить, — вздохнул 5010. — Я рассказал чистую правду, и горжусь этим, но судья мне не поверил.

— Вы не достигли результата, — заметил я. — И это плохо.

— Увы, да! Наш век — век скептиков. Люди, особенно судьи, отказываются верить тому, что не совпадает с их взглядами. Если бы я жил в средние века, мой рассказ наверняка оставил бы меня на свободе. Верите ли, сэр, мой собственный адвокат, человек, которому я заплатил восемнадцать долларов и семьдесят пять центов за то, чтобы он отстаивал мои интересы, заявил, что мой рассказ — чепуха, причем, лишенная даже литературных достоинств. Каковы шансы выиграть дело у человека, которому не верит даже его адвокат?

— Никаких, — с грустью ответил я. — Значит, у вас совершенно не было шансов, несмотря на то, что вы были невиновны?

— Был, но я решил не пытаться им воспользоваться. Я мог бы доказать, что не владею рассудком; но это означало бы, что я признал бы себя таковым перед присяжными, а я слишком уважаю себя, должен вам сказать. Я заявил своему адвокату, что предпочту убогую камеру заключенного шикарной палате умалишенного, на что он ответил: «Значит, для вас все потеряно!» Судья рассмеялся, жури посовещалось, и я был осужден за воровство ложек, хотя о воровстве я помышлял не более, чем о самоубийстве.

— Но мне сказали, что вы были пойманы с поличным, — сказал я. — Что при вас было найдено с полдюжины ложек.

— Они были у меня в руке, — ответил заключенный. — Ложки были у меня в руке, когда меня арестовывали, и это видели хозяин, полиция и толпа мальчишек, обязательно собирающихся в такие моменты; они возникали из ниоткуда и мчались ко мне со всех сторон. Я понятия не имел, что в мире существует так много маленьких мальчиков, пока меня не арестовали, и обнаружил в тот момент, что на меня смотрит миллион, или даже более, невинных голубых глаз.

— Они все были голубоглазыми? — поинтересовался я, подумав, что с научной точки зрения представляется замечательным тот факт, что любопытство болезненного характера всегда находится в определенной связи с цветом глаз.

— О, нет; конечно, нет, — ответил он. — Но для человека, с чужими ложками в руках и наручниками на запястьях, все мальчики выглядят голубоглазыми.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил я. — Но… как могли вы защитить себя, если все доказательства, — надеюсь, вы извините меня за это, — убедительные доказательства, указывали на вашу вину?

— Ложки были подарком, — ответил он.

— Но их владелец это отрицал.

— Знаю; в этом-то и заключена суть. Их дал мне не хозяин, а гадкие, противные, любящие мерзкие розыгрыши, призраки.

Гнев номера 5010, когда он произес эти слова, был ужасен; он поднялся и принялся расхаживать по камере, стуча кулаками по стенам, и мне ужасно захотелось в этот момент оказаться где-нибудь подальше отсюда. Однако, я не собирался уходить, даже если бы дверь камеры была открыта, поскольку его утверждение о связи сверхъестественного с его преступлением разбудило мое любопытство; оно все время возрастало, пока не достигло такой степени, что я решил во что бы то ни стало узнать его историю, даже если для этого мне самому придется совершить преступление и стать его сокамерником.

К счастью, экстремальные меры подобного рода не понадобились, поскольку через некоторое время Сарренни успокоился, сел рядом со мной на койку, выпил воды из кувшина и снова заговорил.

— Прошу прощения, что не предлагаю вам выпить, — сказал он, — но вино, какое здесь предлагается, вряд ли оценит какой-нибудь знаток, кроме любителя купания, а потому, видя в вас человека с хорошими манерами, полагаю, вы не захотите его попробовать.

— Благодарю, — ответил я. — Я и в самом деле не люблю простую воду, а предпочитаю разбавлять ее вот этим.

С этими словами я достал из кармана маленькую фляжку и протянул ему.

— Ах! — сказал он, поднося ее к губам и смакуя ее содержимое. — Это возвращает человека к жизни.

— Да, — отозвался я, с сожалением отметив, что во фляге почти ничего не осталось, — но мне кажется, вам следовало бы не забывать и обо мне.

— Возможно, но вы не можете оценить состояния, в каком я нахожусь… вы никогда в жизни не страдали так, как страдаю я. Вы ведь никогда не были на моем месте?

Я бросил на него взгляд, полный негодования.

— Полагаю, что нет, — ответил я. — Я жил безупречной жизнью.

— Прекрасно! — сказал он. — Но что касается меня… Не верю, что смог бы выдержать жизнь здесь, если бы моя совесть не была чиста так, как если бы я ей никогда не пользовался.

— Не могли бы вы рассказать мне вашу историю? — попросил я.

— Почему нет? — весело ответил он. — Буду рад это сделать. Но вы должны помнить — она охраняется авторским правом.

— Валяйте! — с улыбкой сказал я. — С вашим авторством не будет никаких проблем. Я отдам вам все вознаграждение, которое получу за вашу историю.

— Договорились, — ответил он. — Все случилось так. Но для начала, мне следует сказать вам, что когда я был еще мальчиком, готовившимся в колледж, у меня был приятель, — веселый беззаботный парень по имени Хоули Хикс, — которому предрекали разное будущее. Его мать утверждала, что он станет великим поэтом; его отец полагал, что он рожден стать непревзойденным полководцем; а наш учитель в школе юных джентльменов в Скарберри предсказывал ему виселицу. Все они оказались неправы; хотя лично я считаю, что проживи он достаточно долго, и любое из этих предсказаний могло сбыться. Беда в том, что Хоули умер в возрасте двадцати трех лет. Прошло пятнадцать лет. Я получил высшее образование в Бразеносе, вел беззаботную жизнь, но в возрасте тридцати семи лет сбился с пути истинного. Это случилось около года назад. Мой дядя, чьим компаньоном и наследником я был, дал мне средства и отправил за океан. Я приехал в Америку в начале сентября, обосновался в Нью-Йорке, намереваясь приступить к возвращению цвета моим щекам, посвятив себя всем тем удовольствиям, которые способен предоставить этот город. Через два дня после своего приезда я отправился на Кони-Айленд, покинув отель в четыре часа пополудни. Идя по Бродвею, я был удивлен, услышав свое имя, произнесенное кем-то позади меня, и, обернувшись, с изумлением увидел человека, протягивающего мне руку, который был ни кем иным, как моим умершим приятелем Хоули Хиксом.

— Но это невозможно, — сказал я.

— То же самое сказал и я, — заметил номер 5010. — И еще добавил: «Хоули Хикс, это не можешь быть ты!»

— Но это я, — ответил он.

Это меня сразу же убедило, поскольку Хоули всегда коверкал слова. Минуту я смотрел на него, после чего сказал:

— Но, Хоули, я полагал, что ты умер.

— Так и есть, — ответил он. — Но разве такой пустяк может разрушить настоящую дружбу?

— Конечно, не может, Хоули, — смущенно сказал я, — но, согласись, это очень необычно для человека, — общаться со своими друзьями спустя пятнадцать лет после того, как они умерли и были похоронены.

— Ты хочешь сказать, Остин, что только потому, что я оказался достаточно слаб, чтобы умереть, ты, самый дорогой друг моей юности, ближайший компаньон моих школьных дней, партнер моих детских радостей, намерен отвернуться от меня здесь, в чужом городе?

— Хоули, — хрипло ответил я, — это не так. Моя кредитка, мой номер в отеле, мой костюм, даже мой билет на Кони-Айленд, — в твоем распоряжении; но для начала, я думаю, твой партнер по детским радостям должен войти на первый этаж этого заведения и быть проинформированным о том, каким образом тебе удалось оказаться в Нью-Йорке спустя пятнадцать лет после твоей смерти. Является ли Нью-Йорк каким-то особым местом для призраков, или ты — всего лишь плод моей разыгравшейся фантазии?

— Это был правильный вопрос, — вмешался я, чтобы показать, что история, которую я слышал, хоть и пугала меня, но не до полного безмолвия.

— Разумеется, — сказал 5010, — и Хоули тоже это признал, потому что ответил сразу.

— Ни то, ни другое, — ответил он. — Твоя фантазия в полном порядке, а Нью-Йорк не является ни раем, ни чем-либо противоположным. На самом деле, я просто призрак, и, могу сказать тебе, Остин, это самый прекрасный род занятий в этом городе. Думаю, если бы ты смог расстаться со своей смертной оболочкой и присоединиться к нам, ты бы от этого только выиграл, подобно мне.

— Спасибо за намек, Хоули, — сказал я с благодарной улыбкой, — но, честно говоря, я не считаю, что жизнь слишком уж плоха. Я принимаю пищу три раза в день, мой карман в достаточной мере набит деньгами, и сплю каждую ночь на диване по восемь часов, — причем меня совершенно не заботит, что он не украшен драгоценными камнями.

— Виной тому твое смертное невежество, Остин, — возразил он. — Я жил достаточно долго, чтобы оценить необходимость этого невежества, но твой стиль существования не идет ни в какое сравнение с моим. Ты говоришь о трехкратном приеме пищи в день так, словно это идеал, но забываешь, что с употреблением еды твои проблемы только начинаются, поскольку все, съеденное тобой, нужно переваривать, и если бы ты только смог это понять, то был бы изумлен, увидев, как страшно изнашивается твой организм от пищеварения. В той жизни, которой живу я, ты можешь пировать постоянно, при этом не нуждаясь в пищеварении. Ты говоришь о деньгах в кармане; ну, у меня их нет, однако я богаче тебя. Деньги мне не нужны. Мир и так принадлежит мне. Если бы я захотел, то мог бы за пять секунд присвоить содержимое витрины любого ювелирного магазина, но зачем? Драгоценности радуют мой глаз, где бы они ни были; а что касается путешествий, Остин, которые ты всегда любил, то в этом смысле с призраками вряд ли кто-то может сравниться. Смотри!

