Дж. Бэнгс

ДОБАВКА К РОЖДЕСТВЕНСКОМУ ПУДИНГУ

ДОБАВКА К РОЖДЕСТВЕНСКОМУ ПУДИНГУ

I

Меня часто спрашивают, как знакомые, так и неизвестные мне люди, как случилось, что рождественский сборник, долженствовавший быть изданным несколько лет назад под моей редакцией, так и не увидел свет, хотя и был объявлен готовым к публикации, — а потому я считаю себя обязанным разъяснить ситуацию. Она была крайне неприятной, и для меня, и для моих издателей, но, когда я предложил сделать достоянием общественности все сопутствовавшие факты и обстоятельства, господа Хокинс, Уилкс и Спидвей посчитали более разумным замять дело, по крайней мере, на год или два. Они не согласились с моей точкой зрения, несмотря на то, что, хотя за рекламу книги отвечали они, ответственным за ее издание все-таки был я, и в случае невыхода сборника, естественно, гнев читающей публики был бы направлен на меня, поскольку не имелось никаких доказательств моей добросовестной работы. Однако, я не настаивал, будучи слишком занят другими важными делами, чтобы придавать случившемуся значение, какового оно заслуживало, и до сих пор у меня не появлялось возможности пролить свет на причину невыхода сборника. Даже сейчас я колебался, сомневаясь, стоит ли предавать широкую гласность этому инциденту; однако все решилось благодаря некоторому количеству довольно нелицеприятных писем от писателей, желавших быть проинформированными, что сталось с написанными ими рассказами, поскольку в случае публикации их ожидал гонорар. Обычно, отвечая на подобные письма, я советовал обратиться непосредственно к издателям, но в этот раз для меня сложилась чрезвычайная ситуация, поскольку издатели были уволены и теперь занимались другой деятельностью: один из них отправился на Клондайк, другой стал ветеринарным врачом в Сантьяго, а затем военным министром, а третий — жил где-то инкогнито, поскольку кинул своего партнера, и пару лет назад, ранним весенним утром, сбежал, оставив ему наилучшие пожелания и около восьми тысяч долга. Поэтому, ответ разгневанным авторам придется давать мне, и как можно более убедительный. Моя единственная надежда заключается в том, что они будут им удовлетворены, хотя, должен признаться, полностью сознаю, что для некоторых подозрительных умов этот ответ может показаться не заслуживающим доверия.

II

Для начала, я возлагаю всю вину на человека, который это заслужил. И этим человеком был ни кто иной, как мистер Редьярд Киплинг. Мистер Эндрю Лэнг, разумеется, тоже внес свой вклад в катастрофу, но он менее виноват. Все началось с мистера Киплинга, но если бы Малвани, Ортерис и Лиройд вели себя правильно, книга сейчас стояла бы на библиотечных полках, вместо того, чтобы быть тем, что она представляет собой на настоящий момент, — то есть печальную память и возможную причину ряда международных судебных процессов.

Этот факт я принимаю за исходное положение своей гипотезы, которую попытаюсь доказать; но для того, чтобы сделать это должным образом, необходимо кратко изложить содержание книги. Она должна была называться «Добавка к рождественскому пудингу, или Истории, рассказанные под омелой, Сандри Таттлером. Под редакцией Горация Уилкинсона», — свое авторское право я предпочел зафиксировать на титульном листе. Поскольку это издание должно было стать уникальным, ибо, в полном соответствии с названием, все включенные в него произведения должны были быть проникнуты духом Рождества. Идея такого издания показалась мне оригинальной. Я обратил внимание на то, что выпуски периодических изданий на Четвертое июля отличаются от рождественских номеров только большим количеством рекламы в последних, и мне пришло в голову, что рождественское издание, посвященное исключительно Рождеству, будет принято читающей публикой на ура — и продолжаю думать так же, несмотря на неудачу. Господа Хокинс, Уилкс и Спидвей разделяли мое мнение, и я получил карт-бланш, при условии, что я предварительно не должен был тратить никаких средств, а все произведения — оплачиваться после публикации. Также я должен был привлечь к проекту лучших писателей.

Имея в виду это последнее условие, в качестве редактора, я попытался получить рассказы от таких выдающихся авторов, как мистер Холл Кейн, доктор Дойл, мистер Киплинг, Ричард Хардинг Дэвис, Эндрю Лэнг, Джордж Мередит, и, конечно, добавить сюда собственные творения. Было еще несколько авторов, но эти авторы промелькнули на читательском небосклоне подобно падающим звездам, ярко, но быстро. Не буду приводить их имена. Достаточно сказать, что, в конечном итоге, только их произведения у меня и остались.

Мистер Кейн прислал очаровательную маленькую фантазию, написанную первоначально для детей, но отправленную мне по той простой причине, что она была единственной вещью, имевшейся у него, когда он получил мое письмо. Если я правильно помню, она называлась «Пьяный Санта Клаус». Она была наполнена жизнью и весельем, отличающими все произведения мистера Кейна, написанные им в прошлом, и дышала энергией, какую мистер Кейн вкладывал в каждое свое слово. Если бы мне нужно было описать все достоинства «Пьяного Санта Клауса» одним словом, я бы, пожалуй, использовал слово солнечный. Солнце проглядывало всюду, особенно в таких отрывках, как, например, этот:

«Его путешествие вниз по дымоходу Марстон холла внушило в него уверенность. Он видел, собираясь покинуть крышу замка Хиггинботтом, что его следы на снегу свидетельствуют о его реальном состоянии, и задавался вопросом, не завершится ли исполнение им своих обязанностей катастрофой, но дымоход Марстон холла дал ему необходимую уверенность. Он не промахнулся, и после его спуска следы на саже, — цеплявшейся к внутренностям трубы, подобно тому, как плохие привычки цепляются к человеку, — были абсолютно прямыми, в отличие от следов на крыше. Он протрезвел».

Мне очень бы хотелось припомнить историю целиком. Однако это было бы несправедливо по отношению к автору, а потому я не стану этого делать. Скажу лишь, что дальше рассказывалось о том, как старый добрый Санта, по причине своего состояния и вызванной им небрежности, опрокинул елку в Марстон холле и поджег дом, в результате чего обгорел сам, а дом спалил дотла; однако этот факт так огорчил несчастного Санту, что в следующем месте, которое он посетил, он решил взять себя в руки и больше не увлекаться спиртными напитками, хотя гувернантка, уложив детей спать, ушла, оставив бутылку виски на каминной полке, — что свидетельствует о способности Санта Клауса к самоконтролю перед лицом искушения.

В целом, как я уже сказал, история была наполнена жизнью и солнечным светом, и, как это видно из моего скудного и нехудожественного описания, возможно, была более предназначена для детей, чем для взрослого ума.

III

Вслед за этим рассказом пришло творение мистера Мередита, обладающее всем шармом, присущим каждому из его произведений. Назвать его нравоучительным, не слишком высокая похвала. Поначалу я не собирался включать его, хотя, конечно, несколько раз прочитал, восемь или девять. Однако, поскольку в нем все-таки присутствовал Санта Клаус, я все-таки решил опубликовать его, полагая, что для всех поклонников автора это произведение будет выглядеть чистым и звонким, как куранты рождественским утром; кроме того, я желал доставить радость как можно большему числу людей, не зависимо от того, разделяю я их литературные вкусы или нет. Мне вспоминается последняя страница этой истории — поразившая меня, подобно чуду. Фотерингтон, — как я догадывался, главный герой, — стоял на вершине самой высокой башни Лондона, намереваясь совершить самоубийство, спрыгнув вниз, когда вдруг рядом с ним появляется Санта Клаус и спрашивает, является данная башня дымоходом или нет. Фотерингтон, одарив его «скорбной улыбкой», приглашает Санту присоединиться к нему в последнем прыжке. Автор писал:

«Услышав это, дух Нового года, охваченный доселе неизвестными ему эмоциями, пораженный дерзостью другого, пристально взглянул ему в глаза, стоя возле красноватой стены башни, устремленной в небо, и увидел человека, во всей его полноте, а дальше за ним — причальные краны, вздымающиеся на недосягаемую высоту, старающиеся вырваться из суетливого потока, подобные спрятанной в шахте жиле чистого золота, в мягком янтаре близкого рассвета, накрывающего собою море, неудержимо простирающегося вперед откуда-то из неведомой бесконечности, о которой человек способен лишь догадываться, но никогда не в силах будет понять, по причине своей ограниченности, сколько бы ни стремился к познанию непознаваемого.

— Помилуйте! — сказал он. — Но мне вовсе не хочется этого делать.

Мгновение Фотерингтон молчал, но затем краска стыда залила его щеки, когда он неожиданно узнал Санта Клауса.

— Это просто башня, — ответил он тоном, в котором слышались отчаяние и мольба о прощении. — Ваше появление… оно вновь возвращает меня к жизни. Никогда и ни за что не стану я помышлять более о саморазрушении. Благословенны Небеса, пославшие мне вас, дух Нового года!

Он зарылся лицом в мешок Санты, и из его глаз хлынули горячие слезы.

— Прошу прощения, — сказал Санта, мягко отстраняя его. — Если вы желаете плакать, то плачьте, пожалуйста, мне в плечо, а не в мешок. Иначе вы можете повредить игрушки.

И они оба спустились вниз».

IV

Вклад мистера Дэвиса состоял в прекрасном скетче о неповторимом ван Биббере, в котором рассказывалось о том, как последний, отправляясь на танцы поздним вечером в рождественскую неделю, столкнулся возле двери дома вблизи Северной реки с маленьким мальчиком, которому грозила смерть от замерзания. Ван Биббер спасет жизнь ребенка, сняв с себя шерстяной костюм и укутывая им его, в результате чего вынужден танцевать котильон у миссис Уинчли в пальто. Это была маленькая, трогательная литературная жемчужина, с непревзойденным юмором и высокой моралью, что всегда отличало произведения данного автора. Вот образец его юмора. Фрагмент беседы между ван Биббером и Треверсом в раздевалке, о дилемме, возникшей в результате того, что ван Биббер отдал мальчику свой костюм, выглядел так:

«— Что же мне делать? — сказал он, глядя в зеркало на свое слегка раскрасневшееся лицо. — Я не могу возглавить котильон в пальто.

— Нет, не можете, — согласился Треверс с легкой улыбкой. — Какого черта вы не отдали ему его вместо костюма?

— Оно оказалось бы ему слишком велико, — рассеянно ответил ван Биббер. — Бедный маленький дьявол.

— Есть только одно, что вы можете сделать, — сказал Треверс, после паузы. — Или уходите, или танцуйте в пальто.

— Есть одно обстоятельство, — возразил ван Биббер. — Я должен остаться. Я обещал миссис Уинчли, что буду возглавлять ее котильон, и я должен это сделать. Как вы думаете, что скажут люди, если я буду танцевать в пальто?

— Ничего, если они хорошо воспитаны, — ответил Треверс. — Конечно, это будет выглядеть необычно, но если они хорошо воспитаны, то промолчат.

— Тогда все в порядке, — тихо сказал ван Биббер, — я буду танцевать в пальто, а если кто-то посмеет меня критиковать, скажу, что здесь страшно холодно. Кстати, уже половина второго, а миссис Уинчли сказала мне, что хочет начать пораньше, чтобы закончить к завтраку».

V

Мне было очень приятно получить историю о Шерлоке Холмсе от доктора Дойля, в которой великий детектив снова вернулся к жизни, и очередным гениальным решением обнаружил сам себя. Его внезапное исчезновение, должным образом не разъясненное, случилось не по причине его смерти; на самом деле, падая в пропасть, он получил сотрясение мозга и утратил представление о реальности. Найденный в бессознательном состоянии группой йодлеров, он был отнесен ими в Тирольские Альпы, где после продолжительной болезни восстановил свое здоровье, но совершенно забыл о своей прошлой жизни. То, как он по крупицам начинает воссоздавать свою идентичность, — этому и посвящена яркая история, в которой он, в конечном счете, вспоминает, что он не кто иной, как Шерлок Холмс, обнаружив бриллиантовую брошь в желудке рождественской индейки в Ницце, где он останавливается под именем Хиггинса.

«— Значит, вам так и не удалось узнать, кто вы, мистер Хиггинс? — спросила леди Бленкинсоп, когда они сели за рождественский стол у миссис Уилбрехэм.

— Нет, мадам, — грустно ответил он, — но в конечном итоге я это узнаю. Мое предпочтение сигар весьма своеобразно, и никто другой, кого я когда-либо встречал, не получает такого удовольствия от них, какое получаю я. Я продолжаю свои поиски, шаг за шагом, разыскивая в каждом городе поставщика сигар, который недавно потерял клиента. Когда-нибудь я найду его, после чего цепочка доказательств выстроится окончательно, поскольку этим потерянным клиентом могу оказаться я».

История продолжается, и псевдо-Хиггинс восхищает всех присутствующих гостей блеском своего разговора. Он ест, и вдруг его глубоко посаженные глаза вспыхивают торжеством, когда, разрезав желудок индейки, он обнаруживает внутри бриллиантовую брошь. Кажется, он вот-вот упадет в обморок, однако, страшным усилием воли взяв себя в руки, он поднимается.

«— Миссис Уилбрехэм, — просто и тихо произносит он, — леди и джентльмены, я вынужден покинуть вас. Я сажусь в поезд 9.10 до Лондона. Прошу прощения.

Глаза всех присутствующих широко раскрылись.

— Но… но почему, мистер Хиггинс? — спросила миссис Уилбрехэм.

— Это необходимо, — ответил он. — Я наконец-то идентифицировал себя. Нахождение этой бриллиантовой броши в желудке индейки неопровержимо доказывает, что я — Шерлок Холмс. Такое ни с кем не могло случиться, кроме меня. Я немедленно позвоню доктору Ватсону, в Лондон, другу Холмса, который своим ответом развеет все сомнения.

Вежливо поклонившись гостям, он вышел из комнаты, и глаза на его бледном лице пылали торжеством».

Разумеется, догадка оказывается верной, и великий детектив присоединяется к своим товарищам, которые, после его идентификации, снова становятся его друзьями. Это был один из самых замечательных рассказов, присланных в мой адрес доктором Дойлом или кем-либо еще, и я страшно удручен тем, что в настоящий момент он навсегда потерян для мира.

VI

Другие выдающиеся произведения для сборника, как я уже говорил, вышли из-под пера Эндрю Лэнга и Редьярда Киплинга, а поскольку все предыдущие рассказы были характерны для своих создателей, в данном случае все было так же. У меня нет времени, поэтому я поведаю о них очень кратко. История мистера Лэнга представляла собой один из его очаровательных рассказов о фэйри, но он, к сожалению, включил в него в качестве действующего лица страшного дракона Фафнира. Тем не менее, дракон оказался в плену, и ситуация, в которой оставил его мистер Лэнг, не вызывала опасений; этот рассказ не стал бы причиной катастрофы, случившейся с «Добавкой к рождественскому пудингу». Мистер Киплинг, однако, решил дополнить историю Малвени, и здесь возникли проблемы. Малвени и его два спутника, Ортерис и Лиройд, оказавшись на рождественской вечеринке, основательно нагрузились, и мистер Киплинг никогда в жизни не изображал своих персонажей более живо и энергично; на этот раз, следует признаться, слишком энергично. Три мушкетера британской армии вышли из-под его контроля, и, к тому моменту, когда «Добавка к рождественскому пудингу» уже была готова к публикации, совершенно распоясались и вышли из-под контроля своего создателя. Они покинули свой рассказ и вмешались в действие других, самым ужасным образом; а под конец, обнаружив бутылку виски, оставленную горничной для Санта Клауса на каминной полке в рассказе мистера Кейна, и осушив ее до дна, под влиянием алкоголя, освободили Фафнира.

Их судьбу легко себе представить. Злой дракон тут же уничтожил их, попросту съев, после чего, подобно паровозу, бросился в рассказ о Шерлоке Холмсе, съев главного героя, а заодно и всех остальных, словно миндальные орешки; опалял своим огненным дыханием башню Мередита, пока та не свалилась грудой обугленных руин; сжевал мальчика в шерстяном костюме ван Биббера, а потом его самого, вместе с гостями, извернув при этом его пальто из левой ноздри, и, по сути, превратил все истории, от титула «Добавка к рождественскому пудингу», до самой последней страницы, в пепелище. Утром, в тот день, когда я собирался представить публике готовый сборник, внутри него ничего не осталось; не осталось ни одного дома, не превратившегося бы в пепел и обугленные бревна; ни одной сцены, которая являла бы собой причину для рождественского умиления, — только следы страшного пламени; и посреди этого безобразия, в бальном зале миссис Уинчли, где ван Биббер должен был возглавить котильон, лежал мертвый Фафнир. Количество алкоголя, принятого персонажами мистера Киплинга, оказалось для него смертельным.

VII

Такова история «Добавки к рождественскому пудингу». Вот почему сборник так и не появился. Таково объяснение редактора. Вынужден признать, что объяснение, в некотором смысле, кажется едва ли заслуживающим доверия, и по возвращении из Манилы я докажу всем сомневающимся свою правоту, предъявив документы, свидетельствующие о моем авторском праве на составление сборника, рекламу о его готовящемся выходе в свет, мой контракт с господами Хокинсом, Уилксом и Спидвеем, а также несколько сообщений для прессы, подготовленных лично мною.

Я также могу доказать, что мистер Киплинг так живо и энергично изображает своих героев, что они в наших глазах выглядят реально существующими людьми, и, конечно, если они так выглядят, то нет причин, по которым они не могли сделать все, о чем я сказал выше, и что, я утверждаю, они сделали.

ГОРАЦИЙ УИЛКИНСОН

БИЛЛС, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ

История о призраке, встреченном мною накануне Рождества

Это был обычный сочельник. Снег, как обычно, падал совершенно бесшумно, постепенно накрывая мир мантией белого цвета, что делало его чрезвычайно похожим на очень привлекательный свадебный торт. Именно тогда Старый Билл материализовался в моем кабинете и помог мне в безнадежной ситуации. Год для меня выдался не очень удачным. Моя последняя книга почти не расходилась: за первые шесть месяцев было продано всего 118,000 экземпляров, так что, вместо рассчитываемого вознаграждения в 60,000 долларов, я получил приблизительно 47,000. Я недосчитался семисот или восьмисот долларов, — по какой причине, не могу вспомнить. Доход, который принесли мне мои ценные бумаги, также оказался ниже ожидаемого; тридцать или сорок из моих домов так и не были сданы в аренду; налоги увеличились — короче говоря, накануне Рождества я, моя жена и дети, могли ожидать, что на моем счету в банке окажется никак не более 80,000 долларов.

Разумеется, мы пришли к соглашению относительно того, что не можем позволить себе в этом году ничего экстравагантного, и маленькая мадам заявила мне, что будет очень недовольна, если я позволю себе преподнести ей подарок дороже 40,000 долларов. Моя дочь так же твердо решила, что предпочтет 10,000 долларов обещанному ей бриллиантовому ожерелью; старший сын прислал из колледжа письмо, в котором совершенно недвусмысленно просил, в связи с трудными временами, ограничить подарки себе парой лошадей и новой коляской, золотыми карманными часами на цепочке, серебряным сервизом и картиной Коро для его курительной комнаты.

Всех нас пронизал дух экономии, — даже младший ребенок сообщил, что довольствуется рубинами для игры в камешки и хризобериллами для игры в шарики. Поскольку, как видит читатель, при всей экономии, 80,000 долларов было явно недостаточно, я пребывал в отчаянии. В мире нет более серьезного испытания, с которым приходится сталкиваться любящему отцу, внезапно оказывающемуся накануне Рождества без средств и вследствие этого не может не только купить достойный подарок самому себе, но и одарить своих ближних тем, что оправдало бы их ожидания.

Я сидел один в своем кабинете, не имея мужества пойти домой и рассказать своей семье об ужасном положении дел, или, скорее, оттягивал наступление ужасного часа, потому что в конечном итоге страшную правду все равно придется сказать. Становилось темно. Снаружи я слышал радостный гул оживленных улиц; звон переполненных конок, снующих туда-сюда, развозя покупателей и покупательниц, звучал приятной музыкой, повествующей о добре и покое. Я один пребывал в нищете, в тот самый момент, когда мир, счастье и доброжелательность стали лозунгами всего человечества. С каждым мгновением мое беспокойство нарастало, когда я размышлял о том, что меня ожидает, — когда мои дети и их мать, в спокойной уверенности, что я все сделаю как надо, спустятся к праздничному дереву, увешанному подарками, и найдут, вместо ожидаемых драгоценностей, серебра, лошадей, колясок, мехов, бесценных книг (год назад ребенок изгрыз обложку Омара Хайяма, издания Гролиера, купленного за 600 долларов, украшенную слоновой костью, золотом, карбункулами и бриллиантами) — найдут, вместо них, совершенно банальные подарки, не имеющие никакой ценности, — какое разочарование их ожидает! Конечно, я прибрел шубу из русских соболей для мадам и положил в карман чек на 25,000 долларов, но что это значило в наши тяжелые времена!

Можете себе представить, как это было болезненно для меня. Затем, внезапно, мне показалось, что я не один. Что-то возникло в темном углу кабинета. Поначалу я подумал, что это следствие навернувшихся на мои глаза слез, но вскоре понял, — это не так, поскольку видение довольно быстро обрело форму, причем, довольно неприятную, хотя его зеленые глаза лучились добротой.

— Кто вы? — спросил я, вскакивая и пристально глядя на привидение, в то время как волосы на моей голове зашевелились.

— Я — доктор Биллс, — ответил фантом глубоким, проникновенным голосом, направляясь ко мне. — Я пришел помочь тебе в твоей беде, — искренне добавил он.

— Вот как? В самом деле? — сказал я. — Но позвольте мне спросить, откуда вы знаете, что у меня проблемы?

— Пожалуйста, — ответил он. — Мы, призраки, знаем все.

— Значит, вы — призрак? — спросил я, хотя хорошо понял это еще в тот момент, когда впервые увидел его, когда он представлял собой нечто туманное.

— К вашим услугам, — был ответ, после чего мой нежданный посетитель протянул мне карточку, словно бы сделанную из желатина, на которой имелась следующая надпись:

«Кр. БИЛЛС, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ

Призрак-филантроп

Избавление от неприятностей».

— Хм! — пробормотал я, прочитав. — Боюсь, вы найдете меня слишком хлопотным пациентом. Вы знаете, в чем состоит моя проблема?

— Разумеется, — ответил Биллс. — Вы несколько на мели, в то время как ваша жена и дети испытывают определенные надежды.

— Вот именно, — подтвердил я. — Рождество на носу, а мне нечего повесить на елку, кроме нескольких ничего не значащих мелочей.

— Так вот, мой дорогой, — сказал любезный призрак, — если вы предоставите себя моим заботам, я вылечу вас в одно мгновение. Еще не случалось такого, чтобы я не смог помочь, но вы должны полностью довериться мне.

— Поверить в вас? — улыбнулся я.

— Именно, — отозвался он. — Если вы не поверите в Старину Биллса, Старина Биллс не сможет облегчить ваши страдания.

— Но что вы предполагаете делать, доктор? — спросил я. — Каков будет ваш курс лечения?

— Это уже мое дело, — сказал он. — Вы же не просите вашего семейного врача описывать вам курс лечения, когда приглашаете его, чтобы он вылечил вас, скажем, от подагры, не так ли?

— Но я больше знаю о нем, чем о вас, — сказал я, извинившись, поскольку вовсе не хотел его обидеть. — Например: вы аллопат, гомеопат или предпочитаете следовать каким-то иным, неизвестным другим, путем?

— Скорее, гомеопат, — признал он.

— И избавляете от неприятностей? — спросил я, что оказалось даже более уместно, — как показали последующие события, — чем я мог себе представить.

— Да, избавляю от неприятностей, — коротко ответил он. — Вы можете воспользоваться, или отклонить мои услуги, для меня это не имеет ровно никакого значения.

— Не хочу казаться неблагодарным, доктор, — сказал я, видя, что призрак начинает раздражаться. — Я, наоборот, очень благодарен вам. Что я должен делать?

— Идите домой, — лаконично сказал он.

— Но пустая елка?.. — попробовал возразить я.

— Завтра утром не будет пустой, — сказал он и исчез.

Я запер дверь своего кабинета и пошел домой, по дороге заглянув в кафе и обналичив чек в 60,000 долларов. Я был уверен в Старом Биллсе, но решил предостеречься от возможной накладки; у меня появилась идея, что, возможно, в центре города мне удастся отыскать какие-нибудь мелочи на эту сумму, чтобы если и не полностью удовлетворить детей, то хотя бы уберечь их от разочарования. Мои подозрения оказались напрасными, потому что, как вы увидите далее, Старый Биллс прекрасно справился со своей работой, мне не стоило тратить 60,000 долларов на всякие мелочи, какие можно приобрести между Пайн-стрит и Сорок второй улицей. Проходя, например, по Юнион-сквер, я обнаружил пару превосходных шляп, украшенных жемчугом, которые, как я знал, понравятся моей второй дочери, Дженни, поскольку они замечательно подходили кукле, полученной ею от тети на день рождения. Они казались такими милыми и дешевыми, пока я не выложил за них 1,800 долларов новыми хрустящими сотенными купюрами, после чего стали выглядеть потрясающе красиво, и я подумал, что, может быть, Дженни обойдется на Рождество ими, если Биллсу ничего не удастся сделать. Затем я встретил бедного старого Хобсона, чьи дела шли совсем плохо. У него имелась ложа в опере, и он готов был уступить ее за 2,500 долларов; я купил ее для Марты, моей третьей дочери, которая, несмотря на семилетний возраст, любит развлекать своих школьных друзей. Я чувствовал, что ложа обязательно должна ей понравиться. Я также подстрелил одним выстрелом двух зайцев, взяв у Хобсона закладную на его дом за 10,000 долларов, благодаря чему не только избавил его от нужды, но и собирался положить эту закладную в носок моего сына Джимми, сделав его домовладельцем. И так далее. К тому времени, когда я добрался до дома, от 60,000 долларов ничего не осталось, но я чувствовал, что мои, прекрасно воспитанные дети, примут скромные подарки как должное, в виду тяжелого финансового положения. Конечно, эти подарки почти ничего не стоили, но они не обращают внимания на их материальную ценность. Да благословят их Небеса — внимание для них важнее ценности подарка! Могу также добавить, что они ни словом не обмолвились по поводу того, что часть этих 60,000 долларов, их папа бездумно потратил, повинуясь внутренним импульсам, а именно: дал двадцать пять центов сверху мальчику, чистившему его обувь, выпил коктейль в клубе за тридцать центов и дал цент нищему, преследовавшему его на протяжении всей Пятой улицы, пока, наконец, не отвязался, получив указанную монету, — разновидность шантажа, столь же невыносимая, сколь и неизбежная, на всех центральных улицах.

Но, к их радости, а также и моей, на следующее утро мы могли созерцать прекрасно выполненную доктором работу. Я, честно говоря, никогда в жизни не видел такой прекрасный набор подарков, даже на нескольких свадьбах миллионеров, посещенных мною совсем недавно. Начать с того, что наиболее заметным предметом в комнате оказалась модель паровой яхты, преподнесенная Старым Биллсом в качестве подарка всей семье. Совершенно очевидно, что сама яхта в комнате поместиться не могла, поэтому Биллс представил ее модель, с информацией, что яхта ожидает на дворе Кремпа, и я могу получить ее, когда захочу. У меня перехватило дыхание. Мою жену ожидала веревка с жемчугом, толстая, как канат, и такая длинная, что если бы прачка задумала ее постирать, ей потребовалась бы целая неделя. Дети получили меха; здесь также были четверо золотых часов для мальчиков, алмазные диадемы, жемчужные ожерелья и золотые кольца — для девочек. Мой старший сын получил не только лошадей, коляску и картину Коро, которые хотел, но также золотой туалетный набор, полный набор клюшек для гольфа, утюги из чистого серебра, трости из черного дерева, с великолепным бриллиантом в ручке каждой. Джимми получил очаровательный корабль и безлошадный экипаж; было совершенно очевидно, что Старый Биллс весьма трепетно относится к детям. Сомневаюсь, чтобы даже в лучших магазинах Парижа было большее разнообразие игрушек столь различного дизайна. Здесь были две армии оловянных солдатиков, передвигавшихся и сражавшихся как самые настоящие маленькие человечки, с полковым оркестром во главе каждой, игравших военные марши; пушки, стрелявшие самым настоящим образом, — в общем, военные действия в миниатюре, без крови, до тех пор, пока я не обнаружил, что каждый из маленьких солдат был сделан таким образом, что голову у него можно было снять и налить внутрь красных чернил. Имелось миниатюрное офисное здание великолепной архитектуры, с некоторым количеством лифтов, перемещавшихся вверх и вниз, и толпой маленьких существ, управляемых какой-то гениальной автоматикой, сновавших туда-сюда, словно безумные, выполнявшими какие-то важные поручения. Еще одним восхитительным подарком для детей был небольшой оперный театр с труппой восковых донн, цинковых теноров и латунных баритонов, с небольшими работающими фонографами, так что фигурки издавали звуки, подобные музыкальным шкатулкам, в то время как в партере, ложах и на галерке сидели дамы в шляпках и сопровождавшие их лица, время от времени восторженно аплодировавшие, — поистине, я даже представить не мог, какие замечательные вещи сможет доставить Старый Биллс. Он действительно избавил меня от затруднений, а когда я лег спать той ночью, после самого счастливого Рождества, какое когда-либо встречал, я призывал на его голову все возможные благословения; и почему, в самом деле, я не должен был так поступить? У нас в доме было подарков на 400,000 или 500,000 долларов, и они не стоили мне ни цента, за исключением 60,000 долларов, потраченных в центре по дороге домой, и что еще оставалось пожелать для полного счастья, кроме этого святочного Клондайка?

Это было много лет назад, дорогой читатель, до того, как экстравагантные методы несколько отравили дух Рождества, но с того времени Старый Биллс не переставал преследовать меня. Он стал моим постоянным спутником с того славного утра по сегодняшний день, когда я рассказываю вам о нем, и, кроме начала каждого месяца, когда я всегда занят и озабочен тем, чтобы свести концы с концами, его общество никогда не бывает нежелательным. Как только вы привыкаете к нему, его общество становится для вас необходимым, и если бы не его имя, он стал бы для вас постоянным источником радости.

Моя радость немного остыла, должен признаться, когда я узнал, что имя старого доброго доктора, Кр., означает Кредит, но если от звука этого имени вас не бросает в дрожь, то нет никаких причин, почему бы даже самому несчастному из нас не получить от жизни некоторого количества счастья, воспользовавшись кредитом.

Справедливости ради, для читателей этой маленькой сказки, я должен, возможно, сказать, в заключение, что прочитал эту историю своей жене, прежде чем отправить ее, но она заявила, что все это — мои фантазии, поскольку жемчуга она не получала. На что я ответил, что она его в любом случае заслуживает, однако — в мечтах ли, или наяву, визиты ко мне продолжаются несколько лет, и я боюсь, — критика моей супруги вызвана ревностью, поскольку она прямо заявила, что предпочла бы обойтись без Рождества, чем видеть, как меня преследует Биллс; однако, в конце концов, это явление стало вполне обычным, оно многим помогает во время Рождества, потому что иначе соблюдение старинного обычая, дорогие щедрые подарки, способны привести к гибели даже самых богатых из нас, если бы не доброжелательная помощь мистера Биллса, доктора медицины.

ПРИЗРАК УОТКИНСА, ПРОВАЛИВШИЙ ЭКЗАМЕНЫ

Парли был первокурсником университета Блю Хэйвена и, подобно многим другим первокурсникам, испытывал здоровый страх перед экзаменами. На футбольном поле он был смелым до безрассудства, но когда сидел в экзаменационной комнате с билетом перед собой, то был робок, как олененок. Не имелось никакого футбольного приема, чтобы проскочить сквозь защиту, выстроенную греческим языком, никаким способом не мог он преодолеть полукруг математики и забросить мяч интеллекта в ворота, по другую сторону которых лежала заветная земля Второго курса. Поэтому Парли, большую часть своего времени проведший на спортивной площадке, оказался перед экзаменами в состоянии беспокойства, какого не знал никогда прежде.

«На этом этапе игры невозможно потерпеть неудачу, — думал он, размышляя над тем, что скажет в этом случае его отец. — Если упасть позже, это будет не так страшно, но в самом начале игры — это будет значить, что парень не оценил по достоинству советы тренера, и, полагаю, отец придет в ярость».

— Конечно, придет! — раздался голос рядом с ним. — А кто бы не пришел?

Парли даже подскочил, так он был поражен. Не удивительно, что даже такой смелый и физически крепкий человек, как он, на мгновение испытал страх. Думаю, что даже мы с вами, удобно расположившись в своих комнатах, перед уютно мерцающим камином, — единственным источником света, — покуривая трубку, в тишине и полном одиночестве, испугались бы, услышав рядом странный голос, отвечающий нашим невысказанным мыслям. Именно так и случилось с Парли. Теперь, по завершении футбольного сезона, он понял, что слишком много времени потратил на спорт, и слишком мало — на учебу, и это обстоятельство определяло его будущее. Естественно, в ту ночь Парли чувствовал себя несчастным, и удалился в свою комнату, чтобы побыть в одиночестве, пока его меланхолия не развеется. Несколько раз его сокурсники стучали в дверь, но он не открыл; а для того, чтобы создать впечатление своего отсутствия, выключил газовую и настольную лампу и сидел, с трубкой в руке, наблюдая танцующее на бревнах пламя в камине; последние шипели и громко потрескивали, словно не одобряя ни танца, ни присутствия Парли.

Устремив взгляд в направлении, откуда, казалось, донесся голос, Парли попытался разглядеть говорившего, но все в комнате было так же, как и прежде. Никого не было видно, и первокурсник снова уселся в кресло.

— Хм! — пробормотал он. — Наверное, я уснул, и мне это просто послышалось.

— Нисколько, — снова раздался голос. — Я здесь, в кресле.

Парли вскочил на ноги и схватил «сосиску», — так он называл большую трость, которую ему удалось сохранить, как память.

— Кто вы? — воскликнул он, с большим трудом стараясь не поддаваться страху; однако голос выдал его, а горло и губы разом пересохли. — И как сюда попали? — спросил он, вглядываясь в глубины кресла и по-прежнему ничего не видя.

— Самым обычным способом, — ответил голос, — через дверь.

— Но это невозможно, — возразил Парли. — Дверь заперта, поэтому вы не могли через нее войти. Почему бы вам не перестать прятаться, не выйти, как нормальному человеку, и не сказать правду?

— Я не могу, — был ответ, — я не могу выйти, как человек.

— Угу! — усмехнулся Парли. — Следовательно, вы — фиолетовая корова?

— Я не понимаю, что значит фиолетовая корова, — ответил голос. — Я никогда таких не видел. В мои дни таких не встречалось, как правило, они были коричневыми, обычный для коровы цвет.

— Вот как? — сказал Парли. Невидимый собеседник говорил спокойно, так что его страх почти исчез. — А в ваши дни встречались синие коровы?

— Ах, да! — ответил странный гость. — И много. Возьмите любую корову, отнимите у нее теленка, и она сразу станет синей, как индиго.

Послышался смех, Парли присоединился.

— Вы умное… хм… как бы выразиться… умное нечто? — сказал он.

— Вы можете называть меня нечто, если вам угодно, — сказал незнакомец. — Так нас иногда называют. Но, для большей определенности, я — призрак.

— Чепуха! — усмехнулся Парли. — Я в призраков не верю.

— Но они есть, — спокойно сказал его собеседник. — Я не ощущал себя им, когда появился здесь, — но живым человеком, с двумя ногами и пропитанный дымом, подобно тебе. Но затем понял, что ошибаюсь. Когда ты становишься призраком, если у тебя есть чувство собственного достоинства, ты должен это признать. Во всяком случае, если бы я не был призраком, то не смог бы войти через закрытую дверь и беседовать сейчас с вами.

— Вот как, — ответил Парли. — Я об этом не подумал, но вы не можете ожидать, что я поверю вам без каких-либо доказательств. Вы не могли бы, скажем, позволить мне ударить вас по голове этой тростью? Если она пройдет сквозь вас, не причинив вреда, все в порядке. Если нет, и вы свалитесь, — я не виноват. Что вы на это скажете?

— Я согласен, — сказал голос. — Только будьте осторожнее со своим креслом, иначе вы его сломаете.

— Боитесь? — усмехнулся Парли.

— За кресло — да, — ответил призрак. — Тем не менее, оно не мое, и если вы хотите рискнуть им, пожалуйста. Можете ударить меня футбольным приемом по ребрам, если желаете. Мне все равно.

— Тростью лучше, — сухо ответил Парли. — Потому что если вы — ловкий вор, а я подозреваю, что дело обстоит именно таким образом, вы сразу получите то, чего заслуживаете. Если же все так, как вы утверждаете, все будет в порядке с нами обоими. Итак?

— Валяйте, — беззаботно ответил призрак.

Парли был удивлен больше, чем когда-либо, и начинал верить, что перед ним — призрак. Ни один, даже самый ловкий, вор, не позволил бы ударить себя по голове тростью, особенно такой, какую держал в руке Парли.

— Ладно, — сказал он, успокаиваясь. — Не буду.

— Вы должны, — заявил другой. — Если вы этого не сделаете, я не смогу вам помочь. Я не могу быть полезным человеку, не верящему в меня. Если вы хотите сдать экзамены, бейте.

— Что за идиотизм? — воскликнул Парли. — Я…

— Хватит болтать и бейте, — продолжал голос. — Так сильно, как только сможете. Представьте себе, что загнаны в угол диким зверем, и у вас есть только один шанс, чтобы спастись — ударить его изо всей силы. Я готов. Я сложил руки и спокойно сижу прямо перед вами, на вышитой подушке, лежащей на вашем кресле.

— Я вас поймал, — заявил Парли. — Вас там нет, поскольку я прекрасно вижу вышитую подушку.

— Наоборот, это доказывает истину моих слов, — возразил призрак. — Если бы я не был призраком, а вором, вы непременно увидели бы меня. Бейте.

Парли так и сделал. Он поднял трость и изо всей силы ударил по месту, где должно было сидеть невидимое существо.

— Ну вот, — спокойно сказал призрак. — Вы удовлетворены? Это не причинило мне ни малейшего урона, хотя, должен признаться, ваша подушка здорово пострадала.

Это, действительно, было так. Трость Парли проделала в ней большую дыру, и теперь необходимо было задуматься, как вернуть ей прежний вид.

— Итак, теперь вы мне верите? — требовательно спросил призрак, в то время как Парли, пребывая в удивлении и гневе, не мог подобрать подходящих случаю слов.

— Полагаю, что должен это сделать, — ответил он, печально глядя на изуродованную подушку. — Это наказание за мой идиотизм. Не знаю…

— Это вы получили за то, что притворились, будто не можете поверить в то, что не можете увидеть, — заметил призрак, — и это является серьезным недостатком для молодого человека, — или старого, все равно.

Парли сел и некоторое время молчал.

— Хорошо, — сказал он, наконец, — пусть призраки существуют, и вы — один из них, но какого черта вы меня беспокоите? Я так полагаю, ваша цель заключалась в том, чтобы я испортил свою мебель.

— Вовсе нет, — возразил призрак. — Я не просил вас портить вашу мебель. Напротив, я предупреждал, что именно так и произойдет. Вы сами предложили стукнуть меня по голове, я всего лишь принял ваше предложение.

Парли не мог этого отрицать, но и не мог полностью скрыть свое негодование.

— А вам не кажется, что у меня и так достаточно проблем с экзаменом, помимо вашего появления здесь с очевидной целью раздражать меня? — спросил он.

— Разве я пришел сюда с целью раздражать вас, Парли? — заявил призрак. — Вовсе нет. Я пришел сюда помочь вам! Я придумал способ помочь вам избавиться от ваших проблем наилучшим образом. Знаете, в чем ваша проблема? Вы слишком импульсивны. Вы — из тех, кто сначала бьет, и только потом думает. Пока что ваши эксперименты надо мной не позволили мне сказать вам, кто я и зачем явился. Если вам не нужна помощь, так и скажите. Найдутся другие, кому она нужна, и я буду очень сожалеть, если не помогу им, только потому, что связался с вами; особенно после того как узнал вас получше.

Призрак произнес эти слова так, что заставил Парли несколько устыдиться своего поведения, но вряд ли кто смог бы обвинить его в этом в сложившихся обстоятельствах.

— Прошу прощения, — сказал он через мгновение, — но вам следует помнить, сэр, что в Блю Хэйвене не учат манерам общения с призраками, и этикет такой встречи для меня — закрытая книга.

— Все в порядке, — любезно заметил призрак. — Я ни в коем случае не обвиняю вас. То, что вы сказали, это общая беда. В колледже люди изучают геологию и физиологию, а также другие логии, за исключением призракологии. Большинство попечителей колледжа не верят в наше существование, как и вы, вследствие чего вы затрагиваете отношения человека с духовным миром только в психологии, и то не в полной мере. Любой джентльмен знает, как ему вести себя с другим джентльменом, но когда вступает в контакт с призраком, садится в лужу. Если бы кто-то написал книгу об этикете общения с привидениями, или «Учебник по призракологии», людям, страдающим от того, что вы называете галлюцинациями, было бы легче. Если бы я был книжным торговцем, или вором, или дамой, продающей взбивалку для яиц, оказавшимися у вас в комнате без вашего разрешения, вы приняли бы их с большей вежливостью, чем встретили меня.

— Тем не менее, — сказал Парли, проецируя это высказывание на собственный случай, — большинство из них не заявится так просто в чью-либо комнату и не станут пугать его до смерти.

— Я тоже, — заметил призрак. — Вы все еще живы, Парли, чего, безусловно, не было бы, если бы я напугал вас до смерти.

— Должен признать, звучит убедительно, — ответил Парли. — А теперь, мистер Призрак, выкладывайте карты на стол.

— Я оставил свою колоду дома, — рассмеялся призрак. — Однако, мне и вправду следует представиться. Я скажу вам, кто я, и этого будет вполне достаточно. Я — старый Билли Уоткинс, из девяноста девятого.

— Никаких Уоткинсов в девяносто девятом нет, — с подозрением сказал Парли.

— Они там были, — поправил его призрак. — Я знаю это, потому что я — старый Билли. Из прошлого.

— О чем вы говорите? — спросил Парли. — Девяносто девятый еще не кончился!

— Это справедливо, — ответил призрак. — Но я имею в виду, тысяча семьсот девяносто девятый.

Парли присвистнул.

— Так вот оно что! Вы — реликвия прошлого века!

— Это так; тем не менее, могу сказать вам, Парли, что мы, парни восемнадцатого века, жили в Блю Хэйвене совсем иной жизнью, отличной от вашей, — сказал Билли. — Мы брали от молодости все. Когда у нас были гонки на восьмерках, то гребли всего четыре человека, поскольку каждый управлялся с двумя веслами. Мы не отказывали никому; мы соревновались с любым, кто осмеливался бросить нам вызов. Главное в гонке была сама гонка, а единственное, о чем мы думали, — это о том, чтобы прийти первыми.

— Не только в гонке, я полагаю? — усмехнулся Парли.

— Почему бы и нет? — с энтузиазмом воскликнул призрак. — Мы могли бы выставить нашу команду восьмерок против двадцати индейцев в каноэ, если бы они вызвали нас; а что касается английской лапты, равных нам в те дни не было на мили вокруг. Когда я учился в Блю Хэйвене, парни не забрасывали развлечений ради науки.

— И какая же вам от этого была польза? — воскликнул Парли.

— Мы завоевали все призы, все кубки, все медали в тринадцати штатах. Мы сделали Кембридж, как старую кошку, восемь раз за два месяца; а парней из Нью-Йорка победили в игре в шарики в их собственном лагере, — ответил призрак.

В Парли начал просыпаться интерес.

— Было бы любопытно взглянуть на записи того времени, — сказал он.

— Записи? Фу! — сказал старый Билли Уоткинс. — Уж не думаете ли вы, что каждый раз, одержав победу в игре в шарики, или колышки, или выиграв очередную гонку, мы садились и записывали свою победу для истории? Нас нисколько это не заботило. О, эти дни! — добавил призрак, со вздохом. — Тогда колледж не был переполнен политиканами, научными сухарями и стариками.

— Стариками? Скорее, это вас по отношению к нам можно назвать стариками, — заметил Парли.

— По причине прошедших лет, да, — сказал Уоткинс. — Но тогда мы были молоды, и радовались жизни.

— А мы разве не молоды? — спросил Парли.

— Молоды, — ответил призрак. — Но вы, кажется, делаете все возможное, чтобы скрыть этот факт. Как только парень поступает в колледж, он словно бы стареет. Прогулки, разговоры, — как старички. Едят и пьют — так же. Думаю, вы даже ни разу не делали набега на курятник ректора.

— Нет, — рассмеялся Парли, — никогда. По двум причинам: проще получить курицу в столовой, а кроме того, у ректора нет курятника.

— Разумеется. Даже ваши профессора не такие, какими были. Они никогда не вешают ветчину в коптильне, и, держу пари, у ректора также нет коптильни. Однако все это не имеет никакого отношения к тому, почему я здесь. Я пришел помочь вам, потому что в курсе того, что происходит в колледжах в эти дни, и могу помочь вам. Но — только вам. Вас беспокоят экзамены, не так ли?

— Да, — признался Парли. — Понимаете, я играл в футбол…

— Понимаю, — сказал Уоткинс. — И затратили столько времени на то, чтобы делать это виртуозно, что его просто не оставалось на что-либо другое.

— Вы правы, — угрюмо сказал Парли.

— Таким образом, — сказал старый Билли Уоткинс, — теперь мальчику предстоит сделать нелегкий выбор, а именно — между научной степенью или своей фотографией в газетах в качестве спортсмена. Возможно, это не ваша вина. Таковы времена, и я собираюсь помочь вам. Я всегда стараюсь помочь кому-нибудь один раз в год. Это мой рождественский подарок человечеству, и в этом году я решил помочь вам. В прошлом году я помог Блю Хэйвену одержать победу в дискуссии с нашими традиционными соперниками. В этом году я хотел помочь Блю Хэйвену победить в гонках на лодках, но все были так уверены в своей победе, что мои услуги не понадобились. Жаль, что эта уверенность оказалась блефом. Что ж, в таком случае, победителем должны стать вы. Я сдам экзамены за вас.

— Что? — воскликнул Парли, отказываясь поверить своим ушам.

— Я сдам экзамены за вас, — повторил гость. — Это не сложно. Я окончил тот же факультет.

— Но как? — спросил Парли. — Вы же знаете, что не можете выдать себя за меня.

— А я этого и не утверждал, — ответил Билли Уоткинс. — И не собирался. Я не хочу становиться вами. Я встану рядом и буду подсказывать ответы на вопросы, которые вам станут задавать.

— Но что скажут профессора? — усомнился Парли.

— А как они узнают? Они будут видеть меня не более, чем вы, — сказал призрак. — Все чрезвычайно просто.

— Ну, я не знаю, возможно ли это, — сказал Парли. — На самом деле, я знаю, что это невозможно; но если все-таки возможно, и я этим воспользуюсь, то все равно в будущем мне все придется делать самому.

— Разумеется, — подтвердил призрак. — Вы молоды, несмотря на то, что стараетесь не быть молодым; у вас неприятности. Я помогу вам один раз, но дальше вам придется плыть на вашей паровой яхте самому. Полагаю, вы, ученые, не снизойдете до каноэ, как это бывало раньше.

— Я очень благодарен вам, мистер Уоткинс, — сказал Парли.

— Что я слышу! — воскликнул призрак. — Мистер Уоткинс! Послушай, Парли, мы оба — парни из Блю Хэйвена, несколько разделенные временем, но, тем не менее, блю-хэйвенцы. Не нужно никаких мистеров. Зови меня просто Билли.

— Хорошо, Билли, — сказал Парли. — Я принимаю твое предложение, а после того, как все кончится, перестану быть стариком.

— Договорились, — сказал призрак старого Билли Уоткинса, после чего ушел. По крайней мере, полагаю, что он ушел, поскольку с того момента до дней экзаменов Парли больше его не слышал.

То, что случилось потом, лучше всего характеризует разговор Парли с призраком Билли Уоткинса в ночь перед заключительным экзаменационным днем. Уставший, проваливший все, бедняга Парли заперся в своей комнате, чтобы оплакивать свою несчастную судьбу. По-видимому, согласившись на предложение призрака, он совершил страшную ошибку, — на самом деле, так и было, — хотя, как выяснилось, бедный старый Уоткинс оказался виноват не более, чем если бы совсем не предлагал своей помощи.

В отчаянии, Парли дал волю своим чувствам.

— Это мне за то, что я поверил в призраков. А ведь я подозревал, что это было всего лишь сном, — простонал он.

— Вовсе нет, — раздался с отремонтированного кресла голос, который он сразу узнал, — это был голос Уоткинса.

Парли подпрыгнул, будто ужаленный.

— Ты — чертов выпускник, ты!.. — воскликнул он, с яростью взирая на кресло. — В следующий раз, когда захочешь преподнести рождественский подарок человечеству, сожги его в адском пламени, понял? С меня хватит!

— Прости, Парли, — начал призрак. — Я…

— Я же сказал, с меня хватит! — взревел Парли, придя в неистовство. — Если бы ты не заставил меня поверить в себя, я взялся бы за греческий и латынь. А так… так… это полное Ватерлоо!

— Если ты дослушаешь… — снова начал призрак.

— Я и так слушал достаточно! — продолжал реветь Парли. — И если бы у меня был хоть один способ добраться до тебя, я бы расправился с тобой за все твои грязные трюки!

— Подумать только, — простонал призрак, — что настанет ночь и час, когда старого Билли Уоткинса обвинят в грязных трюках — за то, что он всего лишь хотел помочь.

— Хотел помочь? — усмехнулся Парли. — Как мог ты это сделать, оставаясь вдали от меня на добрую милю, в результате я не просто провалился, а провалился с треском, и все из-за того, что поверил тебе.

— На добрую милю вдали!.. — возмущенно произнес призрак. — Я все время был рядом с тобой.

— Тогда почему ты не подсказал мне ответа ни на один вопрос? Я читал их так громко, что старый профессор Уиггинс даже сделал мне замечание.

— Я знаю это, Парли, — уныло отозвался призрак. — Я подсказал бы, если бы смог. Но я не смог.

— Не смог? — воскликнул Парли.

— Ну да, просто не смог, — ответил призрак.

— Выпускник не смог ответить на вопросы, предназначенные для первокурсника? — с презрением воскликнул Парли.

— Нет, — сказал призрак.

— У тебя, должно быть, замечательная память! Ты хотя бы азбуку помнишь? — усмехнулся Парли.

— Разумеется, — сердито отозвался призрак. — Азбуку я помню. И еще — я помню все, чему учился в Блю Хэйвене. Но я сделал открытие, которое меня оправдывает, Парли. Ты и сам мог бы догадаться. Вы начинаете учиться там, где закончили мы.

— Что? — не понял Парли. — Что ты имеешь в виду?

— Это же так просто, Джек! Неужели не понимаешь? — сказал Уоткинс. — Нынешний первокурсник знает больше, чем старый выпускник. Времена изменились.

— Ах, вот оно как, — сказал Парли, несколько успокоившись. — То есть, изменились не только парни, но и спорт, и учебная программа — так?

— Именно, — подтвердил старый Билли со вздохом облегчения. — Кажется, я догадываюсь, почему вы больше напоминаете взрослых. Не каждый мальчик способен сдать экзамены, в которых я оказался столь же невежественным, сколь и ты.

— Спасибо, — сказал Парли, коротко рассмеявшись. — Думаю, тебе следовало бы это выяснить, прежде чем предлагать мне свой новогодний подарок.

— Это тебе следовало бы знать и сказать мне, — возразил призрак. — Но в мои дни, должен заметить, я сдал бы за тебя экзамены с честью.

— Рад слышать, — отозвался Парли. — Но теперь мне придется как-то выбираться самому, и это будет очень непросто; так что, мистер Призрак, подумайте в следующий раз, прежде чем предложить кому-нибудь рождественский подарок.

— Подумаю, Джек, — сказал призрак, — то есть, если ты простишь меня и перестанешь называть мистером. Назови меня Билли, и я буду знать, что ты меня простил.

— Хорошо, Билли, — ответил Парли. — Забудем об этом.

Несчастный призрак исчез в ночи, оставив Парли в одиночестве. Возвращался он, или нет, я не знаю, но, наблюдая за Джеком Парли, я понял, что он сделал определенные выводы из общения с призраком Билли Уоткинса. С тех пор он повзрослел. Что же касается Уоткинса, надеюсь он тоже кое-что понял из общения с Парли. Если старый и молодой, собравшись вместе, способны оценить положительные моменты друг друга, тем более, что они разделены только временем, но не местом, между ними, скорее всего, возникнет симпатия и гармония, и, в конце концов, они обнаружат, несмотря на разницу в обычаях и времени, что принадлежат «к одному стаду диких животных». Нет более восхитительного зрелища, чем то, которое можно увидеть на собрании университета, где пятидесятилетние патриархи и первокурсники сидят рядом, и общаются, как равные, и именно этот дух способствует славе альма матер во всем мире.

Так что, возможно, встреча Джека Парли и призрака Билли Уоткинса была не напрасной. Со своей стороны, я могу только надеяться на это, и пожелать им всего, самого наилучшего.

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

Рождественская история с нравоучением

Как-то вечером я забежал к своему другу, Джеку Четвуду, и застал его, как обычно, за письменным столом. Имя Четвуда достаточно хорошо известно всем, кто в наши дни читает книги и периодические издания, что избавляет меня от необходимости рассказывать о его творчестве и попыток описать его личность. Говорят, Четвуд пишет слишком много. На самом деле, это действительно так, и я — один из немногих, которые не только сказали это, но и сказали об этом ему. Его ответ был таким, что ни я, ни другие отважившиеся, не понимали его. Он говорил, что должен это делать. Что не может этого не делать. Он делает это не для собственного удовольствия, а потому что должен. Во всяком случае, он делает то, что умеет, и можно ли поставить ему это в вину? Вне всякого сомнения, ответ этот был навеян благожелательной критикой.

— Занят, Джек? — спросил я, появляясь в его святая святых.

— Да, — ответил он. — Очень.