— Я с минуту смотрел на него, — сказал 5010, — после чего он исчез. Прошла еще минута, и он снова появился.

— Ну и? — спросил я. — Ты, наверное, за это время облетел вокруг здания?

Он расхохотался.

— Вокруг здания? Я пролетел над Европой, миновал Китай, явился императору Японии, обогнул мыс Горн, — и все это за то время, пока меня не было.

— Он был правдивым мальчиком, Хоули, несмотря на свои особенности, — тихо сказал Сарренни, — поэтому я поверил в то, что он сказал. Он ненавидел ложь.

— Тем не менее, это очень быстро, — сказал я. — Из него вышел бы хороший посыльный.

— Жаль, — улыбнулся номер 5010, — что я не додумался ему этого предложить. Но, могу сказать вам, сэр, я был здорово удивлен. «Хоули, — сказал я, — я всегда знал, что ты способен быстро перемещаться, но никогда не думал, как быстро. И как только тебе удалось не запыхаться после такой пробежки?»

— Это, мой дорогой Остин, еще один довод в пользу моего образа существования. Для начала, мы, призраки, не дышим. А если не дышим, следовательно, не можем запыхаться. Ну, ладно, — добавил он, — куда ты сейчас направляешься?

— На Кони-Айленд, осмотреть достопримечательности, — ответил я. — Не хочешь присоединиться?

— Нет, — ответил он. — Кони-Айленд скучен. Когда я только-только присоединился к призракам, мне казалось, что нет ничего интереснее подобных поездок; но, Остин, с тех пор я изменился. Ты видишь перед собой совсем не того Хоули, которого знал прежде, до его смерти.

— Должен признаться, это так, — ответил я. — И сомневаюсь, чтобы многие твои старые друзья узнали тебя сейчас.

— А ты, кажется, с той поры совершенно не изменился, Остин, — с сожалением сказал он, — но, старина, позволь сделать тебе предложение: забудь об этом Кони-Айленде и пошли со мною в клуб. Уверен, ты прекрасно проведешь в нем время.

— В клуб? — спросил я. — Уж не хочешь ли ты сказать, что у призраков есть свой клуб?

— Именно это я и хочу сказать; Клуб призраков — самое лучшее собрание избранных духов со всего мира. У нас есть отделения во всех городах, на каждом континенте; и самое приятное — никаких членских взносов. Его членами являются самые известные люди — Шекспир, Милтон, Чосер, Наполеон Бонапарт, Цезарь, Джордж Вашингтон, Моцарт, Фридрих Великий, Марк Антоний — Кассий не попал в связи с протестом Цезаря — Галилей, Конфуций…

— Вы допускаете в клуб китайцев? — спросил я.

— Не всех, — ответил он. — Но Кон был таким добрым, что ни у кого не повернулся язык сказать против него хоть слово; так что, Остин, ты сам можешь видеть, какие замечательные парни являются его членами.

— Да, список великолепен, и, должен сказать, было бы любопытно взглянуть на них и послушать, о чем они разговаривают, — сказал я.

— Ты прав, — отозвался Хоули. — Слышал бы ты дискуссию между Шекспиром и Цезарем по поводу выражения «перо сильнее меча»; это было нечто потрясающее.

— Наверное, — согласился я. — И кто победил?

— Те, кто ратовали за меч. Они оказались лучшими бойцами, хотя, должен признаться, аргументы Шекспира выглядели убедительнее.

— Если у меня и вправду есть шанс увидеть что-нибудь подобное, то, думаю, я забуду про Кони-Айленд и отправлюсь с тобой, — сказал я.

— У тебя есть такой шанс, — ответил Хоули. — Они все соберутся ночью, а поскольку сегодня дамская ночь, ты сможешь познакомиться с Лукрецией Борджиа, Клеопатрой и кое-кем еще.

— Принято. Я отправляюсь с тобой, — сказал я, и мы отправились в Клуб призраков.

Он располагался в красивом доме на Пятой авеню; номер дома вы можете найти в материалах судебного дела. Я его не помню. Дом большой, из темного камня, и, должно быть, в ширину не менее ста пятидесяти футов. Я никогда не видел такой роскоши, и уверен, что среди существ, для которых деньги являются мерилом всего и вся, подобное великолепие попросту невозможно. На стенах висели картины выдающихся мастеров прошлого и настоящего. Ковры на безупречно отполированных полах были не только изысканно красивы, но и чрезвычайно редки. Под стать всему была и мебель. Короче говоря, мой дорогой сэр, никогда прежде не встречал я такой ослепительной обстановки, как в доме, куда привел меня призрак моего друга, Хоули Хикса, собственной персоной.

От изумления я поначалу даже потерял дар речи, что, похоже, очень позабавило Хикса.

— Неплохо, правда? — сказал он, коротко рассмеявшись.

— Ну… — ответил я. — Усли учитывать, что вы можете обходиться без денег, и что все ресурсы мира в вашем распоряжении, то разве что неплохо. У вас есть библиотека?

— Я всегда любил книги, — вскользь заметил 5010, — и мне очень хотелось узнать, какими литературными сокровищами обладает Клуб призраков. Представьте себе мое разочарование, когда Хоули ответил, что библиотека отсутствует.

— Нет, — сказал он, — библиотеки у нас нет.

— Странно, — заметил я, — что клуб, к которому принадлежат такие люди, как Шекспир, Милтон, Эдгар Аллан По и другие умершие литераторы, не имеет собрания их трудов.

— Ты не прав, — сказал он, — зачем нам собирать книги, если у нас есть писатели, чтобы рассказывать свои истории? Зачем тебе тратить время на подборку Шекспира, если сам Уильям придет к тебе в любое время, когда ты его попросишь, и расскажет тебе любое свое произведение? Какой смысл листать печатные повествования Скотта, если сэр Вальтер явится и расскажет все сам, причем времени на это понадобится в десять раз меньше, чем если бы ты его читал?

— Наверное, ты прав, — сказал я. — Значит, ты слушаешь их рассказы?

— Я, — ответил Хоули, — никогда лично не имел дела ни со Скоттом, ни с Шекспиром. Предпочитаю что-нибудь более легкое — Дугласа Джерральда или Мэрриота. Но больше всего мне нравится слушать, как Ной разговаривает о животных с Дэвидом Крокеттом. Ной — самый яркий парень своего времени в клубе. Адам немного подкачал.

— А как насчет Соломона? — спросил я, скорее просто так, чем ради получения информации. Меня забавляло, что Хоули говорит об этих великих духах, будто они его давние друзья.

— Соломон больше не член клуба, — с печальным вздохом сказал он. — Он был славным парнем, Соломон, думая, что знает все, пока не появился старый доктор Джонсон. Для человека довольно сложно, будучи абсолютно убежденным в том, что он является самым мудрым существом, через каких-то пару тысяч лет, встретить англичанина, который начнет ему рассказывать нечто совершенно неизвестное, особенно в манере, присущей Сэму Джонсону, — а тебе она прекрасно известна. Джонсона никогда не заботило то, как отнесутся к нему его слушатели, а потому, когда он добрался до Соломона, то задал ему по первое число.

— А Босуэлл, он член клуба? — отважился я прервать необычное повествование 5010.

— Да, — ответил заключенный. — Я встретил его как-то вечером; но он вовсе не тот дух, с которым хочется общаться. Он всегда совал свой нос в чужие дела, а когда умер, то прихватил свой нос с собой.

— Понятно, — сказал я. — Босуэлл, не сующий свой нос в чужие дела, все равно что Отелло без Дездемоны. Однако продолжайте. Что случилось потом?

— Потом, — продолжил 5010, — после того, как я огляделся и немного освоился, Хоули отвел меня в музыкальный зал и познакомил с Моцартом, Вагнером и еще несколькими великими композиторами. По моей просьбе, Вагнер сыграл на органе фантазию на тему «Дэйзи Белл». Это было здорово, но не очень похоже; это походило, скорее, на столкновение циклона и самума, но, тем не менее, изумительно. Я попытался запомнить, начал записывать слова, но затем обнаружил, что первый куплет занял несколько страниц и бросил это занятие. Затем Моцарт, пытаясь разлечь меня, сыграл на банджо. Мендельсон спел полдюжины своих песен без слов, а Готшалк сыграл одну из странных историй По на фортепиано.

Когда появился Карлайл, Хоули познакомил меня с ним. Это был грубоватый старый джентльмен, и, похоже, жаждал встречи с Фрудом, — при этом я заметил весьма характерные движения трости в его руке, — а также еще с двумя-тремя персонажами, пока еще живыми. Диккенс также желал встретиться хотя бы на пару минут с некоторыми из своих ныне живущих критиков; и, между нами, если подмигивание, с каким Бэкон протянул что-то Шекспиру, в то время как я говорил об Игнатии Доннелли, что-нибудь означало, знаменитому криптографу не помешает выпивать бутылочку эликсира жизни каждое утро перед завтраком, тем самым спасая себя от неприятностей. Не могу утаить от вас того факта, сэр, — добавил Сарренни, значительно покачивая головой, — что для нынешних классиков литературной критики начнутся суровые времена, когда они, переправившись через Стикс, подадут заявку на прием в Клуб призраков. Было бы очень любопытно наблюдать с безопасного расстояния, что при этом произойдет. Кстати сказать, сэр, как англичанин, который верит и восхищается лордом Уолсли, если бы я не находился в тюрьме, то непременно написал бы ему письмо и предупредил его, чтобы он пересмотрел свои оценки некоторых знаменитых полководцев, ныне покойных, если желает покоя в том таинственном ином мире, где в конечном итоге окажется сам. Они изготовили для него свои мечи, и он вполне может открыть для себя, что меч в некоторых случаях все же острее пера.