— Ладно, — сказал я. — Не хотелось тебя беспокоить. Я заглянул к тебе совершенно случайно, но, раз уж я здесь, позволь тебе кое-что сказать. Ничего особенного, Джеки, но почему бы тебе некоторое время не отдохнуть? Ты устал, побледнел, похудел. Какая тебе польза от саморазрушения? И не нужно оправдываться. Тебе не обязательно все время писать.

Он мрачно улыбнулся.

— Я… в этот раз я всего лишь пишу письмо, — сказал он.

— О, в таком случае… — начал я.

— Догадаешься, кому? — прервал он меня.

— Мне, — ответил я.

— Нет, — возразил он. — Себе.

— Не понимаю, — сказал я, несколько озадаченный.

— Себе, — улыбнулся Четвуд.

— Ты пишешь письмо…

— Себе, — повторил он. — Кажется странным, не так ли? Подожди пару минут, старина, и я тебе его прочту. Возьми сигару и присядь, пока я закончу.

Я взял одну из сигар Четвуда. Они превосходны. Я сам слышал, как один из знатоков назвал их так. Разумеется, они таковыми и были, и я получил истинное наслаждение.

По истечении получаса тишины, нарушаемой скрипом его пера и моим попыхиванием, он повернулся ко мне.

— Я закончил, — сказал он, ласково и задумчиво, как мне показалось, пробегая написанное.

— Замечательно, — сказал я. — Ты обещал мне его прочесть.

— Ну да, — ответил он. — Слушай.

И он начал. Я воспроизвожу его письмо по памяти. Подобно многим, он начал его с двойного заголовка, звучавшего так:

«ПИСЬМО САМОМУ СЕБЕ

ПОДАРОК НА РОЖДЕСТВО: СОВЕТ

Мой дорогой Джек, поскольку приближается Рождество, я счел необходимым не только пожелать тебе всего наилучшего в наступающем году, но дать небольшой отеческий совет, который может помочь тебе, как только настанет первое января. Я некоторое время наблюдал за тобой и твоим образом жизни; а на самом деле, с того самого счастливого дня, почти двадцать лет назад, когда ты, получив гражданские права, получил одновременно подарок от своего отца — 500 долларов. Незаметно и беззаботно минул двадцать один год. Все, что было необходимым для этого, — всего лишь дышать и не простужаться. 500 долларов, заработанные твоим отцом тяжким трудом, достались тебе так же легко. Ты видел чек, ты знаешь, что такое значит подобная сумма, но я не думаю, что ты когда-либо в полной мере осознавал, что такое — эти 500 долларов. Я делаю этот вывод по тому, как легко ты позволяешь деньгам утекать сквозь свои пальцы, словно твой щедрый отец просто достал их из кучи золота, лежащей где-то на заднем дворе. Не знаю, помнишь ли ты, по каким причинам это происходило, — но я помню. Кое-что ушло на покупку полудюжины редких спортивных фотографий, которые тебе давно хотелось повесить на стены своего логова. Затем — редкие первые издания книг, владельцам которых ты завидовал. Часть была потрачена на разные побрякушки, долженствовавшие украсить твою персону, — запонки, шарфы, кольцо в виде змеи с рубиновыми глазками, — довольно отвратительное, — которое ты нацепил себе на мизинец. Также мелкие вещи из бронзы, серебряный письменный прибор, кувшин или два, которые бросились тебе в глаза и были моментально куплены. Помнишь, мой дорогой Джек, как ты был доволен, сколько всего смог купить на 500 долларов, пока не пришел счет, и ты не обнаружил, что вместо 500 незаметно для себя потратил 900? В тот день ты был очень удивлен, Джеки, мой мальчик, но, поскольку я наблюдал за тобой с той поры, как ты принялся тратить деньги, ты так ничего о них и не понял. На самом деле, то, что ты считаешь своей философией радости жизни, которая утешала тебя мыслью, что вещи, купленные в кредит, будучи проданными на аукционе, принесут достаточно, чтобы покрыть дефицит, — это ошибка и доказательство того, что ты болен, — очень болен, — если я не ошибаюсь. Ты ударил бы любого другого человека, кроме меня, если бы он рискнул назвать тебя вторым мистером Микобером, но, Джеки, дорогой, так оно и есть на самом деле, — ты даже хуже, Джек. Позволь мне уверить тебя в этом. Ты даже хуже. Ты — современный Дик Турпин! Не нужно сердиться на мои слова. Просто пойми, что я говорю тебе правду для твоего же блага, и я объясню тебе свою аналогию. Я не могу назвать мужчину современным Диком Турпином, не объяснив, почему я это делаю.

Как известно, Турпин был разбойником. Он садился на своего коня, выезжал на большую дорогу и забирал все, что хотел. Он не мог сопротивляться искушению, подобно тому как его жертвы не могли сопротивляться ему. Вы, Джек, почти одинаковы, даже если ты этого не осознаешь. Разве ты не седлаешь коня, которого зовут «Кредит», не выезжаешь на нем на большую дорогу и не забираешь там все, что тебе хочется, не так ли, Джек? Если это так, то рано или поздно ты заплатишь по счетам так же, как заплатил Турпин. То есть, своей жизнью. Тебе придется заплатить именно так, и это — та причина, по которой я пишу тебе, поскольку меня беспокоят твои постоянные кражи, — по сути, это именно так, Джек; мы не можем закрывать глаза на этот факт, — эти постоянные тревоги подрывают твои силы, подрывают твое здоровье, медленно разрушают твою нервную систему, и рано или поздно ты не выдержишь напряжения. Стоит ли оно того, мой мальчик?

Думаю, ты хочешь спросить меня, какое отношение это имеет к Рождеству, к времени «мир — земле и счастье — людям». Ты думаешь, что я просто придираюсь, но это не так. Это связано с моим рождественским подарком для тебя, и очень важно для меня, и я надеюсь, это пойдет тебе на пользу. Я не собираюсь дарить тебе золотые часы, или полное собрание Теккерея, или набор клюшек для гольфа; а будучи мужчиной, не могу вручить вязаный жилет, как это могла бы сделать твоя сестра, или сестра какого-нибудь другого парня. Все, что я могу позволить себе подарить тебе в этом году, — это совет, и я не буду ждать, пока рождественское утро передаст его тебе, потому что тогда он потеряет свое значение. Я посылаю его тебе сейчас, когда он нужен тебе больше всего, и если ты примешь его, когда на морозном воздухе заиграют рождественские куранты, ты поблагодаришь меня за него, возможно, даже больше, чем я того заслуживаю.

Не будь разбойником в этом году, Джек. Неважно, что сказал Соломон; подумай о том, что говорю я. Соломон был мудрым человеком, но он жил очень давно. Подумай о завтрашнем дне, мой мальчик. Не строй воздушных замков, займись настоящим делом.

Не стоит седлать коня, по имени Кредит, и заказывать какому-нибудь несчастному ювелиру серебряный кувшин для твоего брата Джорджа, если ты прекрасно знаешь, что когда первого января этот бедный ювелир спросит с тебя плату, окончательно расплатиться с ним ты сможешь только в апреле или мае. И помни, что если бы твоей дорогой жене представился выбор, она предпочла бы твое душевное спокойствие соболям, которые ты собираешься преподнести ей на Рождество, оформив кредит, поскольку если он принесет тебе немного радости сегодня, — завтра повиснет у тебя на шее тяжелым камнем.

Теперь, дорогой мой, поговорим о детях. О твоей радости! Как они гордятся тобой, как они доверяют тебе, Джек. Вспомни, как ты сам относился к своему отцу, Джек. Вспомни, как он не спал, — чтобы спал ты, — ведь ты и сам теперь отец. Тогда ты ни о чем не заботился, не знал никаких тревог; ты знал, что и дом, и все в нем, — это для тебя, благодаря ему. Думаю, что сегодня ты готов был бы многое отдать за ту безмятежность, душевное спокойствие, которые были у тебя, пока он был с тобой. Господь да благословит его и память о нем. Понимаешь ли ты, Джек, что должен поступать так сам по отношению к своим детям? Они верят тебе, как ты верил в него, но исполняешь ли ты свои обязанности по отношению к ним так, как он исполнял их по отношению к тебе? Подумай об этом. Конечно, Томми хочет железную дорогу, с рельсами, и семафорами, и стрелками, и никелированным подвижным составом, и всем прочим — но можешь ли ты позволить себе такой подарок? А Полли — маленькая дорогая Полли — послушная маленькая Полли, она хочет не просто куклу; она хочет большую, желтоволосую, голубоглазую куклу, с автоматикой внутри и дорогими нарядами. Но можешь ли ты позволить ее себе? Помнишь, когда ты был ребенком, тебе очень хотелось луну, и как громко ты плакал по этому поводу? Помнишь, ты не получил ее, и долго рыдал, но когда, несмотря на это, проснулся на следующее утро, улыбаясь, в залитой солнечным светом комнате, — ты даже не вспомнил о том, что было накануне? Подумай сам, даже если бы твой отец смог дать тебе ее, то что ты стал бы с ней делать? Вспомни, как через некоторое время, ты очень хотел землю, но не получил и ее, и как ты счастлив, оставшись без этого подарка? Так было; так тебе следует поступить и со своими детьми. Подобное — не меняется. Мой дорогой мальчик, — безмятежный, не знающий тяжелых забот отец, рядом с безмятежной, счастливой матерью, — это и есть самый лучший подарок, дарованный Богом детям, к Рождеству ли, или в любой другой день. Если в январе ты обнаруживаешь, что раздражителен и нервничаешь по поводу счета, поскольку не можешь заплатить за рождественскую железную дорогу Томми и большую куклу Полли, значит, 25 декабря принесло зло вместо радости в твой дом; войну вместо мира, и в нем нет места спокойствию. В январе чистые, простые, милые маленькие создания будут удивлены тобой, Джек. Маленькие сердца будут любить тебя по-прежнему, но маленькие умы — удивляться твоей раздражительности, хотя все равно будут доверять тебе. А ты? Ты будешь ворочаться по ночам, не спать и волноваться; и если ты человек разумный, как я верю и надеюсь, то спроси себя, заслуживают ли дети, чтобы твое беспокойство отражалось на твоем общении с ними? Твои ошибочные представления о щедрости способны внести тревогу в твой дом. Конечно, учитывая здоровье, силу и способность здраво мыслить, ты еще какое-то время в состоянии жить такой жизнью, но кто знает, когда этому наступит конец? Зачем ускорять его приближение? Почему бы не задуматься, и не принять решение, — обеспечивать счастье тех, кто от тебя зависит, следуя разумному распорядку жизни, в соответствии со своими возможностями? Мой дорогой мальчик, разве ты не понимаешь, что поступаешь неправильно, попросту пуская пыль в глаза? Я сравнил тебя с Турпином. Можешь над этим посмеяться. Ты — не вор, по крайней мере, тебе трудно в это поверить; но есть кое-что похуже, чем быть вором, и я боюсь, что с тобой случилось именно это.

Честно говоря, Джек, я боюсь, что ты — сноб. Да, сэр, просто сноб; и если снобизм не хуже воровства, значит, я ничего не понимаю в жизни. Я предпочел бы быть откровенным, искренним, честным, непритворным вором, чем снобом, мой дорогой мальчик. Почему? Давай посмотрим. Вор — порождение обстоятельств. Он то, что есть, потому что его окружение и его моральные принципы, плюс его потребности, требуют, чтобы он занимался тем, чем занимается. Но сноб — какие непреодолимые обстоятельства делают человека снобом? С какой стати он притворяется тем, кем не является? Почему он дает то, что не может позволить себе дать, — разве только затем, чтобы произвести впечатление. Вор берет по необходимости. Сноб извлекает выгоду из своей мнимой респектабельности. Чем он лучше первого?

Перечитай Теккерея, старина. То, что он пишет о снобах. Он никогда не нападал на падшую душу, которой никогда не выпадало шанса спастись. Он никогда, со всем своим изощренным цинизмом, не осуждал падших, подобно Диккенсу. Он метил высоко, он обличал пороки тех, кто мог причинить ему вред. Он избирал человека из высшего общества, а не низшего, в качестве цели, и высмеивал его, за его снобизм. Он высмеивал показную, пышную жизнь, и люди называют его циником всех времен, но я никогда не перестану восхищаться его мужеством, за то, что он сделал и для тебя, и для меня, и для всех прочих людей.

Брось себя в тигель, Джек. Узнай, кто ты есть, и кем можешь стать, и не пытайся выставлять себя щедрым, в то время как ты просто финансово безрассуден. Не грабь своих кредиторов, утешаясь тем, что живешь текущим моментом, и не грабь себя. Бог свидетель, что я люблю тебя больше прочих, за исключением жены и детей, но позволь сказать тебе следующее: человек, дающий больше, чем может и имеет право давать, является вором в глазах совести, и, что хуже, снобом. Твои желания должны соответствовать твоим возможностям. Ты хочешь сделать других счастливыми, но в этот раз, прошу тебя, постарайся не делать того, что не можешь сделать, ради того, чтобы показать себя тем, кем ты не являешься.

Счастье твоих детей, твоей жены, тебя самого, зависит от тебя, и если ты не одумаешься, то самый дух Рождества будет побежден эгоизмом пустого самовозвеличивания. Искренне любящий тебя, всегда твой

Джон Генри Четвуд».

Когда Четвуд закончил чтение, я отчаянно запыхтел своей сигарой.

— Хорошее письмо, Джек, — сказал я.

— Да, — сказал он, и порвал его.

— Что ты делаешь? — воскликнул я, пытаясь его удержать.

Он улыбнулся и вздохнул.

— Вот и все, — сказал он. — Его больше нет. И я никогда больше не буду писать ничего похожего.

— Ты должен был послать его самому себе, — возразил я. — Иногда мне казалось, что именно такое письмо ты и должен был получить.

— Возможно, — ответил он. — Но… его больше нет.

И он бросил обрывки в мусорную корзину.

— Жаль, — сказал я. — Ты… ты мог бы продать его.

— Знаю, что мог бы, — ответил он. — Но если бы оно когда-нибудь появилось в печати, я должен был бы признать себя безумцем. Это была бы клевета на самого себя. Правда — это клевета, и тебе это известно.

— Возможно, его содержанию никто бы не поверил, — с сарказмом произнес я.

— Тогда меня это очень разозлило бы, — сказал Четвуд.

— Тем не менее, ты понимаешь… э-э-э… ситуацию, Джек? — спросил я.

— Ну, — со смехом ответил он, — наступает Рождество, меня охватывает лихорадка и я… я… я не могу ей сопротивляться. Я хочу дарить, дарить, дарить, дарить…

— Но ты подвергаешь себя опасности!.. — воскликнул я.

— Знаю, — мягко прервал он меня. — Господь знает, что я это знаю, но это — лихорадка праздника. Ничто не может излечить от нее. Это не моя вина; таково время.

— Чепуха, — ответил я. — Ты просто ищешь оправдания.

— Нет, конечно, я могу не поддаваться ей, — самодовольно заявил он, зажигая сигару. — Но не хочу. Мы все — заложники времени. Человек, который пытается противостоять духу времени, — глупец. Для этого я недостаточно глуп.

— Хорошо, — сказал я, — желаю тебе счастливого Рождества…

— Так и будет, — весело ответил он. — Дети…

— А Новый год? — перебил я его.

— Об этом думать рано, — сказал Четвуд. — Нельзя пересечь мост, не подойдя к нему. Возьми еще сигару.

Тем не менее, я ушел от Четвуда в ту ночь, скорее удовлетворенным, чем наоборот. Его письмо, хотя он и не собирался отправлять его себе, показало, что он задумывается; и я был этому рад.

Что, если бы каждый мужчина задумался над теми вопросами, которые поднял Четвуд?

Может быть, смысл Рождества, со всеми его радостями, всей его красотой, всей его вдохновенностью, стал бы очевиднее для человека? Возможно, это так, и, смею надеяться, что старинная простота празднования этого дня когда-нибудь может быть нами восстановлена.

— Господь да благословит всех нас! — сказал Тини Тим.

И когда к нам возвратится более скромное, простое и счастливое время Рождества, — радость, но не бремя, — только тогда и будет услышана молитва Тини Тима.

ОБЪЕДИНЕННОЕ БРАТСТВО ПРИЗРАКОВ

Письмо редактору

Глубоко сожалею, что не могу сдержать обещание, данное вам прошлой весной, прислать подходящую историю о привидениях для вашего рождественского номера. Я приложил немало усилий, чтобы написать рассказ, который понравился бы вам, но это оказалось бесполезным. По причине досадного, раздражающего стечения обстоятельств, в которых я оказался в результате собственной дурной привычки отыскивать неприятности на ровном месте, я не смог найти сюжета, который необходим для реалистического представления моих историй, и при этом я отказываюсь, как неизменно отказывался до сих пор, извлекать необходимые ингредиенты только из своего воображения, хотя и вынуждаем к этому условиями контракта, согласованными, записанными и подписанными. Я вовсе не хочу выглядеть в ваших глазах человеком, который дает обещания только для того, чтобы потом отказаться от них, но в жизни случается так, что приходится сделать серьезный выбор: обмануть человека, или обмануть весь мир; последний представляет собой массу людей, и, следовательно, гораздо более достоин уважения, поскольку целое больше, чем часть. Если бы я смог отказаться от своих писательских принципов, и вместо фактов опираться на собственные фантазии, выдать бледное подобие реальности за самую настоящую реальность, обмануть моих читателей, заставить их поверить в то, что, — я знаю, — является ложью, — моя задача была бы легкой. Используя более или менее активное и безудержное воображение, ручку, чернила, бумагу, и желание создать с их помощью историю с привидением, которая могла бы случиться, но не случилась, решить такую задачу не представляет никаких трудностей; но у меня, к сожалению, есть совесть, которую я намерен оставить чистой и незапятнанной, несмотря на некоторые неудобства, ею доставляемые. Сознание того, что я солгал, навсегда оставило бы на ней пятно. Я не могу написать рассказ, такой, какой вы желаете, и при этом остаться верным себе; но я выбираю последнее, даже если, в этом случае, предстану в ваших глазах отъявленным лгуном. Думаю, однако, что, будучи одним из моих друзей и самым главным работодателем, вы имеете право на подробное объяснение моей неспособности поступить так, как я сказал выше. Что касается остальных, я довольствуюсь кратким объяснением, — не оправданием, — другая, более важная, работа, стала причиной нарушения контракта. Вам же, как и обещал, объясню подробности несчастья самым подробным образом.

Вы, несомненно, помните, что прошлым летом, вместе с нашим общим другом Петерсом, я путешествовал за границей, желая поправить здоровье и набраться идей. Я обнаружил, что сюжеты, импортированные в Америку, пользуются большей популярностью, чем произрастающие на местной почве. Читающая публика, по крайней мере, в настоящее время, погрузилась в мир замков, окруженных рвами, кровопролития и взаимоотношений между низшими категориями британского общества. Шерлок Холмс полностью вытеснил Старого Сыщика из умов любителей детективов. Даже самые придирчивые читатели, мальчишки и девчонки, больше радуются приключениям Ричарда Львиное Сердце и Алисы в Стране Чудес, чем истинно американским героям Элджера или Кларенса Янга. Джон Сторм повис над читающим миром дамокловым мечом, а Рудольф Рассендил полностью затмил таких американских героев как дядя Том и Ролло. Я, к своему величайшему огорчению, обнаружил, что поэзию Теннисона читают больше, чем мою, хотя Теннисон умер, а я — нет. В университетах, в обязательном порядке, изучают таких драматургов, как Шекспир и Мольер, в то время как наши собственные таланты, представленные мистером Хойтом или легкими постановками гг. Вебера и Филдса, отнесены к факультативным, причем студенты вправе сами выбирать, знакомиться с ними, или нет, и только в те часы, которые посвящены отдыху. Все это, кажется, указывает на то, что, хотя, королевских путей к литературной славе нет, с уверенностью можно утверждать, что республиканские также отсутствуют, но при этом реальное вдохновение почему-то приходит среди изнеженных монархий Европы охотнее, чем дома. У Петерса также возникла подобная мысль, но не в отношении литературы, а в отношении живописи. Ценители искусства в Америке явно отдавали предпочтение произведениям Мейссонье, Коро, Жерома, Милле, — любому, кто был иностранцем, заявил Петерс. Богатые готовы были заплатить десять, двадцать, сто тысяч долларов за Руссо или Розу Бонёр, но не дали бы жалкие сто долларов за холст Петерса, хотя он утверждал, что его полотно было таким же прочным, краски — столь же тщательно перемешаны, нанесение одного на другое столь же технически правильным, как и у иностранных живописцев.

— Вы не можете сказать, что перед вами работа Тёрнера, если не отдалитесь на некоторое расстояние от нее, — говорил он, — но если вы достаточно далеко отойдете от моей работы, то не сможете сказать, что это не Мейссонье.

Но когда я поддержал его шуткой, что, мол, расстояние в милю было бы самым подходящим, он оскорбился. Мы поссорились, но через некоторое время опять встретились, и, в процессе принятия решения о создании небольшого предприятия на иностранном месторождении, не только помирились, но и обсудили вопрос, где именно мы можем обнаружить то, за что иностранным рабочим оказывается у нас на родине такой почет и уважение.

То, что мы обнаружили по данному вопросу, является темой для другой истории. Главная причина нашей зарубежной поездки и совершенные открытия имеют лишь косвенное отношение к тому, о чем я собираюсь поведать. Наши выводы чрезвычайно важны, но им здесь не место, и, если вы пожелаете с ними ознакомиться, вам придется подождать, пока моя работа «Заграница против родины» не будет завершена и опубликована. Для моего же объяснения важно то, что мы, в длинном проходе между дворцом Питти и галереей Уффици, во Флоренции, встретились с одним из призраков, доставивших мне одновременно большую радость и крупные неприятности. Петерс был слишком занят своим Бедекером, чтобы обращать внимание на призраков или картины. Что меня раздражало, — Петерс, подобно большинству американских туристов, тратит время на поиски какой-то особенной вещи, которую, по его мнению, он непременно должен увидеть, при этом, в конечном итоге, не увидев ни ее, ни тысячи второстепенных вещей, вполне достойных его внимания. Не верю, что обстоятельства могут сложиться так, что он увидит призрак. Для этого требуется специальное зрение или пищеварение, или то и другое вместе, но глаза Петерса не видят невидимое, а проблемы с пищеварением у него отсутствуют напрочь.

Здесь, под сводами галереи, обитал вульгарный маленький призрак, о котором не стоило бы упоминать, чтобы не смущать посещающих ее американцев, поскольку он утверждал, что был американским призраком. Я понял, что передо мной привидение, сразу же, как только увидел. Он появился передо мной в тот момент, когда я тихонько хихикал над крайне плохой картиной кого-то, чье имя напрочь забыл, что-то вроде Беппо ди Контарини. На ней был изображен большой праздник в Венеции пятнадцатого века, и хотя сохранялся ценителями искусства Флоренции как нечто достойное, уверен, что полотно не смогло бы угодить даже католическому вкусу редактора американского воскресного юмористического издания. Картина была не продумана своей композицией, краски подобраны ужасно, а манера оставляла желать лучшего. Каждая гондола выглядела так, будто она застряла в грязи, а что касается вод самого Большого канала, кистью художника она была превращена в навозную жижу, и я с удовольствием подумал, что эдакое творение считают достойным внимания покровители искусства в самом искушенном городе мира! Однако, каковы бы ни были художественные достоинства полотна, я был раздражен, когда в процессе разглядывания ее, передо мной возникла некая форма, — не могу назвать ее телом, поскольку ничего телесного в ней не было. Она имела контуры живого человека, довольно вульгарного, прозрачного, а когда она появилась в пространстве между мной и прекрасным образцом творчества Беппо ди Кто-то-там, я ощутил, словно перед глазами у меня возникла дымка, размывая изображенное на картине, напомнив о дешевой декалькомании, удовлетворявшей в дни моего детства мое стремление к истинной красоте.

Я сделал несколько неэффективных взмахов руками, пытаясь прогнать его. Я обнаружил, что от некоторых призраков можно избавиться точно так, как разогнать облако дыма, и надеялся, что в данном случае этот способ сработает. Но я ошибся. Он не рассеялся.

— Гм! — сказал я, обращаясь к привидению с некоторой раздражительностью. — Вы, возможно, многое знаете об искусстве, мой друг, но по части хороших манер в ваших знаниях имеется несомненный пробел. Исчезните.

— Ха! — воскликнул он, вперив в меня взгляд своих крайне неприятных зеленых глаз. — Кто ты таков, черт возьми, чтобы командовать мной?

— Ну, — ответил я, — если бы я не следил за своей речью и грамматикой, я мог бы ответить мне; но, будучи педантом в подобных вопросах, позвольте сказать вам, сэр, что я — это я, а если вам угодно узнать поподробнее, то добавлю: кто именно я есть — это не ваше адское дело.

— Хм! — хмыкнул он, пожимая плечами. — С грамматикой, или без, ты — трус! Ты не смеешь представиться мне, потому что боишься меня. Ты знаешь, что я — призрак, и, подобно прочим людям, боишься призраков.

Резкий ответ был готов сорваться с моих губ; я собирался назвать ему свое имя и адрес, как вдруг мне пришло в голову, что, сделав это, я мог бы стать объектом посещения, от которых время от времени страдаю — с призраками очень трудно поладить; поэтому я сделал то, что посчитал в тот момент самым подходящим.

— В таком случае, — сказал я, — меня зовут Такой-то, я живу в номере Таком-то, на Такой-то улице, в Чикаго, штат Иллинойс.

И имя, и адрес были, разумеется, выдуманными.

— Очень хорошо, — спокойно ответил он, очевидно, запоминая мой адрес. — Меня зовут Джонс. Я — президент Объединенного Братства Призраков, в настоящий момент наслаждающийся заслуженным отпуском от своих трудов, на собственные сбережения, сделанные из собственной зарплаты, полагающегося мне как представителю профсоюза. Вы услышите обо мне после возвращения в Чикаго от местного главы Объединенных Явлений Иллинойса.

— Замечательно, — в тон ему ответил я. — Если иллинойские привидения такие же иллинойцы, как вы, я официально обращусь в совет по вопросам здравоохранения, и им придется иметь дело с представителями властей.

После этого мы расстались. То есть, я продолжил осмотр Уффици, а он исчез, как мне показалось, пылая яростью.