После этого мы с Хоули поднялись вверх по лестнице, и он познакомил меня с духом Наполеона Бонапарта, с которым я просидел с полчаса, слушая о его победах и поражениях. Он сообщил, что никогда не мог понять, каким образом такому человеку, как Веллингтон, удалось победить его при Ватерлоо, и добавил, что сам Железный Герцог этого также не понимает.

Итак, время шло. Я видел многих знаменитых дам — Екатерину, Марию-Луизу, Жозефину, королеву Елизавету и других. Разговорившись об архитектуре с королевой Анной, я был удивлен тем, что она совершенно не знакома со стилем королевы Анны. Некоторое время я общался с Пег Уоффингтон, и пришел от нее в восторг.

— Но, дорогой мой Сарренни, — прервал я его, — я не понимаю, каким образом это связано с вашим обвинением в краже ложечек?

— Я как раз приближаюсь к этому моменту, — печально ответил 5010. — Я рассказываю так подробно о клубе потому, что это время было самым счастливым в моей жизни, и совсем не хочу рассказывать о том, что произошло потом, хотя и должен. Я попал в беду из-за королевы Изабеллы. Пег Уоффингтон представила меня ей, и я поведал ее величеству, как восхищен убранством клуба, и в особенности полудюжиной старинных испанских ложечек, лежавшими в буфете. И, когда я сделал это, королева попросила Фердинанда, беседовавшего с Колумбом в другом конце зала, подойти к нам. Он с готовностью исполнил ее просьбу. Я был представлен королю, и мои неприятности начались.

— Господин Сарренни восхищен этими ложечками, Фердинанд, — сказала королева.

Король улыбнулся и, повернувшись ко мне, сказал:

— Сэр, они — ваши. Эй, официант, достаньте эти ложечки и передайте их мистеру Сарренни.

— Конечно, — сказал 5010, — я стал возражать, чем вызвал недовольство короля.

— Таково правило нашего клуба, сэр, а также старый испанский обычай, — дарить гостям все, чем они восхищаются. Вы, несомненно, достаточно хорошо знакомы с этикетом клубной жизни, чтобы знать, что гости не имеют права нарушать правил клуба, оказавшего им честь своим гостеприимством.

— Конечно, мне это известно, ваше величество, — ответил я, — и, конечно, я принимаю ваш подарок с большой благодарностью. Мое возражение вам вызвано исключительно незнанием ваших обычаев, а также возможностью уверить вас в том, что, говоря вашей доброй жене о своем искреннем восхищении ложечками, вовсе не ставил своей целью стать их счастливым обладателем, воспользовавшись правилами клуба.

— Прекрасная речь, сэр, — ответил король и поклонился, — которая свидетельствует о вашей искренности, поэтому я прошу принять вас этот подарок, положить его в карман и забыть о нем. Они — ваши.

Я поблагодарил великого испанца, ничего больше не сказал, без малейшего ликования спрятав ложечки, поскольку, будучи любителем причудливого и красивого, был рад обладать подобным сокровищем, но испытывал относительно него некоторые опасения. Вскоре после этого я взглянул на часы и, обнаружив, что стрелки приближаются к одиннадцати, отправился разыскивать Хоули, чтобы поблагодарить его за восхитительный вечер и уйти. Я встретил его в зале, разговаривавшим с Эврипидом на тему любительских театров в Соединенных Штатах. Я стал прислушиваться к их разговору, и, протянув Хоули руку, сообщил о своем намерении.

— Что ж, старина, — приветливо отозвался он, — я рад, что ты принял мое приглашение. Всегда буду рад тебя видеть, и, надеюсь, через какое-то время мы снова увидимся. — После чего, увидев мой оттопыривающийся карман, спросил: — Что это у тебя там такое?

Я рассказал ему об эпизоде в холле, и, как мне показалось, увидел досаду на его лице.

— Я не хотел брать их, Хоули, — сказал я, — но Фердинанд настаивал.

— Все в порядке! — отозвался он. — Но мне очень жаль. Тебе лучше уйти отсюда с ними так быстро, как только сможешь, и никому ничего не рассказывать; кроме того, не пытайся продать их.

— Но почему? — спросил я. — Я готов оставить их здесь, если есть какое-то препятствие…

— Здесь, — продолжал 5010, — Хоули, казалось, забеспокоился, потому что сердито топнул ногой по полу и снова попросил меня удалиться как можно быстрее, иначе могут возникнуть неприятности. Я не стал пререкаться, вышел из дома и захопнул дверь позади себя. Бесцеремонный способ выпроваживать желанных гостей не показался мне тем, чего я имел право ожидать. Но теперь, когда я понимаю причину его грубого обращения, и оправдываю его, тем не менее, встретившись с ним как-нибудь снова, я непременно потребую от него объяснения за поведение той компании, в какой я оказался.

— Когда я спускался по ступенькам, — сказал 5010, — колокола на соседней церкви стали отбивать одиннадцать часов. Я остановился на последней ступеньке, собираясь взять кэб, когда заметил рядом с собой джентльмена и даму. Мужчина пристально посмотрел на меня, а затем, позволив даме подниматься одной, спросил:

— Что вы здесь делаете?

— Я только что покинул клуб, — ответил я. — Все в порядке. Я был гостем Хоули Хикса. А чьим призраком будете вы?

— О чем, черт возьми, вы говорите? — довольно грубо воскликнул он, так что я почувствовал себя очень неловко.

— Я попытался честно ответить на ваш вопрос, — возмутился я.

— Наверное, вы — сумасшедший. Или вор, — возразил он.

— Запомните, приятель, — внушительно произнес я, — запомните на всю жизнь. Вы разговариваете с джентльменом, и подобных оскорблений я не намерен терпеть ни от кого, будь вы даже призраком самого императора Нерона; и если вы и впредь будете вести себя столь наглым образом, я рассею вас по всей вселенной. Понятно?

Тут он схватил меня за руку и стал звать полицию; а я был очень удивлен, обнаружив, что имею дело не с таинственным существом из другого мира, а с двухстами десятью фунтами плоти и крови. Миллион с половиной уличных мальчишек, о которых я уже упоминал, — в основном уличные хулиганы, — возникли вокруг нас словно из-под земли. Кэбмены, привлеченные шумом нашей ссоры, перегородили улицу, чтобы наблюдать за развитием событий, и уже спустя обычные пятнадцать-двадцать минут появился блюститель закона в синем.

— Что тут происходит? — осведомился он.

— Я обнаружил вот этого подозрительного человека, когда он выходил из моего дома, — сказал мой оппонент. — Так что у меня есть основания подозревать его в воровстве.

— Ваш дом! — с презрением воскликнул я. — Я действительно был там; это дом нью-йоркского отделения Клуба призраков. Если вы хотите в этом убедиться, — добавил я, обращаясь к полицейскому, — то можете позвонить в колокольчик и спросить.

— Думаю, это разумное предложение, — заметил полицейский. — Почему бы не позвонить?

— Послушайте! — воскликнул мой оппонент. — Прекратите эту чушь, или я пожалуюсь на вас вашему начальству. Это мой дом, он принадлежит мне уже двадцать лет. Я требую, чтобы этого мужчину обыскали.

— Нет такого закона, который позволял бы мне обыскивать джентльмена, — заявил полицейский. — Но если вы берете на себя ответственность, обвиняя джентльмена в том, что он вор, и ограбил ваш дом, я могу отвести его в участок.

— Я принимаю на себя всю ответственность, — заявил предполагаемый владелец дома. — Ведите его в участок.

— Я отказываюсь туда идти, — заявил я.

— Не извольте беспокоиться, — сказал полицейский, — но все-таки будет лучше, если вы пройдете туда добровольно. В противном случае, мне придется использовать свою дубинку. После чего, боюсь, вам придется отправиться туда в карете скорой помощи.

— Ну, хорошо, если вы так настаиваете, — сказал я, — то я готов идти. Мне бояться нечего.

— Видите ли, — добавил 5010, — мне вдруг пришла в голову мысль, что если дело обстояло именно так, как сказал мой оппонент, что дом на самом деле принадлежит ему, а не Клубу призраков, — который мог оказаться всего лишь моей фантазией, — ложки могли бы послужить уликой против меня; так оно на самом деле и случилось. Мы отправились в полицейский участок. По дороге я рассказал свою историю полицейскому; она произвела на него впечатление, он несколько раз перебивал меня, восклицая: «Да ну!», «Вот дела!» и тому подобное.

— Видели ли вы там призрака Дэна О'Коннелла? — спросил он.

— Да, — ответил я, — и даже пожал ему руку.

— Пожал ему руку! — произнес он дрожащим от волнения голосом, после чего прошептал мне на ухо: — Послушайте, это противозаконно, но, ради Дэна, я позволю вам убежать.

— Спасибо, старина, — ответил я, — но я невиновен, и могу это доказать.

— Увы! — вздохнул осужденный. — Все оказалось не так. Когда меня привели в участок, я был ошеломлен тем, что ложечки оказались вполне реальными. Я рассказал свою историю сержанту и указал на монограмму «И.Ф.» на ложечках, в качестве доказательства того, что она правдива, но даже это обстоятельство оказалось против меня, поскольку инициалы предполагаемого владельца дома также оказались «И.Ф.», — имя его я вам не назову, — и монограмма подтвердила их принадлежность ему. Хуже всего было то, что владелец дома был несколько раз ограблен до моего задержания, и к полуночи я оказался запертым в грязной камере, в ожидании суда.

Мне дали адвоката, но, как я уже говорил, даже он отказался поверить моей истории и предложил мне прикинуться умалишенным. Конечно, я не мог с этим согласиться. Я попытался убедить ему вызвать в суд Фердинанда, Изабеллу, Эврипида и Хоули Хикса, в качестве свидетелей защиты, но он слушал меня, качая головой. Тогда я предложил ему отправиться в Метрополитен Опера какой-нибудь страшной ночью, когда часы пробьют двенадцать, и попробовать переговорить с призраком Вагнера, — но все это он счел недостойным внимания. Меня судили, признали виновным и приговорили к заключению в этой ужасной тюрьме, но у меня все-таки есть надежда, которая, будучи реализованной, приведет меня к тому, что завтра утром я буду свободен.

— И что же это? — спросил я.

— Видите ли, — со вздохом ответил он, поскольку раздался звонок, возвещающий об ужине, — все это происшествие насколько странное и необычное, что я начинаю думать — это все сон. А если это так, то завтра я проснусь дома, в собственной постели, вот и все. Я лелею эту надежду почти год, но она с каждым днем становится все слабее и слабее.

— Увы, 5010, — сказал я, пожимая руку ему на прощанье, — мне жаль лишать вас надежды, но в настоящий момент я бодрствую и не могу быть частью вашего сна. И еще мне жаль, что вы отказались признать себя сумасшедшим.

— Ни за что! — ответил он. — Ложь — удел слабых людей.

РОЗЫГРЫШ

I

Однажды Уиллис встретил мисс Холлистер, и этого, в некотором смысле, оказалось достаточно. Он был поражен. Она представлялась ему идеалом, хотя до того момента, как он ее встретил, его идеал был чем-то в корне отличным. Она вовсе не была Юноной, а девушка его мечты обязана была ею быть. У нее были каштановые волосы, каковой цвет Уиллис до того момента ненавидел. Если бы подобное богатство украшало голову любой другой женщины, он назвал бы ее рыжей. Это показывает, насколько он был поражен. Она заставила его полностью изменить свою точку зрения. Она заставила его растаться с прежним идеалом, и, с улыбкой, заняла его место.

Было в глазах мисс Холлистер нечто, позволившее ей овладеть сердцем Уиллиса. Они были большими, глубокими, круглыми и блестящими. Они были настолько глубоки и проникновенны, что Уиллис, когда она заглядывала в его собственные, терялся от того, что она способна прочитать каждую его мысль, точнее, полное их отсутствие, поскольку когда она находилась рядом с ним, Уиллис не мог ни о чем думать, только чувствовать.

— О Господи! — говорил он потом сам себе, поскольку был мудрым человеком, и в качестве советника и доверенного лица предпочтал самого себя всем остальным. — О Господи! Кажется, она заглядывает прямо мне в душу; а если это так, то моим надеждам не суждено сбыться, ибо она в состоянии видеть, что душа, подобная моей, схожа с ее не более, чем какой-нибудь горный ручеек с Амазонкой!

Тем не менее, Уиллис не терял надежды.

— Возможно, мне удастся придумать что-нибудь, что скроет от нее мои недостатки. Может быть, я вставлю витражные стекла в окна моей души, и они скроют все, что в ней творится. Закопченные стекла, почему бы и нет? Если закопченные стекла используются людьми, чтобы смотреть на солнце, то почему бы мне не использовать их, чтобы прикрыть мою менее блестящую душу?

Но, увы! Судьба была против него. Она вознамерилась раз и навсегда лишить его мельчайшего шанса на успех, и вот как это произошло.

Как-то раз он отправился в город пораньше. На углу Бродвея и Астор-Плейс он сел в конку, заплатил за проезд и забился в уголок в задней части вагона. Его мысли, как обычно, были заняты бесподобной мисс Холлистер. Разумеется, когда кто-то встречался с ней, он уже не мог не думать о ней постоянно; и эта мысль заставляла его терзаться ревностью. Что думали о ней другие? Дерзкие пресмыкающиеся смертные! Ни один мужчина не мог быть хорош для нее, даже он сам. Но он может измениться. Он мог хотя бы попытаться стать достойным ее, в то время как другие этого не могли. И они еще смеют думать о ней!

— Дерзкие, пресмыкающиеся смертные! — повторил он.

Конка остановилась на Семнадцатой улице, и кто-то вошел. Это была сама мисс Холлистер!

«О Господи! — подумал Уиллис. — О Господи! Она — и в конке! Как это ужасно! Легче представить Минерву в фургоне бакалейщика, чем мисс Холлистер в конке! Какой жалкий, никчемный мир, заставляющий Минерву ехать на конке, точнее, мисс Холлистер — в фургоне бакалейщика! Абсурд абсурдов!»

Он приподнял шляпу, потому что мисс Холлистер слегка нагнула голову, приветствуя его, когда направлялась в дальний конец вагона, где остановилась, держась за ремень.

«Интересно, почему она не садится?» — подумал Уиллис, потому что, бросив взгляд на вагон, заметил, что все места, за исключением занимаемого им самим, были свободны. Собственного говоря, единственными людьми в вагоне были мисс Холлистер, водитель, кондуктор и он сам.

«Наверное, мне стоит заговорить с ней», — подумал он. И тут же решил: — «Нет, лучше этого не делать. Она видела меня, когда вошла, и если бы хотела поговорить со мной, то присела бы рядом, или, возможно, напротив. Достойнее будет с моей стороны не обращать внимания на ее присутствие. Но, интересно, почему она стоит? Хотя и выглядит очень уставшей».

Вдруг мисс Холлистер повела себя очень странно. Она слегка склонила голову, — заметив кого-то на тротуаре, подумалось Уиллису, — что-то пробормотала, — он не расслышал, что, — после чего села на сиденье рядом с местом, где стояла, при чем выглядела очень раздраженной, даже, можно сказать, мрачной.

Уиллис был озадачен, более чем когда-либо; но его удивление ничего не значило по сравнению с беспокойством, охватившим его, когда, на Сорок Второй улице, мисс Холлистер поднялась и, не прощаясь, вышла из вагона.

«Разрази меня гром! — с ужасом подумал Уиллис. — Интересно, почему? Совершенно непонятно. Может ли она быть кокеткой, с такими глазами? Нет, это невозможно. В чем же тогда дело?»

Как он ни старался, разумное объяснение не приходило ему в голову. А потому он был очень обеспокоен.

«Я должен узнать это, как храбрый человек, — сказал он себе, после того как в течение часа или двух тщетно пытался найти решение загадки таинственного поведения мисс Холлистер. — Я зайду к ней вечером и прямо спрошу».

Он сдержал слово в отношении первого, но не второго. Он зашел, но не спросил, поскольку мисс Холлистер не позволила ему это сделать. Получив его карточку, она попросила передать ему, что вышла. Два дня спустя, снова встретив его на улице, она холодно взглянула на него и прошла мимо. Шесть месяцев спустя было объявлено о ее помолвке с каким-то бостонцем, а осенью мисс Холлистер из Нью-Йорка стала миссис Берроуз из Бостона. Уиллис писал ей, но не получил ответа. Разрыв был полным и окончательным. Но почему? Получить ответ на этот вопрос стало одной из главных задач в жизни Уиллиса. Что сделал он такого, чтобы заслужить подобное обращение?

II

Прошел год; Уиллис оправился от ужасного удара по своим надеждам, нанесенного мисс Холлистер, но не перестал озадачиваться причиной ее такого поведения. Он задавал этот вопрос своим друзьям, и никто из них, за исключением одного, не смог предложить своего объяснения. Этот один слышал от своей жены, школьной подруги и близкой знакомой мисс Холлистер, ныне миссис Берроуз, что идеал Уиллиса когда-то любил его, до тех пор, пока не обнаружил, что он не настолько вежлив, каким бы должен был быть.

— Вежлив? Не так вежлив, как должен был бы быть? — удивился Уиллис. — Разве меня можно в этом упрекнуть? Послушай, дорогой мой Бронсон, — добавил он, — тебе известно мое отношение к женщинам, — как к прекрасной половине человечества, — и таким оно было всегда. Если есть в мире существо, суть которого — вежливость, то это существо — я. Я самый вежливый человек из ныне живущих. Даже когда я играю в покер у себя дома, то всегда проигрываю, ибо взял себе за правило никогда и ничем не огорчать своих гостей.

— Это не вежливость, — отозвался Бронсон. — Это — идиотизм.

— Что лишний раз доказывает мои слова, — заметил Уиллис. — Я вежлив до безумия. Не так вежлив, как должен был бы быть! О Господи! Что из сделанного или сказанного мною навело ее на такую мысль?

— Понятия не имею, — ответил Бронсон. — Тебе бы следовало спросить ее саму, возможно, ты переоцениваешь свою вежливость. Излишняя вежливость зачастую хуже хамства. Возможно, ты как-нибудь был настолько вежлив, что заставил мисс Холлистер подумать, будто считаешь ее неполноценной. Ты знаешь, что сказал какой-то поэт. Никто не может испытывать большей ненависти, чем женщина по отношению к любимому ею мужчине.

— Я часто подумывал о том, что написать миссис Берроуз и спросить ее, в чем моя вина, — сказал Уиллис.

— Это было бы прекрасно, — сказал Бронсон. — Она была бы рада.

— Правда. И почему я не сделал этого до сих пор? — ответил Уиллис.

— Потому что плохой мыслитель, — сухо отозвался Бронсон. — Если бы я был на твоем месте, то уже давным-давно знал бы причину. Моя жена сказала, что предстоящей зимой Берроузы собираются посетить Нью-Йорк. Без сомнения, ты мог бы с ними увидеться.