Я больше не вспоминал об этом случае, пока, две недели назад, в соответствии с соглашением, не оставил Нью-Йорк, чтобы отправиться в Чикаго, с лекцией о «Мужском романтизме», каковую должен был прочесть в школе-интернате перед юными леди. Это была серьезная лекция на литературную тему, над которой я много и тщательно работал. Я обратил внимание на то, что широкая популярность некоторых авторов вызвана восхищением молодых девушек, — в основном тех, кто учатся в школе-интернате, а потому лишены настоящей мужской компании; этот род литературы, который, описывая «настоящих» мужчин, самим мужчинам, тем не менее, совсем не нравится. Несмотря на некоторые сильные стороны. В нем представлены «истинные» герои, всегда безупречные и поступающие должным образом. Писатели этого жанра, способные пролить чернил больше, чем крови, у которых знание правил хорошего тона намного превосходит знание человеческой природы, добиваются кратковременной славы, заставляя своих персонажей делать то, на что сами категорически не способны. Лично мне очень нравится читать этих авторов. Я отношусь к тем людям, которые восхищаются позерами, особенно если их позерство успешно. Я и в самом деле восхищаюсь позерами, которые способны действовать без малейшего ущерба для себя, — из-за полного отсутствия того, чем они способны подкрепить принимаемые ими позы, — зато наличия огромного желания выказать себя значительным персонажем. Впрочем, это — отдельная история. Каковы бы ни были общие аспекты моей лекции, я отправился в Чикаго, чтобы прочесть ее юным барышням. Перспектива, казалось, должна была радовать, поскольку в Чикаго у меня имеется множество хороших приятелей, меня ожидало приличное вознаграждение, а кроме того, всегда есть некоторое обаяние момента — стоять на кафедре перед юными созданиями, в количестве двухсот или трехсот, и чувствовать себя объектом их пристального внимания хотя бы час. Но, несмотря на это, я был ужасно подавлен. Почему, я поначалу никак не мог понять. Мне казалось, что должна случиться какая-то катастрофа. Я испытывал все те ощущения, которые делают четвертый час утра таким страшным для страдающих бессонницей. Мое сердце то бешено мчалось вперед, подобно океанскому шторму, то замедлялось так, что почти переставало биться совсем; мои руки попеременно становились то сухими и горячими, то липкими и холодными; наконец, подобно вспышке молнии, я понял, что к чему, чего я боялся. Мне показалось, что, по какому-то неведомому несчастному совпадению, адрес академии мисс Броктон для юных леди, куда я был приглашен, был точно таким, какой я выдал маленькому вульгарному призраку во Флоренции за свой. Я полностью забыл о том инциденте; но теперь, по мере приближения к тому месту, где должен был пострадать от махинаций местного главы Объединенного Братства Призраков, моя душа наполнялась страхом. Что, если угроза великого мастера призраков Джонса — не пустой звук? Забыл ли он о случившемся, подобно мне, или намеревался сдержать свое слово? А что, если не забыл, и собирается сдержать его посредством своих сообщников из Братства, имеющих резиденцию в номере Таком-то, на Такой-то улице?

Ужас, вызванный нервным состоянием, возрастал по мере моего приближения к Чикаго, а прибыв в Каламазу, я едва не отправился назад. И, как показали дальнейшие события, не был бы неправ, поскольку, оказавшись возле дверей учреждения, где должен был читать лекцию, обнаружил их запертыми. Шторы были опущены, в здании царили мрак и тишина. Мисс Броктон, как я узнал, была помещена в сумасшедший дом, а двести восемьдесят три девочки, в возрасте от четырнадцати до двадцати лет, возвращены родителям, причем волосы их побелели, как снег. Никто точно так и не узнал, сообщил мой осведомитель, что именно случилось в академии, но факт, ставший достоянием общественности, заключался в том, что за пару недель до моего приезда все в школе легли спать в час ночи, счастливые и умиротворенные, а на следующее утро, собравшись к завтраку, чувствовали себя несчастными и разбитыми, а сам дом напоминал собой больше не академию, а богадельню. Никто, начиная с самой мисс Броктон, и заканчивая самой младшей ученицей, не мог дать вразумительного объяснения такой перемены, случившейся за одну ночь, заставившей разительным образом измениться лица всех обитателей, как пожилых, так и молодых, но ничто не могло заставить учениц провести еще хотя бы одну ночь в этих стенах. Они, как безумные, бежали по своим домам, а объяснение мисс Броктон было столь невероятным, столь противоречащим здравому смыслу, что ее поместили в лечебницу до полного расследования инцидента. Она, как я узнал, утверждала, что около шестидесяти призраков, самой ужасной наружности, объявились в доме между часом пополуночи и двумя, завывая, издавая вопли и угрожая обитателям дома самыми страшными наказаниями. Ими предводительствовала группа призраков, в количестве двадцати четырех штук, бесчинствовавших сильнее прочих, так, что это было трудно себе вообразить, — по сравнению с которыми, по утверждению мисс Бронсон, толпа немецких студентов выглядела бы просто ангелами. Призраки таскали призрачные плакаты, на которых имелись надписи, подобные: «Да здравствует Джонс, наш любимый босс!», «Обида одного, это обида всех!» и «Долой Хокинса, не уважающего призраков!» Это последнее заставило мое сердце предательски ёкнуть, поскольку Хокинс было именем, которым я представился привидению во Флоренции, и теперь я понял все. Совершенно очевидно, причиной несчастья обитателей академии был я.

Ложь, сказанная мною Джонсу, навлекла бедствие на академию Броктон. Ужас происшедшего так повлиял на меня, что я, упав духом, отвернулся; но только для того, чтобы лицом к лицу столкнуться с ухмыляющимся Джонсом.

— Ты!.. Это дело твоих рук! — воскликнул я, дрожа от ярости. — Надеюсь, ты испытываешь гордость от того, что выместил свою злобу на невинной женщине и двухстах восьмидесяти трех беззащитных девушках.

Он расхохотался.

— Это было чрезвычайно удачное посещение, — заявил он, — и теперь, когда миссис Хокинс и твои дочери…

— Кто? — воскликнул я. — Миссис Хокинс и — кто?

— Твоя жена и дети, — ответил он. — Теперь, когда они испытали на себе возможности нашего местного отделения, надеюсь, ты извинишься передо мной за свое хамское поведение во Флоренции.

— Эти люди не связаны со мной родственными узами, — сказал я. — Здесь была школа-интернат, которую ты свел с ума. Я просто приехал сюда, чтобы прочесть лекцию…

И тут же понял свою ошибку. Теперь ему ничего не стоило обнаружить, кто я такой на самом деле.

— Ага! — произнес он с мрачной ухмылкой. — Значит, ты солгал мне во Флоренции, ты не Хокинс, а человек, которого среди нас называют призраком Босуэлла?

— Да, я не Хокинс, я другой, — ответил я. — Мог бы и догадаться.

— Я и в самом деле подумал, что это большая семья для одного человека, — сказал Джонс. — Тем не менее, ты намерен извиниться или нет?

— Нет! — воскликнул я. — Никогда! Ни в этом мире, ни в загробном, ты, жалкое облако миазмов!

— В таком случае, сэр, — твердо сказал он, — я объявляю всеобщую забастовку Объединенного Братства Призраков, и эта забастовка будет продолжаться до тех пор, пока ты не извинишься. Тебе придется черпать вдохновение из общения с неквалифицированными призраками, но, насколько я понимаю, даже здесь тебе придется столкнуться с трудностями, поскольку я не знаю таких, кто не принадлежал бы к нашему союзу.

После этого он исчез, а я, сожалея о случившемся, вернулся домой. На своем столе я нашел незавершенный рассказ, обещанный вам, и, к своему огорчению, обнаружил, что, несмотря на все предпосылки успешной рождественской истории, рассказ не может быть мною закончен, ибо великий магистр призраков Джонс сдержал свое слово. Призраки объявили забастовку. Они отказывались являться, пока я не извинюсь перед Джонсом, и я не мог заставить их ни убеждениями, ни угрозами, ни уговорами, явить себя, чтобы я мог представить их своим читателям с той степенью достоверности, которую считаю существенной. В моем доме, ставшем для призраков чем-то вроде клуба, теперь отсутствовала даже бледная тень привидения, о какой стоило бы написать, и я до сих пор ничего не могу сделать для того, чтобы они вернулись. Забастовка продолжается, и я стал ее жертвой. Остался один-единственный незначительный призрак, который явился мне после моего инцидента с Джонсом, но он настолько неквалифицирован в искусстве пугать, что не смог бы заставить дрожать даже ребенка, непроглядно мрачной ночью, когда за окном минус двадцать, а ветер завывает и стонет, словно сумасшедший; что же касается волос, встающих дыбом, я попробовал его способности на хвосте дикого мустанга в центральном зоопарке, но, как он ни старался, волосы хвоста оставались в том же положении, что и шелковые локоны Лорелеи.

Это и есть причина, мой дорогой сэр, по которой я не могу исполнить данное вам обещание. Надеюсь, вы поймете, что здесь нет моей вины, что я — всего лишь жертва обстоятельств, когда принцип защиты, ставший основой для профсоюзов, доведен до абсурда тирании.

Пока Джонс возглавляет Объединенное Братство, мои дела безнадежны, ибо я никогда не извинюсь перед ним до тех пор, пока он не пообещает мне восстановить процветание академии мисс Броктон и вернуть туда двести восемьдесят три ученицы, чего он сделать, насколько я могу судить, не в состоянии, ибо не существует такого призрака, который был бы способен вернуть поседевшим волосам их естественный цвет, а также цветение молодости — морщинистым щекам; а я, возможно, единственный человек в мире, который мог бы поспособствовать этому, бессилен, потому что, пока надо мной висит бойкот, — как вы сами смогли убедиться, — лишен возможности проведения каких-либо экспериментов.

БЛЕСТЯЩЕЕ БУДУЩЕЕ

Рождественская сказка 3568 года от Р.Х.

По какой причине это случилось, как до такого могло дойти, Доусон так никогда и не узнал, но детали, в конце концов, не так уж и важны. Для нас важно то, что это случилось, а не как это случилось. Достаточно сказать, что, проснувшись тем рождественским утром, Доусон почувствовал происшедшую в нем перемену. Он лег спать накануне, устав телом и духом. Год выдался не совсем удачный. Дела шли ни шатко, ни валко, а все его усилия увеличить свои доходы путем единичных операций на Стрит, не привели к ожидаемому результату, скорее, наоборот. Тем утром, однако, казалось, все пришло в норму. Его проблемы каким-то образом переместились словно бы в далекое прошлое. Исчезла усталость, — его непременный спутник в последнее время, он испытывал потрясающее чувство свободы от каких-либо физических недомоганий. Комната, в которой он спал, также изменилась. Даже картины на стенах стали не просто изображениями, висевшими там, когда он ложился спать, но, когда он глядел на них, казалось, заиграли новыми красками и казались не изображениями, а кусочками выхваченной реальности.

— Хм! — пробормотал он, когда литографическая копия «Ангела» перед ним стала оживать: зазвонил колокол, земледельцы повернули головы на звук и принялись кланяться, после чего возобновили работу. — Я чувствую себя подобно птице, но я, наверное, просто слегка чокнулся. Никогда не видел, чтобы литографии вели себя подобным образом.

Затем он попытался вытянуться, и со смешанным чувством удивления и тревоги обнаружил, что вытягивать ему нечего. У него не было ни ног, ни рук, ни туловища. Он собирался вскочить, но тут же замер, поскольку услышал звук скачущих лошадей. Осторожно взглянув, он обнаружил, что звук исходит от гравюры «Гонки колесниц» Джерома, висевшей прямо над его подушкой, — гравюрой, приобретшей те же удивительные атрибуты, что и «Ангел», висевший на стене напротив. На гравюре Джерома происходило следующее. Где-то в перспективе появлялись бешено мчащиеся колесницы, приближались, после чего, достигнув пределов, очерченных рамкой, исчезали, по всей видимости, растворяясь в воздухе, под крики восторженных зрителей. Три раза Доусону казалось, что масса лошадей, колесниц, возничих и поднятой пыли обрушится на него, и если бы он обладал телом, нет никаких сомнений, он соскочил бы с кровати и попытался уклониться.

— Мне нужно убраться отсюда, — воскликнул он. — Но, — добавил он же, после небольшого раздумья, — как я могу это сделать, если я этого сделать не могу?

Ответ нашелся на удивление быстро. Желание превратилось в импульс, перенесший его в другое место; Доусон обнаружил себя напротив бюро, стоявшего в дальнем конце комнаты.

«Интересно, как я выгляжу без тела?» — подумал он, перемещая себя к зеркалу. Но зеркало не помогло ему, поскольку в настоящий момент, когда от Доусона осталось только сознание, оно не дало ему никаких доказательств его материального существования.

— Ужасно! — простонал он, извиваясь и поворачиваясь в безумной попытке представить, как выглядит. — Разрази меня гром, как же я выгляжу?

В это время открылась дверь, и вошел человек, видом своим напоминающий камердинера.

— Доброе утро, мистер Доусон, — сказал камердинер, — это был именно он, — Надеюсь, вы себя хорошо чувствуете сегодня утром?

— Сегодня утром я не могу найти самого себя! — возразил Доусон. — Что это, черт возьми, значит? Где мое тело?

— Какое именно, сэр? — почтительно поинтересовался камердинер.

— Какое именно? — повторил Доусон. — Что… какое… О, Господи! Извините, но сколько, по-вашему, у меня тел? — спросил он.

— Пять, хотя джентльмен вашего положения, сэр, должен иметь по крайней мере десять, если мне позволено будет сказать, — произнес камердинер. — Ваше тело для гольфа сильно поношено, сэр, вы так часто играли, что в нем образовались дырки; а кроме того, думаю, вам нужно новое для вечерних визитов, сэр. То, которое вы получили из Лондона, не вполне новое, вам так не кажется? Оно вряд ли способно на нечто большее, чем переварить простой обед, сэр.

— То, которое я получил из Лондона, вот как? — сказал Доусон. — У меня есть тело из Лондона? А где то, которое я получил из Парижа? — саркастически осведомился он.

— Вы отдали его кучеру, сэр, — ответил камердинер. — Оно вам не понравилось; на ваш взгляд оно было совершенно безвкусным, сэр.

— Я так сказал? Это было одно из шумных, бесцеремонных, самоуверенных тел, так?

— Так, сэр, определенно, так. Оно не нравилось никому из ваших друзей, сэр, — сказал камердинер. — Доставить вам тело для развлечений, или вы желаете сегодня утром отправиться в церковь? — осведомился он.

— Принесите мне все, каждую косточку, — сказал Доусон. — Хочу взглянуть, как я в них выгляжу. И принесите утреннюю газету.

— Что, сэр? — спросил камердинер, несколько озадаченный услышанным распоряжением.

— Утреннюю газету, идиот! — взорвался Доусон, рассердившись на глупый вопрос. Камердинер и вправду казался ему сейчас очень глупым.

— Я не совсем понимаю, чего вы хотите, сэр, — извиняющимся тоном произнес камердинер.

— Не понимаете, да? — сказал удивленный и раздраженный возникшей ситуацией Доусон. — Я хочу прочитать новости…

— Простите, мистер Доусон, — сказал камердинер. — Я не понял сразу. Вам нужен «Дейли Тикер».

— Могу я получить это? — повысил голос Доусон. — Но если вы лучше меня знаете, чего я хочу, то и принесите мне то, что, по вашему мнению, я хочу. А также чашку кофе и рулет.

— Прошу прощения! — опять не понял его камердинер.

— Чашку кофе и рулет! — взревел Доусон. — Вы что, не знаете, что такое чашка кофе и рулет? Просто спросите у повара…

— У кого, сэр? — спросил камердинер.

— Повара, повара, повара! — закричал Доусон. В виду такой очевидной глупости, его терпение лопнуло.

— Я… я искренне желаю угодить вам, мистер Доусон, — сказал камердинер. — Но, сэр, в самом деле, сегодня вы говорите так странно, что я вас не понимаю. Я…

— Вы не понимаете, что я голоден? — осведомился Доусон.

— А! — сказал камердинер. — Конечно, голодны; вы и должны испытывать голод в это время по утрам, но… ваши тела уже наполнены, сэр, я лично проследил за этим.

— Вы лично проследили, вот как? Значит, я позавтракал?

— Ваши тела накормлены, сэр, — ответил камердинер.

— В таком случае, не обращайте внимания на мои слова, — сказал Доусон. — Принесите мне мои сытые тела и позвольте мне взглянуть на них. И не забудьте этот… как его… «Дейли Тикер».

Камердинер поклонился, пересек комнату и коснулся кнопки на доске, избежавшей пристального взгляда Доусона, — возможно, потому что его глаза находились в ином месте, — и со вздохом недоумения вышел из комнаты. Реакция на нажатие кнопки последовала немедленно. Раздалось потрескивание, похожее на работу телеграфного аппарата, и из угла бюро появилась полоска бумаги, с напечатанными на ней буквами. Доусон мгновение наблюдал за происходящим, затем переместился к ней, взял и принялся читать. Он сразу понял часть ситуации, пока еще будучи не в силах охватить ее целиком. На бумаге стояла дата — 25 декабря 3568 года. Он лег спать в канун Рождества в 1898 году. Что случилось с «пропавшими» годами, он не знал, — но год, несомненно, стоял 3568-й, если верить телеграфу, — а телеграф редко ошибается, что известно всем биржевым спекулянтам. Вместе того, чтобы проснуться в девятнадцатом веке, Доусон каким-то неведомым образом перепрыгнул сразу в тридцать шестой.

— О Господи! — воскликнул он. — Где я находился столько времени? Стоит ли удивляться тому, что мое бедное старое тело пришло в негодность!

После чего принялся читать новости. Сначала шло сообщение о намерениях правительства. Сильно напоминавшее какой-нибудь придворный циркуляр.

«Приятно сообщить, этим рождественским утром, — прочитал он, — что дела правительства шли в течение года настолько хорошо, что всем лояльным гражданам, после первого января, будет выплачено 10,000 долларов месячного дохода вместо обычных 7,600. Департамент железных дорог Соединенных Штатов, находящийся в ведении нашего уважаемого Секретаря, мистера Ханкинсона Роули, показал годовую прибыль в 750,000,000,000 долларов. Мистер Джоннимейкер, Секретарь департамента сельского хозяйства, оценивает свою прибыль в 600,000,000,000 долларов, а Секретарь военного ведомства заявил, что три успешные войны между Францией и Германией на Мэдисон-Сквер-Гардене дали казне более чем 500,000 долларов за штуку, — без сомнения, потому, что император Бисмарк XXXVII и король Дрейфус XLVIII предводительствовали войсками лично. Показатели департамента военно-морских сил также очень хороши. Деловая хватка Секретаря Смитерса, предоставившего американские территориальные воды для сражений между военными флотами России и объединенным англо-индийским, принесла свои результаты. Двадцать боестолкновений между арктической эскадрильей индо-британского величества и царским балтийским флотом в Бостон Харбор принесли нашим гражданам дополнительные 150,000,000 долларов, выплаченные обеими воюющими сторонами; в то же время бомбардировка Санкт-Петербурга англо-индийцами под нашим руководством, благодаря своевременному обслуживанию экскурсионных пароходов типа Кук прямо на месте событий, сделала нас богаче еще на несколько сотен миллионов. Таким образом, становится совершенно очевидно, что партия Барнум и Бейли оправдала надежды проголосовавших за нее на выборах, не обманув их доверия».

Читая это, Доусон забыл о своих телесных проблемах. Соединенные Штаты занялись бизнесом, и выплачивали дивиденды, вместо того, чтобы душить налогами. Это было просто потрясающе.

Можно было бы предположить, что неожиданное известие о доходе в 120 000 долларов годовых явится вполне достаточным для того, чтобы уничтожить интерес к любым другим новостям, присутствовавшим в «Тикере»; но оно только поспособствовало его любопытству, и он принялся читать дальше.

«Погашение долговых обязательств правительства, взятых им на себя в 2433 году, также успешно продолжается. Генерал-полковник Баркер объявляет, что одна из облигаций добровольного правительственного займа была предъявлена и погашена, ее владельцу была выплачена прибыль за четыреста лет. Это происходит вследствие принятия законов, направленных на увеличение благосостояния граждан, и в связи с этим следует отметить заслуги сенатора Барка ди Синхона, из Перу, благодаря внесенному им в 2830 году законопроекту, к настоящему моменту имеющему статус закона. На следующий год, по самым консервативным оценкам, прибыль от введения закона должна составить не менее восемнадцати триллионов долларов, что, как могут видеть граждане, будет чрезвычайно способствовать процветанию нации».

— Ничего себе! — воскликнул Доусон. — Генерал-полковник… закон… восемнадцать триллионов долларов!

И снова принялся за чтение.

«В это рождественское утро также будет неожиданно приятно узнать, что указом нашего Президента, с учетом беспрецедентного процветания в прошлом году, каждой семье будет выдан рождественский подарок от администрации в размере 15 000 долларов золотом, что несколько облегчит положение государственного казначейства, которое затрудняется хранением большого его количества. Доставка денег по домам фургонами начнется в шесть часов утра, а закончится, как ожидается, в полдень. Жителям крупных городов предлагается не заставлять доставку ждать у двери, поскольку легко понять, — доставка такого количества монет миллионам людей, — задача непростая. Просьба оставить открытыми бочки для сбора дождевой воды, чтобы монеты могли быть пересыпаны в них без лишней задержки. У кого до сих пор сохранились угольные желоба, могут получить золото, открыв крышки угольных бункеров».

Доусон не мог поверить собственным глазам. Сегодня утром он должен был получить 15,000 долларов. Это слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, подумал он; но новость вскоре подтвердил камердинер, вошедший в комнату, и тем самым прервавший его чтение.

— Что нам делать, мистер Доусон? — воскликнул он. — Рождественский подарок прибыл. Фургон стоит снаружи.

— Что делать? — отозвался Доусон. — Что делать? Берите лопату и разгружайте. Что же еще?

— Это легче сказать, чем сделать, сэр, — возразил камердинер. — Подвал для хранения золота уже заполнен. Вы не можете запихнуть туда и одну монету, не говоря уже о трех тысячах золотых пятидолларовых. Было бы хорошо обменять эти деньги на чеки.

Доусон повеселел. Сама идея препирательств по поводу того, как поступить с подарком в 15,000 долларов казалась до смешного нелепой.

— Но разве нет другого места, кроме золотого подвала, куда можно было бы его положить? — спросил он. — Как насчет серебряного, или он тоже полон?

— Не понимаю, что вы имеете в виду, говоря о серебряном, — ответил камердинер. — В наше время люди не используют серебро в качестве денег, сэр.

— Вот как? Что же они с ним делают? Мостят им улицы?

Камердинер улыбнулся.

— У вас сегодня шутливое настроение, мистер Доусон, — сказал он. — Вы ведь не могли забыть, как мы используем серебро, — выплавляем из него кирпичи и строим дома.

— Провалиться мне на этом самом месте! — воскликнул Доусон. — В самом деле?

— Конечно, сэр, — ответил камердинер. — Вы же помните, как серебро постепенно удешевлялось и удешевлялось, пока, наконец, производство кирпича из глины стало невыгодным?

— Ах, да, — сказал Доусон. — Совсем забыл. Конечно, я помню, что серебро все время дешевело, но ликвидация производства кирпича из глины как-то ускользнула из моей памяти. Этот дом… он из серебра?

— Конечно, мистер Доусон. Как будто вы этого не знаете! — с унылой улыбкой отозвался камердинер.

— А сколько угля… то есть золота… хранится в подвале? — спросил Доусон.

— Предположительно, на 230 000 долларов, сэр, но мне кажется, на полмиллиона. Я не считал двадцатидолларовые монеты восемь недель, но, думаю, их осталась еще пара тонн, сэр.

— Скажите, Джеймс… Вас ведь зовут Джеймс?

— Да, сэр, Джеймс, или как вам будет угодно, сэр, — любезно отозвался камердинер.

— В таком случае, Джеймс, если подвал заполнен, вы можете взять эти 15 000 долларов себе. Я… не думаю, что они мне понадобятся, — произнес Доусон с видом какого-нибудь лорда.

— Взять, сэр? — отозвался Джеймс. — Спасибо, сэр, но мне тоже совершенно некуда их положить. Честно сказать, я не знаю что делать даже с тем, что у меня уже есть.

— В таком случае, раздайте его бедным, — с отчаянием сказал Доусон.

Камердинер снова улыбнулся. Наверное, он подумал, что его хозяин выглядит сегодня утром как-то уж чересчур странно.

— У нас больше нет бедных, сэр, — ответил он.

— Нет бедных? — поразился Доусон.

— Конечно, нет, — подтвердил Джеймс. — Кажется, вы очень многое забыли, мистер Доусон. Разве вы не помните, что сорок седьмая поправка к Конституции отменила бедность?

— Я… ах, боюсь, Джеймс, — сказал Доусон, у которого перехватило дыхание, — что ночью со мной случился удар. Все эти вещи, о которых вы говорите, кажутся мне немного странными. Кажется, что-то случилось с моей памятью. Расскажите мне… э-э… как обстоят дела. Я все еще в Соединенных Штатах?

— Да, сэр, вы все еще в Соединенных Штатах.

— И Соединенные Штаты граничат на севере с…

— Сэр, у Соединенных Штатов нет границ на севере и юге. Западное полушарие — теперь это и есть Соединенные Штаты.

— А Европа?

— Европа не сильно изменилась с 1900 года, сэр. Разве вы не помните, как в первые годы двадцатого века все восточное полушарие стало Европой?

— Я помню, мы принимали участие в разделе Китая, — сказал Доусон.

— О, да, — ответил Джеймс, — вы совершенно правы. Но разве вы не помните, как в 1920 году мы обменяли нашу долю Китая, вместе с островами Дьюи, на Канаду и прочие британские владения по эту сторону океана?

— Смутно, Джеймс, очень смутно, — сказал Доусон, очень удивленный этой новостью, поскольку не мог представить себе ничего подобного, хотя и не нуждался в пояснениях относительно островов Дьюи. — И мы, в конечно итоге, приобрели все полушарие?

— Да, сэр, — ответил Джеймс. — Южноамериканские республики присоединились, как вы помните, в 1940 году, а мексиканская война 2363 года закончилась, как и следовало ожидать, присоединением Мексики.

— А что случилось с Патагонией?

— Это один из самых процветающих штатов, мистер Доусон. Он поначалу стал иммигрантским. Все лица, иммигрировавшие в Соединенные Штаты, по закону, принятому Конгрессом в 2480 году, были вынуждены сначала отправляться в Патагонию, жить там в течение пяти лет, изучая американские нормы жизни, после чего, если сдавали экзамен на право получения гражданства, им разрешалось отправляться на жительство в любой штат, по их выбору.

— А они не могли пробраться тайком? — спросил Доусон.

— Они должны были оставаться в Патагонии, пока не сдадут экзамена, — ответил Джеймс. — Это — наша школа обучения американскому образу жизни. Но также и наша колония-тюрьма. Вместо тюрем часть Патагонии выделена для содержания преступников.

— А негры? — спросил Доусон. — Как насчет них?

— Негры, мистер Доусон, если вы хорошо помните историю, были ужасной проблемой в течение многих лет. В их присутствии было много хороших моментов, но много и плохих, а потому никто точно не знал, что следует делать. Наконец, была принята шестьдесят третья поправка, согласно которой все они были депортированы в Африку. Поначалу это казалось невозможным, но в 2863 году они все перебрались туда, и теперь имеют свой собственный континент. Африка принадлежит им, и когда нации воюют между собой, они нанимают себе войска в Африке. Следует заметить, они — великолепные солдаты.

— А что случилось с Крюгером и Родсом? — спросил Доусон.

Джеймс рассмеялся.

— А, Родс и Крюгер! Насколько мне помнится, она сцепились между собой. Но это очень древняя история, мистер Доусон.

— О Господи! — воскликнул Доусон. — Сколько всего! — Затем ему в голову неожиданно пришла идея. — Джеймс, — сказал он, — пакуй чемоданы, мы едем в Лондон.

— Куда? — спросил Джеймс.

— В столицу Британии, — ответил Доусон.

— Хорошо, сэр, — сказал Джеймс. — Я куплю билеты до Калькутты. Желаете отправиться в 1.10 или в 3.40? 1.10 — экспресс, но на 3.40 имеется шведский стол.

— А каким быстрее? — спросил Доусон.

— 3.40 будет там через тридцать пять минут, сэр. 1.10 — через полчаса.

— О Господи! — сказал Доусон. — Я передумал, Джеймс, отложим поездку. Калькутта, вот как! — добавил он. — Джеймс, — спросил он, — а когда Калькутта стала столицей Британии?

— В 2964 году, сэр, — ответил камердинер.

— А Лондон? — поинтересовался Доусон.

— Я мало чего знаю об этом островном городе, сэр, — ответил Джеймс. — Говорят, что Лондон когда-то был британской столицей, но здравомыслящие люди не очень-то этому верят. В нем проживает не более двадцати миллионов жителей, в основном торговцы.

— А сколько жителей должен иметь современный город, чтобы о нем знали? — спросил Доусон.

— Ну… — покачал головой камердинер. — Согласно последней переписи, сто шестьдесят — двести миллионов.

— А как в этом плане Нью-Йорк? — осторожно спросил Доусон.

— Он всего лишь третий по населению. Последний город, который он к себе присоединил, был Буффало. Проблема Нью-Йорка заключается в том, что он своими границами сравнялся с границами штата. Мы могли бы еще расширить его, но Пенсильвания, Огайо и Нью-Джерси не намерены отступать ни на шаг, а Канада очень ревностно относится к своим старым границам.

— Разумно, — заметил Доусон. После чего саркастически заметил: — Но почему бы, в таком случае, не насыпать мусор в Атлантику и не расширить город в океан? В эпоху такого чудесного развития должно быть очень много отходов.

— Так и делается, — ответил камердинер. — Разве вы забыли, что вся Вест-Индия соединена с материком железными дорогами?

— А велосипедную дорожку к Азорским островам еще не проложили? — сухо осведомился Доусон.

— Нет, мистер Доусон, — ответил Джеймс. — От этого отказались в 2947 году, когда были изобретены шины с наполнителями, позволяющими велосипедистам добраться куда угодно даже при отсутствии дорог.

Доусон ахнул.

— Ради Бога, Джеймс! — воскликнул он. — Мне нужен воздух! Принесите тела, позвольте мне надеть одно из них и прогуляться в санях в Центральный Парк. Я не могу сидеть в комнате так долго.

Камердинер рассмеялся.

— В Центральном Парке нельзя кататься в санях, сэр. После того, как мистер Банкертон сделал земное отопление и охлаждение, там не бывает снега, мистер Доусон, — сказал он. — Для этого там недостаточно холодно, всего лишь около семидесяти градусов.

— Обогрев осуществляется из центральной станции? — спросил Доусон.

— Обогрев и охлаждение, сэр. Горячий воздух из кратера Везувия и холодный с северного полюса поступают в центральный резервуар, смешиваются и приобретают абсолютно среднюю температуру, которая не меняется в течение года. Если вы хотите покататься на санях, сэр, вам следует отправиться на Марс, но в настоящее время корабли, осуществляющие рейсы, переполнены. Так всегда случается в праздничный сезон. Сомневаюсь, что вам представится случай ранее чем через неделю.

— Принесите тела! — взревел Доусон. — Я не могу находиться в бестелесном состоянии. Средняя температура во всем мире; доходы, выплачиваемые правительством; никаких налогов; никаких бедных; золото, хранящееся в угольном подвале; дома, построенные из серебра; катание на санях на Марсе. Принесите мои тела! Вы слышите? Мой мозг сейчас лопнет. Дайте мне мои тела, и побыстрее.

Доусон был настолько рассержен, что камердинер испугался, вышел, спустился вниз, и вскоре снова появился, подталкивая перед собой устройство на колесиках, в котором помещались три отвратительно выглядевших тела; но четвертое, — Доусон облегченно вздохнул, — было его собственным.

— Но мне показалось, вы говорили о пяти телах? — спросил он, еще раз пересчитав.

— Так и есть, сэр. Но то, которое вы носили вчера, сэр, помялось. Вы легли в нем спать, и оно потеряло достойный вид.

— Этот парень — отчаянный формалист! — рассмеялся Доусон. — Позвольте мне примерить.

Камердинер достал тело и, открыв маленькую дверцу на верху черепа, искусно скрытую волосами, пригласил Доусона войти. Не понимая, как это произошло, Доусон ощутил себя телесным. Он подошел к зеркалу и взглянул на себя.

— Хм! — сказал он. — Не очень, правда? Подайте мне тело водителя.

Джеймс повиновался, Доусон надел новое тело.

— Так ведь оно — левша! — сказал он, сделав несколько неловких движений. — Мне оно не нравится.

— Вы сами его выбрали, сэр, — отозвался камердинер. — Вы сказали, что левша имеет преимущество перед другими, а кроме того, оно единственное, которое умеет играть в мяч.

— Выпустите меня! Выпустите меня! — закричал Доусон. — Оно мне не нравится, я хочу от него избавиться. Я в нем задыхаюсь. Откройте голову и выпустите меня.

Камердинер открыл маленькую дверцу, и Доусон выбрался.

— А это что за грубиян? — спросил он после паузы, во время которой его мозг приходил в себя от пережитого опыта.

— Боксер, — ответил Джеймс.

— А вот это, выглядящее так, словно предназначено для костюмированного бала?

— Никто не знает, где вы взяли его, мистер Доусон. Вы отправили его самому себе откуда-то на прошлой неделе, сэр.

— Уберите его! — взревел Доусон. — На дворе, может быть, и 3568 год, но я пока еще не потерял самоуважения. Отдайте его… отдайте детям, пусть играют с ним.

— На самом деле, мистер Доусон, — с беспокойством сказал камердинер, — не лучше ли позвонить Президенту, чтобы он прислал вам доктора из медицинского департамента? Вы сегодня выглядите очень странно. У вас нет никаких детей, сэр.

— Что… что? Нет детей? — воскликнул Доусон.

— Они были запрещены три столетия назад, сэр, — пояснил камердинер.

— Но тогда, черт возьми, как существует этот мир? — спросил Доусон.

— Когда был принят закон, сэр, мир достиг максимума своего населения.

— Но ведь люди умирают, разве нет?

— Никогда, — сказал камердинер. — С тех пор, как доктор Перкинблум обнаружил, как отделить нематериальную составляющую человека от его тела, с помощью этой маленькой дверцы в черепе, все скоропортящиеся части человека были уничтожены, сэр, ради удобства; а поскольку в то время мир достиг максимума населения, было решено запретить детей.

— Но эти тела, Джеймс… Эти тела?..

— О, они изготовляются.

— Но как?

— Это, сэр, секрет изобретателя, — ответил камердинер. — Секрет, который тщательно скрывается нашим правительством, а за заводами установлен особый присмотр.

Доусон молчал. Это открытие доконало его.

— Джеймс, — сказал он спустя пять минут, — позвольте мне… позвольте мне, пожалуйста, хотя бы ненадолго надеть старое тело. Я… я чувствую себя слабым, и, вообще, не в своей тарелке. Я словно потерялся. Я еще могу понять кое-какие вещи, но — Рождество без детей! Это кажется невозможным.

Камердинер почтительно подал ему старое тело, открыв маленькую дверцу на голове, и Доусон проворно проскользнул внутрь.

— А теперь — запри ее, — быстро сказал он, почувствовав себя в безопасности. Камердинер повиновался.

— Дайте мне ключ, — сказал Доусон. — Быстрее!

— Да, сэр, — ответил Джеймс, протягивая ему ключ и с тревогой глядя на него.

Доусон взглянул на него. Это был маленький кусочек золота, но в настоящий момент золото ничего не значило для него, и, прежде чем камердинер успел вмешаться и остановить его, он выбросил ключ из окна на оживленную улицу внизу, где тот сразу исчез в суете движения.

— Вот и все, — сказал Доусон. — Я полагаю, вам будет нелегко отыскать его. Но в этом нет необходимости. Вдобавок, Джеймс, вы можете выкинуть все оставшиеся тела на улицу, а золото бросить в реку; после чего можете засвидетельствовать мое бескрайнее уважение правительству, и передать ему, чтобы оно отправлялось ко всем чертям. Правительство, которое отменяет детей, только этого и заслуживает.

Джеймс бросился к Доусону, словно ужаленный. Его лицо побелело от гнева.

— Сэр, — яростно прошипел он, — слова, произнесенные вами, являются изменой и заслуживают наказания.

— Что? — в гневе воскликнул Доусон.

— Я сказал — измена, — возбужденно отозвался камердинер. — Если бы я считал, что вы в здравом уме, и отвечаете за свои слова, я немедленно должен был бы отвести вас в полицейский участок и сообщить о вашем поведении министру юстиции.

— Убирайтесь отсюда, вы… вы… дерзкий негодяй! — воскликнул Доусон. — Вон из комнаты! Я… Я… Вы уволены! Вы забыли о том, кто вы!

— Это вы забыли о своем положении! — ответил камердинер. — Уволить меня! Мне это нравится. С таким же успехом вы можете уволить Президента Соединенных Штатов.

Камердинер презрительно рассмеялся и взглянул на Доусона безумными глазами. Последний ответил ему холодным взглядом.

— Разве вы — не мой слуга? — осведомился он.

— В соответствии с назначением правительства, к вашим услугам, — ответил Джеймс с насмешливым поклоном. — Вы упустили из виду тот факт, что правительство с 1900 года постепенно стало заниматься всеми делами, — теперь каждая трудовая функция является правительственной, — так что человек, увольняющий повара, как говорили древние, наносит удар по правительству. Слуга не может быть уволен со своего места, иначе как по представлению соответствующего комитета департамента разведки. Президент в той же мере ваш слуга, что и я.

Доусон сел и в ужасе обхватил голову руками.

— Но, — воскликнул он, снова вскакивая, — это невыносимо. Вы делаете это только до тех пор, пока ваша партия находится у власти…

— Мистер губернатор, — перебил его камердинер. — Идемте, — твердо сказал он. — Вы только что назвали меня дерзким негодяем, и мое терпение подошло к концу. Я донесу на вас. И если вас до вечера не отправят в Патагонию, меня зовут не Джеймс Уилкинс.

Он грубо взял Доусона за плечо. Последнего словно ударило током. Силы вернулись к нему и, зло взглянув на наглого парня, он обхватил его поперек туловища и, после короткой схватки, длившейся несколько минут, подтащил к окну и вышвырнул вон, на улицу, куда перед тем полетели ключи.

Сделав это, он без чувств свалился на пол.

* * *

Со времени этого случая прошел год; Доусон с тех пор чувствует себя самым счастливым человеком в мире, поскольку, придя в сознание, обнаружил себя не в руках мстительного камердинера, поставленного социалистическим правительством, но оказался в своем времени, а не в будущем. Однако, только недавно, как-то вечером, он решился поведать о нем.

— Я чувствую себя счастливее, несмотря на испытанные неприятности, — сказал он. — Если что-то и может сделать нас долговечнее, так это мысль о будущем, которое может нас ожидать. Гарантированный доход, духовное и телесное, отсутствие налогов, множество съемных тел, все это, конечно, здорово, но слуги-чиновники, которых нельзя уволить, и запрет на детей! Нет, спасибо. Забавный сон, — добавил он. — А вам как кажется?

— Нет, — ответил я. — Не очень. Мне кажется, если все будет продолжаться, как сейчас, нас действительно ожидает в будущем нечто подобное. По крайней мере в том, что касается наших слуг.

— Может быть, это не было сном, — сказал Доусон. — Может быть, время не имеет ни начала, ни конца; будущее существует сейчас, и я случайно оказался в нем.

— Вполне возможно, — согласился я. — Думаю, однако, у вас возникнут некоторые трудности с получением 15 000 долларов, от которых вы отказались.

— Ну их, — махнул рукой Доусон. — Ибо, если рядом с ними присутствует тело Джеймса Уилкинса, то, несмотря на недостатки настоящего, я все-таки предпочитаю жизнь в Нью-Йорке пребыванию в Патагонии.

БДЕНИЕ ГАНСА ПАМПЕРНИКЕЛЯ

Ганс Памперникель много лет считался своими друзьями и соседями в маленьком городке Шнитцельхаммерштейн-на-Зугвитце самым трудолюбивым мальчиком, какого они когда-либо знали. Откуда был родом Ганс, никто не знал. Он появился в Шнитцельхаммерштейне-на-Зугвитце, когда ему было от роду не более шести лет. Его имя — вот все, что он смог сообщить любопытным.

— Меня зовут Ганс Памперникель, — отвечал он на все расспросы. — Но откуда я родом, я не знаю. Я не отсюда, и не оттуда.

Кто-то говорил, что это утверждение истинно лишь наполовину, кто-то доверял ему полностью. Правда заключалась в том, что если кто-то родился, то он должен был родиться в каком-нибудь определенном месте, городе, расположенном или там, или там. Если он не здесь, значит, он должен быть где-то там; но Ганс никогда не затруднялся ответом на этот вопрос.

— Как же ты собираешься жить? — спросила его жена мэра, проявившая большой интерес к маленькому незнакомцу, как только увидела его в первый раз.

— Дышать, — просто ответил Ганс. — Видите ли, мадам, я не могу жить, не дыша, поэтому я решил, что буду дышать, чтобы жить.

Мэр заявил, что это наглость; но добрая леди, делавшая его жизнь несколько более счастливой, чем он того заслуживал, только рассмеялась и сказала, что такой ответ проистекает из простоты мальчика, и что она может только пожелать, чтобы ее маленький мальчик, такой же глупый, как и его отец, мог бы ответить таким же образом.

— Но ты не сможешь дышать, если не будешь есть, — сказала она. — Что ты будешь есть?

— Не знаю, — ответил Ганс. — А что у вас есть?

Мэр опять прорычал: «Наглость!», а добрая леди снова рассмеялась.

— У нас есть колбаса, торт и яблоко, — сказала она.

— В таком случае, я буду есть колбасу, торт и яблоко, — ответил Ганс.

— Но мы не раздаем еду за просто так, — сказала леди. — Те, кто хочет есть, должны заработать свою еду.

— Я не смогу работать, если не буду дышать, — сказал Ганс. — Кроме того, вы сами сказали, что я не смогу дышать, если не буду есть. Поэтому, чтобы я работал, вы должны дать мне есть.

— Логично! — воскликнул мэр, которого мальчик начал интересовать. — Дайте ему яблоко.

Ганс получил яблоко, и так сосредоточенно его съел, что мэр решил давать ему небольшие поручения, поскольку основательность была качеством, которым он восхищался, и с того времени Ганс жил в его семье; а когда маленький глупый сын этого достойного персонажа сбежал из дома и стал юнгой на каком-то военном корабле, мэр принял Ганса, и тот занял место сбежавшего, отказавшись, тем не менее, к великому горю мэра, изменить свое имя с Памперникель на Эренбрейтштейн, то есть, принять фамилию мэра.

— Памперникелем я родился, — сказал Ганс, — Памперникелем и останусь. Почему я, Памперникель, который должен прославить, рано или поздно, имя своих предков, должен взять имя кого-то еще и прославить его, вместо своего собственного?

Сказано было очень разумно, хотя мэр Эренбрейтштейн этого не оценил.

Вскоре Ганс стал почти незаменим для мэра и его жены. Он готовил завтрак ей, а днем писал речи, с которыми мэр выступал на общественных мероприятиях; люди говорили, что, как оратор, мэр стал значительно лучше, а те, кто имел удовольствие обедать у главы города, отмечали значительно возросшее кулинарное искусство его жены. За какую бы работу Ганс ни брался, все получалось у него очень хорошо. Через некоторое время он внушил такое доверие своим работодателям, что фрау Эренбрейтштейн стала доверять ему делать покупки, а мэр переложил на плечи мальчика большую часть своих обязанностей. Он мог подбирать наряды или же накладывать вето и высказывать одобрение по поводу действий олдерменов Шнитцельхаммерштейна-на-Зугвитце с равным совершенством. Наряды и украшения, которые он подбирал для доброй леди, всегда необыкновенно шли ей, так что она вскоре стала эталоном хорошего вкуса, а вето и одобрения, равно как и другие распоряжения, были сформулированы столь безупречно, что даже бывшие противники мэра были вынуждены признавать, что тот, безусловно, прав в своих решениях.

Ганс относился к своему выдающемуся положению с необыкновенной скромностью, и в течение пятнадцати лет, на протяжении которых добросовестно служил своим работодателям, ни разу не использовал его для самовозвеличения, как это могли бы сделать другие, менее щепетильные, мальчики, и, за исключением одной странности, ничем не привлекал к себе внимания. Эта странность вызывала огромное любопытство у всех, кто о ней слышал, однако, несмотря на все расспросы, Ганс отказывался отвечать, с чем она связана. А она была и в самом деле в высшей степени необычна. Было замечено, что с той поры, как он впервые сел за стол мэра, он всегда отделяет третью часть от того, что помещалось на его тарелку, а когда завтрак, обед или ужин заканчивались, забирал ее со стола и уносил, завернув в салфетку. Например, если за завтраком на его долю приходилось три колбаски, две он съедал сам, а третью, завернув в салфетку, уносил к себе в комнату. Так было со всем. Из каждый трех яблок в салфетку отправлялось одно, а позже, когда ему стали платить немного денег, треть из них также откладывалась. Еще было замечено, что каждую пятницу, во второй половине дня, Ганс отправлял большую посылку с экспресс-почтой, но кому она предназначалась, узнать не могли. Почтальон молчал, а Ганс, когда его спрашивали, вместо ответа задавал встречный вопрос.

— Позвольте сначала спросить, вы по профессии кто?

— Пекарь, — или, может быть, — мясник, — отвечали ему.

— В таком случае, — говорил Ганс, — будь я на вашем месте, я занимался бы выпечкой или копчением, а не интересовался бы вопросами, никак не связанными с приготовлением хлеба или мяса.

Человек, спрашивавший его, обычно извинялся, но, прежде чем он уходил, Ганс с улыбкой замечал ему: «Забудем об этом», причем, так любезно, что на него не сердились, и никогда никто не имел претензий к просьбе мальчика заниматься собственным делом и не лезть в дела чужие.

Однако, по истечении пятнадцати лет верной работы, в Гансе, казалось, начали происходить великие перемены. Он начал проявлять отвращение к тем занятиям, которые до сих пор безропотно исполнял. Когда фрау Эренбрейтштейн поручила ему привезти из города рулон розового зефира, он попытался уклониться, а когда ему этого не удалось, то поступил следующим образом. Он отправился в город и вернулся не с рулоном розового зефира, который хотела добрая леди, но с рулоном зеленых и рулоном желтых обоев, а когда она выразила свое удивление, ответил, — это лучшее, что он мог сделать.

— Но мне не нужны обои! — воскликнула она.

— Вы ничего мне об этом не говорили, — сказал Ганс. — Признаю, вы сказали, что вам нужен рулон розового зефира; но вполне могло оказаться так, что вам нужен рулон зеленых и рулон желтых обоев.

— Ты сошел с ума? — осведомилась леди, сильно озадаченная.

— Думаю, что нет; а тот факт, что я думаю, подтверждает, что нет, — ответил Ганс. — Поскольку, если бы я сошел с ума, то не думал бы вообще.

— Очень хорошо, — сказала фрау Эренбрейтштейн, успокоенная этим вполне логичным ответом. — В таком случае, теперь можешь пойти и приготовить бобы.

Ганс спустился в кухню, вышелушил бобы, зерна отдал свиньям, а стручки приготовил.

— Совершенно очевидно, — заметила в тот день добрая леди своему мужу, когда на обед подали стручки, — что у Ганса Памперникеля не все в порядке с головой.

— Да, моя дорогая, — ответил мэр. — Это так, и причина мне известна.

— Надеюсь, он не влюбился? — спросила фрау Эренбрейтштейн.

— Только не он! — воскликнул мэр. — Он думает над моей речью, которую я должен сказать перед Императором на следующей неделе, когда Его Императорское Величество и Канцлер проследуют через Шнитцельхаммерштейн-на-Зугвитце, направляясь из Шутценфеста в Вюртембургер-Дармштадт. Я сказал Гансу, что императорский поезд остановится на нашем вокзале, чтобы залить воду в паровоз, и в течение пяти минут, или около того, Император почтит наш город своим присутствием; и что я, как лорд-мэр, должен приветствовать его речью. Это самое важное событие в моей жизни, и мальчик пытается написать речь, соответствующую ему. Не дай Бог, чтобы он потерпел неудачу!

Это объяснение несколько успокоило жену мэра, и она воздержалась от того, чтобы поручать ему покупки зефиров и приготовление пищи до тех пор, пока Император не приедет и не уедет. Однако, к сожалению, настоящая причина неприятностей, происходивших с Гансом, была не этой, — то есть, не заботой о речи мэра к приезду Императора; ибо, к ужасу мэра Эренбрейтштейна, когда поезд Императора остановился в Шнитцельхаммерштейне-на-Зугвитце, и он развернул адрес, написанный Гансом, то обнаружил, что адрес содержит не речь, а комическое стихотворение, в котором Его Императорское Величество сравнивалось с индейкой, обладающей писклявым голосом, какой издает грошовая флейта. Бедный мэр едва не отдал Богу душу, когда глаза его пробегали по строкам, написанным Гансом; но он, тем не менее, храбро выступил вперед и произнес речь экспромтом; к счастью, она не была услышана Его Величеством из-за шума, вызванного выпускаемым из свистка паром.

Когда Император отбыл, мэр пришел в ярость, и, можете быть уверены, Ганс не смог произнести ни слова до тех пор, пока его работодатель не высказал ему все, что о нем думает.

— Простите, — сказал Ганс, когда мэр закончил свою тираду, длившуюся не менее часа, — извините меня, но не могли бы вы повторить? Видите ли, я отвлекся, задумавшись о своем.

— Повторить? — вскричал мэр. — Да я вообще больше никогда не буду с тобой разговаривать.

— Но что такого я сделал? — спросил Ганс так невинно, что мэр смягчился и слово в слово повторил свою тираду от начала до конца, после чего Ганс опустил голову.

— Это все натворил я? — спросил он. — Значит, все просто: мне нужен отпуск.

— Я тоже так думаю, — согласился мэр. — Можешь взять его на следующую тысячу лет, без оплаты.

— Одного года будет вполне достаточно, — сказал Ганс. — Думаю, мне стоит поблагодарить вас за ту доброту, которую вы проявили по отношению ко мне.

После чего он расплакался, и жена мэра сжалилась над ним, и попросила его рассказать ей, что стало причиной совершенных им за последнее время ужасных ошибок, и Ганс поведал ей все.

— Это вина моего прапрапрапрапрапрадядюшки, — всхлипнул он.

— Твоего… кого? — воскликнула добрая леди.

— Моего прапрапрапрапрапрадядюшки, вечного ребенка, — сказал Ганс, вытирая глаза. — Он — самый худший из всех детей на свете. Он кричит и ноет, ноет и кричит все время, а если его хоть на минуту оставить одного, или без внимания, он впадает в ярость и у него начинаются ужасные судороги. Он ломает свои игрушки, как только получает их, и за пятнадцать лет превратил моего бедного отца в раба, не позволяя ему снять себя с коленей все это время.

— Пятнадцать лет? — воскликнула фрау Эренбрейтштейн. — Что ты имеешь в виду? Сколько же лет этому ребенку?

— Триста сорок семь лет, шесть месяцев и восемь дней, — с сожалением ответил Ганс, сверяясь со своим карманным календарем. — Все то время, пока я работаю у вас, — добавил он, — я старался их поддерживать. Отец находится с младенцем в доме один, мы не можем позволить себе нанять слугу, поскольку ребенок постоянно кричит; по этой же причине отец не может найти себе работу. Именно поэтому я удалился из дома, чтобы зарабатывать на жизнь. Когда я работал только за постель и еду, я делил ее с ними, и каждую неделю отправлял треть. Затем, когда я стал получать деньги, я также отсылал из них треть, но ребенок ничуть не изменился, и отец написал, что он больше не может этого выдержать, что я должен вернуться домой, или он пришлет ребенка сюда.

— Но, черт побери! — взревел мэр, также слышавший его рассказ. — Почему ребенок не растет?

— Он не может, — всхлипнул Ганс. — Его мать когда-то пожелала, чтобы он всегда оставался ребенком; и случилось так, что она высказала свое пожелание в тот день года, когда все пожелания исполняются феями.

— Чепуха, — сказал мэр. — Никаких фей не существует.

— Они существуют, — возразил Ганс, — и мой прапрапрапрапрапрадядюшка — живой тому пример. Он маленький тиран, и с той поры, как фея исполнила желание матери, изводит каждое следующее поколение семьи, заставляя заботится о нем. Это ужасно; и я, размышляя о том, как одновременно избавить своего отца от обузы и, при этом, не стать опекуном самому, не думал ни о чем другом, и именно поэтому — написал обои и подобрал розового Императора с зеленым и желтым комическим стихотворением.

— Бедный мальчик! — сказала жена мэра. — Бедный мальчик! Какая ужасная история.

— Это правда, — согласился мэр. — Но не все потеряно, Ганс. Если раз в году наступает время, когда феи исполняют желания, почему бы тебе не пожелать, чтобы ребенок развился естественным образом?

— Проблема в том, — печально отозвался Ганс, — что год слишком велик, а кроме того, время наступления счастливого мгновения меняется каждые двенадцать месяцев. Я постоянно желаю, но не могу улучить нужный момент. А когда я забываю желать, этот момент наступает и проходит; и я не знаю, когда он случится в следующий раз.

— Хорошо, — сказала жена мэра, — в таком случае, есть только одно, что ты можешь сделать, а именно — целый год ничего не делать, кроме как желать. Я поставлю кресло на кухне, дам тебе трубку, и ты можешь начать новогодним утром. У тебя не будет никаких иных обязанностей, кроме как желать восстановления естественного хода вещей, каким он должен быть. Ты не пропустишь нужный момент, если будешь добросовестно желать.

— Я всегда добросовестно стараюсь исполнять свои обязанности, — сказал Ганс, вытирая слезы.

Вот как случилось, что Ганс Памперникель приступил к своему долгому всенощному бдению. Он сидел на кухне, молчал, курил, смотрел в потолок и желал. Это была действительно утомительная работа, но она триумфально завершилась, и в прошлом году, в шестнадцатый день июля, в половине первого утра, его старания были вознаграждены, хотя он не знал об этом до наступления дня, когда экспресс почта доставила ему сообщение от его отца, содержавшее следующее.

«16 июля 1893 года.

МОЙ ДОРОГОЙ ГАНС,

Не волнуйся, все снова в полном порядке. В половине первого часа, нынешним утром, твой прапрапрапрапрапрадядюшка вдруг начал необыкновенно быстро расти. Я не успел снять его с колен, а он уже стал выше меня и в два раза толще. Борода росла на его лице так же быстро, и, прежде чем я успел спросить, что он собирается делать дальше, он оглушительно расхохотался и исчез. Все это длилось не более пяти секунд. Заклинание исчезло, вечного ребенка больше нет. Приезжай ко мне, и мы отпразднуем наше счастливое освобождение.

Нежно любящий тебя отец,

РУПЕРТ ПАМПЕРНИКЕЛЬ».