— Нет. Я ни за что не пойду туда, где будут они. Я больше не позволю ни одной женщине так обойтись со мной, даже миссис Берроуз, — твердо сказал Уиллис.

— Поступай, как знаешь, — сказал Бронсон, с неопределенной улыбкой.

Спустя неделю или две Уиллис получил приглашение от мистера и миссис Бронсон, поужинать с ними. «У меня есть очень умные друзья, с которыми я хочу тебя познакомить, — писал он. — Так что приходи обязательно».

Уиллис пошел. Очень умными друзьями оказались мистер и миссис Берруз; в последней, к своему удивлению, он узнал прежнюю мисс Холлистер.

— Здравствуйте, мистер Уиллис, — сказала она, протягивая ему руку. — Очень приятно видеть вас снова!

— Благодарю вас, — ответил Уиллис, несколько смущенный. — Я… это приятный сюрприз для меня. Я… не знал…

— Я тоже, — сказала миссис Берроуз. — На самом деле, наверное, я почувствовала бы некоторую неловкость, если бы знала, что вы будете здесь. Я… хм… это так глупо, что я почти стесняюсь сказать это… но, чувствую, что должна. Я на вас сердита.

— Вот как! — улыбнулся Уиллис. — За что же, позвольте вас спросить?

— Это не моя вина, — ответила миссис Берроуз. — Но помните ли вы, чуть больше года назад, нашу встречу… в конке…

— Хм! — сказал Уиллис, наморщив лоб. — Минутку… да, думаю, что помню. Мы были одни в вагоне и, полагаю…

Миссис Берроуз рассмеялась.

— Вам показалось, что мы были в вагоне одни, но… но это не так. Вагон был переполнен, — сказала она.

— В таком случае, я этого не помню, — сказал Уиллис. — Единственный раз, когда я встретил вас в конке, насколько мне известно, был…

— Я знаю; это был тот самый случай, — прервала его миссис Берроуз. — Вы сидели в углу, в задней части вагона, когда я вошла, и были сильно заняты собой, поскольку позволили незнакомцу, которого я часто видела и, по неизвестной причине, питала к нему глубокое отвращение, предложить мне свое место, более того, заставить меня сесть.

— Не понимаю, — пробормотал Уиллис. — Мы были в конке одни.

— Для вас — да, но в то время я этого не понимала. Что касается меня, когда я вошла в вагон, в нем имелось достаточное количество людей, и все места были заняты. Вы ответили на мой поклон, когда я вошла, но не предложили мне ваше место. Это сделал незнакомец, и хотя я пыталась отказаться, — не смогла. Он был человеком примерно моего возраста, у него были замечательные глаза, взгляду которых невозможно было противостоять. Его просьба прозвучала приказом; и, пока я ехала, то думала о том, что вы, неподвижно сидевший в дальнем углу, заставили меня стоять и, косвенно, несли ответственность за то, что я была вынуждена принять любезность со стороны неприятного мне незнакомца. Я очень рассердилась на вас, и вышла, не попрощавшись, как только набралась мужества выйти. Я не могла понять, почему вы, воплощение вежливости, в данном случае не сделали того, чего я вправе была бы ожидать от любого мужчины, и тем более, — от вас.

— Но, миссис Берроуз, — возразил Уиллис, — зачем же мне уступать место даме, если в вагоне имеется двадцать свободных мест?

— Таких причин нет, — ответила миссис Берроуз. — Но только прошлой зимой я поняла, что с вами случилось.

— Вот как? — сказал Уиллис. — И что же это было?

— Случилось так, — ответила миссис Берроуз, — что вагон казался вам пустым, но на самом деле был заполнен астральными телами членов Бостонского теософского общества.

— Что-о-о-о? — воскликнул Уиллис.

— Вы не ослышались, — ответила миссис Берроуз с серебристым смехом. — Они — большие друзья моего мужа, и однажды, прошлой зимой, он приглашал их на ужин. И как вы думаете, кто был в числе приглашенных?

— Призрак мадам Блаватской? — усмехнулся Уиллис.

— Не угадали, — ответила миссис Берроуз. — Тот самый ужасный незнакомец из конки, и он, знаете ли, вспомнил то самое происшествие, и уверил меня, что он и другие члены отправились тогда своими астральными телами в Нью-Йорк, великолепно провели время в течение недели, не будучи никем замеченными, за исключением меня, поскольку я являюсь экстрасенсом и способна воспринимать их невидимые формы.

— Это была моя ошибка, миссис Берроуз, — с сожалением сказал Уиллис, как только оправился от своего удивления настолько, что смог заговорить.

— О, нет, — ответила она, снова рассмеявшись самым очаровательным образом, от которого у Уиллиса заныло в груди, при мысли о том, что он потерял. — Во всяком случае, они вовсе не предполагали, что у вас все кончится именно так, как кончилось.

— Наверное, — сказал Уиллис, — вы правы. Но, возможно, и нет. Ведь они были друзьями вашего мужа и могли поступить так намеренно.

— Намеренно? Но зачем друзьям мистера Берроуза поступать так с вами намеренно? — удивленно спросила миссис Берроуз.

— Потому что, — медленно и мягко начал Уиллис, — потому что они знали, что с того самого момента, когда я встретил вас, я… Впрочем, это неприятная история, миссис Берроуз, и я, пожалуй, не стану ее рассказывать. Как вам нравится Бостон?

ПОСМЕРТНЫЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ТОМАСА БРЭГДОНА

Как-то утром, прошлой зимой, я испытал сильнейшее потрясение, взяв «Таймс» и обнаружив в нем известие о смерти моего друга, Тома Брэгдона, от гриппа. Эта новость ошеломила меня. Она была сродни грому среди ясного неба, поскольку я даже не слышал, что Том болел; мы расстались четыре дня назад, после совместного ланча, на время которого я стал объектом его внимания, поскольку сильный холод помешал мне получить наслаждение от снетков, филе, сигары и вообще от всего, даже от нашей беседы, хотя Брэгдон был весьма оживлен и находился в самом распрекрасном настроении. Его последними словами были: «Позаботься о себе, Фил! Мне не хотелось бы, чтобы ты умер, поскольку сила привычки настолько велика во мне, что я не смогу обедать ни с кем, кроме тебя, и буду заказывать по две порции всего, как бы расточительно это ни казалось!» И вот теперь он перешел в долину теней, оставив меня оплакивать его.

Я знал Брэгдона как успешного коммерсанта лет десять-пятнадцать, в течение которых мы были более-менее близки; но только в последние пять лет наши отношения стали тем, что называется тесной, искренней дружбой. Мне нравилась его абсолютная искренность, восхитительная фантазия, и, на мой взгляд, потрясающая оригинальность, поскольку я не встречал никого, похожего на него; ему, — возможно, — то, что я был одним из немногих, кто его полностью понимал, со всеми его странностями, которых было очень много, и всегда был готов разделить с ним его настроение, каким бы оно ни было. Это была идеальная дружба.

Каждый год, летом, мы отправлялись, по выражению Брэгдона, в «совместные поездки для души», то есть, как правило, ранней весной мы выбирали какой-нибудь удаленный уголок; после этого каждый из нас читал всю литературу, какую только мог отыскать, посвященную данной местности, наполняясь ее духом, атмосферой и историей, после чего в августе, сев в небольшую парусную лодку, принадлежавшую Брэгдону, отправлялись в плавание, вокруг Лонг-Айленда, или вверх и вниз по Гудзону, на неделю, в течение которой рассказывали друг другу все, что смогли узнать относительно места, определенного для нашего воображаемого путешествия. Таким образом мы более-менее познакомились с некоторыми интересными местами, которые ни один из нас никогда не посещал, по причине, с моей стороны — финансовых ограничений, а со стороны Брэгдона — нехватки времени. Насколько я помню, это придумал Брэгдон, и когда он впервые высказал мне свою идею, я выслушал его с насмешливой улыбкой; но затем причудливость этой идеи захватила меня, и, после первого опыта, когда мы совершили воображаемое путешествие в Белуджистан, я был настолько очарован, что с нетерпением ждал второго, и с тех пор всегда был рад взять на себя хлопоты по подготовке и финансированию наших ежегодных поездок. Таким образом, мы обогнули земной шар и побывали на одной-двух планетах; а поскольку совершали наши путешествия только благодаря своему воображению, нам не грозили обычные тяготы, ожидавшие путешественников, а когда книги не давали нам никакой информации, мы призывали на помощь свою фантазию. Вселенная была открыта нам благодаря капитану нашей лодки, недельного запаса провизии и умеренного использования серого вещества при создании сцен, с которыми никто из нас не был знаком. Поездки всегда были освежающими, а наше воображаемое путешествие по Италии, в которой на тот момент никто из нас не был, оказалось гораздо более восхитительным, поскольку красоты, описываемые нами друг другу, превзошли те, которые я увидел в реальности, посетив впоследствии эту страну.

— Мы начнем, — сказал Брэгдон, предложив тур по Италии, — с Сент-Готарда, описание которого я беру на себя. За тобой — озера, первое — Комо. От Комо мы проследуем в Милан, этот город — мой. Твои — Верона и Падуя; Венеция — моя. Рим и Неаполь закрепим за нами обоими поровну; в последнем, для экономии времени, я беру на себя Помпеи, ты — Капри. Затем мы вернемся в Рим, отправимся в Пизу, Геную и Турин; день посвятим Сиене и некоторым любопытным этрусским городам, лежащих на пути из Турина в Женеву. Если хочешь, можно посетить Ривьеру и Монте-Карло. Однако, со своей стороны, я бы предпочел этого не делать, потому что это внесет в наше путешествие нездоровый элемент. Тебе захочется поиграть в азартные игры, ты потеряешь все свои деньги, станешь задумываться о самоубийстве, и все такое. Не думаю, что результат будет стоить затраченного на него умственного напряжения, через которое придется пройти, и мне, разумеется, этого не хотелось бы. На оставшуюся часть поездки нам понадобится дней пять, так что останется масса времени для рыбной ловли, если нам захочется. Говорят, луфарь в этом году сам цепляется на крючок.