Ганс прочитал это письмо со счастливым лицом, и бросился вверх по лестнице, чтобы рассказать о случившемся мэру и доброй леди, и в течение нескольких дней в доме царила радость. Затем Ганс посетил своего отца, и два счастливых существа провели вместе некоторое время, путешествуя по стране, после чего Ганс вернулся в Шнитцельхаммерштейн-на-Зугвитце, где занял место своего бывшего работодателя, поскольку Император, за добрые пожелания и выражения внимания в речи, которую Ганс не писал для последнего, отправил мэра на заслуженный отдых.

НЕСЧАСТЬЕ БАРОНА ХАМПФЕЛЬХИММЕЛЯ

Все говорили, что случилось нечто необыкновенное, и были правы. Сам барон Хампфельхиммель ничего не говорил по двум причинам. Первая заключалась в том, что никто не удосужился спросить его мнение, а во-вторых, он был слишком горд, чтобы заговорить с кем-нибудь о чем-нибудь, не будучи спрошен. То, что он смеялся, вне зависимости от происшедшего, повелось за ним с самого раннего детства. Он родился с улыбкой. Он смеялся в церкви, смеялся дома. Когда отец шлепал его, он заливался смехом, и даже, заболев корью, не мог сдержать своего веселья.

Ситуация казалась еще более необычной, когда вспоминали, что Рудольф фон Пепперпотц, предыдущий барон Хампфельхиммель и отец нынешнего Смеющегося Барона, как его прозвали, никогда не улыбался с младенчества и до часа своей кончины, и, — что еще более странно, — был при этом более добродушным человеком, несмотря на торжественный внешний вид, чем нынешний барон, с его смехом.

— Как ты думаешь, что бы это могло значить? — спросила однажды фрау Эренбрейтштейн у Ганса Памперникеля, личного секретаря ее мужа, о котором мы уже рассказывали.

— Не могу сказать, — ответил Ганс, — и у меня есть причина сказать, что я не могу сказать, — значительно добавил он.

— И в чем же заключается эта причина, Ганс? — спросила добрая леди, поскольку слова мальчика пробудили в ней любопытство.

— Она заключается в том, — ответил Ганс, понизив голос до шепота, — что я не могу сказать, потому что… потому что не знаю!

Следует заметить, именно по причине подобных ответов Ганс Памперникель считался всеми очень умным мальчиком. У него всегда находилась веская причина что-то делать или не делать.

— Говорят, — продолжала добрая леди Эренбрейтштейн, — что когда прошлой зимой, охотясь на кабана, барон был сброшен лошадью, сломал ногу и два ребра, его никак не могли поднять из-за судорожного смеха, хотя, со своей стороны, я не вижу ничего смешного в сломанной ноге и двух ребрах.

— Я тоже, — согласился Ганс. — У меня есть чувство юмора. Я смеюсь, когда вижу что-нибудь смешное, но в сломанных костях я вижу больше повода для слез, чем для веселья.

Этот случай был правдой. Насколько знала фрау Эренбрейтштейн, барон Хампфельхиммель сломал ногу и два ребра, — только охотясь на волков, а не в погоне за кабаном, — а когда императорский врач, бывший одним из участников охоты, пришел к тому месту, где лежал страдающий человек, то обнаружил его заходящимся от смеха.

— Прекрасно! — воскликнул врач, наклонившись над ним. — Рад видеть, что вы не пострадали. Я боялся, что вы получили ранения.

— Так ведь я ранен! — отвечал барон с громким смехом. — Моя левая нога — ха-ха-ха! — почти убивает меня — хе-хе! — поскольку болит так, что нет сил терпеть, и, если я не ошибаюсь, мое сердце — ха-ха-ха-ха! — или мои ребра — хе-хе-хе! — разорваны в девятнадцати местах.

Затем последовал приступ безудержного веселья, не только показавшийся неприличным, но и лишивший его дара речи на пять-шесть минут.

— Не вижу причин для шуток, — сказал врач, в то время как смех барона грохотал и эхом метался по лесу.

— Это — хе-хе! — это вовсе не шутка, — ответил барон, улыбаясь. — Взгляните — ха-ха-ха-ха! — о-хо-хо-хо! — разве вы не видите, как я страдаю?

— Я вижу, что вы смеетесь, — ответил врач, — смеетесь, будто листаете комикс, полный первоклассных шуток. Над чем вы смеетесь?

— Ха-ха! Я… я… не знаю, — пробормотал барон, тщетно пытаясь подавить смех. — Я… мне не хочется смеяться… хи-хи-хи!.. Но я ничего не могу с этим поделать.

Он снова закатился смехом и никак не мог остановиться. Врач тщетно пытался успокоить его, чтобы наложить повязку на сломанные кости, но не мог этого сделать, поскольку барон не мог перестать смеяться. Кода он снова получил способность двигаться, то хромал, но, похоже, находил в этом юмористическую сторону, поскольку каждый раз, появляясь на улице, всегда улыбался; а когда мэр отважился выразить ему свое сочувствие, барон рассмеялся и весело предложил ему не лезть не в свое дело.

Затем вспомнилось, как десять лет назад, когда знаменитый замок фон Пепперпотц был объят огнем, барон воспринял это известие в своем кабинете от посыльного.

— Барон! — вскричал посыльный. — Барон, замок горит! Пламя уже уничтожило арсенал, и теперь пробирается по коридорам в банкетный зал.

Барон пристально взглянул на посыльного, и его лицо озарилось улыбкой.

— Горит мой замок, вот как? Ха-ха-ха! — это все, что он сказал; затем, поспешно поднявшись из-за стола, поспешил, рыдая от смеха, навстречу пламени, и сражался с ним так, как никто другой.

— Кажется, вы довольны, — сказал кто-то, заметив его веселье.

В ответ барон нанес заметившему удар, сбивший того с ног, и ушел, бормоча про себя:

— Доволен! Ха-ха-ха! Разве может быть кто-то доволен руинами… хе-хе-хе! Если бы только эта деревенщина… хи-хи-хи!.. Если бы они только знали… ха-ха-ха-ха!

Вот и все! Если бы только они знали! И никто не знал до того времени, когда имущество и бумаги барона перешли в собственность государства, поскольку он никогда не был женат и не оставил после себя наследников. Из этих документов секрет барона и стал известен добрым людям Шнитцельхаммерштейна-на-Зугвитце, а от них — мне. Мне рассказал о нем сам Ганс Памперникель, когда занял должность мэра, а поскольку эту должность занимают только достойные люди, у меня нет причин сомневаться в правдивости его рассказа.

— Когда барон Хампфельхиммель, — рассказывал Ганс в то время, как мы с ним шли по красивой лесной тропе, петлявшей вдоль Зугвитца, — как это ни прискорбно, о нем мало кто жалел. Человек, который смеется, как правило, любим, но человек, который смеется всегда, независимо от обстоятельств, наживает множество врагов. Люди любят людей, смеющихся над шутками, но те, кто смеются над похоронами, пожарами, нищими, нуждающимися и страдающими, вызывают ненависть. Это относится и к Фрицу фон Пепперпотцу, последнему барону Хампфельхиммелю. Если вы приходили к нему со смешной историей, никто не смеялся больше, чем он; но в равной степени он веселился бы, услышав, что у вас болит голова, а если бы вы сообщили ему, что больны неизлечимо, его веселью не было бы границ. Даже будучи в ярости, он ухмылялся и смеялся, а потому и случилось так, что любовь, какая обычно сопровождает веселого человека, была последней вещью в мире, на которую он мог рассчитывать. Я нисколько не преувеличиваю, говоря, что барон Хампфельхиммель не мог бы быть избран мэром, если бы имелся еще один, другой, кандидат. Однако, когда он умер, и мы узнали правду, мы изменили свое мнение о нем, и уже несколько сотен наших граждан собрали фонд в двадцать марок, чтобы воздвигнуть памятник Смеющемуся Барону.

— Фриц фон Пепперпотц, мой друг, — сказал мне Ганс, объясняя ситуацию, — смеялся, и ничего не мог с этим поделать, по причине, разъяснение которой было найдено в его бумагах. Оно содержало всю историю, причем некоторые ее детали были очень печальными. Это была вина деда последнего барона, — в том, что он всю жизнь смеялся, умер неженатым и имя фон Пепперпотцев обречено исчезнуть с лица земли навсегда, если только кто-то иной не захочет его взять, но, на мой взгляд, такого сумасшедшего все-таки не найдется. Единственное, что могло бы примирить с этим именем, это прилагаемые к нему поместья, но теперь они стали собственностью правительства, а замок потерял былую красоту, сохранив, тем не менее, домашний уют. Имя Памперникеля мало привлекательно, в отличие от фон Пепперпотц.

Ганс тяжело вздохнул, и, чтобы его успокоить, вместо своих истинных мыслей по поводу его рассказа, я заметил, что не считаю имя Памперкинеля таким уж плохим.

— Да, — сказал Ганс с радостной улыбкой. — Безусловно, это так. Я ношу это имя уже двадцать пять лет, и у меня никогда не возникало желания сменить его. Оно нисколько не поблекло за это время. Но вернемся к фон Пепперпотцу и его таинственному несчастью.

— Согласно объяснению барона, в то время, как он не мог сдержать своего веселья, как бы сильно ему этого ни хотелось, его отец, Руперт фон Пепперпотц, никогда не улыбался, хотя был самым добродушным человеком в мире. В то время, как Фриц появился на свет, ухмыляясь, как чеширский сыр…

— Кот, — поправил я, заметив его ошибку.

— Кот, вот как? — сказал он. — Знаете, как я рад это слышать? Я всегда полагал, что с «сыром» вышла какая-то ошибка; иногда я даже просыпался ночью, пытаясь понять, как это сыр может усмехаться, но потом бросил; я решил, что это какая-то необъяснимая особенность английского языка. Если это чеширский кот, а не чеширский сыр, все становится ясно, как день. Но, как я уже говорил, если Фриц родился с улыбкой на лице, подобной улыбке чеширского кота, то его отец Руперт родился хмурым, так что можно было подумать — он в ярости. Согласно записям, он был самым недовольным ребенком, какого вы когда-либо могли видеть. Ему не нравилось ничего. Если бы вы или я ворковали над ним, Руперт фон Пепперпотц морщил бы лоб, и если его нянька говорит правду, его лоб уже в детстве был покрыт глубокими морщинами.

И все же, он редко злился и никогда не капризничал. Он был самым странным человеком в мире. Он всегда хмурился и никогда не смеялся, но вел себя очень любезно, насколько это возможно. По мере того, как он взрослел, он хмурился все больше, но одновременно постоянно возрастала его любезность. Он был чрезвычайно остроумен. Когда он шел по улицам Шнитцельхаммерштейна-на-Зугвитце, у него всегда было веселое настроение, но никто бы этого не сказал, взглянув на него. Он обладал приятным голосом, а его соседи в один голос утверждали, как это удивительно — услышав вдалеке веселую, мелодичную песенку, приблизиться и увидеть хмурое выражение лица певца.

Каким образом Руперту удалось получить согласие Вильгельмины де Гроотценбург стать его женой, учитывая его кажущуюся мрачность, от чего он иногда выглядел просто уродливым, так никто никогда и не узнал. Возможно, причиной было сочувствие, которое она к нему испытывала, или же ее очаровало его мнимое уродство. Сам Руперт утверждал, что это не было сочувствием к его неспособности смеяться и улыбаться, потому что не желал подобного сочувствия. Сам он не испытывал никакого неудобства. Он никогда не улыбался и не замечал этого. Он считал, что улыбка — идиотский способ выражения удовольствия. Почему человек, услышавший или подумавший что-то смешное, должен растягивать рот? Он не понимал, зачем нужно реагировать на смешную историю тряся животом и произнося: ха-ха-ха! Он говорил, что его все устраивает. Он мог разговаривать с людьми, говорить им, что ему нравятся их рассказы, не трясясь и не гримасничая. Когда родился Фриц, который постоянно смеялся, даже до колик, серьезно выглядевший Руперт заметил, что ребенок является живым доказательством его мнения относительно смеха.

— Этот ребенок — настоящий осел! — воскликнул он. — Как портит он свое лицо, растягивая рот так, что, кажется, в него вот-вот провалятся его уши! А эти дикие возгласы, которые вы называете смехом, зачем они? Я не понимаю, если он чему-то радуется, то почему бы ему просто не сказать: «Мне нравится то-то или то-то», спокойно, вместо того, чтобы заставлять меня слушать свой рев. Поистине, он смеется, словно помешанный.

— Ах, мой дорогой Руперт, — сказала Вильгельмина, его жена, — ты сам не знаешь, что говоришь! Если бы тебе было дано наслаждение смехом, ты ни за что на свете не согласился бы с ним расстаться.

— Чепуха! — ответил барон. — Мой отец никогда не смеялся, с чего бы это хотеть смеяться мне?

— В этом, — продолжал Ганс, — согласно бумагам Фрица фон Пепперпотца, заключалась ошибка Руперта. Зигфрид фон Пепперпотц смеяться умел, но не знал, когда именно это следует делать, поэтому семья фон Пепперпотцев была поражена проклятием, которое исчезало только со смертью последнего в семье, — таково было решение загадки. Зигфрид фон Пепперпотц, дед Фрица и отец Руперта, был молодым человеком, улыбавшимся, когда пожелает, и хмурившимся, когда захочет, независимо от случая, и улыбался слишком часто. Как-то раз жалкий человечек проходил через Шнитцельхаммерштейн-на-Зугвитце, продавая сахарные фигурки и другие лакомства. Зигфрид и его товарищи решили разыграть старика. Они направили его в место, лежавшее в двух милях от города, где, по их словам, проживала богатая графиня, которая могла купить у него весь товар, хотя на самом деле там не проживал никто, что и обнаружил старик, с превеликим трудом добравшись туда.

Они не знали, что он был волшебником, а в те дни волшебники могли делать все. Конечно, он очень разозлился, и, по возвращении в Шнитцельхаммерштейн-на-Зугвитце, он призвал молодых людей, заставил их извиниться и купить свой товар; молодые люди так и поступили, все, кроме Зигфрида. Зигфрид не только отказался извиниться и купить сладости у старика, но еще и рассмеялся ему в лицо и сказал о богатом старом герцоге, живущем в двух милях по другую сторону города, желая в очередной раз разыграть его. Это волшебник понял сразу.

— Достаточно, Зигфрид фон Пепперпотц! — воскликнул он в ярости. — Смейся, пока можешь. Но с сегодняшнего дня ты больше не сможешь улыбаться, и пусть твой сын никогда не улыбается, а сын твоего сына, желая или не желая, пусть смеется смехом, которого будут лишены его отец и дед! Пусть каждое третье поколение смеется смехом, которого будут лишены два предыдущих, и да падет на вас мое проклятие!

Это заставило Зигфрида громко расхохотаться, поскольку, как я уже сказал, он не знал, что старик — волшебник, и не испугался его. На следующий день, однако, он изменил свое мнение. Он обнаружил, что не может не только смеяться, но и улыбаться. Он пытался, но губы отказывались ему служить.

Его характер испортился. Зигфрид фон Пепперпотц заболел, были приглашены самые знаменитые врачи, но они ничем не смогли ему помочь. Если бы проклятие умерло вместе с ним, он бы не так заботился о нем, но после того, как обнаружил, что с самого дня рождения его сын Руперт может смеяться не более, чем он сам, начал впадать в меланхолию, и вскоре по этой причине скончался; а когда Фриц узнал из бумаг, обнаруженных в сундуке, в потайном месте замка, о проклятии, — поскольку Зигфрид не рассказывал ему об этом, — то и решил, что у него не должно быть потомства, на которое перейдет семейное проклятие.

— Такова, — закончил Ганс, — история несчастья барона Хампфельхиммеля.

— Странная история, — сказал я. — Даже не знаю, можно ли извлечь из нее какую-либо мораль.

— Разумеется! — воскликнул Ганс. — Самую настоящую мораль.

— И в чем же она состоит? — спросил я.

— Не следует смеяться своим шуткам, — ответил он. — Если бы Зигфрид фон Пепперпотц не захотел посмеяться над волшебником, когда тот вернулся, он не был бы проклят, а эта история никогда не была бы рассказана.

ВЕЛИКИЙ КОМПОЗИТОР

Самыми известными музыкантами среди жителей Шнитцельхаммерштейна-на-Зугвитце, когда Ганс Памперникель впервые появился в этом замечательном городе, были — герр фон Карлингтон, единственный, а следовательно и лучший, скрипач, доктор Отто Тевтонстринг, и Генрих Флатц, который однажды играл на виолончели перед королем Пруссии, и тот сказал, что никогда прежде не слышал ничего подобного. Город, естественно, очень гордился этой троицей, и особенно доктором Тевтонстрингом, который, хоть и не обладал мужественным видом, как-то раз играл на контрабасе в течение шестнадцати часов подряд на музыкальном конкурсе на Шнитцельхаммерштейнском карнавале, превзойдя на один час двадцать две минуты самого сильного и выносливого игрока на контрабасе в Германии. Это были самые любезные старые джентльмены в мире. Очень редко случалось, чтобы они не приходили к согласию, что было замечательно, потому что, к несчастью, часто случается так, что музыканты завидуют друг другу, и говорят и делают то, что делает для них невозможным жить в мире друг с другом. Возможно, не многие из вас помнят тот известный и очень печальный случай, когда Луиджи Спарраджини, известный итальянский скрипач, со злости на овации, прозвучавшие на концерте его соперника, Зигфрида фон Хеймштеттера, сломал скрипку Страдивари, стоимостью в тысячу фунтов, об голову фон Хеймштеттера, в ответ на что фон Хеймштеттер позволил Спарраджини изучить внутреннее устройство рояля, открыв крышку и сунув туда его голову, при этом сильно испортив инструмент и нос Спарраджини.

Ничего подобного, как я уже говорил, никогда не омрачало безмятежные отношения трех музыкантов-джентльменов из Шнитцельхаммерштейна-на-Зугвитце.

— У нас нет причин для зависти, — говорил герр фон Карлингтон. — Я играю на скрипке; но никто из них на скрипке не играет.

— Это верно, — замечал Генрих Флатц. — Картофель и арбуз, — оба хороши, — каждый по-своему. Если бы я играл на скрипке, то мог бы позавидовать фон Карлингтону. То же самое можно сказать и о Тевтонстринге. Но мы никоим образом не соперники друг другу.

Каждый из них, как сказал мне Ганс Памперникель, обладал здравым смыслом.

— Зависть не имеет отношения к музыке, — говорил он, — и если бы эти люди завидовали друг другу, то не были бы музыкантами. А если бы они не были музыкантами, им пришлось бы зарабатывать на жизнь каким-нибудь иным ремеслом. Но никаким иным ремеслом они не владеют, поэтому столь мудры, сколь и любезны.

Следствием этой гармонии отношений между тремя старыми джентльменами было то, что они всегда были вместе. Они вместе играли на общественных мероприятиях, и их земляки были от них в восторге. На свадьбах они играли свадебные марши, каждый по-особому, словно исполнял соло. Они всегда присутствовали на банкетах, даваемых мэром, добавляя к удовольствию этих роскошных трапез мягкие прекрасные мелодии в своем исполнении.

— Я не король, — как-то раз сказал по этому поводу мэр Эренбрейтштейн, — но если бы я им был, то не мог бы пожелать лучшей музыки. У нас есть придворная музыка без двора. Что еще нам остается пожелать?

— Ничего, — сказал Ганс Памперникель, — разве что еще одну мелодию.

— Хорошая идея! — воскликнул один из олдерменов. — Пожалуйста, еще одну мелодию.

К этой просьбе присоединяются прочие, и вот уже трое счастливых старых джентльменов, с непередаваемым добродушием, снова берут инструменты и исполняют еще одну мелодию. Поэтому было вполне естественно, что всякий раз, когда группа музыкантов-конкурентов, желавших сорвать лавры с голов герра фон Керлингтона, Тевтонстринга и Флатца, прибывала в Шнитцельхаммерштейн-на-Зугвитце, и обнаруживала, насколько сильно любят их местные жители, насколько гармонично они подходят друг к другу в жизни и музыке, — что никто другой не мог надеяться хоть что-то заработать музыкой в этом городке. Они быстро становились состоятельными; поскольку стало известно, что, за исключением арендной платы за жилье и новые струны для своих инструментов, а также иные, мелкие, траты, они ни на что не тратились. Они не тратились на еду, поскольку постоянно присутствовали на банкетах; а когда изредка наступал день, в который не было званых завтрака, обеда или ужина, оказывалось, что от предыдущих у них сохранилось достаточно фруктов, пирожных и других лакомств, чтобы продержаться до следующего приглашения.

В других отношениях они вели себя так же, что давало им право считаться мудрыми. Спустя пять лет после того, как они стали знамениты в Шнитцельхаммерштейне-на-Зугвитце, некоторые их поклонники стали поговаривать, что им не стоит ограничиваться маленьким городком, для которого они стали достаточно великими, но им следует выйти в мир и ослепить человечество блеском своей игры.

— Великие музыкальные коллективы Австрии, — сказал один из них, — не довольствуются лаврами, которыми их увенчали дома. Они путешествуют по всем странам, и пользуются славой во всем мире. Почему бы вам не поступить так же?

— Мы говорили об этом, — ответил герр Тевтонстринг. — Но я против подобных поездок, поскольку уже стар, а мой контрабас очень тяжел.

— Вы могли бы возить его как багаж, — сказал человек, жаждавший славы для трех музыкантов.

— А вы могли бы возить как багаж своего ребенка? — спросил герр Тевтонстринг.

— Нет, — ответил поклонник.

— Вот и я не могу возить свой контрабас багажом, — сказал герр Тевтонстринг, с любовью перебирая струны своего огромного инструмента. — Он — моя семья. Я люблю его, как ребенка; как отца, который заботился обо мне, и теперь требует моей заботы; этот инструмент помог мне стать тем, кто я есть. Тем не менее, мы посоветуемся еще раз.

Собравшись втроем, они еще раз все взвесили и обсудили, после чего решили, что если мир желает насладиться их музыкой, он должен явиться в Шнитцельхаммерштейн-на-Зугвитце.

— Ибо если мы уедем отсюда, — сказал герр фон Карлингтон, — кто останется здесь и будет играть для жителей?

— В самом деле, кто? — поддержал его Генрих Флатц, глядя в пол, как истинно мудрый человек.

— Поскольку вы оба задали этот вопрос, — сказал герр Тевтонстринг, — я должен ответить на него из простой вежливости. Мой ответ, вкратце, будет таков: понятия не имею.

— А ведь кто-то должен это делать, — продолжал фон Карлингтон.

— Да, — согласились остальные.

— Следовательно, произойдет одно из двух, — сказал фон Карлингтон. — Либо, по причине нашего отсутствия, жители города будут лишены возможности слушать хорошую музыку, что было бы крайне неблагородно с нашей стороны, в виду полученной нами здесь прибыли, или же они обнаружат, что существуют другие музыканты, способные играть не хуже нас, в результате чего мы перестанем быть для них лучшими в мире, — что также представляется мне опрометчивым.

— Фон Карлингтон, — сказал Генрих Флатц, вытирая слезы, — вы не только музыкант, но и мыслитель.

— Не льстите мне, мой дорогой Флатц, — скромно отозвался фон Карлингтон. — Вы даже представить себе не можете, чего мне стоит не загордиться.

— Я тоже согласен с тем, что вы сказали, — присоединился герр Тевтонстринг, — и должен добавить, что, поскольку душой мы молоды, а мой контрабас очень тяжел, нам следует довольствоваться малым и остаться дома.

— Кроме того, — сказал Генрих Флатц, — следует учитывать еще один факт. Мы уже знамениты и знаем это. Нужен ли нам больший успех? К чему доставлять себе неудобства ради того, что мы и так знаем? Если у кого-то имеется полная корзина пирогов, зачем ему еще пироги? Они ему не нужны…

— Если он мудр, — закончил за него герр Тевтонстринг.

— А мы — мудры, — добавил герр фон Карлингтон.

— Что все решает вполне определенным образом. Мы остаемся дома, — подытожил герр Флатц.

Они так и поступили, и последующие события только подтвердили мудрость их решения, поскольку менее чем через год в Шнитцельхаммерштейн-на-Зугвитце наведался сам король.

Злые языки утверждали, что он остановился в городке только потому, что на железнодорожном вокзале подавали лучший обед, чем на других станциях. Однако другие настаивали: его величество слышал о чудесном исполнении трех музыкантов и, будучи истинным ценителем, преодолел путь от столицы, то есть более ста миль, только чтобы услышать их игру. Как бы то ни было, факт остается фактом: король объявил, что в течение двух часов он остается гостем маленького городка, о котором мы так много говорили. Городок, естественно, пришел в неописуемое волнение, и были приняты все возможные меры, чтобы его величество остался доволен посещением.

— Я произнесу речь, — сказал мэр, — а наш оркестр сыграет для его величества серенаду.

— Серенада. — отличная идея, — заметил Ганс Памперникель. — Должен ли я передать герру Тевтонстрингу и его товарищам это ваше мнение?

— Как правило, я избегаю ситуаций, в которых мне требуется излагать собственное мнение, — сказал мэр, — но в настоящей ситуации, думаю, это скорее безопасно, чем опасно. Так что можешь им его сообщить.

— А речь? — осведомился Ганс.

— Посмотрим, — сказал мэр. — Если у меня будет хорошая речь, я ее, конечно, произнесу.

— Хорошо, — ответил Ганс. — Постараюсь придумать, что бы вы могли сказать. А пока наведаюсь к герру фон Карлингтону.

Ганс исполнил поручение, и, несмотря на свою мудрость, три музыканта были взволнованы точно так же, как и прочие жители города. Играть перед королем, — такая честь выпадает не каждый день, — хотя Генрих Флатц пытался настаивать, что это вполне обыденная вещь.

— Для короля, — сказал Флатц, — он очень хорошо разбирается в музыке. Думаю, нам предстоит продемонстрировать самое лучшее, на что мы способны.

— Да, — согласился фон Карлингтон, — вы, как обычно, правы, хотя, должен сказать прямо, что, приложив все свои усилия, я тем самым всего лишь воздам должное искусству, которому служу, а вовсе не по какой иной причине. Я всегда демонстрирую самое лучшее, на что способен.

— И я тоже, — заметил фон Тевтонстринг. — Теперь, нам нужно решить вопрос, что исполнить.

— Это и в самом деле вопрос, — сказал герр Флатц. — Возможно, я могу ответить на него лучше, чем кто-либо из вас, поскольку уже имел честь играть перед его величеством и знаю, что ему нравится. Когда я был приглашен, то играл Шопена, симфонию си минор. Поэтому могу сказать, что его величество заметил по окончании — ему прежде не доводилось слышать ничего подобного. Ему, без сомнения, хотелось бы услышать ее снова. А потому, я думаю, играть следует именно ее.

— Обычно, — сказал Тевтонстринг, — я соглашаюсь с герром Флатцем, но в этот раз — не могу. Я предлагаю Дармштадтскую ораторию. В этом сочинении контрабас достигает невиданных высот, а потому я предлагаю играть эту ораторию. Король, слышав симфонию си минор, естественно, предпочел бы услышать что-нибудь еще. Симфония, вне всякого сомнения, способна пробудить в нем приятные воспоминания, но оратория дала бы нечто новое, о чем он мог бы потом вспоминать.