Мне очень жаль, что в нашу воображаемую поездку по Италии мы не взяли с собой стенографиста, поскольку, оглядываясь назад, считаю, что она была достойна сохранения в эпистолярной форме, в частности, рассказов Брэгдона, настолько восхитительных, что мне было трудно поверить в то, что они рождены его воображением, и сам он не был свидетелем тех сцен, о которых так красноречиво повествовал. Боюсь, реальность оказалась бы для него большим разочарованием, особенно это верно в отношении Венеции, которая в его изложении казалась раем на земле.

— Ах, Филип, — сказал он, когда однажды ночью мы бросили якорь в небольшой бухте возле Милфорда, штат Коннектикут, — я никогда не забуду Венецию. Это, — добавил он, махнув в сторону серебристой поверхности воды, залитой лунным светом, — напоминает мне о ней. Все так тихо, романтично, красиво. Я прибыл туда поздно ночью, и мои первые ощущениям были такими же, как у человека, вошедшего в город мертвых. Шум и суета большого города отсутствовали; я не видел ничего, кроме массивных зданий, возникающих из тишины, подобно гигантским гробницам, и когда мой гондольер, которому доверил я безопасность себя и своего чемодана, правил своим черным судном, скользя по темным неосвещенным каналам, на меня вдруг нахлынула меланхолия, но когда мы, миновав маленькие улочки, вдруг оказались в Большом канале, она развеялась как дым, ввиду блестящей сцены, представшей моим глазам — потокам света, хлынувшим отовсюду, и каждый мельчайший лучик отражался в молчаливой воде, по которой скользила гондола. Это было похоже на рай, и когда я добрался до палаццо, мне не хотелось покидать лодку, потому что казалось, — я могу скользить в ней целую вечность.

— Ты жил в Венеции в палаццо? — спросил я, немного удивленный великолепием этого воображаемого тура.

— Конечно. Почему бы и нет? — ответил он. — Я не мог заставить себя остановиться в Венеции в гостинице, Фил. Венеция принадлежит прошлому, когда отелей не существовало, и, чтобы в полной мере ощутить красоту этого города, я занял жилище во дворце, как уже говорил. Он находился в одной из боковых улиц, но это был самый настоящий, прекрасный дворец! А улица! Удивительная река, в которой можно было увидеть мириады золотистых рыб, которые исчезали, испуганные приближением гондолы, и снова возвращались, когда нарушитель их спокойствия удалялся к Большому каналу, и серебряные воды становились золотыми с их возвращением.

— Не слишком ли расточительно, Том? — спросил я. — Дворцы стоят дорого, не так ли?

— О, нет, — ответил он с такой серьезностью, как будто действительно вернулся из путешествия и делился информацией с ищущим знания. — Это вовсе не было расточительностью, если принять во внимание, что в венецианском палаццо нет служащих, постоянно требующих чаевые; что свечи служат тебе для освещения, а не для обогащения владельца, нет консьержа, нет горничной, нет сумм, которые уходят на оплату то того, то этого, так что ваше пребывание в нем не напоминает ограбление. Нет, жизнь в палаццо в целом дешевле жизни в отеле, поборы менее многочисленны, и ты более независим. Палаццо, в котором я остановился, был необыкновенно красив. Кажется, у меня есть его рисунок.

Брэгдон порылся в своей сумке, вытащил маленький рисунок с венецианской уличной сценой, и, указывая на богатый палаццо в левой части, заверил меня, что останавливался в нем, хотя и забыл его название.

— Кстати, — сказал он, — позволь мне заметить, что, по моему мнению, наши путешествия будут гораздо более интересными, если мы добавим к собственной фантазии карточки, не так ли? Они продаются по четвертаку, у Бланка, на Двадцать третьей улице.

— Это хорошая идея, — ответил я, удивляясь тому, как Брэгдон обставил «посещение» Венеции. — Так будет гораздо легче вспомнить то, что мы никогда не видели.

— Да, — согласился Брэгдон. — Кроме того, они не дадут нашей фантазии разыграться слишком сильно.

После чего рассказал о месяце, проведенном в Венеции; как он нанял на все время пребывания там гондолу красивого, романтичного, молодого венецианца, чье имя содержалось на карточке, напечатанной Томом специально для этого случая:

ДЖУЗЕППЕ ЗОККО

Гондола в любое время

Угол Большого канала и улицы Гарибальди

— Джузеппе — любопытный персонаж, — сказал Брэгдон. — Из тех, кого в наше время трудно найти. Он пел, подобно птице; по ночам он приходил со своими друзьями к моему палаццо, они располагались возле одной из колонн и часами исполняли для меня приятные итальянские песни. Это было лучше, чем итальянская опера, и обошлось мне всего лишь в десять долларов.

— Джузеппе знал английский, Том? — спросил я. — Или ты говорил с ним по-итальянски? Очень любопытно узнать, как вы общались между собою.

— На этот вопрос, мой дорогой Фил, я не могу тебе ответить, поскольку не решил сам. Я рассмотрел его с различных аспектов, но так и не смог решить, что лучше: чтобы Джузеппе говорил по-английски, или чтобы я говорил по-итальянски? Последнее мне казалось лучшим, поскольку для американского коммерсанта более вероятно знание итальянского языка, чем для венецианского гондольера — английского. С другой стороны, мы хотим, чтобы наши рассказы об этих путешествиях казались правдивыми, а я, как тебе известно, итальянским не владею, но мы оба также знаем, что вряд ли возможный Зокко бегло говорил по-английски. Честно говоря, я надеялся, что ты не задашь этот вопрос.

— Хорошо, — сказал я, — будем считать, что я его не задавал. Поскольку это всего лишь выдуманная поездка, решим этот вопрос так, как нам обоим кажется наиболее приемлемо.

— Думаю, это правильно, — отозвался он, после чего продолжил свой рассказ. Он описал мне чудесные картины, украшавшие стены его палаццо; как он сам пытался управлять гондолой и свалился в «восхитительно прохладные воды канала»; и это казалось вполне реальным, так много внимания он уделял мельчайшим деталям.

Но реализм Брэгдона, рассказывавшего о своей поездке в Венецию, достиг своего пика, когда он, сунув руку в карман жилета, вытащил оттуда серебряное изображение гондолы и протянул мне, заявив, что приобрел его для меня.

— Я купил его на площади Св. Марка. Я посетил собор, осмотрел мозаичный пол, поднялся на колокольню, покормил голубей и уже собирался вернуться в палаццо, когда вспомнил о тебе, Фил, о нашей скорой встрече в Риме, и, поскольку мне захотелось, чтобы ты знал, — я не забыл о тебе во время своей поездки, — я остановился возле одного из маленьких магазинов на площади, где все выставлено в витринах, и купил это. Прими от меня, старик, этот маленький сувенир, на память.

Я взял его и ласково сжал в ладони, и на мгновение, пока нос нашей лодки поднялся и плавно опустился на волне, вызванной прохождением маленького парохода, почти поверил в то, что Том и в самом деле был в Венеции. Я до сих пор храню эту маленькую гондолу, а когда несколько лет спустя посетил Венецию, то не увидел ничего, что могло бы сравниться с этим трогательным знаком памяти.

Брэгдон, как вы могли догадаться из прочитанного, был скорее юмористом, чем кем-либо еще, но непредсказуемость его юмора, его доброжелательность, иногда придавали этому юмору вид истинной поэзии. Он был очень светлым человеком, и когда я осознал, что он именно был, и что путешествиям, которых мы с ним ожидали целый год с почти мальчишеским нетерпением, пришел конец, на мои глаза навернулись слезы, и какое-то время я никак не мог взять себя в руки; но прошла неделя, и Брэгдон опять заставил меня улыбнуться.

Он назначил меня, как это было найдено в его завещании, своим литературным душеприказчиком. Я развеселился, подумав о том, что у Брэгдона будет литературный душеприказчик, ибо, несмотря на то, что он обладал богатой фантазией и чувством юмора, я считал его успешным коммерсантом, и мне было трудно представить его себе литературным человеком. Наоборот, он всегда казался мне нетерпимым к литературе. Во время наших вымышленных путешествий я обнаружил, что он настраивает свое воображение на какие-то любопытные факты, чем на то, что может быть узнано из книг. Эта его черта особенно проявилась тогда, когда мы отправились в тот самый тур по Италии, о котором я уже писал, и вместе «прибыли» в Рим; ибо тогда я обнаружил, чем, с его точки зрения, являются воображаемые путешествия. Он считал правильным только то, что считал правильным, и ни история, ни виды местности не могли ему помешать; все было так, как он хотел, чтобы оно было. А если бы было иначе, он никогда не попытался бы заставить меня поверить в то, что стоял на том самом месте Колизея, с которого Цезарь обращался к римской толпе, призывая ее оказать сопротивление посягательству на их вольности Папы!

Сначала я подумал, что мой друг устроил для меня розыгрыш, и улыбнулся, восприняв его как должное. Но когда, через несколько дней, я получил извещение от адвокатов, в котором говорилось, что в кладовой дома Брэгдона была найдена большая упаковка книг и бумаг, к которой была прикреплена карточка с моим именем, то начал задаваться вопросом, действительно ли воображение моего покойного друга дало ему повод поверить в свои литературные способности.

Я немедленно отписал, чтобы ящик был отправлен мне по почте, и ожидал его прибытия с некоторым интересом и слабым беспокойством; дело в том, что мои друзья имеют скверную привычку одаривать меня своими литературными трудами, обычно лишенными даже малых достоинств; я знал Брэгдона долгое время, он никогда не поступал со мной подобным образом, и теперь я боялся испытать нечто вроде разочарования. Будучи поэтом, — я отношу себя именно к таковым, — я не мог представить себе стихотворения, написанного своим другом, и хотя у меня не было сомнений, что я способен прочитать некий его прозаический опыт, относительно возможного поэтического у меня оставались серьезные сомнения.

Короче говоря, мне казалось, что стихотворение Брэгдона, каким бы замечательным оно ни было, должно будет нести на себе печать его коммерческих занятий. Его обаяние состояло в произносимых им словах, его энтузиазм ставил его выше всякой критики; но чего можно было ожидать от его литературного творчества, я боялся даже представить. И именно этот страх побудил меня, после получения ящика, — своей массой и формой наводившего на неприятные мысли о переселившемся в мир иной отправителе, поскольку был длинным, глубоким, сделанным из дуба и напоминавшим гроб, — не прикасаться к нему в течение нескольких дней; однако, будучи, в конце концов, вынужденным заняться возложенной на меня обязанностью, я, наконец, открыл его.

В нем содержались печатные книги в прекрасных переплетах, блокноты с короткими записями рукой Брэгдона, бесчисленные рукописи и три сборника, — те самые, которых я больше всего боялся, — озаглавленные «Поэмы Томаса Брэгдона» и посвященные «Моему дорогому другу» — то есть мне. У меня не было настроения читать их, я переместил содержимое ящика в свою библиотеку, после чего счел необходимым надеть пальто и, хотя ночь была бурной, отправиться на прогулку. Думаю, если бы я так не сделал, то просто задохнулся бы под тяжестью навалившегося на меня той ночью литературного наследства Томаса Брэгдона.

По возвращении я сразу лег спать, чувствуя себя не в настроении читать «Поэмы Томаса Брэгдона». Ночью я вставал, принимался бродить, мало спал, а утром приступил к разборке книг и бумаг, возложенных на меня милостью ушедшего друга. И, о, что я там обнаружил! И если поначалу я испытывал некоторую депрессию, то, когда закончил, был просто в шоке от такой грандиозной мистификации, какую трудно было себе вообразить.

Стоило мне открыть первый том «Поэм Томаса Брэгдона», как я прочел следующие строки:

CONSTANCY[2]

Often have I heard it said

That her lips are ruby-red:

Little heed I what they say,

I have seen as red as they.

Ere she smiled on other men,

Real rubies were they then.

But now her lips are coy and cold;

To mine they ne'er reply;

And yet I cease not to behold

The love-light in her eye:

Her very frowns are fairer far

Than smiles of other maidens are.

Читая, я смутно сознавал, что видел их прежде, но не мог припомнить, где. На самом деле, они обладали определенными достоинствами, каких я не мог предположить в своем друге. Я перевернул страницу и обнаружил:

DISAPPOINTMENT[3]

Come to me, O ye children,

For I hear you at your play,

And the questions that perplexed me

Have vanished quite away.

The Poem of the Universe

Nor rhythm has nor rhyme;

Some God recites the wondrous song,

A stanza at a time.

I dwell not now on what may be;

Night shadows o'er the scene;

But still my fancy wanders free

Through that which might have been.

Два куплета, первый и последний, напомнили мне, как и в случае с «Констанцией», что-то, прочитанное мною прежде. Спустя мгновение я безошибочно узнал в первом строки стихотворения Лонгфелло «Дети», а хорошенько порывшись в своих книгах нашел, что последний был взят из маленькой изящной поэмы Пикока «Воздушный замок».

Отчаявшись решить проблему, с которой столкнулся, а именно — почему Брэгдон брал строфы различных поэтов и компоновал из них свою собственную мозаику, — я отвлекся от стихотворений и взглянул на некоторые тома.

Первым, что попало мне на глаза, была копия Гамлета, причем единственная надпись на книге гласила:

ГАМЛЕТ

Брэгдон

Нью-Йорк

Это я посчитал безобидным проявлением тщеславия, не вводящим в заблуждение, поскольку многие коллекционеры книг имеют обыкновение украшать их экслибрисами; но представьте себе мой ужас, когда, открыв ее, я обнаружил, что имя Уильяма Шекспира исчезло с титула, а вместо него так тщательно вставлено имя Томаса Брэгдона, что, если внимательно не всматриваться, подмену обнаружить было попросту невозможно. Должен признаться, я улыбнулся, прочитав:

ГАМЛЕТ, ПРИНЦ ДАТСКИЙ

Трагедия

ТОМАСА БРЭГДОНА, сквайра

Тщеславие моего друга проявило себя самым причудливым образом. В других книгах я обнаружил точно такую же замену, так что любой, не знакомый с литературой, решил бы, что «Томас Брэгдон, сквайр», является автором не только «Гамлета», но и «Ярмарки тщеславия», «Дэвида Копперфильда», «Риенци» и многих других знаменитых произведений, вплоть до «Писем Юниуса». Имелось только два исключения подстановки имени Томаса Брэгдона вместо имени подлинного автора; одним из них был Ветхий Завет, на титуле которого Брэгдон написал: «Моему дорогому другу Брэгдону» и имелась подпись «Автор». Думаю, я должен был бы часами смеяться над этим восхитительным напоминанием о замечательном воображении моего друга, если бы мне почти сразу не попалось второе исключение — Мильтон, которого я сразу узнал, поскольку отправил его в подарок Тому на Рождество за два года до его смерти, с карточкой, на которой написал: «Томасу Брэгдону, с искренней любовью, Филип Мерсден». Это была обычная надпись, но она приобрела неожиданное значение, когда я перевернул страницу; любовь Брэгдона к мистификации заставила его заменить имя Мильтона моим.

Я не смог сохранить невозмутимость. Я был смущен, почти рассержен, и впервые в жизни почувствовал, что в характере Брэгдона имелись черты, которые мне не нравились; но, справедливости ради следует упомянуть, эта мысль исчезла почти сразу же. Конечно, замена имени Мильтона на мое могла сослужить мне дурную службу только в том случае, если книга попала бы в руки к кому-нибудь постороннему, но он исключил эту возможность, завещав ее мне, предоставив мне возможность делать с ней все, что я пожелаю. Но потом я вспомнил, как презирали мы мнение посторонних, мне стало стыдно, что я едва не предал память об ушедшем товарище, и мое отношение к Тому вновь стало прежним; я решил немного отвлечься и пройтись.

Я надел шляпу и долго гулял по Риверсайд-драйв, вдыхая свежий воздух зимней ночи и восстанавливая нарушенный тонус моей нервной системы. Вскоре после полуночи я вернулся домой в довольно сносном настроении, но когда открывал дверь, меня охватило смутное предчувствие, — чего, я понять не смог, но оно оправдалось, когда я, закрыв дверь и включив лампу на столе, обнаружил, что на меня смотрит пара глаз. Инстинктивно отступив за кресло и глядя в сторону камина, я на мгновение был охвачен ужасом, поскольку там, прислонившись к каминной полке, печально глядя на огонь, стоял Том Брэгдон, которого я считал упокоившимся в его могиле.

— Том, — воскликнул я, бросаясь к нему. — Том, что это значит? Ты вернулся из потустороннего мира, чтобы преследовать меня?

Услышав мои слова, он медленно поднял голову; наши глаза встретились, и он вдруг исчез, остались только глаза, смотревшие на меня, наполненные мягким, ласковым светом, который я так часто видел в них, когда он был жив.

— Том, — снова воскликнул я, умоляюще протягивая руку, — вернись. Открой мне страшную тайну своего посещения, если не хочешь, чтобы я сошел с ума.

Глаза исчезли, я снова был один. Испытывая страх, я бросился из кабинета в спальню, упал на кровать и застонал. Снова прийти в себя оказалось делом нелегким, но, когда я, постепенно, совладал с растрепанными чувствами, то совершенно отчетливо услышал голос Тома, звавшего меня обратно в кабинет. Опасаясь, все же, что мне это только почудилось, я, трепеща, поднялся с кровати, и вернулся к столу, чтобы обнаружить, что Брэгдон расположился напротив него, как делал обычно, когда был жив.

— Фил, — сказал он, — не бойся. Я не мог бы причинить тебе вреда, как ты это прекрасно знаешь, — но если и не знаешь, то должен чувствовать, — поскольку твое благополучие всегда было моим искренним желанием. Сегодня я вернулся, чтобы объяснить, почему исправил эти книги, а также особенности этих стихов. Сколько лет мы знаем друг друга, мой мальчик?

— Пятнадцать, Том, — ответил я хриплым от волнения голосом.