— В том, что вы говорите, герр Тевтонстринг, есть зерно истины, — произнес фон Карлингтон. — Зерно истины есть и в том, что говорит наш дорогой друг Флатц, но мне кажется, мое предложение лучше ваших. Симфония си минор превосходна, оратория также, но ни они не превосходят Лунной песни Дворжака, которая, когда я играю ее, заставляет меня почувствовать себя так, словно весь мир лежит у моих ног, словно я — Творец мира. Я — человек; король тоже человек; мы с ним — люди. Естественно предположить, что если эта песня заставляет меня, человека, почувствовать себя Творцом мира, то король должен ощутить то же самое. Какова цель нашего выступления перед королем? Доставить ему приятное. Как мы можем доставить ему приятное? Очень просто, — заставив его почувствовать себя Творцом мира. Это очень просто, мой дорогой Флатц. Это ясно как Божий день, Тевтонстринг. Поэтому, давайте сыграем Лунную песню Дворжака.

Таким образом, случилось, что три музыканта, всегда до сих пор приходившие к согласию, в первый раз разошлись во мнениях, и, что хуже всего, это случилось в тот момент, когда, — каждый из них в тайне сердца считал именно так, — должно было произойти самое важное событие в их жизни. Возможно, именно важность этого события заставляла каждого из них придерживаться убеждения, что прав именно он, а другие — ошибаются. Никто не желал уступать, и за час до прибытия королевского поезда Флатц настаивал на исполнении симфонии, Тевтонстринг — оратории, а фон Карлингтон — Лунной песни, и ничто не могло повлиять на их решение. Тщетно пытались они прийти к согласию. Доктор Тевтонстринг пытался уговорить герра Флатца, сказав, что если они вместе будут играть ораторию, то могут позволить фон Карлингтону исполнять сонату без особого ущерба, поскольку виолончель и контрабас вместе заглушат звуки скрипки. Герр Флатц соглашался на «двое против одного» только в том случае, если будет выбрана симфония. Им грозил крах, и, тем не менее, каждый придерживался своего мнения, которое считал лучшим.

Конечно, когда король вышел из поезда, люди приветствовали его; когда мэр произнес речь, последовали аплодисменты; но это было ничто по сравнению с тем, как собравшиеся приветствовали появление музыкантов. У многих народов есть короли; во многих городах имеются мэры; но в каком городе имеются подобные музыканты? Неудивительно поэтому, с каким восторгом встретили их горожане.

А затем началась серенада.

Герр Флатц, с улыбкой, начал играть симфонию си минор, в то время как фон Карлингтон и Тевтонстринг, одинаково решительно, заиграли песню и ораторию соответственно.

— Это что-то новое, придуманное ими специально для этого случая, — зашептали люди, когда музыканты заиграли в полную силу.

— Какая оригинальная композиция! — сказал король канцлеру.

— Никогда в жизни не слышал подобной какофонии, — сказал маленький мальчик, стоявший сбоку толпы.

Тем не менее, музыканты продолжали. Симфония и оратория оказались длиннее песни, так что фон Карлингтон вскоре оказался «позади» своих товарищей, но ничто не могло его обескуражить, и он снова заиграл песню. И так продолжалось до тех пор, пока, наконец, с последней нотой (я едва не сказал — аккордом), они не замолчали.

— Превосходно! — сказал король.

— Действительно, незабываемая композиция, — пробормотал канцлер.

Люди в восторге закричали.

Музыканты, вспотевшие от волнения и усердия, с удивлением озирались. Они превзошли самое себя, но тут на выручку им пришел король:

— Каково имя композитора?

— Что нам ему ответить? — простонал Тевтонстринг. — Он никогда не простит нам того, что мы сейчас сотворили.

— Я не знаю, — дрожащим голосом ответил Флатц.

— Имя композитора, ваше величество, — сказал фон Карлингтон, обладавший большим остроумием, чем его товарищи, — имя композитора… имя его… его имя…

— Каково же? — с нетерпением спросил король.

— Его имя — Карлингтевтонфлатц, — ответил фон Карлингтон.

— Дайте ему тысячу марок, — сказал король, — и еще тысячу марок этим джентльменам, — добавил он.

После чего королевский поезд отправился дальше.

Что касается композитора, Карлингтевтонфлатца, то о нем больше никто ничего не слышал; но некоторые другие выдающиеся музыканты исполняли впоследствии его произведение и получили известность во всем мире, даже и до сего дня.

Трое музыкантов из Шнитцельхаммерштейна-на-Зугвитце, придя в себя от удивления и волнения, начали улыбаться, и не прекращали, пока не умерли, — но я не уверен, что даже после этого они прекратили это делать, — и не открыли своей тайны никому, кроме Ганса Памперникеля, который, в свою очередь, открыл ее мне, так что это первый раз, когда публика допущена к тайному знанию о происхождении того, что некоторые называют музыкой будущего, а сегодня почитается истинной музыкой.

КАК ФРИЦ СТАЛ ВОЛШЕБНИКОМ

В Шницельхаммерштейне-на-Зугвитце стоял прекрасный летний день, и мы с Гансом Памперникелем, не имея никаких дел, прогуливались по лесной тропинке, на протяжении пяти или шести миль следовавшей изгибам реки. В тот день Ганс был очень разговорчив. Недавно он был переизбран мэром города, после тяжелой шестинедельной кампании, в течение которой ему не разрешалось ничего говорить, чтобы не снизить шансы на свое переизбрание.

— Но теперь, когда все позади, и я снова в безопасности, я собираюсь наверстать упущенное, — сказал он. — Вынужденный молчать в течение шести недель, я говорю в три раза больше обычного. Я переполнен невысказанными словами, и должен избавиться от них, иначе просто лопну.

Итак, как я уже упоминал, он был очень разговорчив, и в тот день поведал мне немало историй, которые могли бы составить увесистый том; большинство, к сожалению, я позабыл, но некоторые прекрасно помню и по сей день. Одна из них, рассказанная им в числе последних, о том, как Фриц фон Хатцфельд стал волшебником, кажется мне достаточно интересной, чтобы познакомить с нею вас. Все случилось так. Когда мы приблизились к месту, где знаменитый барон Лаубенхаймер, рискуя своей жизнью, отважно бросился в воды Зугвитца, чтобы спасти утопавшую Иоганну Йоханнсберг, — героический поступок, о котором я вам когда-нибудь тоже расскажу, — мы заметили впереди себя странно выглядевшего старого джентльмена, одетого в длинную, ниспадающую одежду, с вышитыми на ней мистическими изображениями. На нем были очки, — точнее, оправа, без стекла; поскольку, как я узнал впоследствии, хотя зрение его было великолепным, его представления о достоинстве профессии заставляли его казаться как можно более мудрым, а он обнаружил, что ничто так не придает человеческому лицу мудрое выражение, как очки.

— Это, — сказал Ганс Памперникель, отвечая на мой вопрос, — наш городской волшебник Фриц фон Хатцфельд, и я могу добавить, что в городе никогда не было лучшего волшебника. Когда я в последний раз выставлял свою кандидатуру на должность мэра, а моим противником был Пфлюгер, мои друзья поинтересовались у фон Хатцфельда о моих шансах; поскольку, в качестве городского волшебника, он был обязан пророчествовать. Его ответ был абсолютно быстрым и чудесно точным. «Кто будет избран, — спросил он, — Памперникель или Пфлюгер?» — «Да, — подтвердили они, — вот в чем вопрос». — «Я проконсультируюсь со звездами», — ответил фон Хатцфельд, поднимаясь в обсерваторию. Его предшественнику, Розенштейну, потребовалась бы как минимум неделя, чтобы вынести свой вердикт, но сильной стороной фон Хатцфельда была быстрота, с какой он давал ответы. Консультация со звездами длилась не более двух часов, после чего, спустившись вниз, он ответил: «Я посоветовался, и Небо ответило мне, что имя нашего следующего мэра будет начинаться на букву П». Так и случилось. Памперникель был избран, а Пфлюгер — проиграл. Разве это не необычное, не замечательное по своей точности пророчество?

— Совершенно верно, — согласился я. — Этот человек, должно быть, гений. Мне бы хотелось с ним познакомиться.

— Думаю, это можно устроить, — сказал Ганс. — Подождите, я спрошу его.

Он поспешно догнал волшебника. Через мгновение он вернулся.

— Ну и? — спросил я. — Он не против, чтобы я с ним встретился?

— Нет, — ответил Ганс. — Только, со всей присущей ему мудростью, он говорит, что, чтобы встретиться с вами, вы должны идти ему навстречу. Он напомнил, что люди могут встретиться, только оказавшись лицом к лицу. «Вы не можете встретиться с человеком, идущим позади вас, герр мэр, — сказал он, — но если ваш друг пройдет по лесу и обогнет скалу в двухстах шагах впереди, он попадется мне навстречу раньше, чем я дойду до нее, и тогда мы встретимся».

— Это меня вполне устраивает, — сказал я, вошел в лес, добрался до скалы, обогнул ее и вскоре лицом к лицу столкнулся с волшебником. — Рад знакомству с вами, — сказал я, после того как Памперникель представил нас друг другу.

— Я тоже собирался сделать подобное замечание, — ответил фон Хатцфельд, — но пришел к выводу, что это излишне, вот по какой причине: не имеет смысла говорить вам то, что вы уже знаете. Если бы я не был рад встрече с вами, то мог бы развернуться, и тем самым ее избежать. Мое представление о мудрых волшебниках заключается в том, что они должны говорить людям только то, что те не знают, и им не следует понапрасну отнимать у них время, рассказывая им о том, что они уже знают.

— Очень мудрое суждение, — заметил Памперникель.

— А что еще вы могли ожидать? — спросил волшебник, глядя на мэра сквозь оправу без стекол. — Ведь это призвание волшебников, высказывать мудрые суждения. Ожидать неразумные замечания от мудрого волшебника то же самое, что пытаться купить бриллиантовое ожерелье в лавке зеленщика.

— Сейчас я попытаюсь испытать силу его пророческого дара, — прошептал мне Ганс.

— Сделайте одолжение, — ответил я. — Буду в восторге, поскольку мне никогда прежде не доводилось встречать настоящего пророка.

— Герр волшебник, — сказал Ганс, адресуясь к фон Хатцфельду, — что вы думаете о погоде?

— Она прекрасна — сейчас, — ответил тот.

— Вот как? — сказал Ганс. — Но ведь она не всегда будет такой, не так ли?

— Да, — ответил волшебник, взглянув на небо. — Да. Вы не видите ничего, что предсказывало бы грядущие изменения, в отличие от меня. До того, как закончится зима, Ганс Памперникель, выпадет снег. Я прочитал это по звездам.

— По звездам? — воскликнул я. — Днем?

— Почему бы и нет? — ответил волшебник. — Или вы полагаете, что, если не видите их, они исчезли навсегда?

Я не нашелся, что ответить, и, прежде чем пришел в себя, Фриц фон Хатцфельд двинулся дальше.

— Разве он не чудо? — сказал Памперникель.

— Даже более чем чудо, — ответил я. — Он самое чудесное чудо из всех чудесных чудес, — шутка, которую Ганс Памперникель не оценил.

— Откуда здесь берутся волшебники? — спросил я.

— С этим проблем нет, — ответил Памперникель. — Как правило, выбирается самый мудрый человек в городе, однако, что касается Фрица, он научился волшебству у Розенштейна. Любопытная история. Фриц — сын фермера, который отправил его в школу совсем мальчиком, и в возрасте пяти лет он уже умел читать так хорошо, что, увлекаясь чтением, ничем не помогал отцу. В семь лет, отец, в гневе от того, что считал ленью, выгнал мальчика из дома, и тот, в поисках счастья, забрел в Шницельхаммерштейн. Поначалу он стал мальчиком у мясника, но вскоре был изгнан, поскольку хозяин почувствовал в нем угрозу своему магазину, — как-то раз, недоедая несколько недель, Фриц съел едва ли не целую говяжью тушу. Затем он нанялся к кондитеру, который не разглядел в нем сладкоежку. Этот поступил подобно мяснику, когда Фриц за пару дней уничтожил у него двухнедельный запас конфет. Это был второй шаг на пути, приведшем его к Розенштейну. Однажды утром, когда вошебник стоял в своей лаборатории, он услышал тоненький голос, взывавший: «Простите, сэр, вам не нужен помощник?»

— Кому? — спросил Розенштейн.

— Вам, кем бы вы ни были, — ответил тоненький голос, принадлежавший, как легко догадаться, Фрицу.

Этот ответ понравился Розенштейну; он увидел в нем мудрость, каковая в нем, безусловно, присутствовала, что никто не станет отрицать.

— А ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Да, — ответил Фриц. — Вы очень приятный старый джентльмен.

Розенштейн улыбнулся.

— Это правда, — сказал он. — Но я также городской волшебник.

— Значит, я буду помощником городского волшебника, — заявил Фриц. — А что делает волшебник — колдует?

— Я возьму тебя на неделю, и ты все увидишь сам, — ответил Розенштейн, и маленький Фриц был нанят выполнять разные поручения. Но, увы! Волшебник, хотя мальчик ему очень понравился, не мог позволить себе содержать его. Он ужаснулся аппетиту Фрица, подобно мяснику, и был вынужден выпроводить его. Но на этот раз, слова, сопровождавшие изгнание, были доброжелательны.

— Ты хороший мальчик, Фриц, ты мне нравишься, и, думаю, однажды ты станешь хорошим волшебником, поскольку мудр не по годам, но я слишком беден, чтобы прокормить тебя. Однако скажу тебе, что если когда-нибудь тебе улыбнется удача, я буду рад снова принять тебя и наставлять пути, по которому тебе предстоит следовать, в своем доме. Но, прежде чем вернуться ко мне, мой мальчик, поймай удачу за хвост.

— А если я обуздаю свой аппетит, — уныло спросил Фриц, — я могу остаться?

— Тебе не следует делать этого, — ответил волшебник. — Аппетит — это, сам по себе, счастливый дар, — но помимо этого дара, тебе следует обзавестись чем-нибудь еще. Иди, мой мальчик, и будь счастлив!

Бедный Фриц! Эта последняя неудача совершенно подкосила его. У него не было денег, дома, ничего. Его положение было ужасным; но Судьба не бросила его. Он шел по этой самой дороге до большого камня, присел на него, чтобы подумать, и, пока сидел, заметил, как отступившие воды реки обнажили вход в огромную пещеру.

— Ха! — сказал Фриц. — Похоже на пещеру. Может быть, я смогу в ней поселиться. Внутри наверняка имеется несколько сухих мест, а во время отлива я мог бы выходить наружу. Во всяком случае, это единственный дом, откуда меня не выгонят.

Сказав так, он спустился в пещеру и, как и надеялся, нашел много сухих мест. С этого времени пещера стала его домом. Иногда он наведывался в Шницельхаммерштейн и исполнял какие-нибудь работы, дававшие ему возможность покупать себе еду и предметы обихода. Наступила весна, вместе с ней пришел паводок, полностью закрывавший вход в пещеру днем и ночью, так что Фриц оказался запертым в своем доме на два длинных тоскливых месяца. Выбраться из пещеры было невозможно. Единственной его пищей была рыба, которую он ловил в остававшихся после прилива лужах.

И только проведя пять недель в этой своеобразной тюрьме, он обнаружил удивительную вещь. Днем и ночью пещера была освещена! В понедельник вечером, пятой недели, этот факт неожиданно обратил на себя внимание мальчика. Как такое могло быть? Откуда мог исходить свет? По крайней мере, не от солнца, ибо солнце не светит по ночам. Но что же тогда было причиной света в пещере? Мальчик часто размышлял над этим, пока, наконец, не пришел к мудрому выводу, поскольку все выводы, которые он делал, были мудрыми.

— Нужно заняться исследованиями. И я займусь ими, — воскликнул он. — Постижение с помощью раздумий, конечно, хороший способ понимания, но если разум не в силах дать подсказку, следовательно, нужны исследования. Итак, во-первых, свет проистекает не сверху, он пробивается из щели в скале, слева. Нужно внимательно осмотреть эту щель и посмотреть, что скрывается внутри.

Решив так, он заглянул в щель и увидел… Фортуна не забыла о нем. На полу в прилегающей пещерке лежал алмаз, крупный как куриное яйцо, сверкающий и переливающийся. Он горел так ярко, что пещерка была освещена, словно электричеством. Фриц протиснулся в щель, схватил его и поднял над собой. Камень слепил его, но он не выпускал алмаз из рук. Он принадлежал ему, и только ему. Это была его Судьба.

Спустя три недели вода спала, и Фриц вышел из пещеры со своим алмазом.

— Но ведь, — сказал я, — подобный алмаз трудно продать, а люди могли не понять, каким образом камень мог оказаться в руках мальчика, всегда бывшего очень бедным.

— Это правда, — согласился Памперникель, — и Фриц подумал так же. «Внезапно обретенное богатство исчезает так же внезапно», — сказал он себе. И не показывал алмаза никому, пока не сколотил состояние.

— Что?.. — удивился я. — Но каким образом ему это удалось?

— Он продавал свет, — объяснил Ганс. — Это не кажется вероятным, но это правда. В те дни у нас не было газа или электричества, чтобы освещать общественные помещения, бальные залы или библиотеки, и Фриц, заметив это, купил маленький фонарь со стеклянными стенками, чтобы алмаз мог источать свет, не обнаруживая себя, и, поместив камень внутрь, предоставлял его в аренду для публичных собраний, для баольного освещения — на самом деле, всем, кому нужен был свет. Ученые со всей Германии приезжали к нему, чтобы взглянуть на фонарь, и умоляли его открыть им тайну света, но он молчал, пока не скопил достаточное состояние, и только тогда открыл миру свою тайну. Он вернулся к Розенштейну, изучил у него искусство быть волшебником, а когда Розенштейн умер, был единогласно избран на его место.

— А что стало с алмазом?

— Это, — ответил Ганс, — тайна. Некоторые говорят, что он остался у фон Хатцфельда, хотя грабители, тысячу раз обыскивавшие его дом, утверждают, что его там нет.

— А он сам? Что говорит он сам?

— Он сам ничего об этом не говорит, — ответил Ганс.

— В самом деле, — сказал я, немного помолчав, — это удивительная история.

— Да, — подтвердил Ганс, — а Фриц фон Хатцфельд — замечательный волшебник, ибо является настоящим мудрецом, знающим даже то, что невозможно понять.

ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ ПОЭТА ГРЕГОРИ

Как-то вечером, отужинав с Гансом Памперникелем у него дома в Шницельхаммерштейне-на-Зугвитце, я вспомнил, что некоторое время тому назад он обещал познакомить меня с тремя городскими мудрецами, — единственными жителями города, которые хоть сколько приблизились по уровню мудрости к Фрицу фон Хатцфельду, волшебнику.

— Правда, — сказал он, — я обещал, и, если хотите, отведу вас к ним прямо сейчас. Это прекрасное трио, и, между нами говоря, на самом деле я думаю, что каждый из них за день узнает больше, чем фон Хатцфельд за год. В одних только максимах сапожника Отто мудрости больше, чем у десяти волшебников, вместе взятых. Вы когда-нибудь слышали максимы сапожника Отто?

— Нет, — ответил я. — Я никогда не слышал о сапожнике Отто. Он пишет максимы?

— Не совсем, — ответил Ганс, беря трубку и надевая шляпу. — Писать он не умеет, зато может говорить. И он говорит максимами.

— Это любопытно, — заметил я, по примеру Ганса надевая шляпу и беря трубку. — Хотелось бы услышать хотя бы некоторые из них.

— Пожалуйста, — ответил Ганс. — Вот одна из них: «Никогда не выбрасывай свою обувь, пока не убедишься, что можешь обойтись без нее». Как видите, она неоспорима, и исполнена мудрости. А вот другая, сказанная им своему сыну: «Стремись возвыситься, но будь осторожен. Человек, поднимающийся на воздушном шаре, не может подняться выше, когда газ остынет. Поэтому, сын мой, поднимайся осмотрительно, не как воздушный шар, но медленно и верно, подобно тому, кто строит башню на скале, и, таким образом, ему не грозит падение, что бы ни случилось».

— Прекрасно, — сказал я. — И вы говорите, что этот философ, мыслитель, новый Максимилиан, всего лишь сапожник?

— Да, — ответил Ганс, — он сапожник, и однажды так сказал о себе: «Трон держится на обществе, но на чем держится общество? На сапогах и ботинках! Я делаю сапоги и ботинки, следовательно, я — краеугольный камень империи».

— Я обязательно должен увидеться с сапожником Отто, — сказал я, и, с этой целью, мы с Гансом Памперникелем отправились на маленькую улицу, где мирно и счастливо, в соседстве друг с другом, жили три городских мудреца: сапожник Отто, кузнец Эйзенберг и владелец гостиницы Юргурсон. Мы обнаружили их ведущими тихую беседу, после чая. Эйзенберг высунулся из окна своего магазина, держа в руке пустую длинную белую глиняную трубку, и разговаривал с сапожником Отто, одетым в кожаный фартук, соглашавшимся с каждым произнесенным словом, как если бы оно было жемчужиной мысли, а напротив них сидел владелец гостиницы Юргурсон; причем, взглянув на его лицо, можно было понять без труда, как восхищен он мудростью, истекающей с губ Эйзенберга, подобно воде из гейзера.

— Говорю вам, — вещал Эйзенберг, — мысль является ключом к любой тайне; поэтому я, умея изготавливать любые ключи, умею мыслить, — это часть моей профессии. В таком случае, разве это удивительно для мира, что я являюсь мыслителем?

— В самом деле, разве это удивительно? — заметил Юргурсон. — А взять меня? Как владельцу гостиницы, разве не надлежит мне принимать постояльцев, людей и зверей? Разве мудрость не состоит в том, чтобы каждого принять надлежащим образом, а ко мне приходят очень многие? Почему бы, в таком случае, мне не обладать мудростью, подобно тому как я имею имбирное пиво и лимонад?

— Вы оба совершенно правы, — сказал сапожник Отто. — А что касается меня? Взгляните: труд сапожника тяжел. Весь день я сижу у себя в мастерской. Но я должен отвлекаться, иначе просто умру; я постоянно занят, что же мне остается? Мыслить — вот что! Поэтому не удивительно, что я также обладаю мудростью.

— Никто из нас не изрекал прежде ничего, более мудрого, — гордо заявил Эйзенберг, и остальные с ним согласились.

В этот самый момент Ганс представил меня мудрецам.

— Джентльмены, — сказал он, поздоровавшись с каждым, — я привел с собой того, кто очень хочет познакомиться с вами. Он американец и поэт.

— Ах! — воскликнул Эйзенберг. — Американец — это хорошо. Но поэт? Увидим. Может быть, поэт не так хорошо, как американец. Вы пишите, сэр?

— Иногда, — ответил я.

— Это хорошо, — сказал Отто. — Это лучше, чем постоянно.

— Верно, — согласился Юргурсон, — хотя и не так хорошо, как никогда.

Я рассмеялся.

— У вас, кажется, не слишком хорошее мнение о поэтах, — сказал я.

— Мы этого не утверждаем, — возразил Отто. — Мы ничего не знаем о вас, как о поэте, следовательно, не вправе вас судить. Когда кто-то утверждает, на основании того, что один, или два, или даже две тысячи, сапожников — плохие, — что все сапожники являются плохими, они говорят глупость. То же самое и с поэтами. Если Генрих фон Скриббхаузен пишет плохо, это не значит, что плохо пишете вы. О поэте следует судить не по его обуви, а по его стихам. Меня, сапожника, следует судить не по моим стихам, а по изготавливаемой мною обуви, из чего следует мораль — что хорошо для одного, не обязательно хорошо для другого. Нельзя судить о человеке по его одежде, потому что он ее носит, но не шьет; нельзя судить человека за то, кем он не является, судите его по его делам.

— Браво! — воскликнул Юргурсон. — Даже я не смог бы сказать лучше.

— И я, — добавил Эйзенберг. — Но я хотел бы спросить. Вы печатаете ваши стихи?

— Конечно, — ответил я, — почему нет?

— Это огромный риск, — вздохнул Эйзенберг. — Особенно для поэтов, поскольку, как прекрасно пояснил только что Отто, — мир не должен судить человека за то, кем он не является, — а потому, если книгу плохих стихов напечатает сапожник, в этом не будет никакого риска. Стихи будут оцениваться как работа сапожника, и, даже плохие, они могут принести сапожнику определенную пользу; но для поэта напечатать плохие стихи так же рискованно, как для сапожника делать плохие башмаки.

В этот момент мой провожатый, Ганс Памперникель, чувствуя, что разговор принимает нежелательный для меня оборот, несмотря на несомненную мудрость высказываний, протянул свой кисет с табаком кузнецу, заметив, что трубка Эйзенберга пуста.

— О, нет, благодарю вас, — сказал Эйзенберг, отказываясь, — я не курю табак. Курение — чрезвычайно вредное времяпрепровождение. Для меня удовольствие — держать трубку, случайно брать ее в рот и попыхивать, поэтому она нужна мне только для этого: держать, случайно брать в рот и попыхивать. Табак, который я считаю вредным, я никогда не курю.

Отто и Юргурсон с гордостью взглянули на своего собрата. Было очевидно, что они считают его воплощением мудрости.

— Что же касается поэтов, — сказал Эйзенберг, поворачиваясь ко мне, — то я хотел бы рассказать вам о Грегори… поэте Грегори. Вы когда-нибудь слышали о нем?

— Нет, — признался я.

— Ах! Взгляните! — воскликнул Эйзенберг. — Это доказывает мою точку зрения. Он забыт, но почему? Потому что его стихи напечатаны, но пока они не были напечатаны, они не могли быть забыты.

— Великолепное рассуждение! — воскликнул сапожник.

— Логично, как сама логика! — добавил хозяин гостиницы.

— Какова же история Грегори? — спросил я, заинтересованный и почти так же восхищенный причудливой мудростью кузнеца, как и его товарищи-мудрецы.

— Грегори, — ответил Эйзенберг, — это его имя. Его фамилию я не назову вам по двум причинам. Первая состоит в том, что если я назову ее вам, то не оправдаю доверия, оказанного мне его семьей. Вторая причина заключается в том, что я ее забыл. Это очень печально. Как только имя или фамилия забывается кем-то одним или даже двумя, путь в забвение преодолевается быстрее. Даже я, который прежде признавал в нем поэта, забыл имя, которое он сделал себе сам.

Кузнец тяжело вздохнул, и я почти согласился с ним, хотя и не знал причины, что забвение фамилии Грегори — это очень плохо. Наступила тишина, во время которой Эйзенберг задумчиво посасывал свою пустую трубку, выпуская в воздух воображаемый дым. Наконец, он продолжил.

— Грегори исполнилось совсем мало лет, когда его родители обнаружили, что ему не суждено стать порядочным земледельцем. Он обладал пытливым умом. Ему было недостаточно знать, что трава зеленая и влажная. Он хотел знать, почему она зеленая и влажная, а когда, в ответ на его вопросы, его отец, практичный человек, отправлял его в хлев доить коров, или к точильному камню, править косу, душа Грегори восставала. — «Тебе никогда не стать крестьянином», — сказал как-то его отец. «Крестьянином на земле, — нет, — отвечал мальчик, — но земледельцем на ниве учения, — возможно. Я был бы не против научиться доить корову знаний и наполнять ведро моего ума молоком информации, а также править лезвие своего ума на оселке мысли». При этих словах его отец уставился на него и сказал, что тот, кто способен изъясняться подобным языком, не нуждается в знании греческого, чтобы скрыть свои мысли от других; после чего предложил Грегори, — тот всегда этого опасался, — отправиться на конюшню и быть выпоротым. Так продолжалось несколько лет, на протяжении которых Грегори читал все, что оказывалось в пределах его досягаемости, и, наконец, как-то утром сказал отцу: «Почему ты упорствуешь в своем желании сделать из меня крестьянина, когда я хочу стать поэтом? Какая тебе разница? Разве в том, что одно начинается на К, а заканчивается на А, в то время как другое начинается на П, а заканчивается на Т? Неужели это так важно?» Это так возмутило его отца, что тот выгнал Грегори из дома, и усыновил другого мальчика.

Грегори прибыл сюда, в Шницельхаммерштейн-на-Зугвитце, как раз в то время, когда Рудольфу фон Пепперпотцу, потомственному барону Хампфельхиммелю, был нужен секретарь и библиотекарь. До сего времени Грегори был несчастен, поскольку не мог получить места нигде. На этот раз, удача улыбнулась ему, и он занял сразу две должности: и библиотекаря, и секретаря. Он был счастлив. Он жил среди книг, и, хотя время от времени ему приходилось усердно трудиться, тем не менее, он был доволен, ибо стал философом.

— Я предпочел бы довольство сытости, — сказал хозяин гостиницы.

— Согласен, — отозвался Отто, — быть довольным лучше, чем пребывать в мрачности, а плохая еда зачастую как раз и становится ее причиной.

— Он жил очень экономно, — продолжал Эйзенберг, — и вскоре ему удалось сделать кое-какие накопления, в смысле радостей жизни, и однажды он почувствовал, что может рискнуть, и что-нибудь написать; так он и сделал. Он писал стихи о луне, посвящал оды обычным вещам, таким, как ножницы и метлы, но был достаточно мудр, чтобы не публиковать их. Спустя время он женился, и иногда читал свои стихи жене, которая говорила, что они великолепны. Она, в свою очередь, читала их своим подругам, и те соглашались, что они — непревзойденны, но Грегори по-прежнему не печатался, хотя вскоре стало известно, что он — великий поэт. Время шло. Наконец, стараясь не поддаться огромному соблазну напечатать свои произведения, он сложил все, что написал, в шкатулку и, имея в доме небольшой встроенный шкаф, поставил ее туда, сделал железную дверь и запер ее на ключ. Но люди, чье любопытство было возбуждено, с каждым днем говорили о поэзии Грегори все больше и больше; они даже посылали к нему депутации, прося его опубликовать свои стихи, но он оставался верен своему решению, и, после его смерти, он считался великим писателем, несмотря на то, что не опубликовал ни строки. С каждым днем слава его росла. Сменилось три поколения. Его дети, внуки, правнуки, рождались, жили и умирали, а слава его все росла и росла, и люди постоянно говорили: «Ах, великих поэтов было много, но Грегори!.. Слышали бы вы его стихи. Они непревзойденны».

И вот, два года назад, настал несчастливый день. Кто-то рассмеялся, услышав имя Грегори и поставил под сомнение общепринятое мнение, так ли хорошо написанное им. Тогда его правнук, — по глупости, как мне кажется, и как впоследствии это было показано, — предложил доказать истинность общепринятого мнения, открыв шкаф, на протяжении столетия остававшийся закрытым, и опубликовать сочинения своего прадеда. За мной послали, чтобы я помог открыть дверь; а когда ее открыли, за ней была найдена шкатулка, а в ней — стихи.

— Этого достаточно, — сказал я правнуку Грегори. — Вы доказали свою правоту.

— Я докажу ее всему миру, — сказал он. — Я опубликую стихи.

Эйзенберг вздохнул.

— Он так и сделал, — печально продолжил он. — И еще один кумир пал. Стихи оказались самыми дрянными из всех, какие вы только могли читать, и с того момента имя поэта Грегори стало уходить в небытие, где в настоящий момент и пребывает. Окажись его потомки более стойкими, и имя его по-прежнему гремело бы, ибо такова сила традиции. Но печать стала лучшим свидетельством того, что поэт Грегори оказался всего лишь обычным рифмоплетом, имя которого недостойно памяти.

— Вот почему, сэр, — закончил Эйзенберг, любезно поклонившись мне, — вот почему я говорю: поэт, который не публикуется, меньше рискует оказаться в забвении, чем поэт публикующийся.

Что мне было делать? Разве мог я отрицать правоту Эйзенберга? Он представил слишком убедительное доказательство своей точки зрения, и в ту ночь, вернувшись домой, я открыл свой портфолио и уничтожил дюжину или даже больше стихов, написанных мною в тот день. Но если вы поверите мне на слово, они были настолько прекрасны, что вы, зная об этом, непременно настаивали бы на их публикации.

— Итак, каково ваше мнение? — спросил Ганс, когда мы шли домой. — Разве они не мудры?

— Даже мудрее, чем те трое из Готэма, которые отправились в плавание в тазу, — ответил я, — потому что не верю, чтобы Отто, Эйзенберг или Юргурсон когда-либо вообще отправились в море.

— Это правда, — согласился Ганс, — потому что, как сказал Отто в одной из своих максим: «Для моряка, привыкшего к качке, нет ничего, лучше моря; но для сапожника, который живет изготовлением обуви, нет ничего, лучше суши».

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ «ГРЕТХЕН Б.»

История о призраке пирата, найденная в кувшине для воды

I

НАХОДКА

Стоял прекрасный июльский вечер. Мы с Гансом Памперникелем, который только что был вновь избран мэром Шницельхаммерштейна-на-Зугвитце, — он занимал эту высокую должность в течение восьми лет, — шли вдоль реки, в самом ее оживленном месте.

— Идемте на причал, — предложил Ганс, когда мы оказались неподалеку от него. — Когда я был маленьким мальчиком, то получал несказанное удовольствие, сидя на шпагате и размахивая ногами.

Мне пришлось поломать голову, прежде чем я понял, что он имел в виду.

— Вы хорошо говорите по-английски, Памперникель, — сказал я, — но вам следовало сказать «швартов» и «болтать», а не «шпагат» и «размахивать».

— Но, — запротестовал он, — разве шпагат и швартов, это не веревка?

— Да, — ответил я, — но…

— В таком случае, почему бы шпагату не быть швартовом? А разве размахивать, не то же самое, что болтать? Почему я не могу размахивать ногами, а обязательно должен болтать ими?

— Ну, хорошо, говорите, как хотите, — не стал настаивать я. Дойдя до конца причала, мы присели, свесив ноги, и через некоторое время обнаружили, что размахиваем ими самым неподобающим образом.

— Не очень удобно, — сказал я минуту или две спустя, в течение которых мы молча смотрели на реку.

— Увы, — согласился Ганс, — теперь это занятие не для нас. Предлагаю взять лодку и прокатиться.

Я согласился. Мы взяли небольшую лодку и предоставили ей спокойно плыть по течению. Мы отплыли совсем недалеко, когда нос нашего корабля наткнулся на что-то, проскрежетавшее затем вдоль борта.

— Что это было? — спросил Памперникель.

— Не знаю, — меланхолично ответил я. — Наверное, ничего.

— Иногда вы говорите ерунду! — возразил он. — Это должно было чем-то быть. Давайте вернемся и посмотрим.

Сопровождая свои слова действиями, Ганс уселся на весла, и вскоре, в тусклом свете луны, мы обнаружили интересующий нас объект — любопытный старый глиняный сосуд, плававший в воде, то приподнимавшийся над ее поверхностью, то скрывавшийся, похожий на буй. Он был похож на кувшин для воды двухсотлетней давности, и, по внимательном рассмотрении, именно им и оказался.

— Ага! — восторженно воскликнул Ганс, когда я достал кувшин из воды. — Значит, все-таки это было что-то. Я знал, что там не может быть ничего. Он пуст?

Я перевернул кувшин донышком вверх, но из него ничего не вытекло и не выпало, хотя я ощутил толчок, показывавший, что внутри что-то есть.

— Он не пустой, — сказал я, еще раз встряхнув его, — но у нас нет стола, чтобы мы могли изучить его содержимое.

— О, нам совсем не нужен стол, — сказал Ганс, не поняв моего тонкого намека. — Просто встряхните его как следует.

Вздохнув, ибо моя шутка пропала даром, я сделал так, как мне было предложено, и вскоре, после энергичного встряхивания и удаления пробки, которую я поначалу не заметил, то, что находилось внутри, выглянуло из горлышка кувшина.

— Ого! — сказал я. — Кажется, это какой-то манускрипт.

— Позвольте мне взглянуть, — попросил Ганс. — Да, — сказал он, — это рукопись. Но почему вы сказали, что это манускрипт?

— Мне так показалось, — ответил я.

— Вполне может быть, — согласился он. — Но зачем коверкать язык словом манускрипт, если можно было сказать просто — рукопись?

Я проигнорировал этот вопрос, и задал свой.

— Ее можно прочитать?

— С трудом, — ответил он, — очень темно. Вернемся ко мне домой, и посмотрим, сможем ли мы разделаться с ним.

— Разобраться, Ганс, разобраться, — сказал я.

— Как вам будет угодно, — отозвался он и сильными взмахами весел направил лодку к причалу.

Привязав лодку, мы поспешили в дом Памперникеля, и уже через полчаса занимались разбором необычного повествования капитана Хаммерпестла, командовавшего кораблем «Гретхен Б.», который, как мы узнали из его рассказа, обладал плохой репутацией, а также разгадку тайны его исчезновения, с момента которого прошло никак не менее двухсот пятидесяти лет.

Вкратце, история была такова.

II

ИСТОРИЯ КАПИТАНА ХАММЕРПЕСТЛА

Конец близок, и я, Рудольф Хаммерпестл, из Бингена, третий владелец и капитан злополучной «Гретхен Б.», прежде известной как «Голландский Мститель», скоро найду свою могилу на глубине в шестьдесят восемь морских саженей, в водах Атлантики, в девяноста милях к западу от Гибралтара.

«Гретхен Б.» идет ко дну, призрак пирата торжествует победу, хотя я сражался последние дни, как мог. Если бы не моя собственная глупость с набором экипажа, все могло бы окончиться иначе; но теперь, свои последние часы, — мы пойдем ко дну часа через два, — я потрачу на то, что написать эту историю, в надежде, что когда-нибудь ее сможет прочесть кто-нибудь из моих соотечественников, и это, возможно, убережет его от ошибок, совершенных мною. Если бы только я взял в команду земляков, если бы только я нанял Ганса Стикенфурста и доброго старого Дидриха Футценхикля, и им подобных офицеров и матросов, вместо идиота Пэта Салливана, его близнеца, Барни О'Брайана, и прочих, я бы сейчас находился вблизи порта, которого мне теперь не достичь, вместо того, чтобы медленно погружаться в таинственные глубины великого океана.

Я заперся в своей каюте, чтобы мне никто не мешал, задраил окно, забил трещины в двери и отверстие в замке, так что у меня будет еще один, лишний час, после того как «Гретхен Б.» навсегда скроется в пучине от человеческого взгляда. Когда моя история будет закончена, я положу ее в кувшин, заткну пробкой, открою окно и вытолкну в море; молю Небеса, чтобы он оказался на поверхности и, в конечном итоге, добрался до какого-нибудь порта, где будет вскрыт, а рукопись — прочитана и опубликована. Я очень надеюсь на это.

Итак, поскольку каждая история должна начинаться с самого начала, позволю себе вернуться к тому времени, когда я впервые ступил на борт «Гретхен Б.». Это было пять лет назад, 7 мая 1635 года, поскольку «Гретхен Б.» была куплена ее очередным владельцем, и я, Рудольф Хаммерпестл, из Бингена, назначен ее капитаном. Это был замечательный корабль, с экипажем, с грузом шнитцельхаммерштейнского кларета, который был отправлен из Бингена 27 мая 1635 года в Лондон, где кларет должен был быть продан публике в качестве медицинского средства — его приятный аромат, букет и прочие свойства тому благоприятствовали. Все шло хорошо до тех пор, пока мы не вышли в море, когда, однажды ночью, после двухдневного плавания в океане, чувствуя слабость от припекающих солнечных лучей, — у меня выдался тяжелый день, — я не вскрыл одну из бочек своего груза, чтобы попробовать кларет. Я нисколько не собирался обманывать лондонских покупателей, заменив кларет водой, — по крайней мере, не в таком количестве, чтобы это было заметно. Представьте себе мой ужас, когда я обнаружил, что жидкость стала кислой и вяжущей, — настолько, что ни при каких обстоятельствах не могла сойти за лечебное средство. Я пришел в ужас. Мы всегда держали марку. Что же делать? На карту была поставлена репутация моих работодателей. Если этот кларет будет доставлен в Лондон, он нее не останется и следа. И тогда я решил направить «Гретхен Б.» в Неаполь и продать груз как кьянти, с которым он имел бы замечательное сходство, если добавить к нему некоторое количество китового жира.

Сделав так, я удалился в свою каюту и задумался. Как случилось, что вино испортилось, ибо, когда мы покидали Бинген, оно было сладким и прекрасным? Я запер дверь, чтобы меня не беспокоили, поскольку привык думать в тишине; но стоило мне присесть за стол, — клянусь честью капитана! — какой-то человек, бесшумно, как кошка, проник через созданную мною преграду.

— Кто… что ты? — воскликнул я, ошеломленный, поскольку сразу подумал о призраке.

— Мне кажется, — возразил он, — что это мне следует задать тебе этот вопрос. Потому что ты — нарушитель.

— Это моя каюта, — с возмущением сказал я.

— Вот как? — усмехнулся он. — И давно?

— С седьмого мая, — ответил я. — Я — капитан этого судна.

— Ха! — резко выдохнул он. — А ты знаешь, кто я?

— Кажется, я только что спросил тебя об этом, — сказал я, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие и сарказм.

— Мне не хотелось тебе отвечать, — сказал он, сбрасывая куртку; я был поражен ужасом, увидев торчащие у него из-за пояса четыре пистолета и шесть острых абордажных сабель. — Ты — неплохой парень, но твои волосы станут седыми, когда я тебе скажу, кто я. Но, раз уж ты спросил, будь по-твоему. В конце концов, это твои волосы. Я — призрак Уотера из Роттердама!

— Кто? — воскликнул я, хватая себя за волосы; не потому, конечно, что это могло спасти их от поседения, но чтобы успокоиться, потому что знал, кто передо мной — самый успешный и самый кровавый пират из всех известных пиратов.

— Да, это я! — гордо повторил он.

— Но… кто… почему ты оказался на борту «Гретхен Б.»? — спросил я.

— Никакой «Гретхен»! — ответил он. — Это «Голландский Мститель», на рее которого, после того, как его захватили шесть месяцев назад, я был повешен, и который, мой дорогой Хаммерпестл, я буду посещать до тех пор, пока его не постигнет предначертанная ему судьба!

Последние слова были произнесены громовым голосом, причем указательный палец Роттердама указывал вниз. Я вздрогнул всем телом, но быстро оправился.

— Если я не могу быть капитаном «Голландского Мстителя», то им не может быть никто другой, — добавил он.

— Ты ошибаешься, мистер Роттердам, — вежливо ответил я. — Ты ошибся кораблем. Это не «Голландский Мститель», это «Гретхен Б.» из Бингена.

— Она никогда не была «Гретхен Б.» из Бингена, — повторил он.

— Я знаю это, мой дорогой сэр, — заметил я. — Потому что ее предыдущим именем было «Аннек ван дер К.».

— «Аннек ван дер»… Вздор! — со смехом воскликнул он. — Тебе так сказали, и ты проглотил приманку. Прежние владельцы хорошо знали, что никто не купит ее, если станет известно, что она была когда-то грозой морей, повсюду известная как «Голландский Мститель», возникавшая неожиданно, словно из-под воды, а ее капитаном был Уотер из Роттердама, более известный как Карибский Головорез.

— Это правда? — усомнился я.

— Как пират, я презираю ложь, — ответил он. — Пираты в ней не нуждаются. Скомандуй своему плотнику очистить название на корме, и ты увидишь сам!

Сказав так, он снова исчез через запертую дверь.

Я был близок к отчаянию, но, надеясь неизвестно на что, выбежал на палубу, позвал плотника и приказал убрать имя «Гретхен Б.» с кормы. Увы! Передо мной предстало ужасное доказательство правоты призрака, — название «Голландский Мститель», и череп со скрещенными костями по обеим его сторонам.

Пошатываясь, я вернулся в свою каюту, чтобы попытаться прийти в себя, но, в довершение моих несчастий, Роттердам вернулся, с уродливой ухмылкой на лице.

— Ты изменил курс! — злобно сказал он.

— Да, — ответил я. — Мой груз испортился, и я решил попробовать продать его там, где это возможно.

— Я не знал, что ты такой ловкач, — сказал он, мгновенно успокаиваясь. — Наверное, ваше уничтожение столкнется с некоторыми трудностями. У вас имеется нечто, на что я не рассчитывал.

— Ага! — воскликнул я. — Значит, это ты испортил вино?

— Да, — подтвердил он, — это была моя месть. И должен предупредить тебя, капитан Хаммерпестл, ни один груз не достигнет порта назначения в целости и сохранности, пока на борту судна плавает старый призрак. Куда оно держит курс сейчас?

— В Неаполь, — неосмотрительно сказал я, и еще более неосмотрительно добавил, что собираюсь выдать испортившийся груз за кьянти.

— Послушай, капитан, — умоляющим тоном произнес он, — откажись от торговли и займись пиратством. Ты слишком умен и хитер, чтобы быть честным. Возроди к жизни «Голландского Мстителя», сэр, а я встану рядом с тобой на мостике и буду стоять до самого конца.

В ответ я зажег серную свечу в надежде избавиться от него, а затем, выйдя на палубу, приказал восстановить название «Гретхен Б.», чтобы дать понять призраку, — я не намерен очернить свое имя пиратством.

А сейчас я вынужден прерваться в своем повествовании и посмотреть, как глубоко погрузился корабль. Возможно, мне следует немного сократить подробности, чтобы успеть до того момента, как судно навеки скроется под водой.

* * *

Этого я и боялся. Поверхность океана достигла края моего круглого окна, несколько капель просочилось внутрь. Должно быть, пройдет совсем немного времени, и вода, сломав переборки, устремится к двери моей каюты, после чего корабль начнет погружаться очень быстро; но стены прочны, — Роттердам обил их железом, чтобы защититься от пуль, — и смогут противостоять давлению воды по крайней мере с полчаса, когда судно скроется под волнами; этого мне должно хватить, чтобы закончить свой рассказ, запечатать кувшин и вытолкнуть его в окно.

* * *

После трудного многодневного плавания, мы прошли Гибралтар и 18 июля бросили якорь в Неаполитанском заливе, где я продал кларет, испорченный Роттердамом, как минеральную воду из источников Шнитцельхаммерштейна.

Но с того самого мгновения, как я отказался идти на компромисс со своей совестью и стать партнером Роттердама по пиратству, у нас на борту постоянно возникали проблемы.

Бросив груз, он сосредоточился на преследовании команды, так что по прошествии нескольких лет ни один матрос, говоривший по-немецки, не соглашался стать членом экипажа, даже за очень большие деньги. Кое-кого мне все-таки удалось найти, но окончательно со мной остались только двое, о которых я уже упоминал прежде, — Ганс Стикенфурст и Дидрих Футценхикл, — не ведающих страха; когда Роттердам пытался преследовать их, они просто смеялись и выпускали ему прямо в лицо табачный дым из своих трубок. Тем не менее, будучи бессилен напугать их, он вызвал их интерес рассказами о сокровищах, какие ему удалось добыть пиратством. Ночь за ночью, лежа в своей каюте, я слышал, как он рассказывал им на баке о своей доблести и неопределенно намекал на зарытый огромный клад, который мог бы принадлежать им в том случае, если бы я изменил свое мнение и стал его преемником и соратником. В ту ночь, когда мы вошли в порт, я услышал разговор между ними; они собирались, во время следующего рейса, сначала поговорить со мной и попытаться убедить меня принять его предложение; если же я снова откажусь, они захватят корабль, посадят меня в шлюпку и оставят в море, сами же полностью перейдут в подчинение Роттердама.

Когда я снова вышел в плавание, увы, злополучное (я взглянул на окно и увидел, что вода начинает затекать сильнее, и уже плещется возле двери, а значит, нужно поторопиться), — так вот, когда я отправился в это злополучное плавание, зная об угрозе, исходящей от команды (они не подозревали, что я слышал их разговор), я полностью сменил ее, наняв экипаж ирландского барка.

«По крайней мере, они не понимают ни голландского языка, ни немецкого, — подумал я, — так что это плавание будет относительно безопасным. А чтобы меня не оставили посреди океана в шлюпке, я, пожалуй, обойдусь и без нее».

Как же я обманулся в своих ожиданиях! Хотя ни Салливан, ни О'Брайен, как я и предполагал, не знали родного языка Роттердама, этот талантливый призрак мог говорить по-английски так, словно родился англичанином; а кроме того, Салливан, плотник, оказался непроходимым дураком. Добродушный, балагур, прекрасно знающий свое дело (вода стала прибывать еще быстрее), он абсолютно не умел думать, и именно ему я обязан нынешним бедствием.

Это случилось сегодня днем. Стоял штиль. Океан был абсолютно спокоен, ветерок не шевелил паруса и снасти, и все же, мы погружались, медленно и неотвратимо, мы тонули, — потому что Салливан проделал в днище такую дыру, что в нее мог спокойно пролезть человек.

Я не думал, что он на это способен, но ошибся; а все потому, что прошлой ночью, когда он и Рафферти, мой второй помощник, курили на баке, перед ними предстал призрак Роттердама и, сыграв на их алчности, сбил их с пути истинного.

— Во имя всех святых! — воскликнул Рафферти, когда перед ними возник призрак. — Кто ты?

— Я призрак пирата Роттердама, — ответил тот, — и здесь, где я стою, прямо подо мной, в пяти морских саженях, лежат сокровища на миллионы.

— Иди ты! — воскликнул Рафферти.

— Это правда, — продолжал Роттердам. — И если завтра в полдень вы проделаете достаточно большую дыру в днище корабля, чтобы протиснуться в нее с веревкой, обвязанной вокруг тела, чтобы вас можно было вытащить обратно, эти сокровища будут вашими.

— Черт побери, недурная плата за нырок, — сказал Салливан. — А миллион чего — фунтов или франков, сэр? Потому что это большая разница.

— Разумеется, — отозвался Роттердам. — Это фунты стерлингов, в слитках золота и бесценных сокровищах.

— А почему бы тебе не сказать об этом старику? — спросил Рафферти, имея в виду меня.

— Потому что, — ответил Роттердам, — он заберет все себе. Вы же, джентльмены, — я в этом уверен, — разделите сокровища между всеми поровну.

— Это верно, — со смехом заявил Салливан. — Но почему ты решил отдать его нам?

— Потому что оно мне не нужно, — ответил Роттердам; и, должно быть, сразу же исчез у них с глаз, поскольку возник у меня в каюте. Я был усталым и раздраженным, поэтому ничего не сказал, притворившись спящим, ни на мгновение не поверив, что Салливан способен на такую глупость.

«Он никогда не думает о последствиях, но не такой осел, чтобы проделать огромную дыру в днище корабля», — сказал я себе, после чего, измученный, уснул. Как это случилось, не знаю, возможно, адский призрак чем-то усыпил меня, но только пять минут первого, всего три часа назад, я проснулся — и сердце мое остановилось, поскольку я услышал звук пилы в глубине трюма.

— О Небо! — воскликнул я, вскакивая. — Этот идиот все-таки делает дыру!

Гулкий, зловещий смех был ответом на мой вскрик. Это смеялся Роттердам.

— Он делает это! Я отмщен! — услышал я голос, исходивший, казалось, из центра земли, после чего призрак исчез, надеюсь, навсегда.

Я выбежал, обезумев, и окликнул Салливана, но единственным ответом был скрежет пилы. (О Господи! Как стало темно! Мне не следует увлекаться подробностями.) Единственным ответом был скрежет пилы, доносившийся из трюма моего корабля. Продолжая кричать, я спустился в трюм, но было уже слишком поздно. Как только я оказался там, выпиленный кусок днища выпал, в трюм хлынула вода, и судно было обречено.

— Ну, что ж, капитан, — сказал я себе, и вдруг ощутил необыкновенное спокойствие, — твоя судьба очевидна, теперь тебе следует подумать о других. Те, кто остались на берегу, будут волноваться, не получив от тебя известий. Иди в свою каюту и исполни свой долг по отношению к ним, напиши обо всем, что случилось.

Так я и сделал, и этот мой рассказ — мой долг по отношению к вам. Надеюсь, он благополучно достигнет тех, кому предназначается, и, помимо прочего, мир узнает, что в час опасности, когда впереди ожидает неминуемый конец, я остался верен своему долгу и спокойно ожидаю неизбежного.

Сегодня 16 июня 1640 года. Я не встречу 17-ое, и смирился с этим. А теперь кувшин… пробка… О Господи! Дверь подается… Итак… раз… два… три… открыть окно… подожди. Нужен постскриптум. В том случае, если эта история достигнет берега, будет ли нашедший аккуратен в поиске доказательств подтверждения истинности написанного, и не перепутает ли он мое имя? Оно пишется РУДОЛЬФ, через Ф, а ХАММЕРПЕСТЛ — с двумя М… Ну, вот и все. Теперь — в окно…

* * *

На этом рукопись заканчивается. То, что последовало после того, как капитан дописал последние слова, мы можем только догадываться. Мы с Памперникелем исполнили просьбу капитана и опубликовали его рассказ о том, что случилось более двухсот шестидесяти лет назад. Следует добавить, что те, кто не верят ему, могут сами увидеть кувшин в доме мистера Памперникеля в Шнитцельхаммерштейне-на-Зугвитце в любое время; что же касается рукописи и призрака пирата Роттердама, мы не знаем, где они. Последнего мы никогда не видели, а первое, как это обычно случается, было потеряно одним талантливым молодым человеком, взявшимся сделать для нас письменную копию истории через несколько дней после того, как мы ее выловили из реки.

КОНЕЦ

Content

Дж. Бэнгс
ДОБАВКА К РОЖДЕСТВЕНСКОМУ ПУДИНГУ

ДОБАВКА К РОЖДЕСТВЕНСКОМУ ПУДИНГУ

БИЛЛС, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ

ПРИЗРАК УОТКИНСА, ПРОВАЛИВШИЙ ЭКЗАМЕНЫ

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

ОБЪЕДИНЕННОЕ БРАТСТВО ПРИЗРАКОВ

БЛЕСТЯЩЕЕ БУДУЩЕЕ

БДЕНИЕ ГАНСА ПАМПЕРНИКЕЛЯ

НЕСЧАСТЬЕ БАРОНА ХАМПФЕЛЬХИММЕЛЯ

ВЕЛИКИЙ КОМПОЗИТОР

КАК ФРИЦ СТАЛ ВОЛШЕБНИКОМ

ВЗЛЕТ И ПАДЕНИЕ ПОЭТА ГРЕГОРИ

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ «ГРЕТХЕН Б.»

I НАХОДКА

II ИСТОРИЯ КАПИТАНА ХАММЕРПЕСТЛА