— Да, пятнадцать лет, пятнадцать счастливых лет, Фил. Счастливых для меня, Фил, поскольку дружба того, кто меня понимал, была для меня самым дорогим. С того момента, как я встретил тебя, я почувствовал, что, наконец-то, обрел друга, которому могу доверять как самому себе, который в любое время и при любых обстоятельствах окажется достойным этого доверия. Мне казалось, что твоя душа и моя — близнецы, Фил; по прошествии стольких лет мы стали ближе друг к другу, моя душа соединилась с твоей, и я стал воспринимать нас едиными духовно, хотя и различными телесно. Я никогда не говорил об этом с тобой, только с самим собой; я никогда не думал, что нужно тебе это говорить, поскольку полагал, что ты это знаешь и без меня. До тех пор, пока, ночью, две недели назад, я внезапно не оказался на пороге иного мира, я не задумывался о том, что могу ошибаться. Я скучал по тебе, когда случился приступ, когда мне оставалось совсем немного, я не мог проститься с тобой так, как мне бы этого хотелось; я лежал без сознания на своей кровати, и вдруг понял, — это было как кувшин холодной воды, вылитый на лицо, — что, в конце концов, мы не были едины, но — различны; поскольку, если бы было так, как я думал, ты знал бы о случившемся с твоим вторым «я» и присутствовал бы рядом с ним в его последние мгновения. И, Фил, это осознание показало мне, что то, во что я верил, было основано на воображении, и примирило меня с путешествием, которое мне предстояло совершить, поскольку, как ты знаешь, жизнь никогда не казалась мне чем-то особенно увлекательным.

Брэгдон — или его дух — на мгновение замолчал; я попытался что-то сказать, но не смог.

— Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, Фил, — сказал он, заметив мое недоумение, — потому что, хотя я не стал стал частью тебя, и ты меня не до конца понимаешь, зато ты стал частью меня, и твои сокровенные мысли мзвестны мне не хуже, чем тебе самому. Однако позволь мне закончить. Когда я умирал, то понял, что позволил воображаемому счастью затмить реальность. Ты знаешь, я жил воображаемой жизнью, — за исключением той ее части, которую я не признаю жизнью, когда я волею обстоятельств был обязан знаться с реальностью. Когда я занимался коммерцией — я не жил. Я возвращался к жизни, лишь оставив ее, я был счастлив, и в такие моменты, Фил, я был полон желания заниматься тем, для чего природа меня не предназначила; но даже сознавая свою непригодность, я не желал с этим мириться. Я хотел быть великим писателем, поэтом, драматургом, романистом — каждым понемногу в литературном мире. Я хотел бы знать Шекспира, быть другом Мильтона; но когда я возвращался из своих фантазий, то видел, что это невозможно, до тех пор, пока мне в голову не пришла идея: счастье жизни связано с играми «давайте притворимся», знакомыми нам с детства, и эти игры никому не причиняют ни малейшего вреда. Если я могу представить себя со своим другом Филом Мерсденом путешествующим по озерам Англии и Шотландии, в африканских джунглях, на Луне, — где угодно, — и так далеко зайти в этих воображаемых путешествиях, что они становятся ничем не отличимы от реальных, то почему я не могу вообразить все то, к чему я так стремился? Почему пьесы Шекспира не могут стать пьесами Томаса Брэгдона? Почему стихи Мильтона не могут стать стихами моего дорогого, самого близкого друга Фила Мерсдена? Что мешает мне достичь невообразимых высот в литературе, искусстве, политике, науке, — во всем, — в моем воображении? Я обдумал эту идею и нашел, что она прекрасна, до определенного момента. Легко было представить себя автором Гамлета, пока я держу книгу в руках, но какое потрясение меня ожидает, когда я, закрыв ее, увижу на титульном листе чужое имя? Решение этого досадного недоразумения вскоре было найдено. Само собой разумеется, подумал я, никому не повредит, если я, повинуясь собственному тщеславию, заменю имя Шекспира на свое — и я это сделал. Иллюзия стала полной; хотя, на самом деле, она не была иллюзией, поскольку мои глаза меня не обманывали. Я совершенно ясно видел на титульном листе: Гамлет Томаса Брэгдона. Я пошел дальше, и на всех восхищавших меня произведениях заменил имя автора своим, но в случае с тем восхитительным экземпляром Мильтона, который ты мне подарил, я счел необходимым поставить вместо него твое имя, навязав тебе, тем самым, бремя авторства. Но затем, пребывая в своем воображаемом раю, я вдруг подумал, что, для того, кто создал такие замечательные вещи, я создал чрезвычайно мало, и у меня возникла еще одна идея, как это исправить. Я до некоторой степени изучил литературу и сразу понял, что оригинальность невозможна. Все великие мысли были озвучены; великие произведения — написаны. Я видел, что современная литература является либо отголоском прошлого, либо компиляцией мыслей различных людей в произведении одного человека, и взял это за основу. Мои стихотворения — это компиляции. Я брал строфу одного поэта и соединял со строфой другого, и таким образом стихотворение становилось моим, а поскольку я не прилагал ни малейших усилий для извлечения прибыли из своего занятия, моя совесть чиста. Я никого не обманывал, кроме себя самого, хотя и заметил, сегодня вечером, как ты озадачен, читая мои произведения. Я верил, что ты достаточно хорошо понимал меня, чтобы понять их.

Мой призрачный гость прервался и вздохнул. Мне показалось, что необходимо хоть какое-то разъяснение моего вечернего непонимания, а потому сказал:

— Я должен был понять тебя, Том, но, к сожалению, у меня нет такой силы воображения.

— Ты неправ, Фил, — сказал он. — У тебя такое же сильное воображение, как и у меня, просто ты не держишь его в форме. Ты уделяешь ему недостаточно внимания. Как ты поддерживаешь свою физическую форму? Постоянными упражнениями. Воображение нужно поддерживать в форме, подобно мышцам, если мы не хотим, чтобы оно стало дряхлым, как это происходит с мышцами, когда мы о них забываем. То, что у тебя сильное воображение, доказывается моим присутствием здесь. На самом деле, Фил, я лежу сейчас в Гринвуде, в могиле. Я перемещен сюда твоим воображением, а что касается моих книг, пьесе Гамлет Томаса Брэгдона, моих поэм, они также продемонстрируют тебе силу твоей фантазии, если ты покажешь их, скажем, твоему уборщику, завтра утром. Попробуй, Фил, и ты сам в этом убедишься; но это не все, из-за чего я пришел сюда. Я здесь, в основном, для того, чтобы сказать — если мы пользуемся нашей фантазией, наше счастье может быть вечным. Тебе нравится мое общество? Представь, что я здесь, Фил, и я появлюсь. Нас не разлучит смерть, и ничто другое, все последующие годы, если ты дашь волю своей фантазии, а когда твоя земная жизнь закончится, мы воссоединимся в полном соответствии с законами природы. Спокойной ночи, Фил. Уже поздно; и хотя я мог бы сидеть здесь и разговаривать без устали целую вечность, ты, над которым довлеют присущие смертным ограничения, окажешься совершенно изможденным, если я останусь дольше.

Мы ласково подали друг другу руки, и Брэгдон исчез столь же бесцеремонно, как и появился. В течение часа после его исчезновения я сидел, размышляя над странными событиями вечера и, наконец, измученный телом и разумом, уснул. Когда я проснулся, было уже поздно; я был удивлен, когда, вспомнив пережитое накануне, почувствовал странную радость. Конечно, я замечательно отдохнул, а заботы, терзавшие еще вчера, казались легкими и незначительными. Моя квартира никогда не казалась мне такой привлекательной, а на своем столе, к удивлению и восторгу, я увидел несколько предметов искусства, в частности бронзу, которыми всегда тайно надеялся обладать. Я не задумывался о том, как они ко мне попали; достаточно сказать, что они остались у меня, и я не пытался узнать, чьей щедрости обязан их владением; хотя днем, когда я, последовав совету Брэгдона, показал книгу его стихов и томик Гамлета уборщику, у меня возникли смутные подозрения, кто преподнес мне этот подарок. Уборщик бросил взгляд на сборник стихотворений, когда я спросил его, что он об этом думает.

— Ничего, — ответил он. — Вы собираетесь вести дневник?

— Что ты имеешь в виду? — не понял я.

— Когда я вижу у людей красиво переплетенные книги с пустыми страницами, я полагаю, что они собираются вести дневник.

Пустые страницы! Он не ошибся. Я ничего не сказал, но протянул ему Гамлета Брэгдона.

— Прочти эту страницу вслух, — сказал я, указав на титул и повернулся к нему спиной, почти боясь услышать, что он прочитает.

— Конечно, если вам угодно; но, мистер Мерсден, вы хорошо себя чувствуете сегодня утром?

— Замечательно, — коротко ответил я. — Прочти, пожалуйста.

— Гамлет, принц Датский, — в замешательстве, прочитал он.

— Да, да, что еще? — с нетерпением воскликнул я.

— Трагедия Уильяма Шек…

Этого было достаточно. Я понял Тома и, наконец, понял себя. Я выхватил книгу из рук уборщика и, боюсь, несколько грубовато попросил его уйти.

С той поры наступил счастливейший период моей жизни. Я понимаю, почему некоторые мои друзья называют меня странным; но мне все равно. Я доволен.

Мир принадлежит мне, и мы с Брэгдоном всегда вместе.

Примечания

1

Бармаглот, пер. Д. Орловской.

2

«Стихотворение» составлено из двух: фрагмента из Уолтера Лендора «Miscellaneous» и Кольриджа «She is not fair».

3

Это «стихотворение» составлено из: первый куплет — Генри Лонгфелло «Children», второй — Чарльз Уэлдон «The Poem of the Universe», третий — Томас Пикок «Castles in the Air».

Content

Дж. Бэнгс
Водяной призрак и другие истории

ВОДЯНОЙ ПРИЗРАК ХАРРОУБИ ХОЛЛА

ПРИЗРАК КУХАРКИ БЕНГЛТОПА

ПЯТНЫШКО НА ОБЪЕКТИВЕ

ПОЛНОЧНЫЙ ГОСТЬ

КАССАНДРА В ПОЗОЛОЧЕННОЙ РАМЕ

КЛУБ ПРИЗРАКОВ

РОЗЫГРЫШ

ПОСМЕРТНЫЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ТОМАСА БРЭГДОНА

Примечания